Г. Р. Еникеев

Корона Ордынской империи, или Татарского ига не было

Содержание

Часть I. Этнос, «потерянный» историками

Введение

Глава 1. «Этнос древних монголов», первооснователей монгольской державы, кто они были? Название и самоназвание этноса «древних монголов»

Глава 2. Сведения о языке «древних монголов» — соплеменников Чынгыз[1] хана. Имена

Глава 3. Сведения об антропологических признаках «древних монголов», или древних и средневековых татар

Глава 4. Особенности месторазвития «древних монголов». Кимаки и кыпчаки. Некоторые сведения о материальной культуре этноса «древних монголов», или татар Чынгыз хана

Глава 5. «Две составные части и два основных источника» официальной истории о монголах. Легенда об «этнических первомонголах», ее «схема» и суть

Часть II. Рождение Сверхдержавы

Глава 1. Предпосылки, условия и мотивы создания «Темучином» и его соратниками государства нового типа. Идеология создателей державы монголов, отраженная в данных историографии. Толкование их различными авторами-историографами

Глава 2. Что было названо «монголо-татарским нашествием на цивилизованный мир»?

Глава 3. Основные причины успеха движения монголов. Сведения о делах Чынгыз хана, его потомков и их соратников. Государственное строительство, государственная политика, правотворчество

Глава 4. Монголо-татарское «вторжение» в «мусульманский мир» и «завоевание государства кыпчаков»

Глава 5. Монголо-татарская империя и Русь. Русь до монголов. Истоки легенды о «монголо-татарском нашествии» и «о порабощении Руси». Сведения об участии русских в движении монголов, в государственной деятельности в монголо-татарской империи и в Улусе Джучи

Глава 6. Идеологическая, политическая и военная агрессия против державы монголов и ее преемницы — России. Ее влияние на историографию. Кое-что, о чем умалчивает «официальная история» Запада и Востока

Заключение

Список использованной литературы

Часть I

Этнос, «потерянный» историками

Введение

«Вымысел далеко не безобидный как в отношении русских, так и татар должен быть разоблачен и развеян. Почему человек должен стыдиться, как чего-то позорного, этнонима, окутанного легендами? Знайте, это — гордое имя! Ради истины, а не ради псевдонаучной, политической или какой-то другой конъюнктуры я, русский человек, всю жизнь защищаю татар от клеветы. Они — в нашей крови, в нашей истории, в нашем языке, в нашем мироощущении. Мне кажется совершенно естественным вот такое представление: какими бы ни были реальные различия с русскими, татары — это народ не вне, а внутри нас».

Л. Н. Гумилев.

Всякому кто знаком с работами выдающегося историка, этнолога и тюрколога Л. Н. Гумилева ясно, что «всю жизнь защищал от клеветы» Великий Евразиец этнос, который явился первооснователем Монгольской державы, объединившей восток и запад Евразии, включив в гигантское пространство «монголосферы» — новой политической и экономической системы множество народов и стран XIII–XIV вв.

И представителем этого же этноса был и первый правитель этой державы — первый в истории человечества, как будет пояснено ниже, избранный представителями своего народа глава государства — Чынгыз хан.

И в приведенном выше высказывании Л. Н. Гумилева, несомненно, подразумевается, что речь идет об этносе, народе, который существует и поныне — именно поэтому был и имеется немаловажный смысл, а также и необходимость в том, чтобы «развеять вымысел далеко не безобидный как в отношении русских, так и татар».

Начиная с первых евразийцев, дело которых, невзирая на условия тоталитарного режима при котором ему приходилось жить и работать, продолжил Л. Н. Гумилев, да и после, в особенности в постсоветский период многие авторы начали искать ответы на «загадки и неясности» в официальной истории Евразии, созданные стараниями историографов разных времен и народов в определенные периоды — как ниже увидим, со вполне определенной целью.

Основными вопросами истории, до сих пор неясными, несмотря на многократно повторенные клише-постулаты традиционной историографии является, несомненно, во-первых, вопрос об этнической принадлежности «монголо-татар» — государствообразующего этноса Монгольской державы. Во-вторых, в официальной истории так вразумительно и не объяснено «исчезновение» этого этноса, вроде бы как не оставившего потомков на территориях, где происходила основная государственно-политическая и экономическая деятельность данного народа — то есть, на просторах Евразии, начиная от Великой китайской стены до Черного моря. Причем на западной части Евразии (в Восточной Европе и Средней Азии) эта деятельность была не менее, а даже более интенсивной и масштабной, чем на восточной ее окраине.

Этнос «монголо-татар», или, вернее, средневековых татар историография России начала «терять» примерно с XVIII века, с созданием новой, романовской истории России, основная идея которой была в том, чтобы представить предков россиян неспособными к более или менее значительному государственному строительству. Причем как русских (создание теорий-легенд о «призвании варягов» и «монголо-татарском нашествии»), так и татар (замена их предков гипотетическими «монголами»).

К середине XIX в., в разгар борьбы «славянофилов» и «западников», с распространением в Европе позднесредневековых «монгольских источников» китайского изготовления и переведенных с китайского языка, средневековые татары были в историографии окончательно объявлены предками халха-монголов — благодаря сходству наименования последних, данного им китайцами, с названием политического сообщества народов средневековой Монгольской державы — «Монголы»[2] (в общепринятой транскрипции).

Таким образом, непосредственные предки татар Российской империи (Евразии) — средневековые татары, окончательно «исчезли» из истории, русские татарского происхождения, согласно логике официальной истории, стали «Иванами, не помнящими родства», татары же стали «непонятно чьими» потомками (до поры до времени, как увидим ниже), но главное, из истории России также «исчезла» Монгольская Держава — ее создатели были объявлены чуждым россиянам народом, а само это государство — агрессивным политическим образованием диких кочевников из «далеких Центральноазиатских степей», завоевателей и угнетателей предков россиян.

Татарский народ, несмотря на то, что его подлинным предкам так и «не нашлось места» в официальной истории Российской империи, да и вообще в истории Евразии, и ныне еще является вторым по численности в России после русского, и в принципе, мало уступает по известности в мире господствующей в стране нации.

И никто, более или менее знакомый с данным вопросом, не возразит, что народ этот имеет к настоящему времени самую малоизвестную и запутанную этническую и политическую историю по сравнению со всеми остальными, довольно-таки известными в истории народами не только России, но, пожалуй, и мира. И это одновременно с тем, что история самой России также полна неясностей и «темных периодов» — тоже, надеюсь, никто не возразит.

Полна история Отечества и легенд, внедренных западноевропейскими историографами со вполне определенной политической целью с начала XVIII в., которые основаны, в частности относительно истории татарского народа, также и на некоторых вымыслах (легендах), позаимствованных из сочинений средневековых «мусульманских» и китайских авторов, составленных тоже с определенной политической целью, о чем будет изложено ниже.

И самый «темный» и запутанный вопрос в истории России касается именно места и роли в ней татарского народа. Народа, который в силу определенных причин и обстоятельств (попытка прояснить которые предпринята в данной работе), был лишен и своей этнической истории, и соответственно, официального признания своей роли в истории Отечества, и многих своих исторических героев. А Россия соответственно была лишена огромной, и, не будет преувеличением сказать, лучшей части своей средневековой истории.

История татарского народа, да и само это понятие — «татары», является в России как бы примером унаследованного от эпохи тоталитаризма «двойного мышления» — примером того, как официальная трактовка какого-либо понятия или явления разительно отличается от реальности и обыденного, так сказать, житейского его восприятия.

В принципе, многие жители России и территории бывшего Союза ССР в определенной мере имеют представление, кто такие есть татары, один из народов России. Многие соотечественники имеют возможность пообщаться с ними в повседневности, многие знают от предков о своем татарском происхождении, а некоторые и сами относятся к этим самым татарам. В общем, ничего особенного татары в обыденном плане не представляют — разве что вера у них в основном — Ислам (в то же время немало и татар-христиан, причем они христиане издревле, а не потомки «насильно крещеных»), язык свой особенный — вот, пожалуй, все основные различия татар, например, от русских или от мордвы.

И данный этнос — татары, существует объективно, и его представителей никто, в принципе, с представителями другого этноса не перепутает. Да и сами татары идентифицируют себя вполне уверенно, признавая единым народом всех татар, проживающих в различных районах бывшего СССР или происходящих от них, и, соответственно, называются «казанскими», «сибирскими», «поволжскими» и другими татарами.

В целом татары — признает любой, кто знаком с ними так или иначе — довольно-таки терпимый и «комплиментарный», как выражался Л. Н. Гумилев, то есть вполне уживчивый с другими народ — и менталитет у них такой же, как и у других россиян. И в жизни общества и в делах государства эти татары участвовали и участвуют никак не меньше других.

Но это все в обыденном, житейском аспекте. А вот если заглянуть в историографию — официальную, изложенную в школьных и вузовских учебниках — то получается вроде бы, что татары эти вернее, их предки, вовсе и не такие, как казалось… Но ведь «яблоко от яблони…» — гласит пословица, вполне проверенная на практике, и следуя формальной логике, благодаря постулатам официальной истории любой соотечественник может приобрести устойчивое предубеждение относительно этого народа — точнее, его представителей, особенно если в своей житейской практике этот соотечественник не был знаком еще ни с одним из татар. Даже если и знаком — в официальной российской истории, да и в произведениях литературы и искусства на темы прошлых веков про татар такое написано и продолжает писаться, что у некоторых — очень многих — и отношение к сослуживцу, к коллеге, да и просто к любому человеку соответствующей национальности может измениться, скажем так, не в лучшую сторону. А в иных случаях, до поры до времени, изучение отечественной (официальной) истории может надолго оставить впечатлительного человека в удрученном состоянии.

Это негативное освещение предков татар в историографии является «достижением» отнюдь не только российской исторической науки, и даже не только западноевропейской. Хотя историографический вклад некоторых представителей западноевропейских историков в этом немалый, как и в целом их роль в искажении истории нашего Отечества. «Антитатарская пропаганда» и искажение истории татарского народа, а вместе с тем и искажение и «очернение» истории России (66, 353) уходят корнями в глубь веков и «возраст» вымыслов, легших в основу этой «пропаганды» — примерно равен истории самого татарского этноса. В данной работе будут приведены соответствующие сведения в подтверждение изложенного, со ссылками на заслуживающие доверия источники этих сведений.

В исторической науке советского периода, быть может, с благими намерениями выйти из идеологического «тупика» и изложить в приемлемом для политики «дружбы народов» варианте историю татарского народа, была принята идея «булгарского происхождения» российских татар (1944–1946 гг.). То есть, доставшаяся в наследство от некоторых мусульманских историков Булгарского вилайета (области) Улуса Джучи, противопоставлявших себя татарам-чингизидам, а также унаследованная от некоторых русских и татарских дореволюционных историков точка зрения о происхождении российских татар исключительно от древних булгар и в какой-то мере от «коренных тюрок Поволжья».

Мол, упоминаемые в дошедших до нас текстах русских летописей, в западных и восточных исторических источниках и в основанной на них официальной историографии России «поганые татары» — это не предки российских татар, их предки — мирные булгары, оседлый и культурный народ, «автохтоны» («коренной народ») определенной территории Поволжья («Татарской АССР»). Благо еще задолго до этого упоминаемые как в европейской, так и в восточной историографии «плохие татары» были объявлены предками халха-монголов — благодаря «монгольским историческим источникам», составленным на китайском языке, введенным в европейский научный оборот в XIX в.

Была утверждена в официальной истории, таким образом, теория, что вот именно предки халха-монголов, которые были в средние века «маленьким, неграмотным и бедным кочевым народом» (с малопродуктивным скотоводческим хозяйством)[3] и покорили полмира. Затем установили Империю на завоеванных землях, а сами немедленно «вернулись к своим семьям и стадам в Монголию» (114, 85), чтобы продолжать заниматься малопродуктивным кочевым хозяйством чуть ли не вплоть до XX в. (11; 12; 111).

Далее, согласно концепции официальной истории о «халха-монгольском завоевании мира», несколько тысяч завоевателей осталось (4000 человек на всю Сибирь и Восточную Европу), чтобы держать в покорности их государству предков россиян (миллионов десять как минимум человек). Эти халха-монголы стремительно ассимилировались («отюречились» и «обрусели»), не успев оставить каких-либо письменных свидетельств о своей государственной деятельности в средние века на их родном халха-монгольском языке. Следует заметить, что сколько-нибудь серьезных письменных источников своей собственной истории, истории своего государства, и именно на халха-монгольском либо подобном (близком) ему языке средневековые монголо-татары не оставили не только на территории Восточной Европы, но и вообще нигде в мире — в том числе на своей, как принято считать, исторической родине — Монголии (111).

И вот пособников этих «завоевателей-халха» — из числа «местных жителей» Восточной Европы, согласно постулату упомянутой выше булгарской версии истории происхождения татарского народа, своеобразное «скопище» из различных «тюрок», мол, и называли в средние века «татарами». А народа (этноса) под названием и самоназванием «татар» — не существовало, и в принципе не существует, как следует из рассматриваемой версии, так как в только XIX–XX вв., мол, закрепился в обиходе этот «неудобный этноним» и «татарами ошибочно стали называть потомков булгар и некоторых поволжских автохтонных народов».

Главное — при этом никто из официальных историков так и не смог логично и обоснованно объяснить, почему именно «татарами» называли пособников этих «завоевателей халха-монголов»? Ведь как гласит та же официальная история, эти «завоеватели халха-монголы» незадолго до завоевания ими мира якобы поголовно уничтожили неких татар — своих жестоких, коварных и очень могущественных врагов.

Но при достаточно внимательном ознакомлении со сведениями из исторических источников, не особо популярными у официальных историков, выясняется, что не только «пособников», но и царей «завоевателей-монголов» и господствующий в их государстве этнос также, оказывается, называли татарами — именно в смысле этническом (см. 13; 17; 20; 23; 46; 47; 81; 101; 105; 106; 111).

А главное, что особенно может оказаться интересным и необычным для современного читателя, привыкшего к постулатам официальной истории о монголах, сами они, предводители и «государствообразующий этнос» Державы Монголов, себя тоже так и называли — «татары», «татарский народ» (8, 255; 17, 137).

Вполне, кстати, обоснованы эти сведения о подобном этническом названии и самоназвании средневековых монголо-татар, и самое интересное — многие факты говорят именно в пользу того, что никак эти монголо-татары не могли быть непосредственными предками современных халха-монголов или другого современного «монголоязычного» народа. И причины монголо-татарских войн в Евразии, как и само возникновение Монгольской Державы, находят при внимательном изучении и сопоставлении фактов из различных источников вполне разумное и правдоподобное, достаточно логичное и обоснованное объяснение. Становится очевидным, что вряд ли эти войны были результатом походов почему-то «задумавших покорить мир неграмотных кочевников с полунатуральным уровнем хозяйствования». А главное — вряд ли эти войны происходили таким именно образом, как это описывается в многочисленных произведениях официальной истории, содержащих в изобилии кочующие из одного сочинения в другое клише о «зверствах поработителей-татар». Об этом всем будет рассказано ниже — обстоятельно и с приведением соответствующих доводов, и сведений из заслуживающих доверия источников.

Необходимо еще отметить следующее — приведенные выше постулаты официальной истории о «поганых татарах» (то есть, о «предках халха-монголов» и их «пособниках-тюрках») и их безнаказанных злодеяниях, которые, мягко выражаясь, не подтверждены никакими объективными фактами, наводят на весьма печальные выводы о предках всех без исключения россиян; об их полной неспособности защитить себя от «малочисленного, неграмотного и бедного народа», об отсутствии у них способностей к государственному строительству в масштабах империи и более того, об их неспособности даже сохранить процветающее государство на своей территории, «построенное для них предками халха-монголов, неграмотными кочевниками».

И как бы то ни было — логическим завершением указанной версии изложения средневековой истории Отечества, включающей легенду о «халха-монгольском завоевании и порабощении Восточной Европы и Средней Азии» при помощи «пособников завоевателей и угнетателей — татар» является ложный вывод об извечной вражде русских и татар. Об историческом противостоянии двух основных этносов России, в котором, мол, русские победили татар и смогли построить собственное государство только благодаря технической, организационной и прочей материально-культурной помощи «передовых и гуманных» западноевропейских народов «отсталым русским, неспособным самостоятельно защитить себя от татар и прочих тюрок и монголов».

На убеждение в этом всех россиян (и не только) рассчитывали авторы «монгольской и российской официальной историографии» разных времен и народов — сами не являвшиеся ни халха-монголами, ни русскими, ни татарами, а именно — скрыть правдивую историю России и татарского народа — как увидим ниже в данной работе. С определенной политической целью — убедить наших предков, следовательно, и нас в полной неспособности самостоятельно распоряжаться своей судьбой, согласиться с необходимостью «духовно-нравственного подчинения» иностранцам (52, 415), и безропотно примириться — одним с «духовно-нравственным подчинением» юго-восточным «братьям по вере» (107, 11–15), другим — с «романо-германским игом» (Н. С. Трубецкой) (36, 463).

Руководством Компартии, одновременно с официальным утверждением новой версии истории татар России (1944–1946 гг.), был наложен запрет на упоминание (и знание) подлинной истории татарского народа. Татарские исторические произведения, такие как «Чынгыз хан Дафтере» («Дафтари Чынгыз наме»), «Идегэй», «Караца» («Карачу»), «Сборник летописей Кадыр-Али бека» и многие другие исторические источники были внесены в разряд запрещенной литературы и изъяты из научного оборота под страхом уголовного наказания. Нарушение запрета квалифицировалось согласно карательной практике тех времен как «антисоветская агитация и пропаганда», и наказание ослушникам было предусмотрено вплоть до «высшей меры» — расстрела.

Но хотели, как всегда, «лучше», а получилось… Во-первых, татарский народ не забыл-таки свою подлинную историю — сохранились знания, передаваемые в родовых преданиях, в исторических произведениях, сохранившихся в семьях из древних татарских родов, и большинство татар не хотели никак считать себя потомками булгар или «пособников завоевателей-халха». И естественно, не верили официальной исторической науке в части изложенных сведений о «плохих татарах» и о «халха — строителях Великого государства», которому служили их предки.

Тот факт, что татары России, в том числе проживающие и (или) происходящие из Волго-Уральского региона, сохранили в народном сознании память о своей подлинной истории, в настоящее время начинают признавать как зарубежные, так и отечественные исследователи. Сохранившаяся в сознании татарского народа память о своей подлинной истории определяется указанными учеными, например, как «чингизизм» или «почитание Чингиз хана и его потомков и акцентирование роли Джучиева Улуса или Золотой Орды», которые находят выражение в этнической идентификации себя представителями значительной части «мусульман Волго-Уральского региона» и Центральной Евразии (21, 31).

Приведенный пример подтверждает, что запрещение подлинной истории российских татар и попытка заменить ее «булгаризмом» мало помогли — и главное, в большинстве своем как сами татары, так и соотечественники татар так толком и не поняли, почему же все-таки «татары — это не татары вовсе, а тюрко-булгары»? И продолжали, и продолжают понимать официальную историю «как есть», то есть как часть маловразумительной «партсоветской идеологии» — слишком там напутано все и неправдоподобно — например, то утверждение, что мол, название «татар» не единожды «переходило от одного народа к другому» в пределах каких-нибудь сотни-другой лет и все остальное, что связано с данным постулатом. Действительно: например, немцы — этнос известный с IX века, а название их не «перешло» ни на кого, также как и этническое название арабов, армян, грузин, мордвы, уйгуров и многих других древних народов, так название их древнее и осталось при них.

Таким образом, историки советского периода так и не выяснили в более или менее определенной степени достоверное происхождение и историю татарского народа, который так и остался «народом с темным происхождением».

В дополнение к этому в современной официальной исторической науке все так же имеется внедренное западнической исторической политологией устойчивое мнение о роли «наиболее отрицательного героя» в истории России-Евразии — древнего татарского народа, — поддерживаемое и поныне представителями официальной науки. В данном случае подразумевается, что современные татары — это потомки то ли «отюречившихся» халха-монголов, то ли их «пособников». Логическим завершением указанного мнения является вывод о том, что татарами назвали своеобразный «сброд» без родины, не имевший своей государственности и нормальной истории, и без этнических корней в прошлом. Мол, своеобразный народец, издревле неспособный к созидательному труду и с исключительно агрессивными наклонностями, антагонистически противостоящий с первой половины XIII в. всем «культурным и не только» народам Евразии и особенно русскому народу.

Кроме этого, наличествует и поныне в исторической науке точка зрения о происхождении татар исключительно от древних булгар и от «коренных тюрок Поволжья» — народов вроде как с «безобидным прошлым». И соответствующая концепция истории народа чуть ли не «в пределах Татарской АССР», при этом, следует отметить, татарская нация, да и вся Россия, лишаются огромного по временной протяженности и по значимости периода своей истории.

Особо необходимо отметить — отсутствие объективной и полной истории народа, недостаток знаний о роли своих предков в истории России привели к тому, что в татарской нации является довольно распространенным мнение о том, что имелось, да и имеется до сих пор устойчивое предубеждение к татарам со стороны русских и российского государства. Мнение это основано именно под влиянием многократного тиражирования догм официальной историографии западнического толка «о плохих татарах». И многими татарами понимается уже само это предубеждение именно как причина «русской оккупации независимых татарских государств» в прошлом, политики геноцида татарского народа, имевшего место в определенные периоды истории в России, и других фактов негативного отношения правительств Российской империи и СССР к татарам.

Считаю, что причиной указанного в основном и является отсутствие правдивого освещения и ложная интерпретация многих исторических событий и фактов, в том числе и в официальной российской науке, положениями которой навязывается вывод об извечной вражде русских и татар, конец которой был положен, мол, лишь «завоеванием и покорением татар» русскими.

В исторической науке и в настоящее время еще не раскрыты и не указаны истинные причины упомянутого выше негативного отношения к татарскому народу со стороны правительства Российской Империи, определившегося с конца XVII — начала XVIII в.

Последствия «антитатарской политики» государства Романовых (явившейся немалой частью «европеизации» России) ощущаются до сих пор, являясь помехой в выработке общероссийской национальной идеи, направленной на единение народов Державы.

И догмы официальной в настоящее время исторической концепции «западнического» толка, авторами-основоположниками коей являются немецкие историки-политологи Миллер, Шлецер и Байер (64, 75), упорно излагаются до сих пор многими русскими и татарскими историками.

Также необходимо отметить — в принципе, одни и те же догмы традиционной истории используются как в пропаганде национализма (худшей ее формы) в среде татарской молодежи, так и молодежи «титульных наций» различных субъектов Федерации.

И соответственно еще — шовинизма среди молодежи русской.

Заложенная в традиционной истории тенденция искусственно принизить роль татарской нации (этноса) в истории России (Евразии), при этом также историческая концепция, положенная в основу подобной точки зрения, в современных условиях по инерции работает на эскалацию сепаратизма, на дальнейшее разъединение общности российских народов. Заодно и на устранение в дальнейшем с этнографической карты России древнего и все еще сохраняющего свой исторический потенциал и в силу этого остающегося уникальным достоянием нашей Державы татарского народа (татарской нации).

Исторически сложилось так — и в данной работе этому будут даны объяснения, что татарский язык имеет ключевой характер по отношению ко всем остальным языкам тюркского мира, так как в татарском языке гораздо больше, чем в других тюркских языках, лексических единиц, понятных представителям других народов тюркской семьи. То есть, владеющий в совершенстве татарским языком без труда сможет объясняться с представителем любой из тюркских наций (балкарцами, башкирами, кумыками, карачаевцами, уйгурами и др.) либо в кратчайшее время овладеть каким-либо тюркским языком, менее схожим с татарским, чем названные языки — например, турецким и др.

И исторически обусловленным является также факт, что основная часть татар издревле, не позднее с IX–X вв., исповедует Ислам, а с XIV в. татары официально исповедуют суннитское направление мусульманства. Необходимо отметить, что татары сохранили доныне в своем вероисповедании и развивали самостоятельно черты положительного стоицизма раннего Ислама — причины и условия этого явления также будут рассмотрены в данной работе.

Ислам, исповедуемый татарами, свободен от черт мракобесия, присущих исламу «мусульманского Востока», особенно периода позднего средневековья, пример тому — «татарский Лютер», теолог-реформатор Габдуннасыр Курсави, открыто выступивший против средневекового мракобесия высших мусульманских священнослужителей Средней Азии и Ближнего Востока в XVIII в. (107, 11).

Кроме того, издревле немалая часть татар, как было отмечено выше — православные христиане, также сохранившие язык, культуру и обычаи древнего татарского народа, осознающие себя частью нации.

И все приведенные признаки этноса современных татар России и языковые, и религиозные имеют свои исторические корни, и были присущи этносу средневековых татар, более известных в официальной истории как «монголо-татары», происхождение которых и некоторые другие их особенности, в том числе и название, и будут рассмотрены в данной работе.

Будет рассмотрено в данной работе также и происхождение упомянутой Л. Н. Гумилевым «клеветы на татар» и «не безобидных» вымыслов о предках россиян — русских и татар. Эти вымыслы и клевета укоренились в официальной историографии России именно с начала XVIII в. (59, 97), но возникли они намного раньше, и были измышлены и сотворены в основном, как увидим, авторами восточными — персами и китайцами.

В предлагаемой работе рассматриваются поставленные в трудах Л. Н. Гумилева «проблемы, которые содержат решение, пусть и в неявном виде», то есть решения многих «темных вопросов» истории, и особенно истории России, предоставленные нам этим Великим Евразийцем в своих работах. И не потому, полагаю, выдающийся ученый оставил эти проблемы нам, что не был в состоянии их решить, а потому, что не мог никак позволить себе — не имел возможностей и условий — изложить окончательно их решение в своих бесценных работах в условиях тоталитарного «единомыслия».

В основу моей работы положены сведения и факты из работ авторов разных времен и разных стран, в том числе современных ориенталистов-историков. На основе логически взаимосвязанных сведений и фактов из различных источников я излагаю в предлагаемой работе собственную точку зрения на средневекововую историю татарского этноса — «монголо-татар». Данная точка зрения соответствует сведениям из работ В. П. Васильева, Л. Н. Гумилева, Ахметзаки Валиди Тугана, В. В. Бартольда, также современных историков С. Г. Кляшторного, Д. М. Исхакова, Д. В. Чернышевского и др.

Во многом, полагаю, также изложенная в моей работе точка зрения соответствует и определенным выводам этих историков — особенно относительно конкретных фактов и причинно-следственных связей между различными событиями.

Целью данной работы является, во-первых, очерк значительной части истории России — относительно роли в ней средневекового татарского этноса (народа, нации), без ограничений «прокрустовым ложем» европоцентристской и партсоветской историографии, по возможности — без искажений, которые насаждались веками. Поскольку начало восполнению истории России, на мой взгляд, невозможно положить без детальной работы по восстановлению подлинной истории татарского этноса, сыгравшего в ней огромную и отнюдь не отрицательную роль.

Ну и, во-вторых, без своей подлинной истории, без достоверных знаний о достойных предках невозможно будет иметь взаимоприемлемую и работающую на будущее и на благо всех (всего евразийского суперэтноса) общенациональную идею России — общую для русских, татар, и прочих народов Отечества.

Позволю себе перед началом изложения основной темы своей работы несколько уточнений: под современными татарами в данной работе будут иметься в виду все татары без их искусственного разделения на «казанских», «астраханских», «сибирских» и многих других, проживающие в России и за ее ближними и дальними рубежами. Естественно кто осознает еще свою принадлежность к татарам и говорит на любом диалекте или говоре родного татарского языка.

В данной работе использованы также понятия «древние» и «средневековые татары». Первые — это прямые предки вторых. Также некоторые из древних татарских племен входили в сообщество «половцы» или, по-другому, «кыпчаки» — последние два названия — собирательные наименования различных тюркских племен, обитавших на территории под географическим названием Кыпчак (полностью Дешт-и Кыпчак, что в быту употреблялось весьма редко) — об этом ниже.

Средневековые татары — это народ (этнос), который является прямым и основным предком современной татарской нации (народа). Но также средневековые татары в довольно-таки значительной степени являются предками и современных башкир (13, 25–27, 34–35). В определенной степени — и некоторых других тюркских народов.

Наличие общих предков объясняет тот факт, что татары и башкиры, наряду с некоторыми другими тюркскими нациями — наиболее близкие родственники в тюркской семье.

Также средневековые татары сыграли значительную роль в формировании великорусского этноса (34, 10–11, 163), а также многих тюркских наций. В данной работе будут приводиться сведения в обоснование изложенного здесь, с обязательным указанием источников, заслуживающих доверия.

Глава 1

«Этнос древних монголов», первооснователей монгольской державы, кто они были? Название и самоназвание этноса «древних монголов»

«То, что патриотично настроенного автора интересует история Отечества — закономерно, равно как и то, что его отношение к традиционной историографии может быть не только критичным, но и скептичным. Каждый исследователь имеет право на оригинальные суждения, а читателя интересует лишь, насколько новая концепция убедительнее прежней».

Л. Н. Гумилев.

Первым из историков советской эпохи, кто решился подвергнуть достаточно решительной критике легенду о «монголо-татарском нашествии и иге», содержащуюся в официальной историографии, был Лев Николаевич Гумилев. Общеизвестно, какую цену пришлось заплатить великому ученому за то, что он решился отстаивать свое мнение в эпоху тоталитаризма. И при том не все свои мысли и выводы он мог излагать открытым текстом, что естественно и понятно, надеюсь, многим[4]. В одном из последних изданий работ Л. Н. Гумилева, вышедших из печати уже в постсоветское время, научный редактор замечает: «автор был вынужден делать подобные вставки, чтобы статьи были допущены к печати» (34, 245). В данном конкретном случае научный редактор имел в виду «термины марксистской теории, которые Л. Н. Гумилев отрицал» (там же). Но будем помнить, что великий Евразиец отрицал также многие «клише» советской исторической науки, повторяющей догмы европоцентристской историографии, которые он тоже был вынужден излагать в своих работах во многих случаях, — для того, чтобы иметь возможность довести до нас главное, что содержится в его исследованиях. То есть бесценные материалы по разоблачению «черной легенды» о предках россиян — как предельно мягко выразился Лев Николаевич — «вымысла, далеко не безобидного как в отношении русских, так и татар» (36, 261).

Полагаю, что в своих трудах по истории Евразии относительно «нерешенных» вопросов истории Л. Н. Гумилев сделал наиболее важное для своих последователей. Как он написал в одной из своих последних работ «Из истории Евразии», которая была опубликована по рукописи, после его кончины, Л. Н. Гумилев предоставил нам обширнейший систематизированный материал и по «неясным» вопросам истории — «постановку проблемы, в котором содержится решение, пусть и в неявном виде» (34, 127).

После выхода из печати книги «В поисках вымышленного царства» в 1970 г. началась 15-летняя опала Л. Н. Гумилева. Видимо, поняли апологеты европоцентризма в исторической науке, хоть и с запозданием, что очень много противоречащего «общепризнанному мнению» сумел провести в печать великий ученый.

И увидим в данной работе, что действительно очень и очень много, но главное: он сделал в указанной своей работе «очень важный» — по его собственному выражению, негативный вывод: «Очевидно, источники не собирались сообщать правду, и историки, доверяя им, сконструировали «ложную историю монголов»[5] (30, 221).

Мы еще будем обращаться к оценке официальной истории о Монголах, данной Великим Евразийцем и его предшественниками, неоднократно, при рассмотрении сведений по средневековой истории татар и Монгольской Державы, как предоставленных нам Л. Н. Гумилевым, так и сопоставляя его сведения со сведениями из работ других авторов. В том числе и тех авторов, к которым Л. Н. Гумилев, не излагая в своей работе содержание их трудов, направляет нас непосредственно в каждом конкретном случае, «ставя проблему, в котором содержится решение» по тем или иным неясным вопросам истории Евразии.

Вынесенный в заголовок данной части вопрос считается одним из подобных, наиболее запутанных и до сих пор считающихся нерешенными в официальной истории (34, 128; 87, 28–29).

Сочиненная китайскими и персидскими историографами и поддерживаемая различными историками «по монголам» до настоящего времени практически в неизменном виде, официальная концепция истории «древних монголов» подвергалась ранее и подвергается, особенно в последнее время, достаточно обоснованному сомнению и критике в различных аспектах и различными авторами.

Но вразумительные и обоснованные ответы на главные вопросы: об этнической принадлежности «древних монголов», соплеменников Чынгыз хана, о том, чем объясняются их успехи в создании державы, и каковы причины последующего распада ее и необъяснимого «бесследного растворения» самого «этноса древних монголов» среди других народов, обитающих и доныне на обширнейшей территории Евразии — до сих пор не получены.

Но более всего нерешенным остается вопрос об этнической принадлежности государствообразующего народа средневековой Монгольской империи — соплеменников Чынгыз хана.

На первый взгляд, все это кажется странным, особенно если учитывать, что сведений об этносе «древних монголов», в принципе, имелось и имеется достаточно, чтобы можно было сделать довольно обоснованные выводы и дать ответы на рассматриваемые вопросы. Сохранились сведения самого разного характера, включая историографические, лингвистические, антропологические, географические и многие другие, несмотря на исчезновение массы основных документов государства «древних монголов». Несмотря на уничтожение китайскими властями множества, как дословно излагается в китайских же летописях, «книг на татарском языке и бумаг с татарскими письменами» с момента свержения монголо-татарской династии Юань в Китае, в Монголии и Восточном Туркестане, с конца XIV в. и вплоть до XIX в. включительно (111, 15–16).

Обратимся вначале к вопросу об этнической принадлежности первооснователей державы монголов и их лидера Чынгыз хана в работах Л. Н. Гумилева, затем будем дополнять и уточнять его сведения по спорным вопросам сведениями из работ других историков — как из тех, к которым отсылает нас Л. Н. Гумилев, так и из других, ссылку на работы которых он по понятным причинам не мог давать — например, таких, как Ахметзаки Вал иди Туган[6].

Основной причиной наличия до сего времени в европоцентристской (а также в китайской) исторической науке легенды о «древнемонгольском чуде» и поддержки общепризнанной концепции истории о происхождении Чынгыз хана из рода «этнических первомонголов» — предков халха-монголов и создания ими Монгольской империи является политизация историографии, несомненно, имевшаяся и в момент создания данного мифа.

Основной целью с которой в европейской историографии был поддержан миф о древних монголах — полудиких кочевниках, каким-то чудом (то есть совершенно случайно) сумевших создать огромную и устойчивую евразийскую Державу с передовым для своего времени и «отвечающим потребностям всего сообщества народов государства монголов» законодательством и системой государственного управления[7], с передовыми для своего времени экономикой и культурой[8] было заача внедрение в общественное сознание мнения о несомненно передовом характере Западной цивилизации по сравнению с остальными, то есть Восточноевропейскими и Восточными. Таким образом, отрицалась сама возможность наличия Евразийской цивилизации, сопоставимой с Западноевропейской цивилизацией по культурному и экономическому уровням развития. Этот миф был сохранен, с незначительными изменениями, и в советской историографии — сообразно с национальной политикой и с государственно-строительными потребностями большевиков.

Наиболее объективный и беспристрастный анализ истории Монголов дал, несомненно, Л. Н. Гумилев, хотя и был вынужден в определенной мере прибегнуть к иносказаниям в своих работах по причинам вполне объяснимым (см. выше).

При рассмотрении «загадки древних монголов», в данном случае вопроса об их этнической принадлежности, полагаю, необходимо руководствоваться определением этноса, данным Л. Н. Гумилевым: «этносы — естественно сложившиеся несоциальные коллективы людей — различные народы». Этносы состоят из людей, которых отличает, наряду с другими признаками (антропологическими, лингвистическими и т. д.) определенный, присущий только членам данного этноса, стереотип поведения, усваиваемый ими в раннем детстве от родителей и соплеменников и по которому они определяют (узнают) друг друга. Неотъемлемым, также приобретаемым с раннего детства объективным признаком (выражением) этого стереотипа является самоидентификация представителя этноса, выражающаяся в этническом самоназвании.

То есть этносы — это объекты (системы), созданные самой природой и развивающиеся по естественным законам. Соответственно этнос имеет «самобытную культуру», свое название, которым обозначают его члены других этносов — этноним, который в большинстве случаев совпадает с самоназванием этноса.

Нельзя искусственно, «по команде», создать тот или иной этнос — например, «советский», либо другой «народ» — это будет уже система политическая, социальная общность людей, а не этнос как таковой[9]. И данная общность не будет обладать теми качествами, которыми обладает этнос, даже будучи наделенным «своим языком, письменностью» и т. п. И главное — не будет обладать единством и устойчивостью как система, объединяющими качествами того или иного уровня.

Естественная продолжительность существования этноса, согласно выводам Л. Н. Гумилева — в среднем 1200–1500 лет. Необходимым условием возникновения нового этноса является взаимодействие (полное либо частичное смешение) этносов между собой — то есть у этноса могут быть два или более непосредственных «предков» (34).

Обоснования приведенного положения об этносе изложены Л. Н. Гумилевым в его работах и повторно излагать их здесь, полагаю, нет необходимости, приведем лишь то, что имеет отношение к теме данной работы в целом: этносы сосуществуют и развиваются во взаимодействии со своими соседями по его «месторазвитию»[10], в виде устойчивой системы — суперэтноса: «Почти все известные нам этносы сгруппированы в своеобразные конструкции — «культуры» или «суперэтнические целостности». Названия «культур» условны: Византия, Западная (романо-германская) Европа, Россия, Великая Степь, Китай, мусульманский мир, и т. п. Но каждая из них является своеобразной целостностью исторического бытия, а не случайным обобщением, принимаемым для удобства классификации» (34, 173).

«Единственно надежным критерием для отличия суперэтносов, так же как и этносов, служит не язык, не религия, а стереотип поведения (там же). Суперэтносы — долго, но не вечно живущие этнические системы. Их границы подвижны не только в пространстве, что связано с крупными вековыми вариациями климата, но и во времени. Причиной тому служат как внутренние закономерности этногенеза, так и взаимодействие соседей. Принципиальное значение для контакта имеет знак комплиментарности взаимодействующих суперэтносов. Положительная комплиментарность двух основных суперэтносов нашей страны — Российского и Степного — явилась залогом как создания Московского государства, а вслед за тем и территориального расширения Российской империи, так и нерушимости СССР в годы второй мировой войны. Комплиментарность есть неосознанная и неопределенная какими-либо видимыми причинами взаимная симпатия различных суперэтносов и даже отдельных персон.

Именно комплиментарность послужила поводом для дружбы Александра Невского и сына Батыя Сартака. Но видимо, она же имела место и на уровне этносов: русских и татар, так как политическая зависимость Руси от Сарая не помешала открыть в столице Золотой Орды еше в 1260 г. епископскую кафедру с русским епископом, а затем после «Великой замятии» принять на Русь чингисидов и рядовых монголов… Иван IV положил конец политической самостоятельнсти Орды, но это не помешало говорить в Кремле по-татарски и даже посадить на престол Касимовского хана» (там же, 177–178).

Применительно к теме данной главы в соответствии с приведенным выше, напрашивается предположение, что этнос «древних монголов» мог или должен был, несмотря на развал их Державы, «просуществовать» до настоящего времени, при этом обладая в достаточной мере признаками и свойствами, которые данный этнос имел в период становления и могущества их государства.

Представляется, что господствовавший долгое время в государстве и обществе обширной и могущественной державы этнос должен был сохранить свой язык (с учетом его изменения со временем), антропологические признаки большинства своих представителей (основные, с учетом смешанных браков в достаточном количестве с представителями других типов) и многие другие признаки. И главное, должны были представители данного этноса сохранить способность идентифицировать себя как единый народ, общность, и сохранить свой стереотип поведения и свое этническое самоназвание.

Официальная история предлагает свой вариант решения данной проблемы: этнос «древних монголов» сохранился частью в Монгольской Народной Республике и в основном — примерно 70 % от общего их количества — во Внутренней Монголии — автономном районе Китайской Народной Республики в виде народа халха-монголов. Халха-монголы (самоназвание «халха»), как утверждают официальные историки, и сохранили язык своих предков «древних монголов», антропологические признаки (монголоидная раса континентального типа), и навыки основного способа хозяйствования (кочевое скотоводство). И сохранился также склонность к соответствующему образу жизни у основной части данного народа в виде привычки жить в передвижных жилищах — юртах. В остальных же частях Евразии, где была распространена власть Державы Монголов, как утверждают официальные историки, этнос «древних монголов» не сохранился, так как «растворился» (был ассимилирован) завоеванными им же народами за очень короткое по историческим меркам время — разные авторы называют разные периоды времени — примерно от 10–20 до 100 лет. Соответственно, надо полагать, именно поэтому «древние монголы» не успели оставить нигде письменных документов, свидетельствующих об их государственной деятельности, на своем (старом халха-монгольском) языке, датируемых не позднее XVIII вв.[11] (111).

Чтобы оценить достоверность приведенного выше варианта официальной истории о создании Монгольской Державы предками халха-монголов, постараемся установить на доступном материале, какими этническими признаками и свойствами обладал данный этнос — то есть предполагаемый официальной исторической наукой этнос «древних монголов» — «монголов до Чынгыз хана».

Так же, то есть «древними монголами», называет и Л. Н. Гумилев в своих работах этнос первооснователей Державы Монголов и соплеменников ее первого Верховного правителя Чынгыз хана. И посмотрим, соответствуют ли этнические признаки и свойства «древних монголов» признакам и свойствам этноса современных халха-монголов — в достаточной мере, чтобы первых можно было считать предками вторых, и если все же выяснится, что по всей видимости, не совсем это будет верно, то попробуем также определить, какому из современных этносов все эти признаки соответствуют более всего.

Во-первых, как было отмечено выше, имеется множество исторических сведений, вполне заслуживающих доверия, что и название, и самоназвание данного этноса обозначались одним и тем же словом — «Татар»: касаясь вопроса о происхождении Чынгыз хана, Л. Н. Гумилев указывает на точку зрения русского академика, историка-востоковеда В. П. Васильева[12] (31, 412), сведения из трудов которого редко приводятся в официальной истории о Монголах, а если эти сведения и упоминаются, то не раскрывается суть их содержания — просто указывается в основном, что точка зрения академика В. П. Васильева «не обоснована», без приведения каких-либо аргументов. Л. Н. Гумилев определяет отношение официальных историков-западников к точке зрения В. П. Васильева конкретно и справедливо — она «не является общепризнанной» (там же).

Рассмотрим, какие сведения из древнекитайских исторических источников содержатся в трудах В. П. Васильева, и какие выводы, «не признанные» западниками, сделал русский академик на основе этих сведений. И главное, рассмотрим также, как согласуются данные В. П. Васильева по рассматриваемому вопросу с данными из других источников, в том числе с данными, полученными историками-ориенталистами много позже после кончины академика, в XX в.

В. П. Васильев пишет: «Мнение наше о происхождении названия Монгол разнится от толкований, принятых другими (то есть историками-западниками. — Г.Е.). Мы полагаем, что имя это не носили действительные подданные Чингиз хана до принятия им императорского титула (в 1206 г.), и что не только тот улус, в котором он родился, но и единоплеменные с ним поколения, если и имели только общее название, то оно было не иное, как Татар»[13] (17, 159).

При этом В. П. Васильев подчеркивает, что два наименования — «Татар» и «Татань», встречающиеся в китайских источниках, означали исключительно одно и то же племя (этническую общность) — татары. Второе наименование — «татань», появляется в связи с искажением названия «татар» специфичным китайским языком[14], а так оба слова означали одну и ту же этническую общность (народность либо народ) (17, 135).

В. П. Васильев избавляет нас от путаницы, внесенной историками-западниками благодаря «помощи», оказанной европейцам со стороны китайцев и персов в виде предоставления им легенды «об этнических первомонголах, соплеменниках Чынгыз хана» (о которой ниже будут более обстоятельные пояснения): «Нет необходимости думать, что имя Татар или Татань было прежде Чингиз хана общим для всех племен, которые после прозвали монголами» (выделено мной. — Г.Е.). «Европейским ориенталистам, давно знакомым с этим именем, не знаю почему-то захотелось отделить слово Татар от Татань. Первое, говорят они, было название одного только поколения (племени, народа. — Г.Е.), которое было покорено Чингиз ханом, второе общее всем народам Монголии. Но Мэн-хунъ пишет[15] Татар также и Татань, потому что китайский язык всегда искажает иностранные названия. Китайское слово Татань никогда не было исключительно общим названием всех племен, живших в Монголии. Это было название только одного племени, которое было занесено к горам Инынань из внутренностей Маньчжурии», вероятно, в VI–VII вв. н. э. Это племя (народность) было «потом, может быть, оттеснено далее на север…», и «…во время владычества киданей (X–XI вв.) история застает их на северо-западе от Дансянов» (направление на Алтай и Джунгарию. — Г.Е.). Татары позже упоминаются в летописях также как группа племен (народ), «окружавшие Шато»[16] и оттуда, с запада, по данным китайца Мэн-хуна, они приходят снова на восток Евразии. И именно тогда «поколение Татар при Чингиз хане стало царственным» (выделено мной. — Г.Е.) (17, 136–137), а вовсе не было им «уничтожено», как видим, вопреки утверждениям официальных историков.

Напротив, этническим названием родного племени (народа) Чынгыз хана было наименование «Татар», и оно не было до эпохи монголов, до конца XII — начала XIII в., вопреки «общепризнанному мнению» историков-европоцентристов, исключительно «собирательным наименованием разных племен», а было прежде всего названием и самоназванием конкретного этноса (народа).

Указанием одной только общепризнанной точки зрения о «собирательном значении названия татар» был вынужден ограничиться в своих работах и Л. Н. Гумилев (например, 31, 413). Но при том он замечает, что этническое наименование может быть (смотря по ситуации) и названием конкретного этноса, и собирательным наименованием «различных племен» (народов) (там же) — например, как с названием «русские» — так собирательно, например, называют всех россиян западноевропейцы, как ранее называли они всех граждан СССР. Но применение этнонима в некоторых случаях в собирательном смысле «никоим образом» не означает, что это исключает то, что данное наименование является также и названием и самоназванием конкретного этноса (народа).

В. В. Бартольд[17] также о названии и самоназвании «древних монголов», первооснователей державы Чынгыз хана и его соплеменников высказывался вполне конкретно: «В рассказах о монгольских завоеваниях VII–XIII вв. завоеватели всюду, (как в Китае, так и в мусульманском мире, на Руси и в Западной Европе) именуются татарами» (8, 559). По мнению этого русского академика, так же как и по мнению В. П. Васильева, соплеменники Чынгыз хана «называли себя татары, татарский народ» (там же, 255).

Рассмотрим вопросы о соотношении в истории названий «татары» и «монголы», о происхождении «имени монголов», которые также считаются «доныне не решенными исследователями» (87, 28) и более того — «далекими от удовлетворительного разрешения» (3, 185). Как мы увидим, эти вопросы также были достаточно четко и обоснованно прояснены в трудах академика В. П. Васильева:

«Мэн-хун ясно говорит, что татары даже не знали, откуда взялось название Монголов. Мухури, (ближайший соратник и соплеменник Чынгыз хана. — Г.Е.) при свидании с китайскими чиновниками, постоянно называл себя татарским человеком. Следовательно, название Монгол было, на первых порах, чисто ученое и официальное, и таким образом, эти два названия (из которых последнее пересилило в силу той же официальности) ввели в недоумение не только европейских ученых, но и Рашид-Эддина и, может быть, его современников, которым показалось, что название Монгол должно или нужно было существовать с давнего времени» (17, 137).

Как видим, «название «монгол» было чисто официальное», означало династию и подданных Державы Чынгыз хана (там же, 137), поэтому к татарам как к этносу привилось слабо (т. к. было уже имя сложившейся народности — Татар). Также примерно, в бывшем СССР в составе советского народа, кроме русских — преобладающей нации, по имени которой называли иностранцы всех советских людей русскими, было много других национальностей, так и среди подданных Монгольской империи — «монголов», кроме татар впоследствии было множество других этнических групп (племен, народов). Были, естественно, в том числе и предки современной нации халха-монголов.

Остановимся чуть подробнее на сведениях В. П. Васильева о происхождении названия «Монгол».

Как пишет Мэн-хун, «…прежде был народ Мэнгу, который был страшен Чжурчженям[18], и старшина которых провозгласил себя императором. После они были истреблены; однакож, когда Чингиз хан основывал империю, перебежавшие к нему Цзиньские подданные научили его принять название этого народа, чтобы навести страх на Цзиньцев» (17, 80), тогда и появилось слово «монголо-татары» — по-китайски звучит «мэн-да» (там же, 216).

«Название, принятое Чингисханом, имело двоякий смысл: иероглифы имели значение, а звук напоминал народ, некогда враждебный Цзиньцам» (там же, 161).

С момента провозглашения Империи в 1206 г. «Тэмучэнь принимает титул Чингисхана… и дает своей державе имя Монголов» (там же, 134). Имя державы дословно звучало, как передает китайский автор, «Мэнъ-гу», в значении «получивший древнее» в соответствии с иероглифами, которыми писалось на китайском языке, в письмах к ним и к цзиньцам, название державы монголов (там же, 161). Другой вариант перевода данного иероглифа В. П. Васильевым — «сохранить древнее» (1890 г.).

Заметим, что слово «Мэнгу»[19] на «древнетюркском» означало «вечно» (63, 17), (87, 113).

Подчеркивая, что «прежние Мэнгу», истребленные чжурчженями задолго до основания Державы Монголов, были совершенно другим, отличным от этноса Чынгыз хана и его «монголов» народом, В. П. Васильев объясняет, что Чынгыз хан и его соратники подбирали вначале название державы, и затем иероглифы, именно подходящие по смыслу этого названия (для переписки с Цзиньцами).

И прежде, скорее всего, было подобрано название державы и династии — «мэнгу» (смысл — «вечно», а прилагательное от него «мэнгел» — «вечный», «вечная»). И это слово, многократно транскрибированное разными авторами, и превратившись в слова «монгал» (68), «магул» (13, 234–235), «моал» (88), «монгол» дошло до нас[20].

Наиболее подходящие по смыслу китайские иероглифы (для озвучивания Цзиныдам) означали (либо означали во время перевода В. П. Васильевым), скорее всего — «получить древнее» (другой вариант перевода — «сохранить древнее»). Тут совпадало и звучание иероглифов с названием народа «мэн-ву» (менгу, мингу), который был до того «страшен чжурчженям», врагам татар Чынгыз хана. Так название, а затем уже иероглифы и были, как видим, подобраны: «в этом имени («мэнгу». — Г.Е.) другие совсем иероглифы, а не те, которыми писали имя прежних мин-гу, и название, принятое Чингиз ханом, имело двойной смысл: иероглифы имели значение, а звук напоминал народ, некогда враждебный Цзиньцам» (17, 161).

Ниже мы увидим, как было использовано создателями легенды об «этнических монголах — соплеменниках Чынгыз хана, врагах татар» это созвучие имени древнего народа, когда-то «страшного чжурчженям» и уничтоженного ими задолго до рассматриваемых событий, с названием Державы Чынгыз хана, перешедшим на ее подданных — «Монголы». Данное слово-наименование «никоим образом» не означало в то время этническую принадлежность, хотя поначалу относилось в основном именно к средневековым татарам, первым основателям и идеологам Державы Чынгыз хана и его соплеменникам.

Вот еще некоторые сведения по истории родного этноса Чынгыз хана из китайских источников, переведенных В. П. Васильевым: «Вышедшее из Маньчжурии под давлением Киданей[21] — воинственных полукочевников — одно отдельное поколение (племя, народность), поселившееся у Иньшаня, прозвалось Датанями (Татарами); это имя сделалось известной в Китае при Танской династии» (начало VII в). Во время владычества Киданей история застает их на северо-запад от Дансянов, Тугухунцев и Тукюэ» (17, 136) — это от гор Иньшань в сторону Алтая и Джунгарии (Шато).

В 870 г. летописцами отмечаются совместные с тюрками-шато боевые действия древних татар против «китайского бунтовщика Пансюня». Имеются сведения о том, что татары предоставляли убежище лидерам тюрок-шато — последние «убегали к Датаням». Отмечается, что древние татары были искусны в конной езде и стрельбе, имели множество верблюдов и лошадей. «Названия их поколений и старшин остались неизвестными для истории; известны только имена Чжаваньцу, Цзэгэ» (17, 165–166) — несомненно, имена до неузнаваемости искажены китайской транскрипцией.

В. П. Васильев поясняет также, что тюркские племена, обитавшие в степи Шато, — Тукюэсцы или Шатосцы, «прозванные так от степи Шато, находящейся на запад от Баркюля» (озеро в Джунгарии. — Г.Е.), в VIII–IX вв. мигрировали на восток, «на северную сторону хребта Иньшань» (там же, 136).

Те же племена описываются и у Л. Н. Гумилева, он называет Шатосцев «тюрками-шато, потомками среднеазиатских хуннов» (32, 354, 483).

«К этому же времени история относит и появление в этой местности Татаней маньчжурских… В IX в. история не упоминает уже о Шатосцах в этих местах; напротив, при Киданьской династии являются здесь Дадане (Татары). Следовательно… оба рода смешались друг с другом, и были оттеснены натиском Киданей и Тангутов царства Ся, далее на север» и на запад, и уже при Чынгыз хане, совершив, по выражению В. П. Васильева, «круговое вращение» своей миграции, татары Чынгыз хана пришли с запада (со стороны Шато — Джунгарии) снова на восток Евразии, где «поколение Татар при Чингисхане стало царственным» (17, 136–137).

Как отмечает также В. П. Васильев, в китайских хрониках сообщается о некоторых характерных чертах данного этноса — одновременно с тем, что были они «все мужественны и искусны в сражении», древние татары — соплеменники Чынгыз хана также «занимались хлебопашеством». Кроме этого также они умели изготавливать оружие и прочие изделия из железа и меди уже в IX–X вв. (17, 165). «Киданьцы, хотя и торговали с Датанями (Татарами), но не пропускали к ним железа. Когда же Цзиньцы завладели землями на юго-восток от Хуанхэ, железо и медь перешли к Датаням и они наделали себе оружия» (там же). Поскольку в 1115 г. на месте разгромленной чжурчженями (с помощью татар) империи Киданей возникает империя Кинь (Цзинь).

Далее летописи свидетельствуют: «Когда Цзиньское государство было сильно, то Датане (Татары) ежегодно приносили дань, когда же на (Цзиньский) престол вступил Вэй-ван, то Датаньский государь Тэмучэнь провозгласил себя императором Чингисом» (там же, 165).

Таким образом, примерно с VII–VIII вв. на пространствах Центральной Евразии от Иньшаня до Джунгарии, и как ниже увидим, далее до Алтая, Урала и Волги и далее, шло «смешение» и расселение, по меньшей мере, двух-трех племен и множества отдельных «тюркских родов»[22]. Главную роль, чему подтверждения будут приведены ниже, в образовании нового этноса играли древние татары, вышедшие ранее из Маньчжурии, тюрки-шато и частично уйгуры (17, 136–137). Включал в свой состав этнос татар в ходе расселения на Запад и «другие тюркские роды», обитавшие в Великой Степи (87, 102). И, как выразился Л. Н. Гумилев, «в XI в. новый взрыв этногенеза создал этнос — монгол» (34, 59). Но соплеменники Чынгыз хана, как мы знаем уже из работ В. П. Васильева, и, впрочем, также как поясняет и Л. Н. Гумилев в своих работах, «монголы до Чынгыз хана», например, еще «в XI–XII вв. назывались татары» (34, 41; 30, 270).

Необходимо привести здесь также пояснения, основываясь на данных В. П. Васильева, относительно распространенного мнения «о делении разноплеменных кочевников Центральной Азии от Китайской стены до Сибирской тайги» на «белых, черных и диких татар».

Истоки ошибочного представления о подобном ложном смешении и одновременно делении средневековых татар как «всех кочевников с общим названием татар» в следующем: подобное разделение существовало, но исключительно внутри одного народа датань (татар), и относится проявление этого деления примерно к VIII–X вв.

И вот о чем речь: «Датаньские люди все мужественны и искусны в сражении, те, которые жили поблизости к Китаю, назывались «образованными» (жэ, то есть «спелый». — В. П. Васильев) датанями, они занимались хлебопашеством… Отдаленные же от Китая назывались «дикими» (шэнь «сырой». — В. П. Васильев)…» (17, 165).

Как видим, иероглифы для обозначения слова «дикий» применяются те же, что и для обозначения слова «сырой», и применялось это выражение для обозначения древних татар, «отдаленных от Китая» — то есть тех татар, об образе жизни которых китайцы не имели достаточного представления. Как видим, китайцам к рассматриваемому времени был достаточно хорошо известен только восточный край средневекового татарского мира. И необходимо здесь пояснить одну особенность языков восточного происхождения — слово «сырой» может означать вовсе не слово «дикий» в смысле уровня культуры. «Сырой» означает именно отдаленность — ив прямом, и в переносном смысле — от конкретного народа, этноса, его культуры, языка и т. п.

Например, в татарском языке тоже есть выражение «сырой» в подобном значении, говорят о человеке «чи татар», «чи рус» и т. п. Что в дословном переводе будет звучать — «сырой татарин», «сырой русский» и т. п. Это означает лишь то, что человека определяют как наделенного «плотью и духом», всеми свойствами своего народа, не подверженного влиянию каких-либо других народов (народа) в самом широком смысле этого слова, учитывая происхождение, язык, культуру и т. п., а отнюдь не определяя этим уровень собственно «цивилизованности» данного индивидуума.

Соответственно, как пишет академик В. П. Васильев, татарский народ («поколение») и при Чынгыз хане «подразделялось на три рода: черное, белое и непокорное (Субудай принадлежит к белому). В Юаньской истории[23] упоминается два рода татар: чахан (белый) и анги-татар, последнее, вероятно, то же самое, что и непокорное; но нигде не упоминается о терных татарах, и это покажется весьма естественным, когда узнаем, что сам Чингиз хан принадлежал к этому поколению (выделено мной. — Г.Е.), и потому что официальный язык везде словом монгол заменил прежнее название поколения (татар)» (17, 135).

Мэн-хун пишет о соплеменниках Чынгыз хана: «(Это) поколение происходит от шато’сцев и составляет особенный род. Они разделяются на три вида: черных, белых и непокорных (диких)» (там же, 216). «Князь Субутай происходит от белых татар» (там же, 217). «Нынешний император Чингис, его полководцы, министры и главнейшие чиновники, все принадлежат к черным татарам (харачин?)» (там же). «Главнокомандующий всех войск, канцлер всех провинций, великий князь Мухури — черный татарин, китайцы зовут его Мэ-хоу-ло; в бумагах пишут Моу-хэ-ли, — все это от исковерканности южного и северного наречия» (там же, 221), «я сам при свиданиях с ним (Мухури) слышал, как он называл себя всякий раз татарским человеком» (там же, 220).

И еще приведем примеры того, что наименование «татар» относилось к конкретному этносу, а не было «собирательным названием кочевых племен»:

Академик В. В. Бартольд о татарах «до Чынгыз хана»: «В анонимном Муджмал ат-таварих (ок. 520/1126 г.) в списке государей назван татарский государь Симун буйуй (или биви?) джайар» (8, 559).

Известный современный ученый, выдающийся историк-ориенталист С. Г. Кляшторный:«…Во всяком случае, в X–XII вв., этноним «татары» был хорошо известен не только в Срединной империи (в Южном Китае. — Г.Е.), но также в Средней Азии и Иране. Так, наряду с караханидскими тюрками, татары достаточно часто упоминаются в стихах известнейших персидских поэтов. Газневийский поэт Абу-н-Наджми Манучихри (XI в.) пишет о красивом юноше с «тюрко-татарским обликом» (выделено мной. — Г.Е.) … имам Садр ад-дин Харрамабади (XI–XII) в касыде, посвященном султану Искандеру, упоминает некоего «татарина»» (53, 133).

Еще сведения из уйгурских и китайских источников, обнаруженных уже много позже В. П. Васильева: «Во всяком случае, в колофоне пехлевийского манихейского сочинения «Махр-намаг», переписанного в Турфане между 825–832 гг., среди местных вельмож упомянут и глава татар (tatar ара tekin)» (там же, 132).

«Между 958 и 1084 гг. упомянуты три посольства к различным китайским дворам, совместно отправленные государями ганьчжоуских уйгуров и ганьсуйских татар для заключения военного союза против тангутов» (там же) — здесь татары определенно упоминаются как этнос — равно как и уйгуры.

«Важное дополнение к этим известиям содержится в двух китайских манускриптах 965 и 981 гг. из пещерной библиотеки в Дуньхуане (город в северо-западной части КНР, граница провинции Ганьсу с Уйгурским автономным округом. — Г.Е.). Там прямо сказано, что центр государства татар был Сучжоу, то есть на границе Ганьсу и Восточного Туркестана. Об этих же татарах сообщают хотано-сакские документы IX–X вв.» (там же).

Отметим, что все приведенные из работ С. Г. Кляшторного сведения о татарах согласуются с утверждением В. П. Васильева о том, что татары Чынгыз хана пришли, по данным Мэн-хуна, именно с запада, из Шато. То есть, именно на западной стороне от средневекового Китая указывают места обитания «татар до Чынгыз хана» более ранние китайские источники, переведенные В. П. Васильевым.

Выше приводилось достаточно сведений о том, что китайцы, и не только они, называли родной народ Чынгыз хана как до него, так и время его правления одинаково — татарами. Приведу несколько цитат из записок китайских летописцев эпохи династии Юань, которые пишут о соплеменниках и сородичах Чынгыз хана по прошествии нескольких десятков лет после смерти основателя Монгольской Державы («Краткое описание черных татар»): «В янцзинских городских школах учат уйгурскую грамоту. Кроме того, обучаются переводу с татарского. Как только они выучиваются переводу с этого языка, они назначаются переводчиками» — речь идет о подготовке государственных чиновников, писцов, и переводчиков из числа татарской молодежи (111, 155). Как видим, и «окитаиваться», то есть ассимилироваться среди китайцев, вопреки мнению некоторых историков, монголо-татары вовсе не были склонны.

Другой китаец Сюй Тин примерно в то же время пишет: «Татары используют главным образом овец для обеспечения себя пропитанием» (там же, 88). Также китайцы, описывая почтовые станции Юаньского периода — причем эти станции так и назывались, как и в России — «ям»[24], различают их как «татарские» и «китайские» (там же, 114).

Автор работы, откуда приведены эти выдержки (111), халха-монгольский историк Чулууны Далай к приводимым им цитатам средневековых летописцев дает свой комментарий: после слов «татар», «татарский» пишет в скобках «монгол» или «монгольский». Либо указывает конкретно: «там, где говорится «татарские», подразумеваются «монгольские», то есть халха-монгольские и никакие другие (там же, 114).

Заметим, что сами авторы источников, которых цитирует Чулууны Далай, подобных оговорок не делают, и предки халха-монголов также ничего не пояснили по данному поводу в каких-либо документах того времени. И сами средневековые татары не оставили никаких разъяснений относительно того, что их этническое название вовсе не «татары», а «монголы».

И вообще на этот счет никаких доводов Чулууны Далай не приводит — почему в средневековых текстах необходимо, при чтении их, заменять слово «татар» словом «монгол», и при этом еще обязательно «подразумевать», что речь идет об этносе «халха-монголы». Ведь ничем не подтверждается, что там, где написано «татар», «подразумевается монгол» (то есть «халха-монгол», что имеет в ввиду Чулууны Далай), и учитывая все вышеизложенное, можно смело утверждать — то, что написано в рассматриваемых средневековых источниках, то и подразумевается, безо всяких иных толкований — если написано «татар», «татарский язык», например, то и идет речь о представителе средневекового татарского народа или его татарском языке. И если написано, например: «монгольские чиновники» — и речь идет, как мы увидим чуть ниже, о должностных лицах Державы Чынгыз хана, которые могли быть любой национальности и вероисповедания — ив подтверждение этого примеры также будут приведены.

Уместно будет привести здесь замечание С. Г. Кляшторного: «…в отчете суннского посольства 1211–1212 гг., недавно опубликованном Г. Франке, монголов последовательно именуют татарами» (53, 134). То есть, именно как государствообразующий этнос Державы Монголов, как родной народ Чынгыз хана, упоминаются именно татары — а «монголы», именно как этнос — в отчетах китайских послов не упоминаются. Что является дополнительным подтверждением сведений и, что особенно важно — точки зрения академика В. П. Васильева, приведенных чуть выше. Как отмечал Мэн-хун в приведенной выше выдержке из его «Записок о монголо-татарах»: «татары даже не знали, откуда взялось название Монгол…» (17, 137). То есть, название «Монгол» было для средневековых татар именно «ученое» и «официальное», как совершенно верно определяет В. П. Васильев, а никак не названием их родного этноса (народа).

Как можно убедиться из изложенного, соплеменников Чынгыз хана, «древних монголов», как их привыкли именовать официальные историки, «последовательно именовали татарами» и до эпохи Монголов, и в эпоху Монголов, и позже — в этническом смысле — все современники, которые их знали достаточно хорошо; и друзья, и враги[25].

Вот, например, именно этническое определение монголо-татар Чынгыз хана и его самого в сочинении арабского ученого-историка Ибн-аль-Асира, современника Чынгыз хана, врага монголо-татар: «В этом (617 = 1218–1219 г. от Р.Х.) году въ страны ислама явились Татары, большое тюркское племя, места обитания котораго горы Тамгаджские, около Китая; между ними и странами мусульманскими более 6 месяцев (пути). Причина появления их была такая: царь их, по прозванию Чингизхан, известный под именем Темучина (выделено мной. — Г.Е.), покинув свои земли, двинулся в страны Туркестана и отправил партию купцов и Тюрков с большим запасом серебра, бобров и др. вещей въ города Мавераннехра: Самарканд и Бухару…» (101, 4–5).

Через тридцать лет пишет Рукнеддин Бейбарс, эмир Египетского султана, арабский ученый-историк (умер в 1325 г.): «К случившемуся в 650 г. (= 14 март. 1252 г. — 2 март. 1253 г.) относятся смерть Бату, сына Джучи хана, сына Чингиз хана, царя татарского… После него вступил на престол Берке, сын Бату хана, сына Джучи хана. Это тот самый, который сделался мусульманином и заставил принять Ислам Татар, находящихся в его государстве. В 653 г. (= 10 февр. 1255 — 29 янв. 1256 г.) произошло сражение между татарскими царями Берке и Хулаку, сыном Тули (сын Чынгыз хана. — Г.Е.); поражение понес Хулаку. С этого времени началась война между ними…» (там же, 121).

Как видим, и в это время арабы называли татар, как и ранее — именно татарами, несмотря на «официальное название» верноподданных Державы — всех к тому времени, а не только уже татар — Монголы. Так что ясно видно, что как привыкли издавна, так и называли арабы давно им известный народ — именно татарами.

К тому же, как видно из следующей цитаты, Рукнеддин Бейбарс и его соотечественники мамлюки знают о татарах отнюдь не понаслышке:

«Прибытие искавших убежища татар из войска Хулаку. 6-го дзульхидже 661 г. (= 11 октября 1263 г.) прибыл в Египет большой отряд татар, искавших убежища и пожелавших принять ислам. То была толпа более чем в 1000 душ, в числе их старшины: Керемун, Амтагия, Нукия, Джабрак, Каян, Наса-гыя, Табшур, Набату, Санджи, Джуджулан, Уджурка, Уркук, Кирай, Сулагыя, Менкадым и Сураган[26]. Это были сторонники Берке, отправившего их на помощь к Хулаку; они находились при нем некоторое время; когда же между ними произошло столкновение… то Берке написал им, чтобы они покинули Хулаку и прибыли к нему (Берке) а если не могут направиться к нему, то присоединились бы к войскам Египетских владений» (101, 100).

Эти татары (приведен один случай аналогичного «прибытия» из многих) были радушно приняты мамлюками-тюрками, правившими тогда Египтом, упомянутые старшины получили в войсках мамлюков командные должности. И вот что примечательно — нет ни одного упоминания в описаниях подобных случаев о том, что языки «прибывших татар» и их новых соратников-тюрок, мамлюков, имели существенные различия — как следует из приводимых сведений, понимали друг-друга татары и тюрки-мамлюки без услуг переводчиков (101, 100).

И позже, в первой половине XIV в., арабы, будучи уже союзниками монголо-татар и близко познакомившись с ними и даже породнившись, продолжали их этнос называть именно татарами:

«Мир с татарскими царями и породнение Эннасыра с Северными царями их…». Описываются «две обширные державы Татар»: «одна из них держава сыновей Хулаку, взявшая Багдад и овладевшая столицею ислама в Ираке, который он (Хулаку) сделал своим престольным городом; кроме того им принадлежали Иракеладжем, Фарс, Хорасан и Мавераннехр. (Другая) была держава сыновей Джучи хана, сына Чингиз хана, на Севере, прилегавшая на Востоке к Хорезму, на Юге к Крыму?) и пределам Константинополя, на Западе к земле Булгарской… Тюркская держава в Египте и Сирии граничила с державою Хулагуидов, которые желали овладеть Сирией и раз за разом повторяли грабительские набеги на нее. Они старались склонить на свою сторону правителей их из арабов и туркменов и с ними одерживали верх над ними (египтянами), как я это видел в историях их…» (там же, 385).

В приведенной выдержке татары упоминаются, как и в вышеприведенном примере с уйгурами, именно в смысле народа (этноса), также как и Арабы, Туркмены, также как и Тюрки (мамлюки), этнос которых господствовал тогда в Египте и Сирии (35, 249–254).

Сделаем промежуточный вывод: при сопоставлении сведений, приводимых Л. Н. Гумилевым и В. П. Васильевым, и сведений из других источников, авторы которых являются представителями разных времен и народов, становится ясно, что именно смешение этносов древних маньжуро-иньшанских татар, тюрок-шато и части уйгуров послужил толчком для начала этногенеза и рождения нового этноса «татар». Или, как называл этот народ в своих работах Л. Н. Гумилев, «новый этнос — монгол, возникший в IX в., название которого до Чынгыз хана было — татары» — чему примеры приведены выше, или (30, 270; 34, 41, 59).

Это и было возникновение этноса «монголо-татар» — средневекового татарского народа Чынгыз хана, «одного из многочисленных тюркских степных племен» (87, 103), «большого тюркского племени, царь которого» был Чынгыз хан (101, 4). И сам Чынгыз хан происходил из этого же самого «тюркского племени» (15), этническое название и самоназвание которого было «не иное, как Татар» (17, 159).

В. П. Васильев, выражая свое несогласие с мнением о том, что древние Татары были предками современных халха-монголов, замечает: «и не к чему искать их (нынешних Монгол) имени в Татанях, выходцах из Маньчжурии и поселившихся у Инь-Шаня» (17, 38).

Из всего изложенного выше также видно, что есть серьезные основания для того, чтобы засомневаться в обоснованности разделения «татар до Чынгыз хана» и «татар Чынгыз хана» («древних монголов») и считать их разными народами (этносами), и увидим ниже, что эти сомнения подтвердятся.

Более того — будут приведены и далее в данной работе сведения, что татары и до эпохи Чынгыз хана, и татары Чынгыз хана, получившие «официальное наименование Монгол» уже после начала правления Чынгыз хана, при этом сохранив также и свое этническое название и самоназвание «татар» — это один и тот же этнос (народ). И народ этот сохранил свое этническое название и самоназвание и после распада Державы Монголов, и сохранили большинство потомков этого этноса вплоть до современного периода свое название и самоназвание, и «не иное, как Татар».

И вряд ли эти татары — «до Чынгыз хана» или «в период Чынгыз хана» — были «монголоязычными». Имеется в виду соответствующий рассматриваемому времени язык современного народа халха-монголы[27], проживающего ныне в основном в Китайской Народной Республике, а частью в Монгольской Народной Республике.

Относительно этнической принадлежности древних татар С. Г. Кляшторный приводит замечание П. Пеллио (западный историк XIX в.): «Допустимо, что они уже тогда были монголоязычны» (там же); но — «впрочем, титулатура и номенклатура татар в XII в. сохраняли следы тюркского влияния» (выделено мной. — Г.Е.) (53, 133), при этом, следует заметить, С. Г. Кляшторный довольно критично высказывается относительно возможности достоверного определения этнической принадлежности «крупных племенных сообществ Центральной Азии» того периода (там же).

Что примечательно: в отличие от П. Пеллио, Н. М. Карамзин был уверен, что «моголы» (монголо-татары Чынгыз хана, как и он сам) были «единоплеменны с восточными турками» (46, 455).

То есть, «монголо-татары» были именно тюрками-татарами, так же как и уйгуры, издревле (примерно с VII–VIII вв.) близкие их союзники, которые «любили науки, художества и сообщили грамоту всем другим народам татарским» (там же, 456).[28]

Вопросу происхождения Чынгыз хана и его этнической принадлежности также уделил немалое внимание и Ахметзаки Валиди Туган, историк-тюрколог международного значения. Этот ученый XX в. также, после многих лет научной деятельности, придерживался единого с русским ученым начала XIX в. Н. М. Карамзиным мнения о том, что Чынгыз хан по этнической принадлежности никто иной, как тюрок (15). То есть представитель одного из племени тюрок (одного из тюркоязычных этносов) — татар, вернее народа, так как имелись уже и государства у данной этнической группы задолго «до эпохи монголов», как было отмечено, и как увидим ниже.

В заключение отметим, что самоназвание этноса, скорей всего, будет сохраняться, пока существует данный этнос. Так как самоназвание народа (этноса), будучи усваиваемым каждым индивидуумом, принадлежащим данному этносу, вместе с присущим ему этническим стереотипом поведения с раннего детства, соответственно, будет постоянно поддерживаться, таким образом, в продолжение всей «жизни» данного этноса. И поэтому является самоназвание этноса примерно таким же устойчивым в истории явлением, как и, например, топонимы.

Если же наименование народа не является самоназванием данного этноса, а так называют его соседи и т. п., либо это название — собирательное наименование этносов, племен (народов) различного происхождения — тогда есть большая вероятность того, что этнос (народ) утеряет это название, но — либо вместе с ним, или без него — всегда сохранит свое самоназвание. И сохранит этнос свое самоназвание до своего распада или «поглощения» (ассимиляции) его другим этносом, то есть до полного прекращения своего существования.

Например, это наглядно можно увидеть в рассматриваемом случае: наименование «монголы» — именно, как мы видели, «официальное название» державы Чынгыз хана, перешедшее и на ее подданных, вначале на татар, а чуть позже и на другие народы и племена, составившие «политический комплекс» — Монголы.

Вот определение названия «монголы» в «Сборнике летописей Рашид ад-Дина» (конец XIII в. — начало XIV в.): «ныне дошло до того, что монголами называют народы Хитая и Джурджэ[29], нангясов, уйгуров, кипчаков, туркмен, карлу ков, калачей, всех пленных и таджикские народности, которые выросли в среде монголов. И эта совокупность народов (выделено мной. — Г.Е.) для своего величия и достоинства признает полезным называть себя монголами» (87, 103).

Наглядно видно из приведенной цитаты, что название «монголы» — это и есть «название политической системы, в которую входят племена и народы различного происхождения» (31, 413).

Например, как свидетельствует и перс Джузджани (XIII в., описывается случай в г. Самарканде), были в то время, кроме широко известных современному читателю монголо-татар, также, например, и монголы-китайцы. То есть, служащие Монгольского государства из китайцев (чинов — от слова «Чин» — Китай). Так дословно Джузджани и пишет: «заносчивый монгол и неверный чин (китаец)» — про одного и того же человека (102, 18). Также как видим из приведенной чуть выше из «Сборника летописей» выдержки, было в то время очень много монголов, принадлежащих самым разным «племенам и народам» — этносам.

Часто приводится в работах по истории монголо-татар случай из записок Рубрука: на его вопрос о достоверности сведений о том что Сартак, сын Бату хана, христианин, один из Монголов отвечает: «Не говорите, что наш господин — христианин, он не христианин, а Моал» (88, гл. 18). Рубрук (или те, кто его записки толкует соответствующим образом) понял это так, что этот средневековый татарин был настолько «диким», что путал религиозную принадлежность Сартака с его этнической принадлежностью, причисляя его к Монголам. Но в то время слово «христианин» означало также принадлежность человека к определенному политическому сообществу — а не только к числу исповедующих определенную религию — и об этом, как видим, прекрасно знал и беседовавший с Рубруком Монгол. И, как видим, Рубруку ответ был дан совершенно адекватный его вопросу и точный — мол, Сартак не относится к христианам, а относится именно к Монголам, как представитель именно политического сообщества — и даже вне зависимости от веры, которую он исповедует. Поскольку так и было установлено согласно терпимым в этническом и религиозном отношениях нормам Йазу (Ясы) Чынгыз хана — человек мог исповедовать любую веру, мог принадлежать к любому народу (этносу) и в то же время являться представителем политического сообщества «монголы», находясь на службе Державы Монголов на любой должности. Благоденствие человека в Державе Монголов зависело только лишь от его нравственных и иных положительных качеств.

Вот пример использования татарскими ханами наименования «монгол» именно в качестве названия подданных империи из более позднего периода — чингизид Менгли Гирай одерживает в 1502 г. победу над Большой ордой в войне с целью восстановить единство Державы на территории Улуса Джучи в союзе с Иваном III. И в 1520 г. наследник и продолжатель дела Менгли Гирая Мухаммад Гирай «свой шертный (договорный. — Г.Е.) ярлык, направленный польскому королю, оформил следующей пышной интитуляцией: «Великой Орды великого хана, Дашт-и Кыпчака и всех Монголов падишаха (выделено мной. — Г.Е.) мое — Мухаммад-Гирай хана слово» (106, 193–194).

С распадом Державы Монголов, соответственно, и политической системы «Монголы» исчезает из употребления и это название. Все сложившиеся к тому времени этносы, входившие в политическую систему «монголы», сохраняют свое самоназвание. Сохранили свое самоназвание и татары — мы видели выше, этноним этот был именно самоназванием древнего народа.

Халха-монголы тоже сохранили свое самоназвание — «халха», сложившись в народность, скорее всего, именно в XIV в. Слово «монголы» в названии (а не в самоназвании) этого народа сохранилось, представляется, вот почему. Это название закрепилось благодаря китайцам — китайцы династии Мин воевали с монголо-татарским государством Северная Юань (осколком монгольской державы) вплоть до конца XIV в. — начала XV в. Правили Северной Юанью последовательно чингизиды Туган Тимур и Тугыз Тимур, после отравления последнего нояном Есудером[30] (111, 137) это государство было разгромлено китайцами. И после продолжительной войны, которую вела китайская империя Мин против монголо-татар, «посылая в глубь страны крупные отряды войск, которые истребляли население, производили разрушения и захватывали стада скота и материальные ценности» (там же, 138), в данном регионе, в Монголии, очевидно, не осталось представителей татарского этноса. Ниже об этом будет изложено подробней. Согласно данным китайских источников, со смертью хана Тугыз Тимура погибла династия Северная Юань и вообще пришел конец династии монгольских ханов (там же, 137).

И после окончательного разгрома государства Северная Юань китайцами, в конце XIV — начале XV в. на территории современной МНР возникло государство, руководимое именно представителями народа халха (т. н. «малыми ханами»), которое сохраняло относительную независимость от китайцев до XVII в. (там же, 137–139). С этим государством китайцы также продолжали противоборствовать, и рассматривали их именно как часть Монголов — своих политических противников.

Но их этнос китайцы татарами не уже не называли, в отличие от этноса ханов Северной Юани Тугыз Тимура и Туган Тимура и их предков и соплеменников. От них (от средневековых татар) к тому времени в данном регионе, скорее всего, мало кто остался, да и те ассимилировались «среди окружавших их черноволосых и черноглазых племен» своих друзей и соратников[31], приняв их облик, и «язык, который мы ныне называем монгольским» (31, 413). Но, повторю, эти племена союзников татар — предков халха, не назывались никогда в этническом смысле татарами — ни китайцы их не называли так, ни сами предки халха-монголов себя татарами не называли, и соответственно, не называют себя татарами и современные халха.

Достоверно установлено, что и арабы, и персы, и европейцы контактировали с Китаем, и, соответственно, с Центральной и Средней Азией с VIII–IX вв. н. э. (73, 51–54, 70–71). Следовательно, они, также как и китайцы, хорошо знали, что представляет собой «монгольский, или как он себя называл в то время[32], татарский народ» (8, 255).

И никак не могли взять и назвать предков халха-монголов по какой-то неведомой и необъяснимой «ошибке» татарами вместо совершенно другого народа — «татар до Чынгыз хана» средневековые авторы летописей и записок — арабы, армяне, грузины, европейцы, китайцы, персы, русские. Хотя бы потому, что были эти авторы исторических источников людьми, полагаю, с высокоразвитым интеллектом и широким кругозором. Но почему-то современные официальные историки пытаются уверить нас в обратном: в том, что «ошибались» их средневековые коллеги, «перепутали», мол, два совершенно разных народа. Но причин этой якобы ошибки средневековых авторов вразумительно пояснить до сих пор не могут.

Факты свидетельствуют однозначно, и далее это увидим — что называли и называют все народы Европы и Азии татар в основном так, как и называли их издревле — «Татары», но мы уже знаем, что было затем еще одно название народа средневековых татар, по названию державы, «официальное», принятое Чынгыз ханом — «монголо-татары», или просто «монголы». И оно применялось наряду со старым привычным названием «Татары» как политоним — собирательное наименование политического комплекса. А с XVI в., с распадом Монгольской империи, название монголы начинает выходить из употребления и остается лишь старое (и современное) наименование данного этноса — татары (24, 121).

Глава 2

Сведения о языке «древних монголов» — соплеменников Чынгыз хана

Имена

Обратим внимание, что В. П. Васильев, не соглашаясь с имевшим уже в его время достаточное распространение в научных кругах утверждением западников о том, что языком этноса первооснователей Державы Монголов был язык халха-монголов, пишет: «Скорее всего, мы можем допустить, что Чингиз хан не говорил языком, который мы ныне называем монгольским» (17, 129), имея в виду также, что вряд ли говорили на этом языке и единоплеменные с Чынгыз ханом «древние монголы».

Хотя, как замечает В. П. Васильев, «язык монгольский (халха-монгольский. — Г.Е.) существовал с давнего времени, только не назывался этим именем» (там же, 131). Но и татарским он тогда никоим образом не назывался, и ныне не называется — халха-монголы, повторю, так и продолжают жить в Китае и Монголии, и ни на своей родине, и нигде в мире ни сами они себя и никто их в настоящее время «татарами» не называет.

Оценивая доступные нам сведения о родном языке Чынгыз хана и его татар, необходимо учитывать следующее замечание В. П. Васильева: «не забудем, что все три языка — турецкий (тюркский. — Г.Е.), монгольский (халха-монгольский. — Г.Е.) и маньчжурский — имеют одно общее грамматическое устройство, следовательно, разность произошла в словах (которых однакож очень много общих) (выделено мной. — Г.Е.)» (17, 36).

Л. Н. Гумилев, который также очень хорошо разбирался в указанных языках, приводит для наглядности слова «древних монголов», как он называет этнос древних и средневековых татар: «К именам тех или иных монголов присоединяются своеобразные эпитеты: багадур (батур); сэчэн (сэцэн) — мудрый; мэргэн — меткий, бильге — умный, тегин (тюркск.) — царевич; буюрук (тюркск) — приказывающий… а жены их величаются — хатун и беги» (31, 419).

Как следует из приведенного в предыдущей главе, названием и самоназванием этноса «древних монголов» Чынгыз хана был этноним «татар». Поэтому поинтересуемся наличием приведенных Л. Н. Гумилевым слов в современном татарском языке, и убедимся, что все эти слова в нем имеются, и несмотря на незначительное искажение некоторых слов транскрипцией и вследствие изменения языка со временем, их узнает любой хорошо знающий татарский язык: например, слово «батур» (современное — «батыр») — означает «герой», «богатырь». Сэчэн — современное литературное официальное написание «чичен»[33]. Мэргэн — эпитет «меткий стрелок» и в современном значении (в русском языке имеется аналогичного значения слово «снайпер»), билге — современное звучание будет «билгеле» — известный, знаменитый, слово «бильге» — тоже есть в татарском языке и означает оно ныне «знак», «отметка», «оценка», «отличие».

И жены у татар и поныне величаются «хатун» (современное литературное написание «хатын») и «беги» (соответственно «бике» или «бичэ»).

Теперь сравним, насколько приведенные Л. Н. Гумилевым слова (кроме слов определенно из тюркского языка, к которым относится и современный татарский язык) соответствуют языку, «который мы ныне называем монгольским».

На халха-монгольском языке жена будет величаться так — гэргий, или эхнэр, или авгай. Умный — ухаантай, или авьяастай, еще варианты: овсгоотой, сэргэлэн.

Далее: герой — баатар, меткий стрелок — мэргэн буудагч, мудрый — сэцэн.

При этом учтем, что приведенные слова — это эпитеты «древнемонгольского» — средневекового татарского языка, и именно такой смысл и значение они сохранили и в современном татарском языке. А в халха-монгольском языке они превратились в прилагательные.

Как видим, наглядное сравнение не в пользу халха-монгольского языка — все слова, приведенные Л. Н. Гумилевым из языка соплеменников Чынгыз хана, сохранились в современном татарском языке, и лишь три слова, смысл и значение которых достаточно изменился, имеются в современном халха-монгольском языке. И при том это слова, которые легко могли быть приобретены из другого языка: «герой», «мудрый», «меткий».

Интересно проследить за ходом мыслей В. П. Васильева в отдельных местах перевода текстов средневековых китайских авторов. В. П. Васильев, подобно многим переводчикам, постоянно «примеряет» «древнемонгольские» слова, встречающиеся в тексте, к современному ему халха-монгольскому языку[34], так как, как было замечено выше, в его время тоже существовало уже довольно распространенное мнение о том, что татары Чынгыз хана были халха-монголоязычными:

Мэн-хун пишет в своих «Записках о монголо-татарах» (1219 г.): «их посланники (т. е. командируемые куда-нибудь) называются сюань-чай (т. е. отряжаемые для разглашения)» (17, 231). И вот В. П. Васильев пробует подобрать аналогичное слово на современном ему халха-монгольском языке, находит слово «эльчи» — «посланец», то есть посол. Есть также слово на халха — «цзам» — «дорога», В. П. Васильев пробует сравнить сюань-чай с «цзамчи» — не подходит. Ученый замечает — «невозможно, чтобы Монголы не имели своего названия в то время для посланцев» (там же, 231–232).

Рассмотрим ситуацию со словами «сюан-чай» (в значении «посланник», «отряжаемый для разглашения»), и «эльчи» применительно к татарскому языку: посол на татарском языке будет «ильче», от слова «иль» — страна. «Ильче» (посол) — слово официальное, применялось в официальных письмах, и можно предположить, что могли усвоить слово из чужого языка как татары, так и халха — те или другие. Но при этом необходимо учитывать, что слово «ильче» образовано из татарского слова «иль» — «страна», а на халха «страна» будет совершенно по-другому.

Но в современном татарском языке есть и слово «сюнче» — буквально означает «тот, кого направляют, или кто приходит с доброй вестью».

Таким образом, и слово «сюаньчай», означающее посланника, с учетом незначительного изменения, как видим — вследствие транскрипции или за давностью — мы можем найти в современном татарском языке: у татар доныне существуют выражения «сюнче жибэр» («направь человека для оглашения, сообщения»), и еще «сюнче килде», что значит: «пришел человек с доброй (радостной) вестью». Выражения эти применяются в повседневности, и маловероятно, что могут (могли) усвоить это носители другого языка — поэтому в язык халха и не перешло это слово «сюнче», в отличие от слова «эльчи — ильче» (посол), и некоторых других татарских (и общетюркских) слов, имеющихся в их языке и ныне. А у татар это слово — сюнче, как видим, довольно древнее, и сохранилось в языке, также как и язык в целом — татарский.

Вот еще пример того, что слово, похожее на халха-монгольское (В. П. Васильев записал его русскими буквами как «би»), было переведено им именно как халха-монгольское, в качестве местоимения «я», что и означает на языке халха данное слово (би). Посмотрим, какое в результате подобного перевода получилось словосочетание.

Перевод текста Мэн-хуна В. П. Васильевым: «Я сам, при свидании с их регентом, императорским наместником, великим князем Мухури, слышал, как он называл себя всякий раз татарским человеком; да и все их вельможи и главнокомандующие называли себя «я» (би) (выделено мной. — Г.Е.), они вовсе не знали, откуда взялось название Монголов…» (17, 220). Как видим, из текста перевода, если его воспринимать буквально, однозначно следует, что представители правящего слоя у татар Чынгыз хана для обозначения своего социального статуса применяли почему-то местоимение «я» — то есть, представители знати (именно социальная группа) называются у монголо-татар местоимением «я», именно в качестве социального термина. Но, судя по смыслу приведенной фразы Мэн-хуна, правильнее было бы предположение, что слово «би» означало вовсе не местоимение «я» на языке татар Чынгыз хана, а являлось именно социальным термином, присущим «вельможам и главнокомандующим», которым они называли себя и соответственно, так называли их и другие, определяя их статус.

И В. П. Васильев указал в скобках оригинал слова из текста Мэн-хуна (би), очевидно, потому, что вовсе не был уверен в переводе этого слова на русский язык именно в качестве местоимения «я».

И ученый был прав — сохранив это слово в тексте перевода в оригинале, он оставил нам ценный факт — есть подобное слово (би, бий) в татарском языке — историческое слово, хорошо известное в татарских исторических источниках и литературном языке. Переводится как «достойный, знатный и благородный человек», примерно соответствует слову «князь» либо «рыцарь»[35] (42, 14; 105, 92).

Теперь прочитаем текст перевода, оставив слово «би» в тексте — не заменяя его местоимением «я», то есть, не «переводя» это слово на русский язык. Получится связное словосочетание, по смыслу соответствующее всему тексту: «…да и все их вельможи и главнокомандующие называли себя «би»…». Как видим из текста Мэн-хуна, представляясь кому-либо и обозначая свое высокое положение в обществе, называли себя вельможи и главнокомандующие татар Чынгыз хана именно словом «би» («бий»). Чуть ниже увидим, что самого старшего сына Чынгыз хана (первенца) тоже звали Би[36], как и передает это имя Мэн-хун в другом месте этих же своих «Записок о монголо-татарах» (17, 221).

Приведем примечательный факт из одного письменного источника по истории Улуса Джучи, под названием «Шаджарат ал-атрак» («Родословие тюрков»), который был составлен при жизни и правлении чингизида из сибирских татар — хана Шейбани примерно в середине XV в., после занятия им Средней Азии в ходе войны с детьми Хромого Тимура — Тамерлана (33, 253). Данный документ был составлен на основе гораздо более ранних, «справедливых, правильных и достоверных историй» (102, 202–203).

В «Шаджарат ал-атрак» описывается случай, как именно отреагировал Чынгыз хан на неожиданное для него известие о смерти своего сына Джучи, которого он «утвердил на престоле ханства», поручив ему в управление «Хорезм и Дешт-и-Кыпчак от границ Каялыка до отдаленнейших мест… вплоть до тех мест, куда достигнет копыто татарской лошади». При том отмечается, что этого своего сына Джучи Чынгыз хан «любил больше всех остальных своих детей…» (там же, 203–204):

«В момент получения известия о смерти сына Джучи (февраль-март 1227 г.), Чынгыз хан произносит по-тюркски:

Кулун алган куландай кулунумдан айрылдым

Айырылшкан анкудай эр улумдан айрылдым

То есть:

Подобно кулану, лишившемуся своего детеныша,

Я разлучен со своим детенышем

Подобно разлетевшейся в разные стороны стае уток

Я разлучен со своим героем — сыном

Когда от Чингиз хана изошли такие слова, все находившиеся в ставке эмиры и нойоны[37] встали, выполнили обряд соболезнования и стали причитать» (СМИЗО, т. 2, с. 203–204; «Шажарат ал-атрак, с. 222–224)» (52, 184; также см. 102, 203–204). (Здесь мной приведен перевод с «тюркского» языка на русский язык, изложенный С. Г. Кляшторным, который более точен, в отличие от перевода, данного в сборнике материалов Тизенгаузена В. Г. издания 1941 г.).

Можно сделать вывод, что летописец, зафиксировавший это событие, был объективен и точен относительно того, что потрясенный горем Чынгыз хан выразил свои чувства именно на тюркском языке (точнее, на одном из тюркских языков), и, соответственно, народном ему языке. И после пережитого горя, вызванного потерей уже второго сына[38], Чынгыз хан прожил всего шесть месяцев.

Отметим, что основной текст «Шаджарат ал-атрак», сведения из которого приведены выше, составлен на персидском языке, который был одним из языков международного общения средневекового мира наряду со средневековым татарским.[39] Видимо, также и автор более ранних записок, на основе которых и был составлен «Шаджарат ал-атрак», был послом или просто носителем другого языка, чем тот, на котором говорили большинство из присутствующих в ставке Верховного хана.

И поэтому также оправдано вполне уточнение автором языка, на котором говорили Чынгыз хан и его приближенные: для более «правильного и достоверного» информирования своих читателей автор подчеркивает, что это был именно тюркский язык и приводит дословно высказывание Чынгыз хана в ответ на известие о гибели сына Джучи. И произнесенные Чынгыз ханом слова, приведенные в оригинале автором «Шаджарат ал-атрак», понятны, полагаю, в достаточной степени даже тому, кто знает современный татарский язык, на соответствующем уровне.

Сведения о том, что у монголо-татар Чынгыз хана был свой, то есть татарский язык, уже приводились. И был этот язык знаком и европейцам, именно как татарский. Более того, язык этот был довольно известен в Европе в средние века — например, некоторые (скорей всего, многие) купцы им владели в совершенстве. В подтверждение приведу сведения Марко Поло[40], который описывает встречу его отца и дяди с Верховным ханом Державы Монголов Кубилаем (вторая половина XIII в.):

«ГЛАВА VII. Как великий хан спрашивает братьев о делах христиан.

Спрашивал он их еще об апостоле, о всех делах Римской Церкви и об обычаях латинян. Говорили ему Николай и Матвей обо всем правду, по порядку и умно; люди они были разумные и по-татарски знали» (81) (выделено мной. — Г.Е.).

Также и в записках венгерского монаха Юлиана имеются сведения о том, что язык татарский стал известным не только в Восточной, но и в Западной Европе задолго до поездки купцов Николая и Матвея к хану Кубилаю.

В приведенных ниже цитатах из записок Юлиана описываются путешествия монахов в Волго-Уральский регион в их отчете своему руководству — это тридцатые годы XIII в.

Во-первых, для полноты и ясности вначале необходимо привести следующие сведения Юлиана:

«Сообщалось мне некоторыми, что татары прежде населяли страну, населяемую ныне куманами»[41] (2, 83). То есть, мы можем смело предположить, что язык татар многие куманы должны были знать, соответственно, как и самих татар. Как увидим из следующей цитаты, данное предположение верное:

«Письмо же (татарского хана. — Г.Е.) написано языческими буквами на татарском языке. Поэтому король нашел многих, кто мог бы прочитать его, но понимающих не нашел никого. Мы же, проезжая через Куманию, нашли некоего язычника, который нам его перевел» (там же, 88).

Во-вторых, мы узнаем, что также и среди татар имелись люди, знавшие языки своих европейских и азиатских соседей — близких и дальних:

«В стране венгров[42] сказанный брат нашел татар и посла татарского вождя, который знал венгерский, куманский, тевтонский, сарацинский и татарский (языки) и сказал, что татарское войско, находившееся тогда там же по соседству, в пяти дневках оттуда, хочет идти против Алемании (Германия. — Г.Е.) (там же, 81). Мы видим, что Юлиан указывает татарский язык как отдельный от куманского, но из этого вовсе не следует, что татарским называли халха-монгольский язык, как утверждают современные официальные историки. Татарский язык, будучи тюркским, все же мог довольно отличаться от языков куманских (кыпчакских или половецких) племен. Например, так же, как современный татарский язык отличается от других тюркских языков — узбекского, азербайджанского, турецкого, якутского. И «письмо, написанное на татарском языке» — современном литературном — представители этих наций тоже, вероятно, смогли бы прочитать, но понимающие среди них вряд ли бы нашлись.

И, в-третьих, уральские венгры не могли не знать татарский язык, и вот почему: «татарский народ живет по соседству с ними. Но те же татары, столкнувшись с ними, не смогли победить их и избрали их себе в друзья и союзники. И таким образом, соединившись вместе, они совершеннейшим образом опустошили 15 царств» (2, 81) — то есть, татары с венграми Урало-Волжского региона. И следует полагать, «совершеннейшим образом опустошили 15 царств» они за довольно продолжительный срок, и соответственно, венгры имели достаточно времени изучить и усвоить татарский язык своих соратников.

Также интерес представляют следующие сведения Юлиана: «хан татарский Гургута» в начале «первой татарской войны», «подступив к стране куманов, одолел их и подчинил себе их страну. Оттуда они воротились в Великую Венгрию, откуда происходят наши венгры» (2, 85) (выделено мной. — Г.Е.).

Как видим, сведения из донесения Юлиана опровергают утверждение о том, что татары «прибыли неведомо откуда» в Восточную Европу только в двадцатые-тридцатые годы XIII в., и до этого времени совершенно не были известны европейцам, в том числе и восточным, как гласит официальная история, излагающая версию о «халха-монгольском нашествии». И ниже будут приведены факты, подтверждающие высказанное здесь предположение, и опровергающее общепринятое среди официальных историков мнение.

Приведем также мнение Ахметзаки Валиди Тугана о том, какой, и, главное, чей язык в Восточной Европе в средние века называли татарским:

«Основу могущества монгольских ханов составляли господствующие (в стране) племена, общее название которых было «Карачы»[43] — (это) Кунграт, Найман, Когисо, Уйгур, Салжавут, Кыпчак, Мангыт, Мен… Они формировали отдельные «тумены». Позже племена Кунграт и Уйгур ушли с перебиравшимися на Сырдарью, затем на Мавреннахр ханами Узбековичами (потомками хана Узбека). Выражаясь точнее, из них ни одно (племя) не осталось в стране башкир. Языком этих племен, также как и оставшихся в Башкирии, был известнейший говор Кыпчака[44], называемый «татарским», и, будучи названными «Уфимскими татарами» («став Уфимскими татарами»), эти племена сохранили наименование «тумен». Множество (народа) из племен, оставшихся в Башкирии — под названием Катай, Салжавут, Табын, Барын, Мен, Меркит, Дурман, Кыпчак, Сурат и Нугай — они стали башкирскими племенами и приняли башкирский говор. Они в настоящее время считаются существенной составляющей башкирского народа (то есть «савыры, эшрэфе»)» (13, 34–35) (выделено мной. — Г.Е.).

«С третьей четверти XIV в. управление в Туре и башкирских областях переходит к туменским биям, они происходят, кроме биев башкирских племен, из биев туменов, организованных монгольскими племенами, прибывшими с монгольскими ханами… Самыми сильными (влиятельными) были ту мены племени мангыт (там же, 25).

Выше приводились сведения, кого татары Чынгыз хана называли словом «би», «бий».

А «название «монгол» было чисто официальным», то есть для делового использования (17, 137) — что мы и наблюдаем также в государственных документах Державы Монголов, относящихся к рассматриваемому периоду, включая документы как ханской, так и уровнем ниже канцелярий. Также видим это в фактическом отсутствии государственных документов тех времен на каком-то особенном «монгольском» языке — все документы «монголо-татары» писали почему-то на тюркском[45], точнее, на одном из тюркских языков — старотатарском языке (64, 223; 65, 94–97; 105, 23; 106, 94–95).

Следует пояснить еще вот что: западные историки вслед за «мусульманскими» историками, не умеющими читать уйгурское письмо, называли «написанными по-монгольски» документы, которые были составлены уйгурским письмом на тюркском, точнее, на старотатарском языке.

Эти документы и называли «написанными по-монгольски», точнее — «написанные монгольским письмом», восточно-мусульманские историки, и это их выражение было постепенно превращено в западной историографии в ложное определение-аксиому: «написанные на монгольском языке» (106, 94–95).

Известны случаи, что писали монголо-татары свои документы также и на каком-либо из «международных» для того времени языков, но с «заглавием на тюркском» и «со словами и выражениями в письме» исключительно на «тюркском языке» — как мы видели выше. То же можно увидеть на примере письма верховного хана Монгольской Державы Гуюка Папе Римскому, которое датировано 1246 годом (8, 158–1549). Составитель данного письма, следовательно, был носителем одного из тюркских языков, вернее, этот язык был родным для написавшего письмо человека, либо наиболее употребительным в повседневности.

Приведу выдержку из записок Плано Карпини, посла Папы Римского, при котором было составлено упомянутое письмо. В этих записках содержится достаточно сведений о языках, которые были у монголо-татар средством повседневного и делового общения:

«Толмачом же нашим был как этот раз, так и другой Темер, воин Ярослава (Великого князя Руси. — Г.Е.) в присутствии клирика, бывшего с ним, а также другого клирика, бывшего с императором. И он спросил нас, есть ли у Господина Папы лица, понимавшие грамоту Русских или Сарацинов (письменность на основе арабского алфавита. — Г.Е.), или также Татар[46] (уйгурское письмо. — Г.Е.). Мы ответили, что не знаем ни русской, ни татарской, ни сарацинской грамоты, но Сарацины все же есть в стране, хотя и живут далеко от Господина Папы. Все же мы высказали то, что нам казалось полезным, а именно, чтобы они написали по-татарски и перевели нам, а мы напишем это тщательно на своем языке и отвезем как грамоту, так и перевод Господину Папе. И тогда они удалились от нас к императору.

(Глава X). В день же блаженного Мартина нас позвали вторично, и к нам пришли Кадак, Хингай, Бала[47] и многие вышеупомянутые писцы и истолковали нам грамоту от слова до слова. А когда мы написали ее по-латыни, они заставляли переводить себе отдельными речениями (orationes), желая знать, не ошибаемся ли мы в каком-нибудь слове. Когда же обе грамоты были написаны, они заставили нас читать раз и два, чтобы у нас случайно не было чего-нибудь меньше, и сказали нам: «Смотрите, чтобы все хорошенько понять, так как нет пользы от того, что вы не поймете всего, если должны поехать в такие отдаленные области». И когда мы ответили: «Понимаем все хорошо», они переписали грамоту по-сарацински, чтобы можно было найти кого-нибудь в тех странах, кто прочитал бы ее, если пожелает Господин Папа» (68, Глава последняя, § II., IX).

Заметим, что в приведенной выдержке у Карпини спрашивают именно о том, есть ли у Папы понимающие русскую, либо сарацинскую либо татарскую письменность, а не о том, есть ли у Папы люди, владеющие перечисленными языками — скорее всего, владеющие перечисленными языками к тому времени имелись и в Западной Европе, что подтверждается приведенными выше сведениями Марко Поло — его дядя и отец, итальянские купцы, знали татарский язык очень хорошо.

Стоит отметить здесь, хотя во второй части данной работы мы еще вернемся к теме пребывания Плано Карпини во Дворе Верховного хана Монголов, в Центре Державы, к его запискам о Монголах и узнаем кое-что еще, весьма интересное из его отчетов, не приводимое в трудах официальных историков-европоцентристов, рассчитанных для широкого круга читателей.

Здесь уместно напомнить, что автор XI в. Махмуд Кашгари[48] также определяет современных ему татар именно как тюркское племя и говорящих на одном из тюркских наречий, то есть, вовсе не как «монголоязычных». То есть, данный автор относит к тюркскому языку и язык (наречие) татар, отмечая, что у них также имеется и особенный диалект (53, 119).

Применительно к рассматриваемому вопросу о языке древних татар приведу сведения В. В. Бартольда: «В анонимном Худуд ал-алам (см. Туманский, Новооткрытый персидский географ, стр. 121 и сл.) татары названы частью тугузугузов, а у Гардизи — частью кимаков, обитавших на Иртыше» (8, 559).

Тугузугузы — это уйгуры, тюркоязычный народ (32, 550), соотечественники М. Кашгари, который и язык кимаков, частью которых раннесредневековые персы считали татар, также отнес к тюркским языкам.

Заметим здесь, что «близость культуры и языка» татар Чынгыз хана с уйгурами отразилась также «в сохранившихся документах Улуса Джучи, включая XIV–XVI вв.» (106, 97). И не только в документах, но и в самом литературном и деловом языке, складывавшемся, например, в Улусе Джучи, отмечают именно караханидско-уйгурское, и именно «домонгольское» влияние: «Как утверждают тюркологи, специально занимавшиеся вопросами средневековых литературных языков, в Джучиевом Улусе почти с самого начала оформился относительно самостоятельный тюркский литературный язык. Базой для нового письменного языка послужили, с одной стороны, более ранние литературные традиции, в лице уйгурско-караханидской, с другой, местные диалекты, то есть, кыпчакские и огузские наречия» (там же, 101). «…Как показал анализ лингво-графической ситуации в Джучиевом Улусе, делопроизводственная культура Джучидов образовалась под непосредственным влиянием и участием представителей домонгольской уйгурской письменной традиции» (там же, 259).

То есть язык у средневековых татар Чынгыз хана был именно одним из тюркских и мало чем отличался от уйгуро-караханидского, так как следов влияния языка «татар Чынгыз хана», как предполагают сторонники общепризнанного мнения — «древнего халха — монгольского» языка, как видим из вышеприведенного, тюркологами не обнаружено.

Известно, что документы, и другие исторические источники времен Улуса Джучи остались в основном только на старотатарском и еще на русском языках. Составлялись еще документы, как мы видели выше, на персидском языке — в силу распространенности данного языка в международном общении, как языка особо высокой культуры своего времени.

Следы халха-монгольского языка в Улусе Джучи (как и по всей территории, подвластной Державе Монголов)[49] отразились лишь в одном источнике XIV в. — нашли берестяную «тетрадку» в две странички, на которой были записи «по-тюркски» с их переводом на старый халха-монгольский язык (104, 18). Похоже, что воин или погонщик каравана учили «государственный язык», то есть «тюркский» (старотатарский) — так как государственные документы и деловая переписка велись в Монгольской империи, с момента ее основания, на отличной бумаге, очень дорогой по тем временам и недоступной простолюдину (105, 15; 106, 86–87).

Также необходимо упомянуть здесь вот о чем — сохранился язык у группы предков халха-монголов вдали от их Родины, служивших, как и представители многих народов[50], в Монголо-татарской армии и направленных из Монголии в распоряжение ханов-чингизидов Хулагуидов (Иран) в составе отдельной тысячи: «Для занятия ключевой позиции между Балхом и Гератом (современная афгано-иранская граница) было поселено 1000 воинов, потомки которых до сих пор носят название «хэзарейцы» — от персидского слова «хэзар», что значит тысяча (34, 304–305).

Потомки этой тысячи сохранили, до наших дней проживая в Афганистане, свой язык — язык халха, правда, несколько измененный ввиду продолжительного раздельного проживания от своих соплеменников (8, 211), но не ассимилировались среди пуштунов, таджиков, тюрок-узбеков, которые являются основными нациями Афганистана, среди которых жила означенная группа халха-монголов более восьмисот лет.

Сопоставим с приведенным фактом точку зрения официальных историков, изложенную также Л. Н. Гумилевым в своих работах, о том, что было всего «4000 халха-монголов в войсках Бату хана в Улусе Джучи (34, 304)». При этом утверждается, что в Улусе Джучи, в отличие от приведенного случая с группой халха в Иране (ныне территория Афганистана), эти «представители халха-монголов», равно как и ханы-чингизиды и другие монголо-татары в Иране, «отюречились за десяток-другой лет, не успев оставить документов на своем языке» — кроме берестяной «тетрадки», упомянутой выше.

Приведем снова сведения Марко Поло:

«ГЛАВА XVI. Как великий хан посылает Марко своим послом.

Марко, сын Николая, как-то очень скоро присмотрелся к татарским обычаям и научился их языку и письменам. Скажу вам по истинной правде, научился он их языку, и четырем азбукам и письму в очень короткое время, вскоре по приходе ко двору великого хана. Был он умен и сметлив. За все хорошее в нем да за способность великий хан был к нему милостив» (81).

Комментатор предполагает, что это были китайские (для общения с китайцами, подданными Монгольской державы), арабские и уйгурские и четвертыми могли быть тибетские письмена (там же).

То есть это как раз те виды письменности, которыми и составлены в основном дошедшие до нас средневековые документы, и многие именно на старотатарском языке, (105; 106) и надписи на монетах Монгольской Державы (43, 33; 104, 28–31; 108, 6).

Также известно, что составлялись документы и чеканились монеты еще и на русском языке, или двуязычные — на русском и татарском языках — на Руси и в Улусе Джучи — Золотой Орде (43, 33; 104, 28–31; 108, 6).

И вся деловая переписка в Монгольском государстве велась, если судить по дошедшим до нас многочисленным письменным источникам, на тюркском, точнее, на одном из тюркских — на старотатарском языке. И документы составлялись либо уйгурским, либо арабским письмом (105, 7–9; 97, 95)[51]. Известен случай, что в XV в. написали монголо-татары однажды арабам письмо, используя уйгурский алфавит, но так и не нашлось кого-либо, владеющего уйгурской грамотой в достаточной степени, чтобы прочитать это письмо (101, 534).

Единство Монгольской державы сохранялось вплоть до второй половины XIV в., до самого падения в Китае династии Юань (18, 68).

С момента возникновения государства монголов в деловом обороте, в том числе и в денежном, не применялся халха-монгольский язык, об этом говорят многочисленные монеты, дошедшие до нас.

Все надписи на монетах Монголов выполнены на, как выражаются официальные историки, «тюркском» языке — хотя, как такового конкретно «тюркского» языка не имелось и не имеется ныне, это именно общее название для схожих языков. Так что выполнены все надписи на монетах, о которых идет речь — именно на одном из тюркских языков средневековья — на старотатарском.

Есть надписи на монетах Монгольской державы также и на арабском (религиозные изречения), китайском, персидском, русском языках — в зависимости от местности, где чеканились монеты и где они в основном и были предназначены для применения.

Монеты эти чеканились с именами Верховных ханов державы Монголов, выполненными в основном уйгурским шрифтом, и с тамгой (гербовым знаком) верховного хана, соответственно находившегося на престоле в период чеканки монеты (75; 92).

Например, на монетах XIII в. выбивалась надпись уйгурским письмом «Кутлуг болсун yanga пул», что на старотатарском языке означает — «Пусть будет удачлива новая деньга» (104, 29; 92). Такая же надпись встречается и написанная арабским письмом. Буквы «К» или «Г» в конце слова были присущи старому татарскому языку, ныне во многих словах отпали. Например, современное слово «кутлу» произносилось и писалось как «кутлуг» — что значит «здравствующий», «процветающий», «удачливый». Эта надпись, выполненная уйгурским письмом, помещена на серебряных и медных монетах одного вида (104, 28–31; 75; 92).

На многих монетах «эпохи монголов» имеются надписи и символы, происхождение которых имеет самую широкую географию — от Китая и Восточного Туркестана до Ирана, включая и Поволжье (104, 28–33; 75). По тематике символы и надписи также охватывают всю территорию державы монголов — встречаются и буддийские, и мусульманские, и христианские.

При этом, полагаю, вовсе не значит, что обнаружение монет в какой-либо определенной части территории бывшей державы монголов — например, в Улусе Джучи — говорит об ограничении зоны хождения этих монет исключительно территорией этого Улуса.

Общеизвестно, что торговые, финансовые, миграционные и иные связи в «эпоху монголо-татарского ига всех народов» были очень развиты и охватывали всю территорию державы монголов (75).

О том, что вместо предполагаемого официальными историками (старого) халха-монгольского языка в государственно-деловых отношениях применялся именно один из тюркских языков, говорит также следующий факт: В. П. Васильев упоминает о «найденной пайцзе с монгольской» (то есть с уйгурской) надписью, согласно транскрипции русскими буквами записанной как «Тенгріинь-Кучун-доръ» (17, 229) (Tengreen Kutchun-dur) — что на тюркском значит «Силою (Властью, Волей) Всевышнего» (вернее, на старотатарском, так как отдельного «тюркского языка» в то время, как и ныне, не было).

Для внесения определенной ясности относительно того, что надпись выполнена не на гипотетическом «монгольском языке» (то есть старом халха-монгольском), а именно уйгурским письмом и на старотатарском языке, считаю необходимым привести перевод на халха-монгольский язык слова «сила» (англ. force): «чадал, албадах, хїч, хїчлзх, шахах» (93). И буква «К» в халха-монгольском языке, так же как и «Р» в китайском, не в обиду братскому народу будет замечено, отсутствует. Правда ныне халха-монголы сохраняют этот звук (букву) в приобретенных из другого языка словах, таких как «кино», «кард» (карта) и других (там же).

Так же заметим, что и обнаруженная в Темниковском крае пайза[52] от хана Тохтамыша имеет надписи уйгурским и арабским письмом, и именно на тюркском (старотатарском) языке (41, 22).

И официальные историки вынуждены признавать, что на халха-монгольском языке государственных документов монгольской державы не обнаружено нигде. Не оказалось их в наличии ни в Улусе Джучи, ни в Монголии, ни в Китае, ни в Иране — в странах, где и проходила основная государственная деятельность монголо-татар. Кроме тех документов, которые были изготовлены китайскими историками династии Мин в конце XIV в. на китайском языке после свержения власти монголо-татар в Китае и были переведены с китайского языка на халха-монгольский язык в XVIII в. (111).

И сделаем вывод: скорее всего, учитывая все изложенное выше, более достоверным будет утверждение о том, что язык татар Чынгыз хана, то есть государствообразующего этноса державы монголов, был все-таки не (старый) халха-монгольский, а один из тюркских языков, точнее — старотатарский.

Вместе с тем, где соответственно видно по контексту: «монгольский» или «татарский», эти два слова подразумевали в смысле этническом именно один народ, и никакой иной, «как Татар» (В. П. Васильев):

«Византийский путешественник Г. Пахимер писал: «Многочисленные народы русов, черкес, алан, принявшие нравы монгол, их одежду и даже язык (выделено мной. — Г.Е.), находясь на службе монгол, составляют их бесчисленные войска» (24, 139). «Казаки… появившись в пределах Москвы со своими ханами, также говорили на государственном языке, что производило в населении представление, что Москва наполнилась татарами и слышна только татарская речь» — это о казаках (русских войсках монгольской державы в XV в. (там же, 121).

Нельзя не упомянуть здесь, подытоживая изложенное выше, про довольно интересное высказывание С. Г. Кляшторного — «Мухури, происходящий из племени джалаир, не мог называть себя татариным» (53, 134). Данное сомнение основано на предположении советского историка Мункуева Н. Ц., подобного вышеописанным утверждениям халха-монгольского историка Ч. Далая (см. выше) о том, что, мол, вот «китайцы пишут «татары», а подразумевают «халха-монголы» — без приведения каких-либо аргументов в обоснование этого.

Необходимо, полагаю, пояснить здесь следующее — у татар, как и у других тюркских народов, войсковая организация издревле строилась именно на делении на роды и племена. То есть каждый род и племя формировали свои подразделения, что определялось Л. Н. Гумилевым как «народ-войско» — и это способствовало сохранению определенного деления на субэтнические группы-«племена» в татарском народе, со временем эти субэтнические группы смешивались между собой, одни исчезали (кунграт, салжавыт), появлялись новые (тумен, мен, карачу). Ныне еще можно увидеть отражение этого явления в татарском народе — многие помнят свою принадлежность к субэтнической группе татарского народа, например, «тумен» (60, 8). Примерно такая же ситуация, но с более четко выраженным делением на субэтнические группы-племена и среди башкир — субэтносов-племен более сотни, в том числе и упомянутое «тумэн». Получилось вроде бы так, что часть «племени» тумэн в одном народе, а часть — в другом.

И приведенный С. Г. Кляшторным факт говорит о том, что черный татарин («карачы» — см. выше) Мухури действительно «мог происходить» из определенного «племени» татарского народа. Например, также как, например, и русский тысяцкий Даниил, тоже «мог происходить» из потомков племени кривичей, или древлян и т. п. Просто у русских определенное деление на племена и роды не было востребовано в социальных отношениях и поэтому было забыто гораздо быстрее.

Из племени джалаир «происходил» также, например, «представитель высшей татарской (уточним: сибирско-касимовской) аристократии», составитель «Сборника летописей», только не персидского, а татарского исторического источника конца XVI в.[53] Это высокое должностное лицо Касимовского ханства (105, 51, 63), «могущественный из всех татарских мурз-карачи» Кадыр-Али бек, «вышедший из повиновения хану Кучуму в 1582 г.» (там же, 42), который написал свое сочинение именно на старотатарском языке (там же, 54–59). К тому же относился этот «джалаирец» Кадыр-Али к тем же «карачу», упомянутым выше — как видим, субэтническая группа татар «джалаир», вернее, та ее часть, из которой происходил Кадыр-Али бек, к рассматриваемому времени «растворилась» в другой субэтнической группе — «карачу».

Но есть потомки средневековых татар и среди других тюркских наций — ив большинстве случаев они сохранили определенное родовое или племенное наименование по названию своей прежней субэтнической группы — племени: «мангыт», тот же «джалаир» и другие. Так как они, под влиянием различных процессов в ходе распада державы монголов, перешли в состав этноса соответствующего тюркского народа из той или иной субэтнической группы (племени) татарского народа.

В. В. Бартольд пишет: «по Зафар-наме (1, 277), мангыты были племенем (уймак) в Золотой Орде, из которого происходил знаменитый эмир Идегу (Едигей русских источников), современник и противник Тимура и Тохтамыша. Тот народ, который русские источники называют ногайцами, у Абулгази и в других восточных источниках того же времени именуется мангытами» (8, 556).

Правильно, и этот самый Едигей (Идегэй) (42), который «происходил из племени мангыт», как и многие «поволжские татары», и был, если выразиться конкретно, татарином — также как и Мухури, и Кадыр Али бек, и многие другие татары, происходящие из других «племен». Был Идегэй «татарский мурза», как его совершенно правильно называли и русские, и арабы, и западноевропейцы, и сами татары (36, 256, 282, 305, 387, 396; 42; 100; 101).

Все вышеприведенное не значит, что племена в полном смысле этого слова, как социальные общности, в татарском народе не вступали в интеграционные отношения и не «смешивались» в определенной мере друг с другом при складывании татар как народности (с VIII–IX вв.). Все это имело место в той или иной мере, но в то же время сохранялись названия племенных туменов и тысяч — войсковых соединений и частей, в которых служили, причем, можно сказать, пожизненно состояли при них в основном представители конкретной этногруппы, и свою принадлежность к этой этногруппе помнили они и их потомки.

Способствовали сохранению деления на «племена и роды» именно условия образования данного народа (этноса) — постоянное противоборство с сильными и агрессивными соседями — например, как мы уже упоминалось выше — с киданями, китайцами и с чжурчженями[54].

Впоследствии складывались другие этногруппы-племена («поколения» — по выражению В. П. Васильева) смешиваясь между собой, менялись их названия — например, «мангыты» стали называться «нугай», из представителей нескольких племен сложилось этногруппа «тумен» (13, 25–27), но сохранялось «общее для всех поколений название» народа — Татар, также как и его язык, самоназвание, самоидентификация и другие свойства этноса.

Вспомним об общепризнанном мнении официальных историков-западников: «предков халха-монгол, создавших великое государство, было так мало, что они отюречились среди местных кыпчаков-тюрок за очень короткое время».

Посмотрим, могло ли подобное произойти, в каких условиях жили монголо-татары среди других народов Улуса Джучи?

Ибн Батута, арабский посол, о столице Улуса Джучи — Сарае (XIV в.):

«Это столица султана Узбека. Зашли мы к султану и он расспросил нас о том, как мы съездили, о царе Византийском и городе его. Мы сообщили ему и он приказал дать нам пропитание и помещение. Город Сарай один из красивейших городов, достигший чрезвычайной величины, на ровной земле, переполненный людьми, с красивыми базарами и широкими улицами. Однажды мы поехали верхом с одним из старейшин его, намереваясь объехать его кругом и узнать объем его. Жили мы в одном конце и выехали оттуда утром, а доехали до другого конца его только после полудня, совершили там молитву полуденную, поели и добрались до нашего жилища не раньше, как при закате. Однажды мы прошли его в ширину; пошли и вернулись через полдня, и все это сплошной ряд домов, где нет ни пустопорожних мест, ни садов. В нем 13 мечетей для соборной службы; одна из них шафийская. Кроме того еще чрезвычайно много других мечетей. В нем живут разные народы, как то Монголы — это настоящие жители страны и владыки ея; некоторые из них мусульмане; Асы, которые мусульмане; Кипчаки; Черкесы; Русские и Византийцы, которые христиане. Каждый народ живет в своем участке отдельно; там и базары их. Купцы же и чужеземцы из обоих Ираков, из Египта, Сирии и др. мест живут в особом участке, где стена ограждает имущество купцов. Тамошний дворец султана называется Алтунташ (на татарском языке означает — «золотой камень». — Г.Е.) (101, 306).

Приведем здесь также сведения Ахметзаки Валиди Тугана, который на основе данных из других источников существенно уточняет и дополняет сведения араба: «При Узбек хане город Сарай был окончательно достроен и улучшен. Улицы города были широки и прямы, среди зданий не было ветхих и неказистых. Население города составляли татары, черкесы, русские, кыпчаки, и каждое сообщество, каждый народ населял свои отдельные кварталы. Ханские дворцы стояли отдельно, огороженные отдельной стеной и на самой высокой точке их был установлен золотой полумесяц (буквально: изображение только что народившейся луны)» (13, 272)[55].

Как видим, столица Монголов — это огромный город, где каждый этнос (народ) живет в своем квартале отдельно, то есть условия для того, чтобы не «отюречиться», не ассимилироваться, сохранить свой язык и обычаи, у «Монголов, настоящих жителей страны и владык ее», были самыми идеальными.

Вспомним здесь приведенные выше наблюдения византийского путешественника Г. Пахимера, относящиеся к XIII–XIV вв., «о многочисленных народах русов, черкес, алан, принявших нравы монгол, их одежду и даже язык», находившихся на службе монголов и составлявших их бесчисленные войска» (24, 139).

То, что «монгольский» язык был старотатарским, видно из уже привдившегося выше описания событий, относящихся к концу XIV — началу XV вв.: «Казаки… появившись в пределах Москвы со своими ханами, также говорили на государственном языке, что производило в населении представление, что Москва наполнилась татарами и слышна только татарская речь» (там же, 121).

Но и у других народов Улуса Джучи, которые имели к тому времени свой «сложившийся литературный язык и письменность», как мы видели выше из сведений Ибн Батуты, была возможность, также как и у монголо-татар, не утрачивать свой язык, одновременно владея и «государственным языком» — татарским.

Вспомним также тот факт, что по всей империи монгольские воины из любой народности направлялись на службу с семьями (87, 30), и воинские подразделения монгольских воинов формировались исключительно по этническому принципу. Соответственно, различные тюркские племена формировали свои подразделения (тысячи, тумены), татары — свои, русские — свои, племена халха-монгол — свои, китайцы и чжурчжени — тоже свои.

И ассимилировать друг друга эти народы (этносы) никак не могли. Тем более, не могли они ассимилировать господствующий этнос — монголо-татар, которые, если бы были «монголоязычными» (то есть говорили бы на старом халха-монгольском языке), то, несомненно, сохранили бы его.

И повторю, сохранился язык этих самых монголов-татар — только был он, как мы видели выше, не «халха-монгольский» или подобный ему, а самый что ни на есть тюркский, то есть один из тюркских языков — татарский, что мы и видели уже выше из следующего:

«…племена под общим наименованием «Карачы» — кунграт, найман, кошсо, уйгур, салжавут, кыпчак, мангыт, мен, …говорили (общались) на известном говоре Кыпчака, который назывался «татарским» (13, 34).

Имена.

Рассматривая вопрос о языке родного этноса Чынгыз хана, нельзя обойти вниманием имена «древних монголов», дошедшие до нас — особенно те, которые трактуются официальными историками как «монгольские» (подразумевая при этом халха-монгольский язык).

Имена собственные сохраняются в языке этноса достаточно продолжительное время — даже будучи постепенно вытесняемыми религиозными именами, именами, приобретенными из языков других народов, что наблюдается и в татарском языке — так же как и в языках других народов.

Но в данном случае необходимо обратить внимание на следующее — личные имена, в тот период, бывали двух видов — одни для применения в основном, так сказать, «для внешнего мира», официальные, — имена-титулы, имена религиозные. Имена другого вида — это те, которые давались близкими и которыми они звали того или иного человека, так сказать, «в своем кругу». Можно подобные имена, следуя за некоторыми авторами, называть «прозвищами». Причем, как мы увидим, как такового четкого разделения имен-прозвищ и имен «официальных» не существовало, могло имя, данное человеку при рождении, при его достаточном «благозвучии» сохраниться и в «миру» и стать его официальным именем — подтверждение чему увидим ниже.

Имена-прозвища также могли быть сменены на более «благозвучные», в том числе «позаимствованные» из другого языка, например на религиозные (арабские) имена или имена героев известных литературных произведений (персидские).

Посмотрим, как звали наиболее известных истории представителей этноса «древних монголов» — или татар Чынгыз хана, и постараемся узнать по возможности, что они означали и как примерно звучали на их родном языке — языке «древних монголов», соплеменников Чынгыз хана. И к какому языку они могли относиться и что они означали, и не менее важное — остались ли их следы в каком-либо из языков, которые могли быть родным языком рассматриваемого этноса в соответствующий период.

Сам Чынгыз хан был по происхождению сыном татарского войскового старшины, «простого десятского и офицера Есукэя»[56], пишет В. П. Васильев на основании сведений Мэн-хуна (17, 160, 217). Еще ранее, более чем за полвека до В. П. Васильева, и Н. М. Карамзин писал имя отца Чынгыз хана так — «Езукай» (46, 455).

Транскрипция Н. М. Карамзина, да и В. П. Васильева (даже в переводе с китайского) совпадают с именем отца Чынгыз хана, сохранившегося в народных исторических преданиях татар: Юзекэй (42, 152, 252), также есть и ныне распространенная татарская фамилия — Юзекеев.

Мэн-хун пишет о «мирском» имени Чынгыз хана: «Всем известное имя Тэмучень есть ни что иное, как его прозвище» (17, 218).

Есть еще сведения о «прозвище», то есть имени Чынгыз хана, которое он носил, вероятно, с рождения и которым звали его близкие, так сказать, в быту:

Рубрук, побывавший у татар в 50-е гг. XIII в., пишет: «Содержание ее (грамоты хана. — Г.Е.), насколько я мог понять его через толмача, я записал. Оно таково: «Существует заповедь вечного Бога: на небе есть один только вечный Бог, над землею есть только единый владыка Чингис хан, сын Божий Демугин Хингей (т. е. «звон железа», они (татары. — Г.Е.) называют Чингиса звоном железа, так как он был кузнецом)» (выделено мной. — Г.Е.) (88; Гл. 48).

Трудно судить теперь, каков был толмач у Рубрука, и главное — в каком он состоянии находился в тот момент, когда переводил письмо хана Рубруку, если «Темучин» (общеизвестное произношение), он произносил, насколько точно передает Рубрук, совершенно иначе, как мы видим. Но определенное созвучие с именем «Темучин» все-таки есть. И еще здесь сведения о том, что это было «прозвище» — совпадает со сведениями Мэн-хуна, и, главное, Рубрук передает нам перевод этого прозвища-имени с языка «монголо-татар»: «звон железа».

На современном татарском языке словосочетание «звон железа» будет звучать так: «Timerching» — «Тимерчынг» («нг» произносится как заднеязычное «ng», а «р» — в середине слова значительно глушится). А слово «Тимер» («железо») как имя пишут «Тимур», а звучит (произносится) как нечто среднее. По-татарски «Чынг» (Ching) означает «звон» — стали, фарфора, хрусталя точнее, образцов высшего качества из указанных материалов.

Это имя-прозвище пришло к нам, пройдя через записи китайцев. Так как «книги на татарском языке и бумаги с татарскими письменами», написанные в период правления монголо-татар, где и упоминалось неоднократно это имя на родном языке человека, носившего это имя-прозвище, до нас не дошли, были уничтожены китайцами в соответствии с лозунгами войны второй половины XIV в. (111, 15–27). Или же, если уцелело что в других районах Евразии — пока эти бумаги и книги «не обнаружены» — учеными-западниками и «булгаро-тюркистами», как «не обнаружены» и не обнародованы широкой читательской аудитории многие сведения из истории татар, излагаемые в данной работе и не только.

И вспомним еще, что китайцы почти всегда игнорируют букву «р».

И поэтому имя Timerching было усвоено всеми из записей китайцев как «Тимучин (Темучин)» и в таком виде дошло до нас.

Заметим еще, что арабы — например, Эннувейри (1279–1333 гг.) — пишут рассматриваемое имя так: Темирджи[57] (В тексте Тизенгаузена — Эльтемирджи, так как приставка Эль добавляется у арабов ко всем именам). Как видим, буква «р» в написании арабов сохранилась, но выпала другая буква — заднеязычное «н» (ng), ввиду ее отсутствия в арабском языке (101, 149). Ситуация в точности такая же, как и с буквой «р» в китайском языке.

Рассмотрим теперь, что означало имя-титул «Чынгыз хан»:

Чынгыз ханом и его «монголами было запрещено давать своим государям и знати многообразные цветистые титулы, как это делают другие народы» (53, 179).

Соответственно и Timerching («Темучин») «вместо древнего имени-титула — Иль Каган взял себе имя «Чингиз» в смысле «всегда побеждающий», «победоносец», «преодолевающий» — объясняет происхождение этого имени-титула Ахметзаки Валиди Туган (13, 244)[58].

Полагаю, что всемирно признанный ученый-тюрколог дал единственно правильное объяснение этого имени-титула: слово «Чын»[59] на татарском языке и поныне значит «реальный (реально)», «действительный», «всегда подлинный, истинный».

А вторая часть титула образовано от татарского глагола «гизу», что на татарском языке и ныне означает «поступательное движение (вперед), в ходе преодоления чего-то» (пространства, реки, жизненных трудностей, всяческих преград, т. п.)[60]. Используется данный глагол при словообразовании в повелительной форме — «гиз, гыз», например: киргиз (национальность) — по-татарски будет — «кыргыз», что означает — «странствующий по полям, степям, покоритель оных». Есть имя татарское «Ильгиз» — «покоритель страны» (в хорошем смысле) и т. д.

Не лишним будет отметить, хотя мало кто об этом уже помнит, что полностью титул-имя Чынгыз хана среди татар (в среде собственного народа) звучало так: «Чынгыз-би хан», еще есть вариант произношения Цынгыз-би хан — на так называемом «цокающем» говоре татарского языка (100, 418).

Что означало слово «би» («бий») уже было объяснено выше. А ниже узнаем также, что «Темучин» (Чынгыз хан) не приобрел ханское звание по наследству (он «сын старшины Езукэя»), а был избран татарами своим ханом, из числа наиболее достойных и наиболее достойными — из числа биев и такими же, как он сам, биями. И полностью титул Чынгыз хана — Чынгыз бий хан — означал «всегда (реально) идущий к победе бий, достойный быть (ставший) ханом».

И замечу, предвидя возможные возражения от апологетов «булгаро-тюркской», «местной», «сугубо автохтонной» истории татарского народа — мол, слово «Чынгыз» на татарском языке пишется с заднеязычным «н» («ng»). Объяснение простое: при совместном произношении звуков «н» и «г» буква «н» принимает заднеязычное звучание, так как природа татарского языка именно такова.

Примечателен отраженный в средневековой историографии случай, в котором вместе упоминаются «татары до Чынгыз хана» и монголо-татары.

Сначала о татарах «до Чынгыз хана»: «В сообщениях о походах султана Мухаммеда б. Текеша против кипчаков упомянут поход султана в 1218–1219 г. против Кадыр-хана, сына татарина Юсуфа (Джузджани, пер. Раверти, I, 267)» (8, 559).

Теперь посмотрим, в каких обстоятельствах встречаются «монголо-татары» и «татары до Чынгыз хана» и как поступают при этом «монголо-татары», по данным, приведенным в сборнике материалов Тизенгаузена В. Г.:

«Туши (Джучи — Г.Е.) был старший сын Чингиз хана. Он был чрезвычайно храбр, отважен, мужествен и воинствен. …В 615 г. (= 30. 03. 1218–1219), когда хорезмшах Мухаммед отправился истреблять племена Кадыр хана Туркестанского, сына Юсуфа Татарского, Джучи из страны Тамкач (Китай. — Г.Е., примечание в издании 1941 г.) также пришел в тот край, и в течении суток у него происходил бой с войском хорезмшаха», так как «оба войска напали друг на друга» (102, 13–14) (выделено мной. — Г.Е.).

Как мы видим, с хорезмшахом Мухаммедом, пришедшим в Сибирь уничтожать татар (племена) Кадыр хана, сына Юсуфа, воюет Джучи хан, сын Чынгыз хана, прибывший туда по приказу отца. И велась эта война до полного уничтожения государства хорезмшаха Мухаммеда и его лично — но и об этом, а также про легенду о «войне между татарами и этническими монголами» будут обстоятельные пояснения ниже.

Обратим внимание, что имена татарских ханов («татар до Чынгыз хана»), как мы видели, тюркские — Кадыр, Юсуф (Йосыф), то есть, если точнее — именно татарские, эти имена наличествуют и в современном татарском языке (народе), и в татарских исторических источниках и произведениях, и в самых древних, известных ныне (100).

Также именно татарское имя и у второго сына Чынгыз хана — «Джучи». Но есть общепризнанное мнение, что это имя — «халха-монгольское». Посмотрим, похоже ли это на правду?

Об имени Джучи хана Абуль-Гази (XVII в.)[61] пишет: жена Чынгыз хана, «находясь в пути, родила Джучи хана. Так как в том месте не было колыбели, в которую бы положить его, велели сделать из теста корзину, и в него положили его и принесли домой. Чингиз хан, увидев этого своего сына, сказал: «к нам благополучно прибыл новый гость!». Монголы на своем языке гостя, в первый раз прибывшего, называют словом Джучи. По такому обстоятельству дано этому сыну имя Джучи» (1, 149).

Но попробуем разобраться: Хивинский хан Абуль-Гази написал свою работу в XVII в., то есть, монголы в то время должны были называть гостя так же, как и ныне, вряд ли язык настолько изменился. Но гость на халха-монгольском языке будет — «айлчин, гийчин, зочин» (93) — вне зависимости от того, в который раз он прибывает, халха на своем языке называют гостя одним из приведенных слов. Получается, не халха-монгольское имя у Джучи. Или что-то другое было произнесено отцом его, когда в первый раз увидел сына, а не «гость прибыл».

Но подумаем, что мог сказать Чынгыз хан в приведенной ситуации? Время было военное, и любой отец в такой ситуации, скорее всего, скажет не «новый гость прибыл», а вероятнее всего — «новый воин (ратник) прибыл». Но на языке халха воин (warrior — англ.) будет — «дайчин, байлдагч».

Сама по себе приведенная Абуль-Гази ситуация выглядит реальной, так как, как было упомянуто выше, по словам лично посетившего монголо-татар Улуса Джучи араба Ибн-Батуты «татары называют родившегося своего ребенка по случаю, как и арабы» (101, 295).

На татарском языке — «ратник», «воин» будет — «яучи» либо «джеучи» (можно использовать английское написание и произношение — Jowchy). Поясню подробнее — есть на татарском слово «яу» (yow). Что значит «рать, воинство, бой» (99, 434). Но это слово произносится (пишется) также и в другом варианте: «джеу» (jow). Так как в татарском языке эти два варианта произношения применяются одинаково часто и в одинаковых словах — например: «ятьмэ» = «джетмэ» — «сеть, сетка, бредень» (там же).

Таким образом, повторю — «воин, ратник, боец» на татарском языке будет «яучи», или «джеучи» (Yowchy, Jowchy) — кому как удобнее произносить, любой вариант одинаково правильный. Ударение — на последнем слоге, хотя, как и везде в татарских словах, оно очень слабо выражено.

И назвали этого сына Чынгыз хана «Джеучи» (Jowchy), или другой вариант произношения «Яучи» (Yowchy) — что по-татарски значит «Ратник», действительно, «по случаю», после того как впервые увидев его, отец, скорей всего, произнес наиболее соответствующую обстановке того времени фразу «…К нам прибыл новый Ратник…». И в древнем татарском эпосе «Идегэй» сохранился также данный вариант написания имени сына Чынгыз хана: «…Я старец, видевший (знавший) Чынгыза! Знавший также Яучи хана…, и знал я также Баянду Саен хана… (Бату. — Г.Е.)» (42, 64).

И еще: звук «а» в слоге «ow» произносится на татарском языке очень слабо — слабее (более закрыто), например, чем в английском (нечто среднее между Jowchy и Jewchy), поэтому и был потерян при транскрипции, и получилось — «Джучи».

Дополним это тем, что китаец Мэн-хун приводит имя Джучи как «Ю-чжи». (17, 221). Тоже очень похоже на «Яучи»[62].

И араб Эльдженнаби (XV в.) на основе сведений из более ранних арабских, персидских и ташкентских летописей приводит имя Джучи как «Юджи хан» (101, 537).

А у Тизенгаузена В. Г., например, при повторной транскрипции с арабского и персидского получилось вообще интересное слово — «Души» (101). (Ну, понятно, раз сын Чынгыз хана, то и имя его должно быть, по мнению западников — «Души»).

Так что или ошибся хивинец Абуль-Гази, или он сам не захотел сказать нам правду, или, что вернее всего, его также как многих и многих, ввели в заблуждение. А кто и почему — обо всем этом ниже.

Рассмотрим теперь, что означало имя знаменитого внука Чынгыз хана, известного в русской историографии как Батый, Бату. В татарских исторических преданиях (дастанах) это имя известнее как Баянду (Баянту)[63] (42, 64), другой вариант написания и произношения этого имени, дошедший до нас — Байду (Байту) (там же, 252), отсюда, надо полагать, и «общепринятый» вариант — Бату.

Отметим, что древнее татарское имя Баян[64], которое часто встречается в татарских исторических памятниках и эпосах (100), было довольно распространенным у монголо-татар. Например, известен «монгольский» ученый Баян, живший в Китае в период правления хана Туган Тимура (вторая половина, конец XIV в.). Баян «получил прекрасное по тем временам образование. Его называли «святым наставником учения». Он отредактировал «Историю династии Цзинь»[65] («Цзинь ши») (111, 15). Был убит солдатами китайской армии, воевавшими против монголо-татар в Китае, вместе с женой и несколькими сотнями семей татар, которых он возглавлял во время эвакуации (там же).

Известно, что имя Баян было также у одного из праправнуков Чынгыз хана в Улусе Джучи в первой половине XIV в. (101, 512). Образовано имя Баян скорей всего из двух слов: «бай» — «богатый, содержательный, щедрый» и «ян» (уаап) — «душа» (другой вариант произношения «джан», если написать это слово по-английски, будет ближе к подлинному звучанию: jaan).

Второе составляющее имени внука Чынгыз хана — «ту»[66] на древнем татарском языке означает «знамя» (42; 100).

И еще было у внука Чынгыз хана прозвище, по общепринятой транскрипции — Саин хан. И по общепринятому же утверждению, прозвище это означало на халха-монгольском языке слово «добрый».

Рассмотрим, насколько это утверждение соответствует истине: на современном халха-монгольском языке «добрый» будет (привожу все варианты): тєрєл, анги, зїйл, їе, угсаа, язгуур, шинж чанар, дуулгавартай.

Получается и здесь, что у «древних монголов» язык никак не соответствовал современному халха-монгольскому языку.

Но что означало прозвище «Саин»? И на каком языке?

В современном татарском языке есть ныне слова «сыену, сыенырга», что означает: «найти приют, покровительство, защиту, помощь, доброе отношение» — в самом широком смысле этих слов. При этом не забудем — буква «ы» на татарском языке означает звук, похожий на русское «ы» в слове «опыт», или второе «о» в слове «город». Также есть современное татарское слово «сыендырырга» — взять под защиту, оказать помощь, покровительство и т. п.

Далее, образованы приведенные слова от старого, ныне мало употребляемого татарского слова «сыен», что означает дословно «оплот, опора, защита, надёжа, покровитель». Звучит очень похоже на «саен» — вернее, это оно и есть, например, русский, услышав это слово, запишет его именно так. Да и если переведет как слово «добрый» (царь) — то будет это, как видим, совершенно правильно.

Приведу еще пример о прозвище-имени маленькой дочери очередного из «монголов, которые являются правителями и хозяевами этой страны» — автор данных строк неоднократно побывал в самых различных районах державы монголов, от Китая до Черного моря в начале XIV в., при правлении хана Узбека в Улусе Джучи (13, 273; 101, 278):

«О дочери великого султана Узбека. Имя ея Иткуджуджук. Значит это имя маленькая собака, потому что ит значит собака, а куджуджук (собст. куджук или кучук — Тизенгаузен В. Г.) — маленький»[67]. Мы уже знаем, что «Тюрки получают свои имена по случаю, как это делают Арабы…» (там же, 295). Далее в сноске-комментарии уже уточнение: «Ибн Батута говорит об этом следующее: «Татары называют родившегося (ребенка своего) по имени первого входящего в палатку при его рождении…» (там же). Мы видим, что этническая принадлежность монгола Узбека и его родного народа названа конкретно — тюрки, а точнее — татары, один из тюркских народов. И даже имя дочери Узбека понятно современным татарам без перевода — затруднения могут возникнуть только в связи с искажениями, допущенными сначала арабским, а затем и русскоязычным историками.

Ну и в заключение — приведем пример, как «объясняется» происхождение старотатарских имен из халха-монгольских слов теми, кто очень плохо знает свой родной язык и верит очень официальным историкам-западникам и мифотворцам-булгаротюркистам, утверждающим, что в древности «татар не было», а если кто-то все-таки был, то все, как один, «монголоязычные»:

«Тукай — (муж.) (монг.) Радуга» — это из сайта в Интернете о татарских родах, фамилиях и именах (www.tatar.rodstvo.ru/al.htm).

Поясню тем, кто поверил незадачливому «исследователю родословных»: русское слово «радуга» будет в переводе на язык халха звучать так — солонго. Очень древнее халха-монгольское слово. А имя «Тукай» — это имя татарское, и тоже очень древнее, и дошло до нас с тех еще времен, когда в татарском языке радуга называлась не арабско-татарским словосочетанием «Салават купере», то есть «мост Салавата», а татарским словом «тукай» или же «тугай». Что значит «дуга», «изгиб», «излучина» — в числе нескольких значений, которые имеет это слово. Корень приведенных татарских слов — такое же древнее татарское слово «дуга». Означает то же самое, что и аналогичное слово означает на русском языке.

Глава 3

Сведения об антропологических признаках «древних монголов», или древних и средневековых татар

Л. Н. Гумилев пишет: «Самые древние монголы ничего общего не имели с блондинами, населявшими Европу. Европейские путешественники XIII в. никакого сходства между монголами и собою не обнаружили» (30, 86).

Но, тем не менее, как он обоснованно поясняет, даже не самые «древние монголы (то есть, соплеменники Чынгыз хана и их предки. — Г.Е.) были, согласно свидетельствам летописцев и найденным в Маньчжурии фрескам, народом высокорослым, бородатым, светловолосым и голубоглазым. Современный облик, а также язык, который мы ныне называем монгольским, их потомки обрели путем смешанных браков с низкорослыми, черноволосыми и черноглазыми племенами, которых соседи собирательно называли татарами» (31, 413) (выделено мной. — Г.Е.).

И мы ниже убедимся, что сведения Л. Н. Гумилева, излагаемые в его работах, во многом подтверждаются и сведениями из других источников и работ разных авторов — например, относительно внешнего облика и прародины соплеменников Чынгыз хана все точно, как можем мы судить, например, по трудам В. П. Васильева. Но вот относительно названия и самоназвания этого этноса Л. Н. Гумилев вынужден был сказать лишь часть правды.

Не все сказал Л. Н. Гумилев и относительно времени, к которому соплеменники Чынгыз хана «приобрели облик и язык, который мы ныне называем монгольским». Также Великий Евразиец советской эпохи был вынужден смолчать относительно того, все ли представители этноса «древних монголов» приобрели облик, который мы называем «монголоидным» и соответственно халха-монгольский язык. Эти вопросы, как и вопросы о наличии с раннего средневековья конкретного этноса «татар», и о принадлежности к этому этносу Чынгыз хана, остались в работах Л. Н. Гумилева открытыми.

Поэтому не будем заблуждаться относительно того, что произошло это «изменение внешнего облика и языка» отнюдь не со всеми «древними монголами», или, по-другому — татарами Чынгыз хана, и отнюдь не до «эпохи монголов». Забегая вперед, скажем, что произошли эти изменения много позже того и лишь с отдельными индивидуумами данного этноса, оставшимися после полного уничтожения значительной части этого народа, проживающего в восточной части Евразии — в Китае и Монголии. То есть соответствующие изменения в «облике и языке», полная ассимиляция, произошли с единичными потомками монголо-татар, оставшимися среди «черноволосых и черноглазых племен» Монголии после геноцида, проведенного против этого народа китайцами династии Мин, что случилось при обстоятельствах и по причинам, о которых будет рассказано ниже. И происходило это только после распада монгольской державы, точнее, в конце XIV в.

И главное — вполне возможно, что в X–XIII вв. некоторые племена, которые не относились к родному этносу Чынгыз хана, некоторые соседи (причем весьма отдаленные от них) в рассматриваемое время и в некоторых случаях называли, но именно собирательно, татарами, то есть, в смысле «подданные и союзники татар». Так как татарам, которые на определенный период в истории приобрели позднее также и второе, «официальное наименование «монголы» или, точнее, «монголо-татары», принадлежала гегемония в степях уже к XI–XII вв. (30, 89).

Общеизвестно, что ныне в таком же собирательном значении, как и татарами в то время, часто называют, например, западноевропейцы, «русскими» все этносы России: марийцев, чувашей, удмуртов, тех же татар и многих других — светловолосых и черноволосых, низкорослых и высокорослых, и говорящих на самых разных языках.

Но это вовсе не значило и не значит, что такого этноса (народа), как русские — в России не имеется.

Так же обстояло дело и с татарами, с «улусом, в котором родился Чынгыз хан и единоплеменные с ним поколениями», с одним отдельным этносом, который Л. Н. Гумилев называет в своих работах «древними монголами». А действительное название и самоназвание этого народа, как мы можем уточнить по сведениям В. П. Васильева, было «не иное, как татар» (17, 159).

Если кто-то из соседей и называл иногда — по случаю, именно в собирательном смысле — подчиненные татарским ханам или старшинам племена и (или) их воинские подразделения «татарами», это вовсе не значит, что этноса «татары» не существовало. Одно понятие «татары в собирательном смысле» никак не исключает другое понятие — «татары в смысле конкретного этноса».

И Л. Н. Гумилев этого не мог в свое время открыто написать.

Во-первых, то, что изложено в работах В. П. Васильева — сведения, которые приводились выше, а также сведения из работ других ученых, которые говорят в пользу утверждения В. П. Васильева, были не «общепризнанными», и особенно — в советский период, когда они были попросту под запретом.

Во-вторых, Л. Н. Гумилев не старался, в угоду сторонникам «общепризнанного мнения», как-то опровергнуть или необоснованно принизить значение работ В. П. Васильева — в отличие от многих.

И главное: Л. Н. Гумилев все же не смолчал, а указал точку зрения академика В. П. Васильева о том, что Чынгыз хан происходит «из племени татар» (31, 412), и дал ссылку на работы этого русского академика, чтобы читатели лчино могли сопоставить их с трудами самого Л. Н. Гумилева. Также как и со сведениями из работ других историков-ориенталистов. И в результате — сделать правильный вывод, который Л. Н. Гумилев сам не мог изложить в своих работах до конца — по вполне объяснимым причинам, о которых было сказано выше. И при сопоставлении данных из работ Л. Н. Гумилева с работами В. П. Васильева и многих других историков, как мы видели и еще увидим, все сходится. А именно: подтверждается точка зрения В. П. Васильева о том, что этнос под названием и самоназванием «татар», который Л. Н. Гумилев в своих работах иносказательно называет этносом «древних монголов», существовал издревле и был этот этнос — родным народом Чынгыз хана, государствообразующим этносом державы монголов.

И насчет Маньчжурии — прародины «древних монголов», соплеменников Чынгыз хана, их языка (как мы видели выше) и внешнего вида, как увидим, Л. Н. Гумилев совершенно прав.

В. П. Васильев пишет, что примерно в VI — начале VII в. часть обитателей Маньчжурии (поколения одного из крупных племен или народности), которые жили независимо от киданей, не покоряясь им, мигрировали к горам Иньшань и стали известны под именем татар (17, 135–136). Соседи, «окружавшие их черноволосые племена», называли этот народ «желтоголовыми» (там же, 197–198). Именно так в дословном переводе с многих языков восточного происхождения и будет звучать понятие «желтоволосый» (светловолосый) — например, по-татарски скажут именно «сарыбаш» («желтоголовый»), а «белобрысый» (блондин) по-татарски будет звучать «акбаш», что в дословном переводе — «белоголовый».

«Европеоидная антропологическая раса первого порядка прослеживается в Центральной Азии и Сибири с верхнего палеолита и генетически восходит к кроманьонскому типу, являясь особой ветвью, развивавшейся параллельно с расами Европы и Ближнего Востока» (30, 86).

Также Л. Н. Гумилев приводит сведения, что во второй половине I в. н. э., после разорения китайцами союзного с хуннами княжества Чеши, располагавшегося в Таримском бассейне (Турфанский оазис — территория современной Уйгурии), «Хуннский шаньюй собрал остаток чешиского народа и переселил их на восточную окраину своей державы» (там же). Таким образом, среди «подчеркнуто монголоидных народов Амурского бассейна» появился этнос, состоявший из представителей «восточной ветви индоевропейцев» (там же).

Видимо, «остаток народа» был все-таки довольно многочисленным, чтобы сохранить свои способности к государственной организации (княжество) и иные навыки и умения — например, склонность к «хлебопашеству», способности к изготовлению орудий из железа и меди (17, 165) и другие свойства, присущие высокоразвитым в то время народам. Также заметим, что скорей всего этот народ, судя по тому, что был «союзником хуннов», и по языку был к ним близок.

Надо полагать, имели место и смешанные браки между переселенцами с бассейна Тарима и представителями местного населения — предками маньчжуров и халха, но свои антропологические признаки, как и свой язык, и уровень развития и другие свойства этноса предки «древних монголов», как видно, не утеряли. И мы уже знаем, что мигрируя с бассейна Амура на юго-запад, к горам Иньшань, эти «древние монголы» были уже известны их соседям китайцам как этнос «татар». И не удивительно, что в то же время они стали союзниками уйгуров и тюрок-шато, что может объясняться близостью их языков и схожестью внешнего облика, чем они все отличались от китайцев (ханьцев) и остальных обитателей востока Евразии — предков халха и маньчжуров.

И не только стали союзниками уйгуров и тюрок-шато «древние монголы», а начали «смешиваться с ними и сообщили им свое имя», как пишет В. П. Васильев, дав начало рождению нового этноса под тем же названием и самоназванием «татар».

Свои антропологические и иные признаки и свойства, резко отличающие их от обитателей Китая и Монголии, средневековые татары не утратили во времена Чынгыз хана и много позже.[68] Например, соплеменников Чынгыз хана «отличали зеленые или синеватые глаза, китайские историки называли их «стеклянными», и светлые с рыжиной волосы» (33, 109–110), «у Борджигинов (род Чынгыз хана. — Г.Е.) глаза сине-зеленые, или темно-синие, где зрачок окружен бурым ободком» (31, 422). В обоснование приведенного Л. Н. Гумилев ссылается на данные из работы Абуль-Гази, переведенного и изданного в 1874 г. в Париже, и другие сведения из работ французских историков-ориенталистов, опубликованных в 1896 г. (там же, 435).

Полагаю, что о внешности представителей этноса монголо-татар можно получить достаточное представление также и по средневековому портрету Чынгыз хана, на котором он изображен, скорее всего, наиболее похожим на самого себя. Портрет был изготовлен на шелку, либо еще при жизни самого Чынгыз хана, либо в период правления монголо-татар в Китае, и вряд ли кто изобразил бы в то время первооснователя державы с внешностью халха или китайца в угоду чьих-либо интересов и в ущерб истине. Хорошо видно, что на портрете изображен человек с густой бородой и усами, европеоидной внешности. Также внешний вид монголо-татар отражен достаточно отчетливо на рисунках XII–XIII вв.

«Татарская нация по большей части не великоросла, не выше пяти футов с двумя или тремя вершками, также нет между ними толстых и жирных. Лицо у них широкое, плоское и четвероугольное с выдававшимися скулами, их наружность весьма отвратительна. Нынешний татарский правитель Тэмучень огромного роста, с широким лбом, длинной бородой; он отличается мужеством» (17, 217).

Отметим, из изложенного никак нельзя делать вывод о том, что татары Чынгыз хана были «низкорослыми» — по сравнению с прочими обитателями средневекового мира, учитывая при этом, что государственный деятель Сунской империи (Южный Китай) обладал достаточным кругозором и имел, надо полагать, достаточное представление об антропологических признаках многих и многих народов мира. «Пять футов с двумя или тремя вершками» — это средний рост для рассматриваемого периода — к слову сказать, рыцарские доспехи средневековой Европы рассчитаны как раз на людей примерно такой же комплекции. Объясняется это тем, что в средневековье средний рост людей был значительно ниже, чем у современных их потомков.

Матфей Парижский в XIII в. так описывает внешность «монголо-татар»: «грудь у них крепкая и могучая, лица худые и бледные, плечи твердые и прямые, носы расплющенные и короткие, подбородки острые и выдающиеся вперед, верхняя челюсть маленькая и глубоко сидящая, зубы длинные и редкие, разрез глаз идет от виска до самой переносицы, зрачки бегающие и черные, взгляд косой и угрюмый, конечности костистые и жилистые, голени же толсты, но, [хотя] берцовые кости короче, [чем у Нас], все же они одинакового с нами роста» (62). Следует отметить, несмотря на то, что западноевропеец-католик, мягко выражаясь, не приукрашивает «облик врага», из его описания никак нельзя сделать вывод о том, что эти монголо-татары были сплошь представителями «низкорослых, черноглазых и черноволосых племен» «монголоидов» из восточной окраины Евразии. Как видно, даже это описание Матфея Парижского мало соответствует «общепризнанной и общепринятой» версии официальных историков о внешнем виде «монголо-татар».

Относящееся к более позднему периоду изображение татар как представителей соответствующего этноса, или монголов (как представителей политического сообщества), о которых говорится в упомянутом выше ярлыке (грамоте) «всех монголов падишаха — Мухаммад-Гирай хана» (106, 193–194), мы можем увидеть на портрете татарского воина и его слуги (начало XVI в.).

И Марко Поло оставил нам ценные сведения о том, что средневековые татары Чынгыз-хана, то есть монголо-татары, были представителями именно европеоидной расы. Он сравнивает характерную внешность китайцев, относящихся, как известно, к монголоидной расе континентального типа, с внешностью средневековых татар: «китайцы по природе своей без бород» — поясняет европейский путешественник отличие китайцев от других, — «татары же, сарацины (здесь имеются в виду персы. — Г.Е.) и христиане (европейцы. — Г.Е.) — с бородами» (81, Глава LXXXV).

Причем «бородатость» упоминается как наиболее важный признак, по которому должны были китайцы отличать своих от чужих во время боевых действий. Так как во время восстания, которое готовили «знатные китайцы» против монголо-татар, повстанцы должны были «перебить всех бородатых» по всему Китаю (там же).

При этом замечу, что Марко Поло знал множество татар, «рассеянных по всему миру», к тому же прожил и прослужил у татар Великого хана монгольской державы Кубилая в Китае 17 лет, и как видно, научился различать татар и других европеоидов от китайцев и родственных им народов.

Татары, как известно, казались для китайцев людьми «весьма отвратительной наружности» (17, 217), скорей всего, именно из-за непохожести на них. Например, арабы тоже считали, что русские «народ безобразной наружности» (101, 303), тоже различий во внешности тех и других хватает, хотя этих различий гораздо меньше, чем в рассматриваемом случае.

И еще имеется на первый взгляд довольно странный факт в записках Мэн-хуна — китаец отмечает у всех татар «отсутствие верхних ресниц» (17, 217). Много фактов, содержащихся в записках Мэн-хуна, «не замечено» историками-европоцентристами, но этот пример «отсутствия верхних ресниц» часто переписывается из одного сочинения «по истории монголо-татар» в другое именно как свидетельство своеобразного «уродства» татар. И никто не может пояснить причину этого «недостатка» — но постоянно цитируют именно это место из записок Мэн-хуна, никогда не обойдут вниманием.

Скорей всего, объяснение данному факту есть, и наблюдательный военачальник отметил в своих записках — источнике важной информации для своего «генштаба» — важный признак, неизгладимую «особую примету», присущую соплеменникам Чынгыз хана — отсутствие эпикантуса[69]. По данному признаку можно было без труда отличать представителей государствообразующего этноса державы монголов от представителей других народов восточной части Китая и Монголии. Информация эта имела значение относительно задачи миссии Мэн-хуна — сбор наибольшего количества сведений о монголо-татарах, которые в его время были союзниками Южного Китая, но могли превратиться и в противников Суннского императора. Как позднее и получилось — и заметим, что отнюдь не по вине монголо-татар Чынгыз хана, но об этом в следующей части.

Следует заметить, что, скорей всего, именно трудности перевода либо изменение языка по прошествии веков вызвали искажение в переводе точного значения приведенных слов Мэн-хуна об отсутствии «верхних ресниц» татар, соплеменников Чынгыз хана. В противном случае, китайский военный дипломат, предельно аккуратный, как видно из содержания его записок, не преминул бы пояснить причины этого странного «недостатка» монголо-татар, или оговорить — мол, вот у такой-то группы татар ресницы отсутствуют, а вот у вельмож, например, — в наличии.

Таким образом, антропологический тип, к которому относились «древние монголы» и их потомки («поколения»), то есть татары Чынгыз хана — своеобразные европеоиды Востока. Их Л. Н. Гумилев определяет как ветвь европеоидов, развивавшихся параллельно коренным европейцам, не смешиваясь с ними, возможно, вплоть до конца первого тысячелетия н. э., и «своими корнями восходящие к кроманьонцам». Данный антропологический тип с характерной внешностью его представителей сохранен в основном и среди современных татар, а также и среди башкир и встречается часто среди русских татарского происхождения. Отмечается также среди других народов в виде их представителей (родов) «монгольского происхождения» (например, среди казахов), или даже в виде представителей племен (среди башкирского народа).

Монголоидный и иной компонент (например, иранский европеоидный тип) среди татар, башкир и других наций, предками которых в той или иной степени являются «древние монголы», точнее — средневековые татары — следствие их многочисленных смешанных браков с представителями других этнических групп Евразии. Как с представителями «лесных племен» Сибири, так и с представителями «монголоидов» Монголии, Маньчжурии и Китая.

Принцип интернационализма был одним из основных принципов «монгольской идеи» — создания единой Державы, «законы и принципы правления которой отвечали потребностям всех ее народов» и власть которой была распространена на добрую половину Евразийского континента. И, несмотря на то, что наши предки не знали слова «интернационализм», принципа этого придерживались свято, и это было одним из условий их успехов и «благоденствия» — в числе других, которые также будут рассмотрены в данной работе.

Глава 4

Особенности месторазвития «древних монголов». Кимаки и кыпчаки. Некоторые сведения о материальной культуре этноса «древних монголов», или татар Чынгыз хана

«Евразия — степная полоса от Хингана до Карпат, ограниченная с севера «таежным морем», то есть сплошной полосой леса, а с юга пустынями и горами, у подножий которых располагаются оазисы. Соседи — суперэтносы, взаимодействовавшие с евразийскими народами: Срединная равнина, называемая ныне «Китай» (условное наименование), Афразия (Ближний Восток и Иран) и Западная Европа — Романо-германская целостность. Восточная Европа, точнее — Западная Евразия органически связана с Великой Степью, так как наиболее населенная ее часть — лесостепь, включающая на севере ополья, а на юге азональные ландшафты речных долин и несохранившиеся причерноморские леса» (34, 55–56).

«Сухие степи и лесостепи Евразии, раскинувшиеся от Венгерской пушты на западе до склонов Хингана на востоке, представляют собой экологическую нишу Степного суперэтноса, которую в наше время заполняют потомки тюрок и монголов» (там же, 174).

И вовсе не только ограниченная часть территории Забайкалья и северной части нынешней территории МНР — как нас хотят убедить большинство официальных историков разных времен и народов, а именно вся вышеописанная территория и явилась, по выражению основоположников евразийства, «месторазвитием» этноса «древних монголов». Или, по-другому, средневекового татарского этноса, возникшего примерно в VIII–IX вв. в восточной и средней части Великой Степи.

Успешному развитию и расселению этого этноса благоприятствовало гораздо большее, по сравнению с современным, увлажнение[70] Великой Степи от гор Иньшань до Нижней Волги и до Черного моря, что объясняется соответствующим «глобальным перемещением на юг циклонического центра действия атмосферы» в период с VIII в. до конца XIII в. (там же, 302).

Л. Н. Гумилев пишет: «статистика набегов на Китай показывает, что переброска конницы через Гоби в то время была относительно легка, и, значит, граница травянистых степей современной Монголии пролегала южнее, чем в XX в.» (там же).

В этой же своей работе Л. Н. Гумилев приводит примечательный факт: «в VIII в. тюрки возобновили занятия земледелием в Монголии, но, что особенно важно, заняв целиком зону степей, они не пытались овладеть ни лесными районами Сибири, ни проникнуть в Китай. Травянистая степь, перерезанная лесистыми хребтами, была их вмещающим ландшафтом» (там же) (выделено мной. — Г.Е.).

В Монголии (имеется в виду в основном Внутренняя Монголия — территория современного Китая) в VIII и последующих веках «заниматься земледелием» могли, судя по приведенным выше сведениям В. П. Васильева, именно представители нового этнического сообщества из племен тюрок-шато, уйгуров и татар. Последние и явились основой этого сообщества, мигрировав к горам Иньшань из Маньчжурии примерно в VI–VII вв.

Выше приводились сведения академика В. П. Васильева, что именно древние татары, предки соплеменников Чынгыз хана «занимались хлебопашеством» в этих районах в тот период и уже тогда умели изготавливать оружие и прочие изделия из железа и меди (17, 165).

И эти татары, что следует также из сведений В. П. Васильева, «сообщили свое имя», то есть передали свое имя (там же, 36) племенам тюрок-шато и уйгуров, обитавших здесь ранее, и наряду с именем (татар) «сообщили» (передали) кочевникам, как видно, и многие свои навыки и свойства, в частности, навыки земледелия.

Отметим, что именно это этническое сообщество тюрок[71] в Монголии, расселяясь все далее на запад, как увидим ниже, занимались наряду с земледелием также и кочевым (отгонным) скотоводством, и спустя пару веков — уже не только в Монголии, причем скотоводством высокотоварным. Также эти «тюрки» занимались успешно и ремеслами (в том числе и металлургией) и расселялись все далее на запад по Татарской степи[72], и на север до Алтая, Орхона и Байкала, и складывался новый этнос татар в результате смешения племен тюрок-шато, уйгуров и древних татар — выходцев из Маньчжурии.

Освоению предками основателей Державы Монголов степных районов и особенно кочевого способа хозяйствования способствовали, надо полагать, непрерывные нападения агрессивных соседей — тангутов, киданей и китайцев, а также и аборигенов степей — различных кочевых племен.

Выше были приведены сведения академика В. П. Васильева, что тюркские племена, обитавшие в степи Шато — Тукюэсцы или Шатосцы, «прозванные так от степи Шато, находящейся на запад от Баркюля», в VIII–IX вв., в силу различных злоключений перебираются на восток, «на северную сторону хребта Иньшань» (17, 136).

Далее, «к этому же времени история относит и появление в этой местности татаней (татар) маньчжурских…» (там же), которые впервые упоминаются в китайских летописях в VII в. (там же, 165).

Пару веков позже тюрки-шато, замечает академик В. П. Васильев, более не упоминаются, вместо них «в IX в. при Киданьской династии являются здесь Дадане (Татары). Следовательно, оба рода — (тюрки-шато и татары. — Г.Е.), смешались друг с другом, и были оттеснены, натиском Киданей и Тангутов царства Ся, далее на север…» (там же, 136–137).

Как увидим из приводимых ниже сведений, этнос (народ) «Татары», включая в свой состав «осколки тюркских племен», «тюркские роды», оставшиеся неприкаянными после распавшегося Уйгурского каганата, начинает расселяться от Иншаня в северном и западном направлении, и главное — происходит это расселение весьма быстро по историческим меркам.

Из древнекитайских источников: на западе граница владений киданей в начале X в. проходила по реке Хуанхэ, за которой начиналась территория тангутского государства Си Ся (там же, 86–87).

Далее на запад кочевали независимые от киданей племена, и «от этих народов на северо-запад жили «да-да», то есть «татары». Они находились в постоянной вражде с киданями и разбивали их неоднократно. Кидане, для усмирения их, выставили на северо-западе армию в 100 000 человек, но все таки ничего не смогли сделать с «да-да». В мирное время последние вели с киданями торг коровами, баранами, верблюдами и войлоками… их местопребывание было в 6000 ли[73] от Верхней столицы» киданей (17, 25–27). Шесть тысяч ли (около трех с половиной тысяч километров) на северо-запад, если даже считать от Пекина — это уже Джунгария, Алтай и Южная Сибирь, а то и современный Северный Казахстан, и не исключено, что и Южный Урал и Приуралье — как увидим ниже, имеются веские основания так полагать[74].

Напомню, это данные из сведений В. П. Васильева, полученных им из различных древнекитайских источников, и речь в них идет именно о тех татарах, «государь которых Тэмучень объявил себя императором Чингизом» (там же, 165).

Как сообщает В. В. Бартольд, «со слов Махмуда Кашгарского, татарам принадлежало место Отюкен; из орхонских надписей известно, что так называлась горная цепь в Монголии, близ Орхона» (8, 207). То есть, близ притока р. Селенги, впадающей в озеро Байкал.

Как уже выше было упомянуто, по данным С. Г. Кляшторного, важнейшие сведения о «татарах до Чынгыз хана» содержатся в китайских, и также восточно-туркестанских источниках. Здесь дополнительно отметим, что согласно этим данным, союз татарских племен входил в состав Уйгурского каганата (744–840 гг.). Согласуется с изложенным выше и то, что в войне Уйгурского каганата с вторгшимися кыргызами татары были союзниками уйгуров, что относится к 842 г. (53, 131).

Полностью согласуются со сведениями В. П. Васильева о татарах Чынгыз хана, обитавших на западе Центральной Азии (а не в восточной ее части, вопреки утверждениям официальных историков «по монголам»), следующие данные, приведенные в работах С. Г. Кляшторного: «владения татар в Западном крае (Восточный Туркестан, северо-запад Китая. — Г.Е.)… появились до падения Уйгурского каганата. Во всяком случае, в колофоне пехлевийского манихейского сочинения «Махр-намаг» переписанного в Турфане между 825–832 гг., среди местных вельмож упомянут и глава татар (tatar apa tekin). А много позднее, в конце X в., китайский посол к уйгурскому идикуту, Ван Яньдэ, узнает в Турфане о другом китайском чиновнике, побывавшем там ранее. Между 958 и 1084 гг. упомянуты три посольства к различным китайским дворам, совместно отправленные государями ганьчжоуских уйгуров и ганьсуйских татар для заключения военного союза против тангутов. Об этих же татарах сообщают хотано-сакские документы IX–X вв.» (там же, 132).

В «…«Худуд ал-алам», анонимной персидской географии X в., татары названы как соседи и союзники токузогузов, то есть уйгуров, а Восточный Туркестан назван «страной токузогузов и татар» (53, 132).

Дополним это замечанием В. В. Бартольда — применительно к теме данной главы — о том, что в том же «анонимном Худуд ал-алам татары также названы частью тугузугузов» (уйгуров) (8, 559).

«Весьма важны упоминания «чиновного лица (амга)», который «пришел от татар», в деловых письмах из Дуньхуана на тюркском и согдийском языках (конец IX–X вв.), интерпретированных Гамильтоном и Н. Симс-Вильямсом» (53, 132).

Также С. Г. Кляшторный приводит следующие сведения: Махмуд Кашгари «обширный регион между Северным Китаем и Восточным Туркестаном называет «Татарской степью… в IX–XII вв. на территории Ганьсу и в Восточном Туркестане существовало государство татар, известное и китайским дипломатам, и мусульманским купцам» (там же, 133).

Теперь понятно, где располагалась «отдаленная и пустынная страна», куда позже империя Цзинь направляла «войска для истребления и грабежа» татар, которых организовал для отпора и разгрома этой империи «Темучин», будущий Чынгыз хан (17, 227, 228). Располагалась эта страна именно на северо-западе современного Китая и в Восточном Туркестане, «стране тогузугузов и татар».

Теперь приведенные чуть выше данные С. Г. Кляшторного и В. В. Бартольда сопоставим со следующими сведениями В. П. Васильева — это из перевода «Записок о монголо-татарах» Мэн-хуна: «Земля, откуда явились татары, лежит на северо-запад от киданей, их поколение происходит от шато’сцев[75] … в соседстве с ними находятся уйгуры» (там же, 216, 219).

Мэн-хун также сообщает: «Между уйгурами был некто по фамилии Тянь, весьма богатый и ведший торговлю на огромные суммы, он часто посещал Хэбэй и Шан-дунь» (там же, 228). «Вместе с чжа’сцами[76] он начал рассказывать татарам о богатствах», «подстрекая их к собранию войска и вторжению в Цзиньские пределы…». «И Темучинь, который уже питал неудовольствие за притеснения, вступил в пределы и, завоевав, истребил все пограничные места» (там же).

Как видим, и «татары до Чынгыз хана», и «татары Чынгыз хана» — это один и тот же народ, этнос, будущие создатели державы монголов, про которых Мэн-хун отмечает также следующее: «У татар, как старые, так и молодые, и теперь все припоминают слова яньских разбойников (т. е. нючжисцев)[77], как они им говорили: «наше царство подобно морю, а ваше — горсти песку: куда же вам с нами справляться!» Только тогда уже, когда была взята западная столица, вздрогнули как царь, так и вельможи разбойников» (16, 228).

Но не только в районе гор Иньшань и западнее, в Ганьсу и в Восточном Туркестане, «смешивались» тюрки-шатосцы и уйгуры с татарами. Причем «считали для себя достоинством относить себя к ним и называться этим именем» татар (87, 102), как мы видели, с VIII по XII вв. и позднее.

Оставшиеся от перехода к Иньшани в VIII — начале IX в.(808 г.) тюрки-шато — одна из их групп племя чумугунь — обитали западнее Тарбагатая и Алтая, сохранив самостоятельность. «После распада Западного Тюркского каганата и ухода части Чуйских племен на Восток в 808 г. этносы Восточного Казахстана и Западной Сибири были предоставлены сами себе до тех пор, пока там не сложилась новая держава» (35, 224). То есть Кимакское государство (там же, 223–227).

Как пишет В. В. Бартольд, персидский географ Гардизи (IX в.) называет татар также и частью кимаков, обитавших на Иртыше (8, 559).

И Махмуд Кашгари, применительно к данному случаю, указывает места обитания татар вместе с кимаками (йемеками) на реках Иртыш — Тобол (район примерно треугольника — Курган — Омск — место слияния Тобола и Иртыша; район Ишимской равнины и Зауралье).

Заметим также, что М. Кашгари, также как и авторы китайских источников, переведенных В. П. Васильевым, указывает именно на конкретное племя (этнос) «татар», на одно из мест их обитания среди других тюркоязычных племен (народов). А также добавим, что Махмуд Кашгари дает характеристику языку татар, называя его одним из тюркских с «особенным диалектом» (53, 119; 63, 97).

Рассмотрим подробнее сведения о возникновении народа кимаков и их государства в данном районе, основателями которых названы татары.

Л. Н. Гумилев приводит переведенные В. В. Бартольдом в 1887 г. и не издававшиеся в советское время (35, 370) сведения упомянутого персидского историка Гардизи, составленные в 1049–1058 гг. и описывающие события примерно VIII–IX вв.

Умер «…начальник татар и оставил двух сыновей; старший брат овладел царством, младший стал завидовать брату; имя младшего было Шад. Он сделал покушение на жизнь старшего брата, но неудачно; боясь за себя, он взял с собой рабыню-любовницу, убежал от брата и прибыл в такое место, где была большая река, много деревьев и обилие дичи: там он поставил шатер и расположился. …После этого к ним пришло 7 человек из родственников татар… Эти люди пасли табуны своих господ, в тех местах, где прежде были табуны, не осталось пастбищ, ища травы, они пришли в ту сторону, где находился Шад. Увидев их, рабыня вышла и сказала: «Иртыш», то есть «остановитесь». (Примечание Л. Н. Гумилева — «…ердаш» часть композитума: «адаш, колдаш, ердаш» — друзья (древнетюрск.)). Значит, приехавшие были ей знакомы, и она поздоровалась. Отсюда река получила название Иртыш. Узнав ту рабыню, все остановились и разбили шатры. Шад, вернувшись, принес с собою большую добычу с охоты и угостил их; они остались там до зимы. Когда выпал снег; они не могли вернуться назад; травы там было много, и всю зиму они провели там. Когда земля разукрасилась, они послали одного человека в татарский лагерь, чтобы он принес известие о том племени. Тот, когда пришел туда, увидел, что вся местность опустошена и лишена населения: пришел враг, ограбил и перебил весь народ. Остатки племени спустились к этому человеку с гор, он рассказал своим друзьям о положении Шада; все они отправились к Иртышу. Прибыв туда, все приветствовали Шада как своего начальника и стали оказывать ему почет. Другие люди, услышав эту весть, тоже стали приходить (сюда); собралось 700 человек. Долгое время они оставались на службе у Шада; потом, когда они размножились, рассеялись по горам и образовали семь племен…» (35, 225–227).

Л. Н. Гумилев полагает, что описываемая река «Иртыш» — это «один из притоков Оби, может быть Катунь или Урсул на Горном Алтае. А под «врагом, ограбившим и перебившим весь народ», по мнению Л. Н. Гумилева, подразумеваются именно кидани, которые, как мы видели из приведенных выше сведений из работ В. П. Васильева и С. Г. Кляшторного, воевали с татарами и уйгурами в IX и в X в.

«Несмотря на аморфность и даже путаницу приведенного текста (сочинения Гардизи. — Г.Е.), из него можно извлечь крайне ценное указание на переход небольшой группы дальневосточных пассионариев в богатую страну, населенную этническими осколками Западного Тюркского каганата» (выделено мной. — Г.Е.) (там же, 227).

То есть, как следует из приведенного замечания Л. Н. Гумилева, в сведениях Гардизи отражена миграция с востока группы татар. Также мы видим, что эти татары были именно тюркоязычными — и оставленные на Алтае сыновья «начальника татар», и их родственники и соплеменники — все говорят на одном из тюркских языков. И правили Кимакским государством «хакан из татар и 11 управителей уделов» (там же, 228).

Естественно, «территория кимакского государства была заселена не только самими кимаками, но и угро-самодийцами, динлинами, и возможно, реликтами древних саков» (там же, 224).

С изложенным согласуется и высказывание С. Г. Кляшторного о том, что в формировании кимакского (йемекского) племенного союза и позднее — государства, участвовали тюркские племена и «появившиеся в Прииртышье в VIII–IX вв. татары» (тоже, согласно данным М. Кашгари, тюркоязычные). «Этот процесс завершился не ранее середины IX в., когда после падения Уйгурского каганата в центре кимакских земель на Иртыше появились осколки токуз-огузских (уйгурских. — Г.Е.) племен, бежавших сюда после разгрома» (53, 119).

Как было уже отмечено выше, перс «Гардизи называет татар частью кимаков, обитавших на Иртыше» (8, 559).

Л. Н. Гумилев замечает: «Странный был этот этнос — кимаки. Существовало их государство более трех веков: с IX по XI в. («хотя хронология кимакской державы приблизительна» (35, 229)), занимало огромную территорию: от верхней Оби до нижней Волги и от низовий Сыр-Дарьи до сибирской тайги, но ни предки, ни потомки их неизвестны» (35, 223) (выделено мной. — Г.Е.).

Учитывая вышеизложенное, можно с уверенностью заявить, что не «татары» — «собирательное наименование», а, скорее всего, название «кимаки» означает подданных государства кимаков, возникшего, как предполагается, в IX в., тем более что известно, что у «происходивших от татар» кимаков главой государства был «хакан из татар и 11 наследственных управителей уделов»[78] (32, 227–228). Л. Н. Гумилев приводит сведения из упомянутого выше «Худуд-ал алам» о том, что столицей государства кимаков был город Камания (30, 82–83).

В дополнение к приведенному вспомним сведения В. В. Бартольда о совместном упоминании «татар до Чынгыз хана» с «татарами Чынгыз хана» под предводительством Джучи, когда знаменитый полководец вступил в бой с войском «султана Мухаммеда б. Текеша», пришедшего истреблять «кипчаков, племена Кадыр хана, сына татарина Юсуфа» в 1218–1219 г. (8, 559). Персидский автор Джузджани называет «сына татарина Юсуфа» также «Кадыр ханом Туркестанским, Иакафтаном йемекским» (102, 14), то есть, кимакским — эти два названия (кимаки и йемеки) означали один и тот же народ у разных авторов (53, 118–119).

Как видим, «хронология Кимакского государства» отнюдь не ограничена XI в., а продолжалась вплоть до установления Державы Монголов в данном регионе. В приведенном случае описываются события в Тургайской степи, то есть, на территории современного Северного Казахстана, километров 150–200 восточнее Актюбинска.

Араб Ибн-аль-Асир, повествуя о татарах Чынгыз хана как о «большом тюркском племени», пишет, что часть этих татар «в старину успела пробраться в Туркестан и в те земли, которые лежат за ним (то есть, речь идет о «землях, лежащих» северо-западнее Туркестана. — Г.Е.).

«И эти татары завладели Туркестаном, Кашгаром, Белясангуном и др. и стали ходить войной на войска Хорезмшаха» (101, 4–5). Не забудем, араб написавший это в начале XIII в., жил в г. Мосуле (Ирак) (там же, 1). «В старину» для Ибн-аль-Асира — это как раз X–XI вв., или даже ранее, что соответствует также приведенным выше сведениям из других источников о расселении татар на запад Евразии в указанное время, то есть, задолго до «монголо-татарского нашествия».

Теперь посмотрим, кем были кыпчаки (половцы или куманы): «В конце X в. от массы кимаков отделились кыпчаки и двинулись на запад, в роскошные степи Причерноморья, где стали известны под именем куманов и русским названием половцев»[79] (35, 227).

«Некоторые подразделения татар оказались связаны с тюркским миром и передвинулись далее на запад» — пишет также В. В. Бартольд (8, 559).

Но вот что примечательно: «под именем куманов» переселенцы из Кимакского государства стали известны уже спустя значительное время после их расселения по «роскошным степям Причерноморья»:

Выше приводились сведения из отчета о поездке миссионера-католика Юлиана, проехавшего в начале XIII в. от Черного моря до Южного Урала. Юлиан свидетельствует, что «татары живут рядом с венграми» (Южный Урал. — Г.Е.) (2, 81), притом он выражается конкретно: «живут», а не «пришли неведомо откуда, завоевали их в XIII в.», более того, эти татары, действуя сообща с теми же венграми, «разорили 15 царств» (там же).

И главное, Юлиан сообщает данные о том, что «татары прежде (т. е. задолго до XIII в. — Г.Е.) населяли страну, населяемую ныне куманами» (там же, 83), то есть, половцами-кыпчаками.

Как видим, сведения венгерского монаха полностью согласуются с приведенными выше сведениями из работ различных авторов разных времен о расселении татар по Евразии и дополняют их.

Еще интересный факт отметим: миссионер влиятельнейшей в мире уже в то время не только церкви, а также и международной организации, располагавший, естественно, обширной демографической информацией, уверенно утверждает также, что «страна, откуда они (татары) первоначально вышли, называется Гота…». В сноске-комментарии указано, что в других рукописях Гота указывается также как «Готия» (там же). А Готта (Готия), как общеизвестно, это было древнее название именно Северного Причерноморья. То есть татары, вернее, часть татар, о которых знает и о каковых пишет Юлиан (пишет именно о «монголо-татарах»), «первоначально вышли» (то есть происходят) также из «страны», которую ранее (задолго до XIII в.), «населяли куманы» — половцы. В том числе, как мы видели, и из Северного Причерноморья.

Подтверждающих сведения Юлиана фактов, «не замечаемых» официальными историками, множество (65, 122–123), и они, и сведения Юлиана еще будут более подробно рассмотрены в последующих частях данной работы. Пока отметим лишь достойный внимания и доверия факт, что «в русских летописях половцами часто называли татар» (там же, 122).

Еще обратим внимание, что кыпчаки-половцы, вышедшие из страны кимаков, были светлоглазы и желтоволосы (35, 227). То есть обладали аналогичными древним татарам («древним монголам»), соплеменникам Чынгыз хана, антропологическими признаками (см. выше).

Напомню, что «Дашт-и Кыпчак», что на персидском значит «Кыпчакская степь», примерно с X–XI вв. известно именно как географическое название, под которым «подразумевались степи от Иртыша до Дуная», и применялось это географическое название именно в сокращенном варианте — «Кыпчак» (3, 194–199).

И кыпчаки вовсе не представляли собой однородную этническую общность, а были именно «собирательным наименованием» обитателей территории под названием Кыпчак, или «Дешт-и Кыпчак»:

«В восточных источниках кыпчаки впервые упоминаются у Ибн Хордадбеха (IX в.) в списке тюркских народов, затем известия о них и кимаках становятся уже обычными. По данным большинства источников, кимако-кыпчакские племена до конца X в. были расселены в границах среднего течения Иртыша и смежных с ним южных областей…

В VII–XI вв. между этими двумя группами существовала определенная политическая связь, причем, как считают, кыпчаки были в вассальной завимости от кимаков, хотя эта зависимость не была стабильной. По сведениям «Худуд ал-алам», кыпчаки были народом, отделившимся от кимаков. Заняв территорию западнее кимаков, кыпчаки все же сохраняли политическую зависимость от них, по крайней мере, «царь кыпчаков» назначался кимаками» (3, 193; 57, 42–44) (выделено мной. — Г.Е.).

«Как отмечает Б. Е. Кумеков, племенной состав кыпчакского объединения был сложным и состоял из девяти племен» (3, 193).

«С начала XI в. начинается продвижение кыпчаков в западном и южном направлениях. При этом кыпчакский союз распался на несколько крупных объединений. В результате они оказались разобщенными и разбросанными на значительных расстояниях друг от друга. …В русских летописях они известны как «половцы», в сочинениях арабо-персидских авторов — «кыпчаки». Таким образом, термины «половцы» (для территории Восточной Европы) и «кыпчаки» (в основном для Восточного Дашт-и Кыпчака) выступают как собирательные, представляя собой политические наименования племенных объединений кыпчаков» (3, 193–194).

«Помимо кыпчаков, в восточной части Дешт-и Кыпчака жили также печенеги, аргыны, карлуки и др. …кроме самих кыпчаков, в их конфедерацию входили часть кимаков, канглы, а также части племенных союзов огузов, хазар, печенегов, узов и других» (там же, 195).

Добавим, что все эти «объединения» племен и родов, чьи представители имели, как мы видели, именно собирательное название «кыпчак», были разбросаны на огромном пространстве от Иртыша до Черного моря. И в них входило не менее 27 различных, в основном, тюркоязычных племен, которые кочевали по обильным травой и водоемами степям (53, 203). Среди них немалая часть, по всей видимости, помимо упомянутых выше пришлых кимаков-кыпчаков и ранее проживавала здесь — это потомки печенегов и формирующийся племенной союз гузов (31, 305). Но эти «тюркские этносы отнюдь не ладили друг с другом. Степная вендетта уносила богатырей, не принося победы, ибо вместо убитых вставали повзрослевшие юноши…» (там же, 318).

Причем кыпчаков и их соседей было не очень много числом: «эти благостные места от Алтая до Карпат (где жили кыпчаки — Г.Е.) потому и были так прекрасны, что население в них было очень редким» (там же, 411).

К тому же гузы например, в XI в. «господствуют между Каспием и Аралом» (35, 229), и как видим, ареал их основного расселения находился намного южнее от районов расселения племен под собирательным наименованием «кыпчаки».

По последним данным этнической истории Евразии получается все же, «кыпчаки» («половцы») — это все-таки название именно собирательное — примерно такое же, как мы видели выше, как и «кимаки». Отличие лишь в том, что «кимаки» — это было название политического объединения — подданных кимакского государства, а «кыпчаки» — собирательное наименование жителей Кыпчака — территории степей от Иртыша до Черного моря.

То есть этноса такового — «кыпчаки» — не было, соответственно, ни языка кыпчакского, ни письменности, ни государства как такового с общей подвластной территорией, и были кыпчаки совокупностью разных тюркоязычных племен — «языки, внешность и обычаи которых были близки друг к другу» (87, 103). И были они к тому же подданными государства кимаков, переселившимися западнее от территорий этого государства, вероятно, с целью выйти из-под его юрисдикции.

И название «Кыпчак» не означало в рассматриваемые времена (XI–XIV вв.) конкретный этнос (народ).

Было наименование «Кыпчак»:

во-первых, географическим названием определенного региона;

во-вторых, в то же время это название означало, применительно к представителям населявших его различных тюркских племен и народов, также и жителя (жителей) данного региона, и именно в собирательном смысле, например, как ныне «австралиец», «европеец», «сибиряк»;

в-третьих, примерно с XIV в. известно отдельное «тюркское» племя Кыпчак, названное так по имени родоначальника, которого звали «Кыпчак-бий». Племя это входило в состав субэтнической группы «Карачу», которая была в свою очередь составной частью средневекового татарского народа, как мы и видели выше (13, 34).

И еще отметим интересный в данном отношении факт из сведений арабского историка Ибн Халдуна, который пишет о «тесной связи и родстве кыпчаков (именно в смысле отдельных представителей населения территории под названием «Кыпчак». — Г.Е.) издревле с народом татар Чынгыз хана и его домочадцами», и родственные связи эти начались ни много, ни мало с VIII в. Поэтому Чынгыз хан считал кыпчаков своими родственниками (58, 39–40).

О связях татар с кыпчаками также можно привести обращение сына Чынгыз хана Джучи к кыпчакам перед столкновением с ними в предгорьях Кавказа, еще задолго до битвы на Калке (1223 г.): «вы наши родственники, мы идем не на вас» (13, 249). И как мы видели из приведенного выше, получается, что в тот момент знаменитый полководец говорил известную всем тогда правду, чтобы избежать лишнего кровопролития и сберечь как своих бойцов, так и неразумных родственников. И обходился без переводчика — нет никаких сведений о языковом барьере, так как «внешность, языки и обычаи тюркских племен были близки друг к другу и имели лишь в прошлом небольшие различия по различным районам» (87, 75, 77, 103).

Стоит привести здесь также сведения В. Г. Тизенгаузена из арабских средневековых источников, о том, что среди кыпчакских племен (арабы перечисляют, известных им, около десятка) находилось «племя токсоба, …ход рассказа… указывает на то, что племя токсоба из татар, что все перечисленные племена не от одного рода» (101, 542). Причем «ход рассказа», то есть контекст повествования арабских источников «указывает» также на то, что это племя токсоба из татар проживало в описываемых местах — причерноморских степях Дешт-и Кыпчака, задолго до «монголо-татарского нашествия» (там же, 540–542).

Считаю также необходимым привести сведения Ахметзаки Валиди Тугана о роли этих самых кыпчаков, а также кимаков и монголо-татар Чынгыз хана в этнической истории современных татар, а также и башкир — самого близкого к современным татарам по языку и культуре народа: «Абуль-Гази пишет, что вследствие того, что потерпевшие поражение от сына Чынгыз хана Джучи кыпчаки отступили в поисках убежища на башкирские земли, большинство иштяков, или, по-другому, башкир составили кыпчаки. Этот источник важен тем, что свидетельствует о большом количестве кыпчаков в областях башкир.

Арабские авторы пишут, что башкиры — близкое к кимакам тюркское племя, даже упоминают их как одно из ответвлений кимаков. Махмуд Кашгари в своей работе, составленной в 1075 г., считает, что язык башкир относится к языку (говору) йемеков (то есть кимаков-кыпчаков)» (13, 17).

Вспомним, что Махмуд Кашгари указывает, что татары обитают также и среди башкир и йемеков (кимаков) в районе Урала и Зауралья (Южная Сибирь).

Также «весьма вероятны контакты мадьяр (венгров. — Г.Е.), обитавших на западе Волги, с башкирами и их частичное взаимное смешение между собой» (там же, 17–18).

Ахметзаки Валиди Туган также указывает на необоснованность точки зрения некоторых историков о том, что предками башкир являются проживавшие в то время на Урале венгры, описываемые Юлианом в XIII в. По мнению данного историка-тюрколога, предками современных башкир являются именно тюркоязычные племена, принадлежавшие к племенному союзу Тиелле-Телес, мигрировавшие на Урал и Приуралье с востока Евразии, известные примерно с VII в.(13, 17).

Так что, как видим, есть все основания полагать, что и с родственными по языку, и вероятно, не только по языку, татарами башкиры уже в X–XI вв. и, главное и ранее вступали в контакты и «взаимно смешивались», вместе мигрируя на запад Евразии.

Позже, как утверждает Ахметзаки Валиди Туган, «уральские башкиры подчинились Чингиз хану — его сыну Джучи в период движения в 1207 г., это упоминается как присоединение (к нему) племени «Телес», соседей-алтайцев. Поэтому сведений о том, что башкиры воевали против монгольских ханов, не имеется. Есть все основания считать, что они подчинились добровольно. Следует полагать, что сведения о покорении башкир с боями при Бату хане относятся к дунайским мадьярам» (13, 21–22).

То есть предки современных башкир — средневековые башкиры — поддержали движение первых монголов (политического сообщества под предводительством Чынгыз хана), состоявших поначалу в основном из средневековых татар, и примкнули к ним добровольно (так же как и их соседи — уральские венгры и йемекские (кимакские) татары[80]), а не были «завоеваны татаро-монголами», как нас убеждают историки-европоцентристы и их последователи.

Приведем еще раз, в другом аспекте, сведения Ахметзаки Валиди Тугана, о том, какую роль сыграли монголо-татары Чынгыз хана в формировании современных народов татар и башкир: Нам уже известно, что «бывшие опорой (монгольских. — Г.Е.) ханов племена, общее название которых было «Карачы» — (это) Кунграт, Найман, Кошсо, Уйгур, Салжавут, Кыпчак, Мангыт, Мен… Они формировали отдельные «тумены».

Языком этих племен, также как и оставшихся в Башкирии, был известный говор Кыпчака, называемый «татарским», и, будучи названными «Уфимскими татарами» («став Уфимскими татарами»), все эти племена сохранили наименование «тумен». А большинство (народа) из племен, оставшихся в Башкирии — под названием Катай, Салжавут, Табын, Барын, Мен, Меркит, Дурман[81], Кыпчак, Сураш и Нугай — они стали башкирскими племенами…» (там же, 34–35).

Например, в шежере (родословная) башкирского племени Кыпчак говорится: «наши деды получили эти земли с разрешения Чынгыз хана» (22, 16).

«С третьей четверти XIV в. управление в Туре и башкирских областях переходит к туменским биям, они происходят, кроме биев башкирских племен, из биев туменов, организованных монгольскими племенами, прибывшими с монгольскими ханами.

…Самыми сильными (влиятельными) были тумены племени мангыт (там же, 25). Из мангытов был, например, Нуретдин бий (Нурадын) — среди башкир он известен как Мурадым. Он вместе со своим отцом Мангыт Абуга бием (родственник Тухтамыш хана) вместе с главой дивана (что значит великий визирь) Катай Гали бием, после поражения на реке Илек прибывает в Башкирию и тут умирает. До сих пор среди башкир известны стихи и песни, посвященные ему» (там же, 25).

«В те времена на Туре[82] и областях башкир было много аулов мангытов (нугаев). Упоминемые в башкирских дастанах и находящиеся в восточных и средних районах Башкирии (Байык, Мача, Иглин, Буздяк и др.) и говорящие по-татарски, а в башкирских улусах (например, Бурзян, Усерген, Юрматлы) говорящие по-башкирски нугайские и туменские деревни (аулы) и есть эти мангыты. Эти оседлые нугайские племена были опорой нугайско-мангытских мурз. Нугайские бии широко правили при последних ханах Шейбанидах» (там же, 26–27).

В упомянутом шежере племени Кыпчак о нугаях изложено следующее: «некоторые кыпчаки присоединились к орде татарского хана, и они стали называться нугайским племенем по имени мурзы Ну гая» (22, 18).

В историческом памятнике, составленном на татарском языке в XVII в., «Дафтар-и Чынгыз наме» («Чынгыз хан Дафтере»), изложен древний татарский народный дастан (предание) «Чынгыз наме». В дастане перечисляются беки (бийи) — родоначальники племен, среди которых названы Уйшин Майкы-бий, Кыпчак-бий, Тамйан-бий, Кунгырат-бий, Катай-бий, Кыйат-бий, Салчут-бий и др. — имена соратников Чынгыз хана, избравших его ханом.

«В этих личных именах нетрудно угадать этнонимы отдельных племен, родов, входивших в состав ряда тюркских народов: казахов, башкир, туркмен (выделено мной. — Г.Е.) и др., однако, преобладают башкирские родоплеменные названия. Мало того, в трактовке некоторых сюжетов, например, в рассказе о взаимоотношениях Майкы-бека с Чынгыз ханом имеется много общего с данными башкирских шаджара, в которых Майкы-бек представлен самым близким человеком Чынгыз хана и праотцом одного башкирского рода. Любопытен вышеизложенный рассказ и в другом отношении. Автор приписывает Чынгызу роль легендарного Огуз хана, дарившего своим сыновьям «тамги» и «онгоны». Но в «Дафтар» места сыновей Огуза заняли предводители родов и племен. Привлекает внимание поразительное сходство тамг (гербов-знаков) в списках «Дафтар» и «Сборнике Рашид ад-Дина». Следовательно, анонимный автор был знаком с каким-то источником, содержащим эти древние предания» (105, 109).

Заметим, что в дастане «Дафтар-и Чынгыз наме», несомненно, составленном на основе более ранних татарских исторических источников, вряд ли могут перечисляться «этнонимы отдельных племен, родов», «входивших в состав ряда тюркских народов» (казахов, туркмен и др.). Поскольку в те времена, о которых повествует дастан, и даже во времена его составления, и даже изготовления известных списков (XVI–XVII вв.) таковые народы вряд ли еще существовали — хотя бы как более или менее известные и устойчивые этнические общности.

Полагаю, называются в дастане главы родов и племен именно средневекового татарского народа — то есть, соплеменников Чынгыз хана. Некоторые представители этих родов и племен, много позже, действительно вошли в состав перечисленных народов — таких как туркмены или казахи, сложившихся примерно к XVIII в., так именно и возникли в указанных народах роды и племена с соответствующими названиями.

Как отмечает академик М. А. Усманов, в книге которого приводятся данные из «Чынгыз наме», есть заметная разница между «объектами и субъектами» в повествовании Рашид ад-Дина и татарского автора. И «похоже на то, что он когда-то видел летопись Рашид ад-Дина и передал ее версии по памяти, подвергнув своей редакции» (там же, 110).

Вне всякого сомнения «есть разница», и очень даже существенная. И о том, почему отличаются друг от друга данные Рашид ад-Дина и татарского источника, и кто, и чью «летопись подвергнул своей редакции», у меня есть свое мнение, отличное от предположения академика М. А. Усманова.

Как видно из приведенных выше сведений, а также из сведений древнего татарского исторического источника, многие и многие современные татары и башкиры, а также немало представителей и других тюркских народов, да и не только тюркских, имеют непосредственных общих предков — из племен (народа) средневековых татар. И эти племена, как можно уже понять, вовсе не «завоеватели халха-монголы, появившиеся в западе Евразии только в начале XIII в качестве кровожадных, полудиких кочевников».

Напомню, что, подвергая обоснованному, как видим, сомнению данные, содержащиеся в летописи Рашид ад-Дина, и данные Юаньской истории, сочиненной китайцами после свержения Монгольской династии, В. П. Васильев подчеркивает, что вторжение татар под руководством Чынгыз хана в империю Цзинь началась с северо-западной части Монголии, со стороны Восточного Туркестана (17, 127–128, 136). Указанный факт — то, что именно с запада пришло «поколение» татар Чынгыз хана в восточную часть Центральной Азии, противоречит также и всему содержанию официальной «истории о монголо-татарах, предках халха-монголов, уроженцев Забайкалья».

Приведу интересные сведения В. П. Васильева, полученные им из записок древнего китайского путешественника Ху-цяо (945–953 гг.) (17, 37):

Китаец пишет, что «Кидане некогда отправили 10 человек с 20 лошадьми (пробегавшими сто миль в день), с дорожным запасом, на север. Эти люди, в продолжении года идя на север, проехали через 43 города.

Там жители делают жилища из древесной коры; языка их никто не понимал, и поэтому не могли знать названия гор, рек и племен; в этих местах на равнинах тепло, а в горах и лесах холодно.

Прибывши в 33-й город, они достали одного человека, который знал те-дяньский (татарский? — В. П. Васильев) язык, и тот сказал, что название земли есть Цзе-ли-у-юй (или гань) — сеянь» (там же, 40).

Следует полагать, что верно предположение В. П. Васильева в его объяснениях, сопровождающих перевод текста Ху-цяо, о том, что под «те-дяньским» языком Ху-цяо имеет в виду именно татаньский (татарский) язык. Так как это свое предположение русский академик сделал после долгих десяти лет изучения и сопоставления древнекитайских исторических источников, и что примечательно, он в совершенстве смог овладеть китайским языком, включая многие старокитайские диалекты. И главное — сведения В. П. Васильева, в данном конкретном случае — сведения Ху-цяо, согласуются с данными других исследователей, приведенными выше, о том, что татары расселились задолго до «эпохи монголов» далеко от восточной части Евразии — вплоть до ее западных областей в Восточной Европе.

В записках Ху-цяо, несомненно, говорится о северо-западном направлении — это следует, например, из того, что кидане к началу X в. успели продвинуться значительно южнее от мест расположения своих исконных земель. К тому же, если воспринимать записки Ху-цяо буквально и считать, что кидане продвигались в течение года строго на север, то получится, что они бы достигли полярных районов, а то и Северного Ледовитого океана — а в записках Ху-цяо нет подобных сведений. Напротив, он отмечает, что там, где побывали кидане, «в долинах тепло, а в горах холодно».

При том китайская транскрипция, естественно, исказила до неузнаваемости подлинное звучание названия местности, до которой добралась экспедиция киданей. Но время указанной экспедиции можно определить примерно как конец IX в. — начало X в. Как следует из приведенных сведений, в X в. владеющие татарским языком могли встретиться весьма и весьма далеко от восточной окраины Евразии — и что примечательно, кидане-путешественники владели татарским языком также хорошо, как и тот человек, которого они встретили вдали от своей родины.

Также В. П. Васильев, анализируя записи Ху-цяо в сопоставлении с другими источниками, отмечает, что первоначальная родина предков современных халха-монголов — нижнее течение реки Амур, «от киданей до моря». И академик, поясняя, что древние Татары, соплеменники Чынгыз хана, вряд ли были предками народа халха-монголов, замечает — «и не к чему искать их (нынешних монголов) имени в татанях, выходцах из Маньчжурии и поселившихся у Инь-Шаня» (17, 38).

Также В. П. Васильев подчеркивает, что «огромные пространства Средней Азии издревле говорили языками близкими нынешним, т. е. на востоке маньчжурским, в центре — халха-монгольским и на западе турецким (тюркским. — Г.Е.)» (там же, 129). И факт появления татар Чынгыз хана именно из западной части Центральной Азии также свидетельствует об их принадлежности к носителям именно одного из тюркских языков. И еще — нам уже известно, что именно в западной части Центральной Азии и в Южной Сибири, а также, по некоторым данным — ив Восточной Европе, и еще задолго до «монголо-татарского нашествия» были места расселения «татар до эпохи Чынгыз хана».

И нет, повторю, никаких оснований считать, что «татары до Чынгыз хана» и «татары Чынгыз хана» — какие-то «два разных народа, жившие примерно в одно время и носившие одинаковые названия», как полагают официальные историки. Или название одного народа распространяли на «всех кочевников», невзирая на их различия в языке, во внешности и т. п. — но В. П. Васильев конкретно указывает, как мы видели выше, что относительно названия «татар» — явно ошибочно полагать его «общим названием всех племен, которых позже прозвали монголами».

Приведем сведения человека, бывшего почти в продолжении 17 лет должностным лицом высшей Юаньской администрации монголо-татар в Китае — итальянца Марко Поло, и как следует полагать, много узнавшего непосредственно от самих монголо-татар о начальном этапе истории их Державы (111, 32).

Тем не менее, сведения Марко Поло, полученные европейцами задолго до сочиненной китайцами Юаньской истории и схемы-легенды о «войне этнических первомонголов и татар», содержащейся в «Сборнике летописей» перса Рашид ад-Дина, часто игнорируются при описании истории монголо-татарской империи:

«Случилось, что в 1187 г. татары выбрали себе царя, и звался он по-ихнему Чингисхан, был он человек храбрый, умный и удалой; когда, скажу вам, выбрали его в цари, татары со всего света, что были рассеяны по чужим странам, пришли к нему и признали его своим государем» (Выделено мной. — Г.Е.) (81; Глава LXV).

Из каких частей всего света прибыли татары к Чынгыз хану, чтобы признать его своим государем, мы примерно уже знаем, приведу дополнительно сведения об этом из летописей мусульманских авторов, написанных уже в «эпоху монголо-татар»:

«Перед этим, тоже вследствие силы и могущества татар, был такой же случай и по этой же причине еще (и поныне) в областях Хитая, Хинда и Синда, в Чине и Мачине, в стране киргизов, келаиров и башкир, в Дешт-и-Кипчаке, в северных от него районах, у арабских племен, в Сирии, Египте и Марокко (Магрибе) все тюркские племена называют татарами. Тех татарских племен, что известны и славны и каждое в отдельности имеет войско и (своего) государя, шесть…» (выделено мной. — Г.Е.) (87, 103). Отметим здесь, что С. Г. Кляшторный вполне обоснованно, как мы видели из всего приведенного выше, полагает, что под «племенами с государями и с войском» подразумеваются именно государства татар (53, 133).

Также мы можем сделать вывод, что сведения Марко Поло о том, что именно средневековые «татары выбрали Чынгыз хана царем и со всего света пришли к нему», чтобы основать под его руководством державу монголов, являются вполне достоверными.

Таким образом, татарские племена, в рассматриваемое время (VIII–IX вв. и позднее) обитали в районах Забайкалья, Алтая (включая Монгольский Алтай), Южной Сибири и Северного Казахстана, Восточного Туркестана, Внутренней Монголии (ныне территория Китая) и Монгольской Народной Республики.

И не только в указанных районах — имеются, как мы видели, достоверные сведения о распространении татар в Восточной Европе — в районе Южного Урала и Причерноморья — задолго до «татаро-монгольского нашествия».

Этот средневековый татарский этнос после основания державы монголов получает также имя-политоним «монголы», или «монголо-татары» — по названию своего государства. И этническое название и самоназвание «татары» используется наряду с названием-политонимом «монголы» или «монголо-татары».

Некоторые малоизвестные сведения о свойствах и уровне развития этноса «древних монголов».

Для начала приведу здесь одно замечание академика М. А. Усманова, которое основано на сведениях других крупнейших ученых в рассматриваемой области:

«В. В. Бартольд в своем известном труде «Образование империи Чингиз хана» писал, что то предпочтение, которое отдавали монголы на начальном этапе развития своей государственности уйгурской культуре (принятие уйгурской письменности, использование уйгуров в качестве секретарей, учителей), связано с близостью образа жизни, обычаев и мировоззренческих традиций этих народов» (106, 97).

Как видим, русский академик, выдающийся историк-востоковед В. В. Бартольд отмечает близость «обычаев, образа жизни и традиций» татар эпохи Чынгыз хана (то есть, монголо-татар) и уйгуров, их современников.

Это вывод академика, специалиста именно по истории Центральной Евразии поддерживает современный академик М. А. Усманов.

Л. Н. Гумилев, с которым ни в чем относительно вопроса об уровне культуры средневекового уйгурского народа не расходятся вышеназванные академики, так описывает «образ жизни, обычаи и мировоззренческие традиции» уйгур рассматриваемого периода:

«С конца IX в. уйгурами стали называться именно оседлые обитатели предгорий Тянь-Шаня, в сущности новый народ, состоявший из купцов, ремесленников и садоводов, ничем не напоминавший воинственных кочевников, имя которых он приобрел и носил… Притяныпаньская Уйгурия простиралась на юг до Лобнора, на запад до р. Манас и оазиса Кучи. …Вероятно, была попытка расшириться и на восток, так как в 924 г. Ганьчжоу опять принадлежал уйгурам.

Юридические документы уйгуров, изданные С. Е. Маловым, указывают, что в X–XIII вв. в Турфане существовали аренда, кредит, работорговля и долговое рабство, подати и повинности, ростовщичество и проценты, юридически оформленные сделки и заверенные подписи…

Уйгуры унаследовали китайские владения Западного края и превратили форпост китайского проникновения на запад в оплот Срединной Азии и против мусульман и против китайцев, причем те и другие неуклонно слабели» (30, 48).

В «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина отмечается: «в ней (стране уйгуров) много находится городов, и укрепленных мест, главный же город называется Карахоко» (87, 148).

Теперь сопоставим сведения об уровне материальной культуры и о развитом законодательстве уйгуров со следующими данными:

«В державе монголов все общественно-политическое устройство создавалось непосредственно самим Чингизом.

Поражают исследователей его способы государственного управления, его законы, отвечающие потребностям всего сообщества народов его государства[83]. В его государстве такие идеалы как справедливость, порядок, хорошее обхождение с людьми, были не только популярны, а в полном смысле слова были претворены в дела (в жизнь). Подобных качеств не было ни у одного из великих полководцев, известных истории…

Он не лишал себя удовольствий жизни, но отличался и в этом от других царей мира. Никогда он не допускал себя до излишеств. И поэтому он до своих последних дней стремился к совершенству ума и намерений своих»[84] (13, 251–252).

Представляется все-таки, что отнюдь не «гений дикаря» был причиной успехов Чынгыз хана и его соратников в деле государственного строительства и создании совершенной для своего времени системы законодательства. Наиболее вероятно, что успех создателей государственной системы державы монголов был обусловлен, в числе прочих условий, которые будут рассмотрены ниже, их достижениями в области правоведения и методов управления обществом, подобными уйгурским. При том задолго до «эпохи монголов».

Ведь татары уже до Чынгыз хана были, как мы помним по приведенному выше определению раннесредневековых персов, «частью» этих самых уйгуров, и, скорей всего, уже имевшими и развитое право, и соответствующий уровень материальной культуры. Именно поэтому средневековые татары действительно смогли при наличии талантливого лидера, как мы видели выше, избранного ими самими, «собравшимися со всего света», создать «систему государственного управления, законы, отвечающие потребностям всего сообщества народов» огромного Евразийского государства и основать само это государство — державу монголов.

То есть, выполнили, если воспользоваться определением В. В. Бартольда, «задачу, которая в таком объеме еще не предлагалась ни одному народу и которая казалась бы совершенно непосильной для полудиких монголов, между тем единство империи было сохранено не только при Чингиз хане, но и при его сыновьях и старших внуках…» (8, 254).

Будет, полагаю, полезным узнавать эти сведения об уровне материальной культуры монголо-татар, которые противоречат версии официальной истории о «завоевании цивилизованного мира кочевниками, целью которых были исключительно грабеж мирных оседлых народов и расширение пастбищ за счет их земель» (49, 74–79).

Официальные историки, например, утверждают, что у монголо-татар в начале XIII в. не было «железа для копий и сабель», ввиду того, что производство у них было представлено исключительно «малопродуктивным скотоводством» (там же).

Согласимся, что производство у монголо-татар было представлено и скотоводством тоже, только отнюдь, не «малопродуктивным», так как еще в X в., татары «вели с киданями торг коровами, баранами, верблюдами и войлоками…» (17, 26–27). Но ведь одно вовсе не исключает другое — занятия некоторых представителей определенного народа скотоводством, причем даже кочевым, никак не исключает, что другие представители того же народа (этноса) могут заниматься и земледелием, и ремеслами, и торговлей — учитывая уже известный нам ареал расселения средневековых татар до «эпохи монголов».

Выше упоминался факт из древних китайских летописей, что в XI в. татары «получили доступ к железу и меди и наделали себе оружия» (17, 165).

Также упомянутый выше араб Ибн-аль-Асир, сообщает, что «татары своими руками делают необходимое для себя оружие» — то есть своими силами изготавливают оружие для своего многочисленного войска, в достаточном, надо полагать, количестве и соответствующего качества. Записки Ибн-аль-Асира составлены, как было упомянуто выше, в 1218–1219 г. (101, 1, 5).

В частности, татары «своими руками» изготавливали, как мы можем убедиться из записок Мэн-хуна, составленных одновременно с записками Ибн-аль-Асира, «легкие и тонкие сабли», которые были их основным вооружением (17, 231).

«Легкость и тонкость» холодного оружия, несомненно, свидетельствует о его высочайшем качестве — в первую очередь стали, из которого выковывались эти «выгнутые сабли» (там же), а также о высоком мастерстве их изготовителей.

Представляется, что подобное оружие невозможно изготовить в условиях стоянок кочевников — общеизвестно, что металлургия требовала уже в то время довольно серьезного стационарного оборудования, которое нельзя было перевозить с собой в условиях кочевого образа жизни, либо быстро соорудить во время коротких пастушьих стоянок. Требуются и месторождения доступной средневековому кузнецу железной руды, а также места добычи топлива — они встречались кочевникам, надо полагать, не часто, да и задерживаться возле этих месторождений и источников топлива приходилось бы подолгу — так что, как можно догадываться, металлургия и кочевой образ жизни вряд ли можно было совмещать.

Вот какой образ жизни вели некоторые кыпчаки, выходцы из страны кимаков, созданной и управляемой татарами: «известная часть половцев, особенно по соседству с оседлыми земледельческими районами, постепенно переходила к оседлости и земледелию (например, на нижней и средней Волге). В половецких степях появились постоянные зимовища, своеобразные степные городки, окруженные пашнями» (49, 44). Выше приводились сведения о наличии столицы у кимаков — города Камания (30, 82–83). И хотя Л. Н. Гумилев замечает, что «видимо, это был город из войлочных юрт», никаких сведений в подтверждение этого, отмечу, не имеется — в противном случае представители оседлых народов, которые оставили нам сведения об этом городе, не преминули бы отметить подобную особенность столицы государства кимаков. В данном случае это сведения раннесредневековых персов, а время существования города Камания — примерно IX–X вв.

Поэтому, как можно обоснованно предполагать, не только «постоянные зимовища» были уже у раннесредневековых татар, и задолго до эпохи Чынгыз хана.

Также у монголо-татар, точнее, средневековых татар, которых официальные историки все же склонны считать исключительно кочевниками, было почему-то стремление к строительству городов — ив полном смысле этого слова, и не только к строительству, а также и проживанию в них и других «постоянных обиталищах». Кроме этого, были у татар (монголо-татар) способность и желание к занятиям ремеслом, торговлей и к «покровительству земледелию».

Например, задолго до начала войны с Хорезмшахом в 1218 г., в «земле черных китаев», то есть в Джунгарии, как пишет Рубрук, «татары построили город Омыл» (88, Глава последняя; XVII).

О Чынгыз хане его современники-китайцы пишут вовсе не как о «неграмотном кочевнике», каковым первого татарского царя начали считать европейские историографы вслед за китайско-минскими и персидскими историками, сочинившими свою легенду-схему «о монголах» в конце XIV в.:

«В «И-ту-чжи» («Карты и описания всей империи») и других китайских источниках периода Цин отмечается, что Чингисхан в 1220 г. построил г. Каракорум и сделал его своей столицей» (111, 40). Заметим при этом, что Каракорум «существовал еще в VIII в., но в XIII в. он сильно вырос» (там же), так как Каракорум был в VIII в. уйгурским городом под тем же названием, но был разрушен в ходе войны уйгуров с кыргызами.

Фактически, как мы видим, город был построен «монголо-татарами» под руководством Чынгыз хана заново «на старых развалинах уйгурского города Каракорум» — то есть, не был тогда совсем необитаемым, поэтому Чулууны Далай применил здесь выражение «город сильно вырос».

В том районе — западной части Монголии, в верховьях реки Орхон[85], предгорьях хребта Хангай — ныне расположен небольшой современный монгольский город Харахорин. Неподалеку от него находятся и остатки города Каракорум, есть и архитектурные памятники (11, 124–125).

Приведем еще сведения араба Ибн-аль-Асира о монголо-татарах: «утвердилась власть их в Мавераннехре, области Мавераннехра опять стали обстраиваться, и они (татары) построили большой город поблизости от г. Харезма» (101, 38). Опять-таки видим, что «кочевники» почему-то строят города, причем, как следует со слов араба, город татары строят сами, а не «пригоняют невольников» — в противном случае араб не преминул бы это указать.

Марко Поло: «от того города, что я вам называл выше, через три дня приходишь к городу Чианду. Его выстроил великий хан Кублай, что теперь царствует. В том городе приказал он выстроить из камня и мрамора большой дворец» (81, глава LXXV).

В комментариях сообщается, что «обширные развалины этого города, известные под названием Чжун-найман-сюме, находятся к северу от Великой Китайской стены» (там же).

То есть, данные Марко Поло о строительстве «кочевниками» города во второй половине XIII в. подтверждены объективно.

Соответственно, можно обоснованно полагать, что факты Марко Поло в его «Книге о разнообразии мира» приведены объективные и точные, в том числе и нижеследующие сведения о «кочевниках-грабителях», о том, что «великий хан помогает тем, у кого нет хлеба или скотины»:

«Рассылает великий хан гонцов по всем своим землям, царствам и областям узнавать, не погиб ли где хлеб от непогоды, града или другого какого бедствия. Узнает, кто пострадал, без хлеба; с таких не приказывает брать податей за год, а еще приказывает дать им своего хлеба для прокормления и на обсеменение. И великая та милость великого хана! Это делается летом, а зимою раздает скотину: как узнает, что у такого-то пал скот, приказывает дать ему скотину, помогает ему и тот год податей с него не берет. Так-то, как вы слышали, помогает и поддерживает своих подданных великий хан» (там же, глава XCIX).

Есть и другие сведения — из сохранившихся русских средневековых источников, что и в Восточной Европе, в Улусе Джучи, в тот же период времени, и также, как и в Китае и «всех землях, царствах и областях» державы монголов, «татаро-монголы покровительствут земледелию» (83, 38).

Приведем сведения другого западноевропейца о том, что не только народам своей державы помогали монголо-татарские ханы: например, в 1286 г. в Италии разразился голод вследствие катастрофического неурожая. Итальянский летописец свидетельствует об оказании помощи его народу из державы монголов, спасшей их от голода: «татары, аланы, зихи, руссы, турки, армяне и греки дали жизненные припасы венецианцам» (110, 47).

Как видим из приведенного примера, почему-то считающиеся в трудах официальных историков-западников «полудикими кочевниками с малопродуктивным скотоводством» средневековые татары с остальными монголами (политическим сообществом народов державы) покровительствовали также земледелию и Западной Европы. И оказывали помощь бедствующим, где бы они не находились и к какой бы политической системе или суперэтносу эти бедствующие ни относились.

Монголо-татары, строили города и другие «постоянные обиталища» также и в Восточной Европе, как и в Монголии, Средней Азии, Китае: «При монголах возникли в бассейне Волги и другие города. Возник Укек[86] (на правом берегу Волги близ современного Саратова), затем Джучиды построили на левом берегу Ахтубы (Астраханская область) свою столицу, получившую название Сарай («Дворец», перс.), а на правом берегу реки Яика — город Сарайчик («Малый Сарай») и т. п. Города являлись не только центрами ремесла и торговли, но и важными административными и культурными центрами страны» (53, 229). Это названы только общеизвестные построенные татарами города.

В Поволжье были и другие монголо-татарские города, такие как Сарыклыч (современный Саров, или Арзамас-16) — есть сведения, что был этот город также и столицей Золотой Орды, и Наровчат (позже здесь располагался монетный двор Золотой Орды — Улуса Джучи), Темников (по-татарски Тумен) (41, 17, 19).

Города под названием Тумен, построенные татарами, были также в Сибири (современная Тюмень — город существует и поныне, только «сильно вырос»), и на Северном Кавказе. Эти города «возникли на местах стоянок темников, монгольских военачальников над десятитысячным войском» (там же). Дополним, что слово «тумен» означало также административно-территориальную единицу в державе монголов, своеобразный военно-административный округ, обеспечивающий десятитысячное воинское соединение личным составом и необходимыми материальными средствами (106, 210). И названные города, по всей видимости, являлись центрами этих своеобразных, небольших по современным меркам, но значительных тогда «военных округов».

При всем том эти «кочевники», совершенно забыв почему-то о «цели своих завоеваний — грабеже и расширении пастбищ» непосредственно после установления их власти в названных областях (как полагают официальные историки, после их «завоевания»), не только построили названные города, но и жили в них, не испытывая дискомфорта и мирно сосуществуя и сотрудничая с представителями абсолютно всех «порабощенных ими народов», например, в столице Улуса Джучи, городе Сарае (см. выше сведения Ибн-Батуты и Ахметзаки Валиди Тугана).

При том отметим, что возможно, многие города были построены средневековыми татарами именно до «монголо-татарского нашествия» — до установления власти монгольской державы в указанных районах Евразии, но факты эти официальными историками Запада и Востока особо не «оглашались» — вернее, были сокрыты, также как и факты о том, что «татары жили и прежде на землях, где ныне живут и куманы» (2, 83). В пользу данного предположения говорит хотя бы то, что в построенных средневековыми татарами городах чеканились монеты, поощрялись ремесло и торговля — международная и внутренняя, оказывалась оттуда поддержка земледелию, то есть, налицо поступательное развитие в них всесторонней экономической и культурной деятельности.

В Китае вводились бумажные ассигнации, и именно по инициативе монголо-татар, а вовсе не «благодаря советам умных китайцев» (81, глава XCVI). Выбрал великий хан двенадцать знатных князей и им поручил все дела в тридцати четырех областях. …Зовут их scieng, что значит «великий суд»[87] (там же, глава XCVII).

И эти «кочевники — полудикие завоеватели» почему-то либо сами занимались, либо позволяли заниматься «завоеванным» ими народам всем изложенным выше — торговлей, ремеслами, земледелием и созданием не только материальных, но и культурных ценностей. Как видно из приведенных сведений, монголо-татары вовсе не спешили «с добычей и невольниками вернуться в родные великие степи» — но ведь именно такова была, по мнению официальных историков, их изначальная и основная цель при подготовке и проведении завоеваний «цивилизованного» мира (49, 78). Но, как будет показано в следующей части, причины войн, которые вели монголы, были совершенно другими, отличными от тех, которые излагаются в шаблонных трудах официальных историков «по монголам». Также как были совершенно другими и цели «завоевателей-кочевников», одержавших победы в этих войнах, и методы ведения ими этих войн.

Теперь рассмотрим некоторые сведения, проигнорированные и никак не оцененные официальными историками, по той причине, что они никак не «вписываются» в «общепринятую» теорию об «этнических монголах — полудиких кочевниках».

Приведу извлечение из перевода текста «Сборника летописей Рашид ад-Дина», выполненного казанским историком, ученым-востоковедом А. А. Арслановой.

Автор летописи, вошедшей в персидский «Сборник…», пишет о том, что, занимаясь в прилегающих к Волге местностях грабежом и разбоем во главе своих сообщников, «бесстыднейший эмир из толпы кыпчаков Бачман скрывался в зарослях на берегу Волги (Итиля). Мунке-каан приказал построить 200 судов и в каждое посадить по 100 человек полностью вооруженных монголов. (А) он со своим братом Бучеком по обеим сторонам реки пошли облавой…» (3, 174).

Из приведенной цитаты хорошо видно, что речь идет о постройке монголо-татарами крупного даже по современным меркам речного флота — 200 судов. Даже если цифра, преположим, в десять раз завышена — все равно нет сомнений, что флот был весьма и весьма солидным для того времени. И странно, что «кочевники», не способные к более или менее созидательному труду «грабители», смогли вообще построить пригодные для плавания по Волге крупные суда — грузоподъемностью как минимум 10 тонн.

К тому же, как хорошо видно по контексту, облава на Бачмана и его сообщников проводилась именно вверх по Волге, так что исключается ошибка составителя летописи — например, то, что автор имел в виду плоты для сплава вооруженного отряда вниз по течению, то есть, — более примитивные средства для транспортировки людей по воде. Также нет никаких данных в цитируемом повествовании о привлечении местных умельцев для строительства и управления флотом — например, «местных неизвестных тюрок» или русских «невольников».

И видно, что решение Мунке принимает быстро — так сказать, в оперативном порядке и флот строится за предельно короткое время — мастера были в непосредственном распоряжении хана, так сказать, «под рукой». Иначе летописец отметил бы неизбежные «проволочки» в связи с доставкой мастеров из более или менее отдаленных районов к месту строительства судов.

Поэтому напрашивается все-таки вывод, что Мунке и его соратники использовали опыт и знания, уже имевшиеся у народа монголо-татар, вероятно, и в составе войск находились специалисты, которые были в состоянии построить за короткое время внушительное количество судов, вполне пригодных для плавания по большой реке, и могли управлять ими.

Но, скорее всего, татары жили на Волге к рассматриваемому времени и имели судоходство, довольно развитое — эти места (низовья Волги) были как раз в составе территорий Кимакского государства, как мы уже знаем, созданного и управляемого татарами, частью населения которого и были татары, уже самое малое как три века «до монголо-татарского нашествия» (35, 223–221). Выше указывалось, что ни «до монголов», ни «при монголах» эти татары никуда не исчезали.

Еще пример использования речных судов монголо-татарами, но только более внушительных и на другом краю Евразии:

«…когда племена татар, дурбан, салджиут (в тексте салджиун) и катакин объединились вместе, они все проживали по низовьям рек. По слиянии этих рек образуется Анкара — мурэн[88].

… Утверждают, что эта река (Анкара) течет в одну область, по соседству с которой находится море. Повсюду (там) серебро.

… Соркуктани-беги[89] послала с тысячью людей на корабле (в ту страну) трех эмиров… с тысячью мужей. Они доставили к берегу (из глубины страны) много серебра, но положить его на корабль не смогли. Из того войска больше 300 человек не вернулось обратно, оставшиеся погибли от гнилости воздуха и сырых испарений. Все три эмира (впрочем) возвратились благополучно и жили долго (после того)» (87, 101–102).

Скорей всего, отражен в приведенной части «Сборника летописей» факт, имевший место в действительности, да и во время составления данных летописей, возможно, об этой экспедиции за серебром знали и еще помнили многие по рассказам своих непосредственных предков. И также как и в предыдущем примере, здесь нет сведений, что в подготовке и в проведении похода участвовали плененные либо добровольно прибывшие «иностранные специалисты» из представителей «оседлых народов», способных, по мнению официальных историков, в отличие от «кочевников-монголов» строить пригодные для рассматриваемой экспедиции суда и управлять ими.

Представляется, что могли осуществить ту экспедицию, путь которой составил, если судить по содержанию летописей, более двух тысяч километров по Ангаре, только те люди, предки которых и они сами действительно проживали на Байкале, и не одно поколение. То есть, из тех самых «племен татар, дурбан, салджиут», которые «проживали по низовьям рек, по слиянии которых образуется» Ангара.

И эти «объединившиеся вместе племена», то есть — народ средневековых татар, как мы видели из изложенного выше, умели строить суда, довольно вместительные для своего времени, и управлять ими в далеких даже для нашего времени походах по многоводным сибирским рекам.

Повторю, здесь очевидно то, что все перечисленные племена — татар, дурбан, салджиут, катакин — это племена, как мы видим, относятся к одному народу — летописец пишет, что они задолго до рассматриваемых событий «объединились вместе», то есть, стали одним этносом, народом, примерно в X–XI вв.

Напомню приведенные выше сведения Ахметзаки Валиди Тугана — о «племенах под общим названием «карачы» — среди них также перечисляются племена салжавыт, дурбан, и говорили они, эти карачы, «на одном из говоров кыпчака, называемом «татарским».

Из приведенных выше сведений мы уже знаем, что татары — это название «улуса, в котором родился Чынгыз хан и единоплеменных с ним поколений» (17, 159).

Но есть также сведения — из того же «Сборника летописей» Рашид ад-Дина, что племена «дурбан, салджиут, катакин», объединившиеся в древности с другими татарами — это тоже соплеменники Чынгыз хана (87, 102–103, 152, 178). Причем, заметим, что объединились (стали одним народом, этносом) названные племена еще в то время, которое является «древностью» уже для автора XIII в.

Народ, образовавшийся в раннее средневековье в результате «объединения» татар с несколькими другими племенами, и обитавший возле озера Байкал, был родным народом Чынгыз хана.

Заметим также, что название самого большого в мире озера («Байкал») произошло, скорее всего, также из «известного говора кыпчака» — на татарском языке оно означает «Богатое озеро». И другие байкальские топонимы может без труда понять владеющий современным татарским языком — название той же реки «Ангара» — «бестолковая», «ненормальная». Очевидно, из-за своей странности — все реки впадают в море или озеро, а эта, «ненормальная», вытекает. Есть и ныне поселок на побережье Байкала под названием Култук, что по-татарски означает «залив» и др.

Также мы знаем, что, «со слов Махмуда Кашгарского, татарам принадлежало место Отюкен; из орхонских надписей известно, что так называлась горная цепь в Монголии, близ Орхона» (8, 207). Эти сведения согласуются полностью с данными В. П. Васильева о татарах, которые были оттеснены киданями на север и на северо-запад от Иньшаня (17, 136). Река Орхон — приток реки Селенги, впадающей в Байкал, и ныне река немалая, несмотря на период «вековой засухи», то есть сокращения количества осадков в данном регионе с конца XIII в. по XIX в. (34, 303–307).

Это река сплавная, по ней сплавляют лес, связав в плоты, и к тому же судоходна даже для современных речных судов от своего устья до г. Сухэ-Батор (94, 953). Скорее всего, древние татары, будучи «оттеснены» в районы Западной Монголии, в том числе и на р. Орхон, продвигались на север, очевидно, далее вниз по рекам Орхону и Селенге — помимо миграции других их представителей в западном направлении. Скорее всего, к «месту слияния рек, где образуется Анкара-мурэн», татары с другими «объеднившимися с ними племенами», а точнее, по выражению В. П. Васильева — с «единоплеменными с ними поколениями» — прибыли именно со стороны Байкала, от устья Ангары, и представляется, что именно по воде, примерно в VIII–IX вв.

И закономерно, что река Ангара получила именно это свое название: представим, что человек, прибывший на Байкал по огромной реке — Селенге, впадающей в это море, вдруг сталкивается с тем, что такая же огромная река — Ангара почему-то вытекает из этого моря! Это и поразило человека, подплывшего к устью Ангары на утлом суденышке VIII–IX в. И соответствующее название напрашивалось для этой реки — «Ангыра», что означает на татарском и ныне — «дурная», «ненормальная».

Теперь обратимся к татарскому историческому источнику, составленному на татарском языке в конце XVI — самом начале XVII в. — это сборник с официальным названием «Дафтар-и Чынгыз-наме» (105, 124–125), в народе носит название «Чынгыз хан Дафтаре» («Книга о Чынгыз хане»), который несомненно, «сохранил на себе отпечаток предшествующих» источников (там же, 27).

Несомненно, были и есть более древние татарские исторические источники, сведения из которых вошли в этот сборник. Например, «сотни рукописей» на старотатарском языке, написанные в период с XII по XVII вв., были обнаружены в г. Касимове и его окрестностях только в ходе двух научных экспедиций в 60-х гг. XX в. (105, 54).

Также, по крайней мере, известно «о существовании еще трех полных списков «Дафтар…» в Британском музее в Лондоне, Королевской библиотеке в Берлине и Национальной библиотеке в Париже» (105, 102). Составлен (переписан из более древних предыдущих экземпляров) упомянутый экземпляр сборника «представителем татарского высшего светского феодально-аристократического общества» (там же, 127).

Рассмотрим некоторые сведения из этой татарской летописи, весьма малоизвестной до недавнего времени[90], в которая повествует о происхождении и жизни Чынгыз хана. Об отличии всего содержания от китайско-персидской легенды пока говорить не будем. Хотя есть и некоторые сходства — в сюжетной линии, например. Ведь Чынгыз хана, как известно, многие вполне обоснованно считали в свое время чуть ли не наместником Бога на Земле, фактически Мессией, причем по доброй воле считали, по убеждению — вспомним сведения Рубрука: «…сын Божий «Звон железа»…». И не только средневековые татары, а и многие другие народы. И рассматриваемая летопись, изложенная тогда в форме легенды в общедоступной форме, должна была быть подтверждением этого народного мнения, иначе народ бы не понял автора, со всеми вытекающими отсюда, весьма, надо полагать, неприятными для него последствиями[91].

Также, для лучшего восприятия народом, достаточно осведомленным о географии Центральной Евразии, должны были быть в летописи-легенде отражены и объективные факты — географические и этнографические, а также и хронологические сведения — место и время рождения героя; названия имен собственных известных личностей, топонимы, некоторые даты известных событий, условия жизни персонажей и т. п. И красивая легенда о герое обязательно должна была быть «вплетена» в оправу правдивой фабулы, безо всякой фальши «привязанной» к определенной — реальной — местности, и к обстановке, соответствующей реалиям описываемого времени, и к достаточно точной хронологии. Впоследствии, при переписках и пересказах, в легенду могли вноситься лишь несущественные изменения (автору этих строк доводилось слышать содержание «Чынгыз-бий хан Дафтере» в пересказах стариков в 70-х и 80-х гг.).

Посмотрим, где именно, по данным татарской летописи, родился Чынгыз хан:

У Белого моря, «в городе Мальте жил Алтын-хан, жену которого звали Курлавуч. У них росла дочь — красавица Гуламалик-Куркли, которую родители берегли как зеницу ока и держали за закрытыми дверями и окнами. Но однажды, открыв окно, она увидела солнечный луч и… забеременела от него. Родители, чтобы избежать позора, посадили ее на специально снаряженный корабль и пустили по морю».

«Однако беременная царевна попадает в руки Тумаула, «деда» Чынгыза, который женится на ней и радуется тому, что она беременна и девственница. Вскоре у них родился сын, которому дали имя Дуйын-Баян. От Тумаула царевна-изгнанница рожает еще двух сыновей (Будантай и Белугтай). Их, чтобы они не были соперниками Дуйын-Баяну, отец отправляет в страну калмыков[92] (!), а последнего женит на Алангу, происходившей также из рода Алтын-хана. Алангу родила трех сыновей: Буданджар, Кагынджар, Салджу.

После смерти Дуйын-Баяна вдова Алангу опять забеременела, но также от божественного луча. Претендовавшие на престол старшие сыновья обвинили ее в разврате. Алангу требует выяснения; чтобы убедиться в ее беспорочности специальная «комиссия» должна была нести дежурство у ее дома. Под утро с неба спускается яркий луч, который входит в дом Алангу, а через некоторое время выходит оттуда в образе серого волка, и, крикнув «Чынгыз!», уходит в лес. Народ убеждается в невинности Алангу. Родившемуся сыну дают имя Чынгыз» (105, 107–108).

Как видим, здесь называется предположительное место проживания предков Чынгыз хана и называются два топонима: «город у Белого моря — Мальта». «Белое море» — это однозначно топоним, и сохранился он к настоящему времени, хотя не совсем как название именно моря.

Название города из легенды — «Мальта», это название населенного пункта, и реального. Но не южноевропейского, известного ныне, а сибирского.

Выше было показано, что сведения из нескольких независимых источников, таких как работа Махмуда Кашгари, древнекитайских летописей, переведенных В. П. Васильевым, Сборника летописей разных мусульманских авторов, известного как «Сборник летописей Рашид ад-Дина» указывают на проживание татар, применительно к рассматриваемому случаю, в районе Орхона и Байкала. Точнее, из этих сведений напрашивается вывод о прибытии древних татар на Байкал с южной стороны по рекам Орхону и Селенге.

Обратим теперь внимание на то, что на Байкале есть и поныне топонимы, которые упоминаются в татарской легенде о происхождении Чынгыз хана: это, во первых, село Мальта, ударение на последнем слоге, как и в большинстве татарских слов: «Мальта, позднепалеолитическая стоянка нар. Белая, у с. Мальта, в 85 км. к западу от Иркутска. Полуземлянки и наземные жилища, кам. и костяные орудия, статуэтки, погребение мальчика с костяными украшениями» (94, 764).

Второй топоним — это река Белая[93]. В легенде это название моря, но — река Белая фактически впадает в море — Байкал, она — как бы продолжение (залив) моря, учитывая что Ангара, притоком которой и является Белая, вытекает из моря — Байкала[94].

От устья реки Белой, на которой и находится современное село Мальта, до самого Байкала по Ангаре расстояние около ста километров. Как видим, местом обитания предков Чынгыз хана и, возможно, его родиной татарская летопись указывает западное побережье Байкала, и эти сведения совпадают с современными топонимами, и город Мальта мог, соответственно существовать на берегу Байкала или неподалеку на реке в X–XI вв., несколько поколений до рождения Чынгыз хана. И наименование этого города могло перейти впоследствии к современному селу Мальта. Топонимы, что общеизвестно, могут сохраняться тысячелетия, а не только века.

Чынгыз хан мог, несомненно, родиться и в другом месте, или начать свою заметную для историков деятельность в другом районе Центральной Евразии, где также обитали татары задолго до «монголо-татарского нашествия», судя по приведенным выше сведениям. Хотя, стоит упомянуть, что татарские источники содержат также сведения, что «юртом рождения, жизни и правления Чынгыз хана являлся Кытай» (105, 111).

Но заметим, что географическое понятие «Кытай» означало в рассматриваемое время весьма обширные территории — по выражению Л. Н. Гумилева, «от Китайской стены до сибирской тайги»[95], а вовсе не означало страну (территорию государства) народа, известного ныне под схожим названием — «китайцы» (самоназвание «хань»).

Как видим, сведения о проживании части средневековых татар — представителей «улуса, в котором родился Чынгыз хан и единоплеменные с ним поколения» на Байкале, о строительстве и использовании ими судов, о проживании их в городах, приведенные выше — полностью согласуются со сведениями татарской летописи. И главное — все эти сведения противоречат официальной версии происхождения Чынгыз хана из племени кочевников-халха, использующих в качестве основного жилища примитивные передвижные юрты и не имевших других навыков создания материальных благ, кроме «малопродуктивного кочевого скотоводства». Но как видим, и город, и корабль (судно) и море в татарской легенде, и даже, как мы видели также выше, локализация и этническая принадлежность соплеменников героев — все мои гипотезы подтверждаются также данными из других, независимых друг от друга источников.

Особо стоит отметить, что в татарской легенде, отрывок из которой приведен выше, имеется существенная деталь в сюжете о чудесном происхождении Чынгыз хана: волшебный луч проникает не в дымоход юрты, как в легенде китайцев и персов (55, § 21), а в окно городского дома. И легендарный волк убегает в дверь именно дома.

Объяснение этому простое — китайцам и их соавторам-последователям персам необходимо было в своей историографии представить Чынгыз хана исключительно прирожденным «диким кочевником», «учителями» которого были именно китайцы.

А соплеменников основателя и первого правителя державы монголов авторам китайско-персидской «Истории о монголах» необходимо было объявить «веточкой великого ханьского народа», как утверждают сами китайцы (об этом ниже), халха-монголами, которые вели именно исключительно кочевой образ жизни и находились на соответствующем уровне развития.

И как мы видим, татарская летопись — это летопись народа, обладавшего издревле высоким уровнем материальной культуры, и летопись повествует именно о предках данного этноса, к тому же у персонажей легенды татарские имена. Также герои летописи, судя по ее содержанию, обладают всеми качествами «оседлых» народов: умеют строить дома, суда, ходят на судах по рекам (возможно, и по Байкалу) живут в городах. Все эти свойства, присущие татарскому народу, как следует из приведенного, частично признаются даже официальными историками, но лишь в отношении «монголо-татар» — и то в более поздний период существования монгольской державы.

Как видно из приведенных выше сведений, достойных доверия, монголо-татары Чынгыз хана в своем развитии ничуть не отставали от «оседлых» народов, достигших для своего времени высокого уровня материальной культуры. И сочетал этот народ, как видно, одновременно и оседлый образ жизни, и кочевое, скотоводческое, хозяйство — но вовсе не «малопродуктивное».

Это свойство — сочетание «оседлой» и «кочевой» жизни у средневекового татарского народа, как и у некоторых других народов (арабов, уйгуров и др.), прошедших аналогичный путь в своем развитии в более ранние, чем татары, периоды истории, было замечено историками и явилось поводом для споров. Мол, что было «первично» у татаро-монгол и других «кочевников», «ставших почему-то оседлыми за весьма короткий исторический период» — государство или «оседлость»?

Известны факты находок в евразийской степи многочисленных свидетельств наличия в VIII–XII вв. земледельческих поселений, в том числе и городов. Л. Н. Гумилев решительно возражал против объяснения этих находок тем, что «кочевники, беднея, превращались в земледельцев и тем самым приобщались к цивилизации» (37, 311).

Не согласен был Великий Евразиец также и с утверждением о том, что исключительно «кочевнические образования — «тюркское, …уйгурское, …арабское, …татаро-монгольское и др. объединялись в государства, только когда часть населения обращалась к земледелию, создающему устойчивую экономическую базу» (там же, 323–324). Л. Н. Гумилев пояснял: «Растущие кочевые орды или племенные союзы подчиняли себе соседние оседлые народы, либо инкорпорировали, не ассимилируя, группы земледельцев, либо на основе симбиоза создавали мощные державы — иногда на основе военной демократии, иногда феодальных отношений» (там же, 323–324).

Учитывая изложенное выше, полагаю, можно сделать вывод о том, что именно сочетание земледелия и прочих навыков оседлого образа жизни с кочевым скотоводством и другой деятельностью, требующей постоянного перемещения больших групп населения и было свойственно этносу «монголо-татар Чынгыз хана» — древним и средневековым татарам, приблизительно с VIII в.

Имеются сведения о том, что средневековые татары как раз и занимались теми видами деятельности, которые требуют мобильности больших групп населения: сопровождением караванов и охраной караванных путей, товарным скотоводством, охраной государственных границ и отражением крупных войсковых соединений киданей, китайцев, позже чжурчженей и войск хорезмшахов.

Но «разделение труда» в самом татарском этносе (сочетание кочевого скотоводческого и оседлого хозяйствования) не исключало также, по выражению Л. Н Гумилева, и симбиоза — сотрудничества с другими, оседлыми и кочевыми, народностями и племенами.

В дальнейшем «оседлость» средневековых татар, надо полагать, увеличивалась на территории всей Центральной Евразии — там, где уже проживали их оседлые соплеменники. «Свертыванию» кочевого скотоводства особенно способствовало наступление вековой засухи в Великой Степи — усыхание и выгорание многих степей ввиду резкого уменьшения осадков в связи с перемещением глобальных циклонов севернее Великой Степи (34, 302–305).

Свидетельства проживания раннесредневековых татар мы можем видеть и ныне от Великой китайской стены, Алтая и Байкала до Черного моря — например, это локализация татарского населения России, факты существования «древнетюркских» и средневековых «татаро-монгольских» городов, различных памятников «древнетюркской» культуры. То есть имело место, в том числе и внутри этноса средневековых татар, именно «сосуществование кочевий и городов при меняющихся формах взаимодействия» (там же, 325).

Поэтому, нельзя сделать вывод, что татары Чынгыз хана были «полудикими кочевниками», только лишь из того, что об их войске, передвигавшемся в походе, различные летописцы оставили примерно такого рода сведения: «Татары не нуждаются в следовании за ними провианта и припасов, потому что при них овцы, коровы, лошади и другая скотина, и они ничем иным не питаются, как их мясом. Животные же их, на которых они ездят, (сами) разгребают землю копытами и едят корни растений, не зная ячменя. Вот почему, делая привал, они (татары) не нуждаются ни в чем постороннем» (101, 3).

Здесь речь идет лишь об идеальной для своего времени организации передвижения крупных войсковых соединений — по принципу «все необходимое, и ничего лишнего», знакомому даже современному военнослужащему любой страны. Войсковые соединения монголо-татар, ничем лишним не обремененные, были вооружены и организованы на совершенном для своего времени уровне, как в тактическом, так и в стратегическом смысле (8, 253).

Монголо-татары использовали совершенно новый принцип формирования войск — непривычный как для западных и восточно-мусульманских авторов, так, поначалу, и для русских — до определенного периода — казачий. При этом войско, либо отдельное его соединение, представляет собой поселение-«племя» — Орду, которой подчинялись меньшие «племена» — поселения, в то же время и административные районы — «улусы»[96].

Ордой[97], то есть «Центром», также называлась ставка, если выразиться современным языком, главнокомандующего вооруженными силами государства монголо-татар на определенной территории.

Л. Н. Гумилев объясняет это слово так: «Слово «орда» значит «ставка хана», но в переносном смысле это эквивалент латинскому «ordo» — орден, то есть упорядоченный стан» (31, 488).

В переводах ярлыков монголо-татарских ханов с татарского языка, например, в ярлыках ханов Улуса Джучи, в том числе и в ярлыках на русском языке, встречаются выражения «в Сарае Орда кочевала», «Орда кочевала на Каонге», то есть указывается место составления и выдачи данного документа, подтверждающего чьи-либо права и привилегии, например, на ярлыках, выданных русским митрополитам в XIII–XIV вв.

Эти выражения из ярлыков, составленных на русском языке, привели историков, изучавших эти документы, к ложному выводу «о ведении золотоордынскими ханами, вместе со своей ставкой, кочевого образа жизни» (106, 265) — чему способствовало «общепризнанное мнение» о том, что монголо-татары были «полудикими кочевниками» из далеких степей Халха.

Несомненно, ставки монгольских ханов имели свойство становиться, причем весьма часто, также и мобильными походными штабами. При ставке имелся также соответствующий административный аппарат с канцелярией (там же, 267).

Мобильность ставки обеспечивала гораздо большую эффективность управления подвластными территориями, также и должный контроль со стороны администрации хана за соблюдением законности местными властями. В то же время весьма способствовало это управлению войсками и поддержанию их боеготовности.

И частые разъезды «правительства» по территории государства, думается, отнюдь не говорят о том, что ханы Улуса Джучи, например, вели исключительно «кочевой образ жизни», поскольку, мол, никак отвыкнуть не могли от своей «дикости» — встречаются и такие домыслы в историографии.

Как замечает академик М. А. Усманов, специально изучавший государственные документы монголо-татар, перевод «орда кочевала» является не совсем точным переводом со старотатарского языка «тюркского оригинала ирурдэ — что означает «во время нахождения», точнее, «в бытность». «Дело в том, что трудно грамматико-стилистическое толкование фразы «в Сарае (или Гулистане) орда кочевала», так как речь идет о стольных городах, поэтому в оригиналах этих ярлыков могло быть лишь вышеназванное слово ирурдэ — в бытность в Сарае» (106, 265).

М. А. Усманов объясняет, что «предположение это подтверждается данными оригиналов ханских ярлыков. Например, жалование Токтамыша написано «в бытность Орды в Ур-Тубе на Доне…». Ярлык Тимур-Кутлуга написан «в бытность Орды в Муджавиране на берегу реки Днепра»… У Улуг-Мухаммеда читаем: «Написано в бытность благословленной Орды в Крыму…» (там же).

Необходимо также отметить: как войска средневековых татар, так и зачастую и их самих конкретно — как рядовых бойцов, так и высший и средний командный состав очевидцы наблюдали в походных, полевых условиях. Это и информаторы араба Ибн-аль-Асира, и посещавшие монголо-татар лично европейцы Гильом Рубрук и Плано Карпини, и китаец Мэн-Хун, и многие другие, чьи сведения попали в исторические источники, составившие основу официальной истории о монголо-татарах.

Например, наблюдали очевидцы представителей средневековых татар именно в период «сбора» народа-войска и проведения войсковых операций во время боевых действий либо подготовки к ним — отсюда, полагаю, сведения, например, о «неустроенности нынешних татар» (17, 219), о том, что «татары, отправляясь в дорогу или возвращаясь домой, только и знают, что пьют кобылье молоко или убивают барана» (там же, 126), «на стоянках и заставах, ныне варят и едят кашицу» (там же) и т. п.

В заключение данной главы замечу, что любой этнос, наряду со своим самоназванием и языком, несомненно, сохранит имевшиеся у предков совершенные навыки владения письменностью, а также приобретенные ими когда-то опыт в строительстве городов, «постоянных обиталищ» — домов, навыки предков в металлургии, в хлебопашестве, да и в скотоводстве, в том числе и кочевом. Так как, согласится всякий — наличие в хозяйствовании товарного скотоводства вовсе не есть признак отсталости того или иного народа.

Также этнос не забудет и имевшийся в народе опыт, например, судостроительства, и навыки судоходства на крупных для своего времени судах и на значительные расстояния. А также сохранит любой народ и многовековой опыт предков в торговле, и в государственной и военной организации и строительстве, и в управлении государством. Все перечисленные свои навыки и свойства этнос сохранит, и они получат дальнейшее развитие, но никак не исчезнут, а если и исчезнут, то, скорее всего, только вместе с самим этносом (народом).

Эти навыки и свойства этноса монголо-татар, то есть, средневековых татар сохранились, естественно, в народе, носящем до сих пор подобное же название и самоназвание — «татар». Никто, надеюсь, не возразит этому. И не только сохранились, но и получили развитие перечисленные способности у данного этноса — и к тому же народ этот весьма щедро «поделился кадрами» со своими соседями по «месторазвитию» — Евразии, и кадрами весьма качественными и немалочисленными, сыграв значительную роль в формировании великорусского и ряда тюркских народов (наций).

Рассмотрим вкратце и другой аспект: согласно «общепризнанному» мнению официальной истории, «все как один обладающие свойствами прирожденных грабителей полудикие монголо-татары», в крайнем случае, их правящий слой — прямые предки современного народа халха-монголов.

Да еще, оказывается, «воины Чингисхана и их военачальники были не «степными рыцарями», воюющими за «возвышенные цели», как их пытаются представить некоторые зарубежные историки, а соучастники обыкновенного грабежа, пусть грандиозного по своим масштабам, охватывающего целые страны, но от этого не менявшего нисколько своей сущности»[98] (49, 79).

Монголы (в смысле политического сообщества) создали евразийскую державу, и имел место в истории данный факт, и войны, которые вели монголо-татары, тоже происходили, безусловно. И предки халха-монголов, несомненно, принимали участие в этих событиях, хотя далеко не все монголы (представители политической системы) — были этническими халха-монголами, а лишь некоторые — также как и представители других народы.

В. В. Каргалов, современный классик изложения официальной версии истории о «татаро-монгольском завоевании и иге», так описывает судьбу монголо-татарского народа, то есть предполагаемых официальной историей предков халха-монголов:

«Беспрестанные завоевательные войны, в конечном счете, губительно сказались и на судьбе самого монгольского народа. Они в итоге стали главной причиной длительного политического, экономического и культурного упадка Монголии. Сотни тысяч монгольских воинов, оказавшихся в Китае и Индии, в Иране и на Волге, в половецких степях и в Крыму, теряли связь с родиной, растворялись в массе завоеванных народов, утрачивали даже родной язык. Многие из этих воинов погибли в трудных походах и кровопролитных сражениях» (там же, 79).

На это, во-первых, замечу, что «завоевательные войны», насколько известно, не были, все-таки, настолько «беспрестанными», чтобы измотать все силы средневековго татарского народа, да и присоединялись к монголам (в смысле политического сообщества) почему-то почти все «порабощаемые» в ходе строительства монгольской державы народы — за исключением определенной части их «феодальной верхушки». Причем присоединялись добровольно, как увидим ниже в данной работе — очень много тому свидетельств, на которые не «обращают внимания» официальные историки.

И странный факт — почему-то «завоеванные народы» в своем культурном и экономическом развитии никак не отстали — по крайней мере, (что не станет отрицать и В. В. Каргалов), от самой Монголии и ее народа (имеются в виду Монгольская Народная Республика и народ халха-монголы).

Факты говорят о том, что халха-монгольские воины, бывшие в составе войск Монгольской империи (хотя их было меньше, чем «сотни тысяч» — раз в сто поменьше), родной язык не утратили. Например, хэзарейцы-халха в Афганистане (в средние века это была территория Ирана), да население современной Монголии — остался при них язык халха-монгольский. Также и другие монгольские воины сохранили в большинстве свой родной язык — и русские, и татары, и мордва, и многие другие, принимавшие участие в войнах монголов на различных этапах в период создания державы и ее существования.

«А огромные богатства, добытые ценой крови простых воинов, быстро растрачивались паразитической феодальной верхушкой. В результате Монголия на несколько веков отстала в своем развитии даже от стран, ставших жертвами опустошительных монголо-татарских погромов» (там же).

Но ведь «огромные богатства», так же как и массы пленников-рабов, как мечтал воображаемый «монгольский сотник Буга» — вымышленный герой советского писателя-историка С. И. Хмельницкого (49, 78), так и не были, если судить по фактам, привезены в Монголию.

И никак не находят следов награбленных богатств и сведения о толпах «невольников, трудившихся на монголов в их родных степях», ни в МНР, ни во Внутренней Монголии (КНР), хотя древние города, построенные татарами и уйгурами, там находят, выше приводились примеры. И самое интересное то, что эти «награбленные ценности» некуда было бы «растрачивать». Торговать-то не с кем было бы монголам-грабителям — это если продолжить мысль официальных историков до логического завершения.

Во-первых, торговля между Западной Европой (где могли тратить деньги и ценности представители «феодальной верхушки» «монголов-грабителей») и Азией со времен Римской империи и вплоть до XVIII–XIX вв. характеризовалась пассивным торговым балансом именно для Европы. В средние века практически все товары шли из Азии в Европу — и предметы роскоши, и ремесленные изделия, и шелк и ткани и т. д. и т. п. (73, 63–69). Из Европы в Азию шли именно и только деньги — золото, серебро, драгоценности и использовалось это все в обороте уже внутриазиатском. Было это — отсутствие собственного производства надлежащего уровня — огромной проблемой для Западной Европы, вызвавшей крестовые походы, например.

А во-вторых — в Азии и в Восточной Европе и так уже все практически было подвластно монгольским феодалам — им, если верить официальным историкам, все задаром отдавали «порабощенные» — мол, так их боялись. Так что «награбленные ценности» грабителям не было бы нужды никуда тратить — так бы и остались в «родных степях», если бы их навезли туда вернувшиеся домой «монголо-татарские полчища» — на радость современным халха-монгольским археологам да местным кладоискателям.

Но — как было замечено выше — никак не находятся «несметные» награбленные сокровища монголо-татар в степях Халха до сих пор. Не обнаруживаются ни драгоценности, ни следы иных богатств в Монголии Внутренней и Внешней, ни в Китае — именно в количествах, соответствующих масштабам описываемого официальными историками «мирового грабежа».

Насчет причин «отставания Монголии» В. В. Каргалов также, полагаю, не прав, все-таки эти причины другие, насколько известно халха-монгольским историкам, которым, полагаю, легче разобраться в данной части их собственной истории.

После падения монголо-татарской династии Юань в Китае и в Монголии, разгрома государства Северная Юань, «монголы оказались в значительной степени оторванными от внешнего мира — это с конца XIV — начала XV в. Их связи со странами Востока и Запада прервались почти полностью. Вследствие усиления политического и экономического давления со стороны китайской империи Мин пути международной торговли, ведущие в Монголию, были закрыты, и число иностранцев, посещавших страну, резко сократилось. Города и поселения, где некогда процветали торговля, ремесло и земледелие, получившие какое-то развитие в период Монгольской империи, пришли в упадок. Скотоводство по-прежнему оказалось единственной отраслью хозяйства страны. Кочевой быт и кочевые обычаи снова стали единственными нормами жизни монголов (выделено мной. — Г.Е.) (111, 139).

Как видим, причины отставания народа халха-монголов, начавшегося с момента окончательного падения монголо-татарского государства в данном регионе на рубеже XIV–XV вв., известны и названы конкретно. Это экономическая и политическая блокада халха-монголов от внешнего мира китайцами.

Китайцы, новые хозяева Монголии, весьма и весьма отличались от средневековых татар. Монголо-татары, чему приводились выше примеры, оказывали всемерное содействие и земледелию, и скотоводству и ремеслам, и торговле — тому виду хозяйствования, которым занимались те или иные «завоеванные и порабощенные» ими народы.

В отличие от средневековых татар китайцы (предельно мягко выражаясь языком научной интеллигенции, в данном конкретном случае халха-монгольского ученого-историка Чулууны Далая), «оказывали политическое и экономическое давление» на подвластный им народ халха-монголов, что и было основной причиной их отставания от многих народов мира.

Вот и «пришли в упадок» торговля, ремесло и земледелие — то есть, совершенно перестали заниматься подобной деятельностью, некому стало, а почему некому — об этом будет рассказано в следующей главе.

Осталось в конце XIV — начале XV в. в Монголии только одно производство — то самое малопродуктивное кочевое скотоводство, то есть основной способ производства, издревле присущий предкам халха-монголов. Но и возможности кочевого скотоводства опять-таки были резко снижены — с начала XIV в. наступает вековая засуха в степях Монголии, исчезает растительность на огромных пространствах, увеличивается пустыня Гоби, поглощая богатые травой и водоемами пастбища (34, 305, 307).

Как видим, причины «отставания халха-монголов от культурных народов», указанные официальными историками вовсе не проводимые «непрерывные завоевательные походы на тысячи километров» по просторам всей Евразии.

И главное — вряд ли виновен этот народ в организации всемирных «завоеваний, грабежей и погромов», приписанных им китайско-персидской легендой, повторенной уже в собственной интерпретации немецкими историографами, «иностранными специалистами» в петровской России, повторенной неоднократно, и повторяемой нашими доморощенными западниками до сих пор. Да и внутренних возможностей для развития не было у халха — они же были вовсе не средневековые татары, которые уже многое, как мы видели, умели, кроме кочевого скотоводства — и не «малопродуктивного», а товарного уже с X–XI вв.

Глава 5

«Две составные части и два основных источника» официальной истории о монголах. Легенда об «этнических первомонголах», ее «схема» и суть

В результате разгрома Хорезмского шахства на западе Азии и Цзиньской и Сунской империй — на востоке, к концу XIII — началу XIV в. держава монголов расширилась далеко за пределы Великой Степи — Евразии, «месторазвития» ее народа-основателя.

Некоторые сведения о ходе указанных войн, а также об их причинах, о которых склонны умалчивать официальные историки, сторонники версии «монголо-татарского нашествия на цивилизованный мир», будут рассмотрены в следующей части.

Здесь же обратим внимание на то, что и на Ближнем и на дальнем Востоке монголо-татары включили в состав подвластных своей державе территорий земли, основное население которых представляли чуждые им суперэтносы. С этносами, составляющими эти системы-суперэтносы, у средневековых татар, государствообразующего этноса империи Монголов, отсутствовало, как объясняет Л. Г. Гумилев, соответствующее, определяемое самой природой этнопсихологическое соответствие.

Или, выражаясь по-другому — отсутствовала комплиментарность между этносом средневековых татар и некоторыми этносами, входящими в состав суперэтносов — соседей Степного суперэтноса Евразии (34, 32–40, 130–135). Соответственно, также объективно отсутствовала возможность тесного сотрудничества (или хотя бы компромисса) на соответствующем уровне у монголо-татар с представителями китайского и «мусульманского»[99] суперэтносов, в отличие от той, которая имелась у них с этносами Евразии, например, с русскими и с тюрками Великой Степи и горной Уйгурии (там же, 35–36). Со своими соседями по «месторазвитию» монголо-татары составляли единый Евразийский суперэтнос, отличный как от суперэтноса китайцев, так и от суперэтноса «мусульманского мира» — арабов, персов, берберов, туарегов, тюрок южного Каспия и др. (там же).

Именно это природное этнопсихологическое несоответствие и предопределило враждебную деятельность представителей китайской и персидской знати против монголов (в смысле политического сообщества), в особенности потому, что объединяющей силой в этом сообществе был именно «этнос древних монголов» — соплеменников Чынгыз хана, или, как мы видели выше, средневековых татар.

Эта деятельность, например, в Персии, описана иранским историком следующим образом: «Истинно государственные династии (то есть персидская знать. — Г.Е.) получили доступ в новое правительство (монголо-татар. — Г.Е.). Сообразительные и способные люди… объединились в свой круг и постепенно изнутри завоевали господство над разумом и духом победителей… еще до основания Ильханского государства эти люди пошли на службу к монголам и… сразу же извлекли пользу из событий в интересах потребностей государства» (3, 141–142).

То есть, персидская знать именно в интересах собственной социальной группировки непосредственно после поражения в войне с монголо-татарами агрессивного Хорезмского государства, пошли служить «тиранам-тюркам», как они называли монголов в своих записках, и незамедлительно «начали с чужеземцами «войну пером», причем «всегда в этом одерживали победу».

Заметим, что эта «война пером» — иными словами, подрывная деятельность против державы монголов, была направлена отнюдь не на «освобождение народа от непосильного монголо-татарского ига» — выше приводились примеры того, что методы управления державой мало соответствовали клише официальных историков о пресловутом «иге».

Велась эта борьба персидской знатью именно за возвращение своей былой власти, не ограниченной нормами Великого Йазу, которые «отвечали потребностям всего сообщества народов» державы. То есть, это была именно борьба местной знати за возвращение возможности править народом, как и ранее их предки, по своему произволу.

Главным успехом персо-шиитской знати в «войне пером», проводившейся с целью «завладения разумом и духом победителей» было то, что «мусульмане использовали Хулагу, внука Чынгыз хана, бывшего ханом в государстве Ильханов, в своих внутренних религиозных конфликтах» (13, 265).

Но еще важнее было то, что персо-шиитская знать сумела разжечь конфликт между внуками Чынгыз хана Хулагу и Берке и развить его до полномасштабной длительной войны между двумя «обширными державами татар» — между Улусом Джучи и государством Ильханов в Персии (101).

Как пишет Ахметзаки Валиди Туган, «С убийства послов, направленных от Берке хана к Хулагу с предложением раздела военной добычи согласно «Ясе», начались бои между войсками Нугая (от Берке хана) и Нуяна (от Хулагу). После поражения Нугая, одержавшего первоначально победу в 1261 г., Хулагу вторгается на Дешт-Кыпчак, начинает творить бесчинства и жестокости. Берке хан лично возглавляет войска. «Битва у Железных ворот» закончилась полным разгромом войск Хулагу. Дальнейшие планы Хулагу о походах на Дешт-Кыпчак так и не осуществились. В горе он умер в 1266 г.» (13, 266).

Война эта, унесшая великое множество человеческих жизней и нанесшая огромный духовный и материальный урон всем народам Улуса Джучи и союзных ему стран, повлекшая невосполнимые утраты в особенности для средневекового татарского народа[100], связующей основы державы монголов, продолжалась до полного истощения и распада государства Ильханов.

Во второй половине XIV в., после того как к власти в Персии пришли представители местной знати, перебившие чингизидов (31, 640), они также пытались продолжать войну с Улусом Джучи. После разгрома этого государства ханом Джанибеком, к Улусу Джучи были присоединены Западный Азербайджан (северо-запад Ирана) и часть Средней Азии, принадлежавшая ранее хулагуидам.

Ослабленный войной с государством Ильханов и междоусобицами, а также, как и все страны Европы и Азии в тот период, глобальной эпидемией чумы, Улус Джучи тем не менее устоял и даже восстановил во второй половине XIV в. свое могущество в союзе с Московским княжеством. Но в 1361 г. в результате переворота, организованного, по всей видимости, извне, хан Джанибек, придерживавшийся принципов правления, предписанных Великим Йазу Чынгыз хана, был убит. В Улусе Джучи после этого наступил период «Великой замятии», продолжающей ослаблять государство и увеличивать хаос, конец которой пытались положить татарские ханы и русские князья, совместными усилиями стараясь восстановить величие и мощь державы. Но об этих событиях подробнее — в следующей части.

Примерно такая же, как и в Персии, борьба против державы монголов была начата и в Китае — именно определенной частью знати.

В Китае, как и везде на территории, подвластной державе монголов, действовали нормы Великого Иазу, предусматривающие религиозную и этническую терпимость и дающие возможность любому человеку проявить свои дарования, независимо от знатности его происхождения, его этнической принадлежности и вероисповедания. В следующей части будут приведены сведения, что сотни тысяч китайцев и многие чжурчжени (маньчжуры) служили в монгольской армии. Выше уже приводился пример, что китайцы также занимали государственные должности в державе монголов на самых различных, в том числе и довольно высоких уровнях.

В Китае борьба против Монголов проводилась несколько отличным от персов способом — эту борьбу вела тайная организация, точнее, буддийская секта «Белый лотос», в которой состояли представители религиозной и феодальной китайской знати (31, 641; 34, 131). Тайная организация китайской знати, в целях возвращения своей власти, подготавливала массы к восстанию путем организации постоянных мелких выступлений и крупных провокаций и саботажа, последствиями которых были массовые бедствия в Китае — потопы и голод, в результате которых во множестве гибли простые китайские крестьяне (31, 641).

Причины этих бед, естественно, объяснялись пропагандистами «Белого лотоса» именно как следствие «неумелого управления» со стороны монголо-татарской власти — именно это утверждение и вошло затем в официальную историю.

Массовое восстание, видимо, неоднократно откладывалось, известен случай раскрытия подготовки подобного выступления в период правления хана Кубилая, который вступил на престол в 1256 г. Об этом сообщает Марко Поло в своей книге: «Ванху и Ченху сговорились, сообщили свое решение знатным китайцам, с общего согласия передали то решение в другие города своим друзьям, и положено было в назначенный день по данному огнем знаку перебить всех бородатых, подать такой же знак другим городам и там то же сделать. А перебить бородатых хотели потому, что китайцы по природе без бород, татары же, сарацины и христиане носят бороды» (81, глава LXXXV).

Как видим, в результате восстания, по планам его руководителей, надлежало физически уничтожить всех, кто «носил бороду», или, выражаясь по-другому — не относился к тем, кто был «по природе без бороды». Уничтожение неугодных знатным китайцам людей предполагалось именно по антропологическим (расовым) признакам[101].

Успешное массовое восстание китайской знати все-таки удалось начать в 1351 г., когда «в одну ночь по всей стране монгольские воины» — то есть, именно те, которые «носили бороды», находившиеся на постое в китайских домах, были зарезаны» (31, 641).

Лозунги того восстания и последующих боевых действий были следующими: «Поднимемся дружно и перебьем татар 15-го дня 8-й луны!» «Убивай татар и жги книги на татарском языке!» «Бей татар всюду, жги повсеместно бумаги с татарскими письменами!» (111, 15–16, 26–27).

Затяжная война, которой положила начало это восстание, продолжалась до 1388 г., до гибели последнего татарского хана в Китае и Монголии Тугыз Тимура и уничтожения государства Северная Юань, о чем было выше упомянуто. Соответственно, были уничтожены и средневековые татары как этнос в данной части Евразии, и все «бородачи-монголы», включая находившихся в Китае и в Монголии многочисленных русских, служивших в государственной системе и в войсках державы[102] (24, 63–64; 30, 350). Выше было упомянуто убийство китайскими солдатами ученого Баяна и нескольких сот семей, которые он возглавлял во время эвакуации в ходе этой войны. При этом было незамедлительно сожжено китайцами также находившееся в обозе ученого огромное количество «книг на татарском языке и бумаг с татарскими письменами» (111, 15).

В подтверждение предположения о массовом геноциде, проведенном китайцами против средневековых татар и прочих «бородачей», проживающих в то время в Китае и Монголии, можно привести пример с уничтожением этноса тангутов — факт доказанный, что тангуты были уничтожены полностью именно после победы китайцев династии Мин над монголо-татарами в конце XIV в.

И вот что интересно — в «официальной истории монголо-татар» («Истории династии Юань»), написанной непосредственно после описываемых событий китайцами, в уничтожении тангутов были обвинены именно татары Чынгыз хана. И время массового уничтожения народа тангутов китайские историки «передвинули» в сочиненной ими «истории монголов» с конца XIV в. на первую половину XIII в. То есть в тот период, когда государство монголо-татар как раз набрало могущество.

Но эта фальсификация китайских сочинителей «монгольской истории» была со временем раскрыта: «Одно время считалось, что монголы истребили тангутов полностью, но исследования текстов, привезенных из Хара-Хото П. К. Козловым, показали, что город Эцзин-Ай под монгольским названием Урахай существовал до 1372 г., когда он был взят китайцами и уничтожен» (30, 164). И уточним: «В 1405 г. китайцы империи Мин заняли тангутскую землю, и тангутов больше не стало» (34, 134). То есть, геноцид тангутов проводился уже после окончания войны китайцев с монголо-татарами в данных районах.

Несомненно, тайная война против державы монголов и соответственно, ее связующей основы, средневекового татарского этноса, как со стороны персидской знати, так и со стороны китайцев требовала соответствующей и, главное, тщательной и долгой подготовки. Эта идеологическая подготовка к свержению власти державы монголов, пропаганда против нее, должна была быть направлена в обеих странах — ив Персии, и в Китае, именно против средневекового татарского этноса — как этноса правящего слоя, родного народа чингизидов, как мы видели выше. И проводилась эта идеологическая подрывная работа, в том числе, и распространением необходимых сведений посредством различных документов исторического характера.

У китайцев и персов, как и у многих других народов, часто «летописи не были поизведениями отвлеченной исторической мысли. Они составлялись с учетом того, что в дальнейшем они могут быть использованы в политической борьбе» (105, 17). Например, «достоверность источников, написанных на китайском языке, сомнительна, поэтому нельзя пользоваться ими безо всякой оценки и критики» (111, 17).

Академик В. П. Васильев, прекрасно осведомленный об особом внимании китайцев к истории и своеобразной их склонности ее основательно «поправлять» в выгодном для себя варианте, заметил, что «пропала первоначальная монгольская история», и, после свержения власти монголо-татар, «китайцы, при династии Мин, слишком скоро поторопились составить» свою, китайскую «Историю о монголах» (17, 44). Именно вследствие этого «между историей народов Средней Азии и эпохой Чингиз хана находится пропуск на пространстве трех столетий» и «выступление на историческое поприще монголов представляется в каком-то полумраке» (там же, 2). То есть, как заметил русский академик, действительная история происхождения Чынгыз хана и основания державы монголов была почему-то сокрыта — в данном случае китайцами.

Очевидно, что именно до восстания против монголо-татар, лозунги которого были выше приведены, было составлено произведение, о котором В. В. Бартольд написал следующее: «Монгольское сказание XIII в., обнародованное в Китае в конце XIV в., при династии Мин, под названием «Юань-чао би-ши», т. е. «Секретная история династии Юань». Отметим при этом, что сам академик В. В. Бартольд не верил в достоверность указанного источника (9, 43).

Обнародовано было указанное «халха-монгольское сказание» на китайском языке именно после свержения власти монголо-татар в Китае, в конце XIV в.

Но тогда китайцы еще вели весьма тяжкую для них войну против монголо-татарского государства Северная Юань, которое находилось на территориях современных Внутренней Монголии (КНР) и МНР. И в ходе этой войны монголо-татары могли взять реванш, кто победит в итоге в этой войне, еще не было ясно. И вот тут распространяется это «Сокровенное сказание», в котором Чынгыз хан, авторитет которого был для всех народов державы монголов столь высок, что многие народы Евразии принимали его чуть ли не за Мессию, наместника Бога на Земле, был представлен «врагом татарского народа». И датировали «сказание» его составители 1240 годом. Для большей убедительности. Хотя написано было на китайском языке — иероглифами. Китайцами, «которые не знали монгольского языка» (111, 170).

И авторы этого «сказания» приписали Чынгыз хану — как произнесенные им в XIII веке — антитатарские лозунги «Белого лотоса» конца XIV в.: «Уничтожим татарский народ!», включая детей, а кто, мол, останется все же в живых, «рабами по всем сторонам раздадим!» (55, § 154). Также в данном сказании-легенде татарам была отведена в недавней истории роль кровных врагов Чынгыз хана, ведущих войну на уничтожение с вымышленным «племенем этнических монголов». И из этого же племени, согласно содержанию китайской легенды, якобы и происходил основатель державы монголов. А татары, мол, были уничтожены в конце XII в. «этническими монголами» под руководством Чынгыз хана. Остались единицы — но эти татары, как и следовало, согласно логике данного сказания, ввиду своей особой зловредности, мол, размножились и продолжают причинять неприятности культурным народам. И вот, мол, теперь-то их и нужно уничтожить до единого «бородача» и его домочадцев, а также крайне необходимо уничтожение всех написанных ими «книг на татарском языке и бумаг с татарскими письменами» — лозунги, приведенные выше, как видим, продолжали и отменно дополняли пропагандистское воздействие данного «сказания».

В соответствии с содержанием «сказания» и действовали китайские войска во время войны против монголо-татар: «Боевые действия продолжались до 1369 г. на территории Китая, но монголы были вытеснены в глубь территории современной Монголии. В 1380 г. была разрушена монгольская столица г. Каракорум» (31, 642) (есть и другая дата разрушения Каракорума, по Ч. Далаю, в 1410 г. — Г.Е.).

И куда бы ни пришли китайцы в ходе этой почти полувековой войны, первым делом убивали татар и жгли книги и документы на татарском языке: «в 1381 г. китайские войска под командованием Сюй Да и Фу Юдэ вторглись в Ордос, перебили и ограбили население» (111, 136). При этом также «сжигали монгольские книги. Когда в 1410 г. войска Минского императора Юн-лэ разрушили и сожгли Каракорум, исчезли хранившиеся там ценные исторические сочинения» (там же, 15–16)[103].

«Полководец Чжу Юаньчжана, Сюй Да, взяв столицу империи Юань Ханбалгасун (Пекин), осадил ханский зимний дворец и уничтожил массу книг» (там же, 15–16). «Правительство династии Мин, постоянно посылало в глубь страны крупные отряды войск, которые истребляли население, производили разрушения» (там же, 138).

Эффект пропагандистского приема с использованием «сказания о татарах, врагах Чынгыз хана», видимо, был столь высок, что внес ощутимое замешательство в стане противников китайцев Минской династии и дал им возможность в конце концов добиться многократного перевеса в силах и одолеть монголо-татар. Ведь в войсках монголо-татар было много разных народов, среди которых татары были не самым многочисленным этносом. Было много чжурчженей, халха, тангутов, а также, как было упомянуто выше, русских и других «бородачей». И дискредитация родного этноса большинства руководящего слоя монголов явилось одной из основных причин их поражения в затяжной войне с китайцами.

Например, как пишет халха-монгольский историк Чулууны Далай, китайское «Минское правительство использовало урянхай-монголов[104] в борьбе с монголами[105]. В частности, император Юн-лэ, занявший престол с помощью урянхай-монголов, успешно пользовался их услугами в наведении порядка на границах Китая» (там же, 137).

Так была создана и использована на практике легенда о «монгольском племени Чынгыз хана, врага татар». Хотя до этого китайцы прекрасно знали (и писали в своих летописях) что именно «татарский государь Тэмучень объявил себя императором Чингисом». Но эти противоречия уже не имели особого значения — были уничтожены, видимо, все «книги на татарском языке и бумаги с татарскими письменами», также как и сами средневековые татары в данных районах Евразии. Даже имя этноса — «татар» там исчезло (30, 96), и осталось только на территории Золотой Орды — Улуса Джучи.

Почему не исчезли названия многих этносов у нас, в Восточной Европе, в других районах Центральной Евразии? Таких этносов как «булгар», «мадьяр», «венгр» — некоторые даже обращались в суд отстаивая свое право называться именно «булгарами», а не «татарами». Где эти этносы сейчас и (или) предками каких этносов являются — все в Восточной Европе знают. Полагаю, это именно потому, что никто не проводил геноцид указанных народов, подобно проведенному китайцами династии Мин геноциду средневековых татар в восточной части Евразии.

Спустя некоторое время китайцы в своих сочинениях с удовлетворением отмечали, что со смертью последнего монголо-татарского хана Тугыз Тимура погибла и династия Северная Юань, и вообще пришел конец династии монголо-татарских ханов (111, 137).

В конце XIV в. китайскими учеными-историками была составлена «официальная история монголов за 165 лет», вся работа по «сочинению истории монголов» была проведена «историками-летописцами» в течение 331 рабочих дня (там же, 170). В «официальной истории» китайцев, также как и в упомянутом «Сказании…», тоже повторялась легенда о происхождении Чынгыз хана от «этнических монголов». То есть от халха-монголов — «веточки великого ханьского народа»[106]. Повторялась и легенда о войне древних татар с «древними монголами», соплеменниками Чынгыз хана и излагались также и другие, весьма полезные для дела китайской государственной политики факты и сведения.

«Официальная история монголов» составлялась, повторим, тоже после свержения монголо-татарской династии Юань, к тому же в спешном порядке — это отмечает и В. П. Васильев, и Ч. Далай, халха-монгольский историк (МНР) (111, 23–27). И, естественно, «официальная история монголов» составлялась на китайском языке, так как, повторю, «авторы не знали монгольского языка» (там же, 170).

И на халха-монгольском, и маньчжурском языках эта «официальная история монголов» («Юань ши») была издана китайцами только в 1644 г., «ксилографическим способом в 600 комплектах» (там же, 23). Заметим, что в Европе перевод «Юань ши» начал осуществляться в XIX в. — точнее, со второй половины XIX в.

Обратим внимание еще на некоторые малоизвестные, но существенные факты, которые в корне противоречат легенде «об этнических монголах Чынгыз хана»: Л. Н. Гумилев, как уже упоминалось, не пытаясь опровергать как-то точку зрения В. П. Васильева о происхождении Чынгыз хана от этноса средневековых татар и о происхождении и значении названия «монгол», отмечает:

«Племенное название «мэн-гу» (монгол) очень древнего происхождения, но встречается в источниках очень редко, хотя отнюдь не смешивается с «дада» (татарами)» (выделено мной. — Г.Е.) (31, 412).

В. П. Васильев, к трудам которого отсылает нас Л. Н. Гумилев, поясняет, на каких реальных фактах основана китайско-персидская легенда об «этнических монголах»:

«Мы не можем пропустить темнаго рассказа о вражде цзиньцев с монголами или мэнъ-гу, мэнъ-ву, но не теми, которые являются под владычеством Чингиз хана. Официальная цзиньская история не упоминает ни слова об этом происшествии» (выделено мной. — Г.Е.) (17, 79).

По мнению академика, «это происшествие» намеренно не указано также и в Юаньской истории[107], и согласно другим источникам, «минъ-гу, мэнъ-у или мэнъ-гу-сы, жили на север от ньючженей (низовья Амура. — Г.Е.); они были отважны и искусны в сражении, делали латы из рыбьих шкур, которых не пробивали стрелы» (17, 79).

«В 1136 г. цзиньский император послал против них темника Хушаху», «мэнгу, погнавшись за ним, разбили его около Кайлина (1139 г.)» (там же).

Цзиньцы заключили с ними в 1147 г. мир, «начальник мэнгу величал свое владение именем Великаго Мангускаго Царства, а потом принял титло Цзу-юань Хуанди и дал своим годам название правления Тянь-синъ» (там же, 79–80). А потом, как мы знаем из донесения китайского военачальника, этот народ был истреблен чжурчженями (там же, 219) — основателями империи Цзинь, которая была разгромлена позже татарами Чынгыз хана.

«Дан-цзинь-го-чжи» утвердительно говорит, что народ мэнъву жил на северо-восток от чжурчженей, и что это совсем не тот, который сделался после известен под именем монголовъ, которые жили на северо-западе. Таким образом, народ мэнъву был тоже маньчжурский[108]; он обитал на устье Амура (выделено мной. — Г.Е.), где мы и ныне находим имя мангуны, сколько известно из рассказов путешественников, говорящие маньчжурским языком, а слово мэнгу означает на их языке реку, и однородно с современным маньчжурским словом мукэ» (там же, 80).

Как мы видим, предки легендарных «древних этнических «монголов» до сих пор проживают, вернее, проживали еще в 1859 г. в низовьях Амура, и язык их другой, чем тот, на котором говорили тюрки-монголы, также они не являются предками нынешних халха-монголов.

Но вот что важно отметить.

В тот период, когда согласно китайско-персидской легенде, предки «этнических монголов» примерно в середине XII в. стремились создать Мэнгульское государство, но неудачно — «помешали зловредные татары» (31, 425, 428–429, 436), действительно, происходило нечто подобное на Дальнем Востоке: мужественный народ менгу (или мэнву), сражаясь с цзиньцами, отстаивали свое молодое государство.

Но эти менгу, в конце концов, были истреблены, даже даты совпадают, совпадают и некоторые события, но совершенно другие имена и этническая принадлежность действующих лиц, чем в китайско-персидской легенде. Другие районы и другие участники боевых действий против Цзиньцев.

И главное противоречие легенды китайцев и персов с реальной историей в том, что у народа мэнгу не было «Темучина» — Чынгыз хана, а был он у народа татар и «родился в одном из его улусов» (17, 80, 159, 161, 219).

В. П. Васильев поэтому и поясняет, что именем чужого, обитавшего более чем за три тысячи километров от них на северо-востоке мужественного народа «Темучин» и его соратники назвали свою зарождающуюся державу, чтобы ошеломить беспощадного и смертельно опасного для них врага, империю Цзинь, своим появлением совершенно с другой стороны, с запада, где и было «первое поприще успехов Чынгыз хана» и обитал в основном его родной народ.

Как видим, факты изложенные в китайско-персидской легенде, сочиненной в XIV в., находят частичное подтверждение, только в отличие от легенды, враги цзиньцев, менгу — это совершенно другой народ, и у них даже не тюркские, как видно выше, и не халха-монгольские имена.

Обратим внимание, что в персидской легенде, сочиненной с помощью китайцев, у народа мингу тюркские имена (например, «прадед Чынгыз хана Хабул хан» (31, 431)[109]) — по вполне понятным причинам. Персам и китайцам необходимо было дать действующим лицам своей легенды именно тюркские имена, так как выдуманное ими племя якобы «этнических монголов» (на самом деле средневековых татар), было тюркоязычным, и этот факт во время составления «летописей» являлся очевидным для большинства.

Отметим, что Л. Н. Гумилев был вынужден изложить приведенные выше события XII в. с участием народа менгу именно в интерпретации персов и китайцев, в соответствии с «общепризнанной точкой зрения», основанной на китайском «Сказании…» и данных «Сборника летописей» Рашид ад-Дина (там же, 419–434).

Но работы Л. Н. Гумилева ценны для нас не тем, что в них вынужденно повторяются «общепризнанные» постулаты. А тем, что труды Великого Евразийца содержат множество сведений, сопоставлений, указаний на источники, которые помогают критически оценить изложенную в китайской, и продублированную с незначительными изменениями в персидской легендах «официальную версию» истории монголов. И как совершенно правильно замечает Л. Н. Гумилев, авторы средневековых источников, использовавшие данные легенды, «не хотели сообщать правду, и историки, доверяя им, сконструировали «ложную историю монголов» (30, 221). К данному выводу, который сам Л. Н. Гумилева, оценил для как «весьма важный», а также к его фундаментальному труду, мы вернемся во второй части данной работы.

Теперь рассмотрим подробнее персидский источник под названием «Сборник летописей Рашид ад-Дина», содержащий, наряду с сочинениями разных авторов, легенду-схему, аналогичную китайской.

Заметим, что упомянутая выше война государства Ильханов против Улуса Джучи велась Персией, где средневековые татары были чужестранцами, против Улуса Джучи — страны, где татары, как мы доказали, проживали издревле, по некоторым сведениям, «еще до куманов» (2, 83), и соответственно, большее их количество было сосредоточено именно там. Потому и пришлась впору легенда китайцев персам-шиитам, «овладевшим разумом и духом» татар-хулагуидов, так и не осознавших, что против их державы «ведется война пером» (и не только), в которой они оказались «орудием в руках мусульман-шиитов» (13, 265).

Сумевший стать видным чиновником, на определенный период — даже фактическим главой монголо-татарского государства Ильханов, Рашид ад-Дин при обработке для своего «Сборника…» китайской легенды, пользовался информацией китайца Пулада Чинсанга (XIV в.) (87, 67–68). Перс «на основе его труда «Монгольская история» составил свою «Джами ат-таварих» (3, 105) — то есть «Сборник летописей», точнее, ту ее часть, в которой говорится об «этнических монголах и татаро-монгольской войне XII в.», об «уничтожении всех татар монголами» и т. п.

«Сборник летописей» персидского главы Ильханского государства Хулагуидов Фазаллаха Рашид ад-Дина является в официальной историографии основным, чуть ли не единственным, «общепризнанным» источником (не считая уже упомянутых выше китайских сочинений).

При этом он основан исключительно на сведениях персидских и китайских источников, авторы которых — явные или тайные враги монголо-татар (8, 254–255).

И китайский, и персидский варианты «официальной истории монголов» стали основными источниками нашей российской историографии. На них и основан вывод официальных историков о происхождении Чынгыз хана от небольшой группы (рода) «этнических монголов» («предков халха-монголов»). Оказавшихся почему-то сине-зеленоглазыми и светловолосыми, да и отнюдь не малорослыми среди «многочисленных черноволосых, черноглазых и низкорослых племен, которые их окружали» (31, 413). И судя по имеющимся данным, были средневековые татары народом, обладавшим совокупностью свойств этноса, разительно отличающегося от неорганизованных «кочевников-скотоводов с малопродуктивным хозяйством».

Может показаться странным, что и Рашид ад-Дин, и китайцы при сочинении своего варианта истории монголов ссылаются на не «дошедший до нас» «Алтын дафтер»[110] — сборник документов чингизидов, в котором излагалась история рождения державы монголов, родословная правителей, история татарского народа. Также «Алтын дафтер» содержал сборник основ законодательства — «Йазу» и своеобразные инструкции и уставы по управлению государством и войсками. «Алтын Дафтер», как полагают, не сохранился — по крайней мере, до сих пор никем не обнаружен. Возможно, причина этого в том, что «Алтын Дафтер» составлялся, а записи (дополнения) в него вносились только прямыми потомками Чынгыз хана, причем самыми достойными. И хранился «Алтын Дафтер» исключительно у членов рода Чынгыз хана, его содержание представляло собой важнейшую родовую и государственную тайну и никому не могло быть доверено и (или) оглашено. Огласить какую-либо часть сведений, содержащихся в «Алтын Дафтере», можно было исключительно по специальному решению Корылтая — собрания князей-чингизидов. Даже Верховный хан державы ни единолично, ни совместно с советом «Карачы» — несколькими (четное число) постоянными представителями от народа — не мог принять подобное решение.

Соответственно, можно полагать, что не был «Алтын Дафтер» («Золотая книга») доверен ни китайцу Чинсангу, ни персу Рашид ад-Дину. В комментариях к переводу «Сборника…» сказано: «В. В. Бартольд пишет, быть может, не расходясь с истиною, что «Рашид-ад-Дин едва ли мог непосредственно пользоваться священной хроникой монголов» (87, 67). Но еще более вероятно другое — персы, «овладевшие разумом и духом» чингизидов-хулагуидов, знали содержание «Алтын дафтера» — возможно именно это и является одной из причин, почему он пропал[111].

Содержание «Алтын Дафтера», скорей всего, вовсе не удовлетворяло Рашид ад-Дина. Ему, ведущему «войну пером» против монголо-татар, необходимо было изложить в «Сборнике летописей» именно изложенную выше китайскую легенду о происхождении Чынгыз хана от «этнических монголов». И, несмотря на то, что в результате его «Сборник…» получился полным противоречий, он излагает в нем эту «легенду-схему», которая «разделяет и противопоставляет» татар и монголов (53, 130). Противореча самому себе, указывает, что название монголы — это древнейшее этническое наименование племени, «из которого происходит Чынгыз хан, и которое воевало с татарами», с племенем, которое «после получило название монголов» (87, 103–105).

По мнению автора предисловия к изданию упомянутого перевода «Сборника летописей», И. П. Петрушевского, «труд Рашид ад-Дина не разъясняет сложных, доныне не решенных исследователями вопросов о происхождении имени монголов и о том, в каком отношении находились друг к другу татары и монголы, а также о том, какие из племен, кочевавших в Монголии в начале XIII в. были монголоязычными и какие тюркоязычными» (там же, 28–29). Для изучения этих вопросов Петрушевский рекомендует обратиться к работам академика В. П. Васильева, В. В. Бартольда и к Марко Поло.

Выше уже приводились сведения из работ В. П. Васильева и В. В. Бартольда, а также из книги Марко Поло — как мы убедились, они полностью противоречат китайско-персидской легенде о происхождении Чынгыз хана «из рода этнических монголов» и войне последних с татарами, об уничтожении средневековых татар этническими первомонголами» и т. п.

В. П. Васильев, отметив «сбивчивость» перса, добавляет, что не прибегнув к помощи китайских источников, которые он обнаружил и перевел, нельзя понять сочинений Рашид ад-Дина (17, 126).

Л. Н. Гумилев также отмечает противоречивость «Сборника летописей Рашид ад-Дина» и то, что никто не занимался проверкой достоверности материалов, вошедших в него: «… Официальная история монголов, озаглавленная «Сборник летописей», имеет автора, биография которого нам хорошо известна. Впрочем, это не значит, что …достоверность сведений несомненна. Скорее наоборот, тут слишком многое наводит на размышление и дает пищу для сомнений.

Рашид ад-Дин был просвещенный человек, сделавший административную карьеру при ильханах Газане и Ульчжэйту. Разбогател он сказочно: ему принадлежала четверть города Тебриза, с лавками, караван-сараями, мастерскими и садами; у него были огромные имения и, кроме того, неограниченное количество денег, потому что он заведовал финансами государства ильханов. В 1298 г. он стал везиром, то есть главой правительства, да и семья у него требовала забот и внимания. Легко представить, что Рашид ад-Дин был очень занят, а ведь историческое исследование — дело трудоемкое.

И вот посреди повседневных забот Рашид ад-Дин получил повеление составить «историю монголов», да такую хорошую, какой нигде не бывало» (30, 205).

«В Персии в то время было много образованных людей. Везир пригласил их и поручил собирать материалы, что те и выполнили. Затем эти материалы и выписки, не сверяя и не критикуя достоверность сведений, подшили, переплели и представили ильхану, который тоже не стал вникать в текст, а просто наградил составителя. Бедные исполнители разных тем пришли в отчаяние, ибо сырой материал был выдан за законченное произведение. Некоторые, например, Кашани, подняли дело о плагиате, но тщетно. Их никто не хотел слушать. А после того как везир попал в опалу, был казнен, а империя ильханов стала быстро разваливаться, об исправлении исторических сочинений не возникло и речи. Было не до того. Так мы и получили не «историю» и даже не «хронику», а сборник материалов, в значительной части противоречивых. Одни и те же события в разных местах книги излагаются по-разному, и неизвестно, каким версиям следует отдать предпочтение. Но не надо уклоняться от трудности, не преодоленной составителем «Сборника летописей», — проверки всех приведенных версий путем внутренней и сравнительной критики» (выделено мной. — Г.Е.) (там же, 205–206).

Сопоставим теперь то, что нам уже известно о средневековых татарах[112] и монголах, с тем, что написано в «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина: «Из-за (их) чрезвычайного величия и почетного положения другие тюркские роды, при (всем) различии их разрядов и названий, стали известны под их именем и все они назывались татарами. И те различные роды полагали свое величие и достоинство в том, что себя относили к ним и стали известны под их именем» (87, 103) — то есть, под именем «татар».

Это о «татарах до Чынгыз хана». Отметим, что здесь говорится именно о том, что к племени татар с древности «относили себя» тюркские роды — то есть присоединялись к этому племени и перенимали его самоназвание, а вместе с тем и язык и в результате становились составной частью монолитного тюркского народа, этноса татар. Монолитного этноса — потому что про татар перс не пишет, что «некоторые из тюркских родов из самовосхваления называют себя татарами и что они не совсем татары» — как о названии «монголы», как увидим ниже.

Вот о монголах: «вроде того как в настоящее время, вследствие благоденствия Чингиз хана и его рода, поскольку они суть монголы — (разные) тюркские племена, подобно джалаирам, татарам, ойратам, онгутам, кераитам, найманам, тангутам и прочим, из которых каждое имело свое определенное имя и прозвище, все они из-за самовосхваления называют себя (тоже) монголами, несмотря на то, что в древности они не признавали этого имени. Их теперешние потомки, таким образом, воображают, что они уже издревле относятся к имени монголов и именуются (этим) именем, — а это не так, ибо в древности монголы были (лишь) одним племенем из всей совокупности тюркских степных племен» (выделено мной. — Г.Е.) (там же, 103).

Здесь утверждается однозначно, что монголы, соплеменники Чынгыз хана — тоже тюркское племя.

Но вот еще: «Перед этим, тоже вследствие силы и могущества татар, был такой же случай» — то есть, такой же, как и со случаем господства монголов, которое наступило, как видим, именно «тоже вследствие силы и могущества татар». Мы видим, что татары-тюрки и обеспечили наступление эпохи господства монголов-тюрков, и стали называться, в том числе, и монголами. Это в то время, когда составлялся «Сборник летописей», было общеизвестно, это нельзя было скрыть — и пришлось оставить данные сведения в тексте.

Но увидим далее, что эти монголо-татары не перестали называться и «татарами». Так как «тоже вследствие силы и могущества татар был такой же случай и по этой же причине еще (и поныне) в областях Хитая, Хинда и Синда, в Чине и Мачине, в стране киргизов, келаиров и башкир, в Дешт-и-Кипчаке, в северных от него районах, у арабских племен, в Сирии, Египте и Марокко (Магрибе) все тюркские племена называют татарами. Тех татарских племен, что известны и славны и каждое в отдельности имеет войско и (своего) государя, шесть» (выделено мной. — Г.Е.) (там же).

То есть, как видим, и то тюркское племя, из которого происходил Чынгыз хан, тоже называют татарами. И называли татарами раньше — до того, как стали называть их монголами.

И еще интересный факт: как мы видим, татарами называют тюркские племена во многих местах, есть «шесть татарских племен с государями и войском», то есть татарские государства, и существует, соответственно, татарский народ (этнос). И это именно в то время, когда Рашид ад-Дин составлял свой сборник («и поныне еще»), то есть в конце XIII — начале XIV в.

Но, как видим из сочинений перса, «тюркские племена» не называют татарами почему-то только в Персии (государстве Ильханов). Там, если верить Рашид ад-Дину, живут только отдельные представители «племени татар». Их в Персии очень мало, пишет перс, и они довольно терпимые. А в странах, которые воюют в основном с государством Ильханов — в Улусе Джучи, у арабов, в Сирии и Египте — тюркские племена — и, при том, все, как мы видим, татары. Которые в прошлом, как пишет перс, «воевали с Чынгыз ханом», и главное, «поныне еще» воюют с государством Ильханов, фактический хозяин в котором — Рашид ад-Дин со своими сообразительными друзьями.

Но в Китае «и поныне» — то есть, в то же время, когда пишется этот «Сборник…» — в областях Хитая (от Китайской стены до Сибирской тайги), в Чине (Северный Китай и Маньчжурия), в Мачине (Южный Китай) тоже «все тюркские племена называются татарами».

То есть, мы видим из сведений «Сборника…», что этнос монголо-татар, родной этнос Чынгыз хана — это именно «одно из тюркских племен» — здесь перс должен был писать правду, иначе был бы тут же изобличен в фальсификации — об этом тогда все знали. И они, родной этнос Чынгыз хана — тюркские племена, и называются в Китае и других странах, как мы и видели выше — татары. Только в Персии, где Рашид ад-Дин фактический правитель, родной этнос Чынгыз хана, татары, называются — пишет перс — исключительно только монголами или тюрками. Он так и пишет: если необходимо ему отрицательно высказаться о «завоевателях» — «тюрки», «тираны-тюрки», а если ему положительно надобно высказаться — то «монголы» (86).

И вот начало легенды, аналогичной китайской: «Так как в отношении их была проявлена божественная милость в том смысле, что Чингиз хан происходит из племени монголов и от них возникло много ветвей, особенно со времени Алан-Гоа, около трехсот лет тому назад возникла многочисленная ветвь, племена которой называют Нирун и которые сделались почтенны и возвеличенны, — (то) все стали известны как племена монгольские, хотя в то время другие племена не называли монголами» (87, 103).

Примерно в X в., как видим, «возникла ветвь, племена которой называют Нирун» — они и есть «родственные с Чынгыз ханом поколения», и позже они «стали известны как племена монгольские» — то есть, они стали называться монголами именно после того, как стали «почтенны и возвеличенны» — именно уже при Чынгыз хане.

Посмотрим, какие это тюркские племена «называют Нирун», и которые стали при Чынгыз хане называться монголами: салджиут (салжавыт или салчут) (там же), мангут (мангыт) (там же, 184), барин (барын) (там же, 187).

Еще среди «племен, которых также называли монголами», есть племена «дарлекин» — это те, из которых «произошли «нируны» (там же, 153) — среди них указано племя кунгират (кунграт) (там же, 160).

Вспомним сведения Ахметзаки Валиди о племенах, «общее название которых было «карачу» — (это) кунграт, найман, кошсо, уйгур, салжавут, кыпчак, мангыт, мен…» которые говорили на «известнейшем говоре кыпчака, называемом «татарским» (13, 34–35), и еще мы выяснили выше, что эти племена и доныне продолжают говорить по-татарски, некоторые, правда, «приобрели башкирский говор» (там же). Как видим, тюркские племена, «родственные Чынгыз хану поколения», или еще «нируны», как их называют в «Сборнике летописей» перс, входили в состав субэтноса татарского народа «карачы» — которые были в Улусе Джучи «опорой монгольских ханов». И, как пишет Ахметзаки Валиди и как мы могли убедиться из всего приведенного выше, говорили на татарском языке. И, как признает и Рашид ад-Дин, называются татарами, когда он составляет свой «Сборник…», то есть, в конце XIII — начале XIV в.

Еще вспомним древний татарский народный дастан (предание) «Дафтар-и Чынгыз наме». По мнению академика, признанного специалиста по истории татарского народа М. А. Усманова, сведения, изложенные в данном предании, взяты его автором-анонимом из упомянутого выше сборника, содержащего подлинную официальную историю чингизидов — «Алтын Дафтер», «содержание которого было известно и в Поволжье» (105, 108).

Отметим, что предание, изложенное в дастане «Дафтар-и Чынгыз наме» — это, как было упомянуто выше, не официальная история, а, скорее всего, популярное, краткое изложение истории происхождения и жизни Чынгыз хана для распространения в широких массах. Тем не менее, данное предание должно было не противоречить сути официальной, подлинной истории и в целом реально отражать различные фактические обстоятельства и время происходивших событий.

В данном случае из сведений, содержащихся в «Дафтар-и Чынгыз наме», представляют интерес следующие.

Во-первых, в дастане перечисляются беки (бийи), родоначальники племен, среди которых названы Кунгырат-бек (Кунграт), Кыйат-бек, Салчут-бек (Салжавут) и др. (105, 109).

Во-вторых, также в дастане излагается история о том, что Чынгыз хан, вынужденный скрываться от своих «братьев-угнетателей», которые хотели его уничтожить, живет в уединении. «Братья-угнетатели» свирепствуют, тиранят народ. Народ решает призвать к власти справедливого царевича. Бийи (беки), главы родов, достойные, благородные люди, приходят к матери Чынгыз хана, Алангу, которая дает им свое кольцо в качестве пароля и сообщает бийям местопребывание сына. Бийи находят и возвращают Чынгыз хана. То есть, в аллегорической форме, повествуется о том, что Чынгыз хан был выбран ханом представителями народа.

Как видим, изложенное согласуется полностью с приведенными выше словами Марко Поло: «татары выбрали Чынгыз хана своим царем» (81, глава LXV). Также изложенное полностью соответствует сведениям В. П. Васильева о том, что Чынгыз хан был по происхождению сыном татарского войскового старшины, «простого десятского и офицера Есукэя» и стал «государем, основателем царства» (17, 160, 217).

Теперь рассмотрим, что означают имена биев, родоначальников татар, в «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина. Например, Кыйат (у перса это Кият) — это название рода Чынгыз хана (87, 152), ведущего свою родословную, как утверждает перс, от «нируна» Кабул хана. То есть, как видим, перс в своей легенде, наряду с «этническим монгольским происхождением», также устанавливает «ханское, монархическое происхождение» Чынгыз хана. Что противоречит изложенным выше, достойным доверия сведениям.

По сведениям татарского источника, Кыйат — это вовсе не «название ханского рода», а «всего лишь» бий, один из соратников Чынгыз хана, возможно, и родственник.

Также Кунграт — это тоже бий-родоначальник, соратник Чынгыз хана, а по Рашид ад-Дину, это название племени из «монголов» — «дарлекинов». Еще есть имена Салжавут и Мангыт — в татарском источнике — тоже родоначальники племен, у перса — племена тюрок-монголов, родственных племени Чынгыз хана.

Представляется, что сведения татарского дастана более древние, поскольку названия племен в основном происходили от имени родоначальника, причем известного как в истории рода, так и племени и (или) народа. Лишь по прошествии большого периода времени и с появлением новых, еще более выдающихся лидеров, или с появлением новых племен на основании «смешения» старых, могли изменяться и наименования племен, входивших в состав того или иного народа — в данном случае, татарского.

И главное, сведения из татарского исторического источника, как видно из всего изложенного выше, согласуются со сведениями самых различных авторов разных времен, народов и из самых разных районов Европы и Азии.

Поэтому можно уверенно сделать вывод о том, что именно в Персии, в «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина, была изложена в официальном виде легенда-схема, сочиненная китайцами.

Скорее всего, потомки хана Хулагу, правившие в государстве ильханов в Персии, были единственными из чингизидов, которые поддержали идею китайцев и персов о создании соответствующей «официальной истории о монголах» — возможно, и не зная истинной сути и содержания этой историографии. Поскольку, как мы и видели, «сообразительные люди» из персо-шиитской знати действительно «завладели их разумом и духом» и фактически правили в монгольском государстве ильханов.

Многое из истории, в том числе и изложенное выше показывает, что ни в Китае, где правила монголо-татарская династия Юань, ни в Улусе Джучи рассматриваемая «официальная история монголов» в китайско-персидском варианте не могла быть в то время поддержана чингизидами и их соплеменниками. Так как они должны были прекрасно понимать разницу между понятиями «монгол» — официальным названием державы и ее верноподданных, и «татар» — этническим названием и самоназванием своего родного народа.

Также потомки Чынгыз хана и их соплеменники, располагая собственной историографией, и достаточно образованные, отлично знали действительную историю происхождения великого предка и основания державы и вряд ли нуждались в услугах китайских, персидских и иных историков «со стороны». И легенда о «ханском происхождении Чынгыз хана», об исключительной принадлежности своего рода к этносу «первомонголов» им также была без надобности. Они придерживались — возможно, уже и не столь строго, как Чынгыз хан или Бату, принципов и норм Великого Йазу.

В пользу этого предположения говорит тот факт, что в Китае противникам монголов пришлось прибегнуть к открытому выступлению против них, хотя и долго и тщательно подготовленному, но повлекшую долгую и кровопролитную, тяжелейшую для обеих сторон, почти полувековую войну. К тому же долгое время после уничтожения династии монголо-татарских ханов и их этноса войну против китайцев продолжали халха-монголы.

Иное дело хулагуиды — им могло понравиться предложение о составлении им «монархической родословной» и обоснование их исключительного этнического происхождения от «первомонголов», что отделило бы их от родственников-татар, с большинством которых они воевали. К тому же, «официальная история», основанная на легенде китайцев и персов, дескридитировала татар перед остальными монголами — как перед тюркскими народами, так и нетюркскими. Также сведения, содержащиеся в легенде, были предназначены для того, чтобы разжигать конфликты между самими монголо-татарами в Улусе Джучи — об этом чуть ниже.

И, возможно, что поздние хулагуиды были посвящены в готовящееся свержение власти монголо-татар в Китае, поэтому и поддержали сочинение и составление «официальной истории». И одобрили распространение ее по всей территории державы, и не только распространение, но и «внедрение» содержащейся в ней легенды в умы всех монголов — представителей политического сообщества народов державы.

В «Сборник летописей Рашид ад-Дина», наряду со многими, как мы видели выше, достоверными, общеизвестными тогда сведениями его составители включили персо-китайскую легенду, несомненно, с целью определенного идеологического и пропагандистского воздействия. Главной задачей этого воздействия было вызвать в средневековом татарском народе — монголо-татарах — раздоры и междоусобицы. И не только внутри этого народа, но и между ними и остальными монголами — народами державы.

Суть персидской легенды в следующем, хотя и во второй части будем еще возвращаться к данной теме:

во-первых, татарский народ был разделен в данном «Сборнике…» на «отдельные самостоятельные племена и народы», названные, в основном, так же, как назывались племена, входившие тогда в состав татарского народа, например: мангыт, кунграт, кыйат, найман[113], джалаир, салжавыт, кыпчак и др.

То есть племена, составлявшие татарский народ, были объявлены разными, не входящими в один народ татар, часть из них была объявлена племенами, «после получившими название монгол», а другая часть — племенами, «название которых было монголы» — своебразными «этническими монголами». Также «племена, после получившие…» были «разбросаны» среди разных «категорий» племен и народов, и были включены в списки племен и народов, не относившихся к средневековому народу татар (87, 220–221);

во-вторых, название народа «татар» было объявлено названием отдельного «тюркского племени, после получившего название монгол» (там же, 220). Это же племя было представлено самым большим врагом Чынгыз хана и его рода, его племени «этнических монголов» в не очень далеком прошлом, доставившим множество бед ему и его соплеменникам. И в конце концов, гласит легенда, племя зловредных татар было полностью уничтожено по приказу Чынгыз хана, но в силу своей особой живучести, они все же, мол, размножились, некоторые, довольно терпимые, живут в Персии, а остальные — в странах, в основном недружественных хулагуидам (там же, 102–107, 152);

в-третьих, благодаря данным включенной в «Сборник…» китайско-персидской легенды, относительно любого рода или племени «тюрок», в том числе и тех, «название которых было монголы», можно было найти в данных «летописях» компрометирующие их сведения — о том, что их предки «воевали с Чынгыз ханом» и всячески мешали его делу.

В целом содержание «Сборника летописей» Рашид ад-Дина было направлено именно на то, чтобы возбудить вражду остальных тюрок-монголов против татар — и именно, против «улуса, в котором родился Чынгыз хан и родственных с ним поколений» (17, 159), средневековых татар, государствообразующего этноса державы монголов.

Кроме того, важной задачей персо-китайской легенды как идеологического оружия было то, что она разжигала усобицу внутри самого татарского этноса. Некоторые племена татар (уйгур, кыпчак, найман) были объявлены «после получившими название монгол», а другие — мангыт, кыйат, салжавыт, кунграт — племенами, «название которых было монгол» и признавалось, что они родственники Чынгыз хана.

Эффективность воздействия легенды на народы державы монголов обеспечивалась, с одной стороны — огромным авторитетом Чынгыз хана и его потомков среди тюрок-монголов и других народов державы, а с другой стороны тем, что вместе с данной легендой-дезинформацией в содержание «Сборника летописей перса» было включено достаточно много достоверной информации. Например, как мы и видели выше — о названиях «татар», «тюрок», «монгол». И, хотя эти сведения изложены довольно витиевато и запутанно, это были факты, известные в тот период многим и многим — как тюркам-монголам, так и другим народам мира. Не исключено, что хулагуидам, которые, как видим, стали союзниками персов и китайцев, последние обещали господство в Китае после свержения династии Юань, что облегчило бы для них победу над Улусом Джучи, и значит, и господство во всей державе монголов.

Л. Н. Гумилев был совершенно прав, когда писал: «Монголы до Чингисхана назывались татарами, так как племя татар было гегемоном в степи» (30, 270). Но дополним — нам уже известно, что именно из этого племени-гегемона татар и происходил сам Чынгыз хан (17, 159).

Также Л. Н. Гумилев прав и в том, что «этноним «татар» стал сначала прозвищем всех кочевников, входивших в империю Чингизидов» (31, 463) — то есть, как видим, татары и при Чынгыз хане назывались татарами — никто их не «перебил» и название «татар» не запретил, это название было в то время весьма почетным. И даже имело, наряду с этническим, «собирательное, суперэтническое значение» — например, как ныне наименование граждан России в дальнем зарубежье — «русские».

Л. Н. Гумилев также отмечал, что после распада державы монголов «название татар в XV в. закрепился за группой поволжских, крымских и тюменских тюрок, сохранивших верность потомкам Чингиза» (там же). То есть, те «тюрки» которые сохранили свое этническое самоназвание «татар» и помнили свое родство с Чынгыз ханом, продолжали называться татарами и после распада монгольской державы, а те «тюрки», которые лишь «собирательно» назывались татарами, и те, которые не применяли никогда это название в качестве самоназвания — возможно, перестали так называться (другими дальними и ближними соседями, которые иногда собирательно называли их татарами — например, «татарское войско», «чиновник татарского государства» и т. п.).

Поэтому полагаю, что следует согласиться также и с тем, что «расширенное применение термина «татар» для XIII–XIV вв. правомерно» (там же). Но дополним, основываясь на вышеизложенном — также применение термина «татар» в узком, этническом смысле, как названия народа, этноса татар, абсолютно правомерно и для XIII–XIV вв., и для более раннего периода истории (VIII–XII вв.), и для более позднего (XIV–XVIII вв.), который будет рассмотрен в нижеследующих разделах. Да и для современного, согласитесь, периода, правомерно применение термина татар в узком, этническом смысле. И, несомненно, народ (этнос) татар существовал с древних времен, и «сохранил верность потомкам Чингиза», свое имя и память о Чынгыз хане, именно потому, что был его родным народом.

Часть II

Рождение Сверхдержавы

Глава 1

Предпосылки, условия и мотивы создания «Темучином» и его соратниками государства нового типа. Идеология создателей державы монголов, отраженная в данных историографии. Толкование их различными авторами-историографами

В предыдущей части данной работы были приведены не являющиеся широко известными и не особо «популяризуемые» официальной историографией сведения о древних и средневековых татарах, данные об их этнической принадлежности, их отношении к «татаро-монголам Чынгыз хана». И мы могли убедиться, что при объективном сопоставлении приводимых сведений из различных источников становится ясно, что утверждение об «отсутствии» в период раннего средневековья такого этноса, как татары, противоречит фактам.

Имеются веские основания полагать, что этнос под названием «татары» существовал задолго до возникновения, и во время становления и процветания державы монголов Чынгыз хана и не исчез с исторической арены с утверждением власти монголо-татар на значительной части Евразии. Более того — само становление империи, произошло именно «благодаря силе и могуществу татар», направленных их лидером Темучином и его соратниками, в силу сочетания различных объективных причин и условий, на организацию единого государства, объединившего различные народы (этнические общности) Евразии.

Но каковы были мотивы, причины и условия, при которых началось и успешно развивалось движение монголов? Как были совершены военные походы, в сложнейших даже для современных армий условиях, в результате чего, как полагают, появилась столь внушительная держава? И главное — как все это удалось народу, пусть даже, как мы выяснили выше, не «маленькому и бедному», но с запада и востока имеющему могущественных и отнюдь не безобидных соседей?

Предлагаемые в классической западнической историографии мотивы, причины и условия, в силу которых были совершены «кровавые и опустошительные монгольские завоевания, разрушены древние цивилизации», нам известны и рассмотрены вкратце в предыдущей части. Они удовлетворительного и вразумительного ответа на поставленные вопросы не дают.

Как произошло чудесное превращение «бедного и неграмотного кочевого рода Борджигинов» в могучий клан, под власть которого мгновенно (по историческим меркам) устремилась половина «цивилизованного» мира, официальная концепция истории не предлагает.

И никоим образом не объясняют феномен высокой организации государственного и военного управления, явившихся основой побед монголо-татар, предположения вроде наличия «гениальных дарований у предводителя полудиких кочевников», помноженных на «здравый смысл дикаря» (8, 254). Также недостаточно объяснение успехов монголов усвоением их гениальным предводителем и самими «дикарями» «ценных советов» не менее гениальных изгоев из числа «культурных народов», вдруг пожелавших стать (и успешно ставшими) своеобразными «наставниками неграмотных аборигенов степей Центральной Азии» (там же).

Официальной исторической концепции о создании монгольской державы предками халха-монголов — неграмотными кочевниками — противоречат многие и многие факты, которые приводились в первой части данной работы.

И главное — была показана недостоверность и необъективность некоторых исторических источников, на которые опираются многие официальные историки, описывающие период возникновения Монгольской державы.

Считаю необходимым рассмотреть вопрос о достоверности основной концепции «истории монголов», содержащейся в летописях персов и китайцев, положенных в качестве «первоисточников» в основу «официальной» трактовки данного вопроса в современной исторической науке.

Обратимся вновь к Л. Н. Гумилеву — как убедились выше, мы находим, в его работах ответы на многие и многие «неясные вопросы» истории, запутанные сначала вполне умышленно, а позже — также и по великому недомыслию. Работа великого Евразийца XX века «В поисках вымышленного царства» (30) посвящена периоду истории Центральной Азии, находящемуся, по меткому выражению В. П. Васильева, «во мраке» — благодаря авторам «официальной монгольской истории», сочиненной в основном китайцами Минской династии и персами.

В указанной своей работе Л. Н. Гумилев рассматривает степень достоверности источников восточной историографии — «официальной истории» перса Рашид ад-Дина, составленной на основе китайской «Истории династии Юань» («Юань чао би-ши»), и «неофициальной истории» — тоже упомянутой в первой части данной работы «Сокровенного сказания» («Тайная история монголов»). Напомню, что это «Сказание…», согласно мнению русского академика В. В. Бартольда, «обнародована в Китае в конце XIV в., при династии Мин, под названием «Юань-чао биты», т. е. «Секретная история династии Юань» (8, 255).

Л. Н. Гумилев констатирует: «Несмотря на то, что проблема создания и разрушения державы Чингисхана волновала многих историков, она до сих пор не решена. В многочисленных общих и специальных работах нет ответа на первый и самый важный вопрос: как произошло, что нищий сирота, лишенный поддержки даже своего племени, которое его ограбило и покинуло, оказался вождем могучей армии, ханом нескольких народов и победителем всех соседних государей, хотя последние были куда могущественнее, чем он?.. Попытаемся ответить на этот вопрос. Самый неизвестный (неясный) период, …касается самой важной темы — образования монгольского государства до великого курилтая 1206 г., так как внешние войны монголов изучены подробнее и точнее» (30).

И вот основные выводы Л. Н. Гумилева относительно достоверности упомянутой «тайной истории» — «Сокровенного сказания», описывающего первые годы жизни и деятельности Чынгыз хана и создания державы монголов: «Перед нами — политический памфлет … цель сочинения его состояла в том, чтобы представить перед читателями 1240 г. монгольскую историю с определенной точки зрения и привить им определенную политическую концепцию» (там же, 221).

И еще — по предположению Л. Н. Гумилева — памфлет, направленный на «обличение Чынгыз хана и его соратников», написал «грандиозно начитанный старый монгольский ветеран», то есть воин-кочевник, для пропаганды среди монголо-татар своей политической точки зрения (там же, 224).

Допустим, что «старый воин-кочевник», выросший в юрте и проведший почти всю свою сознательную жизнь в завоевательных походах — даже будучи из «феодальной верхушки», был «грандиозно начитан» и владел почему-то в совершенстве сложнейшей китайской грамотой, которая и ныне не каждому некитайцу под силу. И, что странно, используемой в то время монголо-татарами Чынгыз хана уйгурской грамотой почему-то не владел данный «старый монгольский ветеран», «автор» «Сокровенного сказания», в чем мы и убедимся ниже.

Почему «монгольский ветеран» писал свою «Тайную историю…» на китайском языке, то есть — китайскими иероглифами? Для своих же — монголов? Для монголов монголы же, в указанный период (XIII–XIV вв.), что общеизвестно, всегда писали уйгурским письмом. И, само собой разумеется, вроде как должны были писать именно по-монгольски. (111, 155). А для китайцев — писали по-китайски, иероглифами естественно, и даже школы переводчиков на китайский язык для способной татарской молодежи существовали — но это уже примерно со второй половины XIII в. (там же), так что «ветеран-кочевник» наш — в эту школу опоздал бы…

Создается впечатление, что автор «Сокровенного сказания» не знал ни уйгурского письма, ни, соответственно, языка, на котором говорили в основном монголо-татары Чынгыз хана.

Вот и составители китайской «Юаньской истории» («официальной») — которая, достоверно установлено, составлялась именно в конце XIV в. — тоже «не знали монгольского языка» (там же, 170)! И написали автор свое сочинение именно по-китайски, иероглифами (111, 170)[114]. Также, получается, не знал этот язык («монгольского») и автор «Сокровенного сказания» — ситуация в точности повторилась. Здесь не будем пока задаваться вопросом, какой именно язык «подразумевается» под «монгольским», главное здесь — ясно, что не китайский.

Понятно, что именно имел в виду Л. Н. Гумилев — что писал «Сокровенное сказание» («Тайную историю монголов»), так же как и «официальную» — именно китаец (китайцы), которые не знали монгольского языка — и в политических именно целях — «чтобы представить перед читателями монгольскую историю с определенной точки зрения» (выделено мной. — Г.Е.)! (30, 221).

И не в 1240 г. составлялся «сей крайне любопытный документ» (В. В. Бартольд) — так как писать данный памфлет в это время смысла никакого особого не было — власть монголо-татар уверенно установилась на тот момент и в Китае, и на доброй половине Евразии. Соответственно не только монголо-татары, но и многие другие народы, в том числе и чжурчжени и многие-многие китайцы в тот период охотно присоединялись к народу-войску «кровожадных завоевателей» (но об этом ниже). Они верой и правдой служили монголо-татарским ханам-чингизидам. Составлялась «неофициальная история» или чуть позже «официальной», или же одновременно с ней, то есть не в XIII в., а полтора века спустя! Именно «в Китае в конце XIV в.», непосредственно перед «обнародованием» сего «героического, богатырского эпоса, в котором в фантастической окраске изложена легендарная история монголов и история создания монгольской империи», как и поясняет В. В. Бартольд (8, 255).

Не для монголо-татар было предназначено содержание «богатырского эпоса», так как их власть в Китае и почти во всей Монголии была тогда уже свергнута, и сами они были к тому времени практически уничтожены на этой территории. Нужна была легенда, содержащаяся в данном эпосе, как было выше отмечено, именно для китайцев династии Мин и их сторонников, для распространения содержания сочиненной ими версии «истории о монголо-татарах и их вожде Чынгыз хане — враге татар» среди населения Монголии и Восточного Туркестана. Так как там еще сопротивлялись монголы (в смысле представителей политической общности, руководимой чингизидами-татарами). И к тому времени в числе этих монголов большинство были представители «монголоязычных» (в современном смысле этого слова) племен, а этнических татар оставалось, скорей всего, немного, если не единицы.

И выводы Л. Н. Гумилева, как и содержание всех его работ, как уже отмечалось выше, рассчитаны именно на более или менее подготовленного и вдумчивого читателя — и только при серьезном к ним отношении, при соответствующем ознакомлении с вопросом и интересе к нему становится понятным читающему смысл его работ.

И вот главный его вывод о достоверности рассматриваемых нами источников по истории Монголов: «Вот по этой причине следует отнестись с сомнением к бытующему ныне пониманию восхождения на трон Чингисхана как консолидации монгольских племен и феодалов под властью способного военного вождя. Если бы дело обстояло так просто, то не было бы нужды в хронологических пропусках, а обе версии — «официальная» и «тайная» — одинаково повинны в них. Не было бы столь большого разброса в описаниях событий, иногда диаметрально противоположных, но зато было бы объяснение того удивительного факта, что маленький бедный народ за полвека покорил полмира. Очевидно, источники не собирались сообщать правду, и историки, доверяя им, сконструировали «ложную историю монголов». Этот негативный вывод я считаю очень важным» (выделено мной. — Г.Е.) (30, 221).

К этому выводу пришел Л. Н. Гумилев еще в 60-х гг., но и в опубликованной по рукописи, уже после его кончины, работе «Из истории Евразии» он пишет: «Заканчивается третье столетие с тех пор, как возникла проблема научного изучения «монгольского вопроса», а решения нет!.. Каким образом немногочисленные монголы, которых было чуть больше полумиллиона, разбитые на разные племена, неорганизованные, без военной подготовки, без снабжения — железа не хватало, — могли захватить полмира: Китай с Индокитаем, Тибет и Иран, Среднюю Азию, Казахстан и Украину, дойти до берегов Средиземного моря и пройти через Польшу и Венгрию на Адриатическое море! Эта задача, которая до сих пор в историографии не решена. Так и считается, что это какое-то монгольское чудо: Авели (скотоводы) победили Каинов (земледельцев).

…Вдумаемся в следующие факты. В Северном Китае было 60 миллионов жителей и власть находилась в руках маньчжуров, воинственного и храброго народа. В Северо-Западном Китае располагались сильные, богатые и многолюдные государства Тангут и Уйгурия.

Южный Китай, к югу от небольшой реки Хуайншуй, текущей между Хуанхэ и Янцзы, возглавляла династия Сун, под господством которой находилось 30 миллионов жителей. Итого почти 100 миллионов жителей, враждебных монголам.

Над Средней Азией и над Восточным Ираном господствовал хорезмский султан. В его владениях жили 20 миллионов мусульман. Армия султана состояла из воинственных степняков и горцев, жестоко угнетавших земледельцев и горожан.

В этой стране находились два крупнейших города, стоявших на высоте современной йм цивилизации. Самарканд и Бухара не уступали по богатству и роскоши Константинополю, Кордове и Ханчжоу в Южном Китае. Тогда это была первая пятерка городов, и лишь где-то в третьем десятке стояли Париж и Венеция.

В Восточной Европе, между Волгой и Карпатами, жили 8 миллионов человек. В Грузии — 5, и в Сирии — 5 миллионов. И вот, имея чуть более полумиллиона жителей, монголы одновременно воевали на три фронта, на три стороны света, и, как ни странно, не только воевали, но и побеждали.

Неужели все окружавшие Монголию народы были такими боязливыми, малосильными и безразличными ко всему, что дали себя разбить и — подчинить? Тут что-то не так. Очевидно, мы упустили какой-то фактор. Ведь в XIII в. тибетцы, половцы, русские, аланы и персы трусами не были. Так что причина скрыта в чем-то незаметном, в какой-то невидимой пружине, природу которой и надлежит угадать. Вот почему история XIII в. напоминает своей загадочностью криминальный роман» (34, 128–129).

И вот теперь рассмотрим — сопоставляя, как и выше, с данными из работ В. П. Васильева, а также с фактами из других «непопулярных» у западников, но серьезных и достоверных источников, что же удалось выяснить Гумилеву о важнейшем периоде в истории Центральной Азии? Об интересующем нас времени «выступления на историческое поприще монголов» — XII в. — начала XIII в., которое, как метко выразился выдающийся русский академик В. П. Васильев, «во мраке»?

И попытаемся воссоздать более реалистичную историю монголо-татар, то есть тех самых средневековых татар, обоснованный вывод о существовании этноса которых был сделан в первой части данной работы.

В Северо-Западном Китае, в центральной и западной частях Монголии в рассматриваемый период обитал племенной союза народа «цзубу»[115]. Вот этот «союз племен», как назвал это сообщество Л. Н. Гумилев, или — народ «цзубу» — татар, и стал первоосновой державы Чынгыз хана — Монгольской империи.

«Ван Го-Вэй считает, что цзубу — киданьское наименование татар, потому что это название «цзубу» исчезает вместе с киданями, а на этой же территории живут кераиты, найманы, меркиты, «словно они внезапно обрели историческое значение» (30, 88).

«Внезапно» появились в данных летописей некоторых авторов перечисленные кераиты, найманы, «которые каждое в отдельности имели своего государя и вождя» (87, 126), а также джалаиры, меркиты и др., «которые в настоящее время называют монголами», и «отдельное от первородных этнических монгол» племя «нехороших татар» (там же, 92) именно вместо народа татар («цзубу»).

И «появились» многочисленные «народы и племена» вместо народа татар, и именно впервые — в летописи Рашид ад-Дина, что отметил и академик В. П. Васильев (17, 127–128). А также «появились отдельные самостоятельные народы и племена» вместо народа татар в китайской историографии — и именно примерно с конца XIV в. В соответствии с указанной китайской «официальной и тайной историей монголов», как мы видели выше, писал свои летописи и перс. То есть именно в указанных источниках эти этнические группы упоминаются как самостоятельные, и главное — именно как совершенно отличающиеся от «племени татар».

А до того, на территориях, где «появились неожиданно» для историков последующих эпох «различные народы и племена», в конце XI — начале XIII в. жил именно народ «татары». То есть — «тот улус, в котором родился Чынгыз хан, и единоплеменные с ним поколения» (17, 159).

И эти татары успешно противостояли еще в XI в. стотысячной армии киданей, и имели уже свои государства — в Ганьсу (Северо-запад Китая), и в Восточном Туркестане. Не только там, но и западнее — территория образованного татарами Кимакского государства раскинулась к тому времени от Оби до Волги и от Сырдарьи до сибирской тайги (35, 223).

Также у Л. Н. Гумилева указано, что «тюркоязычные соседи (голубые тюрки и уйгуры) называли их (то есть «цзубу». — Г.Е.) татарами, средневековые мусульманские авторы фигурально именовали их тюрками Китая (Туркон-и Чин)» (30, 88) и были хорошо осведомлены, кто такие тюрки и «большое племя» из этого весьма пестрого даже в то время сообщества тюркоязычных народов и племен — татары (53, 119; 101, 4–5).

Татары, пишет далее Л. Н. Гумилев, в XII в. захватили гегемонию в Евразийских степях (30, 89). Но мы также знаем, что «китайское слово татар никогда не было исключительно общим названием всех племен, живших в Монголии. Это было название «только одного племени» и поколений этого племени — то есть конкретной этнической группы — народа «татар» (17, 136–137). И для того, чтобы мы убедились в этом, Л. Н. Гумилев и в данной своей работе указывает нам источник, направляя к более точным сведениям — к работам В. П. Васильева (30, 369). Так как был уверен — сведения В. П. Васильева верны, на месте виднее было русскому академику, и не торопился он — десять лет провел в Китае, и поэтому разобрался не торопясь. И сделал обоснованный и отнюдь не скоропалительный вывод, приведенный здесь, тем более что он в совершенстве знал местные древние языки — и китайский, и халха-монгольский, и маньчжурский.

Посмотрим, кто входил в этническое сообщество «цзубу» — «великих кочевников», как называли их кидани, или татар, как их называли и продолжали называть китайцы, уйгуры и другие народы:

Это, во-первых, «монголы» (там же, 89) — то есть те, которые только позже, и именно при Чынгыз хане, станут называться монголами, а до этого они не назывались этим именем (17, 137). То есть племена «нируны и дарлекины» — тот же «улус, в котором родился Чынгыз хан и единоплеменные с ним поколения» — именно этногруппа (народ) «татары» (там же, 159). А в XII в. еще нет такого этнического или политического сообщества как «монголы», они «жили на границе между черными и дикими[116] татарами — как переходное звено между теми и другими» (30, 90). То есть, Л. Н. Гумилев это тоже заметил и дает нам понять, что «белые, черные и дикие» татары есть и упомянуты древними историками — а «монголов Чынгыз хана» еще нет.

И не забудем, что тот народ, который назывался в то время похожим словом и примерно тогда же был «замечен» древними китайскими историками — то есть народ менгу или минву, жили далеко на северо-востоке, в низовьях Амура (см. первую часть). И будут они истреблены чжурчженями во второй половине XII в., и «никоим образом», как подчеркивает В. П. Васильев, не относились эти менгу к монголам Чынгыз хана (17, 80).

Также входили в этническое сообщество татар кераиты (30, 89, 94). Кераиты относились к «черным татарам» (там же, 90). Наиболее вероятно, что «черные татары» — это субэтнос татар «карачин» (карачу, карачы, караца, кара татар). Из «черных татар», по данным В. П. Васильева, и происходил Чынгыз хан (17, 135). В. П. Васильев так и переводит (транскрибирует) название племени кераитов — «кэрэ» (там же, 131). Сравните с татарским словом «кара» — «черный», переносное значение — «грозный».

Но возможно и другое объяснение названия кереитов или кэрэ, тем более что, как мы видели выше, скорее всего понятие «карачу», включая в себя несколько племен (субэтнических групп) татар (13, 34), было намного шире понятия «кераиты». Как известно, кераиты были христианами-несторианами с самого начала XI в. и соответственно, символ их веры был крест (30, 124). «Крест» по-татарски и произносится примерно так — «Керест». Буква «с» могла затеряться со временем (например, как в английском слове «island» — «айлэнд» и др.), и не зафиксироваться в уйгурском письме (21 буква в алфавите) (106, 114). Например, татары-христиане на современном татарском языке называются «керэшен» — тоже производное от слова «крест» слово «крещен, крещеный» (45).

О языке кераитов нет точных сведений, но, судя по их титулам — Буюрук-хан (30, 124), по именам их предводителей — Тогрул, Ван-хан, его сын Ильха (17, 131) и потому, что в молитвах они, будучи христианами, произносили «Абай-Бабай» (от «авва — отче» то есть, «Отче наш»[117]) (30, 145, 222), они были именно тюркоязычными. «Подчинение «природным ханам» обеспечивало «черным татарам» независимость, но не безопасность. Война в степи не прекращалась и вынуждала черных татар жить кучно, огораживаясь на ночь кольцом из телег (курень), вокруг которых выставлялась стража» (30, 90).

В отличие от «черных татар», которые составляли субэтнос средневекового татарского народа и так и назывались татарами — «карачы» (13, 34), понятие «дикие и белые» татары было только в лексиконе у китайцев — для обозначения ими татар, проживавших соответственно далеко и близко от Китая. К «белым татарам» относились тюркоязычные онгуты, пишет Л. Н. Гумилев: «Белыми татарами назывались кочевники, жившие южнее пустыни Гоби, вдоль Китайской стены. Большую часть их составляли тюркоязычные онгуты (потомки шато). …Они одевались в шелковые одежды, ели из фарфоровой и серебряной посуды, имели наследственных вождей, обучавшихся китайской грамоте и конфуцианской философии» (30, 90). Из «белых татар» был «Субухань (т. е. князь Субутай) … Во время сношений, Су-бу-хань никогда не обращался грубо, а был внимателен, вежлив, благодарен за услуги и ничего не жалел» — пишет Мэн-хун (17, 217).

Как видно, «белые» татары, в том числе знаменитый полководец Чынгыз хана Субутай, умели находить общий язык с «высококультурными» китайцами, будучи знакомы с китайской грамотой и основами конфуцианства. Районом локализации онгутов (белых татар по Л. Н. Гумилеву), является как раз место первоначального обитания татар после выхода их из Маньчжурии в VII–VIII вв. И в тот период, как было изложено уже в первой части, они «сообщили свое имя уйгурам» и тюркам-шато, и последние «смешались» с татарами», по определению В. П. Васильева, переняв имя и основные свойства этого этноса — «татары».

В качестве одного из составляющей «тюрок-монгол» племени, «имевшего в отдельности своего государя и вождя» (87, 135), «неожиданно» для историков «появятся в XII в.», в бассейне (верхнее течение) реки Иртыша найманы[118], «происхождение и этническая принадлежность которых до сих пор остаются открытым вопросом» (30, 118). А до этого «на месте их будущих кочевий обитал народ тикин, видимо, потомки древних тюрок, укрывавшихся в горах Алтая» (там же, 89).

Дополним — не только тикин. Несомненно, обитали там же, и еще севернее и западнее также и кимаки (йемеки) и татары Махмуда Кашгари. И были там город Камания и Кимакское государство, созданное и управляемое татарами — об этом тоже сказал Л. Н. Гумилев, только в другой своей работе (35, 225–228) — но об этом ниже. И ни государство это, ни «поколения» его народа и правителей никуда, разумеется, до XII в., не исчезли.

А найманы, ближайшие соседи, (а возможно, и часть) народа государства йемеков-кимаков, у арабского историка Ибн-ал-Асира, уже известного нам, прямо названы татарами, и предводитель их носит имя тюркское — Кучлук (8, 559). И другие предводители найманов носят исключительно тюркские имена — Таян (Даян), Наркыш, Буюрук (30, 119). И араб не отличает «найманов» от «кимаков» — и те и другие для него — «большое тюркское племя» татары. Так что, скорее всего, были эти найманы не «отдельным племенем», этносом, как нас уверяют персы и китайцы в своих летописях, а субэтносом средневекового татарского народа, имевшим уже «своего государя», т. е. государство. То есть, по выражению автора «Сборника летописей» Рашид ад-Дина, были найманы одним из упоминаемых им «шести татарских племен с государями и войском» (87, 103). Л. Н. Гумилев предполагал также, что в состав татар входило и племя тюркоязычных басмал, соседей найманов (30, 94).

Жили еще в Центральной Азии ойраты и меркиты, но те еще «сидели в горной тайге Саянского хребта» (там же, 89) и к «цзубу» — татарам — не будучи жителями степной и лесостепной зоны, скорей всего, не относились. Не относились к татарам также и древние урянхаи и уги на Амуре и опять же «племена, обитавшие севернее Саянского хребта» (там же, 91).

И еще следует сказать, что татары до Чынгыз хана не создавали единого для всего татарского народа, расселившегося по обширным просторам Евразии, государства, хотя предпосылки к этому у них уже были. Судя по факту локализации на огромных территориях и достаточно развитому уровню материальной и социальной культуры, у татар имелись признаки именно крупного и развитого для своего времени в материально-культурном отношении этноса, что и заметили «древние авторы, у которых было представление о суперэтносах» (35, 225).

Выше мы видели, что «татары» до XII в. было названием именно этническим. И этническое единство было присуще татарам в XII в., так как название «цзубу», «тюрки Китая» или «татары» означал общий этноним, под которым подразумевались татарские племена» (выделено мной. — Г.Е.) (30, 355). То есть, повторим слова В. П. Васильева, что это и был «тот улус, в котором родился Чынгыз хан и единоплеменные с ним поколения», название которых было «не иное, как Татар» (17, 159).

И по причине отсутствия у татар единого государства-державы, в рассматриваемое время название «татар» никак не могло стать политонимом — названием членов политического объединения («собирательным наименованием племен кочевников»). Например, так, как это случилось позже и с названием «монгол», и с названием «татар». Действительно, «этноним татар получил суперэтническое значение»[119] (в смысле политонима) позже, но именно параллельно и одновременно с названием «монгол» и «тоже по этой же причине» — в XIII в. (31, 565; 87, 103), так как был этническим названием народа татар, который положил начало державе монголов и был его связующим этносом. И не исчез этнос «татары», естественно, и название этническое продолжало существовать одновременно с названием «суперэтническим» — как название «русские», например, в XVI–XX вв. и в настоящее время.

Кераиты считали себя близкими родственниками «монголов Чынгыз хана» — первый «зафиксированный историей хан кераитов — Буюрук хан Маркуза (Марк) по легенде, изложенной в «Сокровенном сказании» — был из рода «нирунов», соплеменников Чынгыз хана, то есть из «потомства праматери Алан-гоа» (30, 124–125). Скорее всего, этот факт, то есть родство Чынгыз хана с кераитами, нельзя было скрыть в «истории монголов» и в данной части легенды была изложена правда. Но кераитов в китайской легенде тоже представили «врагами татар» — и в связи с этим интересен сам факт родства кераитов и «монголов — нирунов» для подтверждения изложенной в данной работе точки зрения.

Следует отметить, что «при столкновении с кераитами и монголами найманы великолепно с ними объяснялись, что говорит об их монголоязычии» (там же, 119) — из этого понятно, что языки у данных трех субэтнических групп были одинаковыми — или близкими, да так, что они составляли одну этническую группу — средневековый татарский народ, который при образовании державы Чынгыз хана «был назван монгольским» (там же, 147). Но были ли эти татары «монголоязычными» — то есть, был ли их язык древним халха-монгольским? Следует полагать, что нет. Так как, во-первых, мы знаем из работ Л. Н. Гумилева и В. П. Васильева, что язык «древних монгол» — монгол Чынгыз хана, ничего общего не имел с языком, «который мы ныне называем монгольским» (31, 413), даже в тот период, когда они только вышли из Маньчжурии в VII–VIII вв. (17, 129). И в первой части данной работы было приведено достаточно обоснований того, что язык «татарских племен», которых при Чынгыз хане «прозвали монголами», был тюркским, а точнее — средневековым татарским.

С начала IX в. известно об образовании государств у татар в данной части Центральной Азии — в Восточном Туркестане, на Северо-Западе Китая и в Западной и Центральной Монголии. Этому способствовала почти постоянная агрессия киданей империи Ляо, стимулируя татарских «старшин» объединяться для обороны. В итоге кидане были вынуждены признать их суверенитет, «пожаловав вождю цзубу Уба[120] титул царя» (30, 93). «Кочевники отнюдь не стремились к войне и в очередном конфликте киданей с тангутами в 1049 г. сами пригнали киданям коней для ремонта кавалерии. В это время у кочевников был уже «великий царь», то есть объединение степи было закончено» (там же, 94).

С уйгурами, «народом торговцев, ремесленников и садоводов» (30, 48) сотрудничество татар было таково, что они названы в раннесредневековых персидских и восточнотуркестанских источниках частью этих самых тугузугузов (уйгуров) (8, 559). Татары названы также как соседи и союзники уйгуров, а Восточный Туркестан назван «страной токузогузов и татар».

Также в первой части приводились сведения, что в указанных районах располагалось государство татар в IX–XII вв., «известное и китайским дипломатам, и мусульманским купцам». Вспомним также, что упомянутый выше Махмуд Кашгари «обширный регион между Северным Китаем и Восточным Туркестаном называет «Татарской степью»» (53, 133). В. П. Васильев также отмечает, что «уйгуры были под рукой» у татар-кераитов. И приводит примеры из древнекитайских источников о контактах татар с уйгурами вплоть до времен Чынгыз хана включительно.

Г. Рубрук, католический миссионер и посол Папы Римского, пишет в своем донесении о поездке к Великому хану державы монголов (1253 г.): «… Югуры (уйгуры. — Г.Е.) которые перемешаны с христианами и сарацинами (мусульманами. — Г.Е.), как я думаю, путем частых рассуждений пришли к тому, что веруют только в единого Бога. Они жили в городах, которые сперва повиновались Чингис-хану, и оттуда он отдал в жены их царю свою дочь. И самый Каракарум стоит как бы на их территории, и вся земля короля или Пресвитера Иоанна и его брата, Унка (Ван-хана, кераитског царя. — Г.Е.), находится вокруг их земель». (80, глава 28).

Обширные земли от центральной части Монголии, то есть от гор Иньшань и на север до Байкала, на запад до верховьев Иртыша оказались в сфере обитания средневековых татар, которым и принадлежала гегемония на этой территории (30, 89). С юга соседями были дружественные уйгуры, с запада — тюрки канглы, которые были подданными Хорезма. С востока и с юго-востока соседями были чжурчжени (империя Цзинь, в другой транскрипцией — Кинь). Чжурчжени пришли на смену киданям — также в качестве правителей Северных китайцев.

На северо-запад от найманов располагалось государство кимаков, которому были подвластны территории до Волги. О создании этого государства татарами и управлении им «каганом и 11 управителями уделов из татар», а также о том, что татары были «частью кимаков» — то есть частью населения Кимакского ханства — приводились подтверждения в первой части данной работы.

Таким образом, к XII в. возникли определенные предпосылки для создания империи средневековых татар, причиной чему, в совокупности с природными условиями (наличие обширных степей, богатых травой и водой, островами леса) были также особенности становления данного этноса и некоторые географические, общественно-экономические и политические условия:

По данным академика В. П. Васильева, согласующимся с данными других ориенталистов, полученным большей частью уже после него, татары после их выхода из «внутренней Маньчжурии» (к VIII–IX вв.), «смешивались» с тюрками-шато и частью уйгуров, тогда еще кочевников. В результате возник, примерно к XI в., новый, набирающий силу этнос на восточном краю Великой Степи, «протянувшейся от Маньчжурии до Карпат и даже до Паннонии» (34, 71) — этнос средневековых татар. Малозаселенная степь, с идеальными в то время условиями для кочевого скотоводства, «служила так же, как море — приморским народам» (18, 13) отнюдь не малочисленному татарскому этносу, который в своем развитии достиг уже высокого уровня: освоил производство железных орудий, земледелие и товарное скотоводство.

То есть Великая Степь была для средневековых татар тем же, чем был, например, для англичан XV–XVI в. океан: «… на пространстве всемирной истории западноевропейскому ощущению моря как равноправное, хотя и полярное, противостоит единственно монгольское ощущение континента. Но монголы, в собственном смысле, не были колонизаторами» (36, 467).

Великая Степь, которую осваивали татары с VII–VIII вв., продвигаясь все дальше на запад и северо-запад от гор Иньшань, была тогда практически не заселена. Очень редкое население Степи состояло из разрозненных тюркских кочевых племен, занимающихся в основном натуральным скотоводческим хозяйством, временами вступающих в меновую торговлю с соседями и беспрестанно воюющими друг с другом (31, 318), да так, что между ними «война в степи не прекращалась» практически никогда (30, 90).

«Чрезвычайное величие и почетное положение» (87, 102) среди кочевого населения степи и звания «великих кочевников» у оседлых соседей средневековые татары заслужили не только многочисленностью и не «жестокостью и коварством», которые им приписывают средневековые китайцы и персы в своих легендах-летописях, а высоким уровнем своей материальной культуры и организации. То есть способностью к производству железных и медных изделий, к хлебопашеству, к строительству городов — «постоянных обиталищ», к высокой организации войсковых операций по отражению вторжений киданей и китайцев в Степь.

Достаточно взглянуть на «традиционные юрты» и «передвижные жилища монголов»[121] (33, 91), чтобы понять, что по своим качествам и мастерству изготовления они не уступают (а то и превосходят) кибиткам пилигримов-переселенцев из Европы, осваивавших Североамериканский континент в XVII–XVIII вв.

Бесспорно, в условиях натурального кочевого хозяйства подобные транспортные средства для долгих путешествий по степным просторам невозможно изготовить. Изготовлены эти «корабли степей», скорее всего, в стационарных условиях и мастерами высокого класса. Но никак не в полевых становищах скотоводов кустарным способом, и не «полудикими кочевниками», и вряд ли предками тех, кто и в нынешний век предпочитает постоянно жить в юртах[122] — не в обиду будет сказано, качеством намного ниже изображенных. Мной приведено было выше немало доводов того, что средневековые татары не соответствовали общепринятым понятиям о кочевниках. Бесспорно, кочевое скотоводство высокого уровня товарного производства, включая и коневодство, как способ хозяйствования, имело большое значение в жизни средневековых татар.

Но в то же время применялось кочевое скотоводство именно как способ передвижения по вновь осваиваемым землям и закрепления на них, при путешествиях по степи. Путешествие по степи выгодно отличалось от путешествий по океану, когда на борт корабля можно было брать ограниченное количество пищи, питьевой воды, да и при передвижении по морю количество путешествующих было весьма ограничено, и судьба находящихся на парусном судне зависела целиком от стихии.

Соответственно, в местах оседлого проживания татар возникали города, и образовывались государства, но строительство городов и организация государств татарами, ранее конца XIII в., ни в коем случае не допускается официальной наукой, как и принадлежность средневековым татарам других объектов материальной культуры, следы которых обнаруживаются во множестве. Создание их приписано безликим неопределенным «тюркам», либо выдуманным «бесследно исчезнувшим тюркским племенам», почему-то не оставившим никаких потомков, признающих их за предков. Подобно тому, как собирательное название (политоним) упомянутых в первой части кимаков объявили «этническим названием тюркского племени, не оставивших потомков».

«Неясно исчезновение этого большого государства вместе с населявшим его народом» (35, 223) — недоумевает Л. Н. Гумилев (но ответ он же и подсказывает, направляя к сведениям, которые использованы в данной работе). Все становится ясным, если мы сопоставим все данные из истории татар.

Вспомним, что и происхождение кимакского народа, и создание государства кимаков, и управление этим государством связывается с татарами: «у кимаков — хакан из татар и 11 правителей уделов» (там же, 227), «царь кимаков — один из величайших царей, тюркские цари опасаются власти хакана» (там же).

Население этого государства Кимаков «восточные авторы, как мусульманские, так и китайские, именуют кыпчаками» (30, 82). Летняя ставка хакана (царя) кимаков находилась в городе Камания, местонахождение которого неизвестно… Когда кимаки в середине XI в. проникли в Приднестровье, русские назвали их «половцами» за светлый цвет волос (полова — рубленая солома), но в западноевропейских языках за ними сохранился этноним — команы» (там же, 82–83).

Но и этноним «татар», как видно из сведений Юлиана, был известен также и европейцам, по крайней мере, восточным, еще «до монголов», и скорее всего, название «команы» и «татары» относились к разным поколениям одного и того же этноса, так как католический миссионер сообщает своим, что «татары прежде населяли страну, населяемую ныне куманами» — т. е. намного «прежде» «татаро-монгольского нашествия» (2, 83). Просто название команы («половцы», «кыпчаки») представляло собой более широкое понятие, включая, кроме татар, также и представителей многочисленных мелких тюркских кочевых племен, рассеянных от Иртыша до Черного моря.

Также и у Марко Поло, мы помним, имеются сведения о том, что Ван-хана получил титул царя и власть при содействии чжурчженей, создателей империи Цзинь, поначалу союзников татар в войне против непрекращающейся агрессии киданей на северо-запад, а позже начавших «посылать войска на север для истребления и грабежа», уничтожения татар и захвата рабов из их числа (17, 227).

Вывод напрашивается один: кимаки-кыпчаки, точнее, большинство из них — это именно «поколения» татар, бывших «частью кимаков». Вот почему «в русских летописях половцами часто называли татар» (65, 122).

То, что часть кыпчаков, обитающих в Восточной Европе, были именно татары и поддерживали связь с татарами Чынгыз хана и после, уже с государством татаро-монгол, было известно историкам еще в XIX в., а до того — арабам в XIII–XIV вв.

Но эти факты были «забыты».

Например, В. Г. Тизенгаузен приводит следующие сведения: «В Булакском издании Ибнхальдуна, т. V, стр. 372–373, кипчакские племена названы так: 1) токсоба, 2) сета, 3) буржогла, 4), эльбули, 5) канааралы, 6) оглы, 7) дурут, 8) калабаалы, 9) джерсан, 10) кадкабиркли и 11) кунунь. …«Ход рассказа (говорит он) указывает на то, что племя дурут из кипчаков, а племя токсоба из татар, что все перечисленные племена не от одного рода…» (101, 541–542). Тот факт, что арабский историк поставил племя токсоба первым в списке, несомненно, говорит о том, что это племя было самым значительным среди кыпчакских племен, а возможно, доминирующим.

И миссионер влиятельнейшей католической церкви, располагавший, естественно, обширной и точной демографической информацией своего времени, утверждает также, что «страна, откуда они (татары) первоначально вышли, называется Готта…» (2, 83). А Готта (Готия) — мы помним даже из курса школьной истории, это Северное Причерноморье, где обитали также и «токсоба из татар» Ибн Халдуна.

Уже говорилось, что кыпчаки — собирательный термин, обозначавший различные тюркские кочевые племена, мигрировавшие из страны кимаков в западном направлении — от нижней Волги до Причерноморья, и вероятно, вышедшие из-под власти Кимакского царя. Эти кыпчаки были «родственные татарам Чынгыз хана». И не только родственные, а и подданные этих татар.

«Хотя хронология Кимакской державы приблизительна» (35, 229), но есть сведения о том, что государство кимаков просуществовало до XIII в., по-прежнему управляемое татарами: в «1218–1219 гг., когда хорезмшах Мухаммед отправился истреблять племена кадыр хана Туркестанского, сына Юсуфа Татарского (в другой рукописи — «Иакафтана йемекского», то есть, кимакского. — Г.Е.)», сын Чынгыз хана Джучи пришел из Китая в тот край, и у него был бой с войском Хорезмшаха, окончившийся полным поражением последнего (102, 13–14).

В переводе англичанина Раверти говорится более конкретно: «В сообщениях о походах султана Мухаммеда б. Текеша против кипчаков упомянут поход султана в 615 = 1218–1219 гг. против Кадыр хана, сына татарина Юсуфа (Джузджани, пер. Раверти, I, 267)» (8, 559).

А потом, мы знаем, была война монголо-татар с кыпчаками (половцами), и — не «завоевательные походы по чужим землям», а нечто совершенно другое — но об этом ниже.

Татарами называли множество тюркских племен, сложившихся «из тюркских родов» в огромный по тем временам этнос в самых различных частях Евразии: и «в стране киргизов» — Сибири, «келаиров и башкир» — у поляков и венгров (Европа) (102, 23), «в Дешт-и-Кипчаке» — стране кимаков и кыпчаков, «в северных от него районах» — на Руси.

Как видим, еще задолго до Рашид ад-Дина называли народ из «множества тюркских родов и племен» татарами, и продолжали называть так в XIV в. Точно так же, как в XIII и последующих веках стали называть большинство славянских племен — русскими.

И «ядром» этноса татар стало племя древних татар из Маньчжурии, смешавшихся в VII–IX вв. с племенами тюрок — шато и некоторыми племенами уйгуров, «которым сообщили свое имя татары» (17, 36) и к которым присоединялись впоследствии именно тюркские роды (87, 102), а не племена — то есть складывался именно монолитный этнос.

Так что татар знали везде и до Чынгыз хана именно как «тюркские племена». Несомненно и то, что проживали татары еще до эпохи «монголо-татарских нашествий» не только в Центральной Азии. И возникновение значительного и по численности, и по уровню развития материальной культуры, и имевшего уже государственную организацию этноса татар, расселившегося по значительной части территории Евразии и было основной предпосылкой быстрого по историческим меркам создания державы Чынгыз хана.

Так что тому, что «маленький бедный народ за полвека покорил пол-мира», есть объяснение, если изучить сведения из серьезных исторических источников и внимательно их проанализировать. И признать за истину, что этот народ не был «маленьким, бедным и отсталым», и не обладал некоторыми другими существенными недостатками, которые ему приписывают европоцентристы, повторяющие догмы «истории монголов», сочиненной персами и китайцами.

Обратим внимание и на тот важный факт, что ареал обитания татар совпадает с древним Великим шелковым путем из Китая в Среднюю Азию и далее в Европу. Точнее, эти пути проходили через «страну тогузогузов (уйгуров) и татар» — Восточный Туркестан и Северный Китай, а также по территории Кимакского государства.

Петров А. М. пишет об этой системе дорог, соединявших Запад и Восток средневековой человеческой цивилизации: «Историко-культурный коридор международного общения, который тянулся от Китая до Черного и Средиземного морей и который будет назван Великим шелковым путем. В принципе в III–II вв. н. э. этот «коридор» был почти готов. Оставалось открыть в него только «китайскую дверь». Та сложившаяся сеть дорог имела приблизительно следующие контуры. Геродот со ссылкой на более раннего автора Аристотеля рассказывает об огромном маршруте от восточных берегов Азовского моря в Центральную Азию. Он поднимался несколько вверх по Дону (Танаису) или рядом с ним, по-видимому до того места, где река более близко подходит к Волге (у нынешнего Волго-Донского канала), затем пересекал ее, воды р. Урал, оренбургские степи, огибал с севера Аральское море и заканчивался за Сырдарьей в предгорьях Центральноазиатского горного массива» (73, 18–19).

К какому времени была «открыта китайская дверь» на Великом шелковом пути — об этом тоже есть достоверные сведения: «…В захоронениях на Северном Кавказе (р. Кубань) помимо шелковых тканей в одном из могильников были найдены фрагменты приходно-расходной книги китайского купца, по-видимому, здесь похороненного. Эти записи (они относятся к VIII–IX вв. нашей эры) выставлены в Эрмитаже…» (там же, 71). Из этого ясно, что китайские купцы уже достигали Северного Кавказа (а ниже увидим, что и ближневосточные — Китая) во время становления этноса средневековых татар в Центральной Азии (VIII–IX вв.).

Рассмотрим внимательнее обстановку возле этой самой «китайской двери» и на важнейших торговых путях мира — кто владел ими в X–XI вв. и позже?

Караванные пути из Китая шли через Татарскую степь Махмуда Кашгари, через Уйгурию и Джунгарию в Среднюю Азию. Далее через территории современного Казахстана на Нижнюю Волгу, в Восточную Европу — на Русь и на Северный Кавказ, оттуда сушей и морем (двумя путями) — на Ближний Восток и в Западную Европу.

Сотрудничество уйгуров с татарами прослеживается отчетливо, как мы помним, с VIII–IX вв. (32, 469). К началу X в. уйгуры, «частью которых» были татары (8, 559), создают «небольшое, но крепкое княжество, включавшее кроме Бишбалыка и Турфанского оазиса Кучу, северный берег озера Лобнор и Джунгарию до р. Манаса», «из которого выросла средневековая Уйгурия» (32, 472). Это была страна «купцов, ремесленников и садоводов», с развитым законодательством (на уровне римского права), здесь же переводились шедевры мировой литературы всех народов, а также произведения богословской литературы мировых вероисповеданий (30, 48).

«Политическая история уйгуров в конце IX и начале X в. темна и неизвестна» — пишет Л. Н. Гумилев, но Уйгурия с этого времени стала «оплотом Срединной Азии и против мусульман с Запада и против китайцев с Востока» — вплоть до создания державы Чынгыз хана, в состав которого уйгуры «вошли добровольно» (30, 48).

Но если судить по объективным фактам, учитывая, что «уйгуро-караханидский» язык, как мы помним, «стал основой для литературного языка Улуса Джучи» — то есть старотатарского (106, 101, 107), то приходится признать, что уйгуры и татары Восточного Туркестана принимали самое активное участие в создании державы монголов, точнее — и были ее основными создателями.

Напомню, что именно в источнике X в. «Худуд ал-Алам» татары названы частью этих самых уйгуров (8, 559) — это пишут персы, благодаря Великому шелковому пути очень хорошо знавшие, «кто таковы татары», так же как и жители Средней Азии и арабы, описывая татар в своих летописях как этнос (53, 133), родной для Чынгыз хана (101).

А «Караваны из Китая до Багдада и оттуда до Константинополя ходили регулярно. Мусульманские купцы добирались до Сибири, несторианские — держали в своих руках торговлю Средней Азии с Китаем» (30, 96).

И вот в этой стране «уйгуров и татар» был «перевалочный пункт», «пролив» в «океане» — Великой Степи, находившейся под гегемонией татар уже к XII в. Именно по торговым путям, которые шли по Великой Степи, из Китая в Среднюю Азию шел постоянно самый дорогой товар — шелк, стоимость которого была равна стоимости золота. И был этот товар очень и очень востребованным, спрос был на него постоянным повсюду. Тому основной причиной было незаменимое качество шелкового белья: в нем не заводились вши, которые в то время донимали не только простолюдинов, но и королей, и рыцарей и, самое главное, их дам. (73, 58–59).

По словам крупнейшего исследователя экономической истории Западной Европы Фернана Броделя, «блохи, вши и клопы кишели как в Лондоне, так и в Париже, как в жилищах богатых, так и бедняков» (там же, 58). И «цивилизованных» путешественников прошлого поражало ношение шелковой одежды даже самыми бедными представителями «кочевников» (там же, 59).

Кроме того, вдоль Великого Шелкового пути «торговали всем, везли, не считаясь с тысячами километров, все: умудрялись перегонять через пустыни табуны породистых лошадей и даже доставлять в целости и сохранности такой нежнейший и скоропортящийся продукт, как свежие фрукты…». И везли все это в громадных количествах, потребляли круглый год за тысячи километров от места их производства (там же, 72–73).

Но торговые пути пролегали по просторам Великой Степи и по горным проходам — по безлюдным местам с редким населением, через лежащие на огромных расстояниях друг от друга города и населенные пункты, через границы многих государств. И многие территории практически не контролировались. Так что караванные пути зачастую пролегали по землям, где были такие правители, которые, хоть и были «заинтересованы в постоянных доходах» и старались охранять купцов, проходящих по их территории (35, 209), но в действительности вряд ли могли обеспечить их безопасность вне населенных пунктов, где отсутствовали их войска.

Так что в Великой Степи — «сухопутном Океане» — был полный простор для процветания всяческих «пиратов», различных разбойничьих формирований либо же просто аборигенов, желающих поживиться, ограбив купцов и беззащитных путешественников. Поэтому купцы, естественно, нуждались в защите от нападений. Им было необходимо обезопасить свою «жизнь, тело и имущество от разбойников, бродяг, и пожирающих людей хищников, на небезопасных путях» (73, 72).

Защиту торговых караванов предоставляли татары, которым «принадлежала гегемония в Степи», чьи владения простирались «от верхней Оби до Нижней Волги и от низовий Сыр-Дарьи до сибирской тайги» (35, 223). И к тому же, как мы уже знаем, Кимакский государь имел непосредственное влияние на «тюркских царей» и назначал кыпчакских ханов. Как отметил Л. Н. Гумилев, «кыпчаки (половцы. — Г.Е.) были частью племенного союза кимаков. И те, и другие не были степняками в собственном смысле этого слова. Кыпчаки спустились с Алтая, кимаки жались к берегам Иртыша. И потом, распространяясь на запад, куманы держались лесостепной зоны, то есть сосновых боров и рощ, в те времена простиравшихся к югу от озер Зайсан и Тенгиз (по обе стороны 50 параллели северной широты). Ныне там голая степь, но это плоды деятельности человека, умеющего губить природные богатства» (35, 235). Речь идет о расселении татар от Джунгарии, Алтая, Иртыша на Запад.

Скорее всего, и государство татар в Восточном Туркестане и Северном Китае, и государство кимаков-татар усилились и расширили свои владения именно вследствие контроля за транспортировкой шелка: охраны и сопровождения караванов, сбора проездных пошлин в оплату за обеспечение безопасности. Ведь для этой службы нужны были выносливые, мужественные, и главное — дисциплинированные люди, к тому же с чувством огромной ответственности за порученное дело.

И должны были иметь эти люди, охраняющие и сопровождающие караваны, отличную боевую выучку и хорошее вооружение — им постоянно приходилось иметь дело с превосходящими силами противника (редко какой разбойник нападет на жертву, не убедившись, пусть и ошибочно, в превосходстве своих сил).

Таким образом, распространение древних и средневековых татар, их расселение и создание их государств происходило, в основном, вдоль караванных путей X–XII вв.

Уйгуры еще в 1Хв. «построили роскошный город — Каракорум, ставший резиденцией хана. Каждые три года только в Минусинскую котловину приходил караван арабских купцов из 20–24 верблюдов, нагруженных узорчатыми тканями. «Страна диких нравов… превратилась в страну стремления к добрым делам», — писал манихейский миссионер в IX в.» (35, 198). Но и после распада Уйгурского каганата «страна тогузугузов и татар» сохранила контроль над Великим Шелковым путем (там же, 199).

А держава монголов началась именно с возрождения Каракорума в начале XIII в. И мы знаем, что «татары в старину» — это для жившего в XIII в. Ибн аль Асира — уже проникли в Западный Туркестан (Средняя Азия) и в те земли, которые лежат за ним на запад, и «захватили города», в том числе Кашгар и Баласангун (101, 5). То есть шли именно по торговым путям. При этом наращивает борьбу за торговые пути в направлении на восток «мусульманский мир» в лице Хорезмского шахства.

Контролируя торговые пути и охраняя торговые караваны, татары сами, естественно, приобщались к торговле. Они покровительствовали торговле, сам Чынгыз хан заботился об обеспечении безопасности торговых путей и о максимально возможных по тем временам удобствах для идущих караванами купцов и сопровождающей их охраны (73, 112–119).

«В международную торговлю вкладывали огромные средства, иностранные купцы пользовались особым покровительством, велось гигантское дорожное строительство, у рек организовывались постоянные переправы, над ущельями наводились мосты, в скалах пробивались проходы, по обочинам путей для путешествия зимой ставились вехи или насаждались деревья, и через каждые 30–40 км от Таны (Черноморское побережье. — Г.Е.) и Астрахани до Ханбалыка (Пекина) были построены станции (ямы), где кроме запасов продовольствия, сменных повозок, верховых и вьючных животных всегда размещался вооруженный отряд от двадцати до тысячи человек. По прихоти этих правителей на пустых местах сказочно быстро вырастали торгово-ремесленные центры» (там же, 120). Остается добавить к этому — и Рим, и Москва, и Лондон с Нью-Йорком тоже, если следовать логике автора приведенной цитаты, выросли благодаря «прихоти правителей», точнее, человеческой «прихоти» жить лучше и интереснее. И побольше бы правителей было в истории человечества с подобными «прихотями», стремящихся, чтобы было хорошо не только им самим, но и другим людям.

Факт, подтверждающий, что среди татар в начале XIII в. имелось уже купеческое сословие, мы видим в записях араба Ибн аль-Асира — именно с ограбления и убийства по приказу Хорезмшаха татарских купцов и сопровождающего их отряда и началась война между «мусульманским» и татарским миром. И именно конкуренция татарских купцов с хорезмийскими и стала причиной большой войны: «С тех цор, как он (Хорезмшах) отнял Мавераннехр у хатайцев, (туда) был загражден путь из стран Туркестана и из тех земель, которые лежат за ним. В старину, когда эти страны принадлежали хатайцам, туда уже успела пробраться часть татар, а когда Хорезмшах отнял у хатайцев Мавераннехр и умертвил их, то эти татары завладели Туркестаном, Кашгаром, Белясангуном и др. и стали ходить войной на войска Хорезмшаха. Вот почему он запретил привозить от них одежды и прочее» (101, 5).

И отнял Мавераннахр у хатайцев (то есть у потомков кара-киданей Елюя Даши — о нем ниже) Хорезмшах именно в ходе агрессивной войны, с целью расширения своих владений на восток. И причиной войны были не только территориальные притензии, но и торговая конкуренция — точнее, запрет на ввоз товаров в Среднюю Азию из Восточного Туркестана — то есть блокировалась «китайская дверь» на Великом шелковом пути — для всех, кто оставался на восточной стороне этой «двери». Китайский шелк переставал поступать в Европу и Ближний Восток. Для Хорезмшаха и его приближенных был смысл в этой блокаде, так как еще в раннем средневековье начинается производство шелка в Средней Азии, а китайский шелк создавал конкуренцию среднеазиатскому (73, 44–45, 50). И среднеазиатские производители и продавцы их продукции получали возможность диктовать цены на мировом рынке.

Еще до возникновения державы монголов «для Византии в средние века, когда персы и арабы жестко ограничили ее импорт шелка через Ближний Восток, Шелковой дорогой стали пути Северного Кавказа. У итальянцев в XIII в. был свой Шелковый путь: он начинался в Тане (у Азова), шел в Джутархан (Астрахань), затем в Ургенч, Отрар, Армалек (близ Кульджи) — в общем, почти повторяя древнейший маршрут Аристотеля-Геродота и, наконец, заканчивался в Пекине» (там же, 44). Как и видим, Шелковый путь идет в основном по контролируемым татарами территориям.

А с установлением власти монголо-татар (XIII в.) в Восточной Европе возникает новый торговый путь — «итальянский», по маршруту Азов — Нижняя Волга — Кульджа — Пекин. То есть торговый маршрут Европа — Китай смещается намного севернее, и становится прямее (и короче), чем традиционный древний Шелковый Путь.

Вот как описывает Марко Поло ситуацию на караванных путях в те времена: «В этих землях злых людей и разбойников много; убийства случаются ежедневно; боятся они восточных татар, своих правителей, и если бы не это, так много зла наделали бы они купцам» (81, глава XXXIII). Вряд ли веком-двумя раньше обстановка на торговых путях была менее опасной, но тем не менее, караваны ходили по просторам Евразии — от Китая до Европы и Ближней Азии. А это значит, что былц и те, кто обеспечивал безопасность этим караванам, и не только «восточные», но и «западные» татары — и о них тоже кое-что узнаем ниже.

И еще — торговый путь от Итиля (недалеко от современной Астрахани) идет по Волге вверх в Болгарское ханство — г. Болгар, куда также шли караваны из Восточного Туркестана. Шли с шелком, с купцами и охраной из татар и их соратников — и не забудем, еще с начала IX в., — во время могущества Кимакского государства, когда был установлен контроль уйгуров и татар над «дверью в Китай» на Великом шелковом пути. Кимакский царь контролировал левый берег Волги (начиная с низовьев, от Каспия) и Сырдарьи, а на средней Волге примерно в это время появляется Болгарское ханство, и на левом берегу Волги — г. Болгар.

Мы видели, что значительная часть торговых путей лежала в сфере влияния татарских союзов племен (татарского и уйгурского государств), и к IX–XII вв. и это имело, несомненно, огромное значение для развития средневекового татарского этноса.

Росло военное и организационное мастерство руководителей отрядов сопровождения и самих татарских батуров в ходе осуществления охраны караванов[123].

Согласование действий с представителями сопредельных государств, и в целом решение задач, связанных с безопасностью торговых путей способствовали развитию дипломатии, распространению научных знаний (географии, языкознания, письменности и т. п.). И наличие торговых путей, и деятельность на них способствовали совершенствованию торгового ремесла среди татар и формированию среди них сословия купцов.

Значительную роль в развитии татарского этноса сыграло распространение идей мировых религий, проповедующих Единобожие — православия и ислама, миссионеры которых шли именно по торговым путям. Вспомним, что, по свидетельству Рубрука, уйгуры, которые жили «среди татар», были «перемешаны с христианами и мусульманами», и задолго до посещения их этим миссионером-католиком «путем частых рассуждений пришли к тому, что веруют только в Единого Бога» (80, глава 28). Не забудем, что речь идет о тех самых уйгурах, «частью которых» и были татары (8, 559). И соответственно, следующая предпосылка к созданию татарами единого государства — это, бесспорно, религия, проповедующая веру в Единого Бога.

В начале XI в. среди татар-кераитов распространяется христианство, что было обусловлено следующими факторами. В 1000 г. возобновляется с новой силой наступление империи Ляо (киданей) на запад, на владения татар. «В 1000 г. был пойман и казнен кочевой вождь Хунянь (в китайской транскрипции. — Г.Е.). Его преемник привел племена к покорности Ляо, и в 1003 г. кидане соорудили на берегу Орхона крепость Хотунь, для наблюдения за кочевниками. В 1005 г. токуз-татары прислали киданям дань, а в 1007 г. киданьский карательный отряд обратил в бегство степных кочевников (цзубу), очевидно, не плативших дани. К концу 1008 г. этот отряд напал на уйгурское поселения в современном Ганьсу (Северо-западный Китай), но свирепость киданей вызвала поголовные восстания всех кочевых племен в тылу у карателей. В начале 1013 г. восстали татары и дансяны, но, не достигнув успехов, ушли в глубь степей, снова став независимыми. Однако угроза киданьской агрессии была столь ощутима, что кочевники постарались податься на запад и в конце 1013 — начале 1014 г. напали на Яркенд. Здесь их встретили карлуки, уже успевшие стать мусульманами, и после четырехлетней войны оттеснили их обратно в степи (ссылка на сведения Ибн аль-Асира. — Г.Е.)» (30, 91).

«На фоне этой жестокой войны когда буддисты империи Ляо, конфуцианцы империи Сун и мусульмане Средней Азии стали врагами кочевников, те обрели идейное знамя и способ для преодоления племенной розни в проповеди монахов, незадолго перед этим изгнанных из Китая и не находивших пристанища» (там же, 92).

«В 1009 г. приняли крещение от несторианских проповедников кераиты. Численность взрослых кераитов определена для начала XI в. в 200 тысяч человек, которые, согласно легенде, приняли христианство. Следовательно, с учетом детей и стариков их было вдвое больше» (там же). Л. Н. Гумилев обосновывает приведенные сведения ссылкой на издание: Grousset R L’Empire des steppes. Paris. 1960. Обратим внимание также на весьма ценные сведения относительно количества кераитов в начале XI в.

«Примерно в то же время приняли христианство тюркоязычные онгуты, потомки воинственных тюрок-шато» (30, 92).

Мы помним из приведенных выше сведений В. П. Васильева, что тюрки-шато «смешались» с татарами и стали называться их этническим наименованием. И соответственно, онгуты были именно субэтносом — одним из племен татар. «Онгуты обитали вдоль Китайской стены, в горах Инь-шаня, и служили маньчжурским императорам династии Кинь (Цзинь) в качестве пограничной стражи. Подобно другим кочевым племенам, онгуты охотно заимствовали материальные блага китайской цивилизации, но категорически не принимали китайскую духовную культуру и идеологию. Поэтому несторианство нашло в них верных и ревностных прозелитов» (там же).

«Весьма интересно, что даже в долине Ангары, на берегу извилистой Унги, с солоноватой водой, экспедицией А. П. Окладникова открыты несторианские погребения среднеазиатского, европеоидного антропологического типа. В XI–XII вв. здесь была область вольнолюбивых меркитов» (там же, 93).

А теперь посмотрим, в каких условиях проповедовали несториане. В. П. Васильев пишет: «Мы полагаем, что огромные пространства Средней Азии издревле говорили языками, близкими к нынешним, т. е. на востоке маньчжурским, в центре монгольским (халха-монгольским. — Г.Е.) и на западе турецким (тюркским. — Г.Е.)» (17, 129).

То есть, все сообщество «татарских племен» было именно моноэтничным, и язык у этих племен был один, татарский — незначительно отличавшийся по различным районам, возможно, диалектами. Вот именно этот фактор — моноэтничность — и был одним из обстоятельств, который содействовал успеху несторианских проповедников, которым удалось обратить в свою веру такие сильные племена черных татар, как найманы и кераиты.

Второй фактор, который сопутствовал успеху несториан: язык средневековых татар был уже достигшим соответствующего развития, благодаря чему миссионеры-несториане «нашли в языке местного населения слова, передававшие адекватно сложные христианские понятия» (30, 93).

«Принятие христианства означало не только политическое объединение страны, его принявшей, сколько этническую унификацию, потому что рознь между племенами поддерживалась родовыми культами. При наличии общего исповедания появлялась база для координации действий, даже при политической раздробленности этноса, противопоставлявшего себя иноверцам» (30, 356).

Но мы видим, что не все племена татар приняли христианство, а лишь «некоторые», хотя и «сильные» — кераиты и найманы из черных татар, а также онгуты — белые татары.

Была еще группа татар, не принявшая христианства: «монголы — переходное звено между дикими и черными татарами». По определению Ахметзаки Валиди, обосновавшего свои выводы сведениями из трудов русских и зарубежных ориенталистов XIX в., «монголы» — это «мелкие включения магулов среди племен кераитов, джелаиров, селжуков, кункурат, найман…, обитавших в Магулистане (Монголии. — Г.Е.). Среди них самыми значительными были тюркские племена магулов, кераитов, найманов, карлуков» (13, 234). Видимо, к моменту принятия христианства значительной частью татар эта группа уже имела свою веру в Единого Бога. Какая же была вера у данной группы татар, не принявшей несторианства?

Л. Н. Гумилев в своей работе «Поиски вымышленного царства» выдвигает версию, что среди части татар (которых только при Чынгыз хане назовут монголами) был распространен митраизм — языческий культ, родина которого — Древний Рим, «оттуда он попал к грекам и персам, и через Тибет — в Монголию (северную часть)» (30). Но почему-то митраизм не был вытеснен несторианством.

Но может быть, это вероисповедание было не разновидностью митраизма, а какая-нибудь разновидность одной из мировых религий, проповедующих Единобожие?

Две господствующие в то время в Евразии религии — Христианство и Ислам были уже расколоты на несколько враждебных лагерей. Христианство раскололось на католичество и православие. Из православных «выделились», например, несториане. Как и в Христианстве, раскол на множество «течений» происходил и в Исламе. Произошел раскол на суннитов и шиитов, которые в свою очередь имели соответствующие течения — фракции. И все эти «составные части» сообществ — этносов и суперэтносов, члены которых придерживались вероисповедания в соответствии с какой-либо одной из «фракций» указанных мировых религий, во многих случаях не считали друг друга «своими», зачастую не считали и единоверцами. Например, как замечает Л. Н. Гумилев применительно к периоду X–XIII вв.: «Христианский мир» включал в себя католическую Западную Европу, но не Византию, Болгарию, Русь; «Мусульманский мир», тоже являлся системой, а не исповеданием веры, так как в Египте правили Фатимиды, коих сунниты не признавали за мусульман» (34, 541).

Причиной исповедования татарами не одной, а «различных путей» верования в Бога, так же как и наличия у них различных этнополитических объединений, были общественно-политические и демографические условия и причины.

Во-первых, распространение татар по обширнейшим просторам Евразии, во-вторых — контакты с представителями разных религиозных конфессий. И, что не менее важно: монголо-татары «равно уважали все веры, полагая, что важно лишь молиться за хана и покровительствовали всем священнослужителям», была в основном в существовавшей политической ситуации (там же, 241). И после создания Монгольской державы принципу веротерпимости татары-чингизиды не изменили — хотя общественно-политические условия изменились кардинально по сравнению с XI в.

Но какова же была следующая по распространенности после несторианства религия татар: шаманизм (язычество) или митраизм, или нечто другое? Приведем сначала сведения, сохранившиеся в различных сибирских летописях: «Был царь магометова закона именем Он (так — в Есиповской летописи), Иван (в Строгановской летописи) или же Он-Сом-хан (в Ремизовской летописи). Против него восста его же державы от простых людей именем Чинги и шед на него яко разбойник… и уби Она, и (вступи на) царство сам Чинги»[124].

Здесь речь идет, по мнению Л. Н. Гумилева, именно о XIII в., и рассказывается о свержении кераитского хана Тогрула — главы государства «цзубу» — татар Чынгыз ханом, которого поддержало большинство средневекового татарского народа. «Тут многое перепутано» — замечает Л. Н. Гумилев, «вместо забытого несторианства поставлено магометанство (выделено мной. — Г.Е.); Чингисхан назван простым разбойником, но для нас важно то, что сведение, прошедшее через десятки рук, сохранили свой смысл — социальный. Вождь «людей длинной воли» своим противникам и должен был представляться разбойничьим атаманом» (30, 146).

Но содержится в данном сюжете сведения и о религии — а именно, об Исламе, хотя в Сибири известны издавна и язычество, и буддизм, и христианство. Именно христианином, мы знаем, был кераит Ван-хан (Тогрул), и ошибка, видимо, вкралась потому, что ему приписали религию, которую, скорее всего, исповедовал его преемник и некоторые его соратники.

Ошибка допущена в летописи переписчиком, для которого исповедание одной религии всеми членами общества (подданными государства) — это норма, к которой государство зачастую стремится, как и было в России при первых Романовых. Но мы знаем, что вовсе не так было в державе монголов, где придерживались принципа веротерпимости (как в России до Романовых).

Одной из причин веротерпимости монголов было то, что в народе «цзубу» — татар, которых позже, при Чынгыз хане начнут называть также и официальным именем «монголы», исповедовали не одну, а минимум две религии, не считая пережитков древнетюркского Тенгрианства задолго до образования державы монголов.

Мусульмане имелись в районах обитания татар в значительном количестве, а мусульманские государства, откуда могли проникать к татарам проповедники идей Корана, были ближе, чем христианский мир. «Несомненно, что главными представителями торговли и распространителями культуры среди монголов были мусульмане; в орде Чингиз-хана были мусульманские купцы задолго до его выступления из Восточной Монголии» (8, 210). В столице Чынгыз хана Каракоруме наряду с христианской церковью имелось две мечети (24, 54).

Посол Папы Римского Рубрук об административных зданиях и культовых учреждениях Каракорума писал: «Вне этих кварталов находятся большие дворцы, принадлежащие придворным секретарям. Там находятся двенадцать кумирен различных народов, две мечети, в которых провозглашают закон Магомета, и одна христианская церковь» (88, глава 44).

Расположенное в Мавераннахре и Кашгарии государство Илекханов (Караханидов) попало в XI в. зависимость от Хорезма — исламского государства, в котором терпимо относились к христианам-несторианам, но жестоко расправлялись с последователями иных, чем «официальное», течений ислама (35, 262).

И, естественно, представители мусульманского мира, «отклонившиеся от единственно верного учения ислама», признанного таковым у себя на родине, не бездействовали, а проповедовали свое учение, и, надо полагать, находили последователей, среди веротерпимых татар. В пользу данного предположения говорит тот факт, что с самого начала возникновения державы монголов в нем важнейшие государственные посты, наряду с христианами-несторианами, занимали также «мусульмане — ренегаты», такие, например, как «тюрки» Махмуд Ялавач и Абдурахман (30, 170).

Но почему-то считается, что религией, исповедуемой в XIII в. правящей элитой татаро-монгол наряду с несторианством, был шаманизм, или, как у Л. Н. Гумилева, митраизм (бон), а не какая-либо разновидность Ислама. «Одной из наиболее пагубных для научного мышления ошибок являются предвзятые ложные мнения, искажающие картину исторического процесса. К числу таких мнений принадлежит представление о монгольской религии XII–XIII вв. как о примитивном язычестве» (там же, 241).

Район преимущественного проживания последователей религии митраизма-бона среди «цзубу» — татар лежит более чем в двух тысячах километрах к северу от мест ее основного распространения в то время. Основные источники, откуда историки берут сведения о вере средневековых татар, те же — персидско-китайские «официальная» и «тайная» «истории» (30, 245), а также сведения христианских и арабских (мусульманских) историков.

В данном вопросе ко всем источникам — и христианским, и мусульманским, не следует относиться с большим доверием. Можно догадаться почему — мы видели из приведенного примера, мусульманское «официальное духовенство», «приватизировавшее слово Божье» (107, 12) в вопросе «можно ли считать мусульманами тех, кто, отклонившись от верного учения ислама, пошел по одному из его ложных ответвлений», никаких сомнений не испытывало. И отвечало — «ни в коем случае», это не мусульмане. Ахметзаки Валиди чуть не избили прямо за праздничным столом «официальные» священнослужители-мракобесы, явно опасаясь за свой «бизнес» перед думающим и эрудированным «конкурентом». Или же другой пример — знаменитого завоевателя, эмира Аксак-Тимура (правил в 1370–1405 гг.) богословские авторитеты Сирии и Хорезма обвиняли в том, что он предпочитал Йазу Чынгыз хана шариату. «На этом основании даже была издана фетва[125], по которой Тимур и его подданные не признавались мусульманами» (53, 172).

Необходимо помнить, что для «мусульман» (арабов и персов) татары были врагом № 1 уже в XII — начале XIII в., и, естественно, они были весьма далеки от того, чтобы признавать своих врагов мусульманами если даже часть татар исповедала Ислам. Тем более не могли арабы и персы признать «настоящими мусульманами» татар, исповедавших Ислам позже, когда они претендовали на роль «духовных пастырей» татар — в конце XIII–XIV вв. Представителям «мусульманского мира» было крайне невыгодно признавать кого-либо из татар, исповедавших Ислам «не так, как они» и не принявших эту веру от их священнослужителей и не выполнявших их «инструкций» относительно вероисповедания, мусульманами по объективным причинам:

Сначала, в ходе войны с монголо-татарами, арабам и персам никак нельзя было признавать врагов единоверцами. И без этого, как мы ниже увидим, народ «мусульманского мира» не горел желанием воевать против татар Чынгыз хана — и вовсе не потому, что был «парализован страхом».

А после создания монгольской державы нельзя было менять точку зрения, уже принятую в исторической литературе — она и пришлась кстати — все были заинтересованы в том, чтобы признать Чынгыз хана и его потомков «язычниками». И мусульманам — арабам и персам (суннитам и шиитам) было это выгодно и необходимо, и христианам — католикам и православным, так как все, каждый в определенной мере, стремились стать главными наставниками татар-чингизидов по религиозным вопросам и убедить их принять именно свое вероисповедание, отказавшись от «язычества» предков.

Соответственно, многим татарам XI–XII веков и начала XIII в. приписывали, смешивая реальность с вымыслом, различные «верования», «обычаи» и «приметы», возможно бытовавшие в народе в виде пережитков, и противоречащие нормам Корана, подобно явному вымыслу — «запрета купаться и мыть одежду» (30, 258), привычки заводить талисманы в виде изображений (фигурок) людей (там же, 250), или обычая, запрещающего вставать на порог[126] (там же, 259) и т. п.

В начале войны «мусульманского мира» с татарами Чынгыз хана, когда неизвестен был исход этой войны, пропагандистская деятельность была направлена на организацию «газавата» — тотальной войны всех мусульман против «неверных татар», что так же способствовало оценке татар как язычников в источниках мусульманских авторов.

После создания державы монголов началась усиленная борьба с целью «завладения разумом и духом победителей» со стороны мировых религий — Ислама и Христианства. В связи с этим ближневосточные (арабские и персидские) пропагандисты Ислама среди чингизидов (естественно, также в варианте «единственного верного учения», которое только они могут предложить) отстаивали точку зрения, высказанную ранее их предшественниками, о том, что «татары оставались неверными» еще в XI–XII вв. и позже (30, 94).

Не следует забывать и того, что арабы и персы и представители других «легитимных» религиозных течений в исламских государствах не считали мусульманами тех, кто ограничивался в исповедании Ислама лишь признанием того, что «Ислам основан на ряде идей, которые представляют непреходящую ценность и выше отдельных направлений мусульманства» (6, 187). И особенно если это совмещалось с изучением Корана и чтением молитв на своем языке, а не на «официальном мусульманском» — арабском.

Поэтому выгодно было и христианскому, и мусульманскому миру признавать татар Чынгыз хана в своих «публикациях» именно «язычниками». Поэтому до нас и не дошли ни Йазу (Яса, Язу) в подлиннике, ни даже в полном и точном списке, ни Алтын Дафтер, вообще никаких «татарских книг и бумаг с татарскими письменами». И почти никаких достоверных сведений о вероисповедании татар вообще — до Чынгыз хана и при нем, (кроме несторианства), не было оставлено.

Несториане также не считались официальной церковью за христиан. Но тот факт, что несторианство было именно христианством, его «ответвлением», пришлось признать «законным» пасторам, попам и муллам, так как несторианство было основательно развито и распространено в мире, и имело древнюю историю уже к XII в.

Основные признаки митраизма-бона, по причине которых он «не ладил с буддизмом, но дал спокойно поглотить себя христианству и исламу» — то есть основные признаки веры части татаро-монголов, к которым относился и Чынгыз хан, как объясняет Л. Н. Гумилев — это то, что «митраизм — жизнеутверждающая система» (30, 255).

«Митраисты предписывают борьбу за правду и справедливость, то есть, военные подвиги, а во время войны отшельники рассматриваются как дезертиры». И буддистская «проповедь борьбы с жизнью, утверждение, что прекрасный мир, окружающий нас, — майя (иллюзия), что полное безделие — самое подходящее занятие для талантливого человека и что лучшее средство для торжества добра — это непротивление злу, — все это представлялось митраистам-бонцам чудовищной ложью, а с ложью надо было бороться. Так предписывал их закон. Вот почему буддизм встретил такое яростное сопротивление в Тибете и Монголии», а победил он в Центральной Азии лишь после заката «эпохи монголо-татарской империи», в XV–XVI вв.

Понятно, что мировоззрение монголов не имело ничего общего с буддизмом.

Посмотрим далее, какие мы имеем сведения о других вероисповеданиях татаро-монголов.

Во-первых, исповедывали татары Единобожие (как и несториане): «Определенно о монотеистическом богопочитании говорит Рашид ад-Дин. У него приведен ряд высказываний Чынгыз хана по этому вопросу. …Чынгыз хан сказал про себя, что «дело его, словно новый месяц возрастает со дня на день; от Неба силою всевышнего Господа нисходит божья помощь, а на земле помощью Его явилось благоденствие» (30, 245).

Также «сохранился текст молитвы Чынгыз хана, когда он молился на вершине холма, повесив на шею пояс, развязав завязки плаща и пав на колени: «О предвечный Господь, ты знаешь и ведаешь, что Алтан хан начал вражду… Я есмь ищущий за кровь возмездия и мщения. Если знаешь, что это возмездие мое правое, ниспошли свыше мне силу и победоносность и повели, чтобы мне помогали ангелы, люди, пери и дивы». Эти слова могли бы показаться традиционными мусульманскими обращениями к Аллаху, но имя Аллаха нигде не упоминается, а везде стоит персидское слово «Худа», то есть «Бог» (там же).

Отмечу, что татары-мусульмане и ныне, когда они поминают Бога, предпочитают зачастую использовать именно слово Ходай, арабским словом Аллах пользуются, когда читают молитву (например, намаз), то есть когда «отправляют культ» — и, как и положено в официальном Исламе, по-арабски. Кто знает, читает полностью по-арабски, а кто нет, то только часть — Всевышний, как обоснованно полагают многие и многие татары, поймет обращение к Нему на любом языке и даже мысленное обращение.

Стоит, полагаю, дополнить приведенный выше из работы Л. Н. Гумилева пример того, что молитва Чынгыз хана была подобна «традиционным мусульманским обращениям к Аллаху», следующим — по мнению западных исследователей (например, Алена Франка), в татарском историческом сборнике «Дафтар-и Чынгыз наме» Чынгыз хан воспринимается именно как мусульманин (21, 32). То есть, для автора указанного сборника, несомненно, использовавшего более древние, не дошедшие до нас источники, и возможно, «Алтын Дафтер» монголо-татар, принадлежность Чынгыз хана к мусульманскому вероисповеданию, и именно к тому его «течению», приверженцем которого были и сами авторы-летописцы, было само собой разумеющимся.

Иначе, будучи сам мусульманином, автор непременно бы отметил, подобно арабам или персам — мол, не был Чынгыз хан мусульманином, а был, увы, «язычником», ибо это был принципиальный вопрос для почитавшего нормы Корана автора — вероисповедание главного Героя летописи, и погрешить против истины в данном вопросе он никак не мог себе позволить. И немаловажно то, что Чынгыз хана авторы татарской летописи, татары-мусульмане, считали единоверцем, по мнению исследователей, изучивших подлинные экземпляры «Дафтар-и Чынгыз-наме» (21), имеющиеся в научных библиотеках Великобритании, Франции и Германии (105, 102).

«На основании сказанного как будто бы следует признать у монголов наличие культа единого, всемогущего и активного Бога» — делает вывод Л. Н. Гумилев. И мы с ним согласимся.

Конечно, имеются примеры дуализма (двоебожия) у монголо-татар, поскольку многие татары, по свидетельству автора «Сокровенного сказания», а также согласно сведениям Плано Карпини и Марко Поло, почитали Небо и Землю, и вроде бы даже пользовались фетишами (фигурками людей из войлока и т. п.) как предметами культа (30, 246):

«Итак, достовернейший материал вошел в противоречие с со столь же достоверным. Как примирить принцип монотеизма, провозглашенный Мунке ханом (об этом чуть ниже. — Г.Е.), с принципом дуализма, зафиксированным в «Сокровенном сказании» и Марко Поло? Кажется, здесь неразрешимая путаница» — «ставит проблему» великий Евразиец.

Никакой путаницы — дуализм и элементы фетишизма-язычества объясняются просто — это пережитки верований прошедших веков, сохранившиеся в простонародье, как, например, у русских, немцев и многих других, исповедующих официально провозглашенное Единобожие народов (74, 21–22). И откуда элементы дуализма, нам пояснил Л. Н. Гумилев: «В VII и VIII вв. Азия стала полем распространения прозелитских религий. На западе бурно развивался ислам, на востоке — буддизм, а на севере обрели приют несторианское христианство и манихейство. Местная тюркская религия — культ Голубого Неба — отца и Бурой Земли — матери (выделено мной. — Г.Е.) — уходила в прошлое вместе с осколками разгромленных племен и идеологией войны и победы. В VIII в. никто из степняков уже не хотел воевать иначе, как ради защиты своих юрт и кочевий от соседей» (34, 121).

Именно пережитки древнего культа Тенгри (Неба) и Матери-земли перешли в обычаи средневекового татарского народа вместе с вошедшими в состав татарского народа некоторыми «осколками тюркских племен». И эти единичные факты пережитков и суеверий выдавались иностранцами — и христианами, и мусульманами — в своих донесениях и публикациях за «язычество» поголовно всех татар.

Но есть и другие известия: «1. Они (татары. — Г.Е.) веруют в единого Бога, которого признают Творцом всего видимого и невидимого, а также и признают его творцом как блаженства в этом мире, так и мучений, однако они не чтут его молитвами или похвалами, или каким-либо обрядом» (68, глава 3, § 1).

Гайтон, армянский историк средневековья: «Татары знают единого, вечного Бога и призывают его имя, но это все. Они не молятся и не удерживаются от грехов ради страха Божьего» (30, 244).

В приведенных высказываниях ясно видно — именно официально принятое Единобожие было распространенной религией татар, но, следует заметить — будем объективны — в рассматриваемое время, как и позднее, основная часть татар особой набожностью и догматизмом, как видим, вовсе не отличалась[127].

Вильгельм Рубрук о встрече с Менгу ханом: «И он протянул ко мне посох, на который опирался, говоря: «Не бойтесь». Я, улыбаясь, сказал тихо: «Если бы я боялся, то не пришел бы сюда». Хан спросил у толмача, что я сказал, и тот перевел ему. Затем он начал исповедовать мне свою веру. «Мы, моалы, — сказал он, — верим, что существует только единый Бог, Которым мы живем и Которым умрем, и мы имеем к Нему открытое прямое сердце». Тогда я сказал: «Он Сам воздаст за это, так как без Его дара этого не может быть». Он спросил, что я сказал; толмач сказал ему; тогда он прибавил: «Но как Бог дал руке различные пальцы, так Он дал людям различные пути. Вам Бог дал Писание, и вы, христиане, не храните его» (88, глава 46).

В приведенном высказывании хан Менгу приводит вкратце содержание положений Корана, в которых изложен укор в адрес отдельных «обладателей Писания» (христиан) — именно тех из христиан, которые уклонялись от принципа Единобожия (в отличие, например, от несториан): «17 (14). И с тех, которые говорят: «Мы — христиане!» — Мы взяли завет. И они забыли часть того, что им было упомянуто, и Мы возбудили среди них вражду и ненависть до дня воскресения. А потом сообщит им Аллах, что они совершали! 18 (15). О обладатели Писания! К вам пришел Наш посланник, чтобы разъяснить многое из того, что вы скрываете в Писании, и проходя мимо многого» (56, 104). (Напомню, что в процитированном тексте слово Аллах означает в переводе с арабского Бог — и ничего более).

И по словам Рубрука видно, что хан Мэнгу, верующий в единого Бога, критически высказывается в адрес христиан, тем самым отделяя себя от них — то есть не Христианство исповедал Менгу и другие чингизиды. Также обратим внимание на то обстоятельство, что «Чингизиды-царевичи согласно Ясе не могли быть крещены» (30, 159). И выше мы видели, с Буддизмом Единобожие татар тоже не имело ничего общего.

Но в таком случае, принцип Единобожия и некоторые другие известные нам нормы в своем вероисповедании и мировоззрении рассматриваемая часть татар могла позаимствовать только из Корана — больше неоткуда.

Сведения о религии татар Чынгыз хана отразились в сочинениях арабского летописца Эломари (конец XIII — начало XIV вв.) (101, 207): «Что касается царства Туранского (державы монголов. — Г.Е.), он делится на три части. В нем (Туране) 2 султана мусульманских и 1 неверный. Этот последний самый великий из трех; он называется «Великим Канном», владеет Сином (=Китаем) и Хатаем, наследник престола Чингисханова. С ним (прежде) не переписывались вследствие его высокомерия, гордости и хвастовства славою предков своих. Потом стали приходить одно за другим известия о том, что он сделался мусульманином, уверовал в религию Ислама и начертал формулу единства («нет божества кроме Аллаха») на верхушках знамен. Если это верно — а мы надеемся, то вера мухамедданская наполнит обе страны света, объяв Восток и Запад». Далее араб поясняет, что «два султана мусульманских» — это хан Улуса Джучи («государь Сарая, Хорезма и Дашт-и Кыпчака») и хан государства Ильханов в Персии (Иране) (92, 250).

Также араб пишет, что с ханами Улуса Джучи у них (арабов и их правителей мамлюков) «близкое родство и дружба», и военный союз (против Хулагуидов Персии) — соответственно, «неверными» называть их араб уже не решается, несмотря на некоторые различия в исповедуемых теми и другими «течениях» Ислама.

И как увидим, основная часть средневекового татарского народа — чингизиды и «единоплеменные с ними поколения» весьма последовательно придерживались изложенных в Коране основных норм, а одна из них, как общеизвестно, веротерпимость: «Поистине, те, которые уверовали, и те, кто обратились в иудейство, и христиане, и сабии, которые уверовали в Аллаха и в последний день и творили благое, им их награда у Господа их, нет над ними страха, и не будут они печальны» (56, 33). «Когда отправляетесь по пути Аллаха, то различайте и не говорите тому, кто предложит вам мир: «Ты — неверующий», домогаясь случайностей жизни ближней» (там же, 92).

Но, вероятно, не исповедовали Ислам тогда татары в установленных и общепринятых в «официальном мусульманстве» формах: с отправлением культа на арабском языке, с принятием всех догматов и «позднейших наслоений» в виде наставлений богословов в дополнение к Корану — обширнейших, порой содержащих противоречивые положения материалов, заполнявших уже тогда библиотеки мусульманских городов.

Рассмотрим другие сведения в пользу изложенной версии.

В. В. Бартольд, один из крупнейших специалистов по истории Ислама, пишет: «В географической литературе нет известий о распространении среди турок (тюрок. — Г.Е.) ислама, историки говорят о принятии ислама в 960 г. многочисленным турецким народом; это известие находится только в багдадской хронике, причем не сообщается никаких подробностей ни о том, каково было название этого народа, ни о том, где он жил. По всей вероятности, это были те турки, из которых вышла первая мусульманская турецкая династия — династия Караханидов; Караханиды владели Кашгаром и в самом конце X в. завоевали Самарканд и Бухару. Другой турецкий народ, менее многочисленный, принял ислам в 1043 г.; и на этот раз название народа не приводится, но указывается, где он жил; летом эти турки кочевали по соседству с землей болгар (волжских), зиму проводили около города Баласангуна (выделено мной. — Г.Е.) (главного города в местностях по реке Чу), то есть в западной части Джетысуйской области» (8, 205). Значительная часть этих тюрок, как указано выше, были именно татарами, или «относили себя к ним» (87, 102).

Тем не менее, «…мусульманские авторы, сообщая о переходе в ислам десяти тысяч шатров тюрок, кочевавших в современном Казахстане, тем не менее отмечают, что «неверными остались только татары и хатаи (кидани)», отмечая тем самым тождество цзубу и татар» (30, 94).

Следует отметить, что Л. Н. Гумилев замечает также — «очевидно, в понятие татар входили кераиты и басмалы, которые в отличие от карлуков не стали мусульманами» (там же). Хотя факт принятия караханидами (а это преимущественно тюрки-уйгуры) Ислама зафиксирован багдадскими мусульманами, но имя народа не сообщено.

И «другой тюркский народ», принявший ислам в 1043 г., упоминаемый выше, в приведенной части работы В. В. Бартольда, мы можем определить:

Во-первых, по месту их локализации в зимнее время — «местности возле реки Чу и западной части Джетысуйской области» и г. Баласангун — это фактически западная окраина Джунгарии — выход из Джунгарских ворот — проход из Джунгарской равнины с территории Восточного Туркестана на территорию нынешнего Казахстана между Алтаем и Тянь-Шанем. Где и «прописали» татар древнекитайские историки — «шесть тысяч ли от Верхней столицы киданей» на запад-северо-запад.

Это татары. Араб Ибн аль-Асир локализует их еще задолго до «эпохи Чынгыз хана» в Туркестане, Кашгаре и Баласангуне и в «тех землях, которые лежат за ним» — то есть, севернее и западнее Туркестана, как следует из контекста его повествования. Скорее всего, это найманы и их западные соседи — кимакские татары.

Во-вторых, также по месту летних кочевий — «по соседству с землей волжских болгар»: там тоже, по свидетельству Юлиана, рядом с венграми жили именно татары, и даже прежде «куманов» (2, 81–83).

Указанный в сведениях, приводимых В. В. Бартольдом путь перекочевок «тюрок, принявших Ислам в 1043 г.» от районов летнего в районы зимнего местопребывания, в которых отмечалось проживание татар летописцами различных народов, пролегает как раз через владения «Кимакского царя». То есть по территории государства, частью подданных которого были татары, и которое контролировало районы «от верхней Оби до Нижней Волги и от низовий Сыр-дарьи до Сибирской тайги» (35, 223).

Могли эти принявшие ислам татары быть и частью найманов, не успевшей стать несторианами. Так как массового крещения найманов или кераитов не зафиксировано, видимо, они крестились малыми группами — семьями либо родами, не торопясь, как и должно быть при добровольном принятии любой веры — а принимали веру татары, мы убедились выше, только добровольно, да и условия были соответствующие[128].

Имели место и случаи ренегатства у «прозелитов» любого вероисповедания — «предводитель найманов, Кучлук, был христианином и потом совратился в язычество, вероятно, в буддизм; в Кашгарии им было начато гонение против Ислама, причем старались заставить мусульман принять Буддизм или Христианство. Этому гонению положило конец только в 1218 г. уничтожение государства Кучлука Чингиз ханом» (8, 210).

И еще — чуть выше мы вспомнили сведения католика Юлиана (XIII в.), что «татары живут рядом с венграми» (Южный Урал. — Г.Е.) (2, 81), и что «татары жили ранее на землях, где ныне живут куманы» (там же, 83), то есть где жили половцы-кыпчаки — а это степи и лесостепи от Иртыша до Черного моря.

И татары Туркестана, Кашгара и Баласангуна, упоминаемые Ибн аль-Асиром, как мы узнали, на лето перебирались от Баласангуна именно на земли по соседству с Волжскими Булгарами, «которые лежат за Туркестаном». Думается, что Ибн аль-Асир дает правильные сведения по локализации татар, им можно верить — ведь это, кроме прочего, ценные сведения о противнике для информирования арабо-персо-исламского мира. Также был район летних кочевий татар, куда они переезжали до осени от г. Баласангуна, «по соседству с Волжскими Болгарами».

Но, прежде чем об этом говорить, уточним, кто такие волжские болгары, по данным Ахметзаки Валиди Тугана и русских «дореволюционных» ученых-историков.

«В III в. по Хиджре (начало X в. от Р.Х. — Г.Е.), по свидетельству арабских путешественников, посещавших Китай, китайцы говорили: «Один из четырех самых могущественных (буквально: крупных. — Г.Е.) царей мира — это Болгарский хан»[129] (13, 222).

«Болгар — это название сообщества (народов), говоривших на разных языках и исповедующих различные религии. Болгар — это также название сообщества (государства), образованного тюркскими племенами, обитавшими в районе среднего течения Волги и устья Камы, который был центром торговли.

Предки нынешних черемисов, мокшы, мордвы, вотяков — племена финских народностей, и предки нынешних казанцев, чувашей, мишарей, башкир — племена тюркские, все они являлись подданными Болгарского хана и носили собирательное название «болгары». А народ, который более основательно назывался именем болгар — был тюркским племенем, это предки нынешних чувашей и наши[130] предки (в определенной мере) тоже. Это племя было правящим в государстве. Язык древних болгар представлял собой нечто среднее между нашим и чувашским, но представляется, что чуваши сохранили язык наших предков лучше, чем мы» (там же) (выделено мной. — Г.Е.).

«Правитель Болгарского ханства Верховный (Старший) хан жил в г. Болгаре, расположенном на левом берегу Волги, 120 км. ниже нынешней Казани» (13, 223). «В 922 г. по Р.Х. хан Болгара Алмас Салки принимает Ислам от приглашенных им арабов и берет себе имя Ягафар, как имя отца (отчество) принимает имя Габдулла» (там же, 225).

Но есть и другие сведения о Волжской Булгарии, оставленные посетившими Поволжье и Урал миссионерами-католиками (начало — первая половина XIII в.): «Великая Булгария — великое и могущественное царство с богатыми городами, но все там — язычники[131]. В том царстве говорят в народе, что все они скоро должны стать христианами и подчиниться римской церкви, но дня, как говорят, они не знают, а слышали так от своих мудрецов» (2, 80–81).

Видимо, успехи арабов-миссионеров в последующем были не столь успешны, а сведения о почти массовом принятии Ислама от арабов в «домонгольскую эпоху» и уже только в XIV в. — монголо-татарами от местных, «оккупированных ими автохтонов» и от арабов, в историографии, надо полагать, сильно преувеличены. И появились эти сведения именно с подачи арабов с конца XIV в.

Таким образом, арабы, по их же данным, проникли в X в. на Среднюю Волгу и начали распространять здесь Ислам. Но вспомним, что именно здесь, на левобережье Камы и Волги, судя по сопоставлению данных В. В. Бартольда и сведений араба Ибн аль-Асира, было место пребывания на летних кочевьях тех же татар с Восточного Туркестана, Джунгарии и Баласангуна. Может возникнуть вопрос — а почему арабы в X в. не оставили сведений о татарах на Средней Волге?

Но те же арабы, часто посещавшие Китай, как мы видели чуть выше, в X в., также «не оставили» сведений о татарах Восточного Туркестана и Иньшаня, хотя китайцы о татарах были прекрасно осведомлены еще в VIII в., при династии Тан. И были эти «Да-да» (татары) весьма известным в Китае народом.

Тут вывод может быть лишь один — раннесредневековые арабы (или те, через кого дошли до нас их сведения) убрали эти сведения из своей историографии, и оставили сведения лишь о татарах Чынгыз хана и о татарах XII века — те, которые сообщил нам Ибн аль-Асир.

Скорее всего, сведения о древних (раннесредневековых) татарах в Поволжье, Причерноморье и Дешт-и-Кыпчаке были убраны из арабской историографии именно при мамлюках, в XIII–XIV вв., одновременно с составлением историографии персов и китайцев — но независимо от них, и благодаря этому «разнобою» мы можем установить истину о наших предках.

В библиотеке Джона Райландса (Манчестерский университет, Великобритания) имеется «рукопись восточно-тюркского перевода священного для нас Корана… Языковые особенности этой рукописи свидетельствовали о том, что это был очень древний язык» (6, 69).

Рукопись представляет собой 14-томный список караханидской эпохи, изготовленный на кашгарском диалекте в Восточном Туркестане в XI–XII вв.

Первичная рукопись, с которой был сделан упомянутый список, «представляет собой (тюркский) перевод с подстрочного персидского перевода Корана, выполненного группой лиц на основе «Тафсира» Табари в период саманидского правителя Мансура бин Нуха (961–977 гг.), в языке которого отражаются диалекты переводчиков — жителей Исфиджаба и Аргу»[132] (там же, 69–70).

Из приведенного примера видно, что еще в X в. Коран был переведен на «древний тюркский» (или «уйгуро-караханидский») язык в Восточном Туркестане, то есть, как следует из древнего персидского источника X в. «Худуд ал-алам», на язык, распространенный «в стране тугузугузов (уйгуров) и татар» (53, 132). Но в том же «Худуд ал-алам» «татары названы частью тугузугузов» — уйгуров (8, 559). То есть, языки, надо полагать, были весьма близки — если вообще отличались.

Необходимо пояснить, что и ныне язык уйгуров — язык самый близкий к татарскому языку в «тюркской языковой семье» (не считая башкирского языка — но последний практически одинаковый с татарским языком), да и антропологический тип уйгуров в основном схож с татарским. Уйгуры также в основном мусульмане-сунниты. Уйгуров ныне примерно столько же, сколько и современных татар — было около 8 млн. к 80-м гг. XX в., живут в основном на территории Китайской Народной Республики (Уйгурский автономный округ — Восточный Туркестан) (94, 1393). И еще, следует отметить — общее название нации «уйгур» было введено только в 1921 году (и язык был принят официальный современный — «новоуйгурский», а «староуйгурский» и татарский языки были еще более схожи). И в состав «новоуйгурской нации» вошли представители многих народностей Восточного Туркестана, в том числе и татары, оставшиеся там (в живых) после распада Монгольской Державы.

Также вспомним, что «уйгуро-караханидский» язык «послужил базой литературного языка, сложившегося в Улусе Джучи» — старотатарского литературного языка (106, 101). То есть, на каком языке писали и говорили татаро-монголы до Чынгыз хана, на том они и продолжали писать и говорить при нем и после него — с поправкой на изменения в языке за две-три сотни лет.

И вот эти «татары и тугузугузы» переводят на свой язык Коран в X в. В то же время принял Ислам на Средней Волге хан Болгарии. С землями по соседству с Болгарией было постоянное сообщение у татар Восточного Туркестана — перегон скота на летние пастбища. Также шли туда и торговые пути и были налажены торговые связи, шли туда и караваны с охраной, как мы видели выше, и соответственно, купцы. И естественно там, в Поволжье — на Средней и Нижней Волге, также как и в других районах Евразии, оседает часть прибывающих татар.

И хотя советской историографией этим «оседающим кочевникам» приписывается самая различная этническая принадлежность (76), приведу мнение академика М. А. Усманова, высказанное им еще в советское время, несмотря на то, что тогда «общепризнанной» была «булгарская теория происхождения татарского народа»: «Одним из основных компонентов современных казанских татар в этногенетическом и культурно-духовном отношениях являются тюркские племена Булгарского государства, которые занимали доминирующее положение в нем как в развитии социально-политической жизни, так и в создании духовной и материальной культур» (105, 25).

И еще — «Как полагают археологи, удельный вес небулгарских тюркских племен в Булгарии был более значителен, чем это казалось прежде. По языку и культуре эти племена, видимо, резко не отличались от своих сородичей южных степей X–XII и XIII–XIV вв.» (105, 25). То есть, наше мнение подтверждается уже современными данными археологии и выводом академика М. А. Усманова, который пришел к нему, изучая средневековые татарские исторические источники. Подтверждается, что в Поволжье оседали «южные тюркские племена, занимая доминирующее положение и в культуре, и в социально-политической жизни» местных народов и племен, а с юго-востока, мы видели выше, могли прибывать и «занимать доминирующее положение» только татары из Восточного Туркестана, Кимакского государства.

Все тюркские цари «опасались власти» Кимакского царя — то есть кимакский хакан «из татар» имел огромное влияние также и на болгарского «старшего хана», скорее всего, последний и назначался Кимакским царем, как и «цари кыпчаков» (3, 193; 35, 223–227).

Примерно в то же время, или чуть позже, другая часть татар, «от половины до двух третей» (34, 163), принимает в Центральной Азии христианство — Единобожие, по имеющимся сведениям, от тех же тугузугузов-уйгуров.[133]

Примерно в то же время, или чуть позже, другая часть татар, «от половины до двух третей» (34, 163), принимает в Центральной Азии христианство — Единобожие, по имеющимся сведениям, от тех же тугузугузов-уйгуров.

Восточный Туркестан был именно одним из культурных центров средневековых татар еще «до Чынгыз хана» — мы видели, здесь было их государство по соседству (или единое) с уйгурами, которые «любили науки, художества и сообщили грамоту всем другим народам татарским» (46, 456). Восточный Туркестан, скорее всего, был и своеобразным географическим центром средневекового татарского мира до Чынгыз хана. Расстояние от Иньшаня, откуда начали расселяться татары по Азии на север и на запад, до района г. Баласангуна гораздо больше, чем от района Баласангуна до «волжских булгар», по соседству с которыми пасли свои стада татары, а иные татары, мы знаем уже, и жили там еще «до команов» (2, 83).

Также следует отметить, что «в стамбульском Музее тюркско-мусульманских рукописей хранятся два великолепных датированных списка тюркских переводов Корана из Ирана и Золотой Орды. В первом зафиксирован язык тюркских племен, пришедших в Иран вместе с чингизидами. А золотоордынский список показывает преобладание элементов господствовавшего в ней кыпчакского языка»[134] (6, 70).

А на средневековый халха-монгольский язык не переводился почему-то Коран, хотя потомки средневековых халха из числа воинов Монгольской Державы язык свой сохранили в Иране (34, 304–305). И «золотоордынский список» — это и есть Коран на том самом «известном говоре Кыпчака, называемом татарским» (13, 34). Так что в X–XI вв. самое позднее, татары были знакомы с Кораном и имели возможность изучать его на своем языке.

Чынгыз хан молился, как правильно заметил Л. Н. Гумилев, подобно мусульманину. Отличие молитвы Чынгыз хана от «официального обряда» только в том, что он обращался к Богу не на арабском языке, так как «Верующий не нуждается в каких-нибудь посредниках для совершения молитвы, а простить грехи может только Всевышний» (82, 70).

Этот факт ясно показывает, откуда источник принципа Единобожия у татар-чингизидов, и объясняет легкое принятие многими из них именно Ислама «официального суннитского толка», в конце XIII — начале XIV в., точно так же, как татары-несториане принимали православие, начиная примерно с того же времени.

Известно, что в Исламе предполагается «активная жизненная позиция, а затем уже строительство мечетей»: «Благословленный Мухаммад сказал: «Если кто-то из вас увидит мерзость, пусть устранит ее своими руками; если не сможет руками — пусть устранит ее своим словом. Если не сможет и словом — пусть возненавидит ее в своем сердце, но последнее — проявление слабости веры». Согласно Корану, идеал мусульманина — это герой, сверхчеловек, предавший себя Творцу и самостоятельно переустраивающий мир по заповедям Всевышнего. Для Ислама абсолютно не приемлемы всепрощенчество, социальная пассивность и смирение с несправедливостью, непротивление злу в духе принципов: «если тебя ударили по левой щеке, подставь правую». Борьба за справедливость и соответствующее социально-политическое переустройство мира лежит в основе нравственности искренних последователей монотеизма.

При этом вопросы веры у чингизидов не смешивались с государственными делами. Церковь была полностью отделена от государства (за исключением одного — налоговых льгот церкви — христианской и мусульманской). В принцип государственной политики чингизидов была возведена одна из основных норм Корана: «Нет принуждения к религии» (Коран, 2: 256).

Коран провозглашает право выбора в вере для каждого и отрицает принуждение к вере и таким образом: «А если бы пожелал твой Господь, тогда уверовали бы все, кто на земле, целиком. Разве ты вынудишь людей к тому, что они станут верующими?» (56, 184).

Даже апологеты «общепризнанного мнения» о монголо-татарах как о «завоевателях и угнетателях» вынуждены признавать факты, которые свидетельствуют, что татары-чингизиды придерживались приведенных норм Корана. И прежде всего — сам Чынгыз хан.

«Взгляд на религию у Чынгыз хана был таковым — любая религия, исповедуемая людьми, была одинаково значительной, и была в его оценке одинаково положительной. Поэтому и Исламские, и Христианские, и Буддистские миссионеры, посещавшие его, с удовлетворением говорили: «Чынгыз хан нашу веру уважает больше, чем другие» (13, 252). В приведенном факте мы видим, кроме такта и умения обходиться с людьми, также и просвещенность Чынгыз хана.

Принцип веротерпимости, вне всякого сомнения, был утвержден впервые в мировой государственной практике именно Чынгыз ханом и его соратниками и претворен ими в жизнь в масштабах их державы.

В основе законодательства, политики и личного поведения татаро-монгол были заложены именно эти приведенные выше нормы Ислама, которые, в основном, соблюдались, хотя чингизиды и не провозглашали себя «истинными правоверными».

Вероятно, исповедать ханы-чингизиды могли любую веру, но не имели права оглашать посторонним, какого вероисповедания тот или иной из них — в интересах государства, именно в силу принципа веротерпимости и равенства всех религий. В этом выражалась, помимо всего прочего, гениальность Чынгыз хана. (Этого правила придерживались его потомки, но, как видим, недолго, а потом начали отходить от него, как постепенно и от других заветов Чынгыз хана, что и привело, в сочетании с некоторыми другими условиями, к соответствующим последствиям).

Выше было уже замечено, что у великого хана Монгольской державы Угедея, самого младшего сына Чынгыз хана, избранного после него Великим ханом, «одни сыновья получали христианско-уйгурское воспитание, другие — мусульманское» (8, 264).

В Сборнике летописей Рашид ад-Дина (перевод А. А. Арслановой) сообщается о мусульманах в войске Бату хана: перед боем «по обычаю Чингиз хана Бату взобрался на вершину одного холма и (одни) сутки молил Бога и рыдал; а мусульманам приказал, чтобы вместе помолились» (3, 173).

По смыслу текста цитируемого источника видно, что Бату «приказал» мусульманам помолиться именно вместе с ним, а не просто «помолиться», иначе он бы «приказал вместе помолиться» также и христианам-несторианам. Последних тоже было немало в его армии (не менее половины), но не сказал им Бату — молитесь все вместе с единоверцами своими, завтра в бой, а противник числом больше нас втрое. А молился Бату именно как мусульманин, также как и Чынгыз хан — по верному замечанию Л. Н. Гумилева, и призвать единоверцев «вместе помолиться» вполне мог.

Приведу сведения из письма-отчета венгра-францисканца, брата Иоганки генералу ордена миноритов о деятельности католической миссии «р стране Баскардов» (территория современной Башкирии, Россия. — Г.Е.) в начале XIV в. (2, 75): «Да ведает ваше благочестие, отец наш, что те кто желают трудиться во имя Христа, следуя за кочевьями татар, величайший получат урожай душ, так что, крестя и укрепляя в вере, проповедуя и наставляя, исповедуя и поддерживая, мы почти постоянно заняты, чаще всего и обычно до глубокой ночи, потому что в некоторых областях люд христианский настолько умножается, что, по нашему мнению, язычников остается лишь немногим более половины.

Ведь татары военной мощью подчинили себе разные племена из народов христианских но позволяют им по-прежнему сохранять свой закон и веру, не заботясь или мало заботясь о том, кто какой веры держится — с тем, чтобы в мирской службе, в уплате податей и сборов и в военных походах они (подданные) делали для господ своих то, что обязаны по изданному закону. Они даже сохраняют такую свободу христианам, что многие, женясь и содержа большую семью, становятся иногда богаче своих господ, причем господа те не решаются коснуться имущества рабов и даже зовут их товарищами, а не рабами; но когда господа идут в бой, те вооружившись следуют за ними, честно служа против сарацинов, сражаясь с ними и соблюдая верность договору.

Сарацины[135] же, рыскающие поблизости, нападают на них и стремятся совратить новообращенных из татар и других иногда и отвращают от веры людей, которых некому научить христианскому закону. Сарацины, у которых свой Магометов закон, имеют некую секту, считаемую религиозной, братьев которой зовут фалькаиями (факирами):

Они носят обнаженные мечи, чтобы тотчас истребить тех, кто говорит против их веры. Они однако терпеливо позволяют христианам проповедовать наш закон, Христа, Марию и святых, с тем, чтобы не презирали Магомета. В своем законе они многое заимствуют из евангелия Луки и Марию считают девой, а Христа, ею зачатого, Божьим духом. Но богом Христа не признают, однако чтят его семь раз надень, непосредственно после Магомета при звуке большой трубы на некоей башне или колокольне и называют его величайшим из пророков, после Магомета; по седьмым дням (?) согласно закону оставляют работу, предаваясь молитвам и поклонению» (2, 90–91).

«Сарацины» здесь у католика, как видим по контексту, двух разновидностей — одни это, очевидно, персы — против которых сражаются татары с другими монголами Улуса Джучи. Другие «сарацины, рыскающие поблизости» — это «местное мусульманское население», то есть именно татары-мусульмане, у которых в формах «отправления культа», как видно из приведенной цитаты, имеются некоторые заметные отличия от «официального мусульманства» средневековых арабов и персов. Татары-мусульмане, как замечает внимательный Иоганка, «чтят Христа семь раз на день», «по седьмым дням оставляют работу» и т. п. и т. д. Это также заметил и переводчик-комментатор, и поставил, выражая свое «удивление», вопросительный знак в тексте перевода в скобках.

И как видно по описанию венгра Иоганки, «нападают» «местные мусульмане» на татар-христиан и других именно в смысле пропаганды своей веры, при этом не позволяя себе «насильно насаждать Ислам», так как эти «местные мусульмане», по выражению католика-миссионера «терпеливо позволяют христианам проповедовать наш закон, Христа, Марию и святых» (там же), но им все же удается «совратить новообращенных из татар и других», сводя на нет все усилия миссионерской деятельности католика.

И «местное мусульманское население» именно татары-мусульмане, так как кыпчаки (тоже «местные»), по данным араба Ибн Батуты, были христианами (101, 306), а булгары, по словам Юлиана, были, как мы видели выше — все (!) язычниками (2, 80–81), за исключением, возможно, единиц (и то если верить арабам — см. выше).

И кыпчаки-христиане и были, скорее всего, «урожаем душ» католиков и выданы Иоганкой за «новообращенных в католичество татар» — для убеждения руководства о высокой результативности своего визита. Благо языки татар и других «тюрок», в данном случае разннобразных кыпчакских родов и племен «близки друг к другу» и все они «имеют небольшие различия во внешнем облике и в наречиях» ввиду отдаленности «и свойств климата по различным областям» (87, 75). Да и татар-христиан католик отнес, скорее всего, к своему «урожаю» — также для солидности своего «отчета».

«Монголы» (татары) были частично христианами, а частично мусульманами (101, 306), и совершенно «зеркальны» сведения Иоганки и Ибн-Батуты относительно количества и состава верующих в Улусе Джучи — вот араб-мусульманин пишет, применяя слово «монгол» именно как политоним, в смысле политического сообщества: «некоторые монголы — мусульмане» а про «монголов-христиан» араб-мусульманин молчит. Точно так же католик пишет про татар-христиан и молчит про татар-мусульман — они у него не татары, а «сарацины, рыскающие поблизости».

В XIV в. арабами и персами (мусульманами) велась миссионерская деятельность в Улусе Джучи, чтобы татар-христиан не было. Также католиками в средние века, — и позже, при Романовых, особенно немцами (уже как государственная политика в России) — прилагались все старания, чтобы татар-мусульман не было.

Как видим, мусульмане и христиане в Улусе Джучи в XIV в. мирно сосуществуют, и старались, как «сарацины», так и «христиане», «совратить» друг друга каждый в свою веру. И удивляя соответственно, при этом католика-минорита человечностью по отношению друг к другу, как и своими демократическими, как бы сказали ныне, порядками.

И никакой «насильственной исламизации, проводимой ханом Узбеком», мы не видим — а католик бы это отразил в своем донесении в первую очередь — это имеет прямое отношении к его миссии.

Также и арабы, весьма неравнодушные к религиозной политике, в том числе и посещавшие лично Улус Джучи, пишут: «царь татарский в Северном государстве Узбек — просвещенный и преданный науке человек» (101, 229). Но, как и все смертные, и особенно правители, не без греха оказался — хан Узбек «убил нескольких вельмож, так как те «собрались свергнуть его» (там же, 323). Как видим, хан Узбек «согрешил» вовсе не по «религиозным мотивам», вопреки утверждениям официальных историков, а расправился со своими политическими противниками, которые планировали государственный переворот против него.

Таким образом, мы убедились, что не одна религия исповедовалась средневековыми татарами в XI–XII вв., а как минимум, две — христианство несторианского толка и Ислам, вероятно «реформированный» и приспособленный к восприятию на татарском языке. Исламом в общепринятом смысле эту религию, возможно, не признал бы ни один официальный представитель «мусульманского мира».

Многие татары были в XII веке христианами — несторианами и большая часть этих татар была «органически усвоена» Русью (34, 10). Сохранилась также часть татар-христиан как субэтнос татарского этноса — это «кряшены», современные татары-христиане. Но большая часть средневековых татар, исповедовавшая христианство, превратились в великороссов (там же, 10–11), в отличие от «татар-митраистов», как их называл Л. Н. Гумилев, которые стали (и были, в принципе, до того) мусульманами, и не были ассимилированы никем, так как народы могут ассимилироваться лишь среди тех, которые им равны по уровню развития материальной и духовной культуры и при соответствующей комплиментарности — схожести этнопсихологического склада с другим народом.

И из рассмотренных религий ни одна не исповедуется сегодня халха-монголами — ни в Монголии, ни в Китае. Их нынешняя религия — разновидность буддизма — «желтая вера, уживающаяся с шаманизмом», исповедуемая также китайцами и маньчжурами, так же как и калмыками (37, 267–269). Предки халха-монгол, чжурчени и прочие, в том числе и кидани — исповедовали шаманизм (30, 259–260). В то же время современные уйгуры Восточного Туркестана исповедуют Ислам, несмотря на то, что оказались под властью маньчжуров и китайцев.

Глава 2

Что было названо «монголо-татарским нашествием на цивилизованный мир»?

Начнем тему данной главы с обзора политической ситуации в Срединной Азии конца XII — начала XIII в. В начале XII века Елюй Даши — «киданьский вельможа» — бежит на запад от чжурчженей и создает государство на западном Алтае (30, 116–119). Его сын Кур хан прогнал Сельджука Санджара, тюркского лидера из прикаспийских племен, из Мавераннахра, то есть из Средней Азии, в 1141 г. (13, 234).

Но к середине XII в. недолговечное квазигосударство кара-китаев, как звали последователей Елюя Даши и его сыновей, распадается, «отпадают окраины», а г. Баласангун, где была его ставка, как мы знаем из сведений араба Ибн аль-Асира, еще задолго («в старину», применительно к началу XIII в.) до образования государства Даши был «захвачен татарами», из которых и состояли в основном войска самого Даши.

В государстве Елюя Даши и войска, и командный состав, и администрация большей частью состояли из «местных тюрок» — найманов (то есть тех же татар). К концу XII — началу XIII в. здесь, а также южнее, в Кашгарии — Уйгурии уже располагается государство Кучлука, «найманского вана» (17, 60–61), на запад от которого были земли, подвластные Хорезмшаху.

Мы видим, что к XII в. уже сложился народ «цзубу» — татары. Под последним названием он и вошел в историю (см. подробнее в первой части).

Но у татар еще не было в тот период единого государства, хотя были отдельные государственные образования — «государи с войсками», разбросанные на огромной территории Евразии. Были «старшины» разных племен, объединяющихся при всеобщей опасности и выбиравшие предводителя на военное время (17, 26–27).

Южные соседи татар, тангуты, создали государство Ся (у Л. Н. Гумилева «Си-Ся»), на юго-востоке находилась империя Цзинь (в другой транскрипции — «Кинь»). Южнее империи Цзинь располагалась южнокитайская империя династии Сун.

Все три государства враждовали и по мере возможностей пытались использовать друг друга и кочевников Гоби, татар, а также другие кочевые и лесные племена в войне против соседей.

Гсударство Ся ыла не только «богатым и многолюдным» (34, 28), но и грессивным. В. П. Васильев пишет про него следующее: «…Если бы мы имели полную историю этого царства, составленную на основании туземных источников, которые были несомненно, потому что здесь были и собственная и китайская письменность, то не были бы в недоумении насчет истории западной Монголии, которую заслонило собой от Китая это царство (Царство Ся, известное у Монголов под именем Тангута). Мы говорили уже, что история делается с X по XIII столетие гораздо неизвестнее, чем до этого с двух столетий до Р.Х. В таком пробеле, мы, конечно, должны обвинить Монголов, …которые не передали от умышленного желания скрыть начало собственной своей истории, которая зародилась именно в тех странах, которые были в необходимой связи с царством Ся. …Западная Монголия была первым поприщем успехов Чингисхана; царство Тангутское подверглось его нападению прежде, нежели Цзиньское, потому что лежало по дороге к Китаю. И так, если мы находим в истории династии Цзинь, сочиненной Монголами, умышленное умолчание о всех сношениях, которые были у этой державы с родиной Чингисхана, то тем более умысла должны видеть и в пренебрежении истории царства Ся (выделено мной. — Г.Е.)» (17, 87).

В приводимых выдержках из работ В. П. Васильева под «монголами» (в смысле авторов «летописей» по истории монголов) и «монгольскими историками» подразумеваются именно составители «официальной и тайной истории монголов» — китайские и персидские историографы, и будем иметь это в виду.

Русский академик, уловивший ложь в «конструкциях» «монгольских историков», пишет: «Не должно упускать из виду того обстоятельства что Чжурчженьские владения подверглись нападению Монголов при Чингисхане не со стороны Северной столицы, как бы этого надобно было ожидать, судя по тому, что коренным местопребыванием Чингисхана была река Онон (это если верить «официальным и тайным» персо-китайским историкам. — Г.Е.), но со стороны Дайтуфунской» (17, 109). То есть, именно с той стороны, где и были расположены татарско-уйгурские государства.

«И началось (наступление татар Чынгыз хана. — Г.Е.) тогда уже, когда ослаблено было царство Ся. Таким образом, северо-западная Монголия, ускользнувшая от внимания истории, играет по-прежнему важную роль в судьбах народов и от соединения ее под одно владычество зависело преобладание Чингисхана» (выделено мной. — Г.Е.) (там же).

Во время полного могущества государства Ся в XII в. его войска насчитывали до 500 000 человек, владения простирались далеко на запад от Хуан-хэ (там же, 87).

С XI в. тангуты наращивают агрессию на запад, не отставая от киданей, и «отнимают у уйгуров Гань-чжоу», а в 1039 г. их предводитель принимает императорский титул и объявляет себя «владетелем Татани, Чжан-и и Цзяо-хэ» и дает своему государству имя Ся. Принятие императорского титула равнялось объявлению войны Китаю, и она действительно началась» (там же, 92–93). Южный Китай был в результате вынужден признать суверенитет тангутов и выплачивать им фактически дань, завуалированный под «выплаты» от императора своему вассалу (там же).

Однако «Китай не забывал их (тангутов. — Г.Е.) и по всегдашней своей политике старался подстрекать их к единодушному действию против чжурчженей; но тангуты не давались в обман. Как ни охотники были последние драться с китайцами, однакож смирно сидели они в своих пределах, не беспокоя чжурчженей. Из этого можно заключить, что придирчивость и наглость, свойственные китайскому правительству, бывали всегда поддержкой воинственного духа в племенах, которые при простоте нравов, любя справедливость больше, чем китайцы, которые ее проповедуют, бьются за нее несравненно храбрее» (там же, 94–95).

Объявление царя тангутов «владетелем Татани» (земель татар), несомненно, означало также объявление войны татарам, тем более, что с союзниками татар, уйгурами, тангуты уже воевали. Перевес (и перемирие) в противоборстве татар с тангутами наступил только в 1209 г., когда у татар появился лидер Timerching — «Звон железа» («общепризнанная транскрипция» этого имени «Темучин» — см. первую часть).

К этому времени он, получивший от своего народа титул-имя «Чынгыз хан», «разгромив в нескольких сражениях войска полководцев тангутского государя, проходит к Чжун-син (Линчжоу), местопребывание короля, и принуждает его к миру, взяв царскую дочь» (там же, 142). Запомним эту дату — 1209 г.

Татары Чынгыз хана справились с мощнейшим государством, войска которого были по численности равны количеству всех вместе взятых «этнических монголов», живших в то время (34, 129), но это если верить официальным историкам-западникам, повторяющим рассказы о «чудесах» в истории монголов вслед за персами и китайцами. Но татары на самом деле были в рассматриваемое время многочисленным, организованным народом с высоким уровнем материальной и духовной культуры.

Хотя «чудо» одно действительно было — гений Чынгыз хана и соответственно гениальная реорганизация им и его соратниками общественно-политических отношений после прихода его к власти народом, стремящимся к единению перед агрессией врага.

«Только после ослабления Сяского могущества, которое долго было оплотом Китая со стороны северо-запада, Чингисхан вступает в пределы Цзиньского царства» (17, 142).

И опять же, официальная «история монголов умалчивает о причинах войны с цзиньцами» (там же, 145). Хотя они стали известны после перевода В. П. Васильевым «Записок о монголо-татарах» Мэн-хуна и других китайских источников, но были историками-западниками «забыты» или искажены посредством «смешивания» и сокрытия части сведений.

Хотя границы империи Цзинь заканчивались в середине XII в. на р. Хуанхэ, «…номинальное владычество (чжурчженей. — Г.Е.) простиралось гораздо далее. Мы видим, что в нынешней Халхе отдельные владетели получали от Цзиньского двора титулы, что Чингисхан (тогда еще «Темучин» — Timerching. — Г.Е.) сам платил дань и ездил ко двору[136]. Но подробности этого ускользнули, или, лучше сказать, с намерением были опущены монгольскими историками» (там же, 109). То есть, теми самыми историками — персами и китайцами, Рашид ад-Дином и Чинсангом, находившимися на службе у монголов и «боровшихся пером изнутри» против этих самых монголов.

На первый взгляд, по не совсем ясной причине, как замечает В. П. Васильев, к концу XII в. (1190-е гг.) цзиньцы начинают активную деятельность по укреплению своих северо-западных границ — туда направляются войска, а также большое количество верблюдов — транспорт, вкладываются большие средства для найма дополнительных войск из туземцев. Также направляются «чиновники в подвластную Монголию и Маньчжурию для набрания войск из китайцев» (17, 146–147). Все поведение цзиньцев похоже на подготовку к большой войне на северном и северо-западном направлении, то есть — на территории татар.

Эти приготовления, пишет В. П. Васильев, возможно, «не относятся к Чингисхану, который в это время был еще под властью Ван-хана», и «можно предполагать, что монголами (тогда еще они назывались только татарами. — Г.Е.) уже давно владело желание «сместить своих соседей». То есть — Цзиньскую империю, пишет В. П. Васильев, и этому мешало только их «внутреннее разъединение» (там же, 148).

Возможно, но попробуем разобраться, основываясь на независимых сведениях, без путаницы «монгольских историков». Заглянем в 40-е гг. XII в., и начнем оттуда.

Татары были союзниками цзиньцев в войне с киданями, а, в 1140-х гг., участвовали и в войне против менгу — северо-восточных соседей цзиньцев. Отсюда легенда о «нехороших татарах, уничтожавших первородных монгол» (см. первую часть). Вероятно, татары Ван-хана служили цзиньцам пограничной стражей за соответствующую оплату, а «дань, которую возил Темучин» — это, возможно, были таможенные сборы или налоги с местного приграничного населения.

Ван-хан — титул, пожалованный предводителю кераитов чжурчженями, вероятно еще за помощь в победе над киданями, и естественно, титул этот передавался от отца к сыну, в конце XII в. им был Тогрул — «Справедливый» — «царь» кераитов. Татарский государь с войском. У него, по данным Юаньской истории, служил поначалу Timerching («Темучин»).

Возможно он, как пишет Мэн-хун, сначала был десятником, как и его отец, и вырос потом до одного из заместителей Ван-хана (17, 137–138, 217). Но «с вступлением на престол (империи Цзинь. — Г.Е.) Вэй-шао-вана (выделено мной. — Г.Е.), по имени Юнь-цзи, Чингисхан не только прекращает эту дань, но даже в 1210 г. делает первое вторжение в пределы империи» (там же, 148–149). Для этого вторжения была веская причина, как сейчас увидим.

Но вот даты у «монгольских историков» — сочинителей Юаньской истории (откуда и взял их В. П. Васильев), видимо, изрядно напутаны. Эта путаница в историографии китайцев Минской династии, как и предполагает русский академик, произошла «от умышленного желания скрыть» правду о начальном, самом важном периоде истории державы монголов (там же, 87).

Вот что пишет Мэн-хун о причинах и о начале войны Татар и Цзиньцев: «В то время, когда татары не вышли еще из своих пределов, в годы правления Да-динь (т. е. от 1161–1189 г.)… разнеслось предсказание, что настоящее правительство, теснимое татарами, не найдет себе убежища. Глава цзиньский, Юнь … услыхав об этом стороной, испуганно воскликнул: татары непременно будут (впоследствии) причиной беспокойства для нашего царства! Поэтому он велел немедленно выступить в поход против их отдаленной и пустынной страны. И через каждые три года отправлялись войска на север для истребления и грабежа: это называлось набором рабов и истреблением людей. Поныне еще в Китае все помнят, что за двадцать лет перед этим, в Шань-дунь и Хэ-бэй, в чьем доме не было куплено в рабство татарских девочек и мальчиков: это были все захваченные в плен войсками. Те, которые в настоящее время у татар вельможами, тогда, по большей части, были уведены в плен и жили в цзиньских владениях. Притом, каждый год из их страны платили дань; ее принимали за границей, отсылая назад посланных, не допуская их таким образом вступать в цзиньские пределы. Татары убежали в Шамо и мщение проникло в их кости и мозг. Когда ложный Чжан-цзун вступил на престол, то в годы его правления Мин-чан было запрещено убивать и грабить: чрез это татары мало-по-малу возвратились на родину; число народа увеличилось. Это снова обеспокоило Чжан-цзуна и он воздвигнул новую Великую стену на север от Цзинь-чжоу и охранение ее поручил Тангу-чжа. Когда Тангу-чжа взбунтовались, то вместе с ними взбунтовались И-ла-ду-чжа, Мудян-чжа[137], Хоудянь-чжа и прочие. Цзиньцы отправили против них войска и усмирили; рассеянные чжа’сцы передались татарам. [Между тем] в это время, между уйгурами был некто по фамилии Тянь, весьма богатый и ведший торговлю на огромные суммы; он часто посещал Хэ-бэй и Шань-дунь; вместе с чжа’сцами он начал рассказывать татарам о богатстве жителей этих стран, подстрекая их к собранию войска и вторжению [в цзиньские пределы]. И Темучинь, который уже питал неудовольствие за притеснения, вступил в пределы и, завоевав, истребил пограничные места. У татар, как старые, так и молодые, и теперь все вспоминают слова яньских разбойников, т. е. нючжиесцев, (чжурчженей. — Г.Е.), как они им говорили: «наше царство подобно морю, а ваше горсти песку: куда же вам с нами справляться!» Только тогда уже, когда взята была западная столица, вздрогнули как царь, так и вельможи разбойников; они собрали все отборные войска своего государства, в числе 500 000 человек пехоты и конницы, и отправили их навстречу под начальством Ху-ша-ху, но они потерпели великое поражение. Вторично составлено было новое войско, набранное в Шан-дун, Хэбэй и в других местах; к нему присоединена была гвардия телохранителей и проч.; в нем считалось 300 тысяч человек под предводительством Гао-ци. Это войско было разбито под стенами яньской столицы, когда татары приступили к этому городу; тут сокрушены были силы разбойников цзиньцев, увеличивавшиеся в продолжении столетия; войско рассеялось и было истреблено; от этого царство (Цзинь) пришло в упадок. Всякий раз, когда Татары осаждали города в Хэбэй, Шандун и Ян-бэй (на север от Пекина), разбойники не смели противиться их оружию» (17, 228–229). (выделено мной. — Г.Е.).

Мы ясно видим из приведенных сведений причину войны татар с цзиньцами — агрессия со стороны чжурчженей против «отдаленной и пустынной страны» татар.

Агрессия цзиньцев началась в период с 1161 до 1189 г. Затем наступает затишье примерно с 1190 г. («годы правления Минчан»), вследствие чего татары, проживавшие ранее на подвергаемых нападению территориях начинают возвращаться.

Но «это снова обеспокоило» цзиньского правителя и начинается подготовка к войне — вероятно, с целью, полного уничтожения татар.

Мы можем предположительно определить и более точную дату начала агрессии цзиньцев (до 1189 г.): По сведениям Мэн-хуна, не доверять которым не имеется никаких оснований, Чынгыз хан родился в 1154 г. (там же, 217). Более того, маленький «Темучин» (Timerching) «попался в плен к цзиньцам (т. е. нючжисцам), провел у них в рабстве более десяти лет и потом убежал. От этого он вполне узнал состояние и дела Цзиньского царства» (там же, 218). Судя по тому, что «Темучин» не утратил связи с родиной и родным народом и убежал через десять лет домой, а также учитывая, что он мог понять и запомнить «состояние дел» противника, можно предположить, что в плену он пробыл самое малое где-то с 10–11 лет до совершеннолетия, лет примерно до 20.

После возвращения из плена Темучин поступает, на службу к Ван-хану (Тогрулу) — если сведения о службе его у кераитского царя правдивы. Это вполне допустимо.

Но вот насчет того, что, мол, «Чингисхан возил дань цзиньцам» — здесь китайцы, составлявшие «Юаньскую историю» о монголах, явно переусердствовали.

Тот факт, что татарский кераитский государь платил дань Цзиньцам, отражен в «Цзинь-го-чжи» («Истории империи Цзинь»). Во всяком случае, В. П. Васильев ей доверяет и приводит из нее следующие факты:«…Когда Цзиньское царство было сильно, то датане (татары) ежегодно приносили дань; когда же на Цзиньский престол вступил Вэй-ван, то Датаньский государь провозгласил себя императором Чингисом» (17, 165).

И никаких, естественно, нет сведений, что Чынгыз хан «возил дань» ко двору цзиньцев»[138] — тем более, что дань принимали строго на границе с 1160-х гг. и до войны Чынгыз хана с империей Цзинь на территорию империи никого не пускали.

Так что никак не мог Чынгыз хан «возить дань цзиньцам», и физически не имел возможности, и молодой был тогда — а вот насчет плена все правдоподобно. И возвратившись, он мог поступить на службу к Ван-хану но впоследствии — разорвать с ним отношения — видно, сыграло свою роль соглашательство Тогрула — царя кераитов и некоторых других предводителей татар с цзиньцами, нежелание Ван-хана воевать со своими союзниками и покровителями ради интересов всего народа. Что и явилось причиной его свержения народом и избрания вместо него Темучина и объявление его Чынгыз ханом, а позднее — императором провозглашенной его соратниками державы монголов.

Обратимся к Марко Поло, который был хорошо осведомлен об истории монголо-татар, и главное — слышал историю от них самих, без посредства китайцев и персов: «Город Каракорон (Каракорум. — Г.Е.) в округе три мили, им первым овладели татары, когда вышли из своей страны (Маньчжурии). Расскажу вам об их делах, о том, как они стали властвовать и распространились по свету.

Татары, нужно знать, жили на севере, в Чиорчие[139]; в той стране большие равнины и нет там жилья, ни городов, ни замков, но славные там пастбища, большие реки и воды там вдоволь.

Не было у них князей, платили они великому царю и звали его по-своему Унекан[140], а по-французски это значит «поп Иван»; это тот самый поп Иван, о чьем великом могуществе говорит весь свет.

Татары платили ему дань, из десяти скотов одну скотину. Случилось, что татары сильно размножились; увидел поп Иван, что много их, и стал он думать, не наделали бы они ему зла; решил он расселить их по разным странам и послал воевод своих исполнить то дело. Как услышали татары, что поп Иван замышляет, опечалились они, да все вместе пустились на север в степь, чтобы поп Иван не мог им вредить (выделено мной. — Г.Е.). Возмутились против него и перестали ему дань платить. Так они прожили некоторое время». (81, глава LXIV).

В приведенном эпизоде скорей всего совмещены, по прошествии времени (автор был в Китае в конце XIII в.) или же в пересказе самого Марко Поло, два лица — император цзиньцев и его фактический вассал — Ван-хан. В остальном, мы видим, данные Марко Поло вполне согласуются с данными В. П. Васильева.

В главе «Как Чингис стал первым ханом татар» Марко Поло сообщает: «Случилось, что в 1187 г. татары выбрали себе царя, и звался он по-ихнему Чингисхан, был человек храбрый, умный и удалой; когда, скажу вам, выбрали его в цари, татары со всего света, что были рассеяны по чужим странам, пришли к нему и признали его своим государем (выделено мной. — Г.Е.).

Страною этот Чингисхан правил хорошо. Что же вам еще сказать? Удивительно даже, какое тут множество татар набралось» (там же, глава LXV).

Как видим, по данным Марко Поло, Чынгыз хан был избран царем в 1187 г., когда ему было 33 года. То есть в то время, когда уже почти двадцать лет подряд «каждые три года направлялись войска» для уничтожения и грабежа татар — соплеменников «Темучина»[141] — будущего Чынгыз хана.

Потом, с 1190 г., «в годы правления Мин-чан» войска перестали направляться, а татар было «запрещено грабить», так как у них появился Чынгыз хан и за три года сумел «горсть песка» — как о царстве татар отзывались цзиньцы — превратить во внушительный «булыжник Давида против Голиафа» — в полноценное государство-Орду — грозное оружие для защиты своего народа. И это было осознано цзиньцами — так «забеспокоился» их правитель, что даже Великую стену воздвиг новую и начал подготовку к войне. Чынгыз хан в то время уже воевал с Ван-ханом Тогрулом и с теми из татар, кто встал на защиту этого вассала императора чжурчженей.

Как отметил Л. Н. Гумилев, Тогрул был из тех аристократов, кто «изо всех сил отстаивал старый племенной строй», который мешал объединению народа. Каждый из этих лидеров, «понимал он общую ситуацию или нет, имел собственные интересы и хотел только, чтобы они совпадали с общественными. В противном же случае, особенно когда дело шло о жизни, никто не жертвовал собой, точнее, не давал сопернику убить себя лишь ради того, чтобы абстрактная степная свобода не стала через десяток-другой лет жертвой чжурчжэньского властолюбия» (30, 126–127).

Как пишет В. П. Васильев, «ближайший к цзиньским владениям сейм был Кэрэ или кэраитов», который «огибал владения цзиньскйя с севера и с запада» (17, 131). Возможно, Ван-хан пропускал беспрепятственно войска цзиньцев через свои владения «в отдаленную страну» — территории, где жили татары, возможно, оказывал и другие услуги цзиньцам и китайцам в ущерб жизненных интересов собственного народа.

Трудно восстановить подробную картину противоборства старой аристократии, с одной стороны, и, с другой стороны — Темучина и его соратников — «людей длинной воли» — сторонников Орды, «несущей по существу функции европейского рыцарства» и стремящихся к созданию единого государства. Гражданская война, скорей всего, началась с Курултая[142] (сбора) сторонников Темучина и провозглашения организации Орды и утверждения Йазу (Ясы), основ законодательства нового государства — что было программным заявлением будущих монголов.

Несомненно, «Темучину» — будущему Чынгыз хану довелось и скрываться, и терпеть поначалу разочарования и поражения. Но «…на его природные качества не смогли повлиять ни беды и страдания, которые пришлось ему терпеть от людей, ни его все не сбывающиеся надежды, ни неосуществляемые так долго планы, ни временные неудачи. У Чингиза всегда было ясное и доброе выражение лица. Все его соратники были буквально покорены этим его видом (самообладанием)» (13, 251–252).

В принципе, как и любое социальное движение, движение монголов имело предварительный скрытый период — время пропаганды идей Орды и Йазу, и открытый — когда эти идеи были поддержаны большей частью «татар со всего света».

Вспомним изложенное в татарском историческом источнике «Дафтер-и Чынгыз наме» народное предание о начальном периоде деятельности Чынгыз хана (в изложении академика М. А. Усманова): «Следует сказать, что ни предки, ни потомки кагана у нашего автора особых чувств не вызывают, мало того, он Чингизу противопоставляет его же братьев-тиранов. …Чингиз живет в уединении, а его братья-тираны свирепствуют. И «сын народа», как обобщающе назван анонимом (автором. — Г.Е.) весь народ, решает вернуть справедливого царевича. Главы родов — беки (бийи. — Г.Е.) приходят к Алангу, которая сообщает им о местопребывании сына и, в качестве пароля, дает свое кольцо. Беки находят и возвращают Чингиза. Он становится ханом, жалует званием и богатством своих беков, с которыми живет в мире и согласии, дорожа ими как «бровью над глазом» (105, 109).

Далее: «В этой части дастана характерно то, что, в отличие от предыдущего раздела, анонимный автор из мифического, легендарного мира опускается в реальную среду тюркских народов. Например, среди беков — родоначальников племен он перечисляет имена следующих: Уйшин-Майкы-бек (бий), Калдар-бек, Урдач-бек, Кыпчак-бек, Тамйан-бек, Кераит-бек, Буртак-бек, Тимур-кутлу-бек, Муйтан-бек, Тулангут-бек, Кунгырат-бек, Катай-бек, Салчут-бек, Кыйат, Туркмен и др… Автор приписывает Чингизу роль легендарного Огуз-хана, дарившего своим сыновьям «тамги» и «онгоны». …Но в «Дафтар…» места сыновей Огуза заняли предводители родов и племен[143]. Также архаистичные термины заменены общедоступными понятиями. Привлекает внимание поразительное сходство тамг (гербов-знаков) в списках «Дафтар…» и в «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина. Следовательно, анонимный автор был знаком с каким-то источником, содержащим эти древние предания…» (105, 109).

Сведения Марко Поло о том, что «татары собрались к Чынгыз хану со всего света» — соответствуют сведениям татарского источника — это видно по именам беков (бийев) — «родоначальников племен», то есть лидеров, прибывающих из всех районов локализации татар, которые были расположены на обширных территориях Евразии. Например — Кыпчак-бий — мы знаем, что часть кыпчаков были именно татары, и «выделившиеся» из татарского государства кимаков, и продолжающие оставаться подданными его. «Туркмен-бий» — мы помним, туркменами стали звать гузов, принявших Ислам, и предводитель по имени Туркмен мог быть или из гузов, земли которых располагались рядом с государством кимаков, или «туркмен» было просто именем татарского бека (бийя) — были и такие имена, мы помним — по названию народа или племени. И было также наоборот — название лидера переходило впоследствии на народ. Еще одно имя — также, впрочем, как и все почти приведенные в татарской летописи, — объясняется просто, Катай-бек — это имя от названия «кара-катай» — так называли последователей киданя Елюя Даши, основавшего, как было отмечено выше, небольшое государство — ханство на западном Алтае и в Джунгарии в XII в.

Из донесения Мэн-хуна следует, что «земля, в которой в первый раз являются татары, лежит на северо-запад от киданей», «их поколение (татар Чынгыз хана. — Г.Е.) происходит от шатосцев и составляет особенный род, а потому и не было известно при прежних (южнокитайских. — Г.Е.) династиях» (17, 216–217). То есть многие татары Чынгыз хана — «шатосцы» — татары-тюрки из Джунгарии, а возможно, и из более западных и более северных районов, поэтому это «особенное поколение» татар и «не было известно при прежних династиях» китайцам.

«В последней части дастана подчеркивается мирная и роскошная жизнь Чингиза. Почти ни слова не говорится о его многочисленных походах, кровавых завоеваниях автор ограничивается лишь одной-единственной глухой фразой: «Со своим войском воюя, покорил себе много ханов и орд. И его имя стало известно всему миру» (105, 110).

Необходимо отметить, что автор дастана «проявляет знание в основном верных исторических сведений из жизни Чингиз хана» (там же, 111) — не забудем, книга М. А. Усманова, откуда приводятся эти выдержки, написана в 1972 г.

В то время чрезмерное углубление в своей работе в содержание этого татарского дастана «Чынгыз наме» могло повлечь за собой весьма неблагоприятные последствия для ученого. Но теперь — можно (и нужно) сказать открытым текстом — в данном татарском источнике содержатся в основном верные исторические сведения из жизни Чынгыз хана. И автор его был знаком с какими-то другими, еще более древними татарскими источниками, содержащими эти, и многие другие неизвестные нам сведения.

Орда, организуемая Чынгыз ханом и его соратниками, подчиняя «племена — территориально-хозяйственные единицы, состоящие из экзогенных родов», и союзы племен — предгосударственные образования, и отдельные государства, создавала государство нового качества, устойчивую систему их сосуществования, «которая называлась эль — imperium» (37, 314).

Стоит также отметить довольно интересный факт, который избегают упоминать официальные историки: в татарских и в башкирских шежере и преданиях о Чынгыз хане речь ведется именно в том смысле, что основатель Державы Монголов сам лично участвовал в организации своего государства-Орды на Волге, на Урале и Яике, например: (22; 42; 100; 105). Анализ их в данном аспекте, естественно, требует отдельной работы и объем ее составит, возможно, и не одну книгу — тем не менее, надеюсь, что эта работа будет рано или поздно проведена.

Также Чынгыз хану в деле создания организации-Орды и основании государства нового типа оказали помощь уйгуры (30, 151), давние друзья и родственники татар. До этого «форпоста» — как против проникновения китайцев на запад, так и против продвижения «мусульманского мира» на восток (там же, 48) также могли очень скоро добраться с востока — чжурчжени, а с запада уже подступили Хорезмские «мусульмане». Контакты татар Темучина с «подстрекавшими их к походу на чжурчженей» уйгурами доходчиво и весьма содержательно описывает Мэн-хун (17, 228).

Трудно определить, насколько правдивы сведения «тайной и официальной истории монголов» о том, что у Чынгыз хана, «после победы над Ван-ханом оставался еще сильный враг в лице Даян-хана, предводителя найманского сейма» (там же, 139), место которого во главе оппозиции Чынгыз хану впоследствии займет найман «Боро-хан» и сын Даян-хана Кучум, которые были окончательно разгромлены на Иртыше в 1208 г. (там же, 140–141).

В то же время Л. Н. Гумилев приводит сведения о том, что найманы, оказав поддержку «кераитской оппозиции в окружении Ван-хана», высылают против Тогрула войска, эта экспедиция заканчивается фактическим свержением Ван-хана (30, 128–129). В результате свергнутый Тогрул — Ван-хан скрывается у тангутов, то есть у врагов собственного народа, — как видим, вполне закономерное для него решение и поступок.

Самое правильное решение для Ван-хана — воевать с территории государства Ся с Чынгыз ханом и его соратниками. К тангутам Ван-хан убегает примерно в 1194 или 1196 г., и возвращается в 1198 г. (17, 129, 357). В. П. Васильев пишет: «Перед выступлением в свет Чингисхана… Ван-хан убегает в царство Ся…» (там же, 131). Мы видели выше, что именно с 1190-х гг. начинается подготовка цзиньцев к большой войне на северо-западном направлении.

А охрану китайской стены от татар «Темучина» цзиньский император поручил Тангу-чжа — то есть, племенам тангутов, государство которых Ся предоставило убежище Ван-хану (там же, 228). Си Ся — это соседи цзиньцев, и государь тангутов — тоже, как и Тогрул Ван-хан, вассал цзиньского императора (там же, 94), и у них, мы видим, появляется общий враг — татары. Но не просто татары, а татары, которых объединил Чынгыз хан, которого они избрали ханом в 1187 г.

Но пока цзиньцы не вмешивались в гражданскую войну среди татар — тоже вполне закономерное и разумное решение — для цзиньцев дело обстояло так, что конфликт разгорелся между двумя их вассалами — татарскими ханами, кто победит, тот и будет их вассалом, а война ослабит татар и максимально убавит их количество. Что и было необходимо цзиньскому императору, чтобы быть «спокойным».

И скорее всего, не только убежище, но получил Ван-хан и военную помощь от тангутов для покорения собственного народа. И цзиньцев это тоже вполне устраивало — втягивание Ся в войну татар между собой — ведь чем больше слабых соседей, тем еще «спокойнее» императору.

Но не забудем третью, самую значительную силу в данном регионе — Южный Китай (Империя Сун) — а их интересы в данный момент были именно в том, чтобы исчезла с политической карты империя Цзинь — их заклятый враг (см. выше — «разбойники»). Тангутов (Ся) они тоже стремились «натравить» на кого-либо, как и других соседей — лучше на ту же империю Цзинь, но не получалось — «тангуты не давались в обман и смирно сидели в своих владениях, не беспокоя чжурчженей» (там же, 95).

«Темучин» смог выбрать правильную политическую линию в обжившейся обстановке и не быть обманутым в сложной дипломатической комбинации китайцев, а извлечь наибольшую выгоду для своего народа и Родины. И главное было — найти золотую середину в данной ситуации при переговорах с китайцами. Суметь понять — китайцы помочь могли, в принципе — или цзиньцам, или татарам, но тому из них, кто был слабее — вернее, тому, кого посчитали бы слабее — чтобы потом бывший союзник не стал более сильным противником уже для них — чтобы он вышел из войны намного более слабым, чем империя Сун.

Но слишком слабому союзнику китайцы помогать тоже бы не стали — так как посчитали бы это пустой тратой сил и средств. Как не помогли они Ван-хану. А тангуты воевать с цзиньцами не торопились. Без войны с цзиньцами могли обойтись и южные китайцы — чжурчжени в то время не продолжали агрессию на юг, ограничив себя взятием Пекина.

«Темучин» сумел заинтересовать китайцев и империя Сун решила участвовать в войне против цзиньцев. Южнокитайцы уже в 1190 вели переговоры с будущими монголами, а чуть позже — вступили в войну на их стороне против цзиньцев.

Ее первое сражение произошло с Ван-ханом, которого Марко Поло называет «поп Иван», в 1200 г. (81, глава LXVIII): Ван-хан «про себя решил все сделать, чтобы, когда Чингисхан придет, захватить его и казнить. Созвал он своих отовсюду и из чужих стран и вооружил их; да так он постарался, что о такой большой рати никогда не рассказывали. Чингисхан со всем своим народом пришел на большую, славную равнину попа Ивана, Тандук[144], тут он стал станом; и было их там много, никто, скажу вам, и счету им не знал» (там же, глава LXVI). «Вооружились через два дня обе стороны и жестоко бились; злее той схватки и не видано было; много было бед для той и другой стороны, а напоследок победил-таки Чингисхан. И был тут поп Иван убит»[145] (там же, глава LXVIII).

Как мы видели выше, к Чынгыз хану «собрались татары со всего света и избрали его ханом» и он повел в бой против Ван-хана «весь свой народ». И Ван-хан, по сведениям Марко Поло, тоже собрал своих «отовсюду и с чужих стран». То есть прибывали татары отовсюду, для защиты каждый своего лидера — кто Чынгыз хана, кто Тогрула. И после разгрома Ван-хана, так и получается, если судить по хронологии и логике — вдруг почему-то «взбунтовались тангуты», которые были в охранении «Великой стены» цзиньцев, то есть тангуты призваны были держать оборону против татар в первом эшелоне в случае их нападения на империю Цзинь.

И можно догадаться о причине их «бунта» — Чынгыз хан, развивая успех — так как «с покорением владений Ван-хана и Даян-хана (наймана, сторонника старых порядков в стране татар. — Г.Е.) владения Чингисхана распространились далеко на юг и он пришел в соприкосновение с Сяскими владениями» — вторгается в Ся, страну тангутов, и, разгромив их войска, «принуждает к миру короля тангутов» (17, 142), о чем мы уже знаем. А цзиньцы начали понимать, что «царство татар» уже давно не «подобно горсти песка», и с ними не стоит связываться — «Когда поражаемый монголами тангут просит помощи у Цзйньского двора, то двор этот отказывает в ней» (там же, 145).

И тангуты, бывшие «на охранении стены» цзиньцев, рвались домой! Ведь на границе цзиньцев они бездействовали, в то время как татары ворвались в пределы их Родины! Этим и объясняется непонятный на первый взгляд бунт Тангу-чжа против цзиньцев (см. выше).

Не желая воевать с татарами Чынгыз хана, «взбунтовались» и другие племена — «чжа», и «передались татарам» (17, 228–229). «Успехи его внутри Монголии неудивительны, потому что, с одной стороны, он привык к сражениям и войнам, а с другой, присоединившиеся к нему поколения не могли терять многого, переменяя только главу аймака. Мы находим в показаниях, как китайских, так и мусульманских, что знаменитые лица, его окружавшие и бывшие после сподвижниками его потомков, принадлежали к различным поколениям, им завоеванным; следовательно, он давал простор всем дарованиям. За то, хотя роды и стали переходить в руки князей царствующего дома, но народ не терял от этого» (там же, 139).

И о порядках, не терпящих произвола, вводимых сторонниками Чынгыз хана, многострадальный люд Монголии, по всей видимости, был уже наслышан. И не желал воевать против избранного народом лидера, и его соратников, которые «народу зла не делали, ничего у него не отнимали, а только уводили его с собою покорять других людей. Так-то, как вы слышали, завоевали они множество народу. А народ видит, что правление хорошее, царь милостив, и шел за ним охотно» (81, глава LXV).

Так что, не «захватнической войной» была самая первая внешняя война Чынгыз хана — против государства Ся — а вполне оправдана и прежней агрессией тангутов, и помощью, в том числе военной, правителя Ся Ван-хану, и необходимостью довершить разгром войск Ван-хана и уничтожить его самого.

Только вот даты у «монгольских историков» — китайцев и персов, почти на десятилетие смещены вперед — эта первая война с тангутами (Ся) указана под 1209 годом, а на самом деле, происходило раньше — скорее всего, до того, как Чынгыз хан был объявлен императором державы монголов. Или же боевые действия длились долго, с переменным успехом[146].

Но факт остается фактом — война с тангутским государством Ся была до того, как Timerching («Темучин» — Чынгыз хан) был провозглашен императором державы монголов. Так как провозглашение главы государства императором был бы актом объявления войны Цзиньскому императору, как поясняет нам В. П. Васильев (как говорили на Востоке — «на небе не может быть двух Солнц — на Земле не может быть двух Императоров»).

Но пока войны с Империей Цзинь еще не было, «Темучину» никак нельзя было эту войну спровоцировать раньше времени — цзиньцы наблюдали выяснение отношений Ван-хана с усиливающимся Чынгыз ханом и пока просто готовились к большой войне на западе — против татар. И «запрещено было убивать и грабить татар» — хотя незадолго до этого, лет за 5, еще можно было. Наступило своеобразное «перемирие» с чжурчженями. Последние, очевидно, ожидали, пока противники ослабнут в междоусобной войне.

И «Темучин», избранный ханом всех татар, номинально еще оставался вассалом цзиньцев — по крайней мере, чжурчжени считали именно так, и до поры до времени никто им не возражал. Чынгыз хан пока был таким же ханом, как и Тогрул до него, в принципе, и после своей победы над ним и принуждения к миру государя царства Ся.

Но — татарам чжурчжени были непримиримые враги. Во-первых, «мщение проникло в кости и мозг», у многих были в плену дети и родственники, многие соратники Чынгыз хана сами побывали в плену у цзиньцев (17, 227).

Во-вторых, весь кошмар цзиньских набегов мог повториться — и информация о подготовке чжурчженей к войне, естественно, поступала к «Темучину» со всех сторон — и от своих источников, и от южнокитайских.

Когда Орда — объединение сторонников нового государства, набрала силу и была признана большинством народа, когда «в Монголии не стало для него [Чынгыз хана] соперников, [он] принимает титул императора и дает своему народу название Монгол»[147] (17, 140).

И вот, достаточно было Чынгыз хану объявить себя императором державы монголов — то есть тем самым объявить войну императору Цзинь, тогда без промедления «верные союзническому долгу» — как выражались советские лидеры в соответствующие моменты — «китайские войска напали на пограничные цзиньские владения, но почти везде были отбиты» (там же, 84).

И незамедлительно вступает в войну с империей Цзинь держава монголов: «…Одно замечание: мы видели, что северная граница цзиньцев была оберегаема тщательно; очень вероятно, что Чингисхан видел трудность успеха при нападении на укрепленные редуты, которые истощили бы его на первых порах; сверх того, с северной стороны через Линь-хуан-фу, путь к центру или богатому краю был довольно далек, и потому поход с этой стороны не представлял удобства. Вот почему мы видим его с первого раза вторгающимся неподалеку от Дай-тун-фу, т. е., он ударил почти в середину владений. Первая победа открыла ему путь к Пекину, и когда он нанес империи рану в самое сердце, тогда распались ея члены, и северная часть империи, или вся Монголия, очутилась в его руках почти без всякого сопротивления» (там же, 148).

«Ганъ-му» (китайская хроника. — Г.Е.) говорит, что он (Чынгыз хан. — Г.Е.) делал неоднократные вторжения и в северо-западные пределы, но неизвестно, чем это кончилось. Из той же истории видно, что Чингисхан боится вторжения со стороны цзиньцев и потому принимает меры предосторожности и усиливает свои войска. Цзиньский двор построил, в предосторожность от Чингисхана, редут Ву-ша-пу, который первый подвергнулся нападению в следующем 1211 году. Чингисхан сам вступает в цзиньские владения, разбивает цзиньского полководца Даши. …Чжэбэ, знаменитый генерал Чингисхана, берет Ву-ша-пу… и между тем как отряд войск завоевывает города вокруг западной столицы, генералы, стоявшие на северных пределах, где они, кажется, напрасно ждали неприятеля спереди, тогда как он очутился позади их, покоряются Чингисхану. Вся Монголия, бывшая под властью цзиньцев, в один год, после одного сражения, досталась победителю. Таков был результат самого первого натиска монголов, совершившийся в один год» (там же, 149).

К татарам Чынгыз хана (уже монголам) начинают присоединяться даже бывшие их противники кидани: «Киданьцы, всегда памятовавшие прежнее свое величие, поспешили воспользоваться расстройством Цзиньской монархии, и потому, между тем как одни из них уже давно служили руководителями монголов, другие думали возстановить прежнее свое царство. Елюй Люгэ, собрав войско в Лун-анъ, овладевает всем Ляодуном, провозглашает себя главнокомандующим, а потом и ваном, и просит Чингисхана признать его своим вассалом. Маньчжуры теряют таким образом даже сообщение со своей первоначальной родиной, которая, по всему видно, тогда перешла в руки монголов. Между тем, войска Чингисхана продолжали действовать в северной части Чжили, в нынешнем Сюань-хуа-фунском департаменте; взяли Сюань-дэ-фу, проходы Губеэйкоу и, наконец, Цзюй-юнь-гуань. Затем монгольская армия разделилась на три части: одна, под предводительством Чучи (Джучи), Чагатая и Угэдэя, разоряла Шаньси, другая земли на восток, лежащая около моря в Ляо-си, и средняя, под предводительством самого Чингисхана, устремилась на Шандунь и завоевала всю эту провинцию.

Таким образом, на другой год, Монголы очутились обладателями почти всех земель, лежащих в Китае на север от Желтой реки (Хуан-хэ), за исключением десяти укрепленных мест, каковы Пекин и прочее. Кроме того, они находят отличного помощника в передавшемся им цзиньском подданном Ши-тянь-ни, который стал посредником между китайским народом и монголами; он определен темником» (17, 150).

«В это время монголы набирали уже войска из китайцев; в завоевании Хэбэй и Хэдунь участвовали 46 китайских дивизий. В самом монгольском войске виднее всех выдается Мухури» (там же, 150–151).

В 1215 г., как сообщает В. П. Васильев, монголы берут Пекин — столицу Цзиньской империи. Воспользовавшись перемирием (татары не любили жару, и на время летней жары Чынгыз хан прекратил боевые действия), император цзиньцев решил перенести столицу и себя, любимого, в более безопасное место. «…В Пекине оставлены наследник престола и министры для защиты. Но между тем войско, провожавшее императора при переселении, верно не желая расставаться с родиной, возмущается, идет назад и потом передается Чингисхану, который отправляет ему подкрепление, чтобы взять Пекин. Осада длится до следующего года. В это время Цзиньский император напрасно посылал войска для вспомоществования Пекину: они были разбиты (у Бачжоу), и Пекин наконец сдался (1215 г.); к Чингисхану были отправлены найденные сокровища и оставшиеся царицы. Монголы устремились тогда к новой резиденции маньчжурских императоров, за которыми оставались только земли на юг от Хуан-хэ и провинция Шэньси» (там же, 153).

Уже фактически разгромленная империя Цзиньцев продолжала еще долгое время вяло сопротивляться, вплоть до 1230-х годов «Мухури предпринимал окончательное завоевание земель Цзиньской империи, еще остававшихся непокоренными». Впрочем, татары там уже почти не воевали — из китайцев была сформирована огромная монгольская армия в 46 дивизий еще до взятия Пекина. «Помощником Мухури был Шитянь-ни, сделанный тогда губернатором в Хэбэй и главнокомандующим, а Вунинь определен его помощником. Чжурчженьский генерал Яньши передается добровольно монголам с округами… где считалось всего 300 000 жителей. История ясно говорит, что Мухури, по совету Шитянь-ни, запретил своей армии производить своевольства в проходимых ей местах; даже пленные дети и старики были отпущены на свободу. В это время выступает на историческое поприще Елюй Чуцай, потомок Киданьского дома, явившийся ревностным заступником интересов китайской нации» (там же, 155).

Заметим, что и исторические источники, откуда приводит эти сведения В. П. Васильев, также составлены «ревностными заступниками интересов китайской нации». И поэтому, само собой разумеется, что все положительные поступки и решения монголов, которые нельзя было скрыть, совершены исключительно благодаря своевременным «советам» умных и благородных китайцев[148]. Или же, в крайнем случае, значительно менее чем китайцы, но тоже умных и благородных киданей, или же, в персидских источниках — разумеется, персов (85; 86; 87).

Как видим, две первые войны монголов с соседями в Срединной Азии — с тангутами (царство Ся) и с чжурчженями (империя Цзинь) мало похожи на «завоевательные походы монгольских ханов за добычей и рабами», «которые начались сразу же после образования Монгольского государства», когда «в 1211 г. Чингисхан предпринял широкое наступление на Китай и на третий год овладел Пекином». «Многочисленное войско китайских богдыханов, военачальники которого считали себя носителями непревзойденной военной мудрости, оказалось бессильными против быстрых монгольских всадников» (49, 79).

Но все-таки, если учесть приведенное выше описание первых двух войн монголов, напрашивается иной вывод: «многочисленное войско» (правда, в данной войне не совсем «китайских богдыханов»), оказалось бессильным перед непревзойденной военной и политической мудрости Чынгыз хана и его соратников.

Соответственно, так же обстоит дело и с остальными войнами монголов — если присмотреться внимательнее к причинам, по которым начались эти войны и обстоятельствам, при которых они происходили.

Вкратце остановимся на причинах войны с китайской империей Сунн. С бывшими союзниками, южными китайцами, монголы вынуждены были воевать уже после смерти Чынгыз хана. Именно были вынуждены, так как империя Сун выступила инициатором этой войны, «стремясь вытеснить монголов из Северного Китая — земель империи Кинь» (Цзинь) (34, 60).

После совместной победы над империей Цзинь «китайцы потребовали у монголов передачи земель, отнятых у чжурчженей. Попытка договориться кончилась тем, что китайцы убили монгольских послов. Это вызвало длительную войну, перелом в которой наступил лишь в 1257 г.» и, наконец, в 1280 г. «малочисленные монголы победили Великий Китай, объединив те народы, которые не хотели стать жертвой китаизации» (там же, 130–131).

А «следующий удар был направлен на государства Средней Азии» (45, 79). Но об этом чуть ниже — куда и на кого, и кем был направлен первый удар в войне татар с «мусульманским миром» хорезмшахов.

Сначала остановимся на том, что принуждало людей — как китайцев и чжурчженей, например — переходить на сторону татар. То есть, уже не только татар, а представителей (и целые сообщества) других народов, ставших подданными державы монголов и носителями Монгольской идеи.

И которые назывались монголами (исключительно в собирательном смысле) — как члены единой политической системы. Монголы служили своей державе потому что в программе Чынгыз хана предусматривалось (и не только предусматривалось, но и реально осуществлялось) обеспечение «исполнения законов, отвечающих потребностям всего сообщества народов» монгольского государства (13, 251–252).

Кроме того, прокламировалось исполнение еще, как минимум, «двух вещей: справедливого вознаграждения за заслуги, без учета родового старшинства, обычно сводившегося к непотизму (покровительству родственникам за счет героев), и мира». «Вселенского мира», при котором можно было спокойно жить и трудиться, не ожидая нападений соседей (19, 13). Но обеспечение мира своему народу предполагало, что «мира должны хотеть обе стороны, в противном случае он недостижим» (31, 461–462).

И мы видели выше, и увидим еще, что мира не хотели именно правители соседних державе монголов государств. Именно по инициативе последних начинались внешние войны монголов, названные в официальной истории «монголо-татарским нашествием на страны цивилизованного мира».

Глава 3

Основные причины успеха движения монголов. Сведения о делах Чынгыз хана, его потомков и их соратников. Государственное строительство, государственная политика, правотворчество

Есть в юриспруденции такое понятие — «обвинительный уклон».

Это когда нерадивый следователь старается собрать только те доказательства, которые, по его мнению, подтверждают вину обвиняемого. Все остальные обстоятельства дела игнорируются. Хотя согласно закону, следствие обязано быть объективным и всесторонним — фиксироваться должны как уличающие личность, так и оправдывающие его обстоятельства дела.

Обычно при ознакомлении с такого рода делами очень трудно восстановить полную картину (фабулу) происшедшего: ведь те обстоятельства дела, которые, по мнению следователя, могут «помешать» обвинению, игнорируются. Единственно имеющиеся доказательства обычно — это те, что фиксируют объективную сторону преступления — например, труп — а иногда и того нет, просто отсутствует человек и все. Или есть только потерпевший, и его показания — вот этот, мол, ударил (ограбил) меня, и синяк под глазом в наличии. Либо иное изменение «объективной действительности» — отсутствие имущества у потерпевшего — и наличие оного, того же рода и качества (а возможно, и лучшего) — у обвиняемого. А как именно имущество перешло от потерпевшего к обвиняемому и «переходило» ли вообще, не принадлежало ли оно обвиняемому изначально — нет достоверных доказательств (данных). В деле есть только утверждения потерпевшего, и выводы обвинения: мол, ограбил (похитил путем вымогательства, мошенничества и т. п.).

Расследование (или дознание) подобного рода называется «односторонним». И в суде, обычно, дело «разваливается» — в случае, если обвиняемый отказывается от предъявленного ему обвинения. Да к тому же еще излагает свою версию происшедшего — доводы в свою защиту. Обвинение их не может опровергнуть. А сомнения, по закону, толкуются в пользу обвиняемого. Так же, согласно закону, к уголовному делу должны приобщаться все материалы (доказательства), имеющие какое-либо отношение к делу — для объективности, полноты и всесторонности рассмотрения данного дела, чтобы ненароком невиновного (или виновного — но не в том, в чем его обвиняют) не осудить.

В историографии точно такая же ситуация с некоторыми выдающимися деятелями — «обвинительный уклон». В распоряжении историков множество «источников», обличающих определенную личность или группу людей — например, монголов Чынгыз хана (в смысле политической системы) — в различных преступлениях против человечества: организации массовых казней (геноциде), разрушении городов, проведении захватнических войн. И в ходе этих войн почему-то «вырубались леса и виноградники», «разрушались ирригационные системы», «были уничтожены миллионы людей» и т. п. Но одна особенность у этих источников — все они составлены противниками этого деятеля, которым было выгодно его самого и его соратников обвинить.

А других источников (объективных доказательств) нет, есть только «источники», подобные сочинениям Матфея Парижского, в которых противники монголо-татар (в данном случае западноевропейцы-католики), повторяют вслед за другими («ближневосточными мусульманами») сочинения, подобные рассмотренным выше пропагандистским произведениям араба Ибн аль-Асира: «Вторгшись в пределы сарацин, они (монголы) сровняли города с землей, вырубили леса, разрушили крепости, выкорчевали виноградники, разорили сады, убили горожан и сельских жителей» (62).

Заметим, что католик сделал довольно значительный шаг вперед в деле «антимонгольской» пропаганды по сравнению с «восточными» авторами, «творчески переработав» их произведения. Одни сведения о том, что монголо-татары, мол, «вырубили леса», чего стоят — впору сделать вывод — так вот откуда пустыня Каракумы-то у «сарацин» появилась!

Но, вместе с отсутствием достоверных доказательств «преступлений против человечества» есть данные о совершенно иных результатах деятельности монголов — например, была создана огромная держава, присоединены к ней множество городов, стран, вошли в подданство многие народы.

И прогрессивные перемены происходили: шло строительство городов, дорог, росло население подвластных стран, процветала торговля. Также развивались более быстрыми темпами, чем в «домонгольский период», наука и искусство в «завоеванных странах», те же историки сочиняли свои труды, подобных которым до них никто не сочинял (как «Сборник летописей» Рашид ад-Дина, например).

Но при создании державы появилось и довольно много «потерпевших» — те, у кого отняли власть и богатства. У некоторых (очень многих) власть и богатства не отбирали, но лишили их и их потомков возможности править по своему произволу и грабить соседей и, главное, неограниченную власть над людьми и их имуществом, какая у них или у их предков была раньше. А у других — не отняли ничего, но могло случиться, что отнимут, и это было тоже не очень приятно осознавать. И уничтожить этих ненавистных для них державников нельзя было — все сильнее и сильнее те становились.

И не только объективных доказательств вины создателей монгольской державы не имеется — почти никаких документов, никаких «книг и бумаг с письменами» от «обвиняемых» не осталось. То есть на суде истории, перед всем человечеством, перед потомками своими и потомками «потерпевших» эти исторические личности лишены возможности представлять доказательства в свою защиту.

А «обвинители», естественно полностью имеют возможность представлять свои «доказательства», и «выводы обвинения», и представляют, как мы видели выше.

Но не все доказательства «односторонними» получились — в каждом все равно отражается доля, крупица истины, и эти частицы, как и многое в этом мире, зачастую логически связаны между собой — и можно постепенно восстанавливать объективную и полную картину происходившего когда-то давным-давно. Так и становится постепенно «сокрытое узнанным, а тайное явным».

Вот и с создателями державы монголов такая же ситуация — результат деятельности есть: Монгольская империя. На всей территории ее действовали установленные законы, и не было права на произвол ни у кого. Даже у Верховного хана всей державы монголов.

Теперь представим себе одну ситуацию и поймем, почему монголы побеждали. Почему для того, чтобы завоевать какую-либо страну, им часто требовалось лишь столько времени, сколько его необходимо было на то, чтобы пройти ее, выражаясь современным языком, «в походной колонне» (101, 3).

Вот какой-нибудь купец рассказывает в некой стране такой случай: чиновнику, представителю государства Монгол («татаро-монголу»), сопровождающему иностранного посла к хану Улуса Джучи и Верховному хану монголов, начальник переправы (парома), представитель «завоеванного народа», отказывает в предоставлении лошадей, чтобы следовать дальше с означенным послом.

И основание отказа не отсутствие лошадей, — лошади у него есть, но свои, и скорей всего, есть и деньги — в крайнем случае, если не окажется своих, купить коней и отдать «оккупанту». Но паромщик просто говорит, что он не обязан обеспечивать лошадьми проезжающих, кем бы они не были — то есть человек знает свои права и обязанности, и уверен, что они защищены государством, и даже перед представителем власти этого государства, сопровождающего посла влиятельнейшей международной организации — Католической церкви.

Приведу дословно в пересказе посла Папы Римского, католика Рубрука случай у поселка «русских, которые перевозят на лодках послов и купцов» — это середина XIII века, лет пятнадцать после «татаро-монгольского завоевания Руси»: «Они сперва перевезли нас, а потом повозки, помещая одно колесо на одной барке, а другое на другой; они переезжали, привязывая барки друг к другу и так гребя. Там наш проводник (монгол. — Г.Е.) поступил очень глупо. Именно он полагал, что они (русские паромщики. — Г.Е.) должны дать нам коней из поселка, и отпустил на другом берегу животных, которых мы привезли с собою, чтобы те вернулись к своим хозяевам; а когда мы потребовали животных у жителей поселка, те ответили, что имеют льготу от Бату, а именно они не обязаны ни к чему, как только перевозить едущих туда и обратно. Даже и от купцов они получают большую дань. Итак, там, на берегу реки, мы стояли три дня…

Итак, мы были там в великом затруднении, потому что не находили за деньги ни лошадей, ни быков. Наконец, когда я доказал им, что мы трудимся на общую пользу всех христиан, они дали нам быков и людей; самим же нам надлежало идти пешком» (88, глава 15).

И вот в какой-нибудь стране купцы и (или) миссионеры рассказывают множество подобных случаев — как живут «завоеванные народы» в державе монголов, в которой «господа те (монголы) не решаются коснуться имущества рабов и даже зовут их товарищами» (2, 90–91).

И об этом рассказывается там, где любой феодал (князь, шах) или его дружинник либо даже простой воин мог не только ограбить крестьянина и купца, а просто убить безнаказанно любого на территории своего господина за отказ, подобный тому, о котором идет речь в в записках Рубрука.

И не понадобится никакого «террора», никакой «лести и коварства», чтобы симпатии большинства народа воюющей с монголами страны были именно на стороне «оккупантов». Так как во всех без исключения средневековых странах простолюдины испытывали примерно одинаковое желание:«…Вырваться из уз старого княжеско-дружинного строя, отжившего, тяжелого, невыносимого, дабы не знать больше тягот княжеских урядников, не знать боярства с его правами на землю, крепостничества, неуплаченных долгов и тяжелых отработок, не терпеть от бесконечных княжеских междуусобиц, насилия и поборов княжеских войск…»[149] (36, 520).

И под властью Хорезмшахов[150] перед самым «нашествием татаро-монгол» народ жил не лучше, процветал еще больший произвол, — воины Хорезмшаха, «которым разрешалось грабить покоряемое население», «свирепствовали так, что люди поднимались против них, даже не имея надежды на успех» (35, 279).

Были привлекательны «новшества» в государственном устройстве и законодательстве, которые несли с собой монголо-татары, также и для многих аристократов, купцов, священнослужителей: «Оба правителя, султан (Хорезмийский. — Г.Е.) и хан (Чынгыз хан) имели и кочевых, и оседлых подданных. Как безобразно вели себя воины султана, мы видели, а города Уйгурии и Кашгарии под властью монголов сказочно разбогатели» (там же, 280).

И становится ясно, почему мусульмане Мавераннахра[151] уже в 1208 г. говорили, что «иго единоверных хорезмийцев хуже ярма неверных» (30, 152). И почему победили монголо-татары в войне с Хорезмшахом, имея в два раза меньшее количество войск, и ведя войну наступательную — хотя их противник в обороне, располагая мощнейшими крепостями и был в гораздо более выгодном положении.

И высшая аристократия — княжеское сословие, тоже не теряла, в принципе, ничего с победой монголов — верховная в державе «ханская власть была ограничена гораздо более чем власть королей» — то есть «хан имел право требовать соблюдения закона, но не нарушения его» (там же, 148).

Отсутствовали у татаро-монгол и засилье инквизиции с ее пытками, и последующим сжиганием человека на костре — например, за высказанное вслух предположение о том, что «земля круглая» или предпочтение другой, не католической, религии.

Свобода совести и вероисповеданий в державе монголов была гарантирована Великой Ясой и была защищена государством. Подданные державы могли придерживаться любой веры и иметь любую точку зрения — лишь бы соблюдали законы да «хулу не возводили на церковь».

В данной работе никоим образом не ставится цель идеализировать державу монголов, ее создателей и правителей. Но факты говорят об одном — государственное устройство и право были в Монгольской империи на самом передовом уровне того времени — по сравнению со всеми остальными странами средневекового мира.

Поэтому и отсутствовал произвол и был строй монголов привлекателен для многих и многих подданных «мусульманских» и европейских правителей. И именно поэтому не осталось в подлиннике почти никаких государственно-правовых документов, в которых отражалось бы прогрессивное, революционное для своего времени право чингизидов, устанавливающие «способы государственного управления, законы, отвечающие потребностям всего сообщества народов государства (монголов)». Утверждающие такие «идеалы как справедливость, порядок, хорошее обхождение (отношения) с людьми», которые «были не только популярны, а в полном смысле слова были претворены в дела (в жизнь)» монголами (13, 251–252).

Создать совершенную и, как мы видим, самую передовую для своего времени правовую систему и обеспечить ее исполнение на пространствах Евразии, подвластных монголам, стало возможным благодаря детально разработанному своду основных законов державы монголов, явившемуся первой в мире Конституцией — Великой Ясе (от старотатарского слова — «Йазуг», «Йазу» — «писание» (106, 276)).

О том, что Яса была, в том числе, уложением о наказаниях, говорит тот факт, что в татарском языке и поныне сохранилось выражение «йазага тарту», «йаза биреу» то есть «привлечь к ответственности, к суду, подвергнуть наказанию по закону».

Слово «йаза» означает «ответственность, наказание» — но исключительно согласно закону, применяемому судом. То есть в языке народа осталось, что понятие «казнь, наказание» неразрывно от понятия «закон, право» — сознание того, что наказание может наступить только в случаях, установленных законом.

Йазу (Яса) явился «следствием своеобразного симбиоза нескольких культур», в том числе и правовых. Из которых «роль ассимилирующих компонентов сыграли родственные тюркские культуры уйгуров Центральной Азии и кыпчаков Восточной Европы» (106, 295), которые были создателями и правителями Кимакского государства — то есть средневековыми татарами.

Чынгыз хан разрабатывал Йазу на основе уйгурского, совершеннейшего для своего времени, законодательства (30, 48) еще до прихода им к власти в Восточном Туркестане и Монголии.

На Курултае, избравшем Чынгыз хана Верховным правителем, Яса была утверждена «людьми длинной воли» и после этого неоднократно дополнялась новыми нормами, и обновлялась. Например, в 1218 г., перед войной с Хорезмийским султанатом, и в 1225 г., перед окончательным покорением Тангутского царства (19, 6–7).

«Чынгыз хан стремился вносить в «Ясак» — принятый Корылтаем представителей разных народов его державы Свод (книгу) законов, только такие нормы, которые были бы приемлемы для всего сообщества народов его государства. В основу относившихся к тюрко-монголам разделов «Ясака» были положены их обычные нормы. Этот Свод законов Чынгыз хан прежде всего сам неукоснительно соблюдал и старался не отступать от его норм ни на йоту» (13, 252).

И нет оснований утверждать, что Йазу (Яса) Чынгыз хана — всего лишь «обычное право кочевников, подвергшееся кодификации и изменениям, отвечавшим новым условиям и потребностям феодализирующегося монгольского общества» (53, 170), то есть, исключительно кочевого. Яса была разработана профессиональными правоведами своего времени, и не только для «феодализирующегося монгольского кочевого общества».

«Яса не сохранилась в подлиннике и известна лишь в отрывках и сокращенных изложениях у Джувайни, Григория Абу-л-Фараджа, Рашид ад-Дина, Вассафа, Ибн Батуты, Макризи, Плано Карпини и других»[152] (там же, 170). То есть, до нас дошли лишь частицы Ясы — и, естественно, в толкованиях, выгодных переписчикам и (или) их хозяевам.

Но по имеющимся в источниках данным о законах, которые действовали в Державе Монголов, по другим отрывочным сведениям можно восстановить общие черты и некоторые отдельные нормы Йазу (Ясы).

Основные нормы, несомненно, устанавливали порядок формирования высших органов власти — выбор Верховного хана, «пожизненного президента, выбираемого всем войском» (30, 148).

Наряду с нормой об «избрании императора исключительно съездом князей» (и не обязательно только чингизидами-татарами), устанавливалось и наказание за покушение на захват власти вне установленного порядка избрания — смертная казнь для того, кто «пожелает быть императором собственною властью, без избрания князей» (53, 170).

Избрание князьями означало ответственность хана перед своими избирателями, это нашло отражение в описании церемонии избрания верховного правителя: «Кандидата на престол сажали на белый войлок, говоря ему: «Смотри вверх и познай Бога, смотри вниз и увидишь войлок, на котором сидишь. Если ты будешь хорошо управлять своим царством, будешь щедр и будешь поступать справедливо, будешь почитать каждого из князей соответственно его рангу, то будешь царствовать во славу. …Но если ты будешь делать противное, то будешь несчастен, отвержен и беден так, что даже этот войлок, на котором ты сидишь, не будет оставлен тебе» (там же, 181).

Хан, согласно Ясе, имел не только права но и обязанности: «В общих чертах характер ханской власти определяется в средневековых источниках так: хан обязан заботиться о своих подданных и войске, как мать о своих детях, а подданные и войско должны считать государя отцом для себя и искренне ему повиноваться, верно служить и жертвовать своими жизнями для поддержания его власти» (там же).

Судебная власть согласно Ясе была отделена от исполнительной, ханской (30, 148). Никто из подданных державы не мог быть лишен жизни, подвергнут любому другому наказанию без суда, к тому же предусмотрена была и весьма эффективно действовала и норма об обжаловании вынесенных решений по делам любого характера — и уголовного, и гражданско-правового, и административного.

Нормы процессуального права, толкующие порядок применения Ясы, содержали билики (от слова «билиг» — старотатарское «знать»).

«Билики были предметом преподавания: чингизиды и военная аристократия в начале и конце каждого года должны были приходить и внимать биликам Чингиз хана», включая эмиров туменов, тысяч и сотен (53, 173). То есть, была налажена система своеобразного правового обучения руководителей на местах. Кто не проходил данные «курсы повышения правовых знаний», отстранялись от руководящих должностей (53, 174). Благодаря этому достигалось действенность и надлежащее исполнение действующих и вновь принимаемых норм права.

«Чингиз хан, по словам Рашид ад-Дина, высказывался так: «У степных народов, которых я подчинил своей власти, воровство, грабеж и прелюбодеяние составляли заурядное явление. Сын не повиновался отцу, муж не доверял жене, жена не считалась с волей мужа, младший не признавал старшего, богатые не помогали бедным, низшие не оказывали почтения высшим, всюду господствовал самый необузданный произвол и безграничное своеволие. Я положил этому конец и ввел законность и порядок» (31, 463).

Нормы Ясы были распространены также и среди «оседлых народов», защищали и их права.

Приведем два примера описания судопроизводства татаро-монгол: Плано Карпини приводит пример, как был Монголами рассмотрен спор о праве на наследство между «двумя сыновьями царя Георгиании (Грузии. — Г.Е.)» (68, глава 7, § I): «Именно один был законный, а другой, имя которого было Давид, родился от прелюбодеяния; законного же звали Мелик; сыну прелюбодейки отец оставил часть земли; другой же, который был моложе, поехал вместе с матерью к императору татар ради того, чтобы вышеупомянутый Давид предвосхитил путь к нему; мать другого, то есть Мелика, именно царица Георгианская, по которой муж владел царством, так как то царство находилось во владении по женщинам, умерла в дороге. Они же, по прибытии, роздали огромные подарки, в особенности же законный сын, требовавший части земли, которую отец оставил сыну своему Давиду, так как этот последний, будучи сыном прелюбодейки, не должен был владеть ей. Тот же отвечал: «Пусть я сын наложницы, все же я прошу, чтобы мне оказана была справедливость по обычаю татар, не делающих никакого различия между сыновьями законной супруги и рабыни». Отсюда приговор был произнесен против законного сына, чтобы он подчинился Давиду, который был старше, и чтобы он владел спокойно и мирно тою землею, которую дал ему отец.

И таким образом младший сын потерял розданные им дары и проиграл дело, которое вел против брата своего Давида» (там же, глава 7, § I).

Как видно из приведенного примера, несмотря на огромные затраты на подкуп должностных лиц, спор был решен в строгом соответствии с положением законодательства монголо-татар: закон определял, что «между сыном от наложницы и от жены нет никакой разницы, но отец дает каждому из них, что хочет, и если он из рода князей, то сын наложницы является князем постольку же, как и сын законной супруги» (68, §IV, «Об их законах и обычаях»).

Вот и араб Ибн Батута пишет о судах монголо-татар в Улусе Джучи примерно через сто лет после Карпини (лето 1334 г.) то же самое: «Что относится к делам религиозным, решает кади, а другие дела решают эти эмиры. Решения их основательны и справедливы, потому что они (судьи) не заподозриваются в пристрастии и не берут взяток» (101, 312).

Для тех, кого монголы «уводили с собой покорять другие народы», для тех, кто «присоединился к ним», — то есть для воинов монгольской армии и государственных служащих державы, Яса содержала нормы о взаимовыручке и взаимопомощи. То есть был установлен принцип: «один за всех, и все — за одного», и нормы взаимовыручки распространены были на всех монголов — от хана до рядового бойца (31, 472–473).

Несомненно, что и нормы международного права были разработаны в Ясе довольно детально. Не удалось скрыть противникам монголов — всех времен и народов — наличие в Ясе нормы о неприкосновенности послов, которую «монголы выполняли столь последовательно, что позднейшие дипломаты должны были бы скинуться на памятник Чингисхану и его закону, потому что в древности и в средние века убийство чужеземца преступлением не признавалось» (там же, 477).

Норма о неприкосновенности послов была основана на древнем татарском обычае гостеприимства и странноприимства. У татар есть древняя поговорка, в которой ясно видна доминанта поведения по отношению к постороннему: «При человеке (постороннем), зашедшем к тебе, даже с собакой своей будь предупредителен и вежлив» — в смысле того, что хозяин при посещении его дома посторонним обязан «настроиться на добро».

Йазу (Яса) содержала нормы веротерпимости, равенства всех перед законом и государством вне различия по вероисповеданию, расе и этнической принадлежности, нормы об ответственности всех членов общества перед законом, включая Верховного правителя и рядового подданного государства.

Содержались в Йазу, как было отмечено выше, и принципы равных возможностей для каждого независимо от происхождения — по способностям и качествам человека, принципы, предписывающие благородство, верность долгу и слову, и стремление к полной самоотдаче каждого в избранной им сфере деятельности и стремление к совершенству.

Таким образом, по приведенным, даже весьма кратким сведениям можно сказать, что Свод законов Чынгыз хана, вошедший в Историю под наименованием Яса, был огромным достижением в развитии права в жизни всего человечества. В этом и заключается главная причина ее отсутствия до сих пор в подлиннике — и несомненно, нормы Ясы были заимствованы при разработке в дальнейшем правовых систем различных государств, также и международного права — примерно с периода эпохи Возрождения, но естественно, признавать это никто не собирался и пока не собирается — ведь татаро-монголы были «дикими кочевниками», причиной побед которых было их «неисчислимое количество» и «беспримерная жестокость».

Великая Яса (Йазу) была, очевидно, составной частью Алтын Дафтера — кодекса, в котором собраны были сведения о жизни и деятельности Чынгыз хана, о создании им Орды и державы. А также сведения о дальнейшей государственной деятельности монголо-татар, в том числе военно-политической, которые были наработаны после Чынгыз хана.

Несомненно, и Великая Йазу, и Алтын Дафтер будут со временем обнаружены, как будет обнаружен и государственный архив Ивана Грозного, и многое другое, считающееся «утерянным безвозвратно» — как записано в древней и мудрой книге: «Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, и нет ничего сокровенного, что не открылось бы»[153].

По приведенным у Мэн-хуна сведениям можно сделать вывод о том, что и управление войсками у Чынгыз хана было отнюдь не на уровне «феодализирующегося первобытного общества»:

У него была налажена штабная работа, правда без излишнего бюрократизма: «Чингис издает также указы, приказания и другие бумаги» (17, 229). Были для представителей центральной власти введены удостоверения-жетоны — «пайзы». Соответственно рангу чиновники носили золотые и серебряные пайзы (там же, 229), позже пайзы были и бронзовые (41, 22).

Мэн-хун отмечает, что даже во время тяжелейших боевых действий велся строгий учет захваченным у противника ценностям: «Добычу делят на пропорциональные части между высшими и низшими. Велика ли, мала ли эта добыча, всегда оставляют одну долю для поднесения императору, всему остальному составляется роспись» (17, 225).

Каким было войско у татаро-монгол («народ-войско»), какой был принцип организации, формирования и управления войсками — можно представить себе на примере русских казачьих войск, которые имели образцом монголо-татарские войска Орды-Центра XIII–XV вв.

Казаки не утратили свои качества «народа-войска» в силу определенного независимого положения, которое они отстояли в значительной мере от «европеизации» Романовых. Как известно, казачьи войска сохранили свои основные «ордынские» принципы организации и управления до XX в. (24; 25).

Стоит сказать здесь о том, что и слово «атаман» — именно татарского происхождения: есть в татарском языке слово «мэн», что означает «подобный», «как», «вместо» — включает значения почти всех перечисленных слов. Слово «ата» означает на татарском языке «отец». Соответственно, смысловой перевод словосочетания «ата мэн» будет означать на русском языке «вместо отца, подобный отцу».

И, полагаю, можно согласиться с А. А. Гордеевым в том, что именно в Ордынских войсках сложились сохранившиеся до настоящего времени, также и личные качества воина-казака — от рядовых до войсковых атаманов, такие как организованность, мужество, верность, находчивость, умение принимать самостоятельные решения без оглядки на «мнение» начальства и др.

Такой же казачий принцип формирования и управления был и в войсках татарских князей, например, в Темниковском княжестве, в одном из областей Улуса Джучи, сохранявших административную, судебную, и военную самостоятельность до постепенного расформирования их Петром I (41).

Естественно, войско, организованное по подобному принципу, было наиболее боеспособным — воины постигали военное мастерство с детства у старших братьев и отцов, с которыми и составляли единое подразделение в походе и в бою. Далее система построения войск была связана с родом и с племенем (6, 203), и, как мы знаем, «каждое племя выставляло свои тумены» (13, 34–36). Войска державы монголов из других народов также формировались строго по семейно-родовому и этническому принципу (24, 72–73) — в чем выражалось доверие государства к своему народу.

И войско монгол состояло не из ополченцев-дилетантов, а из профессиональных воинов. Они во многом превосходили и наемников, и подневольных рекрутов. Мэн-хун пишет в своем донесении, что на самом высоком уровне было у татар и коневодство, ведающее обеспечением войск основным транспортом и «боевыми машинами» того времени: «Тысяча лошадей составляет табун и в нем не заржет не одна лошадь; когда слезают с нее, то не нужно привязи: она и без того не уйдет. Качества лошади превосходны: весь день она не ест, и только ночью ее пускают пастись в поле…». У каждого человека, по выступлении в поход, бывает несколько лошадей, на которых он едет поочередно, по одному дню, от этого лошади не изнуряются и не гибнут».

Отсюда видно, в поход воины отправлялись не на первой попавшейся лошади, а подготовка коней для войск производилась централизованно — табунами по тысяче в каждом — в соответствии с количеством бойцов в основной войсковой части — тысяче. То, что «ни одна лошадь в табуне не заржет», и что конь не покидает хозяина без позволения — говорит именно о тщательной подготовке коней — этим достигалась скрытность передвижения войск в любое время суток и эти особенности — важнейшие качества боевых коней для использования их в походе, в разведывательном поиске в тылу противника.

Из записок Мэн-хуна узнаем, что у татар была идеально налажена дальняя почтовая связь — ямская служба.

Также отработаны были правила приема и провода иностранных представителей и своих послов: отмечается особое «почтение к посланникам» — «встречают его вне предместья, провожают с барабанным боем, распущенными знаменами и музыкой» (17, 232).

Есть у Мэн-хуна данные также о некоторых символах государства Чынгыз хана: «В знак присутствия Чингиса распускают большое знамя, все белое: кроме этого нет других знамен и хоругвей. …Чингис употребляет только одно белое знамя о 9 хвостах: в середине его изображена черная луна: оно распускается, когда отправляются в поход. Говорят, что кроме него, только у одних главнокомандующих бывает по одному знамени» (там же, 231).

Очевидно, не очень-то прислушивались к «советам и указаниям» умных китайцев татары Чынгыз хана, наладившие государственный порядок после длительной гражданской войны, что и обеспечило им победу в тяжелой войне с империей Цзинь. Мэн-хуну нелегко приходилось при отстаивании интересов Сунской династии в ставке монголо-татар: «Ныне они (татары. — Г.Е.) уже выходят из хаоса, разрушают естественное (буквально: настоящее) небесное учение и прибегают к низким хитростям! О, это гадко!» (там же, 232).

Так или иначе, но то прогрессивное не только для своего времени, но и для последующих веков, что имелось в государственном устройстве и праве монголов, едва ли есть следствие «военной демократии»[154] у «диких кочевников». А победы монголо-татар нельзя объяснять только тем, что татар «было очень много и они были жадными, коварными и жестокими».

Глава 4

Монголо-татарское «вторжение» в «мусульманский мир» и «завоевание государства кыпчаков»

Итак, «следующий удар был направлен на государства Средней Азии, куда Чынгыз хан сам повел 200-тысячное войско. Отряды Хорезмшаха Мухаммеда, не принимая генерального сражения, рассредоточились по укрепленным городам, а монголо-татары разбивали их по частям. …Народные массы Средней Азии оказали завоевателям упорное сопротивление. Несмотря на предательство правящей феодальной верхушки и неспособность Хорезмшаха Мухаммеда организовать сопротивление, крестьяне и горожане храбро сражались с коварным врагом» (49, 79).

Право слово, когда читаешь подобные произведения советских историков, складывается впечатление, что монголо-татары врывались на территорию советских социалистических Республик Казахстан и Узбекистан (и далее — Башкирской и Мордовской АССР, например), варварски разрушая социалистический уклад жизни.

Дадим первое слово «потерпевшим» (а им признан «мусульманский мир»), но для объективности пусть автор источника будет татарин-мусульманин. И пусть он будет верноподданным Российской империи — мы россияне, нам наша История нужна; но хотелось бы, чтобы автор историческими знаниями обладал на достаточно высоком уровне.

Есть у нас такой автор. Ахметзаки Валиди Туган. Он, когда создавал свою работу, выдержки из которой здесь приводятся, был молодым перспективным российским историком, его труд «История тюрок и татар» высоко оценена в 1914 г. Василием Владимировичем Бартольдом и Галимжаном Ибрагимовым[155]. Да и многими другими видными людьми того времени, которые обратили внимание на научную деятельность молодого и способного ученого (13, 168–169): «Перед приходом Чынгыза исламская цивилизация переживала пору своего расцвета. Но вместе с тем, между мусульманами было довольно много испорченности и раздоров, опасных для будущего благополучия их общества. Халифа никто не слушал, правители разных вилаетов беспрестанно конфликтовали и воевали между собой.

Ханы, правившие тюрками, обитавшими в Мавераннахре, Ираке и Иране, не заботились о благополучии населения, они стремились к одному — ликвидировать Халифат. Их шах по имени Котбитдин Мохаммед, севший на престол в 597 г. Хиджры (1199 г. по Р.Х. — Г.Е.), был подвержен (постоянному) пьянству (буквально — имел всегда нетрезвую голову. — Г.Е.). Несмотря на свою неспособность управлять государством, он был охоч до того, чтобы донимать поборами и придирками тех, кто ему не нравился, в особенности ученых.

Чынгыз хан все эти безобразия в исламском мире наблюдал как сквозь стекло. Хорезмшах Мохаммед старался отобрать у Каим Баллы пост Халифа и город Багдад. Каим Балла, стараясь обеспечить свою безопасность, направил посла к Чынгыз хану с просьбой о помощи и союзе. Чынгыз не торопился.

Хорезмшах Мохаммед не признавал Чынгыз хана. Однажды один из соратников Чынгыза, мусульманин Мохаммед Елуаж[156], тюрок, прибыл к Хорезмшаху. Выехали вдвоем, Махмут Ялавач с Хорезмшахом, на охоту. Во время охоты Хорезмшах спросил у Махмута Ялавача: «Правда ли то, что твой хан Чынгыз смог победить китайского императора?» (Так как тюрки и цари Ирана считали Китайских императоров непобедимыми). Он интересовался дотошно, так как не верил в победу Чынгыз хана и к тому же имел намерение воевать с Чынгыз ханом. Его отец Галаутдин такой же был человек. Он, войдя в согласие с врагом Чынгыза Кучлуком (сын беглого найманского хана), убил Азар хана, правителя Алмалыка, и уничтожил его государство, которое было подвластно Чынгызу. Это все Чынгыз хан стерпел. Мохаммед, также как и его отец, желал сотворить нечто подобное. И вдруг представился удобный случай.

Правитель г. Отрара Гаир хан, подданный Хорезмшаха Котбитдина, по совету последнего, разграбил караван монголов, прибывший для торговли в Отрар, и перебил хозяев каравана. Два-три человека из каравана, чудом спасшиеся, прибыли домой, и сообщили эту новость Чынгыз хану. Чынгыз хан запросил у Котбитдина Хорезмшаха выдачи ему убийцы, Гаир хана, для привлечения его к ответственности (суду)[157], направив послов для переговоров. Котбитдин перебил также и послов, нескольких послов, оскорбив и унизив, отправил обратно к Чынгыз хану. А сам, вторгшись с войском на земли Чынгыза, захватил некоторое количество женщин и детей в плен» (13, 247–248).

Кроме того, Хорезмшах «запретил привозить от них (татар. — Г.Е.) одежды и проч.» товары (101, 5). И не просто запретил привозить, а приказал убить и ограбить купцов, а также убить послов, прибывших с целью выяснения причин этого.

Но это был только повод, а основная причина войны заключалась в продолжающейся агрессии на восток «мусульманского мира», выразителем воли и чаяний которого — арабских, персидских, хорезмийских купцов и знати, военно-феодальной верхушки тюрок южного Прикаспия и стал вечно пьяненький «правоверный» Хорезмшах. Остановимся чуть подробней на событиях, предшествующих этой войне — «вторжению монголов Чынгыз хана в страны мусульманского мира».

Как и признает араб Ибн аль-Асир, «кроме этого повода ко вторжению их (татар. — Г.Е.) в страны мусульманские приводятся еще и другие, о которых не говорится в книгах. Но как бы то ни было: о том, что я не привожу, предполагай хорошее и не требуй сведений» (там же, 5). То есть, читатель Ибн аль-Асира, представитель знати «мусульманского мира», должен был понимать, что данное сочинение араба — публицистическое произведение, назначение которого — сплотить всех «мусульман» на священную войну против татар, и на объективность (в отношении «неверных» татар, конечно) отнюдь не претендует, как и заявляет автор в приводимой выдержке.

Цели «священной войны», естественно, были исключительно земные, вернее корыстные, и, прежде всего — контроль над Великим Шелковым путем, а фактически, над мировым рынком восточноазиатских товаров, главным образом шелка.

Это вызвало постоянный натиск персо-арабского мусульманского мира на Среднюю Азию. Еще в XII в. кара-киданьским полководцем Елюем Даши был отражен набег мусульманских наемников, южнокаспийских тюрков. Даши разгромил войска султана Санджара в 1141 г. и освободил бывшие земли Караханидского государства (уйгуров). Тем самым Елюй Даши «сокрушил конкурентов коммерсантов Уйгурии в Самарканде, Фергане, Кашгаре и Хотане и обеспечил им монополию караванной торговли» (30, 114).

Но к концу XII в. — началу XIII в. «мусульманский мир» взял реванш и династия Хорезмшахов, к которой относился и Кутб ад-Дин (у А. З. Валиди — Котбитдин), «после долгих напряженных войн» завоевали Дженд, Мангышлак, весь Иран, Гур и Мавераннахр» (35, 279).

К 1208 г. хорезмшах Мухаммед захватил Бухару и Самарканд. Вместо того чтобы организовать отпор войскам Хорезмшаха, уже известный нам найманский царевич Кучлук, с собравшимся вокруг него противниками Чынгыз хана, «затеял междоусобицу с гурханом — уйгурским правителем-наместником из кара-киданей (потомков Елюя Даши), захватив казну гурхана и попытавшись пленить его самого. Войско хорезмшаха было остановлено только у г. Баласангуна», «да и то, успех был сомнительным» (30, 152).

Отметим, что здесь очевидное предательство интересов народа средневековых татар со стороны «противников Чынгыз хана», закрепившихся каким-то образом после поражения в гражданской войне в Средней Азии и на части территорий Восточного Туркестана и начавших действовать впоследствии в интересах хорезмшахов.

Именно о них упоминается у Ибн аль Асира — в том месте, где описывается начало войны уже после упомянутого выше убийства послов: «Чингизхан меж тем уже пришел в Туркестан и овладел Кашгаром, Белясангуном и всею страною. Он выгнал из нея прежних татар («найманов Кучлука». — Г.Е.); не сохранилось о них никакого дальнейшего известия и не осталось от них следа, а разбрелись они, как это случилось с Хатайцами» (101, 6).

Также запомним, что «…Хорезмшахи черпали героев-наездников из степей «Дешт-и-кыпчака», родины богатырей. До тех пор, пока у султанов Хорезма были деньги, у них не было нехватки в воинах, которым к тому же разрешалось грабить покоряемое население» (17, 279). А в ходе гражданской войны в Монголии в конце XII — начале XIII в., о которой упоминалось уже выше, «часть найманов и меркитов подчинилась Темучину, а другая, переправившись через Иртыш, бежала на запад, в Дешт-и-Кипчак» (53, 167) — то есть, в степные и лесостепные районы Восточной Европы и Северное Причерноморье. Туда же, по всей видимости, подались и «найманы Кучлука».

Здесь повторяется ситуация с Ван-ханом Тогрулом — оппозиция Чынгыз хану, имевшаяся среди татарского этноса, находит себе место в рядах его внешних врагов — в данном случае, участвует в войне на стороне Хорезмшаха.

И, забегая чуть вперед, заметим, что последним рубежом обороны для оппозиции станут степи Дешт-и-Кыпчака, где на стороне монголо-татар будут участвовать в войне и «местные» татары, уже проживавшие в Причерноморье и в других районах западной части Великой Степи — степях и лесостепях Восточной Европы. И проживали там «западные татары» еще до прихода «монголов-оккупантов». Не забудем, что в гражданской войне с Ван-ханом, а также в войне с тангутами и с империей Цзинь на стороне Чынгыз хана, участвовали по сведениям Марко Поло, «татары со всего света», и в том числе, с запада Евразии. И возвращение этих «западных татар» домой и будет названо «монголо-татарским нашествием» на Дешт-и-Кыпчак, или «западным походом» монголо-татар.

И здесь причина того, почему официальные историки-западники, вслед за своими «восточными коллегами» — авторами «тайной и официальной историй о монголах», упорно пытаются доказать, что «кыпчаки» («команы» или «половцы») — это этноним, а не собирательное название. Но мы знаем, что «кыпчаки» («жители Кыпчака») на самом деле в рассматриваемое время представляли собой пестрое и «аморфное» сообщество различных мелких тюркских кочевых племен (3, 195).

И соответственно не было, и не могло быть такого народа как «кыпчаки», со своим языком, государственностью, «исконной территорией», впоследствии якобы «завоеванной плохими татарами». То есть, название «кыпчаки» — собирательное наименование сообщества, совместно с которыми в данной части Евразии, в качестве доминирующего элемента существовал сложившийся этнос (народ) «татары» (кимакские татары) — вспомним, что «Кимаками правил хакан (царь) из татар, и они (кимаки) назначали кыпчакских ханов» (35, 227; 53, 42–44).

Еще одной целью «мусульманского мира», были расположенные на север от Хорезма земли, подвластные Кимакскому (Йемекскому)[158] государству татар.

Приведем здесь снова сведения Осман ибн Сирадж-ад-дин ал-Джузджани, перса: «615 г., (= 30.03.1218 г. — 18.03.1219 г.), когда Хорезмшах Мухаммед отправился истреблять племена Кадыр-хана Туркестанского, сына Йакафтана (Сакафтана) (?) йемекского[159], Туши из страны Тамкач[160] также пришел в тот край, и в течение суток у него происходил бой с войском Хорезмшаха, как это было изложено выше в рассказе о Хорезмшахе» (102, 13–14).

В английском издании В. В. Бартольда (!), а также в других зарубежных изданиях «об этих событиях в Тургайской степи»[161] говорится более конкретно, поясняет комментатор, и приводит выдержку из другой рукописи того же Джузджани, касающихся этих же событий: «В 615 г. Мухаммед, сын Текеша (то есть, Хорезмшах. — Г.Е.) погнался по пятам Кадыр хана, сына (Юсуфа) Татарского… В это время Туши (Джучи. — Г.Е.) по приказанию Чингис-хана из владений чинских отправился за войском татарским, а султан Мухаммед двинулся в ту сторону из Мавераннахра и Хорасана. Оба войска напали друг на друга и между ними произошел бой, длившийся от рассвета до намаза вечернего» (там же, 14).

Сам В. В. Бартольд также упоминает об этих событиях в советском издании: «В сообщениях о походах султана Мухаммеда б. Текеша против кипчаков упомянут поход султана в 615/1218–1219 г. против Кадыр хана, сына татарина Юсуфа (Джузджани, пер. Раверти, I, 267)» (8, 559).

Вспомним здесь также, что часть оппозиции Чынгыз хану, потерпевшая поражение в гражданской войне в Восточном Туркестане и в Монголии, бежала через верховья Иртыша в Дешт-и-Кыпчак (т. н. «найманы и меркиты») (53, 167). То есть, передислоцировалась на другие территории татарского мира — естественно, для организации и продолжения борьбы с монголо-татарами, соратниками Чынгыз хана.

Вот именно за этим «татарским войском», в «погоню» за оппозицией, и «отправился Джучи» по приказанию своего отца Чынгыз хана для утверждения власти Орды-Центра на западных территориях татарского мира — на землях государства Кимаков (Йемеков).

Натиск «мусульманского мира» на север был отражен Джучи и Кадыр-ханом вполне удачно, не смотря на то, что на стороне Хорезмшаха участвовали в данном столкновении и представители татарской оппозиции.

«Любопытно, что в 1218 г. хорезмшах направил в Монголию торговый караван, очевидно, не придавая значения битве при Иргизе»[162] — в ответ на следующее предложение Чынгыз хана, направленное незадолго до этой самой «битвы на Иргизе»: «Передай хорезмшаху: Я владыка Востока, ты владыка Запада! Пусть между нами будет твердый договор о мире и дружбе, пусть купцы обеих сторон отправляются и возвращаются, и пусть дорогие изделия и обычные товары, которые есть в моей земле, перевозятся ими к тебе, а твои… ко мне» (31, 484).

А после битвы на Иргизе «Чингисхан снова послал хорезм-шаху драгоценные подарки, дабы установить отношения «мира, дружбы и добрососедства». Договор, наконец, был заключен и тут же нарушен хорезмийцами (там же, 484–485). Мы уже знаем из сведений Ахметзаки Валиди, приведенных выше, каким именно образом.

Видно, битва при Иргизе была быстро забыта Хорезмшахом, или кто-то убедил его в том, что это поражение было случайностью.

И в данном конкретном cjfy4ae, повод к войне 1219 г. дал «мусульманский мир» и первый удар был нанесен все-таки Хорезмшахом Мухаммедом — причем, по беззащитному населению: «Хорезмшах снарядился в поход, быстро отправился вслед за послом, чтобы предупредить весть его и захватить их (татар) врасплох, и продвигался вперед без перерыва. Так шел он, и, пройдя пространство в 4 месяца пути, прибыл к обиталищам их, но увидел там только женщин, отроков и младенцев. Он напал на них, забрал все и увел в плен женщин и детей. Причина отсутствия неверных в жилищах была та, что они ушли воевать с одним из тюркских царей, который назывался Кушлуханом. Сразившись с ним, они обратили его в бегство, забрали с собой его имущество и возвратились» (101, 7).

Как мог Хорезмшах знать, что основные силы татар воюют с «тюркским царем Кушлуханом» — то есть Кучлуком? Скорее всего, было между Кучлуком и Хорезмшахом какое-то согласование действий.

Но вот татары возвращаются, ничего дурного не ожидая встретить на родине, но: «на пути встретило их известие о том, что сделал Хорезмшах с оставленными ими дома. Ускорив ход, они настигли его прежде, чем он успел выбраться из их жилищ. Выстроились они к битве и совершили бой, какому подобнаго не было слышно. Длилась битва 3 дня да столько же ночей и убито с обеих сторон столько, что и не сосчитаешь, но не обратился в бегство ни один из них. Что касается мусульман, то они стойко дрались, ради защиты веры своей и зная, что коли побегут, то мусульманам не будет никакого исхода и они будут перехвачены, по дальности от своих земель. Неверные же упорно сражались за спасение своих людей и своего имущества. Дошло дело у них до того, что иной из них слезал с коня и пеший бился со своим противником. Дрались они на ножах и кровь текла по земле до такой степени, что лошади стали скользить по ней от множества ея. (Наконец) обе стороны истощили свои силы в терпении и в бою. Весь этот бой происходил с сыном Чингисхана, отец же не присутствовал в этой сшибке да и не знал о ней. Сосчитали, кто убит из мусульман в этой битве, и оказалось 20 000, а что касается неверных, так и не сосчитаешь, кто из них убит. Когда настала четвертая ночь, то они разошлись и расположились один насупротив других, когда же совершенно стемнела ночь, то неверные развели свои огни и, оставив их в таком виде, ушли. Так поступили и мусульмане и каждый из них покинул сражение. Неверные вернулись к своему царю Чингисхану, а мусульмане возвратились в Бухару. И стал он (Хорезмшах) готовиться к осаде, сознавая при своей слабости, что если он не был в состоянии одолеть (даже) часть войск его (Чингисхана), то что же будет, когда они придут все со своим царем. Он приказал жителям Бухары и Самарканда приготовиться к осаде, собрав припасы для сопротивления, поставил войска в Бухаре 20 000 всадников, для охранения ее, а в Самарканде 50 000, и сказал им: «стерегите город, пока я вернусь в Хорезм и Хорасан[163], наберу войска, обращусь за помощью к мусульманам и возвращусь к вам». Управившись с этим, он уехал обратно в Хорасан, переправился через Джейхун (Аму-Дарью) и остановился поблизости от Балха; там (было) и войско. Неверные же, снарядившись (в поход), двинулись в путь, направляясь в Мавераннехр, прибыли к Бухаре через 5 месяцев после прихода (туда) Хорезмшаха, осадили ее и три дня вели против нее жестокий и непрерывный бой. Не стало силы у войска хорезмскаго против них, и оно оставило город, уйдя обратно в Хорасан. Утром жители, у которых не осталось никакого войска, упали духом; они отправили кадия своего Бедреддина Кадихана просить пощады для жителей, и те (татары) даровали им прощение. Осталась (однакоже) часть войска, которой нельзя было уйти со своими товарищами; она укрепилась в цитадели. Когда Чингисхан согласился помиловать их, то открылись ворота городскія в среду 4-го дзульхиддже 616-го года (= 10 февраля 1220 года по Р.Х.). Неверные вошли в Бухару и никому не причинили зла, но сказали им (жителям): «все, что у вас (заготовлено) для султана по части припасов и пр., выдайте нам и помогите побороть тех, кто в крепости», и выказали в отношении к ним правосудие и хорошее обращение» (101, 8).

Но вспомним, что до этого был случай, когда ограбили и перебили «партию купцов и тюрков с большим запасом серебра, бобров и др. вещей», прибывшую от татар в «города Мавераннехра: Самарканд и Бухару», и, мы помним, наместник Хорезмшаха по приказу последнего «убил их и отослал (Хорезмшаху. — Е. Г.), что при них было, а вещей было много, когда посланное прибыло к Хорезмшаху, то он разделил его между купцами Бухары и Самарканда и взял с них стоимость его (розданного товара)» (там же, 5).

И вот, «управившись с крепостью, он (Чингисхан) приказал составить себе список главных лиц города и их старшин. Сделали это и когда ему представили список, то он приказал привести их к себе. Явились они к нему и он сказал: «Требую от вас серебро, которое вам продал Хорезмшах; ведь оно (принадлежит) мне, отобрано у моих сторонников и (находится) у вас». Представил ему всякий, сколько у кого было его (этого серебра). За тем он велел им выйти из города и они вышли из города, лишившись своего имущества: ни у одного из них не осталось ничего, кроме платья, которое было на нем» (там же, 9).

Согласимся, что довольно сурово (судя по нормам современного уголовного права) поступил Чынгыз хан с теми, кто совершил преступление, которое квалифицируется в ныне действующем законодательстве как «приобретение имущества, добытого заведомо преступным путем». Наказание, постигшее купцов и знать, нажившихся на приобретении имущества убитых и ограбленных татарских купцов, на современном уголовно-правовом языке называется «конфискация всего имущества» и «административное выселение».

Но вот последующий грабеж мирного населения и акты насилия, описанные арабом логически никак не соответствуют предыдущему. Он взял картины убийств мирных людей, скорей всего, из привычных тогда «мусульманам» сцен религиозных столкновений в Восточном Иране, которые происходили как раз накануне описываемых событий, именно на рубеже XII–XIII вв. Как, например, в Рее (Тегеране), когда в результате резни между ханифитами и шиитами (мусульманские религиозные течения) из всего города «остался один квартал под названием Шафиитского, а он самый малый из кварталов Рея» (17, 279). Вот где не жалели не женщин, ни детей — а именно с ними и предпочитали воевать, как мы и видели из изложенного выше, некоторые «братья-мусульмане» из стран, подвластных Хорезмшаху.

Ибн аль-Асир, начиная свое пропагандистское произведение, обращенное к мусульманскому миру с призывом сплотиться против татар, то есть, либо раскошелиться на найм войска, либо самим вступать в ряды «борцов за веру», первым делом перечисляет «достоинства» враждебного народа, такие как отсутствие у них религии («поклоняются Солнцу при восходе»), семьи («к женщине приходят несколько мужчин и ребенок не знает своего отца»)[164] и т. п., таким образом, подготовив своего читателя-мусульманина (101, 3–4) к надлежащему восприятию излагаемого далее.

О правдивости сведений араба по части религии татар мы уже можем сделать собственный вывод из приведенного выше. И о том, что у средневековых татар любой «ребенок знал своего отца» и были интересы ребенка защищены, свидетельствует законодательство монголо-татар — нормы о наследовании внебрачных детей отца, например.

Да и насчет семьи, хотя сведений в данной работе мной специально не приводилось, замечу, что понятие семьи у татар было совершенно четкое, и «ребенок знал, кто его отец» (17, 233–234).

Вот жены, правда, у татар не были угнетены и бесправны, как у «истинных мусульман». Это же отмечается и у русских летописцев — «татары ркуче, а катунь своих не трепати» (30, 364) — и так было и впоследствии, когда татары стали мусульманами в «общепринятом» смысле — правда, не достаточно набожными, с точки зрения многих, напрашивающихся в «наставники» татарам и в посредники между татарами и Аллахом.

Затем в прокламации араба излагается «политическая ситуация»: «Постигли в это время ислам и мусульман (разныя) несчастья, каких не испытывал ни один народ. К их числу и относятся эти татары, да посрамит их Аллах!.. К ним же (т. е. к несчастиям) относится и вторжение франков — да проклянет их Аллах — с запада в Сирию, нашествие их на страны Египетские и овладение ими гаванью Дамят; они чуть было не овладели странами Египта, Сирии др.» (101, 4).

И главный вывод вступительной части данной «агитки»: «Ведь татарам удалось это дело только за отсутствием отпора, а причиною отсутствия его то, что Харезмшах Мохаммед, завладев этими землями, умертвил и уничтожил царей их, да остался один властителем всех стран, а когда он бежал от них (татар), то в этих странах не осталось никого, кто бы защитил и оградил их» (там же).

В общем, нужно и можно дать отпор, призывает араб, и вернуть утраченные позиции «мусульманского мира», арабских и персидских купцов в Средней Азии. Так как Чынгыз хан уже «порешил отрядить 20 000 всадников, сказав им: «отыщите Харезмшаха, где бы он ни был — хотя бы он уцепился за небо — пока не настигнете и не схватите его». Этот отряд, в знак отличия от других татар, называют западными татарами, потому что он пошел на запад Хорасана, они-то суть те, кто проникли в страны (мусульманские)» (там же, 11–12).

Но видно, не всегда удачно удается сгущать краски арабу-пропагандисту — слухи о татарах летят впереди сочинений идеолога мусульманской знати, перепугавшейся за свою неограниченную власть и необъятные кошельки.

И к татарам присоединяются те, кто желает жить без произвола властей и междоусобиц: «О прибытии татар к Рею и Хамадану. В 617 г. татары прибыли к Рею, отыскивая Хорезшаха Мухаммеда, ибо до них дошло известие, что он, обращенный ими в бегство, ушел к Рею. Они шли усердно по следам его и к ним уже присоединилось много войск мусульманских и неверных, а также и (много) негодяев, замышлявших (выделено мной. — Г.Е.) грабеж и бесчинство» (101, 14). Ну вот, что и требовалось доказать — кто против «шаха правоверных», привыкшего угнетать мирных ученых и ремесленников, убивать беззащитных купцов и послов да воевать с женщинами и детьми, но бегающего по всей «своей» необъятной стране от настоящих воинов, те у араба получают негативную оценку. И кто смеет воевать против хорезмшаха, тот несомненно — «замышляющий грабеж и бесчинство» субъект — совсем как у некоторых современных историков по должности.

«К ним присоединился еще тюркский невольник, (один) из рабов Узбека, по имени Акуш, который собрал жителей этих гор и степей, тюркмен, курдов и др. Собралось у него множество народа, и вошел он в переговоры с татарами относительно присоединения к ним. Они согласились на это, будучи расположены к ним вследствие родства»[165] (там же, 15).

«Ведь Александр (Великий), относительно которого летописцы согласны, что он был владыкою мира, (и тот) не овладел им с такой скоростью, а завоевывал его около 10 лет, и никого не избивал, а довольствовался изъявлением людьми покорности. Эти же (Татары) в продолжение года овладели большею, лучшею, наиболее возделанною и населенною частью земли, да праведнейшими по характеру и образу жизни людьми на земле» (там же, 3).

В том-то и дело, что именно «довольствуясь изъявлением людьми покорности», татары Чынгыз хана и овладели страной Хорезмшаха за столь короткое время. Если бы лишь часть описываемых арабом бесчинств и геноцида со стороны татар была бы правдой, то завоевание такой богатой и густонаселенной «праведнейшими людьми на земле» страны вряд ли случилось бы — сопротивление 20-миллионного мусульманского населения Хорезмийского султаната было бы непреодолимым для 20 000 татарских всадников.

Все войско Чынгыз хана, которым он располагал, было вдвое меньше, чем войско Хорезмшаха (30, 159).

И араб вынужден признавать что города, которые признавали власть монголов, оставались целыми и невредимыми и татары ограничивались тем, что оставляли там правителя (иногда из тех же жителей города) (101, 14, 17, 22–23, 28). Жертвы, естественно, были в тех городах, которые приходилось татарам штурмовать. А бесчинствует на самом деле во время этой войны войско хорезмшаха, бегущее от татар (там же, 39–40). И сами же жители — подданные хорезмшаха — начинают их «избивать и грабить», не дожидаясь подхода монголо-татарских войск (там же, 43).

«Очевидно, сотни тысяч человек, будто бы избивавшихся монголами в Закаспии и в Иране, существовали только в воображении восточных авторов» — приводит Л. Н. Гумилев слова Г. Е. Грум-Гржимайло о сочинениях арабов и персов, подобных рассмотренным выше запискам Ибн аль-Асира (31, 475). Заметив при этом, что указанный вывод русского историка основан на соответствующих источниках (там же, 490).

«Утвердилась их власть в Мавераннехре, области Мавераннехра опять стали обстраиваться, и они (татары) построили большой город поблизости от г. Харезма» (101, 38) — отмечает в своих записях далее Ибн аль-Асир. И видно остюда, что цель татар была все-таки не в «уничтожении культурных городов и безжалостном истреблении оседлого населения и угона его в рабство и превращении сельхозугодий в пастбища».

«Действительно, в театре военных действий разрушения происходили как всегда и везде на войне, но дело было не в оседлости или культуре. Древние города Уйгурии — Турфан, Харашар, Куча, Кашгар, Яркенд и Хотан — не пострадали, а до монголов были разрушены тюркскими наемниками хорезмшаха Мухаммеда в 1212 г., Газна — в 1215 г., а Тбилиси — теми же войсками Джеляль ад-Дина (сын Мухаммеда. — Г.Е.) в 1225 г., и тогда же ими же разорена Грузия. Монголы шли по руинам. Ясно, что истинный преступник скрыт от суда истории, а деяния его приписаны тому, кто не сумел защититься от клеветы (выделено мной. — Г.Е.), и, видимо, даже не предполагал, что его можно в чем-то обвинить» (31, 481).

«…Монголы победили. Хорезмшах погиб во время побега на острове, где была колония прокаженных, его сын Джеляль-ад-Дин продолжал войну до 1231 г., когда был разбит и затем убит каким-то курдом. Тогда войну продолжили туркмены-сельджуки и курды Эюбиды, потомки Салах-ад-Дина. Но монголы и тут обрели союзников: их поддержали армяне и сирийцы, а также грузины…

Передняя Азия превратилась в кровавый ад. Остатки разгромленных хорезмийских войск — канглы, карлуки и гузы — свирепствовали в Сирии и Палестине, где взяли в 1244 г. Иерусалим, уступленный египетским султаном Камилем императору Фридриху II Гогенштауфену. Хорезмийцы пытались найти службу в Египте, но их своеволие и жестокость вынудили египетского султана перебить их» (там же, 485–486).

Теперь обратим внимание на те места, куда направился отряд татаро-монгол, названный Ибн аль-Асиром «западные татары»: выйдя из Закавказья через Дарьяльское ущелье на Северном Кавказе (современная Военно-Грузинская дорога) в верховья Кубани (33, 113) и далее к предгорьям Кавказа, за которыми начинались степи до Черного моря и Волги.

Почему отряд «западных татар» направился на Северный Кавказ, и далее на Дон и на Волгу? В трудный и дальний «завоевательный поход» по абсолютно чужой территории, населенной враждебными им народами, это если верить историкам-европоцентристам? В результате чего к своим чудом вышла около одной шестой всего личного состава этого войска (примерно 4000 человек) (49, 81–84). Разумно и логично было, загнав Хорезмшаха на остров прокаженных в Каспийском море, вернуться тем же путем — наименьшего сопротивления, обратно в Хорезм.

Так бы и поступили монголо-татары, чтобы организовать «западный поход» по удобным для большого похода степям с восточного направления, в случае если бы цель их была в завоевании «государств кыпчаков и аланов» — ведь руководили отрядом «западных татар» талантливые полководцы — Джучи, Субутай и Джэбэ.

Но дело было не в «завоевании», и цель отряда «западных татар» была иная. Вначале обратим внимание, точно ли официальные историки передают политическую обстановку того времени вообще, и в Дешт-и-Кыпчаке, в частности, куда и вышли монголо-татары из Закавказья, обогнув Каспий с юга и запада?

Истинны ли сведения о том, что проживали там только кыпчаки, имеющие единое сообщество-государство и достаточно моноэтническое население, да миролюбивые аланы, которых и жаждали завоевать «кровожадные татары», либо кое-что от нас сокрыто сочинителями «официальной и тайной истории монгол»?

«В 1884 г. П. В. Голубовский убедительно доказал, что в южнорусских степях жили три разных тюркских народа, враждебные друг к другу, и каждый из них имел свою историю и свою судьбу. Это были печенеги — потомки канглов, торки — ответвление гузов и половцы, или куманы, народ древней культуры. Половецкие красавицы были матерями многих русских князей, в том числе и Александра Невского» (31, 499).

В свою очередь, из трудов более поздних историков мы знаем, что и кыпчаки-половцы в свою очередь также представляли собой конгломерат различных тюркских племен.

Татары, как часть половцев-кыпчаков, жили и до татаро-монгольского нашествия в Восточной Европе. Хотя, до недавнего времени считалось, что татары на Дону и Кубани не жили никогда, а жили исключительно на территории Татарской АССР (и оттуда «расселялись» по России). Но есть факты, подтверждающие, что жили татары и на Дону исстари, только были выселены правительством Романовых в XVIII в.: «С 1735 г. правительство петровских последователей проводит работу по очистке Донских территорий от Азова до Астрахани от татарских и нугайских[166] аулов и юртов. Поскольку, как писал Татищев В. Н.[167] в 1738 г. в одном из своих рапортов правительству, «трудно контролировать живущих и торгующих среди донских казаков татар, а вдобавок по этому пути ходят к башкирам и киргизам турецкие и крымские послы». В итоге в 1738–1746 гг. русское правительство превратило Дон в полностью русские области» (13, 115).

И сами казаки, как стало известно нам россиянам, совсем недавно, не «беглые крестьяне» вовсе, а бывшее ордынское (монголо-татарское) русское войско (24). До XX в., как уже упомянуто выше, сохранившее свои принципы формирования и качество своего личного состава: были казаки во все времена в числе самых боеспособных и верных Отечеству войск России. И с татарами жили до XVIII в., как видно, вместе и вполне уживались, и ничего, переняли только положительное — только мешала эта дружба народов романовскому правительству, опасны были для чужого для них государства эти русские и татары — потомки монголов. Особенно когда они были едины — вот и было «трудно контролировать» — что же они там, татары эти, замышляют вместе с казаками.

Теперь рассмотрим сведения о проживании татар в Причерноморье и других районах Восточной Европы до «монгольского нашествия» — есть кое-какие факты, о которых мы знаем (и есть, вероятно, еще много фактов, о которых мы не знаем — пока не знаем).

Обратим внимание сначала на название отряда под командованием Джучи, Субутая и Джебе — «западные татары». Мы знаем, что командование этого отряда в 20 000 сабель, убедившись, что Хорезмшах очутился на острове прокаженных и вряд ли оттуда выберется до скончания дней своих, повели свое войско через Кавказские горы в Причерноморье и Дешт-и-Кыпчак. То есть, в самую западную часть Великой Степи, протянувшейся от Великой китайской стены до Черного моря (33, 87–88).

Название это — «западные татары» — было придумано не Ибн аль-Асиром, мы можем это понять по тому, как он отзывается о названии этого войска: «этот отряд, в отличие от других (татар), называют (выделено мной. — Г.Е.) западными татарами, потому что он пошел на запад Хорасана» (101, 11–12). Заметим, что отряд этот пошел все-таки не на запад, а на юг от Хорезма, и соответственно на юг Хорасана. И движение этого отряда в направлении «восток-запад» составляет лишь сравнительно небольшую часть общей протяженности их похода, уже по территории Ирана, пока они огибали Каспий — перед поворотом на север, на Кавказ. И пришел этот отряд в Иран также с северного направления, к тому же больше подобных случаев определения названия личного состава войсковых соединений в истории мы не знаем, и еще — так бы и назвали — «западный отряд татар», если бы название зависело лишь от направления движения данного отряда.

Представляется все-таки, что «западными татарами» называли тех, кто составлял большинство в экспедиционном корпусе Джэбэ и Субутая, и от этого и название — по месту происхождения людей, составлявших большинство личного состава этого войска. Вот по происхождению (по месту основного проживания) подобные названия этнических групп (или какого-то сообщества из этих групп) и встречаются повсеместно — например, «восточные славяне»[168]. Так называли и называют одних славян — проживающих на востоке Европы, «в отличие от других» славян, проживающих на западе этой части света, или соответственно, называли готов — «восточные готы» или «западные готы» (94, 334). Но никто ведь не называл вторгшуюся в Россию армию Наполеона — «восточные французы».

И вот теперь рассмотрим подробнее, какие сведения монаха Юлиана (30-е гг. XIII в.) и его предшественников, венгерских монахов-доминиканцев (2, 72) о западных татарах приводится Аннинским С. А.: «…татары прежде населяли страну, населяемую ныне куманами… страна, откуда они первоначально вышли, называется Готта[169]…» (там же, 83).

Далее: согласно сведениям венгерских миссионеров, «первая татарская война началась так»: в Готии правил татарский вождь Гургута[170]. Некий вождь, земли коего были, надо полагать, по соседству с землями, подвластными Гургуте, спасаясь от суда и наказания за совершенное им изнасилование и убийство пленной девушки (по сведениям венгров, сестры Гургуты), «бежит к султану Орнах, покинув собственную землю» (там же, 84).

Здесь же венгры сообщают о нападении одного вождя (Гурега) на другого, «более богатого» (Витута). Гурег победил Витута и, соответственно, ограбил второго — из контекста следует, что оба вождя — «куманы». Побежденный и ограбленный Гурегом Витут с домочадцами также бежит к «султану Орнах». Последний, «приняв его, повесил его на воротах, а народ его подчинил своей власти» (там же). Сыновья Витута решают возвратиться домой, но Гурег, ограбивший ранее их отца, «в ярости убил старшего, разорвав конями» (там же, 85).

В результате всех злоключений спасается лишь младший сын ограбленного и убитого куманского вождя Витута и обращается в поисках справедливости к татарскому вождю Гургуте, «говоря, что и оставшийся по отце его народ, который держали там как бы в рабстве, будет помощью ему при наступлении его войска» (там же). Татарский вождь отзывается на просьбу юноши «о воздаянии и отмщении за смерть отца и брата» и в результате его войско одерживает «славную для себя и почетную победу» над обоими преступниками. То есть и над куманским вождем Гурегом и над султаном Орнахом.

После этого, «имея почти повсюду достойные хвалы победы, вышесказанный вождь татарский Гургута со всей военной силой выступил против персов из-за каких-то распрей, бывших прежде у него с ними. Там он одержал почетнейшую победу и совершенно подчинил себе царство персидское» (там же). Написана уже данная история тогда, когда «первый вождь, по имени Гургута, умер, и правит его сын Хан» (2, 86), то есть, самое раннее уже в тридцатые годы XIII в.

Все выглядит в сведениях миссионера Юлиана правдоподобно и согласуется с приводимыми в данной работе сведениями. Единственная неточность, как может показаться, в имени татарского вождя — но Чынгыз хан, естественно, сам и не участвовал в упомянутом походе, поручив это дело любому наместнику, и имя последнего вполне возможно, передано более или менее точно — Гургута. А спасшийся от убийц отца и брата княжич вполне мог лично явиться к Чынгыз хану.

И еще — попавшая в плен к некоему предводителю, и изнасилованная и убитая им девушка, убийца которой укрылся после у султана Орнаха, названа сестрой «татарского вождя» Гургуты. Скорее всего, она и была татаркой[171] — отсюда и указана степень ее родства с Гургутой — «соплеменница — родственница — сестра». Или же на самом деле была сестрой этого наместника Чынгыз хана.

В приведенных сведениях мы видим довольно точно совпадающее с фактами из других источников отражение событий, вероятно, имевших место в действительности и незадолго до рассмотренной нами выше войны татар с персами. То есть с Хорезмшахом, который, как мы знаем, и правил персами в основном, а персы и мусульмане к тому же у европейцев носили тогда одно и то же название — «сарацины».

Мы видим, во-первых, что в Готии, то есть в Причерноморье и прилегающих степях, «был государем» татарский вождь Гургута — и правильно отмечает С. А. Аннинский, что это был именно Чынгыз хан.

Нет никакого противоречия в том, что Готия довольно далека, на первый взгляд, от Монголии и Восточного Туркестана — Чынгыз хан «был государем» именно в смысле распространения его власти в данном регионе, где также, как и указано у Юлиана, жили татары — еще «прежде куманов». Самое позднее, вероятно — еще с X–XI в., и естественно, с приходом куманов-половцев никуда не исчезли к XII–XIII вв.

Власть Темучина распространялась и на эти края, где имелось татарское население, «выделяющееся величием, могуществом и полным почетом от других» тюркских племен. И многие представители которого, по выражению Марко Поло, «собрались со всего света» к Чынгыз хану в трудное время становления державы — для выборов хана и установления Орды — Центра власти народа-гегемона Великой Степи и его союзников, и участия в первых сражениях гражданской войны в защиту этой власти.

Но, скорее всего, еще не утвердилась окончательно эта новая власть в Дешт-и Кыпчаке и Причерноморье, но имела уже большой авторитет, и к Верховному хану — ее высшему представителю обратился, еще «до войны с персами», за помощью сын вождя порабощенного народа, в то же время наследник убитого и ограбленного кумайского князя.

Вот вмешательство войск державы монголов в этот конфликт по обращению изгнанного принца маленького народа и последующее восстановление справедливости и было «первой татарской войной», как и пишет совершенно точно монах-странник Юлиан — войной на территории Восточной Европы, точнее в степях Дешт-и Кыпчака. И «происходили» татары, по приказу Чынгыз хана наказавшие в ходе «первой татарской войны» убийцу отца и брата сына куманского вождя Гурега, а также укрывателя изнасиловавшего и убившего пленную девушку преступника — султана Орнаха, именно из Готии (то есть Причерноморья). И также и жили и ранее, задолго до начала XIII в. там, «где живут ныне куманы», как пишет Юлиан.

Замечу, что венгерские монахи-доминиканцы, собравшие эти сведения, продвигались в восточном направлении от Черного моря (Тмутаракань)[172] на Кубань, оттуда на низовья Волги, вверх по Волге и на Южный Урал (2, 73). То есть, практически по тем самым местам, где проходил с Кавказа на Волгу и «отряд западных татар» под руководством Джучи, Субудая и Джэбэ примерно за десять лет до Юлиана. Так что Юлиан собирал свои сведения «с выездом на места» и «по горячим следам» событий.

И этот отряд монголо-татар, несомненно, ожидал встретить в Причерноморье и степях Дешт-и-Кыпчака помощь и поддержку среди других «западных татар», здесь проживавших, и дать отдых людям и коням. И были Джучи, Субутай и Джебе уверены в достаточно прочном установлении власти державы в данном регионе, так как, естественно, не могли не знать о недавней «первой татарской войне» в тех местах.

Но их расчет не оправдался. Сведения о первом столкновении монголо-татар — с аланами и кыпчаками — говорят о том, что «отряд западных татар» встретил непредвиденные трудности. Монголо-татары, прошедшие с победоносными боями против превосходящих сил противника по территории нескольких стран, получавшие неоднократно помощь новых союзников и пополнение людьми из новых соратников, вдруг были остановлены при выходе с Кавказских гор. И оказались на грани разгрома и уничтожения:

«Они (аланы) употребили все свое старание, собрали у себя толпу кыпчаков, и сразились с ними (татарами). Ни одна из сторон не одержала верха над другою. Тогда татары послали к кыпчакам сказать: «мы и вы одного рода, а эти аланы не из ваших, так что вам нечего помогать им; вера ваша не похожа на их веру, и мы обещаем вам, что не нападем на вас, а принесем вам денег и одежды сколько хотите; оставьте нас с ними». Уладилось между ними дело на деньгах, которыя они принесут, на одеждах и пр.; они (татары) действительно принесли им то, что было выговорено, и кыпчаки оставили их. Тогда татары напали на алан, произвели между ними избиение и пошли на кипчаков, которые спокойно разошлись на основании мира, заключенного между ними, и узнали о них только тогда, когда те нагрянули на них и вторгнулись на земли их. Тут стали они (татары) нападать на них раз за разом, и отобрали у них вдвое против того, что (сами) им принесли» (101, 25).

И вряд ли прав араб Ибн аль Асир, приписывая аланам организацию совместного сопротивления монголо-татарам, страну которых так описывают более близко узнавшие их венгры: «там сколько селений, столько и вождей, и ни один из них не имеет починенного отношения к другому. Там постоянно идет война вождя против вождя, села против села» (2, 79).

А вот как описывается это столкновение в летописи Рашид ад-Дина: «когда они (монголы) пришли в область алан, а жители тамошние были многочисленны, то они (аланы) сообща с кыпчаками сразились с войском монголов; никто из них не остался победителем. Тогда монголы дали знать кыпчакам: «мы и вы — один народ и одного племени, аланы же нам чужие; мы заключим с вами договор, что не будем нападать друг на друга и дадим вам столько золота и платья, сколько душа ваша пожелает, (только) предоставьте их (алан) нам». Они прислали много добра, кыпчаки ушли обратно, а монголы одержали победу над аланами…» (102, 32).

Здесь, как мы видим, есть разница у персов с арабами в описании: «жители области алан сообща с кыпчаками сразились с монголами» — то есть, конкретно не указывается, кто напал на кого первым — монголы на алан и кыпчаков, либо наоборот, первое нападение было со стороны объединенных алано-кыпчакских войск.

Скорее всего, как видно по контексту обеих летописей — можно предположить, что нападение произведено со стороны кыпчаков и алан на следовавший в походе отряд монголо-татар. Также у персов мы видим и любопытную подробность в описании переговоров между монголами и кыпчаками, опущенную арабом — «мы и вы — один народ и одного племени… мы заключим с вами договор, что не будем нападать друг на друга». И явно видно, что татаро-монголы в трудной ситуации, и в непредвиденной.

То есть монголо-татары один народ и одного племени с кыпчаками, только не со всеми кыпчаками, естественно («кыпчаки» — мы помним, термин собирательный), а с теми, кто организовал этих кыпчаков, и кто руководит кыпчакским войском, то есть именно с татарами, частью кыпчаков, теми из них, кто не поддерживал и частью был даже против Чынгыз хана — в том числе и с «эмигрантами» из восточной части Великой Степи. Вероятнее всего, сборное войско, остановившее монголо-татар в предгорьях Кавказа, было наемным — иначе как и кто мог собрать под одним командованием аланов, «взаимно враждовавших и не имеющих ни одного вождя, который был в подчинении у другого», и кыпчаков в собственном смысле, самостоятельно никогда не собиравшихся в войско более 3–5 тысяч конников? (35, 237).

А ведь было сформировано против монголов внушительное соединение, способное остановить не менее чем двадцатитысячный корпус. И в ходе переговоров монголо-татары не «коварно обманули доверчивых и невинных как дети кыпчаков», как нам представляют эти события официальные «историки-монголоведы», а просто перекупили часть наемников — которые посчитали более выгодным для себя взять дополнительное вознаграждение и покинуть поле боя.

И вот после разгрома аланов пройдя в Причерноморье и в Донские степи, этих кыпчаков монголо-татары никак не могли, по вполне понятным причинам, оставить с «иудиными сребрениками» в карманах и с вождями, готовыми вести свой народ в бой за тех, кто им больше заплатит. И последовал незамедлительный разгром кыпчаков и «уничтожение вельмож, которые внушают опасение», что могут не только выступить против власти державы (2, 87), но и предать в любой момент.

Из работ арабского историка Эль Макризи (XIV в.): «Потом эта рать, которую отрядил к ним Чингисхан в 616 году, т. е. татары западные, ушла от них и вернулась к своему царю Чингисхану, а племена тюркские опять утвердились на своих местах в Северных землях» (101, 540). То есть, как видим, кочевое кыпчакское население не было ни уничтожено, не прогнано со своих пастбищ. Но после пришлось Джучи еще раз предпринять поход в западную часть Великой степи.

Приведем случай нападения одного племени кыпчаков (дурут) на другое «кыпчакское племя» (токсоба). Однажды вождь одного из кыпчакских племен — «дурут», Котян, «собрал людей своих и племя свое и пошел на Аккубуля (предводителя «племени токсоба»). Когда до последнего дошло известие о походе на него, то он собрал людей своего племени и приготовился к сражению с ними (дурутами). Они встретились и сразились; победа осталась за племенем дурут. Аккубуль (сам) был ранен, а рать его разбрелась. Тогда он отправил брата своего Ансара (или Унсура) к Джучи хану, сыну Чингисханову, которого Укедия[173], сидевший в то время на престоле Чингисхановом, отрядил в Северные страны. Он (брат Аккубуля) пожаловался ему (Джучи) на то, что приключилось народу его со стороны кипчацкого племени дурут, и сообщил ему, что если он (Джучи) пойдет на них, то не встретит там, кроме дурутов, ни одного противника. Тогда он (Джучи) двинулся на них со своими войсками, напал на них и большую часть избил и захватил их в плен» (101, 541).

«Этот же рассказ с некоторыми дополнениями и вариациями, находится в Булакском издании Ибн Халдуна. Кипчакские племена названы у него так: 1). Токсоба… 7). Дурут… Ход рассказа (говорит он), указывает на то, что племя дурут из кыпчаков, а племя токсоба из татар, что все перечисленные племена не от одного рода» (тамже, 542).

И последовавшая затем война татар с кыпчаками («западный поход»), которая вкратце описана в приведенной выдержке из работы арабского историка Эль Макризи, скорее всего, не «завоевание кыпчаков», а один из этапов политической борьбы между политическими группами средневекового татарского этноса. Естественно, в этой войне активное участие принимали и «кыпчаки-родственники», причем, с обеих сторон (к монголо-татарам, как мы видели, присоединялись многие «завоевываемые» ими народы — прямо по ходу этого самого стремительного их «завоевания»).

В эту борьбу были втянуты и другие племена кыпчаков, а также часть русских и аланы, и татары Причерноморья и Дешт-и Кыпчака (токсоба-татары у Тизенгаузена В. Г.).

В ином случае не могло иметь места такое тяжелое «завоевание» кыпчаков, как описывают некоторые историки (49, 85–90) по чисто объективным причинам — у, кыпчаков-половцев не было единства и не было соответствующего уровня организации войскового управления и войско их составляло, максимум 3–5 тысяч всадников (35, 237). То есть «кыпчаки, сражавшиеся с татаро-мнгольскими захватчиками» — это отряды оппозиции татар и их наемники, которые воевали с татарами же, сторонниками Орды-Центра и их соратниками, то есть, с монголами (в смысле собирательного названия политического сообщества).

К этой оппозиции и примыкали те местные правители, которые желали сохранить былой порядок вещей, а не править на основе договора и закона — Ясы (Йазу), лишающего их возможности творить произвол.

Оппозиция Чынгыз хану и Орде эмигрировала в начале XIII в. за Волгу, и организовала свой Иль (государство) против державников. Об этом говорит тот факт, что они смогли организовать «разбросанных» по огромным просторам кыпчаков, и к тому же привлечь некоторых русских князей — кто бы пошел просто за «беглыми найманами и меркитами»? Пошли именно за представителями татар — доминирующего в Восточной Евразии, в том числе и в степях, этноса, выделяющегося «величием, могуществом и полным почетом от других» (79, 103).

А «завоевание кыпчаков халха-монголами» представляется бессмысленным: что же это за «завоевание», если почти никого из «завоевателей» не осталось на завоеванной земле? И никто не может объяснить — в чем смысл завоевания, если все завоеватели «ненадолго пришли в Восточную Европу, завоевали ее, посадили в ней ханов-чингизидов с их ближайшим окружением и вернулись немедленно к своим стадам и семьям в Монголию» (3, 185), «на свою историческую родину» (53, 207).

А «угнетенные» — на самом деле воинственные и развитые народы Восточной Европы — якобы терпели кучку оставшихся «угнетателей», как аборигены Австралии англичан. Этот вывод мог быть сделан (и сделан, и внедрен в историографию!) только чужими — не имеющими ни малейшего уважения к нашим предкам — к предкам россиян, представляя их забитыми и запуганными «угнетенными народами».

Возможно, на запад в первой четверти XIII в. и перемещалось много монгольских войск, но это были не «полчища завоевателей», а возвращались с востока, «собранные со всего света Чынгыз ханом» в начале борьбы за создание державы монголов, участники гражданской войны. Поэтому и не осталось материальных свидетельств о пребывании в Восточной Европе и в Средней Азии «полчищ халха-монгольских завоевателей» — их никогда и не было там, и следов, соответственно, не осталось.

Например, насчет «завоевания Булгарского ханства татаро-монголами» Ахметзаки-Валиди Туган пришел к мнению о том, что «Болгарский хан сопротивления им (монголо-татарам) не оказал», ссылаясь при этом на данные французского ориенталиста Леона Каэна (13, 249). И это логично: Болгарский «старший хан», скорее всего, был вассалом Кимакского царя, татарина Кадыр-хана Иемекского (Кимакского) и Туркестанского, разгромившего войска Хорезмшаха совместно с Джучи в 1218 г. в Тургайской степи.

Насчет «покорения монголами Башкирии с боями», о чем так любят упоминать официальные историки-западники[174], Ахметзаки-Валиди тоже имел свою обоснованную точку зрения — «уральские башкиры покорились Джучи в 1207 г. Поэтому нет места утверждению о том, что башкиры вели какие-то боевые действия против монголов. Напротив — есть все основания полагать, что башкиры подчинились им добровольно, по собственной инициативе. Относительно сведений о покорении с боями каких-то башкир при Бату хане, следует полагать, что эти данные относятся к дунайским мадьярам» (13, 21–22), то есть, к венграм-западноевропейцам — в обоснование приводятся также сведения французских, турецких и немецких ориенталистов (там же, 147).

Легенда о «завоевательных походах татаро-монгол» против «коренных народов Восточной Европы, Сибири и Средней Азии» зародилась и была привнесена в историю уже в начале XIV в. восточными и западными противниками Державы Монголов — «истинными мусульманами» (арабами и персами) и «истинными христианами» — западноевропейцами. И была поддержана сепаратистами-ханами и временщиками-узурпаторами как идеологическое обоснование «самостоятельности» объявленных ими «ханств», что было одной из причин распада державы монголов. А позже явилась основой для создания легенды о «завоевании Руси татаро-монголами».

Глава 5

Монголо-татарская империя и Русь. Русь до монголов. Истоки легенды о «монголо-татарском нашествии» и «о порабощении Руси». Сведения об участии русских в движении монголов, в государственной деятельности в монголо-татарской империи и в Улусе Джучи

В официальной истории «монгольского завоевания Восточной Европы» почему-то одно несоответствие следует за другим: вот из Монголии выступает, направленная «гениальным дикарем-вождем» для «завоевания всего мира», огромная армия, состоящая из оторванных от натурального кочевого быта и хозяйства[175] скотоводов, направившихся в целях наживы поскольку у них ничего «своего не было», на запад Евразии. Так как эти кочевники каким-то образом уже узнали и осознали, по мнению европоцентристов, что именно там Центр мировой материальной культуры со скоплением всех благ цивилизации. Только не могут эти историки назвать, к примеру, цифру хотя бы примерную, сколько их было, войск этих.

Если их было тысяч 300, то чисто технически, их нельзя было довести даже до Урала за такой отрезок времени. Хотя бы из-за того, что корма бы не хватило миллиону коней в пути, ни подножного, ни «награбленного» — идущие впереди кони ничего не оставляли бы следующим за ними (36, 352). Обсуждали-гадали два-три века историки-европоцентристы, и остановились на цифре в 30 тысяч воинов[176] — 100 000 коней (31, 547). «Но и это количество прокормить было трудно» (там же).

Тем не менее, В. В. Каргалов определяет количество войск, принимавших участие в боевых действиях на Русской земле в 1237–1241 гг. в 120–140 тысяч воинов. Правда, он оговаривает, что это «весьма приблизительно» и что «монголов было до одной трети» из этого количества, остальные были «влившиеся аланы, кыпчаки и булгары» (49, 97).

И еще, не забудем одну истину — «использовать покоренных в качестве боевых товарищей — это лучший способ самоубийства» (31, 547). И в условиях того времени «мобилизовать венгров, мордву, куманов и даже «измаильтян» (мусульман), составлять из них ударные части, обреченные на гибель в авангардном бою, ставя сзади заградительные отряды из верных воинов» (там же) вряд ли было реально возможно. И сам Лев Николаевич понимал это, и знал, что все, кто внимательно будет читать его работы — и главное, должным образом обдумывая прочитанное,[177] при этом также не обходя вниманием те источники, на которые он ссылается — его правильно поймут.

А далее мэтр уже конкретно указывает: «Собственные силы монголов преувеличены историками» (31, 547).

Конечно, были войсковые соединения, состоящие из представителей разных народов в татаро-монгольских войсках, только вот вряд ли они были подгоняемы в бой «заградотрядами» из татар. Были эти войска присоединившимися к татарам «тюрками, мусульманами и неверными» — то есть вступали они в ряды монголо-татарской армии вполне добровольно, и воевали так же. И отношение к ним было со стороны татар соответственное — и вместо того, чтобы, по мнению монаха-католика, называть, как и принято в Западной Европе, «завоеванйых» рабами и как к рабам к ним относиться, татаро-монголы не допускали со своей стороны нарушений ни свободы совести, ни права собственности «покоренных» и «называли их товарищами» (2, 90–91).

Были в монголо-татарских войсках и русские, в большом количестве, и есть факты, что уже до начала боевых действий «по завоеванию Руси» была с татарами «некоторая часть руссов во главе с их вождем Плоскиней» (24, 22). Составляли значительную часть монгол о-татарских войск и русские князья с их войсками. Согласно официально признанным сведениям, «первый набор среди русских был произведен в 1238–1241 гг.» (31, 548)[178]. То есть, если верить официальным историкам-западникам, в самый разгар «героической борьбы русского народа против нашествия татаро-монголов».

О составе и количестве монголо-татарских войск, вторгавшихся в Западную Европу, в которых (в том числе и на командных должностях) были в подавляющем большинстве представители «северных народов» (предки современных россиян), и даже английские дворяне и христианские священники (62), мы пока не говорим. Мы рассматриваем начальный период отношений Орды — державы монголов и Русской земли, в тот момент представляющей отдельные княжества, причем «неуклонно изолирующиеся друг от друга и дробящиеся внутри себя» (31, 546), и «враждебные друг другу» (24, 24).

Известно, что Л. Н. Гумилев ценой огромного труда и немалых лишений сделал первый, самый важный шаг в разоблачении «официальной и тайной истории о татаро-монголах», в особенности относительно взаимоотношений Руси и Орды. И соответственно взаимоотношений средневековых русских и татар — предков большинства современных россиян.

После знакомства с работами великого Евразийца люди стали понимать, что в историографии Отечества многое искажено, а еще больше — сокрыто. И приходят к следующему выводу: «традиционная теория о «монгольском завоевании Руси» — вещь серьезная. И в ее фундаменте должны быть серьезные доказательства. Их нет. Сама же «теория» возникла, скорее всего, в трудах историков XVIII века. Ранее того о «монгольском иге» ничего не знали. Несколько летописей, излагающих «теорию», также созданы, вероятно, не ранее XVII–XVIII веков» (59, 97).

Стараясь дополнить в меру возможного Л. Н. Гумилева и других историков, разоблачавщих черную легенду «о татаро-монгольском нашествии и иге», рассмотрим некоторые факты, которые противоречат концепции о «завоевании и порабощении Руси татаро-монголами» и сделаем свой вывод относительно имевших место в XIII в. событий на Русской земле.

Во-первых, имела ли Русь возможности отразить «нападение татаро-монгольских полчищ»? Оценим возможности военные: «Русские княжества имели первоклассное по тем временам войско» (49, 93). В XI–XIII вв. некоторые княжества, каждое в отдельности, располагали войском в десятки тысяч человек, иногда более чем 50 000 воинов снаряжало одно княжество против другого в ходе междоусобной войны (44, 404). Войска эти были соответственно вооружены и подготовлены.

Войска русских княжеств имели войсковую и агентурную разведку, которые были способны «освещать» значительный театр предполагаемых боевых действий (44, 407). Вследствие этого, как и отмечает В. В. Каргалов, «русские князья (по крайней мере, владимирские и рязанские) хорошо знали о подготавливаемом нашествии татаро-монголов» (49, 104). Был у русских и речной флот, широко применявшийся в военных целях (44, 405) — отметим и это, хотя основные боевые действия при «татаро-монгольском нашествии» происходили зимой.

Было отличное знание местности — все боевые действия при «нашествии» происходили на территориях русских княжеств. Учитывая практическое отсутствие топографии в те времена — преимущество весьма и весьма существенное.

И еще одно условие, не учитываемое никак апологетами «официальной версии о нашествии и завоевании» — довольно редкое, по сравнению с нынешней плотность население в русских землях. То есть, населенные пункты (не обязательно города, которые тогда, заметим — были примерно равны современному селу средних размеров), известные по летописям XI–XII гг., отстояли друг от друга в среднем на расстоянии более 60 км.

И не забудем о том, что поход Бату хана на Рязань и далее в глубину русских земель начался в середине декабря 1237 г. и продолжался до весны (март) 1238 г., то есть, на стороне русских — обороняющихся — были обильные снегопады и сильные морозы.

Теперь об освещении событий историками-западниками.

Отметим особо, что сведения об истинных причинах и условиях похода Бату хана в Русскую землю, содержавшиеся в русских летописях, от нас сокрыты. «Г. М. Прохоров доказал, что в Лаврентьевской летописи три страницы, посвященные походу Батыя, вырезаны и заменены другими — литературными штампами батальных сцен XI–XII вв.» (31, 547)[179]. То есть не просто утеряны листы в летописи, а заменены другими листами. Говоря прямо, имел место подлог с целью ввести в заблуждение потомков средневековых татар и русских — россиян, относительно причин и условий похода войск Бату хана по Русской земле, того, что называется «татаро-монгольским нашествием».

Заметим, что сокрыто от нас и искажено в истории Родины очень и очень многое и важное, о чем говорят результаты исследований независимых авторов, обнаруженные ими многочисленные свидетельства фальсификации летописей, уничтожения средневековых русских письменных памятников в XVII–XVIII вв[180].

И вот что говорят сторонники версии «завоевания Руси татаро-монголами» о наиболее важных моментах «нашествия»:

«Вопрос о численности монгольского войска во время похода на Восточную Европу является одним из наименее ясных вопросов истории нашествия» (49, 96).

«В освещении событий завоевания татаро-монголами Рязанского княжества в исторической литературе нет достаточной ясности» (там же, 105).

«Время подхода войск Батыя к Коломне неизвестно» (там же, 108).

«Никаких подробностей взятия Ярославля, Костромы и других городов по Волге летописцы не сообщают» (там же, 115).

Обычно западники и советские историки, примерно так передают нам сведения из летописей: «От Городца татарская рать поднялась вверх по Волге, разрушая приволжские города» (выделено мной. — Г.Е.) (а летописец писал на самом деле так — «по Волзе все грады поплениша») (там же, 116).

Отмечается также еще ряд «неясных моментов» разных этапов «нашествия» (там же, 125):

«Пребывание монголо-татар в половецких степях (лето 1238 — осень 1240 гг.) является одним из наименее изученных периодов нашествия» (там же, 128).

«О военных действиях в начале и середине 1240 г. известно немного» (там же, 132).

Теперь представим реальную картину «монголо-татарского завоевания», с учетом объективных фактов, но которые опускаются официальными историками-европоцентристами:

Известно, что войск у монголо-татар было 35–40 тысяч максимум — «собственно монголо-татар» без «ударных отрядов из покоренных» (с ними монголо-татар должно было быть 120–140 тысяч человек, согласно В. В. Каргалову) — может, все-таки сойдется теория с реальностью?

Соответственно, коней должно быть у татаро-монгол не менее 120 тысяч — по три на каждого бойца — вьючный, боевой и ездовой конь.

Необходимое для одного коня, находящегося постоянно в работе, в условиях русской зимы, количество корма — это минимум 9–10 кг. Хорошего фуража — овса. Допустим также, что на первые трое суток корм для трех коней везет вьючная лошадь — и учитывая, что вьючная лошадь, кроме того, везет все, что необходимо трем лошадям и хозяину в походе — три попоны на случай сильного мороза лошадям, тулуп хозяину, валенки и (или) сапоги, котелок (не забудем — тогда были или медные, или чугунные), а также запасные подковы и стрелы, лук и пр., и пр. — то килограмм 130–140, самое малое, придется навалить на нее, бедную.

Это учитывая, что доспехи и оружие хозяина находятся постоянно при нем — на ездовой лошади. А груз вьючный — это не всадник, он давит на коня постоянно мертвым весом. Так как есть еще разница — опытный всадник старается, и небезрезультатно, помогать коню при его ходе движениями тела, привставая на стременах и создавая своеобразные «моменты невесомости» своего тела при преодолевании препятствий, а иногда и вовремя спешившись, а груз давит постоянно и мешает коню идти, быстро его изматывая.

Представим, что татарам предстоит поход не менее чем в один месяц по территории с враждебным населением, с боями против примерно равного по количеству войск и уровню боевой подготовки и вооруженности противника. Зимой — что такое декабрь в среднерусской полосе, все знают. Про питание личного состава забудем пока — нам теорию подтвердить надобно, люди потерпят, как всегда бывает, когда теория расходится с реальной жизнью. Скорость движения у нас — 15 км в сутки (основные силы) и 30–35 км в сутки — отдельные отряды (49, 112). По 30–35 км в сутки, скорее всего, проходили разведывательные группы, а не войсковые соединения.

Есть у официальных историков предположение о том, что «татаро-монголы шли по льду замерзших рек — единственно удобному пути в массивах лесов в условиях глубокого снежного покрова» (49, 111–112).

Чем это может закончиться, известно — еще меньшей скоростью продвижения, чем по суше, или вообще невозможностью продвижения вглубь «завоевываемой территории».[181]

Во-первых, придется растянуть по реке все войска (30 000 человек и 100 000 коней), как минимум на сто пятьдесят — двести километров, смотря по ширине реки, а то и на большее расстояние (чтобы лед не проломить под скоплением людей и коней). Но в таком случае невозможно будет применять эти войска одновременно в полном составе в конкретном бою — учитывая скорость передвижения основных сил (см. выше), их нельзя будет ввести в бой согласованно. А противник у татар, мы уже знаем, серьезный, и разведка у него имеется, и сообразить, где и как встретить противника с наибольшей вероятностью успешного исхода боя, командование русских было в состоянии. И место предстоящего боя определяет в основном (и определяла в рассматриваемое время) именно обороняющаяся сторона — никто, уверен, не будет спорить.

Учитывая изложенное, нетрудно прикинуть, как будут вступать, в каких количествах и за какое время, в сражение татаро-монголы, «передвигающиеся по льду замерзшей реки», в случае встречи с русским войском, количеством в 30 000 или хотя бы даже 20 000 человек (войско среднего русского княжества), сосредоточенным в одном месте. Да так, что это войско могло вступать в бой одновременно всеми силами (или так, как сочтет необходимым их командование). И результаты подобных боев, несомненно, должны были быть не те, которые мы знаем из курса официальной истории.

Во-вторых, предполагая, что «татаро-монголы передвигались по льду замерзших рек» по территориям Русских княжеств, все равно необходимо еще учесть следующее: на реках очень много промоин, часто покрытых снегом. Промоины — это места, где выходит на поверхность со дна вода больших родников (подземных речек и рек), и вода не замерзает, либо лед очень тонок для того чтобы выдержать человека, тем более с конем и снаряжением и коня с грузом. Зимнее купание любителям прогулок «по льду замерзших рек» обеспечено через каждые несколько километров. И не только купание — зимняя река в России-Евразии шутить не любит — провалившегося под лед, если не успеет помочь напарник, течением моментально затащит под лед, и очень мало шансов, что даже тело его кто — либо когда-нибудь увидит вообще.

Во время похода Батыя на Рязанское княжество первая остановка на его границе продолжалась примерно 7–10 дней (следует обмен послами, переговоры, поездка татарских послов во Владимир, направление рязанских послов во Владимир и Чернигов). Затем следует выдвижение рязанских войск к Воронежу и ответное стремительное продвижение к Рязани войск Батыя, вероятно, после убийства рязанцами татарских послов. И, наконец, по пути тяжелейшее встречное сражение с рязанским войском.

Всего проходят по пути к Рязани около 300 км с боями (штурмуя 3 города на Прони) (49, 106–107). Начинается шестидневная осада Рязани.

Не будем увлекаться теорией — самое время подумать о снабжении войск, в первую очередь — коней. Запас фуража на вьючных лошадях закончился, по самым «растянутым» подсчетам, еще перед сражением с рязанцами. Как татары смогли на некормленных несколько дней конях выиграть битву и после этого добраться до Рязани — неясно.

Теперь об обозном снабжении — для 100–120 тысяч коней в день самое малое требуется примерно 1000–1200 тонн фуража. Около двух-двух с половиной тысяч подвод (грузить можно самое большее — по полтонны на подводу, учитывая все прелести дальней-дальней зимней дороги). Это колонна в 20–25 километров — при предельно сокращенной дистанции между подводами.

Повторю — для 120 000 коней (войско в 40 000 бойцов) необходимое условие боеспособности и продвижения в глубь вражеской территории — ежедневное поступление к ним как минимум 1200 тонн фуража или сена — перерыв в снабжении на два-три дня грозит выходом из строя коней и неизбежным крахом всего «западного похода на русских». Этот путепровод должен постоянно питать татаро-монгольские войска, удлиняясь по мере продвижения в глубь русских земель от «кочевьев Батыя» по всему протяжению «завоевательного похода» — километров на 700–800 и более.

Тылы растягиваются. Огромной протяженности обозы — прекрасная цель для разведывательно-диверсионных отрядов русских (и были, были таковые и тогда, просто не назывались так). Или просто партизан — то есть, для тех, кто спасся из разгромленных пронских городов, потеряв близких, но обрел желание бить врага.

Но надо полагать, подходят и другие, скажем, регулярные, весьма подвижные подразделения — как отряд Евпатия Коловрата из Чернигова, например (там же, 108). И что такое лыжи, знали предки россиян — придумали почти одновременно с тем, как начали ходить зимой на охоту и рыбалку. И еще учтем предельно короткий световой день в этот период года — долгота дня в среднем 7 часов, но примерно на полчаса продолжительность светлого времени суток сокращают мутно-серые предутренние и вечерние сумерки. Любимое время «поисковиков», да еще зимой, да еще когда метель или «поземка».

Могут сказать — награбили фураж в пронских городах. Но, во-первых, города маленькие — как современные села или еще меньше, во-вторых, там вряд ли позаботились создать для наступающих татар запасы фуража или сена. Скорее наоборот, разведка работает не переставая, попутно занимаясь диверсиями — допускать, что русские не догадались поджечь стоги сена и имевшиеся склады с фуражом на пути наступающего агрессора, значит не знать, какие эти русские вояки — а мы знаем, сами из таковых и даже из тех самых.

А просто пшеницей или рожью (хлебным зерном) или мукой конь тоже не может питаться, это не солдат — конь отнюдь не всеяден, ему рацион свой необходимо обеспечивать, особый — нужен именно овес и еще сено (грубый корм). И очень много, даже больше 10 кг, это мы взяли для примера с предельной «натяжкой» в сторону уменьшения — в зимнее время и в полевых условиях лошадь жует постоянно, иначе ляжет. И никого он не будет слушать — ни князя, ни хана, ни генерала. И не может конь в условиях русской зимы кормиться тебеневкой (от татарского «тибенеу» — «бить ногами») — выкапывая траву из-под снега ударами копыт, это возможно только в некоторых степях, где снежный покров очень тонок, а то бы и мы в России все таких коней и коров завели, чем с сенокосом мучиться. Всего нам необходимо доставить под Рязань, для осаждающей город и постоянно ведущей штурм армии — минимум около 7200 тонн фуража или сена — примерно 14 050 подвод — колонна протяженностью минимум в сто сорок километров. Это только на шесть дней.

Еще не забудем, что период практически с декабря по апрель в России — это пора обильных снегопадов. Снег идет, не переставая — почти каждый день наметает огромные сугробы. Никаких дорог. Только вчера протоптали тропку или санный путь — сегодня замело. Но, не протоптав твердую дорогу в сугробе, нельзя провезти подводу — можно, с трудом, запряженные пустые сани — но и то при неглубоком снеге.

Поэтому, если занесло дорогу, придется разгрузить сани, и пешком, пустыми санями, торить дорогу, и, только подготовив таким образом путь, можно потихоньку везти и груз. А если намело достаточно, то придется распрячь коня, и ведя коня под уздцы, провести сначала коня, потом утоптать дорогу, потом запрячь обратно, и уже после потихоньку ехать — так как снег все равно рыхлый — или ждать пока схватит морозом утоптанную дорогу — до следующего дня (представьте, сколько это потребует времени — пробивать дорогу от Воронежа до Рязани после каждого снегопада — примерно 300 км, и далее, и далее — до Владимира?). А дорога санная — это не автомагистраль, а нечто вроде узкоколейной железной дороги — шириной в полозья саней, и чуть в сторону — тонешь в сугробе по пояс. Это в мирное время так, а в военное время, да на вражеской территории — вряд ли позволит противник обеспечивать непрерывное снабжение наступающей армии.

Потом поход от Рязани на Коломну — 150 километров, это десять дней пути — 12 000 тонн фуража — 24 000 подвод — колонна длиной самое малое в 240 км. Расстояние от Коломны до Москвы — еще 100 км. Оттуда до Владимира — еще 200 км.

А все уже знают, что идет жестокий агрессор, и что все он воюет на конях. И знают, что без коней они почти никуда и никакие, и главное, знают прекрасно, откуда идет противник и в каком направлении — чтобы иметь возможность опустошать все на его пути до его подхода и громить обозы в тылу. Относительно фуража — среди русских тоже коневоды есть, и очень неплохие, чтобы не догадаться. Так что вряд ли получился бы победоносный поход при описываемых официальными историками условиях.

Не только до Владимира — до Коломны бы не дошли.

Но допустим-таки, дошли все же до Коломны превеликим чудом. Отметим, что от «вторжения завоевателей на рязанские земли до их появления на владимирских рубежах прошло немногим более месяца» (49, 110).

Под Коломной еще одно большое сражение — на этот раз татаро-монголов встречают «объединенные владимирские рати» — войска крупнейшего княжества Руси, «остатки рязанских полков», «новгородская рать», «полки ряда княжеств и городов» (там же, 110–111).

И опять ситуация у татар не учитывается никак официальными историками-«стратегами» — если и был запас фуража на вьючных конях (допустим, запаслись под Рязанью), то опять — как раз вышел этот запас, за несколько дней до тяжелейшего сражения.

Но раз написано у официальных историков — воевали под Коломной русские с татарами, значит, будем считать, что воевали. Но вот незадача — расчет фуража (не считая питания бойцам) мы брали на 120 тысяч коней — на 40 000 тысяч бойцов. Учитывая потери до Рязани и под Рязанью, остается войск у татар совсем мало. Да и не учитывая — пусть будет 40 тысяч — но крупное русское княжество могло выставить войско в 50 000 бойцов — и отменных вояк, и еще не уставших от месячного похода в зимних условиях, да еще ждут татар в тепле — а татары все время «в поле», и времени нет для регулярного обогрева личного состава. И про питание личного состава — мы пока не говорим.

А без регулярного обогрева в тепле, хотя бы в чуме или в палатке (именно в подобии помещения, не просто у костра!), при 15–20 градусах ниже нуля по Цельсию любой солдат через нсколько суток потеряет способность воевать.

Итак, под Коломной собрались войска нескольких русски княжеств, включая Рязанцев, уже знакомых с тактикой татар.

Итого получается не меньше войск, чем у монголо-татар, даже по В. В. Каргалову — считая с «ударными отрядами из покоренных народов». И главное — русские воюют дома, где каждый помогает. А татары — на вражеской территории — где каждый, согласно официальной концепции «о татарском нашествии», пытается навредить.

Опять, мы видим — несоответствие «объективной действительности» теоретическим построениям официальных историков о «татаро-монгольском нашествии»: тем не менее, говорят историки, «объединенная владимирская рать», усиленная войсками нескольких княжеств, подготовка которой велась целый месяц (!) — потерпела поражение! (49, 111). А ведь русские готовились к битве, не забудем, в то время как татары истощали свои силы, преодолевая сопротивление других русских войск в ходе продвижения к Коломне.

И еще на неромантичную, но неизбежную тему снабжения — если считать, что «ударные отряды» из «покоренных народов» тоже на конях — то количество необходимого для коней «армии вторжения» фуража надо умножить на три. И количество подвод. А если считать, что «ударные отряды» пешие (хотя нет никаких сведений об этом) — то все равно нужны подводы — везти их оружие, снаряжение, пищу для них, палатки-юрты и прочее.

Да и обоз формируется непрестанно, где-то в районе «основных кочевьев Батыя», то есть, голова обоза подходит к Коломне, а «в кочевьях Батыя» необходимо формировать еще и еще подводы — и нельзя останавливать поток подвод, иначе наступление остановится и последует неизбежное поражение. И пропускная способность потока должна быть — для 120-тысячного войска — минимум 3600 тонн фуража в день. Это 7200 подвод. Примерно 72 километра длиной обоз — норма ежедневного снабжения «армии вторжения».

Но ведь фураж необходимо еще и до «кочевий Батыя» откуда-то привозить — если, конечно, не было там огромных современных элеваторов или же вся территория не была сплошь обставлена скирдами с сеном и горами мешков с фуражом.

При соединении теории западников-историков с практическими условиями русской зимы и свойствами живых коней, привыкших ежедневно кушать определенное количество овса, получается у нас нечто вроде огромного города из скирдов или штабелей мешков, между которыми ходят татары-интенданты в растерянности — как до войск все это доставить? И скирды, и пространство между ними, и штабеля с мешками, и дороги — все заносит постоянно снегом. Так что никак не получится у нас стройной и непротиворечивой картины о «татаро-монгольском победоносном нашествии» на Русскую землю с декабря 1237 по начало апреля 1238 г. Как, впрочем, и последующих «завоевательных походов татар» на Русь вплоть до 1242 г.

А ведь мы еще не считали пищу для бойцов — хотя бы по 1 кг в день (это сырых продуктов — после готовки паек солдата будет около 450 гр., т. е. минимум требуемого). 120 тонн в сутки. Примерно 240 подвод (два с половиной километра длиной обоз) — немного, по сравнению с фуражом, но тоже каждый день. А «награбить» нельзя — недостаточно будет, так как населенные пункты, мы помним, через 60 км и больше — самое малое 4–5 дней боевого ходу от одного населенного пункта до другого. И они небольшие, населенные пункты — там на всех явно не хватит, и везде враждебное население, оно вовсе не собирается делиться, своевременно прячет все, ибо знает, что идут завоеватели — согласно концепции о «татаро-монгольском нашествии».

Мы видим, что «несметным количеством татаро-монгольских войск» никак нельзя объяснить успех зимних походов войск Бату хана по русским землям. Даже увеличение этих войск до 120–140 тысяч противоречит реальности, как мы видели — сколько войск не загнали бы завоеватели в русскую землю — все упирается в трудности снабжения, точнее — в его невозможность в условиях зимы и соответственно невозможность осуществить подобные походы в реальности.

И близок был к истине профессор Н. И. Веселовский, русский академик-востоковед, определяя количество монголо-татар, участвовавших в боевых действиях на территориях русских княжеств, максимум в 30 000 человек.

По крайней мере, до Рязани или половину пути до Коломны такое войско можно было снабжать с грехом пополам. А вот дальнейшее снабжение даже тридцатитысячного войска нереально и, следовательно, не соответствует действительности теория «татаро-монгольского нашествия на Русь в 1237–1241 гг.».

В результате неизбежных потерь в боях с рязанцами татаро-монгол осталось гораздо меньше. И в битве при Коломне (либо в любом другом месте — например, на Сити) они вряд ли смогли бы одолеть силы не то что нескольких русских княжеств, а даже одного крупного княжества — тем более что для маневров — излюбленного приема ведения войны татарами — условий в заснеженной лесистой местности не было.

Попробуем поискать иное объяснение «победе татар в их завоевательных походах по русской земле», так как предлагаемое нам официальными историками объяснение, как выражаются в юриспруденции, «противоречит фактическим обстоятельствам дела», как мы смогли убедиться. Фактически, никаких других объяснений поражения русских, кроме расплывчатого понятия «феодальная раздробленность» (49, 91), у официальных историков не остается.

Мол, вот была у русских эта самая «феодальная раздробленность», и нельзя было им побеждать татар, по «единственно верной теории». Но что русским бойцам и их командирам из отдельного княжества — сотникам и князьям эта «раздробленность» в данном конкретном случае — они к бою готовы, воюют никак не хуже татар, и числом не меньше, и умением их Бог не обидел.

А может, вовсе не «нашествием» были боевые действия на Русских землях в 1237–1240 гг., а нечто другое?

Известно, что на Руси в рассматриваемое время отдельные княжества вели постоянные междоусобные войны — набеги на более слабых соседей, в ходе которых происходило массовое уничтожение мирных жителей и угон в рабство женщин и детей, разрушение населенных пунктов (44, 321).

К концу XII в., например, «мать городов русских», город Киев, разрушение которого и уничтожение его населения приписывают историки-западники татарам, «был опустошен и разорен» в ходе междоусобных войн неоднократно, часть населения города была перебита, а оставшаяся уведена в плен (там же, 29). Известно, что в 1235 г. Киев был взят в очередной раз северским князем Изяславом и опять разорен и разграблен основательно (31, 532).

Отметим здесь интересный факт, умалчиваемый историками-европоцентристами — непосредственно перед тем, как Киев был взят в 1240 г. татарами, город в очередной раз штурмом берут русские у русских же — естественно, не без разрушения и грабежа. Направленных для выяснения причин захвата города татарских послов убивают взявшие город штурмом — и вот только после этого уже штурмуют город татары (44, 42–43).

Основной добычей совершавших междоусобные набеги русских князей были, мы видели выше, пленные для продажи в рабство, и как следствие этого, важнейшей статьей экспорта Руси в XII — к началу XIII в. стала работорговля — вывоз рабов-соотечественников за рубеж (там же, 316–323). Продавали и перепродавали и ремесленников (там же, 167), и как наиболее ценный «экспортный товар» уходили массами мастера-ремесленники из Русской земли.

А после «нашествия» и при «иге», как и пишет русский историк А. А. Гордеев, на Руси и в Улусе Джучи «при господстве монгол работорговли не было и быть не могло» (24, 164). Правда, он «белоэмигрант», и методы «соцреализма» и «исторического материализма» ему со школьной скамьи не пытались упорно прививать, и пусть «азиатов» он не больно жалует, но честно, по-офицерски, пишет как есть — не было при татарах рабства и работорговли на Руси, и быть не могло.

Так что не «татары вывозили и продавали ремесленников и русских людей в рабство», а делали это задолго до «нашествия татар» многие русские князья и их служилые люди, и их сообщники-купцы (44, 316–323). Естественно, не все — те из них, которым нравилось жить на Руси по праву сильного, по принципу «после нас — хоть потоп».

Таким образом, «в начале XIII в. русская земля опустошалась в непрерывных усобицах» (там же, 30), и «процветания русской земли» в тот период, при упомянутых условиях, не могло быть. Пока не покончит какой-нибудь князь либо группа прогрессивных князей вот с этой самой «феодальной раздробленностью». Вот тут мы и видим — где теория подтверждается на практике — раздробленность проявлялась именно в междоусобных войнах, опустошавших русскую землю. И не может она сказаться в конкретном бою, где уже собраны войска нескольких княжеств и изготовились к битве с общим врагом. А вот когда пойдут войска одного княжества после того же боя с агрессором, грабить и разорять земли другого княжества, то и можно говорить о проявлении «феодальной раздробленности».

Не лучшее положение было у русских земель и во внешнеполитическом аспекте.

В результате взятия и разорения крестоносцами Константинополя в 1204 г. падает значение Киева как центра торговли. Нарушению торговых путей способствуют половцы-кыпчаки, еще не покоренные державой монголов (44, 29).

С начала XIII в., на Русь наступают венгры, поляки, немцы (там же, 35): «Епископ Адальберт, поддержанный ливами, в 1224 г. взял русский город Юрьев, причем не пощадил не одного русского. Этот этап войны немцы выиграли и вышли на рубеж коренной Руси» (31, 531). Венгры наступают на Галич, поляки — на Волынь (там же, 524). «Натиск на Восток» осуществляли не отдельные страны, а направляемые и управляемые по существу из единого центра — католической церкви, вставшей во главе «первых колониальных войн». Европейским странам папой Иннокентием III было запрещено ввозить на Русь железо — главное «стратегическое сырье» того времени[182].

Проникновение на Русь с запада осуществлялась и дипломатическим путем — постепенным склонением на свою сторону отдельных русских князей и половецких ханов и последующим влиянием на них в соответствии с потребностями внешней политики западноевропейских стран (там же, 524–525; 36, 374–375).

Но были на Руси прогрессивно мыслящие люди, неравндушные к судьбе Отечества и его народа: «С конца XII в. появляются попытки со стороны некоторых князей объединить Русь под сильной и единой княжеской властью» (44, 30). Самым видным из них был Всеволод III Большое Гнездо, великий князь владимирский, объединивший часть русских земель во Владимиро-Суздальское княжество и правивший до 1212 г.

Всеволод III пытался до конца своих дней осуществить свою «программу русского единства» (31, 523). Послал в Рязань княжить своего сына Ярослава. «Рязанцы присягнули Ярославу, но потом стали хватать и ковать в цепи его людей, а некоторых заживо закопали в землю. В 1208 г. Всеволод подошел с войском к Рязани, вывел жителей из города, а город сжег»[183] (там же).

Его сын Ярослав Всеволодович продолжил дело отца — после смерти Всеволода боролся с сепаратизмом новгородцев, воевал против крестоносцев, в 1236–1238 г. княжил в Киеве (отбив город от разорителей). Чуть выше отмечалось, что непосредственно перед взятием его татарами Киев, который был до того под управлением Ярослава, был взят штурмом русским войском в 1240 г. И татарских послов убили именно те, кто захватил город, вот у этих противников Ярослава и отвоевали татары Киев. И вернули город под власть князя Ярослава. Не одни татары участвовали в возвращении Киева под власть Ярослава, в войске том было также очень много русских.

С весны 1238 г. Ярослав Всеволодович — Великий князь Владимирский. «Затем Ярослав посадил одного брата в Суздале, якобы стертой с лица земли (татарами. — Г.Е.), другого в Стародуб, а мощи убитого брата положил в церковь Богородицы во Владимире-на-Клязьме (вопреки распространенной версии после нашествия этот памятник остался цел)» (31, 547).

Как мы видим, Ярослав Всеволодович, авторитетнейший князь Руси (сын Всеволода Большое Гнездо!) стал Великим князем Владимирским в разгар «татаро-монгольского нашествия», а его братья возглавили два крупных княжества в якобы уничтоженных татарами городах — то есть, после «разгрома русских княжеств татаро-монголами», «уничтожения всей системы русской государственности» — это если верить историкам-западникам. Может, они, Всеволодовичи, и возглавят борьбу против «монголо-татарских захватчиков»? Ведь Русь обрела лидера — потомка и наследника объединителя. Тем более, брата Ярослава тоже убили «татары-агрессоры», если верить версии «о завоевании татарами Руси». Если следовать логике теории о «татарском нашествии», так и должно быть. Тем более что «не все русские княжества подвергались разгрому: Смоленск, Полоцк, Луцк и вся Черная Русь не были затронуты монголами, Новгородская республика — тоже. Короче говоря, сил для продолжения войны было сколько угодно» (36, 352).

Но князь Ярослав и его братья ведут себя совершенно иначе.

Именно в это время и происходит первый набор (признанный официальными историками) из населения русских земель в монголо-татарское войско. Набор мог быть только на принципе добровольности, и (или) с благословления Великого князя — иначе нет смысла набирать.

Во время штурма монголо-татарами Переяславля и Чернигова Ярослав Всеволодович, как следует из летописи, берет штурмом город Каменец «град взя Каменец, а княгиню Михайловну со множеством полона приведи к своя си» (31, 535).

А «во время осады татаро-монголами Козельска Ярослав Всеволодович совершил победоносный поход на Литву» (там же, 534), а сына своего Александра с отборной дружиной направил в Новгород, которому угрожали крестоносцы: немцы, датчане и шведы» (там же, 547; 36, 432–440).

И в конце зимы 1238 г., после того как «татары штурмом взяли г. Владимир, последний город Северо-Восточной Руси, который осаждали объединенные силы Батыя» (49, 115), «Ярослав, сын великого Всеволода занял стол во Владимире, и была радость великая среди христиан, которых Бог избавил рукою своей от безбожных татар» (70, 145)[184].

И войск у Ярослава было предостаточно, если судить по приведенному выше, и в 1240–1242 гг. эти полки спасают Новгород от крестоносцев (31, 536).

То есть, как мы видели, во-первых, до татаро-монгольского нашествия русские воюют с русскими, причем очень жестоко. Кто-то воюет с целью захвата рабов — женщин и детей, для продажи их в рабство в чужие страны, и попутно уничтожает мужчин в подвергаемых набегам местностях — чтобы не собрались и не пришли потом за своими близкими, как татары к Хорезмшаху.

И русский князь Ярослав Всеволодович сотоварищи воюет со «своими», с русскими же, и его отец тоже воевал — только цель у Всеволода и его сына иная, они воюют за единую Русь, за державу, чтобы положить конец всем междоусобицам и прекратить набеги, совершаемые этими самыми «своими». И соответственно, прекратить уничтожение мирного населения и разрушение населенных пунктов. То есть — остановить процесс, который летописец назвал — «погибель земли русской» (36, 99–100).

Во-вторых, мы видели из приведенных примеров, что и в начале монголо-татарского нашествия еще продолжаются междоусобицы (например, Киев захватывают и разоряют русские под носом, извините, у татар).

И русский князь Ярослав продолжает воевать с русскими тоже, но в основном — с литовцами и крестоносцами. То есть мы видим по поведению Ярослава — он действует в интересах своей Родины — вместо того, чтобы грабить соседа, более близкого и слабого, Великий князь идет в далекий поход отражать наступление литовцев и крестоносцев, отнюдь не слабых.

После взятия Владимира татарами (завоевателями — по версии западников) Ярослав становится Великим князем Владимирским — то есть, возглавляет княжество отца и продолжает его дело — дело объединения Руси. Татар во Владимире уже нет — никто не мешает Владимиру править практически по всей Руси. И население не раздражают татарские воины, у которых после месяца жизни в полевых условиях, сопровождавшейся непрерывными боями, устрашающий, отнюдь не «богоугодный» вид, да и отнюдь не примерное, надо полагать, поведение[185].

Более того — татары (уже совместно с русскими — фактически это признано официально) в 1239–1240 гг. завоевывают остальные княжества, которые объединяются в единую державу русскую, и Батый, хан Улуса Джучи, «почти Ярослава великою честию, и мужи его, и отпусти, и рек ему: «Ярославе, буди ты старей всем князем в Русском языце» (38, 207).

В то же время следует вторжение войск татаро-монголов, в котором были уже большей частью русские (как раз того самого набора 1238–1240 гг.), в Венгрию, Польшу и Германию (13, 263). (Но гораздо вероятнее, что вторжение татаро-монгол в Западную Европу — Польшу и Венгрию — было не после, а до «нашествия Батыя на Русь»).

Напомню, татаро-монголы вторгаются именно в те страны, которые успешно наступали на Русь с конца XII в.

В решающем сражении у Легницы монгольская армия под командованием Бату хана разгромила «объединенные польско-немецко-моравские войска, и венгерскую армию численностью в 60 тысяч человек в битве на р. Шайо (хотя в этих сражениях монгольские войска выступали не в полном составе). Мало того, не потерпев не единого поражения (широко бытующая легенда о поражении монгольских войск в Моравии, где они якобы были разбиты чешским войском во главе с Ярославом Штернбергом, не имеет под собой оснований), монгольские войска прошли территории Польши, Чехии, Венгрии и весной 1242 г. вышли к Адриатическому побережью» (38, 145).

И позже татары помогают русским отразить наступление на Новгород и Псков немцев, которые «зело бо бояхуся и имени татарского» (118, 148–149; 36, 382).

То есть, если мы объективно оценим все сведения, которые здесь были приведены, вывод будет один — татары действовали с самого начала именно в интересах русского князя Ярослава, то есть, в интересах русского народа, державы русской, которая и была возрождена благодаря помощи татарских войск Ярославу. Этот вывод можно сделать даже без тех трех листов из Лаврентьевской летописи, относящихся к походу Бату в русские земли, вырезанных фальсификаторами русской и татарской (российской) истории.

И не могло войско татар без основательной поддержки из Руси — со стороны князей, духовенства и простолюдинов, совершить не то что «нашествие и завоевание», или «кавалерийский рейд», даже вообще пройти в походной колонне через русские зимние просторы от, скажем, Рязани до Владимира и обратно в Степь. Ни в количестве 120–140 тысяч, ни в количестве 30–40 тысяч человек.

И вот сторонники продолжения в русских землях жизни, подобной прежней (постоянных междоусобиц и набегов сильного на более слабого соседа), и порядков, основанных на «праве сильного» и воевали с русским князем Ярославом, с его дружинами, а также с его сторонниками (союзниками) — татарами Бату хана.

И сохранились, естественно, те летописи, которые были составлены побежденными сепаратистами, и были включены в историографию европоцентристами-миллеровцами. А источники, в которых содержались сведения, противоречащие версии о «нашествии и иге», были «вырезаны и заменены» другими. Также как те три листа из Лаврентьевской летописи — в XVII–XVIII вв. И было объявлено участие татар в войне на стороне Ярослава и его соратников — сторонников обединения Руси и установления права и законности на русских землях — «татаро-монгольским нашествием».

Потому что объединение Руси было очень нежелательно для западных ее соседей, как и усиление Монгольской державы — для соседей восточных и южных. А союз Руси и Орды был очень нежелателен для тех и других, вместе взятых, и они, как очень деятельные и сообразительные люди не переставали работать в данном направлении. В том числе над фальсификацией истории России в необходимом им направлении. Ведь не секрет, что историография являлась и является очень и очень действенным методом политической борьбы (105, 17).

Создание союза Руси и Орды — для тех и других было смерти подобно — и началось мучительное ожидание «нашествия на Запад и на Восток». К тому же у западноевропейцев и «мусульман», даже при отсутствии могущества, подобного могуществу Руси и Орды — державы монголов, не проходило имевшееся издревле желание «покорить псевдохристиан и неверных».

Вот как отозвался католик Матфей Парижский в 1238 г. на новость о том, что к ним, то есть к католикам обратились с предложением о союзе против татар персы и арабы: «Предоставим собакам этим грызться между собой и полностью уничтожить друг друга. Когда же мы пойдем на оставшихся [в живых] врагов Христовых, [то] уничтожим их и сметем с лица земли. Да подчинится весь мир единой католической церкви, и да будет един пастырь и едино стадо!» (62). Отметим, западноевропейцы — католики, «врагами Христовыми», то есть «еретиками», считали также и православных (36, 45). «Натиск на Восток» (то есть, на Россию-Евразию) возглавлял с начала XIII в. сам папа Римский (там же, 376).

Так основным противником крестоносцев, также как и «мусульманского мира», стала держава монголов, граничащая уже с Западной Европой: «… Кроме того, брат Андреас и еще один проповедник недавно прибыли в Лугдун; один из них был послан два года тому назад господином папой к царю тартарскому (татарскому. — Г.Е.). И брат тот на расстоянии сорока пяти дневных переходов за Аконом нашел некое войско тартарское, в котором было около трехсот тысяч всадников из числа самих тартар, не считая пленников, обложенных данью, от многих народов. И это войско [находилось в авангарде?] войска великого царя, [отстоявшего от него] на расстояние пяти месяцев пути» (62).

И крестоносцам и их папе стоило опасаться этого противника, который обладал, в отличие от них самих, «сверхоружием» — способностью приобретать себе сторонников путем дальновидной и гуманной политики.

«Появился же в этом войске (татарском. — Г.Е.) некто, по всем делам и облику и вере ревностный католик, из тех, кого называют монахами и который получил от царя (татарского. — Г.Е.) такую власть, что прежде, чем какое-либо царство должно быть завоевано, он просит [уберечь] то, что мирно, и защищает церкви и возводит и восстанавливает разрушенные. Он берет под свое покровительство всех верующих людей и всех христиан, которые отдают себя под власть этого царя. Ибо царь татарский стремится только к господству надо всеми, а также к монархии всего мира и не жаждет ничьей смерти, но каждому позволяет пребывать в своей вере после того, как подчинит себе, и никого не заставляет обращаться в чуждую ему веру» (62).

И в результате присоединялись к монголам многие, кому не было места в мире произвола и мракобесия: «…правитель Далмации захватил восьмерых, один из которых, как узнал герцог австрийский, был англичанин, из-за какого-то преступления осужденный на вечное изгнание из Англии. Он от лица короля татарского дважды приходил к королю Венгрии [как] посол и толмач и угрожал, предварительно приведя достаточно примеров» (там же).

Монголо-татары, немногочисленные по сравнению с населением «покоренных» ими стран, полагаю, отнюдь не с помощью насилия добились того, что «…мощь их такова, что они уже подчинили себе почти всю Восточную Азию, находясь на расстоянии всего двух дневных переходов от Антиохии и вторглись бы уже и в нее, если бы упомянутый монах не удержал их. Но ныне он более не может их удерживать. И прошло двадцать пять лет с тех пор, как они изгнали хоразминов (Хорезмских султанов. — Г.Е.) из земли их, а они (хоразмины. — комментатор) одержали победу над христианами в Святой земле, и поэтому они (татары. — комментатор.) насмехаются над ними (христианами-католиками. — комментатор.), что они осмеливаются выступить против могущественнейшего царя татарского. И среди прочих царств он покорил себе некоего султана Иконии, земля которого гораздо обширнее всех царств по сю сторону гор; и каждый день он посылает ему в качестве дани тысячу золотых перперов и одного кривита в услужение» (62).

И понял умный, «сообразительный» противник «главную военную тайну монголов». «Тайна» эта была «всего лишь» соответствующим устройством жизни своей и «покоренных» — то есть тех, кто вступал в союз с ними и придерживался аналогичного с ними мировоззрения об устройстве жизни в стране на основании установленных правовых и моральных норм. Которые не только «провозглашались», но и были «претворены в жизнь».

Начали «идеологическую агрессию» (34, 59) западноевропейцы со времен Матфея Парижского и продолжали до окончательного внедрения своей версии истории нашей Родины в российскую историографию — о «завоевании русских татаро-монголами» и об «отсталости и дикости русских и татар». То есть, пока не добились того, что российские цари Романовы и их приближенные стали усиленно внимать советам западноевропейцев, особенно немцев, в вопросах не только технических, но и в вопросах государственно-общественного устройства и идеологии (52, 415). Пока не добились установления в России «романо-германского ига», как точно определил это явление выдающийся русский историк и философ князь Н. С. Трубецкой (36, 463).

Вот и получается, что многое в описании «нашествия татаро-монгол» построено на предположениях и подтасовках, и прямом подлоге в летописях, а также на толкованиях многих неясностей в пользу версии, предложенной в XVIII в. немцем Миллером и его соавторами.

Но главное — это массовое сокрытие исторических источников. Не только три листа из Лаврентьевской летописи (официально признанное), исчезла огромная масса документов того времени — весь государственный архив монголов («Алтын Дафтер»), собрание законов Монгольской державы — «Йазу» (Яса) и «билики» — и сокрыто (уничтожено?) было это все, прежде всего, китайцами и мусульманами в XIV в.

Что касается документов, находившихся в России, в Улусе Джучи, то, в соответствии со специальным Указом царя Петра I, Татищевым В. Н., Миллером Г. Ф., Байером Г. З. в XVIII в., когда создавалась западниками «официальная версия» истории России, была собрана «необъятная масса» исторических документов, в том числе Казанские и Астраханские архивы, которые не сохранились до нашего времени (64, 75–80). Они были сокрыты от нас, а возможно и уничтожены. Среди этих документов, несомненно, находились и «поволжские источники XIV–XV вв., [которые] могли многое рассказать об истинной истории Золотой Орды — Руси» (65, 27–33). «…Л. Н. Гумилев справедливо отмечал, что теория о монголо-татарском иге на Руси была создана лишь в XVIII в. в ответ на определенный «социальный заказ» под влиянием идей о якобы «рабском происхождении русских» (там же, 76).

Но оставим пока фальсификаторов истории. Вернемся к нашим предкам: мы выяснили, что действия прогрессивного русского князя Ярослава Всеволодовича и «завоевателей-татар», участвовавших в боевых действиях на русских землях в 1237–1240 гг., и после на территории Зададной Европы в 1241–1242 гг., были направлены к единой цели — установлению централизованной власти на Руси, прекращению усобиц, укрощению внешних агрессоров с Запада.

Грабежи крестьян князьями-сепаратистами во время усобиц сменились сбором подворной «дани» (то есть налога с объекта дохода) — которая начала собираться лишь через двадцать лет после «нашествия», в 1258 г. (34, 46) — Русь была освобождена от сбора дани в пользу Центра-Орды на период восстановления после десятилетий «междоусобиц» и внешних войн.

Уничтожение крестьян и вывоз рабов прекратился (о чем свидетельствует последующий стремительный рост населения Руси задолго до «освобождения от ига»).

Князь Ярослав и его последователи-Рюриковичи при помощи татарских войск и государства татар — Центра-Орды, смогли отогнать литовцев, которые «вышли из своих лесов и опустошили русские земли до стен Москвы» (34, 539) и остановить немцев, чтобы русские города не разделили участь г. Юрьева[186].

«Союз с Ордой во второй половине XIII в. принес Северо-Восточной Руси вожделенный покой и твердый порядок. Более того, русские княжества, принявшие союз с Ордой, полностью сохранили свою идеологическую независимость и политическую самостоятельность. Русь была не провинцией Монгольского улуса, а страной, союзной великому хану, выплачивавшей некоторый налог на содержание войска, которое ей самой было нужно» (33, 131–132).

И позже, когда отпала угроза прямой немецкой агрессии, «те русские княжества, которые отказались от союза с татарами, были захвачены частично Литвой, частично Польшей, и судьба их была очень печальной. В рамках европейского суперэтноса русичей ждала участь людей второго сорта» (там же, 132).

Сохранила возможность своей деятельности и Русская Православная церковь — не только сохранила, а получила немалую поддержку центральной власти державы монголов. Также получили поддержку и покровительство торговля и земледелие.

Почему-то в официальной истории считается, что русские и татары (этнос татаро-монгол) встретились впервые непосредственно перед сражением на Калке (1223 г.). Но напрашивается иной вывод — вероятнее всего, все «вмешательство татар» в дела русских княжеств на стороне Великого князя Ярослава Всеволодовича и Русской Православной Церкви, названное «татаро-монгольским нашествием и игом», не было «стихийным явлением». А было, скорее всего, согласовано всеми «главными действующими лицами» описываемых событий: Центром (державой монголов), прогрессивными русскими князями, возглавляемыми князем Ярославом, а также лицами из руководства Православной Церкви — теми, кто был заинтересован в объединении Руси. Заметим, что о поддержке Русской Православной Церковью союза Руси и Орды говорит также факт признания святым сына Ярослава Всеволодовича — князя Александра Ярославича Невского, который фактически стал символом этого союза (33, 125).

В подтверждение версии о «первой в истории встрече русских и татар на Калке» официальными историками приводятся сведения из Новгородской первой, Лаврентьевской и Ипатьевской летописей.

Между тем, именно в данных летописях есть кое-какие сведения о том, что знали и ранее русские, что за народ это был — татары. Во-первых: в них ясно указано, что прибывших представителей неизвестной державы на самом деле «зовут татары, а некоторые еще называют их таурмены, а другие — печенеги» (например, 38, 117). И мы видим отсюда, знали русские татар и ранее, просто некоторые называли их «печенеги» или «таурмени» — получается «часть» «таурменей» и (или) «печенегов», именно как в случае с кимаками или уйгурами.

Но это те, кто толком не знал, пишет летописец, называли татар «таурмени-печенеги», а кто знал лучше, более грамотные — «премудрые мужи, кто книги разумеют», то и называет их правильно — «татары» (там же). Так что не такой уж и «неведомый» был народ — да и общались без переводчиков друг с другом татары и русские — нет упоминаний в летописях о языковом барьере.

«Любопытно, что книжник дважды — лричем второй раз вполне определенно — называет татар таурменами» (там же, 354). Таурмены — это жители Таврии (Тавриды), то есть Северного Причерноморья — эти места русским были хорошо известны уже тогда, и татары, как мы видели выше и чему находим подтверждение также здесь, несомненно, обитали в рассматриваемое время. «Печенеги» — жители, прибывшие еще в VIII–IX вв. с востока, из-за Волги. То есть, с земель Кимакского государства, созданного и управляемого татарами.

Во-вторых: выражение «языци незнаеми» — толкуется также однобоко — мол, не знали, что это за народ.

Но слово «языци» означало не совсем то, что оно означает на современном русском языке, не только этническую группу. Вспомним слова из летописи: «Батый же почти Ярослава великою честию и мужи его, и отпусти, и рек ему: «Ярославе, буди ты старей всем князем в Русском языце». Ярослав же возвратися в свою землю с великою честью» (38, 207).

Здесь Бату хан и русский летописец имеют в виду именно государство и народ его — объединенную страну, державу русскую, в которой «старше всех князей» и должен был стать Ярослав. Вот в этом смысле и говорит летописец: «Придоша языци незнаеми», «приде неслыханная рать» — лишь непонятно, «неведомо» ему сразу, подданные, войска какого государства, представители какой политической системы пришли с войной на половцев. И обратим внимание: «но в то же время летописец хорошо осведомлен относительно описываемого им народа» (там же, 125).

В-третьих: автор Ипатьевской летописи, в отличие от Лаврентьевской и Новгородской, не сообщает нам, и словом не обмолвится, что появление татар было какой-то неожиданностью, в смысле того, что ранее о существовании этих самых татар никто из русских не знал: «…Приде неслыханная рать. …рекомые татарове, придоша на землю половецкую» (там же, 98). При этом заметим, что все три летописи, в которых содержатся сведения о «первой встрече русских и татар», составлены, по «общепризнанному» мнению, «не позже конца XIII — начала XIV в. (там же, 114).

И следует отметить, что слово «монголы» также не упоминается летописцем — ведь если бы татарские послы представились: «мы, мол, монголы» — то так бы и указал автор. И представиться татарами вроде как не должны были «пришельцы»: если верить «общепризнанной версии истории монгол», то «сами же монголы татар перебили недавно». Скорее всего, татары и не представлялись русским — кто они и «откуда весть», необходимости никакой не было, и так было очевидно, что это именно «татары», причем «западные татары», соседи русских.

А вот какую силу, какую политическую организацию новую, «неслыханную» и «неведомую» они представляют, подданных какой державы — это и было скорей всего, непонятно ни летописцу, ни тем князям, которые «послушавшись половцев», решили объявить войну татарам, убив их послов и выступив в поход совместно с кыпчаками-половцами.

В-четвертых: автор, как предполагают, наиболее раннего варианта летописи («того отрывка, который впоследствии стал общим для Новгородской и Лаврентьевской») четко различает два этноса — татар и половцев — и отмечает, что вторые являются «холопами» первых (там же, 118). То есть — подданными, решившими по каким-то причинам выступить против своих законных правителей, против власти государства, которая считалась во все времена и у всех народов установленной Божьей волей.

«Летописец объясняет действия ордынцев, приписывая первому посольству следующие слова: «Мы вашей земли не заяхом, ни город ваших, ни сел ваших, ни на вас придохом, мы придохом Богом пущени на холопы и на конюхи свои на поганыя половче» — то есть, по мнению летописца, татары пришли на половцев, движимые гневом Господним» за их непослушание (38, 123). Также татары предлагают мир русским и союз против половцев, поясняя, что половцы «и вам много зла сотвориша, того же деля и мы бием» (там же).

То есть, летописец воспринимает татар как «в равной степени с русскими подотчетными перед Богом» — в отличие от «поганых половцев», такими же людьми, как и русские и осуждает князей за вероломное убийство татарских послов и выступление против татар, предлагавших мир и союз русским князям. «При этом очень существенно, что были убиты первые послы, христиане-несториане, а после послы-язычники были отпущены без вреда» (30, 283).

С точки зрения летописца, для русских «татары оказываются «немного своими» — они, их судьба, как и судьба русских, зависит от Божьего промысла, и они, как и русские, это понимают. Таким образом… татары не воспринимались русскими как «безбожные» (38, 125).

В-пятых: «Важен и еще один нюанс ситуации, подчеркиваемый книжником: русские предупреждены о возможных последствиях своего поведения, им предоставляется возможность выбора, который они (автор об этом явно сожалеет) не воспользовались, выступив против татар. Результатом такого поступка явилось наказание русских «за грехи», за неверный выбор, за помощь, оказанную тем, кого наказывает сам господь» (там же).

То есть, если выразить все то, что дошло до нас от средневекового летописца, коротко и ясно, получается следующее: были татары известны русским и ранее, и не были для них чем-то вроде «инопланетян», как хотят представить европоцентристы.

Также воспринимались татары русскими как равный с ними по культуре и уровню развития этнос. И поддержка половцев-кыпчаков и убийство послов, и последующий поход на татар совместно с кыпчаками — осуждается в русской летпописи, как недальновидная авантюра отдельных князей, обреченная на провал и могущая повлечь неблагоприятные последствия для русской земли.

И не менее важно: «Можно сказать, что при этом летописец принимает сторону татар: они явно выигрывают по сравнению с половцами (что во многом естественно), и по сравнению с русскими (что на первый взгляд, кажется парадоксальным). Именно поэтому представляется вполне логичным вывод В. Н. Рудакова: «Симпатии книжника к «неведомому народу» связаны с тем, что татары посланы Богом для наказания безбожных половцев. При этом татары — вовсе не «безбожные»: они ссылаются на авторитет Бога, призывая русских отказаться от неправого дела. Кроме того, татарам свойственно достойное поведение: они пытаются отговорить русских от неблаговидных поступков, они заявляют о своем миролюбии по отношению к Руси, они активны — их посольства дважды уговаривают русских князей отказаться от помощи половцам (а не от борьбы вообще!). Положительные стороны восприятия татар усиливаются на фоне описания недостойных действий русских, поддавшихся на уговоры, подкуп и шантаж «безбожных половцев» и убивших татарских послов, и половцев, по сути, соблазнивших русских на явно не богоугодный поступок» (38, 125)[187].

События перед сражением на Калке — русско-половецко-татарские переговоры, и сами последующие боевые действия, в ходе которых «русско-половецкое войско численностью около 80 тыс. ратников преследовало отступавших монголов до р. Калки, вынудило их принять бой, было наголову разбито» (31, 529) — произошли на заключительном этапе установления власти Монгольской державы в западной части Великой Степи и уже после завершения собственно гражданской войны между разными политическими силами в средневековом татарском этносе.

Кыпчаки-половцы, участвовавшие в организации неудавшегося «котла» на Северном Кавказе против отряда «западных татар» примерно в 1220–1221 гг., искали защиты у русских князей от этих самых «западных татар» и от их соратников, устанавливающих власть Орды в Дешт-и-Кыпчаке. К этому времени в числе татаро-монгол уже было, помимо присоединившихся «тюрок, мусульман и неверных», также много христиан-бродников[188].

Кыпчакские лидеры попытались втянуть некоторых русских князей в войну против Монгольской державы — тех из них, кто был в более или менее близких отношениях с половцами — как например, Мстислава Удалого (Галицкого), зять хана Котяна. Этому кыпчакскому лидеру после кавказкого разгрома удалось оттянуть свои войска за Днестр. Мстислав Удалой (Галицкий), отозвавшийся на просьбу половцев выступить против татар, был врагом Всеволодовичей — детей Всеролода Большое Гнездо, объединителя Руси — запомним это (31, 531). С Мстиславом Удалым на помощь половцами-кыпчакам выступили еще два Мстислава — Черниговский и Киевский[189] — князья Южной Руси.

И после разгрома на Калке Котян, как следует из работы арабского историка Эль-Макризи, предпринимает еще одно выступление против «западных татар». Это выступление было подавлено, как указывает арабский историк, войском Джучи — значит, было это до 1227 г., до кончины Джучи.

И поэтому можно предположить, что «завоевание народов Восточной Европы в тридцатых годах XIII в.», в особенности кыпчаков, произошло, на самом деле, в 20-х годах того же века.

Исходя из сказанного подумаем, достоверно ли выглядит утверждение историков, авторов работ по «официальной и тайной истории монголов», о том, что впервые предки двух основных этносов России встретились только в начале 20-х гг. XIII в., и сразу разошлись опять на полтора десятилетия, «позабыв» друг друга.

Или все-таки есть какие — то сведения, указывающие на то, что и ранее знали друг друга русские и татары? Сделаем небольшое отступление-экскурс и заглянем еще раз в X–XII вв.:

Выше приводились сведения, что Нижняя Волга была в IX–XI вв. территорией, подвластной Кимакскому государству. Вероятно, влияние Кимакского царя распространялась также и на среднее Поволжье.

Хазария пала во второй половине X в. под непрекращающимися ударами «неизвестных тюрок» (опять «неизвестных»), как сообщают Ибн-Мискавейх и уже знакомый нам Ибн аль-Асир, и русских экспедиционных войск под предводительством князя Святослава, который, разгромив столицу Хазарии и не задерживаясь на Волге, вернулся через донские и кубанские степи в Киев. И союзников русских в войне с Хазарией называли — «печенеги». Печенеги еще в IX–X вв. «заключили союзные договоры с русскими и греками, обеспечивали безопасность торговли, снабжали руссов саблями…» (31, 221).

А татар, говорит русский летописец, как мы видели выше — зовут кто печенегами, а кто таурменами, и лишь те, кто более подкован в тонкостях этнографии XIII в. и более раннего периода, те, кто «мужи премудрые и книги разумеют», называют этот этнос как есть, татарами.

«Неизвестных тюрок…», вернее, часть этих племен, подчиненных «кимакским царям» называли еще «гузы» — но так называли их персы, так как тюрки-гузы воевали против правителей Хорезмийскго государства, безуспешно пытавшихся закрепиться на Волге. Эти самые тюркские племена, «которые были в 967–968 гг. друзьями Руси» (31, 238) и закрепились на Нижнем и Среднем Поволжье во второй половине X в., и они «еще в XII в. составляли большую часть населения города Саксин, расположенного в дельте Волги, на протоке Табола» (там же, 227).

Все «тюркские цари» в западной части Великой Степи подчинялись «Кимакскому (Йемекскому) царю», то есть Кимакскому государству, созданному и руководимому татарами (35, 227; 8, 559). Более того, и кыпчакские ханы назначались Кимакским царем (кимаками-йемеками) (3, 193).

Согласно данным «Никоновской летописи, в 1155 г. «приходиша татарове в Рязань на Хапорь» (114, 8).

Объясняя столь противоречащие «общепринятому мнению» сведения русской летописи, А. А. Шенников пишет: «авторам текста очень хотелось представить бассейн Хопра как исконную территорию Рязанского княжества» — мол, поэтому и выдумал сей автор летописи татар на Хопре «более чем за полстолетия до появления монголов на Руси» (там же, 8). Но, если соответствует реальности версия о «появлении татар впервые в Европе только в первой половине XIII в.», не стал бы летописец «выдумывать появление татар» в XII в. на Хопре, чтобы обозначить там присутствие рязанцев — даже если оно вымышленное. Слишком неправдоподобна такая фальсификация для образованного человека своего времени, каким, безусловно, и был автор летописи.

Мог летописец указать «половцев», либо войско враждебного русского княжества, но не татар — если «татар тогда, в XII в., в тех местах не могло быть». Поэтому напрашивается вывод, что сведения Никоновской летописи о татарах на Хопре соответствуют истине и жили татары рядом с русскими, «там же, где и команы» и задолго до этих самых команов (2, 83).

Таким образом, имеется достаточно сведений, чтобы усомниться в основном постулате легенды о «завоевании Восточной Европы неизвестными до того халха-монголами» — напротив, татары, государствообразующий этнос державы монголов, были известны народам Восточной Европы, и в особенности русским.

Теперь вернемся в XIII в.: «Все католические и мусульманские авторы, говоря о Монгольской империи XIII в., подчеркивают: а) крайнюю активность несторианской (христианской) церкви и б) наличие в ставке хана большого количества русских» (36, 376).

Вот что сообщает католик Плано Карпини, который посещал в качестве посла папы Римского Улус Джучи (ставку хана Бату) и ставку Великого хана державы монголов Гуюка, как полагают, в 1245 г.: «Как нам говорили русские клирики при дворе, пребывающие вместе с вышеназванным императором (верховным ханом Державы Монголов. — Г.Е.), многие из них (циклопедов) приходили в посольство вестниками ко двору вышеуказанного императора, чтобы иметь возможность заключить мир с ним (68, § III «О власти императора и его князей»; глава 5, 47).

В данной фразе мы находим очень много интереснейшей информации о предках россиян — во-первых, мы узнаем, что при дворе у Великого хана постоянно пребывают священники Русской Православной Церкви. То есть они являются придворными императора, сотрудниками его аппарата, членами правительства, участвующими в важнейших делах державы монголов.

Во-вторых, мы видим отношение русских (должностных лиц державы) к Плано Карпини — они его, мягко выражаясь, всерьез не воспринимают — рассказывают ему всякие небылицы о посещении двора Великого хана послами-циклопедами — чудовищами, имеющими человеческий облик, у которых «была только одна полная рука, то есть как до локтя, так и после локтя, и то на середине груди, и одна нога, и двое стреляли из одного лука; они бегали так сильно, что лошади не могли их догнать, ибо они бегали, скача на одной ноге, а когда утомлялись от такой ходьбы, то ходили на руке и ноге, так сказать, вертясь кругом, Исидор называл их циклопедами» (там же).

И просвещенный европеец охотно верит всему этому и фиксирует это в своем будущем докладе Папе — ну конечно, эти русские все секреты ему рассказывают, разве они умеют хранить государственные тайны!

И вот еще: «И также много других тайн вышеупомянутого императора мы узнали через тех, кто прибыл с другими вождями, через многих русских и венгров, знающих по-латыни и по-французски, через русских клириков и других, бывших с ними, причем некоторые прибывали тридцать лет на войне и при других деяниях татар и знали все их деяния, так как знали язык и неотлучно пребывали с ними некоторые двадцать, некоторые десять лет (выделено мной. — Г.Е.), некоторые больше, некоторые меньше; от них мы могли все разведать, и они сами излагали нам все охотно, иногда даже без вопросов, так как знали наше желание» (там же, глава последняя 77, VIII). Но мы-то знаем, что «охотно рассказывали» внимательному Карпини русские должностные лица, «знающие язык» татар.

То, что пишет Карпини относительно отношений русских и татар в ставке Великого хана — это именно сотрудничество — более того, непосредственное участие русских в делах державы монголов, даже участие в создании этой державы задолго до «татаро-монгольского нашествия на Русь». Интересно и то, что имена этих людей не может нам сообщить Карпини — не посчитали нужным представиться католику эти люди. Хотя о циклопедах и прочие «тайны двора» выболтали. И видно что были это весьма и весьма серьезные люди, быть может, из тех, кто участвовал в выборах Великого хана монголов вместе с чингизидами.

Но посмотрим, что еще ценного для нас сообщает Карпини. Известно, что попадает он в щепетильную ситуацию в Каракоруме. Но он и его товарищи выкрутились, хотя не без помощи своего милосердного противника: «И, если бы Господь не предуготовил нам некоего Русского по имени Косма, бывшего золотых дел мастером у императора и очень им любимого, который оказал нам кой в чем поддержку, мы, как полагаем, умерли бы, если бы Господь не оказал нам помощи через кого-нибудь другого. Косма показал нам и трон императора, который сделан был им раньше, чем тот воссел на престоле, и печать его, изготовленную им, а также разъяснил нам надпись на этой печати (Выделено мной. — Г.Е.) (68, глава последняя 77, VIII).

Такие сведения о русском мастере Козьме и его статусе в державы монголов довольно интересные — трон был заказан и изготовлен «до избрания Гуюка», то есть не лично для этого хана, а именно для нужд государства. Отсюда видно, что Козьма был все-таки человеком державы — государственным служащим, а не «собственностью Гуюка».

Далее — Козьма показывает печать, изготовленную им собственноручно, католику Карпини в неофициальной обстановке и по своей собственной инициативе — то есть, Козьма не просто мастер-гравер, а свободно распоряжается печатью — он хранитель печати Державы. Согласитесь, должность весьма и весьма высокая и ответственная для «пленника-раба», и доверие — неправдоподобное. К тому же учтем, что русских, «пребывающих при дворе», очень и очень много, и владеют все татарским языком, к тому же Бату ханом в Каракорум было командировано три тумена русских воинов и «гвардейский полк» отборных русских воинов (24, 63–64). Возможно, были там еще русские войска, прибывшие и раньше, и в большем количестве, просто нам про это неизвестно.

Все находившиеся в Китае русские получали там «земли для поселения» — заметим, что «рабам» вряд ли доверили бы охранять особу императора и его двор, а также предоставляли бы земли во владение. И упоминаемые в работах историков-западников «рабы» — русские, как видим, находились в Китае именно как дворянское сословие государства монголов (18, 62; 30, 350).

И это доверие к русским — не легкомысленная беспечность Великих ханов и их окружения.

Например, вот каким был Гуюк, бывший во время визита Карпини к Монголам Верховным ханом: «А этот император (татар. — Г.Е.) может иметь от роду сорок или сорок пять лет или больше; он небольшого роста; очень благоразумен и чересчур хитер, весьма серьезен и важен характером. Никогда не видит человек, чтобы он попусту смеялся и совершал какой-нибудь легкомысленный поступок» (68, глава последняя, XII).

Хан Гуюк мог оказать доверие Козьме и другим русским лишь в том случае, если бы они были для хана и его соплеменников — соратниками; то есть, были для него «своими», безо всяких оговорок.

И это подтверждается следующим: «Русские клирики, пребывающие при дворе императора» державы монголов тоже считают Великого хана своим: «Говорили нам также христиане, принадлежавшие к его челяди, что они твердо веруют, что он должен стать христианином; и явный признак этого они видят в том, что он держит христианских клириков и дает им содержание, также пред большой своей палаткой имеет всегда христианскую часовню; и они поют всенародно и открыто и звонят к часам, согласно обычаю Греков (то есть — православных. — Г.Е.), как и прочие христиане, как бы велика там ни была толпа татар (выделено мной. — Г.Е.) или также других людей» (там же, глава последняя, XII).

Теперь поинтересуемся, какой именно язык был господствующим в ставке Великого хана в 1245 г., то есть в центральном государственном аппарате Державы Монголов?

«И он (Темер, «воин Ярослава» — Г.Е.) спросил нас в то время, есть ли у Господина Папы лица, понимавшие грамоту русских или сарацинов, или также татар. Мы ответили, что не знаем ни русской, ни татарской, ни сарацинской грамоты, но сарацины все же есть в стране, хотя и живут далеко от Господина Папы» (68, глава последняя, 79).

Речь идет о том, на каком языке монголы будут писать письмо папе Римскому. Мы знаем, что могли монголы написать письмо папе и на латыни — «рабочем языке» Католической церкви — были знающие латынь очень хорошо среди русских, «пребывающих при дворе» Великого хана. Но не хотят монголы папе писать на латыни. Этикет не позволяет — не могут они почему-то оказывать ему такую честь, им надо ему написать на своем языке — чтобы дать понять, что условия ставят именно они. Но чтобы и перевести могли — а иначе, зачем писать.

Вот и интересуется Темер, по-русски папа читает, или его люди? Нет. А по-сарацински или по-татарски? Тоже нет. Здесь необходимо пояснение: «Грамота по-сарацински» — это письменность на основе арабского алфавита, писали на нем мусульмане — арабы и персы, так как грамота распространялась в основном посредством чтения религиозной литературы (вспомним перевод Корана татарами в X в.). А «грамота по-татарски» — это была письменность на основе уйгурского алфавита.

Большое распространение к тому времени имело арабское письмо среди татар наряду с уйгурской письменностью — надписи на самых первых монетах Улуса Джучи были выполнены на татарском языке как уйгурским, так и арабским письмом (т. е. письмо старотатарское на основе арабского алфавита) (104, 28–35). Так же и с документами на татарском языке — теми из них, которые до нас дошли (105; 106). Правда, замалчивается что татары пользовались арабским письмом еще при Чынгыз хане и позже — в Каракоруме.

Темер спрашивает у Карпини — читают ли у Папы, во-первых, по-русски, или, во-вторых, по-татарски — на каком-либо из алфавитов, используемых татарами. Отсюда видно, что в ставке Великого хана было два рабочих языка — русский и татарский. То есть было двуязычие. И, скорее всего, владели двумя этими языками все должностные лица центрального аппарата — за тридцать-то лет научились друг у друга. И это двуязычие сохранилось и тогда, когда центр державы переместился в Москву и сохранялось до начала XVIII в., пока не было использование татарского языка прекращено при засилье западноевропейцев в правительстве и царском дворе.

А нас убеждают «официальные историки», что русских в ставке Великого хана было немного, и это были либо «пленные, захваченные татарами во время вторжения 1237–1240 гг.», либо «прибывшие на поклон» после этого самого «нашествия»!

Плано Карпини предупреждает, что кое-что в его отчет о поездке могло быть добавлено уже спустя порядочное время после поездки. Был у него составлен первый вариант отчета, который кое-кто успел списать в Польше и Литве. А вот этот, «окончательный» вариант отчета о путешествии к татарам, признается Карпини, был основательно «исправлен и дополнен»: «Да не удивляется никто, что она гораздо подробнее и лучше исправлена, чем та, потому что эту, получив малейшую возможность досуга, мы вполне исправили и завершили то, что еще не было выполнено» (68, глава последняя 83). То есть, благодаря приведенной оговорке, исправления и дополнения могли вноситься в отчет Карпини и десятилетие, век или даже больше спустя после написания — смотря какие сведения, какого характера необходимо было убрать или добавить о «татарах и их рабах русских».

И догадаться можно, что примерно добавлено — например, версия западноевропейцев об «отравлении Ярослава матерью Гуюка». Это больше на другое похоже — например, когда «Ливонскому ордену грозил разгром, в один и тот же год был зарезан 43-летний Миндовг», великий князь литовский, союзник Александра Невского в борьбе с немцами, «и умер его ровесник Александр (Невский. — Г.Е.). Поход на орден не состоялся» (31, 568). «Да, видимо, у немцев была неплохая агентура. Кинжалы и яд сработали вторично, после гибели Ярослава Всеволодовича, и опять в нужный момент (выделено мной. — Г.Е.)» — обоснованно предполагает Л. Н. Гумилев, (там же; 36, 297). Так что не мать Гуюка, а католики отравили Великого князя, чтобы подорвать на Руси позиции монголов и ослабить Русь перед дальнейшей агрессией Запада.

Теперь нам кое-что известно о взаимоотношениях русских и татар и «до», и «во время» «татаро-монгольского ига», и стала более очевидной вся несостоятельность версии о «завоевании Руси татаро-монглами». Попробуем определить, учитывая три отсутствующих листа в Лаврентьевской летописи, посвященных походам Бату хана, что же могло представлять собой так называемое «татаро-монгольским нашествием на русские земли»?

Не будем повторять, что татарские войска в русских землях не могли действовать успешно в условиях русской зимы. Приведем сведения из «Сборника летописей» Рашид ад-Дина весьма высоко оцениваются у официальных историков (49, 127). Учитывая это, приведем небольшой отрывок из «Сборника летописей» Рашид ад-Дина в переводе А. А. Арслановой, сделанном ею в конце 1990-х гг. Этот перевод, похоже, не имеет существенных «поправок» сообразно легенде европоцентристов о «татаро-монгольском нашествии»[190].

Глава о «западном походе» озаглавлена, оказывается, на самом деле так: «Войны царевичей и монгольского войска, которые они вели в Дашт-и-Кыпчаке, Булгаре, Руси, Мокше, Алании, Маджаре, Буларе и Башгирде и о спасении ими тех областей (выделено мной. — Г.Е.)» (3, 172).

Также ничего не говорится о выдвижении из Монголии или откуда-либо еще огромного войска в Восточную Европу — говорится о поездке на запад лишь «царевичей и эмиров» весной 633 г. Хиджры (1235 г. по Р.Х.) (там же, 173). Далее: «Осенью царевичи и эмиры соединились в пределах Булгара с уругом (родом. — Г.Е.) Джучи — Бату, Ордой, Шейбаном и Танкутом…» (3, 173).

Лишь «собравшись в пределах Булгара» и только «оттуда Бату с Шейбаном, Буралдаем и войском вознамерился идти на Булар и Башгирд[191]; отправился и в короткое время без больших усилий захватил его (так в тексте! — А. А.)» (там же). «Дело было в том, что булары являлись многочисленным народом христианской веры; границы их соприкасались с франками» (там же). И где говорится о боевых действиях конкретно на территории Руси: «Оттуда они отправились на страну Рус и освободили ее области (выделено мной. — Г.Е.) до города М. к. с.» (там же, 161, 205).

Мы видим из приведенного, есть серьезные сведения, что вторжение в Венгрию и Польшу было осуществлено Бату ханом в 1235 г., за два года как минимум до «нашествия на Русь». И были сведения о том, что поход Бату на русские земли начался после вторжения в Европу (Польшу и Венгрию), и вместо того, чтобы быть завоеванной, пишет летописец, сведения которого попали в «Сборник летописей» Рашид ад-Дина, Русь была освобождена.

Заметим, что автору искусственно подменять понятие «завоевали» понятием «освободили» при описании событий на территории Восточной Европы, в самом первом варианте летописей, легших в основу сочинений Рашид ад-Дина, не было никакой необходимости — войны в то время рассматривались как естественный и вполне законный способ ведения внешней политики. В понятии «освободили» содержится явно иной смысл, чем в понятии «завоевали» — каждый согласится. Полагаю, что это было именно так — освобождают землю именно свою, и при помощи своих союзников. То есть в данном конкретном случае монголы, в руководстве которых были и «русские клирики» и русские князья, а в значительной части войска — русские воины, освободили большую часть своей земли от тех, кто не соглашался жить в единой Руси без взаимных усобиц и торговли рабами-соотечественниками. А возможно, освободили от кого-то еще — например, от западных друзей тех, кто был любителем пограбить у себя на родине, просто сведения об этом от нас скрыли — как и многие другие.

Мы видим, что факты из мусульманских и католических источников совпадают даже после многочисленных «антитатарских» и «антирусских» редактирований и свидетельствуют о двуязычии державы монголов и о полной несостоятельности легенды о «монголо-татарском нашествии и иге».

И вопреки утверждениям «официальных историков», держава монголов была отнюдь не «разбойничьим государством» и войны, которые она вела, были вызваны необходимостью устранить угрозу со стороны слишком назойливых и агрессивных соседей.

Относительно экономики и состава населения Улуса Джучи — «разбойничьего государства халха-монголов», согласно утверждениям европоцентристов — приведу высказывание Г. В. Вернадского: «Обеспеченная землями с разнообразными и богатыми земельными ресурсами, Золотая Орда извлекала большую выгоду из контроля над западным сектором великого сухопутного торгового пути, протянувшегося от Китая к Черному морю. Из Хорезма западное окончание этого пути вело в Сарай, к Азову (Тана) и затем в крымские порты. Итальянские купцы, основавшие ряд «факторий» в Крыму, доставляли на судах товары, которые они получали с Востока, в средиземноморские страны и на Запад. Торговля Запад — Восток также происходила и по северному пути: по Балтийскому морю и в Новгород и далее вниз по Волге к Сараю. Развитие торговли и производства в Золотой Орде вело к росту и процветанию ее главных городов» (18, 67). Большие группы населения державы монголов оседали и становились земледельцами, занимались ремеслом. «В южной части Золотой Орды, на Средней и Нижней Волге, большинство составляли турки (тюрки. — Г.Е.), а на севере и западе — славяне (там же).

Большинство этих турок было известно на Руси как татары (казанские татары или крымские татары). Даже самих монголов в русских летописях называли татарами» (там же, 68) — и не ошибались, как мы и видели выше — татарами как называли издревле, так и продолжали называть в этническом смысле, так как слово «Монгол» было официальное название державы (17, 137). А чуть позже название «монгол» стало применяться также как политоним, означающим носителя идеологии державы монголов и тех, которые «занимали наиболее важные посты в армии и администрации» (18, 67), но вовсе не обязательно этнических татар. А когда применяли это слово в этническом смысле — например, «монгольский язык», или «письмо», то имели в виду именно татарский язык и уйгурское письмо, которым пользовались татары, наряду с арабским письмом (106, 95).

Вспомним приводимые А. А. Гордеевым слова византийца Г. Пахимера: «Многочисленные народы русов, черкес, алан, принявшие нравы монгол, их одежду и даже язык (выделено мной. — Г.Е.), находясь на службе монгол, составляют их бесчисленные войска» (24, 139) — в данной выдержке речь идет именно о населении средневековой Руси и Улуса Джучи. Эти две союзные страны, составлявшие вместе державу монголов где государственным языком и языком соответственно межнационального общения был тогда именно татарский язык (там же, 121). И этот язык до настоящего времени сохранил «ключевой характер» среди всех тюркских языков.

И в заключение данной главы рассмотрим происхождение исконного государственного символа России — двуглавого орла. Впервые, как известно, двуглавый орел на территории нынешней России (и СНГ) появляется на монетах Улуса Джучи в начале XIII в. (104, 32). И в последующие века двуглавый орел регулярно изображается, например, на монетах, выпущенных при хане Джанибеке (XIV в.) (64, 141–145). В качестве герба России двуглавый орел был принят в 1490 г. при Иване III (104, 32).

Есть «общепризнанное» мнение, что двуглавый орел ничего общего не имеет с «татарщиной» — это, мол, исконно православный знак, из Византии. Но вспомним, что Византия в 1204 г. была разгромлена крестоносцами, уничтожена как государство, и возродилась в 1260 г. при помощи монголов, которые освободили Константинополь от крестоносцев (так называемый «Крестовый Желтый поход» монголов на Иерусалим 1260 года. — Прим. ред.). Благодаря тому, что Великий хан Гуюк «пригласил к себе священников из Шама (Сирии), Рума (Византии), Осов и Руси и провозгласил программу, угодную православным, — поход на католическую Европу» (36, 374).

И после Византия находилась постоянно под покровительством ханов Улуса Джучи, «татарских царей Северных земель» (101, 441), и к тому же мусульман — например, Берке хана, и, бывало, епископ Византии выполял поручения Берке и оказывал ему немалую помощь во внешнеполитических делах, будучи союзником «сыновей Чингиз хана» (там же, 236). И никому не мешало другое вероисповедание союзника — ни татарам-мусульманам, ни православным русским и грекам: «С тех пор, как сыновья Чингисхана стали править этой (кыпчакской. — Г.Е.) землею… постоянно происходило между ними то возобновление договоров и заключение дружбы, то составление союзов между ними и приношение подарков от царя Румского (Византийского. — Г.Е.)» (101, 236).

Так что, определенно, не из Византии «родом» наш двуглавый орел, а «местное», евразийское порождение государственной символики, которое появилось в таком качестве именно в Орде-Центре Державы. А потом может, применялся этот символ и в Византии. Полагаю, что означал двуглавый орел, помимо прочего, и двуязычие державы в полном смысле этого слова. То есть то, что держава монголов — преемницей которого стала в силу объективных условий Московия-Россия, является государством двух «языцех» — двух народов. А также союзом двух государств — Орды и Руси, появившихся первоначально, соответственно одно на Востоке, другое на Западе Евразии и объединившихся в Вечную Державу-Удел (Мэнгел Улус), данный народам Евразии самой судьбой в тяжелое время, когда решался вопрос самого их дальнейшего существования.

Для татарской Орды это было время становления в ходе борьбы с агрессией Цзиньской империи и Хорезмского султаната, для Руси это было время распада, вызванного усобицами и военными и дипломатическими ударами из Западной Европы.

Глава 6

Идеологическая, политическая и военная агрессия против державы монголов и ее преемницы — России. Ее влияние на историографию. Кое-что, о чем умалчивает «официальная история» Запада и Востока

Власть центра — державы монголов — сохраняла свое влияние на всей своей территории, вплоть до свержения династии Юань в Китае (18, 68–69). Со второй половины XIV в. Улус Джучи становится де-факто преемником державы монголов в Евразии.

Предпосылкой распада державы монголов было обособление государства Ильханов в Иране, где правили татарские ханы Хулагуиды — потомки Тулуя, сына Чынгыз хана. Первоначально это «отделение» формально не признавалось, поскольку номинально они оставались в составе империи, хотя война государства Ильханов с Улусом Джучи, «сильнейшим из региональных ханств» (там же, 67), началась еще в конце XIII в.

Поход Хулагу на Багдад и разорение им этого города, осуществленный после смерти Бату хана, также явился одной из причин окончательного ухудшения отношений Берке хана — главы Улуса Джучи с Хулагу и его наследниками. Этот поход на Багдад, который был богатой столицей мусульманского мира, с библиотеками и научными учреждениями, планировался Хулагу под влиянием шиитских священнослужителей, «орудием» которых стали постепенно Хулагу и его потомки (13, 264–265).

Таким образом, обособление государства Хулагуидов и война с Джучидами — а значит, и с Русью было «достижением» персидско-мусульманской знати. И в 1351 г. (примерно в одно время с началом восстания «Белого Лотоса» в Китае), в Иране были перебиты татары-чингизиды, сохранявшие остатки могущества и влияния своих предшественников. Власть в этом регионе была захвачена местной знатью уже полностью (31, 640–642).

Запомним время свержения монголов в двух центрах Востока: середина XIV в. — к нему и будет привязано в официальной истории европоцентристов «знаковое событие» в Улусе Джучи (в соответствии с легендой о «монголо-татарском нашествии и иге на Руси») — «Куликовская битва между монголо-татарами и русскими», в которой «русские победили татар и, по сути, свергли иго». Хотя русские князья ни «свергать иго» (которого, по определению Л. Н. Гумилева, не было, и быть не могло (34, 150)), ни бороться с державой не собирались, а пытались всеми силами сохранить именно Орду — монгольское государство в Улусе Джучи. Хотя толкуются все факты с «точностью наоборот».

Власть монголов была свергнута там, где аристократы и знать «покоренных народов» (Персия, Китай) на самом деле считали их своими врагами. Совершенно по-иному обстояло дело в Улусе Джучи: несмотря на максимально «исправленную» и толкуемую исключительно в духе европоценризма и в соответствии с легендами «официальной и тайной истории монголов» историографию, все-таки можно увидеть, что государства монголов, даже после распада Улуса Джучи, сохранялись вплоть до XVII–XVIII вв. на территории современной России. И сохранялись эти государства не потому, что успешно подавляли «борьбу с игом» «завоеванных народов», а потому, что эти государства поддерживали и старались сохранять сами же «покоренные народы» — например, русские и народы Северного Причерноморья, на Урале — башкиры (13, 21–39).

В степях Заволжья и Зауралья тюркские кочевые племена, потомки гузов и кыпчаков, которые позже получили название «казахи», сохранили часть государства Монгол в своеобразном кочевом варианте. Руководимые чингизидами государственные образования эти сохранялись вплоть до XIX в. (53, 236–243).

А все усиливающаяся в XIV–XVI вв. Московия — Россия явилась преемницей Орды, сохранив в своем составе татарские государства, руководимые чингизидами — Касимовское и Астраханское ханства (18, 82) и Темниковское княжество (72; 41, 25, 31). Значительную часть знати, войска и наиболее активного населения Московии-России составляли татары (34, 11, 163).

С другой стороны, идеологическую экспансию в Улусе Джучи последовательно проводили арабы и захватившие власть в Египте и Сирии мамлюки, для которых арабы оставались «духовными пастырями». Да и интересы их совпадали — углубление войны Улуса Джучи с государством Ильханов (101, 102).

Также были заинтересованы в ослаблении державы монголов и западноевропейцы — их основной целью была, как и в начале XIII в., колониальное продвижение в глубь территории Руси и далее на восток Евразии.

Вот с этих трех направлений («мусульмане», Китай и Западная Европа) и осуществлялась «идеологическая агрессия» против монгольской державы, которая была «такой же губительной, как и военно-политическая» (34, 59) и вызвала, в конце концов, «распад Монгольского Улуса». Были и второстепенные причины, такие как глобальная эпидемия чумы в XIV в., вековая засуха в Великой степи.

Естественно, не было никакого «всемирного заговора против татар», против державы монголов, хотя, несомненно, контакты и эпизодическое согласование действий между различными участниками международных отношений имели место. Как, например, между китайцами и персами, как мы видели выше — при составлении уже известной нам легенды «об этнических монголах». Все противостояние представляло собой часть естественного процесса развития мирового сообщества и соответствующей конкуренции в ходе этого развития между «центрами мировых цивилизаций», суперэтносами: евразийским (монголы), западноевропейским и двумя восточными (китайским и мусульманским). При этом самой опасной для Западной Европы, китайцев и «мусульманского мира» оказалась держава монголов.

И теперь принято полагать, что почти во всех бедах средневекового человечества на территории Евразии вообще, и России в частности, виновны «плохие татаро-монголы», «разрушившие культуру цивилизованных стран» и т. п. И даже в эпидемии чумы, постигшей Европу и Азию в XIV в., обвинили татарского хана Джанибека — вот мол, «перебросил труп человека, умершего от чумы, в крепость Кафу», и именно таким образом пошла чума гулять по миру. Никто не задумывался никогда над абсурдностью данного утверждения, граничащего с анекдотом.

Л. Н. Гумилев, опровергая это утверждение-анекдот, излагает факты. Эпидемия эта началась в Индии, и проникла в Кафу именно морским путем из Сирии, Египта и Малой Азии — то есть с противоположного Улусу Джучи направления (31, 595). А на Русь пришла эпидемия чумы с Балтики, то есть из Европы, через Псков (там же, 597), и уже из Московского княжества «ушла на юг, в степи», в Улус Джучи (там же, 596).

Причиной распада державы монголов и упадка Улуса Джучи вследствие наступивших междоусобиц не могло быть «введение Ислама ханом Узбеком». Так как, как мы можем убедиться, например, из данных Юлиана (2, 91), что принцип веротерпимости соблюдался монголами и при хане Узбеке (13, 271), и до него, при хане Берке, и много позже. Да и вводить насильно ислам Узбеку среди татар не было нужды — большинство из татар Улуса Джучи приняли официально ислам суннитского толка еще при Берке, следуя его примеру.

Истоки легенды о «принуждении ханом Узбеком татар к принятию ислама», скорее всего, были в провокационных слухах о целях прибытия небольшого отряда ордынцев при правлении хана Узбека в Тверь (1327 г.), эти слухи распускались тверским князем Александром и его окружением: «Татары будут всех принуждать к принятию ислама, кто не подчинится, тех уведут в рабство»[192] — что вызвало в городе восстание против монголов (там же, 271).

Видимо, тверичи, пользуясь поддержкой со стороны литовского князя Гедимина против Москвы и Орды (31, 593; 33, 142), сознательно пошли на обострение отношений с Узбеком и организовали это восстание, в ходе которого был сожжен заживо осажденный во дворце тверского князя отряд служилых людей из Орды-Центра, направленных в Тверь ханом Узбеком (13, 271). В связи с этим «пятидесятитысячное ордынское войско под командованием московского князя Ивана Калиты было направлено для подавления беспорядков и проведения следствия относительно причин смуты. Узнав об этом, тверской князь Александр сбежал в Псков. Иван Калита подверг разгрому Тверь, Торжок, Кашин. Немного времени спустя Иван Калита получил ярлык на великое княжение. С тех пор Москва стала стольным городом, и стала расти и усиливаться» (там же, 272).

И ни Берке, чтивший Йазу (Ясу) не меньше Корана, ни просвещенный Узбек, веротерпимость которого широко известна — сестра Узбека была, кстати, православной (83, 16) — не могли «насаждать мусульманство силой»[193], так как это противоречит основным принципам Ислама. Тем более татары, в отличие от «истинных правоверных» — мусульман Хорасана, например, никогда не были фанатиками и не доводили соблюдение норм Корана до абсурда (что является, по сути, их искажением) — ни в средневековье, ни позднее.

«Миазмы распада» (31, 607), как назвал причины междоусобных войн в Улусе Джучи Л. Н. Гумилев, пришли именно идеологическим путем. И не религиозным, а светским — распространением лже-легенды персов и китайцев. Упомянутая легенда сыграла огромную деструктивную роль в татарском этносе в XIV–XVI вв., явившись основной причиной кризиса, приведшего к распаду империю монголов и составлявших ее Улусов (ханств), к междоусобным войнам между татарами, и в основном — с одной стороны, якобы «этническими монголами», а с другой — «собственно татарами».

И началось, в соответствии с легендой персов и китайцев, деление сообщества монголов — верноподданных Монгольской империи — на «этнических монголов», «плохих татар», на «после получивших название монгол», на «неблагонадежные» племена и народы.

Были разделены и чингизиды — на потомков Чынгыз хана, «имеющих право на ханский престол» («алтын уруг» — «золотой род, племя» по-татарски), и на тех потомков первого царя татар, которые якобы не имели права на выдвижение своей кандидатуры на избрание Великим ханом и вообще на должность главы любого государства-улуса.

Китайско-прсидская легенда вносила в умы монголов противоречия между правящим сословием татар — чингизидов, бийев-эмиров и татарским народом.

Во-первых, чингизиды были объявлены чуждым татарам и другим «тюркам-монголам» племенем — «этническими монголами».

Во-вторых, противоречия были неизбежны и между самими чингизидами из-зв вопроса о правах на престол членов алтын уруга — «золотого рода, племени».

Позже, когда легенда получила развитие, «этнические монголы» и «алтын уруг» были объявлены уже не тюрками, а «монголами халха», «завоевавшими» не только русских, но и тюрок. Данная легенда культивировалась в России западными историками-миллеровцами где-то с конца XVII в. в целях усиления влияния Запада, внушения россиянам мысли об их неспособности к самостоятельному государственному строительству и устранения тюрко-татарской знати из системы государственной власти в России.

Первым проявлением того, что легенда об «этнических монголах, врагах татар» начала давать свои результаты, была война между Хулагуидами и Джучидами, начавшаяся в конце XIII в. (13, 266–267).

Вторым проявлением стала война в самом Улусе Джучи между ханом-чингизидом Токтой и эмиром (мурзой) Нугаем[194] на рубеже XIII–XIV вв.

В средневековом татарском эпосе «Идегэй»[195] недвусмысленно говорится об этнической принадлежности эмира (бийя) Нугая: В те минувшие года На Булгаре и в Сарае,

На Яике и на Волге,

Золотая Урда, Белая Урда —

На славной кыпчацкой земле

В стране татарского сына Нугая

Один был хан, Тохтамыш было имя его (42, II)[196].

И вот идет война между татариным Нугаем, праправнуком Чынгыз хана (101, 435) и «монголом» Токтой, тоже праправнуком Чынгыз хана (там же, 446). И не преграда этому то, что они оба и их окружение говорят по-татарски и внешность у их окружения соответствующая антропологическим особенностям татарского народа.

Конечно, я далек от утверждения о том, что непосредственно после прочтения «Официальной истории монголов» два лидера тут же набросились друг на друга. И вслед за ними — их сторонники, в том числе и из числа русских князей.

Просто сведения из официальной истории явились мощнейшим катализатором конфликта — без них может, и разобрались бы Нугай с Токтой, почему первый вернулся раньше другого из венгерского похода, а второй заплутал в зимней степи, чуть было и сам не замерз и не сгубил все войско (13, 268). После уяснения «подлой сути» татар, изложенной в легенде перса, считающий себя «этническим монголом-чингизидом» Токта уже вряд ли мог верить до конца объяснениям татарина Нугая. А Нугай, соответственно, предпринял ответные меры. А у них обоих друзья, в том числе и среди русских, великое множество родственников, и никто из них не бросит в беде ни Токту, ни Нугая, не задумываясь, бросятся на выручку. Вот так и началась эта война — первая настоящая, а не легендарная, война между татарами и «этническими монголами».

А как ведут себя при этом русские князья? Они же мечтали об «освобождении от ига» — казалось бы, вот оно, их время! Наверное, они начинают, как и подобает опытным и сообразительным политикам и патриотам земли Русской (и сомневаться в этом у нас нет никаких оснований) оказывать помощь более слабой стороне конфликта, чтобы максимально ослабить более сильную сторону и добиться затем освобождения от «ига»?

Вовсе нет — русские ведут себя точно так же как татары, то есть «как будто они одного с ними рода», если воспользоваться выражением араба Эль-Омари. Они начинают воевать — одни на стороне Токты, другие на стороне Нугая. То есть — «за други своя», вовсе не выискивая выгоду (в таком случае все присоединились бы к более сильной, или «правой», согласно официальной версии, стороне), русские князья идут на выручку кто Токты, кто Нугая. Именно таким образом в этой «внутренней войне» русские принимали «самое активное участие»: «Один сын Александра Невского, Дмитрий, и сын Даниила Галицкого, Лев, поддержали Ногая, а Андрей Александрович и его дядя Василий Ярославич — законных ханов. В условиях этой напряженной войны русские князья имели возможность оторваться от Орды, но они этого не сделали. Наоборот, независимый Смоленск просил принять его в состав Улуса Джучиева, чтобы получить помощь против посягательств Литвы, и на время стал щитом России. Татарская помощь остановила натиск с запада»[197] (31, 565).

В конце концов, после непродолжительного перевеса и воцарения в Орде, мурза Нугай был свергнут и разбит. После боя, оставшись один, попал в плен к русскому воину из войска Тохты и был им убит[198] (13, 269). Наступил государственный порядок в Улусе Джучи на весь период правления ханов Токты, Узбека и Джанибека — до рокового 1361 г.

Мы видим, причины «ухудшения отношений между татарами и русскими» в XIV в. вовсе не в «иге» или в «борьбе с игом», или ослаблении Орды и усилении русских княжеств.

И не в том вовсе, что татары, «став в большинстве мусульманами, перешли в другой суперэтнос» и стали враждебно относиться к русским, или наоборот, русские возненавидели татар как мусульман. Вовсе не в этом дело, так как в этом случае ни Берке хан, ни Узбек и последующий хан Орды Джанибек не были бы «зело добры к христианству», поддерживая Православную Церковь, которая была опорой единства Руси — чего не могли не знать ордынцы (33, 136): «Если на Руси начиналась усобица, хан присылал Сарского епископа с татарским беком (обязательно христианином), и они решали спорные вопросы на княжеских съездах. Если кто-то не считался с принятым решением и пытался продолжать удельную войну, его принуждали к миру с помощью татарской конницы» (там же, 130).

«После взятия крестоносцами Константинополя (1204) и крушения власти византийских императоров титулом «царь» на Руси стали величать ханов Золотой Орды. Их так и называли: «добрый царь Джанибек» или «суровый царь» Узбек» (33, 132).

И никто в то время не терзался, подобно последующим историкам-западникам, вплоть до некоторых современных, что цари в державе в тот период времени — ну получилось так в силу некоторых исторических условий — были татары. «В условиях, когда среди русских западников находились люди, которых можно было купить и использовать против Отечества, надежный союзник на Волге был вдвойне необходим русским княжествам» (33, 131).

Так и после, когда центр державы переместился в Москву — когда в силу тех же условий невозможно стало сохранить Центр-Орду в Сарае, никто из мыслящих здраво татар-чингизидов не терзался вопросом и не «фрустрировал» по поводу — почему это русский «венчан на царство» и стоит ли ему подчиняться. Так как особого значения в державе для благоденствия человека «нацпринадлежность», как и вероисповедание, не имела. Имели значение, так сказать, политические убеждения и свойства личности — за державу человек и есть ли в нем благородство, или живет одним днем, считает необходимым соизмерять свои желания и потребности своей группы — религиозной, этнической и др. — с общими интересами, или нет[199].

И еще одна причина этого — согласно Великой Ясе, Верховный хан избирался Курултаем — а «кандидатов» на выборы хана выдвигала исключительно сама жизнь — вернее, это зависело от качеств личности того или иного чингизида, прежде всего. То есть до того как стать «кандидатом», претендент обязан был доказать всем своим предыдущим поведением, что он — самая подходящая личность на данную должность.

И московские великие князя, ставшие лидерами среди русских князей в трудное время распада державы монголов, когда они фактически самостоятельно обеспечивали единство русских земель, в глазах татар-чингизидов были законными кандидатами на пост царя в распавшемся и полыхающем в междоусобных войнах Улусе Джучи. И еще — до конца не выяснены родственные связи великих князей с татарами-чингизидами, а ведь выше мы видели — согласно Ясе любой сын (не обязательно «законный»), наследует все, как бы сегодня выразились, «личные неимущественные права отца» — и титул, и фамилию, и сословную принадлежность. И поэтому большое сомнение вызывает достоверность сведений «официальных историков о монголах» о том, что согласно Ясе право избраться ханом имели только те потомки Чынгыз хана, которые относились к «золотому роду, племени» — «алтын уругу» (53, 175–179). И не имея подлинного текста Великого Йазу, или подлинников других документов, трудно верить этим утверждениям идеологических противников монголов.

Представляется, что положение о якобы исключительном праве на престол членов алтын уруга — проводилось в нарушение Ясы, и не без помощи иностранных советников наподобие Рашид ад-Дина и его «сообразительных товарищей». И поэтому «история Монгольской империи после смерти ее основателя сложилась, однако, так, что только первые четыре сына Чингиз хана от его старшей жены Борте стали родоначальниками царевичей и государей чингизидовских улусов», за исключением потомков брата Чынгыз хана Хасара — они тоже получили права царевичей (53, 175). Вот это исключение в случае с потомками брата Чынгыз хана и потверждает предположение о том, что, скорее всего, согласно Йазу (Ясе) все потомки Чынгыз хана имели право на то, чтобы быть избранным на пост Верховного хана. Но с внедрением «легенды об этнических монголах» от этого принципа Чынгыз хана начали отходить — естественно, были и те, кто имел на руках подлинные экземпляры Йазу (Ясы). И это тоже явилось причиной конфликтов и войны между «этническими монголами» и «татарами, после получившими название монгол».

К 1361 г., при хане Джанибеке, Улус Джучи (Золотая Орда) достиг апогея своего могущества. Хан Джанибек в союзе с великим московским князем Симеоном и русскими митрополитами добились прекращения конфликтов между русскими князями (13, 274).

Была решена также застарелая внешнеполитическая проблема: «Ко времени правления Джанибека в Улусе Джучи государство Хулагуидов в Иране окончательно исчезло, Иран окончательно превратился в мусульманское государство, разделенное между разными правителями. Азербайджан и Тебриз находились в руках некоего узурпатора Эшреф бин Тимерташа. Этот правитель прославился своими злодействами: разорением городов, массовыми казнями людей (буквально: уничтожал людей как мух), издевательствами над учеными. Люди уезжали, оставляя обжитые места, в разные края разъезжались ученые. К Джанибеку в Сарай прибыл бывший казый (судья) Эшрефа — Мухутдин Бердеги. Он выступил в мечети с сообщением о злодеяниях Эшрефа, рассказал, что тот творит с народом бывшей монгольской страны хана Хулагу. Многие присутствовавшие не смогли сдержать слез. Принародно он обратился к Джанибеку, который был здесь же в мечети: «Если этот царь не спасет от Эшрефа рабов Аллаха, да не получить ему прощения Всевышнего после своей смерти!».

На султана Джанибека эти сведения произвели большое впечатление. С целью возвращения в состав державы монголов из-под власти узурпаторов вроде Эшрефа страну Хулагу, руководствуясь монгольской идеей и заветами Чынгыз хана, которых он придерживался — заботясь о защите родного народа от зверств и произвола, Джанибек во главе более чем стотысячного войска выступил в поход. Войско, собранное Эшрефом, было разгромлено, сам он был схвачен одним ученым из Уржана и по приговору ученых был повешен народом перед мечетью Мераган» (там же, 274–275).

В результате этого похода хана Джанибека был присоединен к Улусу Джучи весь Азербайджан (то есть большая часть Закавказья и Северо-западная часть Ирана) с крупнейшими торговыми и промышленными центрами, городами Мераге и Тебризом — столицей Восточного Азербайджана (северо-западная часть Ирана). Соответственно была устранена и угроза набегов со стороны Персии.

Москва, фактически возглавляемая митрополитом Алексием, собиралась в единую Русь, постепенно присоединяя к себе другие княжества, и успешно противостояла натиску Запада. Как в Москве, так и в Суздале — наиболее крупных княжествах, оседали татары, находящиеся на службе русских князей, как татары-мусульмане, так и христиане (33, 150).

Хан Джанибек, получивший воспитание и образование у видного ученого, потому высокообразованный, мудрый и проницательный, известный своей одаренностью в управлении государством и справедливостью (13, 275–276), с русскими князями «старался поддерживать отношения, установившиеся при домусульманских ханах Золотой Орды. Ориентируясь на союз с Московским князем Симеоном Гордым, Джанибек, человек добрый, честный и дельный, противостоял проникновению в Поволжье католиков-генуэзцев» (33, 149–151).

Казалось, наступает «золотой век» Евразийской цивилизации. Несмотря на все усиливающуюся вековую засуху в степях, подрывающую кочевое скотоводство — основной способ производства степного населения Улуса Джучи в то время, и огромные людские потери после эпидемии чумы, Джанибек смог добиться немалых успехов во внешней и внутренней политике. Обеспечил стабильность и мир в Улусе Джучи и на сопредельных территориях и последовательно придерживался принципов Ясы — веротерпимости и равенства всех «языцех» перед законами державы.

Также и союзник Орды-Центра, «Московское княжество быстро восстановило не только количественный, но, и это главное, — «качественный» состав своего населения» после огромного бедствия — эпидемии чумы. «Несмотря на чуму, период царствования Джанибека был крайне благоприятным временем для Москвы» (33, 152): «Беже сей царь, Чанибек Азбекович, добр зело к христианству, много льготу сотвори земле русской» (13, 276)[200].

Но усиление Улуса Джучи и Руси и их союз отнюдь не отвечал интересам как католиков-западноевропейцев, так и «мусульманского мира», поэтому идеологическая агрессия и работа тайной дипломатии со стороны мусульманского Востока и католического Запада, естественно, не прекращались. Тем более, что политика Джанибека мешала именно католикам-генуэзцам, представлявшим форпост Западной Европы, и мусульманам — арабам и персам.

Но и «правоверные мусульмане» и «католики-христиане» давно поняли — открытая агрессия не могла иметь успеха, любое вторжение в Улус Джучи заканчивалось неизбежным поражением государства-агрессора. Оставался путь осторожной, постепенной подрывной работы среди правящего слоя монголов.

И легенда об «этнических монголах, плохих татарах», чингизидах-завоевателях и всех вместе — «врагах мусульман и христиан», вся составляющая «официальной истории монгол» продолжала распространяться и продолжала «работать», оказывая влияние на умы не только «татаро-монголов», но и остальной части населения Улуса Джучи.

Легенда внедрялась именно как открытая официальная история монгольской державы и правящего дома чингизидов. Причем каналы воздействия были отлаженными — через многочисленных миссионеров — мусульман и католиков, через находящихся на службе у ханов Улуса Джучи и просто в столице и других городах учителей, священников, купцов и других иностранных представителей.

И результаты упорной тайной работы «агентов влияния» наступили.

«Финал царствования «доброго царя» Джанибека был трагичен» (33, 152). По всей видимости, имел место тщательно продуманный и подготовленный заговор. Необходимо заметить, что в дошедших до нас источниках татарской историографии также упоминается именно о «разрушении Улуса Джанибека», хотя по ним нельзя установить полную картину событий и доподлинные причины «разрушения» (105, 76–77).

Можно смело предположить, что «точкой опоры», которую использовали заговорщики для привлечения на свою сторону одного из сыновей хана — Бердибека, был курс на возвращение к принципам государственной политики, завещанным Чынгыз ханом — возвращение к принципу престолонаследия на выборных началах. Сын хана Бердибек, «крайне испорченный, жестокий, не привыкший учитывать последствия своих поступков, человек с черной и подлой душой» (13, 276), у которого, соответственно, не было никаких перспектив быть избранным на ханский трон, был находкой для врагов державы.

О событиях, связанных со смертью хана Джанибека и воцарением Бердибека, после которых и началась в Орде «Великая замятия», в результате которой наступил затяжной кризис, приведший к ослаблению державы и ее распаду, имеются различные сведения.

Из арабских источников: «Джанибек с войсками отправился в Адзербейджан, с тем требованием, которое предъявляли его предшественники. Он убил Элашрефа, завладел Тавризом и Адзербейджаном и, возвращаясь, завернул в Хорасан и поставил над Тавризом своего сына Бирдибека. На пути Джанибек захворал и умер» (101, 389).

Но Ибн Халдун сообщает следующее: «В Тавризе находился Элашреф, сын Темирташа. Против него выступил царь Севера, Джанибек, сын Узбека, в 758 году, отнял его (Тавриз) у него и вернулся в Хорасан, оставив в нем сына своего (Бирдибека). На пути он (Джанибек) был заключен в оковы, а сановники государства написали сыну его Бирдибеку, прглашая его на царство. Он (Бирдибек) ускорил путь к ним, оставив в Тавризе правителем Ахиджука» (там же, 389).

Татарский историк С. X. Еникеев, основываясь на данных многочисленных источников (41) сообщает более подробно: «По дороге домой из Азербайджана Джанибек занемог. …Везирь хана Толубай, решив, что дни хана сочтены, послал гонца к Бердибеку, …чтобы тот… захватил власть. Однако Джанибек выздоровел и готовился продолжить путь. В это время в ставку прибыл Бердибек» (там же, 18). Он вошел в юрту отца и нашел там живого и здорового хана, который, увидев сына, оставленного для управления Азербайджаном, был, естественно, удивлен и разгневан (там же). «Везирь хана, коварный Толубай, зная, что начнется следствие по поводу приезда Бердибека и вскроются его действия, перемигнулся с Бердибеком и ударом в спину заколол Джанибека. Бердибек был объявлен ханом» (там же).

Но многочисленные братья Бердибека, узнав о происшедшем, начали боевые действия против самозванца, который согласно Ясе заслуживал одного — смерти. В Улусе Джучи по действовавшему тогда закону каждый чингизид мог наследовать престол, но только после того, как хана избирал и утверждал совет высшей знати — Курултай (там же, 18).

В конце концов, Бердибек получил заслуженное возмездие, но с его смертью «всебщую междоусобицу, охватившую страну», остановить никому не удалось — в разных областях государства правили разные ханы (там же). Правили также не только ханы-чингизиды, но и эмиры (бийи, беки), которые способностями к руководству и числом сторонников могли соперничать с ханами (53, 175).

В междоусобных столкновениях, как и в первой «внутренней войне», «самое активное участие» принимали и русские князья со своими войсками. И при этом «выясняли отношения» между собой — так как не было сдерживающего влияния Центра-Орды, механизм урегулирования конфликтов в данных условиях не мог работать.

Но толкуются указанные события исключительно как «война татар с русскими» — хотя налицо абсурдность подобных утверждений, если взглянуть на факты, а не на «прописные истины» западников.

Рассмотрим объективно из этих событий наиболее примечательные, такие как Куликовская битва и «взятие Москвы Токтамышем».

В первом случае битва, что общеизвестно, состоялась между московским князем Дмитрием и татарским мурзой (князем) Мамаем — узурпатором. Согласно сведениям из русских летописей, литовцы и их союзники рязанцы (западники), желая изгнать князя Дмитрия из Москвы, Коломны, Владимира и Мурома, действовали в союзе с мурзой Мамаем (40, 136–137), создавшим, по сути, свое отдельное государство на западной части Улуса Джучи.

Чтобы стать «независимым от других татар», Мамай «самого царя своего убил, ведь он понял, что татары любят своего царя, и побоялся, чтобы тот не отнял у него власть и волю, и потому убил царя и всех верных ему и любящих его» (31, 658)[201].

Не дождавшись изъявления покорности от московского князя Дмитрия, который поддерживал «законного царя» державы монголов, самопровозглашенный глава Орды Мамай нанял генуэзцев, черкесов, армян, и выступил в поход, согласовав свои действия с католиком-литовцем князем Ягайло (13, 279), сыном Ольгерда, «который, как и его отец, мечтал о захвате части Руси» (33, 156). Также Мамай вступил в союз с генуэзцами (там же), которые при хане Джанибеке были лишены возможности продвижения в Поволжье и на Русь. В союзе с Мамаем и литовцами был, как было выше отмечено, и рязанский князь Олег (31, 658).

Это общеизвестные, но игнорируемые факты.

Московский князь Дмитрий защищал в битве против Мамая общие интересы Державы[202]. Союзником Дмитрия был хан Улуса Джучи Токтамыш (33, 158). Именно поэтому князь не прислушался к мнению тех (западников), кто предлагал ему выступить против хана Тохтамыша, которому удалось, благодаря союзу с князем Дмитрием, воссоединить Улус Джучи (правда, на недолгое время, лет на двадцать) — князь Дмитрий «не хотя стати противу самого царя» Тохтамыша (38, 306).

Убедившись окончательно, выражаясь словами русской летописи, в том, «что татары любят своего царя» (31, 658), и что в этом они не отнюдь не одиноки, «потерпевший поражение Мамай тем не менее не покорился Токтамышу, с оставшимися у него наемными войсками он решил дать сражение хану в районе современного города Мариуполя, возле реки Калитски (ныне Кальчик. — Г.Е.). Потерпев поражение, мятежный мырза с семьей поселился в Кафе у генуэзцев, которые, в виду минования надобности в нем, убили и Мамая, и его домочадцев» (13, 282) — в соответствии с рациональным западным мышлением. Тем не менее, «разъяренный убийством Мамая и его семьи, Токтамыш жестоко наказал генуэзцев» (там же).

Теперь рассмотрим внимательно событие, называемое в официальной истории «набег Тохтамыша на Москву в 1382 г.». Нелепо утверждение официальных историков о причине этого «набега» Тохтамыша: стремлении татарского хана «не дать Дмитрию Донскому освободить русскую землю от татарского ига» (31, 663–667).

И не в том дело, что хан Тохтамыш хотел «получить выход (дань), которого безуспешно добивался Мамай» (38, 305). Так как уже осенью 1380 г. «князь великий отпустил в Орду своих киличеев (порученцев. — Г.Е.) Толбугу да Мокшея к новому царю с дары и с поминкы» (там же, 277) — так что «поминки» («дань» с учетом задолженностей за предыдущие годы) были уже отправлены Дмитрием к хану Токтамышу.

Следующие факты подводят сами к определенному выводу о причинах «набега Тохтамыша и разорении им Москвы»:

Во-первых, в момент так называемого «набега» в Москве отсутствует князь Дмитрий, у которого нет никаких причин избегать встречи с царем.

Во-вторых, Токтамыша еще нет под Москвой, а в городе бушует «мятеж великъ» (38, 307): «Всташа вечем народы мятежники, недобры человеки, люди крамольники: хотящих изойти из града не токмо не пущаху, но и грабляху… ставши на всех воротах городских, сверху камением шибаху, а внизу на земле, с рогатинами и сулицами и с обнаженным оружием стояху, не пущающие вылезти вон из града»[203] (31, 663). «К этому надо добавить, что все «защитники» Москвы были пьяны, ибо разгромили боярские подвалы, где хранились бочки с медами и пивом» (там же).

В-третьих, владыку Киприана и великую княгиню взбунтовавшиеся москвичи ограбили и оскорбили, и они чудом спаслись от мятежников (31, 667; 33, 162).

И, в-четвертых, в результате этого мятежа власть в городе переходит к литовскому князю Остею[204], который в качестве «пастыря» мятежников, «руководит обороной Москвы» (38, 307; 80, 78). А литовцы были, как нам известно, врагами державы монголов — русских и татар, которых в рассматриваемое время представляли великий князь Дмитрий и хан Токтамыш.

В-пятых, поездка Токтамыша не была «военным походом на Москву», так как войск с собой у него было не достаточно для того, чтобы успешно штурмовать город (31, 664).

И вот когда хан Токтамыш прибыл к воротам Москвы, и стал наводить справки, не обнаружив князя Дмитрия в городе, несомненно, описанное выше, было до него доведено.

И бунт, и все остальное, что было совершено в Москве непосредственно перед прибытием Токтамыша, и продолжалось после его прибытия к городу, включая посягательство на личность и имущество митрополита и великой княгини, массовые акты мародерства, по законам того времени заслуживало наказания в виде смертной казни. И не только в Улусе Джучи — но и в Западной Европе, и на Востоке.

И еще узнает Токтамыш — город князя Дмитрия находится в руках враждебного князя — литовца Остея. И вот после принятия решения о подавлении бунта и возвращении города законному князю войско Токтамыша (небольшое и без штурмового снаряжения), при помощи русских князей проникает в город и подавляет бунт и беспорядки. Во время уличных боев сгорает церковь и погибает множество бунтовщиков[205]. А был бы на месте Тохтамыша князь Дмитрий? И вероятнее всего, что трупов в Москве было бы не меньше, а намного больше — учитывая, что «мятежники, недобры человеки, люди крамольники» оскорбили и ограбили великую княгиню.

Вот это все и было названо в «официальной истории» — «набег Токтамыша на Москву с целью получения выкупа» или «с целью помешать князю Дмитрию освободить Русскую землю от ига».

Подробный фактологический анализ описанных в романовской историографии событий конца XIV–XVII вв. и до начала XVIII в. требует, несомненно, отдельной книги, и возможно, даже не одной — ввиду «избытка материала», требующего тщательного анализа (33, 191).

Но здесь отметим основные моменты, которые замалчиваются официальными историками, неосознанно придерживающимися курса на разрушение «симбиоза этносов» Евразии-России.

Происходившие на территории России со второй половины XIV в. боевые действия объясняются обязательно как противостояние слабеющей Орды-Центра («татарского государства»), с одной стороны, и усиливающейся Московской Руси — с другой. То есть приписываются этим боевым действиям межэтнический характер.

Хотя увидим вовсе не так обстояло дело — на Руси и Улусе Джучи к концу XIV в. «сложились две коалиции — московско-татарская и литовско-тверская», враждебные друг другу (31, 593).

Первую представляли московские князья и их сторонники из русских князей в союзе с татарами-чингизидами, большинство из которых исповедовать ислам. Последнее обстоятельство не мешало союзу и дружбе с православными: «Православные и мусульмане-татары уживались друг с другом, но отнюдь не стремились объединиться в один этнос — это и называется симбиоз» — взаимовыгодное сотрудничество и союз (там же, 602). Способствовало этому то, что татары и русские были «связаны друг с другом достаточным числом черт внутреннего духовного родства, существенным психическим сходством и часто возникающей взаимной симпатией (комплиментарностью)» (34, 35)[206].

Вторую коалицию представляло объединенное литовско-польское королевство и его союзники — русские княжества, например, Тверь, Рязань.

Кроме этого, была еще третья, активно действующая в своих интересах сила — «мусульманский мир» — государства на территории Персии, Малой и Средней Азии, возникшие после распада державы монголов[207].

Отметим, что война в Восточной Европе (и на Руси) между двумя коалициями приняла к концу XIV в. «истребительный характер» (33, 160) и шла практически, с небольшими перерывами, до «Смутного времени» — начала XVII в.

При внимательном изучении официальной историографии мы заметим, что отражаются в ней два основных объективных фактора:

Первый — «замятия», наступившая после смерти хана Джанибека (1361 г.) — это междоусобицы, которые не удалось локализовать ордынцам (русским и татарам) общими усилиями. Междоусобицы постепенно превратились в «войну всех против всех» в первую очередь внутри средневекового татарского этноса. Постоянным катализатором усобиц было искусственное идеологическое разделение на «татар и монголов», хотя оно и не провозглашалось — это хорошо видно в конфликте Нугая и Токты, Идэгэя и Токтамыша.

Второй фактор, обусловленный первым — это закономерное, вследствие упомянутой «замятии», ослабление Центра-Орды, державы монголов в Улусе Джучи. И как результат — отсутствие какой-либо законности, наступление произвола, как со стороны татарских мурз и ханов-временщиков, так и со стороны русских князей, по отношению друг к другу и к населению (77, 21).

Противодействие произволу и хаосу, попытки урегулировать ситуацию со стороны осознающих необходимость твердой единой власти татарских царевичей и бийев, русских князей ведет к образованию, вернее, к сохранению государственных структур Орды на местах. Так складываются в XV в. отдельные ханства с различной степенью устойчивости, с различным уровнем культурного и материального развития — «осколки» Улуса Джучи — Астраханское, Крымское, Казанское, Касимовское ханство, Темниковское княжество, Ногайская орда и др.

Эти отдельные государственные образования постоянно подвергались, как было отмечено, внешнему воздействию — русские княжества — с Европейского Запада, татарские в основном — со стороны мусульманского Востока. Данное воздействие — его действенность и результативность — и определяла их отношение к образующемуся в Москве Центру.

Теперь обратим внимание на освещение истории образования Московского государства — России, в европоцентристской историографии. Одна из основных целей создателей «официальной истории» — скрыть тот факт, что Россия появилась именно как преемница Улуса Джучи — монгольской державы. Для этого нужно было представить Московию-Россию с самого ее появления моноэтническим, исключительно русским христианским государством (допускается данной теорией участие в создании России отдельных ассимилированных представителей татар, финских народностей). Это ключевое положение всей теории западников, так сказать, ее краеугольный камень, становой хребет, основа его — и одновременно это — продолжение легенды о «татарском иге».

Только теперь легенда продолжает излагаться таким образом, что это моноэтническое, христианское государство, появившееся в результате «свержения невыносимого татарского ига», и (появляется новый элемент) окрепшее благодаря поддержке культурных и добрых западноевропейцев, «завоевало агрессивные татарские государства».

И период XIV–XV вв. отведен миллеровцами-европоцентристами на «борьбу русских с татарским игом», а период с XVI в. — на «завоевание татар». А с XVII в. у них — уже период «чисто русского государства», при правлении Романовых, которые пришли к власти после Смуты («Великой замятии» в своеобразном варианте). И в Смуте повинен якобы «последний из татар», «зять Малюты», Борис Годунов (по обоснованному мнению Н. М. Карамзина, прозападная партия бояр Московии, возглавляемая Романовыми, ненавидели Бориса Годунова именно из-за того, что он был монголом — надо полагать, именно как представитель политической системы). Хотя Смута эта была организована искусственно, с территории католической Польши при поддержке прозападной партии бояр «изнутри», когда после предварительной длительной и массированной пропаганды против российского правительства Годунова начались походы Лжедмитриев при поддержке папы Римского и с участием польских войск. И поляки в союзе с войсками узурпаторов оккупировали в результате Москву. Это привело, в конце концов, к власти Михаила Романова, сына западника Федора Романова (Филарета), до Смуты и во время ее «интриговавшего против Бориса Годунова» (33, 213–230).

А примерно с середины XVII в. начинаются откровенно русофобские (при Петре I) романовские реформы под управлением западноевропейцев, без которых (как утверждают западники), русские и другие «полудикие народы» России просто пропали бы.

Но Петровские реформы, сопровождавшиеся огромными людскими и материальными потерями, ничем не оправданные и часто безрезультативные, были перестройкой России «под западное управление» и под «романо-германское иго». С помощью этих реформ боролись с исконно русским духом и с русским народом — и было это именно нашествие, только сверху, при поддержке русского государя, «разумом и духом» которого завладели западноевропейцы, и при поддержке его государственного аппарата, многие важнейшие посты в котором занимали иностранцы.

Вот почему понадобилось Романовым, используя уже готовую легенду персов и китайцев, создать свою историю-легенду «о монголо-татарском нашествии и иге на Руси».

На самом деле была в России «борьба с татарами и татарщиной» и заодно с Исламом среди них (то есть преследования татар за веру). Но началась, и все усиливалась эта борьба именно с наступлением «романо-германского ига», примерно с середины — конца XVII в. и достигла апогея в начале — первой половине XVIII в.[208]

И очень жестоко «бусурман выводили», правда, «зело тихим образом», не стараясь поднимать шума (хотя не всегда получалось, и приходилось-таки идти на «попятную»). При этом борьба Романовых с «татарщиной» совпадала с «петровскими реформами», то есть с борьбой также и со всем исконно русским, хотя иногда немного, кое в чем, опережала ее. И вот поэтому-то необходимо было западноевропейцам — для успеха всей «европеизации» (фактически — колонизации, установления «романо-германского ига», по выражению Н. С. Трубецкого), отделить татар от русских, разрушить симбиоз — устойчивую систему двух государствообразующих этносов Московии-России и противопоставить их друг другу.

Вернейшим средством для этого оказалось разделение и противопоставление их в историческом прошлом — так как «прошлое моделирует будущее». Вот и была внедрена легенда «о татаро-монгольском нашествии», иге, борьбе с игом, свержении ига, завоевании татар при помощи военных советов и технической помощи западноевропейцев, заодно об отсталости и дикости всех вместе взятых россиян и т. п. и т. д.

А то, что нельзя было толковать в свете этой легенды — те сведения, которые относились к предреформенному времени — к периоду Ивана Грозного и чуть ранее, скрыли полностью — как известно, с того времени не осталось ни одного документа из архива русского государства (65, 201–203). Также, как и из государственного архива державы монголов. Например, объявили двух великих государственных деятелей нашего Отечества — Чынгыз хана и Ивана IV, злодеями мирового масштаба, а доказательства только те, которые изготовлены обвинителями — говоря прямо, сфабрикованные их врагами, так называемые «списки», то есть рукописные «копии», изготовленные в XVIII в. (65; 59, 97).

Спрятаны от нас документы из государственного архива Ивана Грозного (именно изготовленные в его время и подписанные им), полагаю, именно для того, чтобы объявить его, во-первых, «исключительно русским царем», и, во-вторых, «врагом татар и мусульман», и еще обязательно при этом объявить его также и «извергом, который «генофонд русского народа уничтожил». Это чтобы вопросов не возникало, почему не так все в государстве и в стране стало при «немцах» — «ведущих» иностранных специалистах в правительстве Романовых. А если возникнет вопрос у кого, сразу можно и ответить — «последствия деспотического режима»[209], и историография наготове, «наперевес» — как «Краткий курс истории ВКП (б)» — знакомая ситуация, правда?

И еще: вместе с внедрением легенды о татаро-монголах, татары как этнос историками-европоцентристами были как бы «потеряны» — сделали вид, что вообще такого этноса — «татары» — не существует. «Иностранные специалисты» по государственному управлению Россией начали применять термин «татар» намеренно расширительно — в отношении всех «нерусских» и в основном, мусульман или язычников (3, 179).

Клапрот Ю., немецкий историк первой четверти XIX в., признает: «…с XIII по XVII век все прекрасно знали, кто таковы татары». И вдруг, с конца XVII в., вроде бы как «перестали знать», «татарами» начали называть почти всех иноязычных подданных России, а те все, как один, дружно стали отказываться от этого имени (3, 178–179). В приведенном высказывании немца, заодно с удачным ходом по затруднению определения понятия «татары», (как он здесь же замечает, «по собственной воле затруднили для себя разыскания о их происхождении…») (выделено мной. — Г.Е.), Клапрот также умело подводит нас к выводу, что татары, к которым относились Чынгыз хан и Бату хан — это халха-монголы, что в России от них (т. е. от татар) и следа не осталось (в XVII веке еще их потеряли), и татарами называют всяких «турок, монголов, тунгузов и другие народы…» (там же, 179). То есть как бы такого народа (этноса) — татары, и не существует вовсе.

Татары-христиане, проживающие среди русских разрозненно, просто объявлялись «русскими». По всей видимости это облегчалось также и тем, что в то время в местах сосредоточения государственной и общественной деятельности разговаривали и писали как на татарском, так и на русском языках. Так как в России до разгара «реформ Петра», было именно двуязычие — и тому достаточно свидетельств (24, 121; 64, 69; 66, 352–353; 104, 457; 106, 112–114).

Намеренным введением «обобщенного» наименования «татар» для «тунгузов и других народов…» немцы — «иностранные специалисты» по государственной политике в России одновременно добивались двух целей.

Во-первых: элита народа — татары-чингизиды — постепенно должна была потерять национальную принадлежность, раствориться в массе «неопределенных татар» и к тому же благодаря этому слово «татар» постепенно переставало означать потомков татар Чынгыз хана, потомков создателей державы монголов, многие организационные свойства и даже структуру которой сохранило Московское государство — Россия.

Во-вторых: должен был потерять единство и «раствориться» среди «турок, монголов и тунгузов…» и сам татарский этнос — чтобы лишить татар возможности самоорганизоваться для сопротивления «европеизации» их Отечества, а также предотвратить их союз с другими народами России — в особенности с русскими и с тюркскими народами.

В России до «романо-германского ига», вплоть до конца XVII — начала XVIII в., татары имели возможность не только сохраниться как этнос, но и активно участвовать в государственном строительстве Московии-России наряду с великорусским этносом, будучи широко представленными и в правящем слое Московского государства и сохраняя свои государства в составе Московии-России.

Например, из семи сыновей хана Токтамыша, уехавших в степи Средней Азии после гибели отца, не уцелел ни один. А двое других, Джелалатдин и Каримбер (оба — мусульмане, как и их отец), не только нашли убежище на Руси[210], но и стали управлять Ордой-Центром при помощи московского князя Василия Дмитриевича. Джелалатдин, прибыв из Руси в Сарай, стал ханом Орды в 1411 г. После гибели Джелалатдина ханом Орды стал его брат Каримбер.

«Князь Василий прибыл к хану Каримберу в Сарай, был принят с почетом и великим уважением. В свою очередь Василий, заверив Каримбера в верности и дружбе, и, снабдив его привезенными деньгами и пообещав бесперебойную выплату соответствующих средств и в будущем, убыл в Москву» (13, 289).

Арабский летописец написал об этом следующее: «В то самое время, когда сгущались мраки междоусобиц и перепутывались звезды бедствий между обеими партиями в сумраках Дештских, вдруг, в полном величии власти Джелалиевой, появился один из блестящих потомков Тохтамышевых и поднялся, выступая из стран Русских. Произошло это событие в течении 814 г. (= 25 апр. 1411 — 12 апр. 1412 г.)» (101, 473).

И любой русский князь или дворянин татарского происхождения, которых было «двадцать, тридцать, сорок и более процентов» от их общего количества (34, 11), уверенно мог сказать кто его «родственники» — вот мол, они — татары, рядом живут. Прямо в Москве или в Подмосковье. Также живут эти татары чуть на восток от Рязани. И в Крыму и в Сибири. И в Литве. И в Румынии их достаточно.

Вспомним, что в те времена и на Кубани и Дону во множестве жили татары среди казаков — пока не выселили их Татищев и немцы-чиновники, видимо, недаром опасаясь «влияния татар на казаков» — умели эти бывшие ордынцы находить между собой общий язык (13; 24).

Еще одно проявление легенды об «извечном противостоянии русских и татар» мы найдем в факте сокрытия историографией целого татарского государства с его населением — Темниковского княжества. И в том, что Касимовское ханство, хотя и не было сокрыто, было представлено как «искусственное» государственное образование «немногочисленных татар-чингизидов», вроде бы как «предавших» интересы татарского народа, «сыграв определенную роль в падении Казани», или «продавших Казань за Каринские земли (Подмосковье. — Г.Е.)» (105, 186–187).

При подготовке войны с Хромым Тимуром хан Улуса Джучи Токтамыш, проводя административно-территориальное переустройство Улуса Джучи в соответствии с потребностями войны на юго-восточном направлении, передает Ордынские территории в Мещере, находившиеся во владении чингизида — «татарского князя Бихана»[211] (41, 21; 72), в подчинение Великого князя московского Дмитрия Донского (41, 24). Разумеется, татары так и остались на своих местах, и никаких изменений в их жизни это не вызвало. Кроме того, что князь Бихан сотоварищи и со своими туменами, согласно повелению хана Тохтамыша, стал подчиняться напрямую приказам Великого князя Дмитрия Донского. По современным понятиям, был князь Бихан переподчинен другому военному округу — Московскому. Позже хан Тохтамыш выдал на эти земли и ярлык Великому князю Московскому Василию Дмитриевичу — то есть, закрепил, так сказать, расширение его полномочий официально (там же).

А территория удела Бихана была весьма и весьма значительна — она включала, по последним данным, «если рассматривать ее в качестве исторической области, всю Республику Мордовию и Пензенскую обл., восточную половину Тамбовской и некоторые местности Саратовской, Рязанской, Нижегородской, Ульяновской областей и Республики Чувашии, с городами Тамбовом, Моршанском, Шацком, Арзамасом и Алатырем» (72).

Следует отметить, значение государства Биханидов в татарском мире и в России в XIII–XIV и даже в XV–XVI вв. было, как увидим, немалым. Также был весьма высок материально-культурный уровень населения, да и было значительным количество татарского народа в Темниковской Мещере[212]: г. Мокша (Наровчат), административный центр Темниковского княжества, был в свое время одним из крупнейших городов Улуса Джучи, и вероятно, ее столицей в начале XIV в. (там же). Необходимо отметить, для полноты картины, что здесь чеканились монеты Улуса Джучи, то есть был монетный двор государства (41, 17). И жили тут «монголо-татары», как можно уже догадаться, но не «дикие кочевники» — ив шахматы играли на досуге, и книги почитывали, и в торговле международной участвовали довольно активно (там же, 22). Были они самые настоящие монголы-чингизиды — соответственно и пайза была обнаружена в данной местности с надписью, сделанной арабским и уйгурским письмом: «Султан Токтамыш» (там же).

Обратимся к сведениям австрийца С. Герберштейна, посетившего Россию-Московию в 1527 г., а возможно, и позже, так как первое издание «Записок о Московии» С. Герберштейна вышло Европе через 22 года, в 1549 г. (23, 46). На русский язык этот труд был полностью переведен впервые в 1908 г. А. И. Малеиным, издавался после этого повторно лишь в 1988 г.

Понятно почему — в «Записках…» С. Герберштейна содержится множество сведений, которые противоречат официальной версии истории о взаимоотношениях татар и русских вообще, и о татарах и их государственных образованиях, в частности. И это несмотря на то, что большой полнотой сведений о татарах «Записки о Московии» вряд ли отличаются, да и грешат естественными для «цивилизованного» автора искажениями данных о состоянии дел в Московии, о нравах «полудиких русских и татар», об их «отсталости от Европы» и т. д. Возможно, это более поздние «дополнения и исправления», подобные тем, которые вносились в работы и других «послов-путешественников». Во всем этом «Записки…» С. Герберштейна схожи с записками католика Плано Карпини, китайца Мэн-хуна и др., сведения из которых приводились мной выше в данной работе.

Учтем также и то, что предки россиян вряд ли с большой охотой делились с Герберштейном с определенными сведениями — о последних образцах вооружения, о составе и количестве вооруженных сил, об их локализации и т. п. — понятие о хранении военных секретов у них тоже, несомненно, было. Например, скорее всего, также не торопились московиты снабжать С. Герберштейна подробными сведениями о местах расселения татар — отборного народа-войска, формируемого по казачьему принципу. Каковыми и были темниковцы, касимовцы и прочие «служилые» татары-карачы, «составлявшие еще при ханах Орды сообщество «карачы», или основу командного состава туменов (13, 36).

Татары карачы с «ясачными татарами» (что в переводе означает «полноправные») в рассматриваемое время «также, как и в Улусе Джучи, и позже, еще в XVIII в. в России, считались народом, состоящим на регулярной войсковой службе, и издревле несли воинскую службу всем семейством (родом)» (13, 36).

Теперь обратим внимание, что пишет о татарских государствах XVI в. С. Герберштейн. Кроме общеизвестных татарских государств — Ногайской орды, Крымского ханства («Перекопская Орда») (23, 167), Астрахани — «богатого города и великого татарского рынка» (там же, 181), упоминается Заволжская Орда (там же, 167), и «царство Тюмень, государь которого татарин», называется по-русски «тюменским царем» (rex in Tumen) (там же, 161).

Сначала о «царстве Тюмень» — подобных городов с названием Тюмень, «возникших на месте ставок темников» было три: в Сибири, на Северном Кавказе, в Поволжье (Мещера) — последнее и есть Темниковское княжество. «Тюменью» у Герберштейна называлось, наряду с Сибирским ханством, и Темниковское княжество и город Темников (по-татарски Тумен-кола).

Теперь посмотрим, что подразумевается под названием «Заволжская Орда», которая упомянута у Герберштейна. Отметим, что в середине XIV в. слово «Орда» приобретает также значение «войско». Или, как более или менее точно замечает Герберштейн — «собрание» или «множество».

Например, «Русь, рассматривающая себя частью Орды» (38, 282), то есть, державы монголов, называлась в конце XIV в. «Залесская Орда», что означало «Земля залесская» (там же), точнее, и войско этой земли, и государство. Так называли ее русские, соответственно вслед за своими союзниками-ордынцами. То есть Орда, которая за лесом (лесами) именно для Орды-центра, среди высших должностных лиц которой было немало русских.

А «Заволжская Орда», поясняют современные комментаторы в соответствии с усвоенной ими официальной концепцией истории «татар, извечных врагов русских», это «термин, употреблявшийся в Великом княжестве Литовском — это Большая Орда русских источников» (23, 338), то есть, «татарское феодальное государство в 1433–1502 гг. в Северном Причерноморье и Нижнем Поволжье. Выделилась из Золотой Орды. Разгромлена Крымским ханством» (94, 155).

Но Герберштейн ничего не говорит нам о том, что Заволжская Орда — это термин «литовцев», из его рассказа следует, что это «термин» именно русский и татарский, то есть «употреблявшийся» именно в Московии, в противном случае он бы это оговорил — он в подобных вопросах очень аккуратен[213].

Во-вторых, из противоречивого повествования Герберштейна (или внесенных поправок) никак не следует, что Заволжская Орда «была разгромлена Крымским ханством» («Перекопской Ордой») и перестала существовать. Напротив, после описания злоключений «одного из Заволжских царей Ших Ахмета», который был отвергнут своим народом[214] и сбежал к полякам и литовцам (23, 182–183) и использовался ими при переговорах с Москвой (там же, 182–183), Герберштейн завершает свой рассказ тем, что «при их (ногайцев[215]. — Г.Е.) содействии царь астраханский (уже другой. — Г.Е.) вторично овладел своим царством», а царство Таврида (Крымское ханство. — Г.Е.) утратило свое могущество» (23, 182–184).

И главное — до этого, в другом месте своих «Записок…», он уверенно пишет о Заволжской Орде как о существующем в его время государстве татар: «Татары разделяются на Орды, первое место среди которых и славой и многочисленностью заняла Заволжская Орда» (там же, 167) — то есть, «занимает в настоящее время» — именно такой смысловой перевод данного выражения с немецкого. Здесь мы видим, что Герберштейн (или его позднейшие редакторы) путают Большую Орду, которая распалась в 1502 г. с существовавшей в период пребывания Герберштейна в Московии Заволжской Ордой. Вероятно, путали Большую Орду Ших-Ахмета с Заволжской Ордой и литовцы с поляками и другие западноевропейцы — они вряд ли бывали в Поволжье и имели довольно смутное представление о политической географии данного региона.

Теперь посмотрим, где могла располагаться эта Заволжская Орда: мы выше видели, что Залесской Ордой называлась Русь — и название, скорее всего, ей дали государственные деятели державы монголов, среди которых было немало русских. Также дело обстояло, скорее всего, и с Заволжской Ордой — то есть, «за Волгой» — это понятие для Орды-Центра, расположенного на востоке, и соответственно, Заволжье будет для него — правый берег Волги. А правили Заволжской Ордой, как следует из повествования Герберштейна, именно «астраханские цари» — выходцы из Сарая — описывая бегство к литовцам и полякам «одного из Заволжских царей Ших-Ахмета», Герберштейн сообщает в этом месте также и явно недостоверные данные, противореча самому себе (или противоречит его же сведениям позднее внесший «уточнения» редактор): «Это стало концом владычества Заволжских царей, вместе с которыми погибли и цари Астраханские» (23, 183) — но было, насколько известно, совсем не так, это замечает также и современный комментатор и поправляет Герберштейна — «Могущество Астраханских ханов было лишь подорвано в начале XVI в.» (там же, 344).

Теперь посмотрим, какому государству татар присущи все перечисленные выше признаки. Получается, что Заволжской Ордой называет С. Герберштейн именно Касимовское ханство и княжество Биханидов — Темниковское княжество, которые и являлись совместной Ордой-войском касимовцев и темниковцев — татарским государством XIV–XVI вв., союзной России.

Удел Биханидов с туменом-войском, как мы уже знаем, существовал еще в XIII в., и там же находился важнейший город Улуса Джучи Наровчат, где был монетный двор и «возможно, что и столица самого Улуса Джучи». Поэтому и говорили Герберштейну, что «все остальные Орды получили начало от нее» — от Заволжской Орды (23, 167).

И правили этой Ордой-государством потомки чингизидов — Улу-Мухаммеда и Бихана, а в период пребывания Герберштейна в России — правил «хан Мещерский и Астраханский Шейхгали» (47, 64), потомок хана Тохтамыша (там же, 78).

И в XVI в. Орда-войско касимовцев и темниковцев отличалось «славой и многочисленностью». И за Большую Орду могли ошибочно принять — земли их расположены на правобережье Волги, только Орда касимовцев и биханидов немного севернее. И называть могли темниковцев как «Тюменью» — наряду с Тюменью в Сибири, так и «Заволжской Ордой» — это было, скорее всего, общим названием Темниковского княжества и Касимовского ханства. Напомню, что потомки татар, происходящих из указанных краев, и поныне называют себя «тюменские татары», или «темниковцы», по-татарски — «тумэн татарлары», или «тумэн», в смысле этногруппы татарского народа (60, 8).

Вот наглядный пример сопоставления так называемой Большой Орды и Орды темниковцев и касимовцев: «В 1471 г. Новгород заключил союз с великим князем литовским и польским королем Казимиром Ягеллоном. Казимир поставил в Новгород своего наместника и обещал «Господину Великому Новгороду защиту от Москвы». Третьим членом антимосковской коалиции стал хан Большой орды Ахмат, также находившийся в союзе с Казимиром. На Новгород Иван III повел «огромную рать…, не яко на христиан, но яко на язычник и на отступник православья» — и одержал полную победу на р. Шелони над не уступающим по количеству и вооружению войском новгородцев, тем самым, разрушив их планы о «независимости от Московии» (33, 184).

В этой войне против Новгорода, как и во всех войнах Московии, участвовали касимовцы и темниковцы (42, 27–30). Посмотрим, какое было их примерное количество.

Мы видели, что часть касимовцев и темниковцев — и немалая, — пошла с основным войском на Новгород и сражалась на Шелони.

Но вспомним о союзнике Новгорода и Казимира Ягеллона — хане Большой орды Ахмате. В отличие от Казимира, который не пришел на помощь Новгороду, опасаясь московитов, Ахмат остался верен союзническим обязательствам перед Новгородом и выступил в поход. В то время как войско Ивана III шло к Новгороду, хан Ахмат со своим войском «форсированным маршем дошел до Оки», продвигаясь к Москве.

В это время «касимовские царевичи Данияр и Муртаза выдвинулись навстречу Ахмату на рубеж Коломны и Серпухова». В результате хан Ахмат, «узнав об этом, решил не связываться с касимовцами и быстро отступил» (33, 184). Само собой разумеется, там, где были касимовцы, соответственно были и темниковцы и другие «служилые татары» — то есть профессиональные воины — они составляли практически одну Орду-войско (41, 28). Отсюда видим, что хан Ахмат «решил не связываться» именно с превосходящими по количеству, вооружению и воинскому мастерству силами противника — разумно решив сберечь воинство свое от неминуемого разгрома. А не по какой-то другой причине[216]. А ведь Большая орда претендовала на роль наследницы Золотой орды — Улуса Джучи, но как мы видим, необоснованно, так как стали ее ханы союзниками Запада, став в оппозицию как крымцам, так и к Москве и другим татарам-чингизидам, изменив традициям державы монголов.

Литовцы, поляки и немцы знали касимовцев и темниковцев очень хорошо — заволжскоордынцы веками воевали против них вместе с русскими (23, 78; 41, 41; 47, 273).

Вот «еще один пример аналогичного характера. В средневековой немецкой хронологической таблице, изданной в Брауншвейге в 1725 году (Deutsche Chronologische Tabellen. Braunschweig, Berleget von Friedrich Wilhelm Mener; 1725) об Иване Грозном сказано следующее: «…Иван Васильевич со своими татарами взял в свое царство Казань и Астрахань» (64, 72). Заметим здесь — насколько известно, фактически никакого «взятия Астрахани» в смысле военно-политическом не было, а произошла лишь смена власти в городе на власть «прорусской партии при ханском дворе» (18, 104; 33, 200). То есть татары же свергли татар и «сели на ханство».

А насчет того, что такие-то города Иван IV «взял со своими татарами», а не только «у татар» — немцы все это писали именно для себя, и вводить в заблуждение кого-либо в данном случае им не было никакой необходимости — поэтому все верно.

Касимовцы, темниковцы и их союзники русские-московиты в военно-техническом отношении намного опережали остальной татарский (и не только) мир и не отставали от западноевропейцев, тем более, что высококачественная сталь и огнестрельное оружие пришли в Россию и Европу именно «с Востока» — и пушки и ружья на Руси поначалу назывались «тюфяк» и «мултух» (33, 161; 61, 54–55). Замечу, что «пушка» на современном татарском языке будет — «туп», а «ружье» — «мылтык». В работах восточных авторов, которые, по понятным причинам, нам малоизвестны, «…записей о мортирах, ружьях, пушках, их изготовлении тюркскими и другими восточными оружейными мастерами без европейской помощи множество» — речь идет о периоде времени с конца XIV по начало XVI в. (73, 87). Огнестрельное оружие имели уже воины хана Токтамыша в период войн с Хромым Тимуром.

В упоминавшемся выше татарском эпосе «Идегэй», историко-литературном памятнике XIV в., имеется описание вооружения татарского воина: «Кылыч, мылтык, саадаклары», то есть: «Сабля, ружье, саадаки» (100, 305)[217] — последнее означает лук в комплекте со стрелами («саадак», «саудак»), в цитируемом предложении указано во множественном числе.

В том же эпосе «Идэгэй» сведения о вооружении татарских войск на рубеже IV–XV вв. имеются также в описании битвы между войсками мурзы Идэгэя и ордынского хана Кадыйрбирде (сын Токтамыша, умер в 1419 г.), происшедшего на берегах Волги в самом начале XV в.:

Узнав о приближении Кадыйрбирде

Собрав соратников вокруг

Сорвался с места Идэгэй

И на переправе встретил войско недруга:

Вмиг стал тесен сошедшимся ратям татар берег Волги.

И там и здесь натягивали луки…

И здесь и там палили из ружей…

И вонзались копья и летали сабли… (42, 234–235).

Вот с каким вооружением застал татар-темниковцев XVI век (задолго до романовских реформ).

Также были татаро-монголы вооружены тогда, кроме традиционных сабель, и огнестрельным оружием, таким как «пистоли с замками, ружья с чинаревым длинным пистолем и ложей, карабины русской работы с замками, карабин немецкой работы, стволина тонкая, замок русский[218], бердыши» (41, 81). Также были на вооружении «луки турецкой работы с золотом, луки русской работы» (там же) — были сохранены на вооружении для использования в качестве бесшумного оружия при действиях на территории противника во время рейдов по его тылам — например, как арбалет на вооружении подразделений специального назначения в современных армиях.

А начало романовских реформ (1640 г.) застало темниковцев с таким вооружением: вооружение воина (на службу выезжали со своим оружием) состояло из карабина, пары пистолетов, сабли, в экипировке были также латы и стальные шлемы (41, 66–67).

И еще — были эти монголо-татары самые настоящие мусульмане — расстались при Петре I с княжескими и дворянскими привилегиями, и заодно, естественно, с поместьями, но не сменили веру предков — Ислам — на Православие в погоне за выгодой. Чингизиды и не могли поступить по-другому — для них честь и совесть были превыше всего[219].

И до того, и после «дети татарских мурз обучались в специальных мусульманских медресе, владели арабской грамотой, изучали шариат, основы мусульманской религии, литературу и поэзию Востока. Вот в этом и заключался секрет того, что татарские мурзы не принимали православную веру. Получая в юности мусульманское образование, они не могли отказаться от полученных знаний, убеждений, привитых в отроческие годы — основу общественных отношений составляла патриархальная семья, сохранявшая традиции, заложенные еще во времена степной жизни» (там же, 81). И то, что они были мусульмане, нисколько не мешало ни Дмитрию Донскому, ни Василиям I, II и III, ни Ивану III, и, как ни покажется странным кому-то, ни Ивану Грозному:

Выше уже отмечалось, что татары-темниковцы участвовали в международной торговле (там же, 22), а «во времена Ивана Грозного в Поволжье открылась оживленная торговля, в которой участвовали и иностранцы. Известно, что еще во время пребывания Грозного в Астрахани англичане завели торговлю с Персией. Таким образом, Поволжье опять приобрело международное значение в мировой торговле того времени. А посредниками в торговле стали татарские высшие классы, так как они знали языки и обычаи соседних восточных тюрко-татарских и персидских народов. Служилые мурзы и простые татары ездили на Восток по приказанию Московского правительства в качестве дипломатических агентов и толмачей, переводчиков, за ними ездили и переключившиеся на торговую деятельность мурзы и простые татары. Благодаря находящимся на их службе татарским мурзам, русское правительство располагало готовыми кадрами для сношений с правительствами мусульманских стран. Татарский язык был языком дипломатических сношений между Россией и Персией. Благодаря этим обстоятельствам появился новый элемент, а именно служилые торговые татары, вышедшие из среды татарских феодалов» (41, 43).

«После покорения Казани, Астрахани Сибири восточные земли были в составе России. Однако на тех отдаленных, по тогдашним меркам, окраинах укрепить и удержать свою власть Россия без участия татар не могла. Все пути в те области шли через Темников, который стал связующим центром всех дорог, через Темников пролегала так называемая Посольская дорога в Иран, Турцию, отсюда шли дороги в глубь России, во Владимир и в Москву» (там же, 47). В Темникове находился «ям» — то есть почтовая станция. «В прежнее время на всей территории Золотой Орды пролегали почтовые дороги и почтовые станции, называемые «ямами». От Золотой Орды Россия унаследовала и эту систему, и сам термин» (41, 43).

А теперь о возникновении Касимовского ханства и связанных с этим событиях кое-что узнаем. 1445 год. Орда распалась «на несколько групп», по данным Г. В. Вернадского[220] и «одна из них, ведомая ханом Улу-Мухаммедом, придвинулась к русской границе в районе Оки» (18, 80). Заметим, что Улу-Мухаммед, учитывая изложенное чуть выше, движется не к «русской границе», а по территории Темниковского княжества — то есть, по территории верного союзника Московского государства, уже километров двести, оставив глубоко в тылу г. Темников с войском татар-биханидов, соратников Московского князя.

И вот версия западников — «хан просит у Василия выделить ему город, обещая защиту от других татарских орд» (там же). Василий отказывает, и начинается война — и еще интересный момент — Василий с отрядом в 1500 человек почему-то решился атаковать татарское войско количеством 3500 человек («у обоих полководцев нет больше людей»), и попадает в плен (там же). И еще — это сын того самого Василия, который на Орду ханов ставил, чтобы они помогали защищать его государство от «других татарских орд», враждебных русских князей и прочих недругов, а Улу-Мухаммед — соответственно потомок тех ханов.

Странные события продолжаются и далее — пленника хан отпускает (вместе с сыновьями хана) «для сбора выкупа» (там же). Но логика подсказывает, что если отпускают за выкуп, то сначала берут выкуп, а потом — отпускают. И еще — сыновей-то хан как доверил Василию, врагу и пленнику — вот вопрос.

И ведь войск у хана Улу-Мухаммеда было всего 3500 человек, где он взял «сильные отряды», чтобы «разместить в разных русских городах» (там же)? И как русский народ, если он был «возмущен и ошеломлен», как пишут западники, не перебил татар? Хотя бы как, например, перебившие ночью спящих на постое в их домах монголо-татарских воинов в конце XIV в. (34, 131) китайцы, хоть и весьма трусливые, как заметил В. П. Васильев, очень хорошо их знавший[221].

И вот ответ — «давний противник Василия Дмитрий Шемяка организовал заговор и был провозглашен великим князем. По его приказу Василий был арестован и ослеплен» (18, 80) — то есть выкололи великому князю глаза, стараясь сломить его волю и заставить отказаться от великокняжеского престола.

Но не тут-то было — Василий не такой уж безвольный оказался, хотя по легенде западников и «попал в плен» и «привел татар в поисках денег, чтобы выкупить самого себя», находясь в собственной стране.

Он собирает вокруг себя сторонников (мелкие дворяне, обедневшие князя, оставшиеся ему верными, деятели церкви) и воюет с узурпаторами — то есть с войсками русского князя Шемяки. И в плен не попадает, хотя и слепой. А татары, вместо того, чтобы, махнув рукой на «бестолкового и бедного заложника» (у него даже сторонники — «обедневшие князя») — почему-то воюют на его стороне, причем целый год и не одно сражение. «Непосредственным результатом гражданской войны было усиление власти великого князя Московского — Василия» (там же). В результате, восстановив свою власть в стране, Василий дает татарам — сыновьям Улу-Мухаммеда то, о чем просил у него их отец — земли для поселения на юго-восточных окраинах Московии — и образуется Касимовское ханство со столицей Касимов.

И вывод может быть здесь только один — при условии, что большинство из действующих лиц описанных событий — татары и князь Василий, и русские соратники великого князя были в здравом уме и твердом рассудке: никакого «пленения Василия татарами» не было. И «привода татар Василием в поисках денег для выкупа себя из плена» тоже не было. Все это вымышлено для оправдания заговорщика и узурпатора Шемяки — судя по всему, западника. И еще для очернения татар и особенно для того, чтобы представить Василия «безвольным рабом татар».

Был союз Василия с татарами — и еще до мятежа и его свержения узурпаторами, унаследованный им от деда и отца союз.

Верные этому союзу, помогли татары восстановить государство Московское — оно для них было, по всей видимости, свое, так как после распада Орды другого Центра не было в державе. И вот еще интересный факт — «создание этого вассального татарского государства сильно подняло престиж князя Московского в татарском мире, который уже потерял единство» (18, 82). Но мы знаем, было еще одно татарское «вассальное», точнее — союзное государство у Москвы. Это Темниковское княжество, улус Орды еще с XIII в., оставшееся союзником Москвы после распада Орды-Центра. Который до своего распада также был союзником Московского княжества. Поэтому нельзя никак отрицать, что престиж у Москвы «в татарском мире» был и до создания Касимовского ханства. И пришли на помощь Василию татары, а не за вымышленным «выкупом».

Московское государство было русско-татарским, двуязычным государством. Объективные факты подтверждают это: монеты чеканились московские на двух языках, включая и период Ивана Грозного (64, 134–135, 143–147; 104, 457).

Составленные до XV в.[222] включительно и чудом сохранившиеся доныне документы Московского государства свидетельствуют, что великие московские князя накладывали на них резолюции на татарском языке (там же, 457; 106, 192–193). Писали русские князья эти резолюции не только на татарском языке, но и тем самым уйгурским письмом (там же), который был основным рабочим письмом державы монголов. Понятно, что не все документы московских князей сохранились — не дошли до нас, естественно, «бумаги с татарскими письменами и книги на татарском языке», обнаруженные своевременно «составителями русской истории» — романовскими историками-немцами.

И великие князья говорили в Кремле по-татарски, включая Ивана IV, «посадившего на престол Касимовского хана» (34, 178)[223]. Говорили по-татарски русские князья с самого раннего детства, с того возраста, как только вообще начинали разговаривать — например, тот же Иван Грозный (47, 156).

И в обществе было широко развито применение татарского языка: Например, Афанасий Никитин писал свои записки о путешествии за три моря (1471–1474 гг.) одновременно на русском и татарском, так как «он сам и его читатели были двуязычными» (66, 352–353).

И документы государственные также, надо полагать, многие составлялись также и на татарском языке — но «не сохранились» — как и архив Ивана Грозного или как Алтын Дафтер и Йазу Чынгыз хана. Как и «огромная масса всяких документов», включая Казанские и Астраханские архивы (58, 75–80). Как не сохранились три листа из Лаврентьевской летописи.

А то, что сохранилось, было исправлено и (или) истолковано в соответствии с рассматриваемыми в данной работе легендами «об этнических монголах» и «татаро-монгольском нашествии и иге».

И нельзя оставить нерассмотренным продолжение легенды «о татаро-монгольском нашествии и иге», согласно которому русские, «освободившись от татарского ига», при помощи технической и организационной помощи западноевропейцев, совместно с кучкой «изменников-касимовцев» завоевали «независимое, процветающее татарское государство — Казанское ханство, центр татарского мира» того времени.

Так ли это на самом деле, или имеются факты, дающие основания сомневаться в данном утверждении официальных историков-западников, которое упорно насаждалось с XVIII в.?

Не кроется ли в официальной истории Казани, составной части миллеровской официальной истории России, попытка разделить татар России на «казанских» и прочих — «сторонников Москвы» и «равнодушных к совершившемуся практически у них на глазах завоеванию центра татарского мира»[224]?

Причем, как нам известно, никаких подлинников ни из русских, ни из казанских, ни из астраханских, ни из других «книг на татарском языке и бумаг с татарскими письменами» с того времени на данную тему не сохранилось.

Имеются вполне достоверные сведения, что Казанское ханство могло в XVI в. «выставить войско в тридцать тысяч человек, преимущественно пехотинцев, среди которых черемисы и чуваши — весьма искусные стрелки» (23, 170).

Но татары, что общеизвестно, все были кавалеристами, и без коней не воевали (там же, 168–169). И хотя татарин мог воевать пешим и весьма отважно, но — только будучи «сброшенным с лошади», и только в исключительных случаях. Хотя при необходимости мог татарский воин сражаться с не меньшей отвагой и успехом даже без оружия, оказавшись по какой-либо причине без него (там же, 116), и даже против нескольких противников (42, 231).

Татарский мир того времени был весьма обширен. Кроме Касимовского ханства и Темниковского княжества татары жили также в Южной Сибири, в бассейне реки Яик (ныне Урал), на Южном Урале, Нижней и Средней Волге, в Крыму, Северном Причерноморье и в степях от Северного Кавказа (р. Кубань) до Волги включая, Донские степи, где татары жили во множестве среди казаков.

Возможно, Казань и была в то время крупнейшим торговым центром и богатейшим городом Поволжья. Но, учитывая изложенные выше сведения о Касимовском ханстве и государстве темниковцев-татар, можно предположить, что еще один центр культуры и «престижа в татарском мире», по крайней мере, не менее значительный, чем Казань, находился тогда западнее Казани. Тем более в Касимове и его окрестностях (мы уже знаем, какие это «окрестности» — занимающие огромную по тем временам территорию и узел основных дорог в восточные страны Темниковское княжество — «Царство Тюмень» или «Заволжская Орда») обнаружено наличие множества татарских и других исторических документов, которые могут и сегодня составить внушительную библиотеку (105).

«В широкой распространенности восточных книг в Касимове в XV–XVII веках сомнений быть не может — это убедительно показали результаты археографических экспедиций 1964 и 1966 гг. Например, автором этих строк были выявлены и приобретены у населения Касимова сотни рукописей» (там же, 54). Это рукописи и книги, относящиеся к периоду времени с XIII по XVII столетие включительно — «татарские, турецкие, крымско-татарские, староузбекские и арабо-персидские… (выделено мной — Г.Е.). Некоторые из них были привезены в Касимов уже в готовом виде, другие были переписаны в Касимове или его окрестностях» (там же, 54–55). И это — только обнаруженное в двух поездках 1964 и 1966 гг.! И понятно, что рукописи и книги — все, кроме тех, которые написаны на арабском и персидском, ну и пожалуй, на турецком языках — были написаны на старотатарском языке. Поскольку вряд ли имелись существенные различия «с XIII по XVII столетие включительно» между «татарским, крымско-татарским, староузбекским» языками.

А вот мнение официальных историков Татарской АССР, высказанное в точном соответствии с продолжением легенды об «официальной и тайной истории о монголах»: все эти древние документы и литература, полагают они, туда «попали, видимо, из Казанского ханства, скорее всего тогда, когда Касимовские мирзы грабили павшую Казань» (там же, 54).

И потомки этих «мирз» доверчиво отдавали ученым-историкам бережно сохраненные их предками в течение веков бесценные реликвии…

Но все-таки не в «грабеже павшей Казани» дело, а в том, что Темников и Касимов были весьма значительным культурными центрами татарского мира после падения Орды-Центра Улуса Джучи.

И центрамм не только культурнымм, но и политическим, как мы и видели выше из сведений С. Герберштейна. Во-первых — поскольку при «выяснении отношений» между Казанью и Московией, на стороне которой были Касимов и Темников, Казань не находила никакой поддержки от татарского мира[225]. Напротив, и это общеизвестно, весь остальной татарский мир поддерживал лояльные отношения с Московией, и соответственно, с Темниковым и Касимовым.

И, во-вторых — весь остальной татарский мир признал власть Москвы и, соответственно, Касимова и Темникова во второй половине XVI в., без какого-либо сопротивления. Исключением было Крымское ханство, которое стало к тому времени фактически провинцией Турции (после переворота и резни сторонников законного хана, совершенных протурецкой группировкой при поддержке турок).

И почему-то никак не признавали татары распавшегося к тому времени Улуса Джучи центром Орды Казань, как позже признали, и в принципе, признавали уже в то время, Москву. Ведь совершенно ясно, что в случае наличия у Казани авторитета среди татар и поддержки остальным татарским миром «антимосковской партии» среди казанцев, последние, располагая огромными капиталами от торговли и пошлин, были в состоянии сформировать значительное войско, не просто сопоставимое по количеству и качеству с московским, но, возможно, даже превосходящее его. И не «тридцать тысяч пехоты» (23, 170) составляло бы оно, а гораздо больше, и состояло бы из отборной кавалерии.

Но, видимо, никто из многочисленных татар того времени, проживавших вне пределов Казанского ханства, не желал почему-то воевать за «независимость Казани». Все тридцатитысячное войско казанцев состояло, как было уже отмечено, в основном из чувашей и черемисов — пехоты (там же). Участвовали в финальной войне Казани с Москвой из других татар только ногаи — 500 человек привел последний хан Ядкар.

Было в Казани небольшое количество религиозных фанатиков из числа крымцев. Но крымцы, их было 300 человек с крымским мурзой Кушаком, вступили в бой с русскими отдельно, будучи вынуждены уйти из Казани из-за опасения перед казанцами (именно так!) (13, 325). Эти примеры с ногайцами и крымцами и подтверждают предположение о том, что с остальным татарским миром у казанцев не было никакого взаимопонимания.

Но что собой представляло Казанское ханство и как получилось, что оно было завоевано Московией?

Несмотря на то, что «история Казанского ханства представляет собой политическую загадку, ибо подлинных документов для ее описания почти не сохранилось»[226], как констатирует современный татарский историк Индус Тагиров, академик АН РТ, и что, как представляется, полностью соответствует истине, все же попытаемся кое-что выяснить из истории этого города и обратимся по данному вопросу к Ахметзаки Валиди Тугану.

Известно, что Казанское ханство было основано в 1439 г. уже знакомым нам чингизидом Улуг-Мухаммедом, после окончательной потери Сараем своего значения как столицы Орды в результате «Великой замятии», которую так и не удалось погасить в Улусе Джучи до окончательного его распада.

Во время уже известных нам событий в Московском государстве — гражданской войны за восстановление власти Великого князя Василия, Улуг Мухаммед был убит в Казани вместе с сыном Юсуфом, предполагается (в том числе самыми разными авторами), что убийство было организовано сыном хана Махмутом, который узурпировал власть (33, 183).

В это время уже было образовано, как мы помним, и Касимовское ханство двумя другими сыновьями хана Улуг-Мухаммеда, Касымом и Якупом.

Убийство отца и брата Махмутом стало причиной вражды последнего с Касымом и Якупом, не простившего, естественно, отцеубийцу. Как мы видим, вовсе не потому, что Касым и Якуп были «предателями» — скорее, предателем можно назвать их брата Махмута. И вполне вероятно, что все это хорошо было известно в то время во всем татарском мире и далеко за его пределами.

Вот эта вражда и определила отношения в первые 17 лет — период правления Махмута-отцеубийцы — между Казанью, с одной стороны, и Касимовым и Москвой, с другой стороны.

Проследим, как развивалась эта вражда, как ее пытались урегулировать татары, включая и многих трезвомыслящих казанцев, и чем все-таки завершилась вражда, оставленная казанцам «оболгарившимся» отцеубийцей: «Махмут хан был злейшим врагом Москвы. Но, кроме того, что он организовал в союзе с черемисами пару набегов с целью грабежа на русские города Осток и Муром, ничего не смог добиться. Проживая среди болгар, он полностью оболгарился[227], занялся торговлей, в том числе с русскими» (13, 305).

«После смерти Махмута престол Казанский занял сын Махмута Халил, но в 1467 г. то ли умер своей смертью, то ли был убит братом Ибрагимом» (там же). Как видим, есть все основания полагать, что традиции Махмута — отце- и братоубийцы, были продолжены. А значит, была продолжена и вражда с татарами, «верными потомкам Чынгыз хана».

«Ибрагима не любили многие казанцы, вследствие чего обратились к хану Касыму — мы хотим свергнуть Ибрагима, готовься вступить на ханство в Казани». Ибрагим, стараясь помешать вступлению Касыма на ханство, выступил с войском, в интересах Касыма выступили русские. Боевые действия завершились, ввиду наступившей к тому времени смерти Касыма, договором о мире между Казанью и Москвой, на условиях последней» (13, 305).

«После был ханом Казани Ильхам. Двух братьев Ильхама — Мухаммадамина и Габдуллатифа, пригласил на службу Московский князь. Ильхам был очень дурного характера человек. Вследствие чего испортились окончательно отношения между ним и народом казанским. Казанцы арестовали Ильхама и обратились к Московскому князю Ивану — «направь нам Мухаммадамина, брата Ильхама на ханство. Ильхам был отправлен в монастырь, ханом стал, в соответствии с пожеланием казанцев, Мухаммадамин» (там же, 307).

«Мухаммадамин казанцам также не понравился, так как во дворце хана часто появлялись русские, а князь Иван к своему титулу добавил звание «Царь болгарский», поэтому Мухаммадамин не заботился о народе, а прислушивался к желаниям Ивана. Казанцы прогнали хана в Москву и пригласили из Сибири другого — Мамука (1469 г.).

Сибиряк Мамук хан также не понравился казанцам — так как начал грабить и истязать народ. Этого ему показалось мало, он поехал грабить город Арчу. По его возвращении его в город не пустили, обратились к князю Ивану — направь нам брата Мухаммадамина Габдуллатифа на ханство. Как только Габдуллатиф сел на трон в Казани, на Казань напал брат Мамука Агамык и окружил город на три недели. Вследствие этих событий Иван направил в Казань своего представителя — русского чиновника. Казанцы обратились к Ивану снова — «кроме злодейства ни на что не способен этот Габдуллатиф, направь нам обратно на ханство Мухаммадамина». Иван направил Мухаммадамина на ханство в Казани (1502 г.)» (там же, 309).

Далее Ахметзаки Валиди сообщает о принятии Мухаммадамином, под воздействием уговоров любимой им женщины — вдовы Ильхама, решения о войне с русскими, «чтобы стать независимым от князя Ивана». Были перебиты в Казани прибывшие на ярмарку русские купцы, а также чиновники, многих русских заключили в зиндан (тюрьму). От этих деяний потерпевших было до 15 тысяч человек. Не удовлетворившись этим, Мухаммадамин с войском выступил на Россию[228]. Началась война. После отражения вторжения казанцев русскими было организовано несколько безуспешных походов на Казань. Но казанцы и Мухаммадамин понимали, что от русских раз и навсегда никак не отделаться» (13, 309–311).

«Тем временем жена Крымского хана Менгли-Гарая, Нурсултанбике, мать Мухаммадамина, приехала из Крыма в Москву, к великому князю Василию III, севшему на престол в 1505 г. Она три месяца была в гостях у Великого Московского князя, затем поехала к сыну в Казань. В течение года, пока жила в Казани, она уладила отношения между Василием и Мухаммадамином. Мухамаддамин умер в 1519 г.» (там же, 312).

«После смерти Мухаммадамина великий князь Василий, нарушив свое обещание, данное Крымскому хану Мухаммадгараю о назначении на ханство в Казани его племянника Сахибгарая, направил в Казань своего друга, Касимовского хана Шейхгали[229], потомка Саидахмет хана.

Хан Шейхгали не понравился казанцам. Они связались с крымским ханом и попросили его направить им ханом Сахибгарая. Сахибгарай прибыл в Казань, без сопротивления вошел в город, хана Шейхгалия и русского посла проводил до Волги, обеспечив их своими лошадьми. Василий встретил Шейхгали, довольный тем, что друг вернулся невредимым. Встретившись, они обнялись (1521 г.)» (там же, 313).

«Сахибгарай, став ханом, сразу проявил свою враждебность к России. Перебил всех, кто проявлял лояльность к Москве. Связался со своим дядей Мухаммадгараем насчет вторжения на Московские земли. Войска казанцев и крымцев соединились в районе Коломны. Русская армия под руководством видных князей была разгромлено. Объединенное войско крымцев и казанцев подошло к Москве, город был полон беженцами. Василий, поручив город своему зятю, татарину-христианину Петру, уехал из города» (там же, 313–314).

«В городе была паника, люди, стараясь укрыться в Кремле, погибали в давке. Ханское войско стояло под городом. К Мухаммадгараю вышли послы из знатных людей города, был заключен договор о покорности хану Мухаммадгараю, о присоединении Московии к воссоздаваемому им государству монголов с центром в Крыму. Договор направили князю Василию. Хан снялся с войском и ушел в Крым. Казанцы отправились также к себе. Князь Василий был весьма доволен подобным исходом и с удовольствием подписал договор с Мухаммадгараем» (там же, 314).

«Народ Москвы, обрадованный избавлением от штурма города и его разгрома, сделал этот день своим праздничным днем (день Петра и Павла 29 июня).

Хан Мухаммадгарай не смог до конца исполнить свои планы по собиранию земель в одну державу — он был убит ногайцами во время похода на Астрахань (1522 г.)» (13, 314).

«После смерти Мухаммадгарая Василий и Шейхгали решили воздать должное Сахибгараю за убитых тем в Казани людей — русских чиновников и некоторых крупных торговцев. Понимая это, Сахибгарай попросил султана Стамбула о принятии его в свое подданство. Попросил войска для борьбы с Москвой. Султан запросил у князя Василия разъяснений через своего посла в Москве, не торопясь с решением. Султану было разъяснено по дипломатическим каналам, что Казань находится в составе России, а Сахибгарай — крамольник и интриган. Когда стало ясно, что помощи от султана не будет, Сахибгарай, объявив народу, что едет за войском, сбежал из Казани (1524 г.). Позже он был поставлен турецким султаном ханом на ханство Крыма» (там же, 314–315).

«Казанский народ избрал ханом 13-летнего Сафагарая. Начали собирать войско. Когда подошло русское войско, Шейхгали направил письмо на имя хана Казани: «Выходи из города, не проливай зря кровь людскую!» Был получен ответ: «Ханом будет победитель». Штурмовать город русские не стали, был заключен договор о мире, на том условии, что Сафагарай останется ханом. Прошло пять лет.

Со временем народ Казани запросил у князя Василия другого хана, поскольку Сафагарай намеревался, узнав, что народ не хочет его правления, перебить всех русских в городе и заодно их сторонников-казанцев. Учитывая пожелания казанской знати, был направлен на правление в Казань Мещерский хан Енгалей.

В 1535 г. казанцы, недовольные правлением хана Енгалея, убили его и русского советника князя Пенькова. И пригласили из Крыма Сафагарая снова на ханство» (там же, 315–319).

«Сафагарай привел для охраны своей персоны войско из Крыма, женился на вдове Енгалея Сююмбике. Тем временем сторонники присоединения к Москве, знатные люди Казани сообщили Ивану IV: «Просим направить ханом Шейхгали, среди казанцов очень много недовольных Сафагареем». Но москвичи, обсудив ситуацию, ввиду большого риска, решили Шейхгали не направлять. Было направлено войско. Но поход завершился неудачей. В ответ на это Сафагарай атаковал два раза окрестности Мурома в 1537–1540 гг. И в те годы он постоянно совершал набеги на Московские земли и помимо этого. В связи с чем очень много встречалось в окрестностях Мурома человеческих костей»[230] (там же, 319–320).

«Тем временем в самой Казани полностью исчезли мир и доверие людей друг к другу. Большинство народа склонялось на сторону Москвы. Сафагарай же не стеснялся угнетать казанцев ради удовлетворения потребностей своего крымского войска» (13, 320).

Известная женщина-ученый Казани Гуршаднабика писала в те дни Ивану IV: «Сейчас в Казани самое сложное время. Народ в растерянности. Нет сомнения в том, что скоро Казань полностью будет разорен и сойдет на нет». Кроме нее и другие видные люди говорили в Казани: «Лет через десять Казань сойдет на нет, разорится»[231] (там же).

«В 1546 г. русское правительство направило в Казань войско двумя путями. Войска, соединившись возле Казани, не встретив никакого сопротивления, сожгли окрестности Казани, пленили людей, набрали скот и имущество и вернулись обратно. Сафагарай, подозревая в содействии русским эмиров Казани, начал убивать всех, кого он подозревал. В Казани поднялось восстание. Крымцы Сафагарая были перебиты. Сам Сафагарай бежал в Ногайскую Орду к тестю Юсуфу мурзе» (там же).

«После бегства Сафагарая среди казанцев возник спор. Некоторые были за подчинение Стамбульскому султану, некоторые за то, чтобы присоединиться к русским, некоторые высказывались за то, чтобы просить еще одного хана из Крыма. Но большинство составляли сторонники Москвы. Их лидер Саидоглан мырза и его товарищи направили посла к Московскому князю с просьбой направить к ним хана Шейхгали на правление Казанским ханством (1546 г.)» (там же, 320).

«15 июля Шейхгали прибыл вместе с князьями Вельским и Палицким в Казань и занял ханский трон. Но намерение у казанцев было в том, чтобы Шехгали был ханом лишь формально, а все руководство Казанью было бы у них в руках. В результате Шейхгали был блокирован у себя во дворце. За Шейхгали и за сотрудничество с Московией выступил мурза Сура, но, несмотря на его увещевания, хана продолжали «зажимать» (так буквально в тексте. — Г.Е.). В конце концов, люди из казанской знати пригласили из Крыма Сафагарая на ханство. Сура мурза предупредил об этом хана Шейхгали. Вняв его совету, Шейхгали уехал по Волге на небольшом судне в Москву. Он правил всего лишь около месяца» (13, 321).

«Сафагарай, не будучи приглашен народом, для вторжения в город взял с собой войско, набранное из ногаев и крымцев. Войдя с войском в город, он приказал убить Сура мурзу и других, подобных ему сторонников Москвы. 76 человек знати и должностных лиц Казани смогли убежать в Москву. Они обратились к князю Ивану, с просьбой навести порядок в Казани, рассказали, что творится в городе. Произволом и упадком дел в Казанском государстве были уже недовольны и подданные Казани черемисы, их давили непомерные поборы. От них также прибыло в Москву посольство с просьбой принять их в свое подданство» (там же).

«В 1546 г. правительством России были предприняты два похода на Казань, но кроме потерь, ничего не было достигнуто.

В 1547 г. князь Иван принял титул царя. Выступил снова на Казань с большим войском. Ввиду особо неблагоприятных погодных условий (несмотря на зимнее время, шел дождь, вскрылись льды на реках), пережив много неприятностей, не доходя до Нижнего Новгорода, вернулся в сильном расстройстве.

Поход продолжили князя Серебряный, Вельский и Шейхгали хан. Шейхгали взял с собой свое татарское войско.

С казанским войском встретились между Арчой и Казанью. В кровопролитном сражении казанские войска были разгромлены. Погиб казанский багатур Герек» (там же).

«Все противостояние казанцев намного превосходящим их русским не было ничем иным, как только проявлением геройства и удали. Непрерывные войны с русскими приводили всего лишь к тому, что Казань неуклонно слабела. Но уродство (увечность) Казанского государства заключалось не только в этом. После Улу-Мухаммада на троне Казани не было хотя бы приблизительно подобного ему по способностям человека — кто занимал трон Казани на более или менее продолжительное время, достаточное для того, чтобы заняться усилением государства и наведением в стране законности и порядка, думали вовсе не об этом» (там же, 321–322).

«Через два года после описанных событий Сафагарай скоропостижно скончался в своем дворце. Трон занял двухлетний Утямышгарай с регентшей Сююмбике. Казанцы терпели Утямышгарая лишь ввиду отсутствия другого правителя. Управление Казанью было в руках регентши Сююмбике. Споры между казанцами — относительно того, кому подчиняться и как устроить будущее, продолжались. Отношения между ними испортились еще более, происходили постоянные стычки и убийства. Спасаясь от этой напасти, порядка десяти тысяч человек, сторонников Московии, перешли на службу туда. В Московском государстве, в связи с происходящим в Казани, сложилось твердое мнение о покорении Казанского ханства военным путем» (там же, 322).

«Казанцы направили в Москву посла с просьбой о заключении договора. Не дав определенного ответа на просьбу казанцев, князь Иван дал указание о формировании войска. По окончании подготовки войск, взяв с собой князя Юрия и хана Шейхгали, а также всех переехавших в Московию казанских мусульман, князь Иван вышел в поход. К Казани подошли 14 февраля 1550 г. Все это время продолжался переход на сторону великого князя знатных людей Казани, которые поступали к нему на службу» (13, 322).

«Великого князя Ивана и вернувшихся с ним казанцев в город не пустили. Регентша Сююмбике командовала на крепостных стенах. После обстрела городских ворот из орудий, попыток проникнуть в город и непродолжительной осады Иван решил вернуться (21 февраля 1550 г.).

На обратном пути Иван с Шейхгали поднялись на гору возле реки Зеи, отметили удобство позиции на случай повторного похода. Их решение одобрили и казанские мурзы, присоединившиеся к ним» (там же, 323).

«Казанцы же, оставшиеся в городе, обратились к крымскому хану Сахибгараю о направлении им ханом Давлетгарая и о поддержке их в борьбе с «кяфырами»[232]. Сахибгарай, будучи вассалом турецкого султана, попросил у того разрешения. Но султан не разрешил, так как не хотел, во-первых, ухудшать свои отношения с Москвой, а во-вторых, он опасался, что в случае усиления Казани и объединения с ней Крыма, Крым может выйти из подчинения Стамбула.

Казанцы также направили Юсуфа мурзу, отца регентши Сююмбике, в Москву для переговоров о заключении договора. Юсуф мурза, будучи очень мудрым, проницательным и образованным человеком, постарался уладить отношения между казанцами и Москвой. Он приводил примеры и из Корана, и из Библии о том, что кровопролитие осуждается Всевышним. Князь Иван ответил Юсуфу, что он готов изложить свои условия руководителям Казанцев» (там же, 323–324).

«24 мая 1551 г. была заложена крепость Зея, были захвачены все паромы на реках, для пресечения сообщения казанцев с внешним миром.

В это время казанцы уже не могли достичь никакого согласия между собой. Сююмбике видела, что никакого единства среди жителей города нет и не будет, предпринимаемые ею попытки ни к чему не приводили. Казанцы уже были не в состоянии снарядить войско даже в 20 000 человек (ввиду отсутствия согласия между ними). Народ был разделен в основном на два лагеря — одни предлагали мир с русскими, другие были категорически против этого» (там же, 324).

«Наконец, казанцы обратились к Ивану с просьбой направить им ханом Шейхгали. Было выдвинуто в ответ требование — направить в Москву регентшу Сююмбике и хана Утямышгарая. А также передать в полное ведение Москвы горную сторону и освободить всех русских пленных, имеющихся в Казани. Договор был составлен на предложенных Москвой условиях, казанцы подписывали этот договор в течении трех дней, подходя группами.

Сююмбике тяжело переживала расставание с Казанью. За ней прибыл князь Серебряный. Собравшаяся толпа порывалась убить Серебряного, но старейшинам города удалось удержать их от этого шага. Имущество и драгоценности Сююмбике, которые она пожелала взять с собой, погрузили на двенадцать судов. Перед расставанием с городом Сююмбике совершила намаз в ханской мечети. Потом долго плакала и стенала на могиле мужа Сафагарая.

Глядя на терзания Сююмбике, не удержался от слез и князь Серебряный. Плакал с ними и народ, собравшийся провожать Сююмбике. Усадив Сююмбике с сыном Утямышем на царскую повозку, привезли на роскошное судно для отправки в Москву. Уезжая, Сююмбике произнесла: «О несчастный город! Было время, когда по твоим улицам текли реки меда, но дойдет до того, что потекут лишь реки крови!» Народ с плачем проводил ее (5 августа 1551 г.)»[233] (13, 325–327).

«После проводов Сююмбике хан Шейхгали, прибыв с князями и войском, занял престол. Освободили пленных русских. Их было много тысяч.

Были подавлены выступления части казанцев, недовольных условиями договора, заключенного с русскими. Наступило некоторое спокойствие. Шейхгали старался, как мог, обеспечит мир и нормальную жизнь народу Казани» (там же, 327).

«В ходе работы хана Шейхгали с представителями горожан стал вопрос о возвращении горной стороны казанцам — без этого невозможно было удержать народ от бунта. Хан Шейхгали потребовал у князя Ивана — либо будут возвращены казанцам их земли на горной стороне, либо Шейхгали отказывается от ханства над Казанью и возвращается в Москву.

В это же время некоторые из знатных казанцев обратились к князю Адашеву, татарину, прибывшему по делам правительства из Москвы в Казань — «нам Шейхгали не нравится, он притесняет народ, нам более подойдет русский наместник». Это было Адашевым, по возвращении, доложено в Москве Ивану. Он согласился и отправил Адашева к Шейхгали.

Адашев, пояснив ситуацию с обращениями казанцев, передал Шейхгали слова Ивана: «Принимайте войска из Москвы и размещайте в городе, после передадите город наместнику».

Хан Шейхгали ответил: «Я уже третий раз на престоле Казани. И стараюсь обеспечить мирное решение проблемы с недовольной частью казанцев. Но видно, нет мне успеха в управлении ими. Но я свои условия сказал — горную сторону необходимо вернуть казанцам. Тогда я гарантирую мир и нормальное правление в городе, в противном случае, я отказываюсь от ханства на Казани. Вы с Иваном не согласились.

Я от своих слов (высказанных представителям казанцев и заявленных Ивану условий) отступить не могу, соответственно, просто вводить в город войска и сдать его наместнику, изменив своим словам, тоже не могу.

Поскольку не принимаются мои предложения, я просто оставлю город, как и было мной заявлено. Введение мной московских войск в город будет означать, что я отступился от своих слов и не выполнил свои обязанности правителя этих людей до конца — а это не в моих принципах и повлечет к тому же падение моего авторитета среди всех мусульман, без исключения.

Я оставлю город, и тогда — хотите, договаривайтесь с казанцами, хотите, штурмуйте город. А вот когда я не буду ханом этих людей, тогда я могу и воевать с ними». Адашев согласился, что Шейхгали прав» (там же, 328).

«Шейхгали с семьей покинул Казань. В Казань поехал князь Микулинский, для принятия присяги у народа князю Ивану. При подходе Микулинского в городе возник бунт, так как разнесся слух: «Русские вас перебьют, все сровняют с землей!». Народ вооружился, закрыли ворота города. Микулинский старался успокоить народ, клялся, что ничего дурного русские не желают, но его не пустили в город. Так ничего и не добившись, Микулинский уехал в Зею. Сообщил в Москву об обстановке (24 марта 1552 г.).

К тому времени Казань полностью пришла в упадок вследствие нескончаемых распрей, в городе оставалось все меньше и меньше народу, так как многие выезжали в Московию. И в любом случае, в этот момент для России, во главе которой был деятельный и суровый царь с поддерживающими его князями, с многочисленным и хорошо вооруженным войском, никакого труда не стоило покорить Казанское государство. Которое было перегружено несогласованностью, бестолковостью, переполнено крамолой и не в состоянии было выставить более чем двадцатитысячное войско» (13, 328–330).

Таково описание взаимоотношений Казани с одной стороны и Московского государства — с другой. Это сведения из работы человека, которого трудно обвинить в особых симпатиях к Ивану IV и его наследникам — русским царям. В силу многих причин, в том числе в связи с трагическими событиями в 1917–1923 гг. — вызвавшими огромные изменения в судьбе России и многих ее видных людей, в том числе и этого ученого.

Ахметзаки Валиди Туган — прежде всего ученый, и в передаче фактов он объективен — намного объективнее многих западников и советских историков. Переведенная мной и приведенная здесь часть его работы, в которой отражены события истории Казанского ханства, возможно ближе к оригиналу и с сохранением существенных деталей — максимально объективно и точно.

И, судя по сведениям, приводимым Ахметзаки Валиди Туганом, ханам Казани и представителям знати этого города было предоставлено множество возможностей, чтобы сохранить мир с западными соседями — татарами и русскими[234].

И еще отметим один момент, есть в истории пример, тоже, выражаясь мягко, довольно тенденциозно освещенный в историографии — «покорение» Иваном IV в январе 1570 г., русского «побратима» Казани — Новгорода — тоже богатейшего торгового города с такой же сверхбогатой и поэтому довольно своенравной знатью. Только долгие-долгие меры мирного урегулирования разногласий, какие мы видели выше в случае с Казанью, Московией в отношении Новгорода не применялись. Карательная экспедиция была проведена почти без предупреждения и молниеносно, несмотря на то, что это был русский, так сказать, «свой» для царя город (47, 365–369), если судить с точки зрения официальных историков.

И еще одна, принципиальная, разница была между «покорением Новгорода» и «покорением Казани». Против сотрудничества Казани с Москвой, то есть с русскими и татарами, выступали в основном религиозные фанатики, подстрекаемые, а возможно и подкупленные «друзьями с мусульманского востока», а за отделение Новгорода от Московии-России много сил и средств затратили «друзья западные».

Этот поход Ивана IV на Новогород в «Записках о Московии» англичанина Горсея описан так: «Царь, вернувшись в Великий Новгород, где оставалась его добыча и пленные, хотел отомстить его жителям за измену и коварство, так как он был особенно разгневан на этот город за его присоединение к недовольной знати; он ворвался туда с тридцатью тысячами своих татар и десятью тысячами своей охранной стражи…» — в результате, пишет Джером Горсей[235], были совершены поступки, невообразимые и бессмысленные по жестокости и убито этими самыми русскими и татарами не много ни мало — 700 тысяч человек за раз (27, 54–55).

Очень похоже на описание «татаро-монгольского нашествия». Это можно назвать характерным примером той самой — по выражению великого Евразийца, «черной легенды» о монголах (как политическом сообществе), то есть, о наших предках и их соратниках, держава которых, до того, как она стала называться Россией, называлась Улус Джучи (Джеучи Улусы), что в переводе с татарского означает — «Удел Ратника».

Заключение

Надо помнить, что «государственность России-Евразии строилась не только русским, но и другими народами, населяющими нашу страну, и большая роль здесь принадлежит наследию, доставшемуся от империи Чингисхана» (Н. С. Трубецкой) (34, 11).

И что на территории России-Евразии, «охватившей весь физико-географический регион континента, евразийские народы (этносы) связаны друг с другом достаточным числом черт внутреннего духовного родства, существенным психическим сходством и часто возникающей взаимной симпатией (комплиментарностью)» (там же, 35).

«С начала нашей эры евразийские народы объединялись несколько раз: хунны, сменившие скифов, Великий Тюркский каганат VI–VIII вв., Монгольский улус XII в. и Россия (в широком понимании термина)» (там же, 65).

«Как государственное строительство, так и духовная культура евразийских народов давно слита в «радужную сеть» единой суперэтнической целостности. Следовательно, любой территориальный вопрос может быть решен только на фундаменте евразийского единства» (там же, 65).

Именно поэтому, по мнению великих евразийцев Н. С. Трубецкого и Л. Н. Гумилева, для евразийских народов, связанных исторической судьбы, оптимальной формой сосуществования объективно может быть только общая государственность, и более того, «евразийское братство». При обязательном учете «объединяющего фактора» — «национализм каждого отдельного народа Евразии должен комбинироваться с национализмом общеевразийским…

Отторжение одного народа из евразийского единства может быть произведено только путем искусственного насилия над природой и должно привести к страданиям». События XX в. вполне подтвердили правоту Н. С. Трубецкого» (там же, 66–67).

Необходимо сказать еще следующее: «легенда о монголо-татарах», сочиненная врагами наших предков, весьма живуча и имеет продолжение.

Положения европоцентристской концепции истории России гласят примерно следующее: вот, мол, русские почти триста лет мечтали об освобождении от «татаро-монгольского ига», и освободились. Создали свое государство, независимое от татар. И «в отместку татарам завоевали их государства» — Казанское ханство, Астраханское, Ногайское и т. д. Но, оказывается, попутно «завоевали и территории множества других автономных и союзных республик». С их «автохтонным» мирным населением.

И предки «автохтонов», согласно легенде, тоже «мечтали о сохранении независимого государства» триста, пятьсот и более лет назад.

Это не важно, что зачастую название многих «государств» и сами государственные образования появились только при Ленине и его товарищах. Ведь логика и объективная оценка фактов имеют второстепенное значение для творцов черной «легенды о монголах».

Кто может сказать, о чем мечтал его предок пятьсот лет назад? А продолжатели дела создателей этой легенды знают — о «независимом государстве» мечтали предки «автохтонов». У одних — об «независимом от татар» мечтали, а у других — попозже — «о независимом от русских». Им следует об этом мечтать и теперь, — убеждает легенда.

И все догадываются, надеюсь, к каким последствиям приведет подобная легенда Россию. Самое «безобидное» из этих последствий — это превращение большинства россиян в «людей второго сорта», как выразился Л. Н. Гумилев о русских людях, оставшихся «в рамках европейского суперэтноса» (33, 132). Но в будущем это может ожидать подавляющее большинство россиян и в России-Евразии[236], если мы не вернемся к «евразийским традициям» наших предков. И это при самом мирном варианте развития событий, которые, увы, неизбежно наступят в результате дальнейшего «истребления евразийских традиций» (34, 53), еще не вытравленных до конца стараниями авторов «черной легенды».

Нет сомнения, что именно этого и добиваются те, кто поддерживает в общественном сознании эту, постепенно разоблачаемую, «черную легенду о монголо-татарах».

Список использованной литературы:

1. Абуль Гази. Родословное древо тюрков. Перевод и предисловие Г. С. Саблукова. Казань. Типография Императорского университета. 1906.

2. Аннинский С. А. Известия венгерских миссионеров о татарах в Восточной Европе. — В книге: «Исторический Архив». Институт Истории АН СССР. Изд-во АН СССР. М.-Л., 1940.

3. Арсланова А. А. Остались книги от времен былых… (Персидские исторические сочинения монгольского периода по истории народов Поволжья). — Казань: Татар. кн. изд-во, 2002.

4. Археология и история Юго-Востока Древней Руси. Воронеж. 1993.

5. Атлас мира. М.: ПКО «Картография» Федеральной службы геодезии и картографии России: Издательский дом «ОНИКС 21 век», 2004. — 320 с.

6. Байкара Тунджер. Заки Валиди Тоган / Составление, перевод на русский язык, дополнения, указатель Р. М. Булгакова, А. М. Юлдашбаева. — Уфа: Китап, 1998.

7. Барбаро и Контарини о России. Л., 1971.

8. Бартольд В. В. Сочинения. Т. V. — М.: «Наука», 1968.

9. Бартольд В. В. Туркестан в эпоху монгольского нашествия. Т.2. СПб.: 1896.

10. Большой турецко-русский словарь / Издательство «Русский язык», А. Н. Баскаков, Н. П. Голубева, А. А. Кямилева и др. — М.: 1998.

11. Бугровский В. В. Ландшафты Центральной Азии. Часть I. — Академия наук СССР: Пущино, 1991.

12. Бугровский В. В. Ландшафты Центральной Азии. Часть II, III. — Академия наук СССР: Пущино, 1991.

13. Валиди Туган А. История башкир. История тюрков и татар. Научное издание. На башкирском языке. — Уфа: Изд. «Китап». 1994.

14. Валиди Туган А. Сочинения. Произведения, написанные до 1917 г. На башкирском языке. Уфа: Изд. «Китап». 1996 г.

15. Валиди Туган А. Чынгыз хан — тюрок // Бююк Тюркэли. Измир. 1962, № 2. С. 4–5. На турецком языке.

16. Васильевский В. Г. Византия и печенеги: Труды. Т.1. СПБ., 1908.

17. Васильев В. П. История и древности восточной части Средней Азии, от X до XIII века, с приложением перевода китайских известий о Киданях, Джуржитах и Монголо — Татарах. // Записки Императорского Археологического общества. Том XIII. Санкт-Петербург, 1859.

18. Вернадский Г. В. Русская история. Перевод с английского языка. Москва: Издательство «Аграф». 2002.

19. Вернадский Г. В. О составе Великой Ясы Чингисхана. Брюссель, 1939.

20. Веселовский Н. И. Золотая Орда // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и А. Ефрона. СПб., 1894, Т. 24.

21. Габдрафиков И. М., Кучумов И. В. Обретая себя. Проблемы идентичности тюркского населения Урало-Поволжья на страницах зарубежных исследований. Академия наук Республики Татарстан. Институт истории им. Ш. Марджани. Центр этнологического мониторинга. Казань: «Мастер Лайн». 2006.

22. Гатауллина З. Ф., Искужин Т. С., Ишкулов Ф. А. История государства и права Башкортостана (в нормативных актах, документах и материалах официального делопроизводства). Уфа: Китап, 1996.

23. Герберштейн С. Записки о Московии. Москва: Издательство МГУ, 1988.

24. Гордеев А. А. История казаков. 4.1. М. — «Страстной бульвар», 1992 г.

25. Гордеев А. А. История казаков. 4.2. М. — «Страстной бульвар», 1992 г.

26. Гордеев А. А. История казаков. Ч. 3. М. — «Страстной бульвар», 1992 г.

27. Горсей Джером. Записки о России XVI — начала XVII в. М., 1990.

28. Грушевский М. С. Киевская Русь. СПб., 1911.

29. Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. Издательство Академии Наук СССР. М.-Л.: 1950.

30. Гумилев Л. Н. В поисках вымышленного царства. СПб. — «Абрис», 1994 г.

31. Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М.: ООО «Издательство АСТ». 2003.

32. Гумилев Л. Н. Древние тюрки. — 2-е изд. — М.: Айрис-пресс, 2002.

33. Гумилев Л. Н. От Руси до России. Очерки этнической истории. — М.: Айрис-пресс.2003.

34. Гумилев Л. Н. Ритмы Евразии: Эпохи и цивилизации. — М.: ООО «Издательство АСТ», 2004.

35. Гумилев Л. Н. Тысячелетие вокруг Каспия. — М.: Айрис-пресс, 2003.

36. Гумилев Л. Н. Черная легенда. Сборник. — М.: АЙРИС-ПРЕСС, 2003.

37. Гумилев Л. Н. Чтобы свеча не погасла. М.: Айрис пресс, 2003.

38. Данилевский И. Н. Русские земли глазами современников и потомков (XII–XIV вв.). Курс лекций. — М.: Аспект Пресс, 2001.

39. Древнетюркский словарь. — Л., 1969.

40. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.-Л., 1950.

41. Еникеев С. X. Очерк истории татарского дворянства. Уфа: Академия наук Республики Башкортостан. Издательство «Гилем», 1999.

42. Идегэй. Татарский народный эпос. На татарском языке. — Казань: Татарское книжное издательство, 1988.

43. Ильин А. А. Классификация русских удельных монет. Вып. 1. — Л.: Государственный Эрмитаж, 1940.

44. История культуры древней Руси. Т. 1. Домонгольский период. Материальная культура. Издательство Академии наук СССР. М.-Л.1951.

45. Исхаков Д. М. Татары. Набережные Челны: Издательство «КАМАЗ», 1993.

46. Карамзин Н. М. История государства Российского. Тома I–III. М., 1998.

47. Карамзин Н. М. История государства Российского. Тома VII–IX. М., 1998.

48. Карамзин Н. М. История государства Российского. Тома X–XII. М., 1998.

49. Каргалов В. В. Русь и кочевники. — М.: Вече, 2004.

50. Каштанов С. М. Финансы средневековой Руси. М., 1988.

51. Ключевский В. О. Неопубликованные произведения. — М.: Наука, 1983.

52. Ключевский В. О. Русская история. Полный курс лекций. М.: ОЛМА-ПРЕСС Образование, 2004.

53. Кляшторный С. Г. Государства и народы Евразийских степей. Древность и средневековье. СПб.: 2000.

54. Козьмин Н. Н. Тата и Татары. Спорные вопросы истории Центральной Азии // Известия Иркутского педагогического института. — 1937. — Вып. 3. С. 121–154.

55. Козин С. А. Сокровенное сказание. Монгольская хроника. 1240 г. Юань-чао-би-ши. Т.1. — Москва-Ленинград. 1952.

56. Коран. Перевод с арабского академика И. Ю. Крачковского. — М. СП ИКПА. 1990.

57. Кумеков Б. Е. — Государство кимаков IX–XI вв. по арабским источникам. — Алма-Ата: Наука. Каз. ССР, 1974.

58. Кумеков Б. Е. Этнокультурные контакты кыпчаков и татар: По арабо-персидским источникам. // Тезисы докладов XXIX сессии Постоянной международной алтаистической конференции (PIAC). — М., 1986.

59. Литвинов И. Л. Я начинаю говорить по-татарски. Учебное пособие. Издание второе, дополненное. — Казань: Издательство «ГранДан», 1998.

60. Мамлеев М. Ш., Мамлеев Р. Ф. Каргалинские корни. — Уфа: издательство «Белая река», 2003 г.

61. Маркевич В. Е. Ручное огнестрельное оружие. СПб., 1994.

62. Матфей Парижский. Великая хроника, перевод М. И. Матузовой. Текст воспроизведен по изданию: Русский разлив /Арабески истории. Мир Льва Гумилева. М. Дик. 1997. Электронный вариант. Адрес в Интернете: http://www.vostlit.narod.ru/

63. Махмутов X. Ш. Вечный памятник. На татарском языке. Казань. Татар. Кн. издательство. 2002.

64. Носовский Г. В., Фоменко А. Т. Империя. Русь, Турция, Китай, Европа, Египет. — М.: «Факториал Пресс», 2003 г.

65. Носовский Г. В., Фоменко А. Т. Новая хронология Руси. — М.: Изд-во «Факториал Пресс». 2004.

66. Носовский Г. В., Фоменко А. Т. Русь и Рим. Правильно ли мы понимаем историю Европы и Азии? В 2 кн. Кн.2 — М., «Издательство АСТ», 2001.

67. Новгородская летопись по синодальному харатейному списку. Издание Архивной комиссии. СПб., 1888.

68. Плано Карпини. «История Монгалов, именуемых нами Татарами». Пер. А. И. Малеина. Электронный вариант. Текст приводится по изданию: Джиованни дель Плано Карпини. История монгалов. М. 1957. Средневековые исторические источники востока и запада. Адрес в Интернете: http://www.vostlit.info

69. Павлов П. Н. К вопросу о русской дани в Золотую Орду. Ученые записки Красноярского педагогического института. 1958 г.

70. Памятники литературы Древней Руси. XIV — середина XV века. — М.: Художественная литература.1981.

71. Пашуто В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950.

72. Первушкин В. В., Шишлов С. Л. (Пенза). Эволюция представлений о средневековой политической истории Окско-Ценско-Сурского междуречья (Темниковской Мещёры) в XIX–XX вв. Адрес в Интернете: http://www.pole.tl.ru/content2/2002103101.htm

73. Петров А. М. Великий шелковый путь: о самом простом, но мало известном. — М.: изд. Фирма «Вост. Лит.» РАН, 1995.

74. Петров П. Н. История родов русского дворянства. СПб., 1886 г.

75. Петров П. Н. Очерки по нумизматике Монгольских государств XIII–XIV веков. Нижний Новгород, 2003.

76. Плетнева С. А. От кочевий к городам. М.: 1967.

77. Полное собрание русских летописей. Т.12 — Л.: Наука, 1982. (Далее ПСРЛ).

78. ПСРЛ. Т. 13.

79. ПСРЛ. Т. 29.

80. ПСРЛ. Т. 37.

81. Поло Марко. Книга о разнообразии мира. Перевод И. М. Минаева, М.: 1955. Текст воспроизведен по изданию: Путешествия в восточные страны. М.: 1997. Электронный вариант. Адрес в Интернете: http://www.belpaese2000.narod.ru/Teca/Due/Polo/poloind.htm

82. Полосин А. В. Почему я стал мусульманином. М.: ОАО «Молодая гвардия», 2003.

83. Полубояринова М. Д. Русские люди в Золотой Орде. М., 1978.

84. Прохоров Г. М. Кодикологический анализ Лаврентьевской летописи // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1972.

85. Рашид ад-Дин. Джами ат-таварих. М.:- Наука. 1968.

86. Рашид ад-Дин. Переписка. «Наука», М. 1971.

87. Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Перевод Л. А. Хетагурова. Москва-Ленинград: Издательство АН СССР, 1952.

88. Рубрук Г. Путешествие в восточные страны. Путешествие в восточные страны Вильгельма де Рубрук в лето Благости 1253. Перевод А. И. Малеина. Электронный вариант. Средневековые исторические источники востока и запада. Адрес в Интернете: http://www.vostlit.info Текст воспроизведен по изданию: Путешествия в восточные страны. М. 1997.

89. Рудаков В. Н. Восприятие монголо-татар в летописной повести о битве на Калке // Проблемы источниковедения истории книги: Межведомственный сборник научных трудов. Вып. 2. М., 1998.

90. Русско-башкирский словарь: Под редакцией Н. К. Дмитриева, К. З. Ахмерова, Т. Г. Баишева. М.: ОГИЗ, 1948 г.

91. Русско-татарский словарь: Под редакцией Ф. А. Ганиева. 4-е изд., испр. М.: ИНСАН, 1997.

92. Сингатуллина А. Джучидские монеты поволжских городов XIII в. (материалы из каталога). Институт истории АН РТ. Казанский государственный университет: http://www.ksu.ru/index.php.

93. Словарь Англо-монгольский. Электронный вариант. Адрес в Интернете: http://www.die.edu.mn/.

94. Советский энциклопедический словарь. М.: «Советская энциклопедия» 1989.

95. Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. М.: Издательство «Правда». 1989 г.

96. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. I, II. М., 1960.

97. Средневековые исторические источники Востока и Запада. Карпини Плано. История монгалов. Глава 8. Комментарии. Адрес в Интернете: http://www.vostlit.info

98. Татарско-русский словарь наиболее общеупотребительных слов и выражений, составленный учителем русского языка при Чистопольском медресе Юнусовым. Казань. Типография Торгового Дома братьев Каримовых. 1906.

99. Татарско-русский словарь. Под редакцией профессора Ф. А. Ганиева. Казань. Татарское книжное издательство. 2002.

100. Татарский эпос. Дастаны. На татарском языке. — Казань.: Издательство «Раннур». 2004.

101. Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды: Извлечения из сочинений арабских. Т. 1. — СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1884.

102. Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды: Извлечения из персидских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном. Т. II. — М.-Л.: Издательство АН СССР, 1941.

103. Тюрки в монгольской империи Чингисхана и его преемников XIII–XIV вв.: Научно-критический обзор / Отв. Ред. Б. Е. Кумеков. — Алма-ата: «Наука» Каз. ССР, 1989.

104. Усманов М. А. Гасырдан-гасырга (Из века в век). На татарском языке. Казань, 2004 г.

105. Усманов М. А. Татарские исторические источники XVII–XVIII вв. — Казань. КГУ. 1972.

106. Усманов М. А. Жалованные акты Джучиева Улуса XIV–XVI вв. — Казань: изд-во КГУ, 1979.

107. Хабутдинов А. Ю. Лидеры нации. — Казань: Татар. Кн. изд-во, 2003.

108. Чертков А. Д. Описания древних русских монет. — М.: Типография Селивановского, 1834.

109. Чернов А. В. Вооруженные силы русского государства. М., 1954.

110. Чиперис А. М. К истории ранней генуэзской колонизации Северного Причерноморья вт. пол. XIII в. // УЗ Туркменского ГУ. 1964. Вып. 27.

111. Чулууны Далай. Монголия в XIII–XIV веках. М.: «Наука», 1983.

112. Шарифжанов И. И. За преодоление стереотипов в изучении современной зарубежной историографии // Всеобщая история: дискуссии, новые подходы. — М.: «Наука», 1989. — Вып. 1.

113. Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908.

114. Шенников А. А. Червленый Яр: Исследования по истории и географии Среднего Подонья в XIV–XVI вв. — Л.: «Наука», 1987 г.

115. Юлдашбаев А. М. А. З. В. Тоган // Башкортостан: Краткая энциклопедия. — Уфа, 1996. — С. 100.

116. Якубовский А. Ю. Из истории изучения монголов периода XI–XIII вв. // Очерки по истории русского востоковедения. — М.: Издательство АН СССР, 1953.

117. Ямушкин В. П. К истории г. Темникова и его уезда // Записки НИИ языка, литературы и истории Мордовской АССР. Саранск, 1962. Выпуск 15.

118. Янин В. Л. Новгородские акты XII–XV вв. Хронологический комментарий. — М.: Наука, 1990.

119. Янин В. Л. «Черный бор» в Новгороде XIV–XV вв. Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины. М., 1983.

Примечания

1

Написание данного имени-титула дается мной в наиболее близком к его первоначальному звучанию варианте, сохранившемся в соответствующем языке — о том, что означало это имя-титул и на каком языке, а также как читается (звучит) данное имя, см. ниже.

2

Далее слово «монголы» в данной работе будет применяться, по определению Л. Н. Гумилева, в собирательном значении, именно как «название определенного политического комплекса, в который входят племена и народы различного происхождения» (31, 413), каким и было его основное значение в период Монгольской Державы и некоторое время после ее распада. Ниже следует более детальное разъяснение сказанного в главе 1. При применении данного слова в общепринятом, этническом значении — в качестве названия определенного народа, мной будет применяться слово «халха-монголы».

3

«Быстрого и легкого обогащения монгольские феодалы могли достичь, лишь ограбив соседние страны, накопившие за свою многовековую историю большие богатства и создавшие трудом своих народов высокую по тому времени материальную и духовную культуру» (49, 74). И смогли, согласно утверждениям официальной истории, эти неграмотные феодалы с воинством из пастухов-скотоводов «достичь быстрого и легкого обогащения», «совершив тысячекилометровые походы через пустыни и лесные чащи» к центрам сосредоточения мировой материальной и духовной культуры и завоевав их без особого труда (там же, 78).

Это несмотря на то, что у «монголов не было ни железа для копий и сабель, ни хлопка для одежды, ни винограда для вина» (там же). И еще, согласно содержанию официальной истории о монголах, не было у монголов в начале «завоеваний» ни письменности, ни знаний языков соседних народов, ни зачатков географических знаний — без чего вряд ли возможно иметь достаточное представление о местонахождении данных центров материальной культуры вообще и особенно, заняться организацией завоевания оных. Также не было, как гласит официальная история, у монголов ни условий для занятий металлургией и самих ее навыков (кочевое хозяйство), ни, главное, средств для приобретения самого необходимого для организации «завоеваний».

Как ни странно, при внимательном рассмотрении сведений из исторических источников выясняется, что все перечисленные условия, также как и уровень развития этноса, необходимые для строительства нового государства и противоборства с имеющими миллионы подданных империями, имелись у основателей монгольской державы. Но только не у предков халха-монголов, которые, скорее всего, действительно находились в то время в описываемом официальными историками состоянии. Представляется все-таки, что создателями державы монголов был другой этнос, «позабытый» официальными историками и «потерянный» ими где-то в начале-середине XVIII в. Это был этнос действительных первооснователей и государствообразующий этнос державы монголов — о чем и будет рассказано в данной работе.

4

Явно выраженное нежелание быть приспособленцем и подхалимом в науке и в жизни, способность иметь и высказывать свое мнение в окружении «красных профессоров» и их прихлебателей обошлись Л. Н. Гумилеву очень дорого. Со студенческой скамьи замеченный как «инакомыслящий» (34, 23), он был четырежды арестован и отбывал в лагерях два срока лишения свободы, по 5 и 10 лет, именно вследствие травли за его «инакомыслие». После первого «срока» будущий ученый участвует в Великой Отечественной Войне (полевая артиллерия), доходит до Берлина в составе действующих на переднем крае войск, но это, как видим, никак не учитывалось «правоохранительными органами» и не повлияло на суровость второго необоснованного наказания. Но учитывалось всегда диктатурой «вождей пролетариата» происхождение неугодного им человека, в данном случае то, что Л. Н. Гумилев был сыном «офицера-белогвардейца», расстрелянного «народной властью» (его отец — поэт Николай Гумилев).

Да и в период «хрущевской оттепели» и позже открытое несогласие с «общепризнанным мнением» в исторической науке грозила также и Л. Н. Гумилеву высшей мерой наказания в соответствии с УК РСФСР от 01.01.1961 г. (Новый УК РФ действует с 01.01.1997 г.). Даже не «открытое» несогласие с утвердившимися в официальной науке постулатами могло в те времена оказаться достаточным для ученого, чтобы не только быть отреченным от науки, но и вообще лишиться возможности изучать историю и хоть как-то излагать свои мысли на бумаге. Это не говоря уже о том, что его могли лишить вообще возможности создавать фундаментальные труды, которые сегодня для нас являются источниками бесценных сведений по истории Отечества.

В одном из последних интервью, незадолго до своей кончины Лев Николаевич сказал: «Простите — вот я мог бы гораздо больше сделать, если бы меня не держали 14 лет в лагерях и 14 лет под запретом в печати. То есть 28 лет у меня вылетели на ветер! Кто это сделал? Это сделали не власти. Нет, власти к этому отношения не имели. Это сделали, что называется, научные коллеги. Так вот, этих, которые сидят в университетах, в институтах научных, в издательствах — вот их как-то надо подвести к тому, чтобы делали дело» (34, 166–167).

5

Речь идет о двух источниках, легших в основу и восточной («мусульманской» и китайской) и европоцентристской официальной ложной истории о монголах. Один источник — это персидский «Сборник летописей Рашид ад-Дина» (начало XIV в.). Другой источник — китайская «Юаньская история» и ее «приложение» в виде «халха-монгольского народного эпоса» под названием «Тайная история монголов» (или «Сокровенное сказание») — эти были написаны на китайском языке (иероглифами) и обнародованы после свержения династии монголо-татар в Китае в конце XIV в.(8, 255).

Ниже будет детально рассмотрена степень достоверности указанных двух источников относительно темы данной работы (кроме указанных и производных от них, больше нет подобных источников, содержащих присущую им определенную легенду-схему о войне «татар до Чынгыз хана» и «этнических первомонголов»). И станет более или менее ясно, кем и с какой целью была сочинена немаловажная в деле искажения истории державы монголов и татарского народа, а значит, и истории России в целом, легенда, содержащаяся в данных двух источниках.

6

Ахметзаки Валиди Туган — историк, философ, тюрколог. Профессор Венского (Австрия), Стамбульского (Турция), Боннского и Геттингенского (Германия) университетов. Почетный профессор Манчестерского университета (Великобритания) и ряда других европейских и американских университетов. Родился 10 декабря 1890 г. на территории современной Республики Башкортостан Российской Федерации (деревня Кузян Стерлитамакского района). В 1909–1917 гг. — преподавательская и научная работа в России. С самого начала 1910-х гг. Ахметзаки Валиди Туган поддерживал дружеские отношения и научное сотрудничество с русским академиком В. В. Бартольдом. Это знакомство продолжалось до самой кончины академика в 1930 г. В 1919–1923 гг. Ахметзаки Валиди Туган участвовал в Гражданской войне против большевиков — после окончательного разрыва с правительством Ульянова-Ленина, вызванного односторонним отказом последнего от достигнутых за год до того соглашений по автономии башкирского правительства, созданного после Февральской революции А. Валиди, главой которого он являлся. В 1923 г., несмотря на предложение Сталина И. В. о «прощении» и сотрудничестве, Ахметзаки Валиди Туган эмигрировал за границу. Занимался научной и преподавательской деятельностью в Турции и Германии. Автор более четырехсот работ, большая часть — по истории тюрок и Монголов. Умер 26 июля 1970 г. в Турции, похоронен на кладбище «Караджаахмет», г. Стамбул. Ахметзаки Валиди Туган до гражданской войны придерживался взглядов о единстве Российской Империи и общей исторической судьбы на общей Родине русского народа и татар-мусульман (14, 59). К татарам-мусульманам он относил, естественно, и себя (там же, 62). Работа Ахметзаки Валиди Тугана «История тюрок и татар» (13), сведения из которой приводятся ниже, впервые была написана автором на татарском языке и издана на татарском же языке в Казани в 1912 г. (переиздана в 1915 г.). Также эта работа была переведена на башкирский язык и издана г. Уфе в 1994 г., вместе с его трудом «История башкир», написанным в эмиграции. Мной в данной работе используются сведения и из других работ Ахметхзаки Валиди Тугана, написанных им как до Гражданской войны в России, так и в период его жизни в эмиграции.

7

Ахмет Заки Валиди Туган на основании данных В. В. Бартольда и Говарда (13, 251–252).

8

Г. В. Вернадский (18; 19), Марко Поло (81).

9

Определение этноса советским обществоведением: этническая общность (этнос), исторически возникший вид устойчивой социальной группировки людей, представленный племенем, народностью, нацией. Термин «Э. о.» близок к понятию «народ» в этногр. смысле. Иногда им обозначают несколько народов (этнолингв. группы, например, русские, украинцы, поляки и др. — славянская Э. о.), а также обособленные части внутри народа (этногр., или субэтнические группы) (94, 1582). Также приведу определения различного уровня развития этноса, принятые в официальной исторической науке (за исключением постулата о «новой исторической общности — советском народе», от которого официальным историкам советского периода по понятным причинам пришлось отказаться).

Племя, тип этнической общности и социальной организации людей эпохи первобытнообщинного строя. Характерны: кровнородственная связь между его членами, деление на роды и фратрии, общность территории, некоторых элементов хозяйства. Самосознания и самоназвания, обычаев и культов, для позднего этапа — самоуправление, состоящее из племенного совета, военных и гражданских вождей. Образование союзов племен, завоевания и переселения вели к смешению племен и возникновению более крупных общностей — народностей. Пережитки племенной организации сохраняются у некоторых народов и в классовом обществе (там же, 1025).

Народность, исторически сложившаяся языковая, территориальная, экономическая и культурная общность людей, следующая за племенем и предшествующая нации. Народности возникают в различные исторические эпохи, начиная с рабовладельческой вплоть до современной. Многие народности, (особенно мелкие), могут постепенно сливаться с более крупными и более развитыми народностями и нациями (там же, 874).

Народ, различные формы исторических общностей — племя, народность, нация. В СССР в результате исторических преобразований сложилась новая историческая общность — советский народ (там же, 872).

Нация «(от лат. Natio — племя, народ), историческая общность людей, складывающаяся в процессе формирования общности их территории, экономических связей, литературного языка, некоторых особенностей культуры и характера» (там же, 881).

10

Месторазвитие (определение ученых-евразийцев), или родина этноса — неповторимое сочетание элементов ландшафта, где этнос впервые сложился как система (31, 829). «Речь идет именно об этноландшафтных зонах, т. к. они образуются в результате взаимодействия, симбиоза человека и ландшафта, когда они начинают дополнять друг друга» (34, 175).

11

Данная официальная версия основана на некоторых сведениях из двух источников, уже упомянутых выше — китайской «Истории династии Юань» (конец XIV в.) и, в определенной мере, персидского «Сборника летописей Рашид ад-Дина» (начало XIV в.). Степень достоверности некоторых немаловажных, изложенных в указанных источниках сведений, о том, например, что Чынгыз хан происходил из рода «этнических первомонголов», будет рассмотрена ниже. Соавторами персидского источника были Рашид ад-Дин, придворный вельможа ханов Хулагуидов в Персии, и китаец Пулад Чинсанг, чиновник Державы Монголов из г. Ханбалык (Китай).

12

Васильев Василий Павлович родился 20 февраля 1818 г., в г. Нижний Новгород. Окончил Казанский университет в 1837 г. Член-корреспондент Академии наук по разряду восточной словесности Историко-филологического отделения с 9 декабря 1866 г. Академик Историко-филологического отделения Российской Императорской Академии наук (история и древности восточных народов) с 11 января 1886 г. С 1840 по 1850 гг. — научная работа в Китае. С 1851 г. профессор Казанского университета по кафедре китайской и маньчжурской словесности. Владел китайским, маньчжурским и халха-монгольским языками. Умер 27 апреля 1900 г., в г. Санкт-Петербург. Похоронен в с. Каинках Свияжского уезда Казанской губернии.

13

В. П. Васильевым были обнаружены и переведены многие исторические источники, до которых после свержения в Китае власти монголо-татар в конце XIV в. не добрались китайские историки Минской династии, сочинившие новую «историю монголов» на китайском языке в течение одного года. При этом предварительно уничтожив все обнаруженные ими «книги на татарском языке и бумаги с татарскими письменами» (111, 15–16). И удивляло русского академика то, что многие документы, содержащие совершенно отличающиеся от общепринятой версии сведения о татарах Чынгыз хана, не были занесены в официальные каталоги китайских исторических источников (17, 170). Объяснение здесь простое — эти документы не были обнаружены китайцами при «чистке» историографии в XIV в. и позже (о чем еще будет рассказано). Ниже мной будут изложены сведения о событиях в Китае, о действительном уничтожении (геноциде) татар, совершенном китайцами в конце XIV в., а не Чынгыз ханом и его монголами в начале XIII в., как гласит персо-китайская «легенда об этнических монголах».

14

В китайском языке в слове «татар» звук «р» меняется, как видим, в данном случае на «нь» («татань»). Но бывает так, что «р» просто опускается или меняется на другой звук (букву): вот еще примеры о данном своеобразии китайского языка — название «персы» на китайском языке будет звучать так: «по-сы» (73, 110). Другой пример: «название Каракорума в китайских источниках передается как «Хэ-ла хэ-линь» (111, 40).

15

Учтем, пишет Мэнъ-хун свои «Записки о монголо-татарах» в 1219 г., и это сведения очень хорошо знавшего Чынгыз хана и его соратников человека, представителя императорской ставки — военного командования Южного Китая у средневековых татар. Мэн-хун участвовал в разработке межгосударственных соглашений и принимал участие в боевых действиях войск Сунской династии (Южный Китай) против империи Цзинь (Маньчжурия и восточная часть Китая), совместно с войсками молодой державы Чынгыз хана. То есть, сведения Мэн-хуна — это сведения военного дипломата и разведчика. И главное — сведения Мэн-хуна дошли до нас в первозданном виде, уцелев при чистке китайской историографии (см. выше).

16

Другое историческое название этих местностей (Северо-запад современного Китая) — «Татарская степь» Махмуда Кашгари (53, 133). Шато — район Татарской степи. В. П. Васильев пишет Шато (иногда Шамо) относительно одной и той же местности — это степь между Монгольским Алтаем и Тянь-Шанью (17, 136).

17

Бартольд Василий Владимирович (1869–1930), академик Петербургской Академии наук с 1913 г., позже был также академиком АН СССР. Труды по истории Средней Азии, Ирана, Арабского халифата, ислама и истории востоковедения (94, 11).

18

Чжурчжени, предки маньчжуров, основатели империи Цзинь (другая транскрипция Кинь) на северо-востоке Китая. Чынгыз хан «был избран татарами своим царем» (81) в тяжелое для них время, когда «глава Цзиньской империи, Юнь… отдал приказание немедленно выступить в поход против их (татар. — Г.Е.) отдаленной и пустынной страны. И через каждые три года отправлялись войска на север для истребления и грабежа: это называлось набором (рабов) и истреблением людей. Поныне еще в Китае все помнят, что за двадцать лет перед этим (около 1200 г. — Г.Е.), не было дома, где не было куплено в рабство татарских девочек и мальчиков: это были все захваченные в плен войсками». «Татары убежали в Шамо, и «мщение проникло в их кости и кровь»» (17, 227).

19

Отмечу, что слово «Мэнгу» («мэнге») не «общетюркское», во многих тюркских языках данного слова нет. На современном татарском языке слово «мэнге» означает «вечно» («Manga» — можно воспроизвести по английским правилам чтения).

Хотя в современном татарском официальном литературном языке данное прилагательное почему-то заменено существительным — «Мэнгелек» («Вечность»), соответствующее природе языка прилагательное «вечный» («вечная») по-татарски будет — «Мэнгел» («Mangol»). Но еще в конце XIX — начале XX вв. подобной замены в татарском языке — прилагательной существительным — не наблюдается (98, 157).

Но, как видим, получилось почему-то в современном официальном татарском языке именно так, что и прилагательное, и существительное — в случае с этим словом только — обозначается одним и тем же словом «Мэнгелек». Хотя с другими словами-наречиями и образованными от них прилагательными татарского языка подобного не произошло. Например прилагательное «тогэл» («точный», «точное»), а существительное — «тогэллек» — «точность» и т. п. Ударение на последнем слоге.

Приведем для примера еще одно из образованных аналогично со словом «мэнге» прилагательных: «Jingu» («джингу») — «победа, побеждать, преодоление», от данного слова прилагательное — Jingel («джингел») — «легкий», или «легко преодолеваемый». Существительное будет — «джингеллек» (Jingellek) — «легкость». И никто из татар никогда не скажет «Jingellek» вместо «Jingel».

И если сказать по-татарски — «вечные», будет: «Мэнгеллэр», или, даже если совсем уж по современному литературному, то слово «вечные» будет: «Мэнгелэр». На официальном, литературном татарском сказать «монголы» — будет «монголлар».

20

Пожалуй, в истории самое распространенное название-определение любой державы, которое давали своему государству его основатели — «вечное». Например — «Москва, третий Рим, будет стоять вечно», или — «Вечный город» (the Eternal City) — Рим.

21

Империя Киданей образовывается на восточной территории нынешнего Китая к началу XI в. От названия народа, создавшего эту империю — кидани («катай») и произошло современное название Китая (17, 18). Кидане периодически наступали на запад, на территории древних уйгуров и татар, но, несмотря на свою 100 000 армию, «ничего не могли с ними поделать» (IX–XI в.) (там же, 23, 25–27). В 1115 г. империя Киданей была разгромлена совместными ударами татар, уйгуров и чжурчженей, на ее территории чжурчженями создается империя Кинь (Цзинь). Ахметзаки Валиди Туган относит киданей, бывших в тот период «императорами над Китаем и руководителями управлений», к тюркской народности (Хытай, Катай) (13, 232).

22

«Род — коллектив кровных родственников, ведущих происхождение от общего предка, носящих общее родовое имя. Счет родства ведется по материнской (материнский род) или по отцовской (отцовский род) линии. Возник на рубеже верхнего и нижнего палеолита. Роды объединялись в племена. Распался с возникновением классового общества. Пережитки родо-племенного деления сохранились у многих народов» (94, 1142).

23

Отмечу, что Юаньская история, сочиненная китайской династией Мин после свержения власти монголо-татар в конце XIV в., излагала свою версию событий и исключительно в своих, китайских интересах, в полном соответствии с легендой-схемой об «этнических монголах», о чем будет подробней изложено ниже.

24

«Ям» — татарское слово, имеет также и современные значения:

1. Почта, почтовая станция (истор).

2. «Большое углубление, яма».

Также слово «ям» — корень современного татарского слова «ямау» — «покрытие (перекрывание чего-то, соединение), заплата».

25

Из этого будет небольшое исключение — авторы двух-трех источников упорно стараются именовать татар Чынгыз хана «тюрками» и монголами (мугулами) именно в этническом смысле, с заметным усердием стараясь отделить «татар» от «монголов», а соплеменников и потомков Чынгыз хана — и от татар, и от монголов, и противопоставить их друг другу. Ниже причины и условия этого будут прояснены.

26

Имена собственные и другие названия нельзя воспринимать буквально — как увидим ниже, многие имена изрядно искажены — сначала фиксировавшими их (при записи имен на своем языке — в данном случае арабском) затем переводчиками. Тем не менее, даже в таком виде имена звучат более как тюркские (татарские) и никак не халха-монгольские.

27

«Монголы — халха-монголы, нация, основное население МНР. 1, 64 млн. чел. (1987 г.). Язык монгольский. Разрозненные группы монголов живут в Китае (3,7 млн. чел.)» (94, 837).

28

Комментарий к советскому изданию: «представление Н. М. Карамзина о монголах отражает уровень науки того времени. Он пользуется термином моголы, бытовавшем в XVIII — начале XIX века (летописцы пользовались словом татары, но не моголы). Но монголы до Чингисхана представляли сложное этническое единство, в котором тюркский компонент был не всегда преобладающим, постепенно был совсем утрачен» (46, 524–525).

Видимо, в связи с тем, что документы Монголов сохранились почему-то исключительно на тюркском языке (на одном из тюркских языков), в официальной науке чуть позже «стало преобладающим» совершенно противоположное мнение: мол, оказывается, было совсем наоборот — это «татары, которые были на самом деле халха-монголы», и «отюречились в кыпчкакской среде» (3, 197). Но мы уже видели, откуда взялись термины «монгол», «могол» — из того же тюркского языка, вернее, одного из этих языков.

Отмечу лишь, что историческая наука во времена Н. М. Карамзина действительно еще не «достигла того уровня», чтобы татар Чынгыз хана и его самого объявить халха-монголами. Историей Карамзин Н. М. начал серьезно заниматься в 1804 г. (46, 5), когда еще не полностью разошлась общепризнанная ныне персо-китайская версия «истории этнических монголов». Персидские и китайские легенды на европейские языки были переведены только в середине XIX в. (111, 23). И надо полагать, к тому же многое очевидное, в возможно сохранявшихся в то время еще средневековых русских источниках — не дошедших до нас — тогда тому противоречило — ниже этой темы еще коснемся.

Но в то же время Миллером, Шлецером и Байером и их последователями давно была внедрена в историографию России черная легенда о «монголо-татарском нашествии и иге», об «отставании России на триста лет от Европы по вине монголо-татар». Легенда об уничтожавших города вместе с населением «диких азиатах-завоевателях, не моющихся никогда и не меняющих белье, пока оно не сгниет и не спадет с плеч» (24, 73) стала основой темой российской истории, которую изучали с детства Н. М. Карамзин, А. С. Пушкин, А. А. Гордеев и многие другие…

29

Народы Джурджэ — предки позднейших Маньчжуров, чжурчжени (87, 66).

30

Обратим внимание, что имена ханов тюркские (точнее — татарские) — Туган Тимур, Тугыз Тимур. Имя нояна Есудера, скорее всего, принадлежит представителю племени предков современных халха-монголов.

Согласно сведениям историков МНР, Есудер действовал по заданию китайцев, как и многие «лазутчики», с целью отравления хана (111, 137). В данном факте и нашла отражение начинающаяся борьба так называемых «малых ханов» за власть примерно на территории современной Монголии (МНР и Внутренней Монголии — КНР), в которой китайцы вели свою игру, стараясь привести к власти «своих людей» из числа знати халха-монгольских племен (там же). То, что, в конце концов, Монголия оказалась под властью китайцев, подтверждают данную версию.

31

Напомню, что ходе этой более чем двадцатилетней войны «распространялось воззвание «Убивай татар и жги книги на татарском языке!»; «Бей татар всюду, жги повсеместно бумаги с татарскими письменами!» (111, 15–16). Подробнее коснемся темы свержения династии Юань в Китае и Монголии ниже.

32

То есть как до, так и после основания империи Чынгыз хана.

33

«Чичен» (у татар-мещеряков и сибиряков часто «цэцэн», у башкир «сэсэн», у казахов «шешен») — «это название присуще только природе тюркского народа. Оно означает человека мудрого, находчивого в словах и в поступках, смелого и энергичного» (13, 237).

34

Многие переводчики поступали проще — подбиралось любое «подходящее» слово на современном для переводчика халха-монгольском языке и перевод его вставлялся в текст перевода, а оригинал «непонятного» слова в тексте, в отличие от В. П. Васильева, уже не оставляли (87, 106–107, 163). Особенно в этом преуспел русский ориенталист XIX в. И. Н. Березин, современник В. П. Васильева. Доходило до курьезов — получалось, в текстах его «переводов», что в степях Монголии водились дикобразы и кабаны (?), из коих «монголы варили себе похлебку» (там же, 179).

35

Известны и другие варианты — «бек» (бег) (некоторые авторы считают это слово еще более ранним, от которого произошло слово «бий»), в некоторых регионах слово «бий» сменилось позднее другими словами — заимствованиями из персидского языка с аналогичным смыслом — «эмир», «мурза» (41). «В литературе эти два термина «бег» («бий») и «мирза (мурза)» очень часто применяются как равнозначные, чуть ли не синонимы. Термин этот в разное время применялся с различными смысловыми оттенками — от должностного звания до наследственного титула» (105, 92).

36

Араб Ибн-Батута, начало XIV в.: «татары называют родившегося своего ребенка по случаю, как и арабы…» (101, 295). И представляется более вероятным, что назвали сына Чынгыз хана словом, обозначающим «должностное звание или титул», а не местоимением «я». Ниже увидим, что одного из сыновей Чынгыз хана назвали словом, означающим в переводе на русский язык «Ратник» или «Воин».

37

Нойон — должность в государстве монголо-татар, войсковой командир — по положению ниже эмира (бия). В современном татарском языке сохранилось в виде слова-эпитета «наян» — шустрый, смышленый, сообразительный, не унывающий человек.

38

Как упоминалось, вопреки общепринятому мнению, есть достоверные сведения о том, что Джучи был вторым сыном Чынгыз хана: «У Чингиса весьма много дбтей: старший сын, Би, убит при осаде западной Цзиньской столицы Юнь чжунь… Нынешний старший императорский сын, Ю-чжи (Чу-чи), есть уже второй сын…» (17, 221). Мэн-хун писал свои «Записки…» в 1219 г.

39

Татарский язык оставался языком дипломатических отношений России с восточными странами до проведения реформ Петра I по «европеизации» России (например, в отношениях между Россией и Персией вплоть до конца XVII — начала XVIII вв.) (38, 43).

40

«Марко Поло — (около 1254–1324 гг.) итальянский путешественник. В 1271–1275 гг. совершил путешествие в Китай, где прожил около 17 лет. В 1292–1295 гг. морем вернулся в Италию. Написанная с его слов «Книга» (1298 г.) — один из первых источников знаний европейцев о странах Центральной, Восточной и Южной Азии» (94, 1043).

Необходимо отметить, что историки всего мира очень высоко оценивают сведения Марко Поло: «Книга Марко Поло» — один из самых важных источников по истории монголов времен династии Юань. Марко Поло, прослуживший в династии Юань в течение 17 лет правления Кубилая, увидел очень многое. Его книга переведена на халха-монгольский, русский, английский, китайский, японский, французский, немецкий и другие языки. …Марко Поло за время длительного пребывания на службе династии Юань часто разъезжал на почтовых по различным районам империи, наблюдал образ жизни монголов, научился языку и накопил немало сведений» (111, 32).

41

Куманы: другие варианты названия «половцы» в русских и «кыпчаки» в восточных источниках, собирательное наименование различных тюркоязычных племен, обитавших в степях и лесостепных зонах от Алтая до Черного моря. Кумания в Европейских источниках — степи и лесостепи примерно от Яика (р. Урал) до Северного Причерноморья, восточнее и южнее Русских земель.

42

Территория современной Башкирии, Урал и Предуралье. Так же и «Великая Венгрия, откуда происходят наши венгры» (2, 85) т. е. венгры, проживавшие при Юлиане и проживающие и ныне на территории современной Венгрии.

43

В татарском народе была субэтническая группа в народе — «карачы» (карачын), «карача», «карачу» («караца» — у северных мишар и у многих сибиряков), некоторые и сейчас помнят свою принадлежность к ней.

В. П. Васильев также, несомненно, знал об этом и обоснованно полагал, что Чынгыз хан и большинство его соратников происходили именно из этой субэтнической группы татар — «черных Татар», «харачин» (17, 135, 217).

«Составлявшие сообщество «Карачы» тумены и их комсостав известны также наряду с этим (названием) под сословным определением «ясачный», то есть, у монголов это слово означало «полноправное, правящее». И в Чагатайском улусе, и в улусе Джучи они считались состоящими на регулярной войсковой службе. Из них — Уфимские татары, которые испокон веков всем семейством несли войсковую службу» (13, 35–36).

В. В. Бартольд: «один из военных отрядов монгол в период завоевания был переселен в Малую Азию, их потомки назывались черными татарами (кара татар)». Аксак-Тимур в XIV в. переселил их после завоевания Малой Азии на остров озера Иссык-куль и в Хорезм, оттуда они бежали в Золотую Орду. И не в Монголию — странно, если сопоставить с мнением официальных историков о происхождении Монголов и их названия.

Некоторые высказывают мнение, в принципе не противоречащее изложенному, что слово «карачи» — «является термином-титулом» (105, 41–42). Поскольку «Карачы» — это было также и название представителей от народа — именно в начальный период Державы Монголов они выбирались изданного субэтноса татар — скорее всего, «из улуса, в котором родился Чынгыз хан и единоплеменных с ним поколений» (17, 169). И А. З. Валиди, несомненно, прав в том, что «карачу» — это сообщество (субэтнос) в этногруппе средневековых татар.

44

То же самое, что и «страна Кумания», но дополнительно включала в себя степи и лесостепи от Волги на восток до Иртыша. Полное название «Дашт-и-Кыпчак», что на персидском значит «Кыпчакская степь», примерно с X–XI вв. известно именно как географическое название, под которым «подразумевались степи от Иртыша до Дуная», часто применялось это географическое название именно в сокращенном варианте — «Кыпчак» (3, 194–199).

45

Здесь и далее слово — «тюркский» имеет лингвистическое значение и имеет в виду определенную близость языков и психологического склада, формировавшихся веками в сообществе тюркских племен и народов Великой Степи (36, 444–459).

46

И «письма у татар не было» не при начале жизни и деятельности Чынгыз хана, как нас уверяет официальная историография, а, скорее всего, задолго до установления Монгольской империи, «при начале возвышения татар, у них вовсе не было письмен» — пишет Мэн-хун, но конкретное время не указывает. Он лишь фиксирует, что задолго до него татары уже употребляли уйгурское письмо и «поныне еще употребляют» (17, 219). А «начало возвышения татар», скорее всего, относится к более раннему периоду, к VIII–IX вв., как мы видели выше и еще будут приведены об этом ниже более подробные и обстоятельные сведения.

47

Приведу переводы имен перечисленных лиц — аналогичных слов в современном татарском языке: Темер (Тимер) — «железный, стальной», Кадак — «гвоздь», Бала — «ребенок, малец, малой». Смысл слова «Хингай», уверен, также можно установить человеку, обладающему более глубокими знаниями в лингвистике старотатарского языка (в любом случае, окончание данного имени говорит о том, что данное имя старотатарское, ср.: Юзекей (Езукэй, «Есугей»), Кутай, Камай, Еникей, Тукай, Уктей (ср.: «Угедей») и т. п.).

48

Махмуд Кашгари — ученый-филолог и географ, высокопоставленный чиновник государства Караханидов, составитель первого известного труда по изучению тюркских языков (наречий) «Диване лугатет тюрк» (53, 119; 63, 7). Государство уйгуров-караханидов занимало в XI в. обширные пространства в Западном и Восточном Туркестане, Семиречье, Южном Тянь-Шане. Жители этой страны — тюрки-уйгуры, ныне там Уйгурский автономный район КНР.

49

Имеется еще текст на камне, обнаруженном в лесах под Нерчинском (Бурятия) в XIX в. Надпись выполнена уйгурскими буквами, и, как полагают официальные историки, на «старом халха-монгольском языке». Но однозначного перевода данного текста так и не смогли сделать — разные «переводчики» толкуют этот текст по-разному — то есть, если выразиться точнее, текст этот до сих пор не переведен.

50

На службу в другие регионы Державы монголы-воины (военнослужащие любого ранга и любой этнической принадлежности) направлялись только вместе с семьями (24, 124; 87, 30) — как, например, военнослужащие сверхсрочной службы Вооруженных Сил в бывшем СССР. И каждое воинское формирование комплектовалось из представителей соответственно отдельных племен или народов и были эти формирования этнически однородными.

Издревле «в тюркских племенах деление на роды существовало параллельно с делением на военные единицы (десятка, сотня, тысяча, тумен — десять тысяч, правая и левая рука — фланг) и только в зависимости от нее. Эта мысль была принята и в новейших публикациях, посвященным исследованиям общественных отношений тюркских народов» (6, 203).

Монголо-татарские войсковые соединения из «завоеванных народов» также формировались по этническому принципу (24). Поэтому «смешиваться с тюрками» или пуштунами или таджиками или другими народами монгольским воинам — любой этнической принадлежности, никакой особой необходимости не было. И все они имели возможность сохранить свой язык, не ассимилируясь среди «завоеванных ими народов» — что мы и видим на наглядном примере с хэзарейцами.

51

Выше отмечалось, что академик М. А. Усманов приводит в своей работе наглядный пример, как появляются в историографии сведения о «письмах, написанных на монгольском языке», в переводах арабских источников (например, 101, 362) — на самом деле арабы писали — «…написанное монгольским письмом…» (106, 95). То есть писали Монголы уйгурским письмом (буквами), и на старотатарском языке (там же, 111–114).

52

«Пайза» — это слово сохранилось и ныне в татарском языке в форме «пэйдэ» — означает «проявление», «явление», «возникновение», «представление». Буква «д» произносится мягко (близко к «з»), а на некоторых диалектах, и на башкирском языке — как межзубовое «з».

53

Подробнее коснемся его ниже. И более ранних периодов, но не «популяризуемые» татарские исторические источники есть, и их довольно много (см. 105, 6–9; 106).

54

Необходимость быть в постоянной боевой готовности для отражения нападений воинственных соседей и была основной причиной складывания такого феномена, как «народ-войско», где каждый род («семья») составляла воинское подразделение, которые объединялись в более крупное — соединение племени, племена могли отдельно или совместно формировать более крупные соединения — «тумены». Соответственно все командные должности в подобных войсках были выборными, и в ведение войсковых командиров переходило со временем и решение задач общественного управления, так сказать, в мирное время. Этим и объясняется происхождение выборного принципа формирования системы государственной власти в державе монголов, а отнюдь не «пережитками первобытнообщинного строя у диких кочевников». И этот принцип выборности органов власти, возможно уже превратившийся из обычных норм в правовые к началу «эпохи монголов», был закреплен Чынгыз ханом и его соратниками в нормах Великой Ясы (Йазу). И это с многочисленными оговорками признают и официальные историки — например, относительно выборности должности верховного хана Державы.

Причем этот принцип организации войска и соответственно формы организации власти сохранялись вовсе не потому, что у татар затянулся «переход от первобытнообщинного строя к раннефеодальному обществу» — и общественные отношения и материальная культура татар были развиты не менее чем у других, «цивилизованных» народов, как увидим ниже.

И подобная организация войск сохранялась долго, вплоть до XVIII в. у татар — до разоружения и расформирования татарских войск Петром I — после физического уничтожения этим «реформатором» русских стрельцов — таких же элитных и высокоорганизованных и отлично вооруженных войск, как и войска татарских князей. Но сохранились, подобные татарским, принципы войсковой и общественной организации у русских казаков вплоть до XX в., которые составляли русское войско Монгольской Державы, по обоснованному мнению А. А. Гордеева — в XIII–XV вв. (24; 25).

55

Примечание Ахметзаки Валиди Тугана: «Обычай использования в качестве символа полумесяца (серпа новой луны), или хилала (hilal) — это унаследовано (перешло) отнюдь не от арабов или из религиозных установок шариата (исламское право), это именно древний тюркский обычай и символ» (13, 272).

56

Современная «общепризнанная» транскрипция имени отца Чынгыз хана, доведенная до полного соответствия с «уровнем официальной исторической науки», как известно, «Есугей» (33, 93). Скорее всего, при дальнейшем «транскрибировании» учитывали, что в языке халха нет буквы «к».

57

«Когда Чингиз хан Эльтемирджи (т. е. Темучин) стал царем татарским и завладел странами Восточными и Северными, да рассеял войска свои по разным краям» (араб Эннувейри)(101, 540).

58

Нельзя обойти здесь вниманием широко бытующее среди официальных историков утверждение — как у европоцентристов, так и у булгаро-тюркистов, о том, что имя-титул Чынгыз хана произошло от словосочетания «Тенгиз хан» то есть — «Море-хан», «Океан-хан» (53, 168). Только непонятно, почему буква «Т» сменилась буквой «Ч», в то время как в имени-прозвище Timerching эта буква сохранилась?

К тому же, стоить заметить, что на халха море обозначается словами, заимствованными у тех же татар-тюрок — «далай», «тэнгис» (на татарском «дала» — «степь», а «дингез» — «море»). Степь же на халха будет: «тал, хээр нутаг». Как объясняют сейчас западники и булгаро-тюркисты — мол, Чынгыз хана так прозвали халха-монголы — «Тэнгис-хан», из-за того, что хотели этим сказать: «могущество его бескрайне как море» (104, 11). Только не учитывается здесь, мягко выражаясь, одно существенное несоответствие — откуда неграмотные кочевники, обитающие на берегах Онона, имели представление, что такое море, и главное — как оно выглядит, и что оно, море, именно — бескрайнее, каково и должно быть и могущество их хана? А имя-титул должен был быть понятен каждому подданному — иначе смысла в данном титуле никакого. Было бы более цравдоподобно, если бы назвали его «Тал-хан», например, то есть, «Степь-хан». Кстати, и были такие имена-титулы в «домонгольскую эпоху», у тех же татар, так и звучали — «Дала-хан» (17). В дословном переводе с татарского языка — «Степной хан».

59

Буква «ы» в татарском языке обозначает особый звук, средний между «о», «а», «э» (примерно как второе «о» в слове город или «ы» в слове «опыт») (59, 15).

60

«Чингиз хан отличался не только личной отвагой и острым умом, но также сильным характером и исключительной целеустремленностью: достигнув какой-либо одной поставленной цели, он всегда стремился к другой, более высокой» (53, 168).

61

Цитата из работы Абуль Гази приводится по переводу Г. С. Саблукова (1906 г.). В работах Л. Н. Гумилева данные из работы Абуль Гази приводятся по переводу, сделанному в Париже в конце XIX в. французскими учеными-ориенталистами. При этом замечу, что мы уже имели возможность убедиться, как русские и советские ученые (за исключением немногих — например, В. П. Васильева, С. Г. Кляшторного) имеют навязчивую склонность заменять в тексте татарские слова халха-монгольскими. Также произвольно толковать, а также и «упускать» важнейшие факты, которые говорят не в пользу официальной версии истории о «халха-монгольском государстве» Чынгыз хана. Или просто заменять бывшие в первоисточнике слова «татарское», «татарин» словом «монгольское», «монгол» — без каких-либо объяснений.

62

Необходимо также Пояснить, что слово «яучи» («джаучи») в современном татарском литературном языке тоже означает, в принципе, «гость». Сначала так, скорей всего, в шутливой форме, называли сватов, а со временем это закрепилось в языке. Этим словом называются и ныне сватья, приходящие сватать невесту, поскольку процесс подготовки и проведения свадьбы в соответствии с древними обычаями татар имеет характер своеобразной полномасштабной «войны»: с ведением предварительной «разведки», направлением «послов», многократными переговорами-застольями, распространением соответствующей информации (или дезинформации), для того чтобы смутить «противника». То есть, соответственно стороны невесты и (или) жениха. Причем сторона невесты упорно «не сдается», и оговаривает более «выгодные условия сдачи». Завершается все разгульной свадьбой и неизбежной пальбой из ружей (в воздух). Татарскую свадьбу, проводимую по старинным обычаям и то, что ей предшествует, описывать можно бесконечно, см. об этом подробно у Саид мурзы Еникеева (41, 82–90).

63

В уйгурском письме (21 буква в алфавите) эти два звука («д» и «т») обозначались одной буквой (106, 112).

64

Также и ныне среди татар это имя распространено: Баянов — распространенная татарская фамилия. И все еще встречается у татар имя Баян. Например, Даян Баянович Мурзин, Председатель Башкирской Республиканской Коллегии Адвокатов в 70-е — 80-е гг. XX в.

65

Как раз в этом источнике, переведенном В. П. Васильевым («Цзинь-го чжи»), также остались сведения о том, что этнос Чынгыз хана назывался именем татар, и что «татарский государь Тэмучень объявил себя императором Чингисом» и «не упоминается имя прежних мингу как соплеменников Чынгыз хана» (17, 164–165).

66

Отмечу, что в татарском языке есть два слова в значении «знамя»; это упомянутое «ту», и другое слово «байрак» — от «старотюркского» слова «буюрук» что значит «командующий» — данным словом называли также штандарт командующего туменом и (или) соединением туменов. Так как система управления войсками в бою и в походе была основана на сигналах, в том числе и штандартами (знаменами). Сохранившее букву «г» в конце слова подобно многим «общетюркским» словам («кутлу» — «кутлуг» и др.), слово «ту» в старой форме — «туг», было усвоено и предками халха. И подобно слову «ильче» и другим татарским словам имеется и ныне в их языке наряду с другими, собственно халха-монгольскими словами, означающими «знамя», «флаг»: «тэмдэг, дарцаг».

67

На современном татарском языке «маленькая собака» (буквально — «собачонок») будет — «эт кёчеге». «Маленький» по-татарски «кече», «собака» — «эт».

68

В антропологическом отношении среди современных татар преобладают представители большой европеоидной расы. Волго-Уральские татары: Темный европеоидный тип: 40 % казанских, 60 % мишарей, 15 % кряшен (татары-христиане). Светлый европеоидный тип: казанские татары и мишаре по 20 %, кряшен 44 %. Монголоидный компонент (южносибирский тип) 14 %. У кряшен также — сублапаноидный (уральский) тип до 34 % (45; 5).

69

Эпикантус — складка у внутреннего угла глаза человека, образованная кожей верхнего века и прикрывающая слезный бугорок. Характерен для монголоидной и некоторых групп негроидной рас (94, 1575).

70

За исключением сравнительно непродолжительного сухого периода в X в.

71

Примечательно здесь, как этническое наименование «татары» заменяются, как везде «в необходимых случаях» — в соответствии с конъюнктурными требованиями — у большинства официальных историков разных эпох и разных политических воззрений именно собирательным наименованием тюркоязычных племен и народов — «тюрки». Этому же принципу вынужден был следовать иногда и Л. Н. Гумилев. Но Великий Евразиец смог написать свои работы, как видим в очередной раз и еще будет у нас возможность убедиться, таким образом, что правдивую историю о Монголах — именно о Монголах в смысле политического сообщества — он в своих трудах все же смог изложить.

72

«Обширный регион между Северным Китаем и Восточным Туркестаном» (53, 133) (см. ниже по тексту).

73

Ли — китайская мера длины, ли рассматриваемого периода соответствует примерно 576 м (73, 94).

74

И выше о татарах в Восточной Европе — задолго «до монголов» — приводились кое-какие сведения.

75

Шато — район «Татарской степи» Махмуда Кашгари (53, 133).

76

«Племена чжа, т. е. инородческие племена, которые были под зависимостью у цзиньцев и охраняли их границу» (17, 218) — как видно также из данного примера, название татары «не было исключительно общим названием всех племен, которые после прозвали монголами», а было названием и самоназванием конкретного этноса — соплеменников Чынгыз хана.

77

Цзиньцы, или чжурчжени, предки маньчжуров.

78

«Кимаки», другое их известное название «йемеки» (53, 118–119). Скорей всего, это искаженные транскрипцией тюркские слова. Кимак: «кёмэк», что значит «множество, масса» (народу). Йемек: «йыймак» («жыймак») — сообщество, совокупность (народов, племен, людей).

79

Ясно, что половцы-кыпчаки, до того как «отделились от массы кимаков», были подданными государства кимаков (татарского, т. е. созданного и руководимого татарами). Но связи с ними (и зависимости) не потеряли вплоть до начала XIII в. И вполне понятно, что имели в виду татары, описываемые в Лаврентьевской летописи: «Татары, узнавши о походе русских князей, прислали сказать им: «Слышали мы, вы идете против нас, послушавшись половцев… пришли мы попущением Божиим на холопей своих и конюхов, на поганых половцев, а с вами нам нет войны…» — описание событий, предшествующих битве при Калке в 1223 г. (38, 101).

80

См. выше (Глава 1) о походе Хорезмшаха Мухаммеда против племен Юсуфа Татарского и вступлении в эту войну Джучи хана — сына Чынгыз хана и сражении монголо-татар с войском Хорезмшаха, или (102, 13–14).

81

Другой вариант написания названия этого племени — Дурбан.

82

Территории, также называвшиеся в средние века «Ибирь-Сибирь», включали в себя территории современной Башкирии, Юго-западной Сибири и др. «По определению Утемиша Хаджи, Тура — это аулы и владения оседлых мангытов на территориях современной Башкирии и Западной Сибири. Хотя и в Сибири были расположены города туранских ханов, но в основном их местопребывание было в Башкирии, особенно в районах современных г. Уфы, п. Чишмы и г. Стерлитамака (13, 23).

83

Первый свод законов Чингиз хана и его сподвижников, составленный одновременно с учреждением государства монголов (конец XII — начало XIII в.), известен под названием Великая Яса (от татарского Языу, Йазу — «писание»). Дальнейшее развитие Йазу получил в «белеках» — процессуальных нормах, регламентирующих порядок применения Йазу и вместе с тем являвшихся уточняющими толкованиями норм данного сборника сообразно с изменениями общественных, производственных отношений. В некоторых источниках название этого сборника законов приводится с применением буквы «К», «Г» в конце слова, позже утерянного в татарском языке — «Язуг» (транскрибированиями доведено это название также до формы «Джасак», «Ясак»). «Язу» в народной памяти татар сохранилась доныне — существует выражение, например — «Язуда булса, эшлэрбез», то есть, если соответствует какое-либо дело Ясе, то, мол, наверняка получится это сделать.

84

Ахметзаки Валиди Туган приводит ссылку об использовании им сведений В. В. Бартольда и Г. Говарда.

85

Выше приводились данные Махмуда Кашгари о том, что в верховьях Орхона в XI в. также были владения татар.

86

Позволю себе здесь внести поправку в одно утверждение С. Г. Кляшторного — относительно названия города — правильнее, на мой взгляд, все-таки не «Укек», а «Увек» (41, 16). Правильнее, полагаю, потому что название «Увек» — производное от татарского «Эувэл» (старая форма «Эувэк») — «прежний», «предыдущий», «который был (и) ранее».

87

Комментатор пишет: «Марко Поло, как и его мусульманские современники, смешивает слово «сян», обозначавшее членов совета 12, со словом «син», которым обозначались 12 главных областей, на которые разделялся Китай при монголах». Но скорее всего правы более Марко Поло и «его мусульманские современники» — ничего они, скорее всего, «не смешивали», и слово, смысл которого был «Великий суд» (или «Высокое собрание, совет»), звучало несколько по-другому, а не «по-китайски» — просто слово это было искажено сначала Марко Поло, а после его переводчиками и «толкователями» в духе китайской «Истории о монголах». Всего вероятней, что слово это соответствует современному татарскому слову «жыен», что означает «собрание», «собор», «совет». Буква «ж» в слове «жыен» произносится мягко, как нечто среднее между английскими звуком, подобным «ш» в слове she, и английской буквой g.

В пользу данного предположения также говорит то, что комментатор отмечает: «В переводе И. Минаева пропущено: «дворец, в котором они живут, носит то же самое название» — представляется, что дворец, в котором живут и работают члены «совета 12», никак не мог называться тем же словом, что и «член совета».

88

Комментарий: «По-видимому, разумеются те левобережные притоки Ангары, кои вливаются в нее по выходе ее из Байкала» (87, 102). Речь идет непосредственно о том районе, где река вытекает из озера Байкал, это километров 50–100 от устья. Ниже мы увидим, что это предположение верное.

89

Комментарий: «Старшая сестра Тулуй-хана, мать Менгу-каана, племянница Ван-хана кераитского, христианка» (87, 102).

90

«Дафтар-и Чынгыз наме» был запрещен в числе прочих татарских исторических произведений с 1944 г. как не соответствующий политике Политбюро КП и положениям курируемой им официальной исторической науки.

91

Скорей всего, эта летопись-легенда была предназначена именно для «всеобщего» использования и распространения, в отличие от доступной только узкому кругу Чингизидов «Алтын дафтер», своеобразной хроники и устава монгольской державы.

Общеизвестно, что «Алтын Дафтер» не была доверена даже Рашид ад-Дину, который достиг высокого положения в государстве чингизидов в Персии (Иран), и который определенное время являлся его фактическим правителем. Как было отмечено, «Алтын Дафтер» до сих пор считается не обнаруженной, и в ней, по всей вероятности, содержались уже реальные сведения о происхождении Чынгыз хана. Академик М. А. Усманов, сведения из работ которого здесь приводятся, подчеркивает общность названий «Дафтар-и Чынгыз наме» и «Алтын Дафтер». И высказывает мнение, что автор заимствовал это название от «бывшей у ханов-чингизидов официальной истории их рода «Алтан Дафтар» («Золотая тетрадь» или «Золотая книга»), не дошедшей до нас. …Существование списков «Алтан Дафтар» в библиотеках золотоордынских, возможно, даже казанских ханов не должно вызывать сомнений. Впрочем, в пользу такого предположения говорят данные самого памятника» (105, 106).

92

На рубеже XVI–XVII вв., когда составлялся данный список летописи, калмыками уже звали потомков ойратов — халха-монголоязычного народа. Примерно в то время они и прибыли в Россию из «своей страны» — Западной Монголии и Джунгарии, которая и для калмыков тоже — «историческая родина».

93

Можно возразить, что этот топоним «Белая» — название русское. Но есть, к примеру, также и в Башкирии река Белая, по-татарски же называется «Агидель», то есть — «Белая река». Отсюда видно, во всяком случае, что в названии реки прилагательное «Белая» сохраняется при переходе его в другой язык.

94

Есть у Ангары в этой местности одна уникальная особенность, придающая ей сходство с незамерзающим зимой морем. Река эта не замерзает круглый год на протяжении километров 20, начиная от Байкала — и это свойство природное, так как сравнительно теплая вода температурой выше нуля, поднимается зимой с глубины озера и вытекает в Ангару.

95

«Термин Хитай (или Хатай, Китай) означал в ту пору (в средневековье. — Г.Е.) северную пограничную область Китая (Катай, Cataya Марко Поло, по его словам, там много христиан, идолопоклонников и мусульман); Мачин (а также Манзи) — Южный Китай)» (87, 47).

96

От татарского слова «олыс», современная литературная форма, принятая в официальном татарском языке: «олеш», что значит — «доля», «удел».

97

От татарского слова «Урта» (Urta), что значит «Центр».

98

В следующей части данной работы будут приведены сведения о том, что указываемые в многочисленных исторических трудах причины войн, которые вели монголо-татары, главные из которых — «полная неспособность монголо-татар к созидательному труду, присущее им жажда наживы, презрение к земледельцу», выражаясь помягче, надуманы официальными историками разных времен и народов.

99

В дальнейшем, во второй части данной работы, увидим, что «мусульманский суперэтнос» — понятие условное, так же как и понятие «христианский мир» (или романо-германский суперэтнос), и определяется не вероисповеданием его представителей. Например, многие представители «мусульманского мира» не считали мусульманами как друг друга, так и представителей некоторых этносов евразийского суперэтноса, хотя и те, и другие исповедовали ислам (например 53, 172). Также и западноевропейцы, представители «христианского мира», не считали христианами русских и татар-христиан (несториан), называя тех и других «псевдохристианами».

100

И еще отметим, что согласно многочисленным свидетельствам арабов, прекрасно осведомленных о родословной, о законодательстве и в целом о внутренних делах государства и жизни в странах, где правили чингизиды (монголо-татары), это была война именно между «двумя обширными державами татар» — Улусом Джучи и государством Ильханов в Персии. И в этой войне, во время которой татары Улуса Джучи проклинали Хулагу, «губившего монголов мечами других монголов», с обеих сторон участвовали татары, вместе с другими монголами — например, со стороны Улуса Джучи, по выражению арабов, воевали против войск Хулагу также «многие народы Северных стран» (101).

101

Л. Н. Гумилев также отмечает склонность китайцев проводить геноцид «неугодных народов», и именно по расовым (антропологическим) признакам. Например, во время уничтожения китайцами хуннов в конце IV в. «погибло много китайцев с бородами и возвышенными носами» (34, 103, 387) — как видим, были уничтожены даже метисы, внешностью напоминавшие ненавистных китайцам хуннов.

102

Во второй части данной работы рассмотрим подробнее участие русских в «делах татар и войнах, проведенных ими» (П. Карпини) — и увидим, что это имело место значительно раньше до «монголо-татарского нашествия на Русь». Л. Н. Гумилев объясняет наличие большого количества русских в монголо-татарской армии так: «народ видит, что царь милостив, и правление хорошее, и шел к нему охотно» — со ссылкой на свидетельства очевидца Марко Поло. Русские войска направлялись в Китай практически все время существования Улуса Джучи и Монгольской империи — ив большом количестве. А. А. Гордеев приводит данные о направлении на службу в Китай еще Бату ханом трех туменов русских воинов (примерно 30 000 человек) (24, 49).

Войска из русских воинов направлялись в Китай также при ханах Берке и Узбеке. Русские воины, направленные Узбек ханом, составляли также охранный полк и элитный конный корпус, называвшийся «войско асов». Не удивительно поэтому, что «русские поселения были даже в далеком Китае. По свидетельству китайских хроник, в начале XIV в. около Пекина существовали поселки русских охотников, рыбаков и воинов» (49, 194). Л. Н. Гумилев пишет, что после войны, начавшейся с восстания 1351 г., в которой русские принимали активное участие на стороне монголо-татар, русские в Китае более не упоминаются — также как и татары. «Видимо, смешались с восточными монголами и растворились в их среде», высказывает предположение Л. Н. Гумилев (30, 350).

Но учтем следующее: было уже отмечено выше, что на службу в другие регионы державы монголы-воины (военнослужащие любого ранга и любой этнической принадлежности) направлялись только вместе с семьями (24, 124; 87, 30). Поэтому «смешиваться с восточными монголами» русским дворянам и воинам монгольской державы особой необходимости не было. И в случае, если бы они не были уничтожены китайцами или не эмигрировали, они бы сохранились в Китае как этногруппа русских. Например, как хэзарейцы — халха-монголы в Афганистане.

103

Отметим, что книги (именно — «монгольская литература»!) изымалась китайцами у населения и уничтожалась планомерно вплоть до XIX в. Русский путешественник П. К. Козлов отмечал: «Китайцы неоднократно уничтожали все старые книги и сутры, записки и документы у монголов района Цайдама и Куку-Нора. В самый последний раз, в 1848 г., было сожжено очень много книг» (111, 16).

Обратим внимание на районы, в которых китайцы и маньчжуры продолжительное время (десять поколений подряд!) усиленно выискивали и изымали для уничтожения «книги на татарском языке и бумаги с татарскими письменами»: Цайдам — горный хребет на восточной границе Уйгурии, а Куку-Hop — озеро на северо-западе КНР, граница провинции Ганьсу. Как мы помним, именно в тех районах располагались татарские государства еще «до эпохи Монголов» и именно те районы были «поприщем первых успехов Чынгыз хана», как выразился В. П. Васильев.

104

«Урянхай-монголы в эпоху Чингисхана обитали по р. Онон и впоследствии перекочевали на территорию к востоку от хребта Хинган» (111, 137). Дополним: именно эти «урянхай-монголы», союзники китайцев в войне с Монголами, были объявлены в китайской легенде соплеменниками Чынгыз хана.

105

Полагаю, что в данной фразе еще один наглядный пример того, что название «монголы» означало именно политическое сообщество — «верноподданные державы монголов».

106

«События, связанные с именем Чингисхана и его преемников, уже давно привлекают к себе внимание историков КНР… Чингисхан для них — лишь хан одного из «национальных меньшинств Китая». Хубилай и другие великие ханы в связи с этим объявляются «китайскими императорами» (111, 4).

«Столь нелепый вывод имеет свою историю. Он основывается на абсурдной версии о существовании некоего «родства» между монголами (халха-монголами. — Г.Е.) и китайцами (ханьцами), сочиненной ранее в духе пресловутой концепции «единой китайской нации». Она утверждает, что такая одна-единственная нация, ядром и собирателем которой были ханьцы, существует в Китае уже несколько тысячелетий, и все другие народности страны являются лишь ее ветвями». А отсюда можно уже и понять, почему, и главное, для чего китайцы «в свое время начали искать свое «родство» с Чингисханом»: «Уже стало почти закономерным для некоторых китайских историков рассматривать историю монгольского народа как одну из составных частей истории Китая наряду с другими землями, отторгнутыми в свое время Чингисханом и его преемниками от различных государств. Пренебрегая фактами, они заявляют, что «Чингисхан является выдающимся политическим и военным деятелем Китая, так как он и его преемники завершили объединение Китая» (там же). То есть, территория державы монголов, согласно логике китайских историков — это территории, бывшие тогда китайскими — не больше, и не меньше. Как видим, китайцы составляли свою «историю монголов» с учетом того, что «они могут быть использованы в политической борьбе» (105, 17): историю о том, что «Чынгыз хан — халха-монгол, и соответственно, китаец. Тот, который перебил татар». Которые были «палачами их дедов и отцов» — китайцев, и, по данной логике, Чынгыз хана — тоже. Комментарии излишни. Л. Н. Гумилев в свое время заметил: «Какое счастье, если подумать, что китайцы не добрались до Европы на рубеже нашей эры!.. Итак, именно тогда, когда Китай обладал силой и мощью для завоевания Азии и установления Pax Sinica, хунны и тюрки, а еще раньше жуны и ди, а позже монголы остановили агрессию Китая на Запад. И в этом — заслуга степных народов перед человечеством» (35, 66).

107

Напомню, что эту историю писали Минские китайские историки в конце XIV в. уже после поражения державы монголов в Китае, и, примерно в 1369 г., она уже была готова — по официальной версии. И «намеренно не указали», как мы видим, весьма важные сведения, противоречащие «персо-китайской легенде».

108

В. П. Васильев имеет в виду, что предки татар примерно в VI–VII вв. вышли из Маньчжурии к горам Иньшань.

109

Согласно данным татарских источников, прадеда Чынгыз хана звали Турумтай чичен, а деда — Тумаул (105, 106), или, по другой транскрипции, Томавыл (42, 64, 251).

110

На современном татарском языке означает «золотая тетрадь», или книга для записей и фиксации определенных сведений.

111

Рашид ад-Дин пишет в одном своем письме: «Мы направляем в ту сторону ходжу Али Фирузани, чтобы смыл старые дафтары, которые появились во времена тиранов-тюрок и битикчи-притеснителей» (86, 101). Тюрками Рашид ад-Дин называет татар, так как, по его же определению, во многих странах Азии и Европы «тюркские племена называют татарами» (87, 103).

112

Понятия «тюрки» (сообщество тюркоязычных народов и племен) и «татары» (один из тюркоязычных народов) у Рашид ад-Дина и его соавторов, естественно, те же, что и у его предшественников — уйгура-караханида Махмуда Кашгари (XI в.) (53, 118–119), араба Ибн-аль-Асира (начало XIII в.), сведения из работ которых приводились выше. А также Рашид ад-Дин и его соавторы не расходятся в определении указанных понятий со своими современниками — другими мусульманскими авторами, их сведения также использованы в данной работе (101).

Здесь необходимо отметить, что вряд ли был прав И. П. Петрушевский, утверждая, что «Рашид ад-Дин называет тюрками все кочевые скотоводческие народы Азии, как тюркоязычные, так и монголоязычные, так как к тюркам причислены и тангуты, то есть тюрки — термин не столько этнический, а социально-бытовой» (87, 28). С одной стороны, можно понять И. П. Петрушевского — если бы он стал особо подчеркивать, что «тюрки — сообщество близких по языку и обычаям племен и народов», он мог быть запросто обвинен в пантюркизме со всеми вытекающими отсюда последствиями для него лично и его семьи, так как писалось предисловие к данному изданию перевода «Сборника летописей» в 1952 г. Теперь по существу вопроса: ошибка Рашид ад-Дина (или его помощников) с отнесением тангутов либо еще какой-либо нетюркской народности или племени к тюркам — согласитесь, далеко не убедительный аргумент. Ведь при этом очевидно из тех же сведений, содержащихся в «летописи Рашид ад-Дина», что тангуты были именно оседлым народом, а не «кочевым скотоводческим» — их «владения состояли из городов, селений и крепостей» (там же, 143). Также как и уйгуры-тюрки — «в ней (стране уйгуров) много находится городов, и укрепленных мест, главный же город называется Карахоко» (там же, 148).

И при внимательном рассмотрении и объективной оценке видно, что три разных понятия — «все монголы», «племена тюрков», и «кочевники (букв.: обитатели степей)» (там же, 80) — в «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина заметно отличаются друг от друга, то есть эти понятия далеко не тождественны.

А определенная близость и «общность в языке, обычаях и внешности» — этнические признаки тюрок (к которым относятся, как видно из содержания, и «первомонголы», соплеменники Чынгыз хана) в «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина упоминается постоянно (там же, 53, 75, 77, 152–153).

113

В. В. Бартольд приводит следущие сведения из работ Ибн-аль — Насира: «Тем же именем (татары. — Г.Е.) обозначаются у Ибн-ал-Асира и предшественники Чингиз-хана — найманы под предводительством Кучлука… по Ибн-ал-Асиру, это были «первые татары» (ат-татар ал-ула)» (7, 559).

114

Иероглифическое письмо — это знаковая система передачи информации, и передает не язык документа, а смысл его содержания, и для его прочтения не нужно знать, в принципе, языка составителя документа, а достаточно знать систему этих знаков — в данном случае, иероглифов. Это говорит также и о том, что писать иероглифами такой сложный текст может только китаец, досконально изучивший эту систему знаков (37, 243). И никоим образом не значит, что если в тексте документа речь идет о «монголах», или, допустим, о русских — что этот документ составляли русские или халха-монголы — и халха-монголы, и русские составили бы любой документ, бесспорно, используя свою систему письма — языковую — соответственно уйгурским письмом или кириллицей. И было бы ясно, на каком языке составлен документ. И говорить — «написано китайскими иероглифами, но по-монгольски» — то же самое, что и утверждать — «вот это вроде бы русская изба», но построена она «по-французски либо по-немецки», только используя русские материал, проект, и способ постройки — то есть построена соответственно французами или немцами. Или лучше сравним данный случай с другим примером знаковой передачи информации. Например, сказать: «написано по-монгольски китайскими иероглифами» — это то же самое, что и сказать: «он сказал по-монгольски, используя китайскую систему языка глухонемых». А на место слов «по-монгольски» и «китайскую» можно поставить название любой нации.

115

У В. П. Васильева это слово переводится как «улус», «поколение» и он пишет «бу-цзу» (17, 112–113). Л. Н. Гумилев, опираясь также на сведения из источников зарубежных ученых, уточняет в сноске: «цзубу» — прозвище, означающее пастухи-кочевники. Общий этноним, под которым подразумевались татарские (выделено мной. — Г.Е.) племена» (30, 355).

116

Напомню: «дикими», «непокорными», или «сырыми» татарами китайцы называли тех татар, которые жили далеко от них (китайцев) (17, 217). И соответственно, об этих татарах китайцы не имели достаточной информации, и они, по их представлению, должны были заниматься исключительно «звериной ловлей» и собирательством и питаться сырым мясом, поскольку не могли приобщиться к китайской культуре.

117

У современных татар-мусульман распространено бытовое, «светское» наименование Аллаха — «Алла бабай» («Дедушка Алла»). Кераиты-христиане, соответственно, как мы и видим, слово «Авва» — «Отче», христианское имя Бога (в основном в устах Иисуса), также использовали в данном выражении аналогично современным татарам как имя собственное — мы видим в данном случае, что не изменилась природа языка, более того — с того времени сам язык, как видим, мало изменился.

118

Л. Н. Гумилев в приводимой работе высказывает предположение, что название племени найман произошло от халха-монгольского слова «найм» (30, 119), что значит «восемь» (93). Но он же замечает, что «имена собственные и культурные слова» чаще всего «бывают заимствованными у соседей» (там же). Но «найман» тоже «имя собственное» племени. И вполне могло быть заимствованным у соседей, говоривших на языке средневековых халха-монгол, так как «язык монгольский (халха. — Г.Е.) существовал с давнего времени, только не назывался этим именем» (17, 131). Только вот вряд ли правдоподобно будет утверждение, что «монголоязычные кочевники — найманы» почему-то все тюркские имена своих предводителей и всю свою титулатуру «заимствовали» у соседей, и только название племени — оставили «свое». И к тому же — нет никаких сведений, что эти найманы называли себя именно так. Выше уже приводились сведения Ибн аль-Асира, что найманы относились к средневековым татарам.

Но вот что интересно — и не обязательно из монгольского языка могло быть заимствовано название «найман» — слово «найм» есть, например, и в русском языке. И топоним подобный есть в России — в Мордовии есть русское село, так и называется — «Русские Найманы» (предполагают, что от русского слова «найм»), населенное русскими (См: Российская газета, № 152 (3821), 2005 г.). И расстояние от бассейна Иртыша, где «появились» найманы, до России (даже до средневековой Руси) — гораздо ближе, чем до центра Монголии, где, как известно, и обитали в основном носители древнего халха-монгольского языка в рассматриваемое время (17, 129). И «продвигались» эти самые найманы с момента их «обнаружения» историками в Восточном Туркестане почему-то только в западном направлении. Да и зафиксированы они именно как составная часть субэтноса татар «карачу» (карачы, караца) также и в Поволжье, и в Башкирии, да и потомки их остались там же и еще в Сибири (13, 34–35). И до сих пор там и живут. И общались они между собой, как и все «монголо-татары», на «одном известном говоре кыпчака, называемом татарским» (там же).

119

В дополнение к имевшемуся уже этническому значению данного слова, как например, ныне имеет также два значения слово «русский».

120

«Возможно, это христианское имя Увар с характерной для тюркомонгольской фонетики заменой в на б» (30, 357).

121

При внимательном изучении историографии рассматриваемого периода обнаруживается интересная закономерность — все следы материальной культуры и искусства объявляются принадлежащими предкам различных «тюркских народностей» и «племен», и в основном «автохтонам» соответствующего (или ближайшего) «автономного образования» (это если в России), или «титульной нации» страны, где обнаружены предметы материальной культуры или искусства. Но ни в коем случае не признается и даже не допускается мысли, что эти свидетельства материальной культуры могут быть оставлены средневековыми татарами. Например: «В Минусинской котловине сохраняли до XIII в. независимость кыргызы, а в Прибайкалье — курыкане, известные под названием «курумчинские кузнецы», так как у них было наиболее развито изготовление железного оружия». Но письменных сведений в подтверждение «общепризнанного мнения» о том, что «предков якутов-курыкан вытеснили с Байкала предки западных бурят» — нет, сообщает Л. Н. Гумилев, — «якутские былины сообщают, что предки якутов под давлением врагов погрузили свое имущество на плоты и спустились по течению Лены» (35, 222).

Согласен, что «курыкане» жили на Байкале и «уплыли уцелевшие из них по Лене», но сомнительно, что именно от предков бурят и именно в XI–XIII вв. Да и были ли они отдельным этносом — курыканами, почему-то переименовавшимися в якутов? И почему этим «кузнецам потомственным», не в обиду будет сказано, «железные орудия» в последующих веках привозили добравшиеся туда русские? Или же, все-таки, были эти курыкане «единоплеменным поколением улуса, в котором родился Чынгыз хан»? Татары могли быть «вытеснены» с Байкала только в XIV — начале XV вв. китайцами, которые добились значительных для себя результатов, «посылая в глубь страны крупные отряды войск, которые истребляли население, производили разрушения и захватывали стада скота и материальные ценности» (111, 138). Не забудем при этом, что г. Улан-Батор, расположенный относительно недалеко от Байкала, нынешняя столица МНР, была стольным городом китайской колониальной провинции вплоть до 1921 г. И до XVII в., до прихода русских казаков на Байкал, противостоять китайцам там было некому, кроме сибирского мороза.

И немного лингвистики — «курыкан» («курыккан») и ныне по-татарски означает — «тот, который испугался» — от себя добавим — и, вероятно уплыл по реке, а те, которые не испугались и стояли до конца, погибли в неравных боях на Байкале. А кто не погиб, отступили с боями туда, где можно было продолжать жить (и «ковать железо») не только в условиях партизанской войны — в центр Улуса Джучи. И сохранили в памяти народа, как мы видели выше, и море, и г. Мальту, и историю происхождения Чынгыз хана. Но воевали-то не с бурятами-монголами (вот и сведений никаких нет), а с китайцами. А в памяти народной не сохранили бои на Байкале, видно никому не хотелось потомкам рассказывать, как были вынуждены оставить святые места врагу.

122

Мной достаточно было приведено примеров того, что средневековые татары были склонны строить «постоянные обиталища» в виде городов. Вообще-то татары, насколько себя помнят (не «булгары и буртасы» — о них ниже), и двести, и триста и более лет назад старались жить по взможности в домах (городах и аулах), проявляя все признаки оседлого народа, а не в юртах, как хотят представить историки-европоцентристы. А юрта (от татарского «Йорт» — «Дом») всегда была у татар жильем вспомогательным, и называлась с незапамятных времен на татарском языке «тирмэ» (шатер, палатка, «домик»). Подобное передвижное жилье широко использовалось в военных походах и в мирной жизни — на отгонных пастбищах, дальних вырубках и т. п. Много позже была тирмэ-юрта заменена вагончиками, палатками и т. п. (меня очень хорошо поняли чабаны, военные, трассовики, геологи и др.). А халха-монголы, как видно, были склонны считать юрту жильем основным.

123

«Караван» — данное слово образовано от татарского «карау» — «наблюдение, присматривание, охрана», подобно слову «караул» («каравыл»). Слово «караул» означает и поныне (также и в русском языке) — подразделение, коллектив людей, охраняющих соответствующий объект. А слово «караван» («каравын») — соответственно будет означать по-татарски тот объект, который охраняют, защищают. Необходимо уточнить: в современном татарском официальном литературном языке используется арабизированный вариант слова «караван», которое пишется как «кэрван». То есть изменены «а» на «э» (читается примерно как «э») после «к», и «в» на «w» в связи с массовым распространением среди татар арабской письменности и литературы примерно с XIV в. Тогда как в русском языке (написании) данное слово сохранилось более похожим на первоначальное его звучание на татарском языке. Отмечу что в родственном татарскому языку уйгурском языке это слово также сохранило в основном первоначальное звучание и пишется karvan («карван»), и произносится, также как и в разговорном татарском (несмотря на «арабизированное написание»), примерно так же, как и в русском — «каравын». Так случилось и с некоторыми другими словами — например, татарское слово «тылмач» (от «телем ач» — «пояснять язык, речь») в современном татарском почти не применяется (применяется вместо него заимствованное восточное слово «тэржемэн»). А в русском языке оно сохранилось.

124

Л. Н. Гумилев дает ссылку на следующие издания: Сибирские летописи. / Изд. Архивн. Комиссии. 1907. // Миллер Г. Ф. История Сибири. 1937. Т. I.

125

Решение официально признанных богословов-толкователей норм Корана по конкретным вопросам. Имели нормативное значение — общего либо индивидуального характера.

126

У татар обычай этот сохранился и до нынешнего времени — не одобряется, если кто-либо наступает или встает на порог, или тем более стоит на пороге, не решаясь войти (представьте — и дверь входную при этом не закрывает).

127

До сих пор у татар имеется поговорка, у которой смысловой перевод на русский: «сколько ни рой (клюй) — не станешь вороной, и сколько ни читай (имеются в виду именно многообразные толкования Корана) — не станешь муллой». В данной поговорке речь идет о священнослужителях по должности из высшего духовенства, сросшегося с властью правительства Романовых, а не о татарских муллах-священниках — непосредственных старейшинах мусульманских общин (умма) и преподавателей народных школ-медресе. Последние были, по сути, настоящими подвижниками-просветителями среди татар, выдвигаемыми народом, жили среди народа и были уважаемы. И их учение, проповеди и просветительская деятельность имели мало общего с мировоззрением и учением мракобесов мусульманского духовенства из Ближней и Средней Азии, а нередко бывало, что и противостояли им (107).

128

Да и при принуждении к принятию нежелательной веры или измене вере отцов — татары, несмотря на то, что они отнюдь не набожны в повседневности, остаются верными своей совести при любых обстоятельствах — и мы в этом убедимся ниже.

129

Ссылка А. З. Валиди Тугана: «Из книги Н. Н. Пантусова «Как далеко простирались сведения арабских географов в глубь Средней Азии» (13, 222).

130

Ахметзаки Валиди Туган имеет в виду, что древние булгары также вошли частично в состав современных татар и башкир, язык которых практически одинаковый и имеет лишь разницу в произношении некоторых слов — вспомним, он себя относил к татарам-мусульманам (14, 65) и одновременно к башкирам (6, 185). Например, в официальном башкирском литературном языке, в отличие от официального литературного татарского языка, имеются межзубовые «с» и «з» — других различий от татарского практически нет. Но в большинстве диалектов башкирского языка нет и этих отличий от татарского языка. В повседневной жизни татары и башкиры пользуются преимущественно одним языком — можно назвать его и татарским, и башкирским — не придерешься. Во внешности также разницы нет — как среди татар, так и среди башкир встречается монголоидный компонент и преобладает европеоидный. Но разница между двумя народами есть — с точки зрения представителей официальной исторической науки. Официальная точка зрения некоторых ученых-историков РТ, например, такова: «татары (казанские — других, как у нас, считается, почти нет, поэтому или «казанский» — или не татарин (т. е. не «булгаро-татарин», а какой-либо другой «тюрок») — это предки древних булгар, автохтонного и цивилизованного оседлого народа, а башкиры — совсем другой народ, кочевники в недавнем прошлом и т. п.» — то есть повторяется точка зрения, имевшаяся в прошлом у некоторых ученых-западников и утвержденная в 1946 г. научно-партийной конференцией в духе «Краткого курса истории ВКП (б)».

131

Разницу между язычниками и мусульманами миссионеры-католики, из чьих записей-донесений взяты эти сведения, понимали очень хорошо. И естественно, миссионеры вовсе не были заинтересованы указывать в своих донесениях Папе ложные данные о верованиях местного населения.

132

Аргу — «область, простиравшийся от Сайрама до Баласангуна» (8, 207). Где был г. Баласангун, знаем — в районе реки Чу (см. чуть выше в тексте), Сайрам — озеро в Уйгурии, в районе Джунгарских ворот (Восточный Туркестан) — километров 60 на запад от г. Кульджа (ныне территория КНР).

133

Например: «между прочим, даже в семье второго кагана, Угедея, одни сыновья получали христианско-уйгурское воспитание, другие — мусульманское» (8, 264).

134

Хорошо видно даже по контексту, что оба списка — и тот, который составлен на «языке тюркских племен, пришедших с чингизидами в Иран», и тот, в котором «преобладают элементы кыпчакского языка», составлены на одном языке и различия только в диалектах — то есть, составлены они на старотатарском языке.

135

Примечание переводчика: «местное мусульманское население».

136

Эти данные, о выплате дани Чынгыз ханом, пишет В. П. Васильев, подвергая их сомнению, взяты им из Юаньской истории, составленной китайцами уже в конце XIV в.

137

Чжа назывались кочевые племена, отличные от татар: «т. е. инородческие племена, которые были под зависимостью цзиньцев и охраняли их границу» (17, 218).

138

Кстати, нет и сведений и о том, что Чынгыз хан — это «этнический монгол», В. П. Васильев пишет: «Мы сейчас увидим, что «Цзинь-го-чжи», упоминая о Мэнъ-у, Мангу-цзы и Мэнъ в продолжение 65 лет, затрудняется объяснить однакож происхождение имени Мэнгу в названии, появившемся со времен Чингисхана. Если бы тут была какая-нибудь аналогия, то эта история конечно не замедлила бы воспользоваться ею и не забыла бы того имени, которое сама так часто упоминала» (17, 164). Напротив, там описывается история именно даданей — татар, со времени появления их на Иньшане из Маньчжурии и до объявления татарского государя Чынгыз хана императором (там же, 165–167).

139

Маньчжурии, откуда по данным В. П. Васильева, и происходят первоначально татары, которые вышли на Иньшань и распространились далее, в том числе на запад Монголии примерно с VII в., как мы помним — и все совпадает у добросовестных и объективных авторов.

140

Комментарий: «Унекан (Унхан или Ван-хан) — хан христианских кереитов, который до возвышения Чингисхана был самым могущественным лицом в Восточной Монголии. Китайский титул вана, т. е. царя, этот хан получил от чжурчжэньского правительства за помощь, оказанную против татар. Кереиты — монгольское племя, ставшее во главе племенного союза и кочевавшее в бассейнах Нижней Селенги и Халхин-Гола. Христианство несторианского толка утвердилось среди кереитов в начале XI в. Чингисхан первоначально был провозглашен ханом в 1194 г. своими приверженцами из различных татарских племен (выделено мной. — Г.Е.); в 1201 г. одержал победу над своим соперником Чжамухой» (81, Комментарии). Как мы видим, комментатор с нами почти согласен — только «монголами» кераитов объявит Чынгыз хан, как после и остальных татар. А помощь оказывал чжурчженям скорее всего, не Ван-хан, а его дед или отец — и не против татар, а против киданей. Титул вана перешел к Тогрулу по наследству.

141

Как пояснено в первой части, подлинное звучание этого имени-прозвища — Timerching.

142

Курултай — слово татарское. Сохранилось доныне без изменений («Корылтай»). Означает — «съезд», «народное собрание». Напомню, что «Орда» по-татарски означает «Центр» (современное произношение «Urta» — ударение также на последнем слоге).

143

«В этих личных именах нетрудно угадать этнонимы отдельных племен, родов, входивших в состав ряда тюркских народов» — пишет М. А. Усманов. Уточним — «не входивших», а «вошедших» впоследствии, три-четыре века спустя, в состав ряда тюрксих народов. Уже намного позже описываемых событий — в период распада державы монголов, многие представители татар положили начало племенам, а некоторые и народам тюркским — ногаям, узбекам, казахам и др. Или вошли в состав этих народов, например, — туркмен, турок.

А в состав башкирского народа например, мы видели выше — вошло очень много средневековых татар по сравнению с остальными тюркоязычными народами (например, немалая часть мангытов-нугаев), ставшими где татарами, «говорящими по-башкирски», а где-то башкирами, «говорящими по-татарски» (13, 26–27, 35). «Мало того, — продолжает М. А. Усманов, — в трактовке некоторых сюжетов, например, в рассказе о взаимоотношениях Майкы-бека с Чингиз ханом имеется много общего с данными башкирских шаджара (родословных. — Г.Е.), в которых Майкы-бек представлен также самым близким человеком Чынгыз хана и праотцом одного башкирского рода» (105, 111). И в состав нетюркских народов вошло значительное количество татар — самая большая часть (примерно половина) вошла в состав русского народа — великороссов (34, 10–11, 162–163). Естественно, хватило татаро-монголов (средневековых татар) и на то, чтобы просто остаться татарами (сохраниться как татарский этнос) Так что намного больше, чем «немногим более полумиллиона» было средневековых татар в период становления их державы.

144

Комментарий: «Тендук (Тандук, Тендут, Кандук, Сендук и др.) — древняя область, местоположение которой в бассейне Хуанхэ не уточнено» (81, Комментарии). Но предположить можно по созвучию, что вполне возможно и тангут. Хотя, Тангут (государство Ся) и так находился в «бассейне Хуанхэ».

145

Заметим, что и по данным сибирских летописей, сообщающих об этих событиях, Ван-хан был убит в этой войне (30, 146). И нет в объективных источниках сведений о том, что впоследствии, якобы «вернувшись из Тангута (Ся)», он «дружил с Чынгыз ханом против татар и других нехороших монголов», как описывается в «официальной и тайной истории монголов».

146

Смысл в подтасовке дат был, и очень значительный. Мы видели из сведений Мэн-хуна, что в плен к цзиньцам «Темучин» (Timerching) попал, будучи ребенком. В подлинности источника, откуда приведен этот факт, В. П. Васильев не сомневается, а какую он оценку дает персо-китайской легенде, мы уже знаем. А вот согласно «Тайной истории монголов» и «Официальной истории династии Юань», сочиненным в конце XIV в., явным китайско-персидским фальшивкам, оказывается, «неизвестно время, когда «Темучин» попал в плен кчжурчженям». Но у китайцев и персов получается, что сын Чынгыз хана Тулуй «родился…, когда сам Чынгыз хан находился в плену», то есть, говорится в той «китайской хронике, самый младший сын «Темучина», Тулуй — не родной его сын», так как, мол, «неверность Борте (жены Чынгыз хана) вполе очевидна» (31, 470; 33, 109). Это еще не все — старший сын Чынгыз хана Джучи тоже, как следует из «Тайной истории монголов», не родной сын хана! Так как «Бортэ вернулась беременной из меркитского плена и вскоре родила сына — Джучи. Темучин признал его своим сыном и заявил, что Бортэ попала в плен уже беременной. Но сомнения грызли и отца и сына» (31, 453). Сведения о «незаконном» рождении Джучи включены были также в «Сборник летописей» Рашид ад-Дина. Для полного представления о важности приведенных сведений для всяческих интриг врагов монголов необходимо вспомнить, что сын Чынгыз хана Тулуй — это отец Хулагу хана — родоначальника династии Хулагуидов — правителей государства Ильханов-чингизидов на территории современных Ирана, Ирака, Турции, некоторых среднеазиатских стран СНГ. И имея упомянутые «секретные данные», они могли эффективно влиять на правителей государства Ильханов. Могли огласить другим «монголам» и «не-монголам», что хулагуиды и не чингизиды вовсе, и влияли на потомков Хулагу, по всей видимости, через персов — того же Рашид ад-Дина: Мол, «вот наши китайские друзья нашли документ древний, что прадед Ваш, Тулуй, не родной сын Чынгыз хана. …Но ничего — все сохранится в тайне! Я непременно позабочусь об этом!». Рашид ад-Дин имел, при помощи тех же китайцев, также «сведения по родословной джучидов» — правителей Улуса Джучи — будущей России, с которыми воевали персы вместе с татарами Хулагуидов. Вот наглядный пример того, как «история живого этноса может моделировать и настоящее, и будущее».

147

О названии державы монголов см. первую часть.

148

Но еще когда не было у татар этих «мудрых советчиков», они и тогда пленных китайцев старались кормить так, как последние привыкли питаться дома (17, 226–227).

149

Михайло Грушевский. Из книги «Иллюстрированная история Украины». Киев — Львов, 1913.

150

«Хорезм — древнее государство в Ср. Азии с центром в низовьях Амударьи — область развитого ирригационного земледелия, ремесла и торговли, высокой культуры. Возникло в 7–6 вв. до н. э. Земли X. подвергались завоеваниям. В 712 X. завоевали араб. Феодалы. С 1220 г. в составе Монгольской империи; затем Улус Джучи. С 16 в. б. ч. территории Хорезма была включена в Хивинское ханство» (94, 1476).

151

«Мавераннахр — арабское название (с 7 в.) междуречья Амударьи и Сырдарьи с гг. Самарканд, Бухара и др.» (94, 747).

152

Следует отметить, встречаются явные добавления в нормы Йазу (Ясы), внесенные при переписках — и их нетрудно определить. Например, пропагандисты «мусульманского мира», для дискредитации Ясы перед своими подданными и для агитации против татар-чингизидов, «вносили» от себя при переписке в «списки Ясы» «нормы о способе забоя скота»: «Когда хотят есть животное, должно связать ему ноги, распороть брюхо, сжать рукой сердце, пока животное умрет, и тогда можно есть мясо его; но если кто зарежет животное, как режут мусульмане, тогда зарезать его самого» (53, 170) Не учел переписчик-фальсификатор, что мусульмане были в большом количестве и на самых высших должностях в Орде Чынгыз хана «задолго до выступления его из Монголии».

153

Слова принадлежат Иисусу Христу (мир Ему).

154

«Военная демократия — термин, введенный Л. Г. Морганом для обозначения власти военных вождей при сохранении остатков первобытнообщинного коллективизма и демократии на стадии разложения первобытнообщинного строя (например, общество греков гомеровской эпохи). В широком смысле — заключительный этап разложения первобытного общества и преобразования его в классовое общество» (94, 235).

155

«Ибрагимов Галимжан Гирфанович (1887–1938), татарский советский писатель, государственный деятель. Член ВЦИК. Необоснованно репрессирован в 1938 г., посмертно реабилитирован» (94, 476).

156

В современной транскрипции — Махмут Ялавач, и далее будет цитироваться так.

157

В тексте у Ахметзаки Валиди буквально: «яза биреу осен» — то есть «чтобы воздать ему по закону наказание». Необходимо отметить, что цитируемая работа Ахметзаки Валиди написана на татарском языке (письменность на основе арабского алфавита) и на татарском же языке она была издана в России — первое издание в 1912 г. (3, 232). На башкирском языке (кириллица) данная работа была издана впервые в 1994 г. (13).

158

Напомню, что «Кимаки» и «Йемеки» название одного и того же сообщества и государства у разных авторов средневековья (IX–XIII вв.).

159

Примечание Тизенгаузена — «в главе о Хорезмшахе Джузджани называет этого Кадыра сыном Юсуфа Татарского» (102, 14).

160

Комментарий: «То есть Китая» (там же, 14).

161

Тургайская степь — на территории Северо-Западного Казахстана (Зауралье), южнее г. Кустаная. На западе граничит с Южным Уралом и горами Мугоджары, которые являются как бы продолжением на юг Уральских гор.

162

Иргиз (Тургай) река в южной части Тургайской степи, километров 100 восточнее от гор Мугоджары.

163

«Хорасан — историческая область на северо-востоке Ирана. В 3 — сер. 18 вв. X. включал северо-восточную часть современного Ирана, Мервский оазис, оазисы юга современной Туркменской ССР, сев. и сев. — западную части совр. Афганистана. X., кроме Гератской обл. и Балха, вошедших в 18 в. в состав Афганистана, состав. одноименный остан Ирана» (94, 1475).

164

«Человекоубийство они (татары. — Г.Е.) карают смертным приговором, так же как соитие не со своею женщиной» (88, глава 10, «Об их судопроизводстве, судах, смерти и похоронах»). Следует заметить, что законы всех средневековых государств (и европейских тоже), в том числе и в позднее средневековье, и много позднее — в XVII–XVIII вв., предусматривали за прелюбодеяние именно смертную казнь, причем, квалифицированную — в Европе это было, в основном, сожжение заживо.

165

«Вследствие родства» — то есть, присоединившиеся к татарам тоже тюрки.

166

Нугаи — выделились из средневековых татар в XIV–XV вв. в ходе событий при распаде Улуса Джучи в виде субэтноса как сторонники и подданные темника Ногая, в последующем постепенно сложились в отдельный этнос, включив в свой состав многих представителей кочевых племен донских и причерноморских степей.

167

Татищев Василий Никитич (1686–1750), русский историк, государственный деятель. В 1720–1722 и 1734–1737 гг. управлял казенными заводами на Урале. В 1741–1745 гг. астраханский губернатор. Труды по этнографии, истории, географии. «История Российская с самых древнейших времен» (94, 1322). Дополним, что «История…» Татищева В. Н. была полностью отредактирована Миллером Г. Ф. еще в рукописи в соответствии с потребностями европоцентристской концепции истории России. То есть, фактически труд Миллера Г. Ф. и других немецких историков и был представлен россиянам за труд русского историка, вместо его произведения. Как видим, даже преданным им русским не доверяли европейцы, сами писали историю России для нас!

168

«Восточные славяне» — одна из трех основных групп древних славян, названы по месту обитания — Восточная Европа (94, 251).

169

Комментарий: «В других рукописях — Готия, Гота».

170

Комментарий: «Это, очевидно, Чингиз, но самое имя, вероятно, есть испорченное Угедей, Оккодай».

171

«Женщины их [татар] — прекрасные воины и особенно лучницы» (62).

172

Комментарий: «Матрика — Тмутаракань, средневековый город на месте нынешней Тамани, в древности богатая греческая колония, с X–XI в. в обладании черкесов. У Рубрука Matrica и Matriga, у Константина Порфирогенета То Tamatarcha. Имя производят от хазарского наместника города — из двух слов Taman-Tarchan (первое титул, второе — собственное имя)» (2, 78). Заметим, что, скорее всего не «Таман — титул» а наоборот, «тархан» и есть титул: «Чингис хан и последующие монгольские ханы даровали титулы… за их особые заслуги перед государем и государством. Такие привилегированные люди назывались тарханами» (49, 172). А «Таман» — достаточно искаженное транскрипциями слово «Тумен» — административный либо военный термин — округ, формирующий деститысячное воинское соединение, и (или) также и название самого этого соединения. Так что, как видно и по этим данным, и тарханы, и тумены, и татары, которые при Чынгыз хане официально начали называться монголами, наличествовали в Причерноморье много ранее «монгольского нашествия».

173

Угедей, сын Чынгыз хана. Написание этого имени «Укедий» представляется наиболее близкой к действительному звучанию этого имени — есть древнее татарское имя — Уктей (произносится примерно как «Укетей» — с небольшой аспирацией после «к»).

174

Вынужден был указать об этом и Л. Н. Гумилев в своих работах. Но к работам Л. Каэна, на которые и ссылается Ахметзаки-Валиди Туган, он читателя тоже направляет — чтобы сами разобрались (31, 435). И поясняет, что тот период истории именно французские ориенталисты упорно не желают именовать вслед за другими «халха-монгольским», а именуют так, каким он и был — татарским (там же, 463). И не мог никак, проживая и работая в СССР, приводить Л. Н. Гумилев в своих работах точку зрения Ахметзаки Валиди Тугана — «белогвардейца-эмигранта». Он и так, мы видим, сказал столько правды об истории татарского народа, сколько, пожалуй, не сказали А. З. Валиди и Л. Каэн.

175

Натуральное хозяйство: «тип хозяйства, при котором продукты труда производятся для удовлетворения потребностей самих производителей, а не для продажи (то есть — того, что производят, хватает только для себя — на продажу не остается ничего. — Г.Е.). С появлением и углублением общественного разделения труда вытесняется товарным производством» (94, 877) — то есть, когда производительность труда повышается, то начинает кое-что оставаться и на продажу — это уже товарное производство. И соответственно, при натуральном хозяйстве у всех одна забота — добыть бы пропитание для себя, а не до «завоеваний», им отвлекаться некому и некогда от «основного производства» — добычи пропитания и элементарной одежды.

176

Ссылка на: Веселовский Н. Золотая Орда // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и А. Ефрона. СПб., 1894, Т. 24. С. 633–635.

177

«Следует помнить, что статьи были написаны в советское время, и автор был вынужден делать подобные вставки, чтобы статьи были допущены к печати — Примеч. науч. ред.» (34, 245). Отметим, что научный редактор имеет в виду «термины марксистской теории, которые Л. Г. Гумилев отрицал» (там же). Но будем иметь в виду также, что он отрицал также многое другое — для того, чтобы довести до нас главное, что содержится в них — разоблачение «черной легенды» о наших, россиян, предках, в первую очередь — предках русских и татар.

178

Ссылка на: Пашуто В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950, с. 138.

179

Ссылка на книгу: Прохоров Г. М. Кодикологический анализ Лаврентьевской летописи // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1972. С. 77–104; он же. Повесть о Батыевом нашествии в Лаврентьевской летописи // ТОДРЛ. Т. XXVIII. Л., 1974. С. 77–98

180

Например, у Г. В. Носовского и А. Т. Фоменко — можно по-разному относиться к некоторым их гипотезам, но очень много серьезных фактов приводят эти скрупулезные и упорные исследователи о фальсификации истории России (64, 70–97; 65, 23–57).

181

И неясно, откуда мнение, что снежный покров на льду водоема меньше толщиной, чем на суше? Зимняя река — это не каток во дворе или на пруду парка, ежедневно заботливо очищаемый от снега дворниками (до того, как некоторые соизволили встать). И еще — чем раньше ложится снег, или чем толще снежный покров на реке — тем тоньше лед, и может не выдержать трех коней и всадника одновременно, а двое коней у нас — с грузом минимум по 100 кг в среднем. Сантиметров 30 раннего снега на реке среднерусской полосы обеспечит такую толщину льда (в результате теплоизоляции), что и переходить реку пешком — уже будет довольно опасно.

182

Вспомним, что кидани тоже «не пускали татар к железу» в XI в.

183

«Раскопки Старой Рязани обнаружили слой пепла, который покрывал почти всю территорию городища…» — и конечно, делают вывод историки-европоцентристы — город сожгли татары! (49, 108).

184

Если верить официальным историкам-западникам, то во взятом в результате упорных боев Владимире (49, 114–115) было бы некому выражать «радость великую» — должны были, согласно «жестоким правилам татар», «всех поголовно уничтожить».

185

Отсюда и «безбожные татары» у «книжника» — то же самое, что для некоторых наших современников, не слезавших с детства с мягких ковров, «грубая солдатня». К тому же вспомним о приказе Мухури по татарским войскам о строжайшем воспрещении каких бы то ни было притеснений в отношении мирного населения. Правда, не было на Руси и в Дешт-и-Кыпчаке рядом премудрых китайцев или киданей, чтобы это подсказать, но будем все-таки чуток объективнее к предкам и допустим — по аналогии, учитывая, что Мухури был татарин, что татарин Бату хан и русский князь Ярослав тоже были способны додуматься до этого. И без совета китайцев. Или немцев. И еще: «Проявление жестокости по отношению к оказывающим сопротивление они вовсе не считают грехом» (62). Это пишет Матфей Парижский, католик. Вот вопрос — а в какой армии мира учили и учат гуманности по отношению к оказывающим сопротивление? В данном случае западноевропейцем в негативной форме выражена следующая истина: «Проявление жестокости в отношении не оказывающих сопротивление (то есть, кто не воюет, не участвует в боевых действиях, не комбатант, или сдался в плен) татаро-монголы считали грехом» и подобное пресекалось и наказывалось — как и ныне в вооруженных силах всех соблюдающих международное право стран.

186

Как было отмечено выше, в 1224 г. после захвата Юрьева немцы уничтожили все русское население города, и вместо Юрьева возник немецкий город Дерпт (34, 539). Остальные города, намеченные для захвата и уничтожения, взять не получилось у немцев — не успели справиться с дружинами Всеволодовичей до «татаро-монгольского нашествия и ига» — а после захват русских городов стал невозможным, так как немцы «зело бояхуся» связываться с войском Орды-Центра, состоящим из русских, татар и других народов Евразии.

187

Ссылка на: Рудаков В. Н. Восприятие монголо-татар в летописной повести о битве на Калке // Проблемы источниковедения истории книги: Межведомственный сборник научных трудов. М., 1998. Вып. 2

188

«Бродники — население побережья Азовского моря и нижнего Дона в XII–XIII вв., возможно славянское. Участвовали в междоусобицах русских князей, русско-половецких и русско-татарских сражениях» (94, 169).

189

«Князь, знаменитый подвигами славными, но бесполезными, показавший ясно несостоятельность старой, Южной Руси…», — писал про Мстислава Удалого С. М. Соловьев (31, 533). А вот один из «подвигов»: отступление войск, руководимых Мстиславом, после поражения на Калке — «…После битвы, добравшись до Днепра и сев в ладью, он (Мстислав. — Г.Е.) велел рубить прочие ладьи, вместо того чтобы организовать переправу соратников, скакавших следом. Паника? Да! Но и безответственность и безжалостность… Хорошо ли это?» (там же, 530).

190

И без того самим Рашид ад-Дином было очень много внесено «исправлений и дополнений» в историю татар.

191

«Булар и Башгирд» — соответственно Польша и Венгрия (102, 23, 65).

192

Буквально перед этим — за год-полтора, хан Узбек выдал митрополиту, прибывшему в Орду в связи с жалобами священнослужителей о фактах посягательства баскаков на церковное имущество, очередной (после предыдущих ханов) ярлык о неприкосновенности Церкви и недопущении какой-либо пропаганды против православия и привлек к ответственности допустивших произвол баскаков (13, 270–271).

193

Как было отмечено выше, Л. Н. Гумилев в своих работах вынужден был делать вставки, например, подобные утверждению о том, что «при Узбеке, введшем ислам насильно среди татар, и начались усобицы в Улусе Джучи». Или же вставки о том, что «распространение ислама в Повложье означало переход его населения в «мусульманский суперэтнос» — то есть определило враждебное отношение этого населения к русским и татарам-христианам. Причины, почему Л. Н. Гумилев был вынужден делать подобные вставки-клише, указаны выше.

194

«Этот мырза Нугай и вообще, прибывшие с востока татары (монголы) до сего времени не оставляли кочевой способ хозяйствования, (местную) культуру не воспринимали. Мырза Нугай обитал (буквально: ведал хозяйством. — Г.Е.) в Крыму и на Дону» (13, 268). Слово «мурза» (или бий, бек) означает то же самое, что и «князь» на русском языке. Слово «эмир», которым также величают Нугая отдельные авторы, означало должность в государственной системе Улуса Джучи — наподобие министра. Также в пояснении Ахметзаки Валиди мы видим, что татары — именно этническое название, в том числе прибывших с востока монголо-татар, и много раньше, не только во время «нашествия».

195

Идегэй — имя героя, мурза Идегэй восстал против Тохтамыша, уничтожившего по личному произволу, в нарушение Йазу, его семью — спасся лишь Идегэй, его, малолетнего ребенка, спас друг отца, спрятав в своем сапоге — отсюда имя-прозвище героя — от татарского слова «Итек», то есть «сапог», «Итеккэй» — «сапожок». Автор дастана осуждает Тохтамыша за нарушение устоев, завещанных Чынгыз ханом — «хан Узбек был Чынгыз, а вот ты — не Чынгыз…» говорит Тохтамышу народ в образе сына Идегэя, Нурадыма (42).

196

Эпос, скорее всего, создавался в тот период, когда еще не был убит мурза (бий) Идегэй, и в него чуть позже вносились дополнения о гибели героя. В основном дастан посвящен борьбе между двумя историческими личностями — ханом Тохтамышем и бийем Идэгэйем (конец XIV — начало XV в.). Также в эпосе ни слова не говорится, что Тохтамыш не был татарином, или «был монголом» — для автора, как видно по контексту — они представители одного народа — татарского. Просто отмечается, что за Тохтамыша поднялся на войну «весь род Чынгыза», и составил этот «род» огромное войско (42, 142). Так что Идегэю, ввиду недостатка сторонников, пришлось прибегнуть к помощи Шах-Тимера — Великого Хромого — тоже эмира, «из татарского рода Барлас» (41, 23; 42, 128–129). Почему-то в последнем известном мне издании «Идэгэя» (100) из эпоса убрана фраза: «В стране татарского сына Нугая», или, если перевести это с татарского языка дословно: «В стране рожденного татарами Нугая…» Полагаю, связано это с тем, что некоторые представители официальной исторической науки Татарстана вернулись на точку зрения «булгарского, автохтонного» происхождения татарского народа.

197

Ссылка на: Пашуто В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950. С. 296–297.

198

Воин, убивший Нугая, был предан суду Токтой и казнен — не потому, что был русским, как хотят представить это западники, к месту и не к месту приводя этот факт чуть ли не как пример «борьбы с игом». Судили воина, убившего пленного Нугая, потому, что «жестокость в отношении к тем, кто не оказывает сопротивление», в соответствии с Йазу, мы помним, осуждалась и каралась сурово. А воин убил пленника, и в принципе, даже не во внешней войне — необходимо было допросить (и судить) Нугая и не исключено, что он не заслужил бы смерти согласно приговору суда. Так что за убийство пленного, к тому же беззащитного (Нугай был уже в то время в преклонном возрасте), был бы казнен любой — и татарин, и мордвин, и халха-монгол: объявляя приговор, «он (Токта) сказал: «правосудие требует смерти его, чтобы не явился снова кто-нибудь, который сделал бы подобное этому» (101, 114).

199

«Н. С. Трубецкой считал, что одним из основных принципов «традиции Чингисхана» было деление людей на подлых, эгоистичных, трусливых и наоборот, на тех, которые ставят свою честь и достоинство выше безопасности и материального благополучия. По существу, это деление знали сами монголы, называвшие первых «черная кость», а вторых «белая кость» или «люди длинной воли» (34, 44). И согласно этому делению, «власть правителя должна была опираться не на какое-либо господствующее сословие, не на какую-нибудь правящую нацию и не на какую-нибудь определенную официальную религию, а на определенный психологический тип людей» (там же, 45).

Заметим что «аристократ» или «благородный», «честный, достойный» и ныне называется на татарском языке «аксоек», что в дословном переводе на русский язык будет: «белая кость». Есть также слово «карасоек» — что означает «простолюдин». Учитывая, что дворянское сословие у татар и других народов России складывалось в основном при державе монголов, можем отсюда сделать вывод, что отбор в элиту общества у монголо-татар происходил именно по нравственным качествам человека.

200

Ссылка: «Летопись Никона, 2-й том, с. 200» (13, 276).

201

Ссылка Л. Н. Гумилева — Повесть о Куликовской битве / Под. Ред. Д. С. Лихачева, пер. О. П. Лихачевой. Л, 1980. С. 12.

202

Было в войске Дмитрия не меньше этнических татар, чем у Мамая (30, 158). А вот финал Куликовской битвы: «Когда разбежалось его пестрое наемное войско от появления небольшого засадного полка Дмитрия, Мамаю ничего не оставалось, кроме как воскликнуть — «Эх, были бы со мной свои, татары!» (13, 279). Причина того, что Мамай остался практически без «кадрового» татарского войска в том, что «ввиду отсутствия в Сарае правления законных ханов, после вступления Бердибека на ханство, в течение 15–20 лет все татары с Волги начали уходить на восток — на Сырдарью, Иргиз и Саук» (13, 277). Также выезжали «знатные татарские феодалы» каждый со своим войском и на территорию Темниковского княжества — в удел чингизида Бихана, в Мещеру (41, 18), выезжали многие татары, в основном христиане, на Русь (34, 162). И причиной этого «бегства» была вовсе не страх «обусурманивания», или же опасение за свою жизнь при наступивших беспорядках, а нежелание участвовать в бессмысленной междоусобице. Многие затем вернулись с востока, избрав законного хана Токтамыша, участвовали в свержении и изгнании Мамая и в тяжелейшей Отечественной войне с Хромым Тимуром.

203

Ссылка на: Покровский М. Н. Русская история. Т. I. С. 177

204

«Даже удивительно, что до сих пор никто не сравнил число литовских и татарских набегов! В XIV в. война с Литвой начала принимать национальный характер» (31, 655).

205

И вот еще чего не учитывают (или не хотят учитывать) любители смаковать «зверства татар» (или «русских» и т. д.) при штурме городов: количество трупов среди защитников города при успешно завершившемся штурме бывает примерно равно количеству сопротивляющихся — увы, это объективная закономерность войны. И ни одна армия мира пока еще не смогла и не сможет избежать при штурме города жертв среди мирного населения — ворвавшиеся в город войска заняты только одним — уничтожением противника. В рассматриваемом случае населением города в буквальном смысле слова прикрылись литовский князь Остей со своими сторонниками — так как желающих покинуть город не выпускали, то население было у Остея в заложниках.

206

«Примером комплиментарности этносов служат отношения русских и бурят в Забайкалье и контакты русских и татар на юго-восточной границе Московского царства» (34, 36).

207

В данной работе не рассматривается война народов Улуса Джучи и Руси против Хромого Тимура — «палладина мусульманского мира», способного парня из татарского рода Барлас, «разумом и духом» которого завладели восточные феодалы, купцы и религиозные деятели. Также отметим, что приписываемые официальными историками хану Тохтамышу обвинения в «развязывании» этой войны не совсем правильно — Тохтамыш принимал решение о войне с Тимуром, осознавая ее неизбежность — зная о том, что Хромой нападет на Улус Джучи и на Русь. Необходимо было воевать с Тимуром до того, как он усилится, завладев оставшейся частью Азии, и станет способным захватить Улус Джучи и Русь. Таким образом, был сделан тяжелый, но правильный выбор — Хромой Тимур, подобно Наполеону, не смог закрепиться на территории и дойдя, максимум, до Ельца и Средней Волги, поспешил обратно (31, 674–693). Заметим еще, что присоединение Улуса Джучи и Руси к империи Тимура означало бы включение всей территории нынешней России и СНГ в «мусульманский суперэтнос» с последующим разгулом мракобесия. Подобного тому, как это было в Моголистане (Средняя Азия) — там, например, в 1408–1416 гг. «все должны были носить чалму, непослушным вбивали в голову подковные гвозди» (53, 226).

208

«Нынешний настоящий способ по умалению сих магометан: 1. В службы башкирцы и мещеряки и ясашные к назначенному городу Оренбургу хотя по малу назначены будут, однако же которое время там пробудут, то жены без плода останутся, а кого и убьют. Так исстари сию политику во всем государстве над татарами во время Швецкой, Польской и Турецкой войн делали, везде их перед войска в первых рядах на пропажу посылали…». (Изъяснение И. К. Кирилова о территориальном и внутриродовом разделении башкир Уфимского уезда, о живущем на их земле нерусском населении и о мерах борьбы с магометанством и перенаселением уезда. 1735 г., январь) (22, 33).

209

Посмотрим, какое потомство оставили татарские мурзы (бийи), жившие в период Ивана Грозного — если верить европоцентристской истории, все они должны были быть «забитые и запуганные опричниной, чудом уцелевшие после террора Ивана IV». Но оказывается, вовсе нет — вот описывается земельной спор между Пудрышевским монастырем и мусульманином Кулунчаком Еникеевым, главой административной власти Темниковского княжества, сыном князя Еникея Темниковского, 1595 год: «Однако отобрать земли и угодья у князя Еникеева было не так просто. Указанные в грамоте мордовские дворы и пашню он не отдал. Власти же насильственно отобрать те дворы и землю не могли. Слишком могущественен он был, чтобы приказные могли запросто распоряжаться его имуществом. Татарские князья держали себя независимо и могли даже не выполнять распоряжений московского правительства» (41, 49).

210

И вот причина набега Идегэя на Москву (начало XV в.) именно в том, что московский князь Василий дал приют детям законного царя Тохтамыша, противника мятежного мурзы (13, 288), а отнюдь не «грабеж», как толкуют это европоцентристы.

211

В архиве монастыря Серафима Саровского (Арзамас-16) сохранилась родословная хана Саид-Ахмета, правителя одного из обширных областей Улуса Джучи: «Князь Бикан роди князя Хану-Беку. Хану-Бек роди князя Худай-Бердия, Худай-Берды — Касима, Кутая, Мурата. Князь Кутай роди Седехмета (Саид-Ахмета)» (41, 20). Обратим внимание, что «татарский князь Саид-Ахмет на основании ярлыка хана Тохты установил свою юрту в среднем течении реки Мокша (Поволжье — Мещера) в 1298 году, где его потомки построили города Сарыклыч, а затем Темников (там же; 41, 17). И еще — «приведенное нами «Родословие летописное князей Седиахметовых» составлено в 1712 г., православными монахами (русскими и татарами) по древним татарским источникам, «спустя несколько столетий после самих событий, и содержит немало путаницы» (там же, 20). Но, как видим, в родословной указаны все же именно предки князя Саид Ахмета, жившего в конце XIII в. Предков с потомками все же, полагаю, никак монахи-писцы спутать не могли. И видно по родословной, что от Бихана перечисляются его потомки до четвертого поколения — до Саид-Ахмета. И получается, что сам Бихан родился примерно во второй половине или конце XII в. Тогда уже татары «были покорителями и владыками большей части племен и областей» — и именно по всей Великой Степи — Евразии, что видно по контексту сведений из Сборника летописей Рашид ад-Дина (87, 102–103). То есть родословная, скорее всего, ведется как раз с того времени, когда уже был сложившийся этнос средневековых татар, и началось создание ими державы монголов. И теперь вспомним, что самого старшего сына Чынгыз хана звали Би. Много неизвестного в истории татарского народа, и возможно, поэтому и был сокрыт факт существования старшего сына Чынгыз хана, что он при жизни был выбран ханом, подобно Джучи, в каком-нибудь Улусе державы монголов, возможно в западной части Евразии. Может быть, кто-то раскроет и эту загадку. Было Бихановских татар немало — они выставляли еще в XIII в. один тумен, то есть корпус конников примерно в 10 000 сабель. Так как «город Темников, являющийся одним из старейших городов Поволжья, был основан одновременно с городами Тюмень в Сибири и Тюменью на Северном Кавказе, возникшими на местах ставок темников, монгольских военачальников над десятитысячным войском», то есть туменом (41, 19). И значит, была у биханидов-темниковцев (по-татарски — «туменнэр», что дословно означает «тюменцы») возможность сохранить свой язык — и как видим, этот язык был и остался татарским. Здесь необходимо отметить одну существенную неточность в утверждениях С. Г. Кляшторного, который пишет: «погиб он (хан Тохтамыш. — Г.Е.) около Тюмени («низина» — тюрк.; так называлась в то время также местность в низовьях р. Терека)» (53, 218). В приведенном высказывании подразумевается, надо полагать, что города Тюмень «при татарах» еще не существовало — ни в Сибири, ни на Северном Кавказе, так «называлась лишь местность», и значит это слово на тюркском «низина». Не известно, на каком именно из «тюркских» языков слово «Тюмень» означает «низина» — лично мне установить не удалось. Впрочем, само по себе конкретно такого языка — «тюркского» — не существует, и вряд ли когда существовало — так же как и «славянского». И «низина» по-татарски будет по-другому. Наиболее близкие к слову «Тюмень» по звучанию слова будут «тубэн» — «низко», или «туба» — в значении «глубина, омут». Как видим — совершенно разные слова, если сопоставить их со словом «Тюмень». Полагаю, что так и уничтожается подлинная История — не только татар, но и множества россиян татарского происхождения, которых во множестве и среди русских, и среди других соотечественников. «Упущениями» важнейших сведений замечательных русских историков, например, академика В. П. Васильева, и невольным повторением чьих-то ошибок, подобных рассмтренной. Ну и уточним, что слово «тумэн» — и означало давным-давно, и означает на современном татарском языке то же, что и на современном русском языке слово «туман». В современном татарском произносится примерно «тыман» (о правилах чтения буквы «ы» см. в Ч. I, Гл. 2). Так называли воинское соединение, примерно десятитысячный корпус, в отличие от подразделений — «десятков», «сотен» и «тысяч», количество бойцов в которых можно было более или менее легко определить визуально войсковому разведчику противника. И означали корпус именно словом «туман» — чтобы не «засвечивать» лишний раз разведке противника количество войск, задействованных в той или иной операции. Русские применяли с той же целью слово — «тьма», весьма сходное не только по звучанию, но и по смыслу.

212

Могут некоторые возразить, что ныне татар в Мещере меньше, чем, например, в Республике Татарстан — но было вероятно не меньше, чем, например, в Казанском ханстве. И основная причина малого сравнительно количества татар в настоящее время в Мещере в том, что из Темниковского княжества в ходе расширения Московского государства — России «шла постоянная миграция на юг и восток за счет раздачи новых земель» (41, 55–56). Но в Татарской АССР в советское время были созданы все условия для «благоденствия национальных кадров», поэтому там и татар больше стало, а в Мещере и других местностях СССР — нет.

213

Например: «Татары… все исповедуют магометанскую веру, однако, если их называют турками (тигсае), они бывают недовольны, почитая это за бесчестье, название же «бесермены» (besermeni) их радует, а этим именем любят называть себя и турки» (23, 167). Комментарий: «бесермен» — значит «мусульманин», от татарского простонародного произношения «мусурман» (там же, 339). Не знаю, откуда комментатор взял, что татары такие косноязычные. Автор этих строк, общаясь в течение почти сорокалетней сознательной жизни с самыми разными представителями татарского народа, подобного не наблюдал — но знает от стариков нечто другое, из «неофициальной истории», хранимой народом. Объясняется название «бессермен» просто. Заметим, Герберштейн пишет, что «татарам нравится, когда их называют «бессермен», да и турки были отнюдь не прочь так называться вслед за татарами. А слово «бессермен» — из немецкого (германского — более общее понятие) языка. Германцы (особенно немцы), по характеру прямой и искренний народ (кроме авторов произведений воинствующе-европоцентристского толка и соответствующих «агиток»), называли татар именно так, какими они их и знали по многочисленным контактам в течение нескольких веков. Так как в ходе не только войн, но и торговли и дипломатических сношений между западноевропейцами и обитателями Евразии немцы и татары встречались не только на поле боя, но и в процессе торговли, переговоров, обмена пленными и т. п. Да и противнику своему по его поведению на поле боя немцы, как известно, давали в основном объективную оценку. И дали германцы название-определение татарам — «лучшие люди», то есть «besser Man». И слово это закрепилось на Родине, куда привезли его слышавшие неоднократно в свой адрес и в адрес своих товарищей от «немцев» послы, купцы, воины. А вот Герберштейн это, возможно, подзабыл, но скорее — сделал вид в своих «Записках…», что не знает происхождения этого названия — «besserman».

214

Подобное обращение со своими не оправдавшими доверие царями было не редкостью у татар: «После убийства Мухаммед Гирея брат его Садах Гирей, с помощью императора турок, которому тогда служил, занял перекопский престол. Преданный турецким обычаям, Садах Гирей вопреки нравам татар очень редко появлялся на людях и не показывался своим подданным. Поэтому он был изгнан татарами [которые не могли стерпеть такого нарушения их нравов государем]» (23, 184). Напомню, что у татар при ханах были особые советники от «карачи», всегда четное число. Герберштейн называет четырех — это представители из народа, призванные не допускать именно подобных «нарушений нравов татар» их государем (там же, 184, 344). Все приведенные выше примеры «отзыва» татарских царей и контроля за ними их «избирателей» — князей (бийев) «карачы» говорят о том, что у татар в XVI в. сохраняли силу принципы и нормы Великого Йазу Чынгыз хана.

215

Повторю, что нугаи — татары (субэтническая группа — племя татарского народа), чьи предки составляли в определенный период истории (XIII — начало XIV в.) подчиненную мурзе Нугаю (другая транскрипция — Ногай), или бывшими его сторонниками группу татарского народа.

216

Например, есть «общепризнанное» мнение, что хан Ахмат «испугался, что касимовцы, которых было очень мало, «отрежут его войско от обозов», и поэтому решил вернуться». То же был вынужден указать в своих работах и Л. Н. Гумилев (33, 184) — по названным выше причинам, как было уже замечено выше — чтобы иметь возможность довести до нас более важные сведения, которые содержатся в его работах и приводятся мной. И еще — история человечества изобилует военными походами, и насколько известно, нет другого подобного случая, чтобы кто-то из полководцев вернул свое войско с половины пути, «опасаясь, что его отрежут от обозов», тем более, если войско его состоит в основном из кавалерии, как и было у татар. Так что совсем было нетрудно хану Ахмату организовать защиту обоза от «малочисленных касимовцев», не прерывая свой поход. И вернулся он именно из-за того, что не решился вступить в бой с превосходящим его войско.

217

И описание это вовсе не похоже на вымысел — так как перечислено еще и минимум два комплекта луков со стрелами — именно эта подробность, сочетание лука и ружья в те времена имело место. Также в дастане «Идегэй» мы можем прочитать, что и артиллерия имелась уже у татаро-монгол Тохтамыша: описывается выезд войск Токтамыша на войну с Хромым Тимуром — «Под грозным знаменем, унаследованным от Чынгыза, с ханом Туктамышем во главе, выезжали войска из города, и везли с собой черные пушки» (42, 142).

218

Видно, подводил частенько замок «немецкой работы», вот и заменил предок его на русский — и вот вопрос — стоило ли после подобных осечек немецкого оружия менять все в государстве и стране на немецкое? А осечек было у нас после этого — великое множество, и самое большее количество осечек пришлось на государственно-общественную систему немецкого образца, внедренную безо всякого учета местных российских условий. Только расплачиваться за все российскому народу пришлось.

219

Оговорим, что Екатерина II вернула их в сословие дворян: в самом начале 70-х гг. XVIII в. начинается подготовка указа Императрицы о возведении татарских беков и мурз в российское дворянское достоинство, который был подписан 22.02.1784 г. В 1776 г. издается закон, по которому «башкирским и мещерским старшинам и другим татарам предоставляется право производить в России промыслы торговые, заводить заводы и прочее» (41, 136–137). Заметим, подготовка двух важнейших указов Императрицы о возвращении татарским мурзам привилегий дворян начинается в разгар Пугачевской войны. И тогда же, как это практиковалось, было объявлено «государево слово», которое в отличие от слов «партруководства» никогда не нарушалось, так как государь не имел права лгать своим подданным — иначе он просто переставал быть таковым. То есть было сообщено о содержании норм этих указов и введении их в действие в недалеком будущем. Одновременно с этим было объявлено также о самозванстве Пугачева, то есть о том, что он «великий плут и обманщик» благородных людей, которые за него воюют — и было это также заверено «словом государевым». И Пугачев в результате остался без большей части среднего и значительной части высшего комсостава своего войска — и начал терпеть поражение за поражением, хотя, как известно, был за шаг до победы — он уже вышел на оперативный простор, открывающий дорогу на Москву, где его ждало с нетерпением население. А вот если бы он повел себя как Степан Тимофеевич Разин — по-честному с благородными людьми, возможно, и победил бы — ведь за Пугачева пошло гораздо больше дворян — в том числе потомки многих из тех, кто воевал против Степана Разина. И еще отметим — указы Императрицы готовили наряду с «немцами» люди также русские, знакомые, так сказать, с местной обстановкой — как видим, в указах расширительное толкование понятия «татары» не допущено. Тут речь о привилегиях идет — и вводить Императрицу в заблуждение насчет того, что «татарами называют всяких турок, тунгусов, монгол и т. п.» (3, 179) никто не решился.

220

«Георгий Владимирович Вернадский (1887–1973) — русский историк, сын В. И. Вернадского, ученик В. О. Ключевского. В 1920 г. эмигрировал из России. В 1927 г. написал для высших учебных заведений Америки учебник по истории России «Русская история». Автор до 1969 г. постоянно дорабатывал его, включая новейшие материалы» (18, 5).

221

«Китайцы, всегда трусливые, разумеется, разбегались при приближении неприятеля, а, рассеявшись, они с трудом возвращаются на старое пепелище; армия, привыкшая к порядку, будучи разбита однажды, не скоро может соединиться» (17, 151–152).

222

Документы, составленные позднее этого времени, сохранились в основном только в списках, то есть были «переписаны» составителями российской истории — немцами, в XVIII в. Примерно также, как и в Китае — китайцами, составителями монголо-татарской истории в конце XIV в.

223

Сигизмунд Герберштейн, дважды посетивший Московское государство в середине XVI в., предполагается, что около 1527 г., но не позже, говорят официальные историки, хотя записки Герберштейна о поездке в Россию были изданы впервые в Вене только в 1549 г. — сейчас будет понятно, почему так отодвигается в прошлое дата поездки австрийца. Вот Герберштейн пишет о московском князе Иване Великом: «Впрочем, как он не был могущественен, а все же был вынужден повиноваться татарам. Когда прибывали татарские послы, он выходил к ним за город навстречу и стоя выслушивал их сидящих. Его гречанка-супруга так негодовала на это, что повторяла ежедневно, что вышла замуж за раба татар… В крепости Москвы был дом, в котором жили татары, чтобы знать все, что делалось [в Москве]» (23, 68). Учитывая, что сведения Герберштейн получил от источника, который был, скорее всего, из окружения вздорной гречанки, можно сделать вывод, что кое-что соответствует в этих сведениях истине. Например, что никакой «борьбы с игом и освобождения от него» Иваном Великим не планируется, а сотрудничество Великого князя с приезжающими татарами, которых Иван встречает как равных себе, изрядно раздражает гречанку — «агента влияния» Запада. И еще — остается открытым вопрос, который это Иван? А откуда эти татары, которых как друзей встречает Иван, мы уже примерно знаем — и встречает он их по татарскому обычаю (хозяин должен встретить желанного гостя, выйдя за ворота своего дома). Конкретных ответов на эти вопросы сам Герберштейн нам не дает.

224

Отмечу, что отношения к современному Татарстану и городу Казани, как и к «казанским татарам», среди которых множество представителей потомков «самых разных татар России», излагаемое отношения не имеет. В современном татарском мире Казань и Республика Татарстан, несомненно, представляют собой единственный культурный, научный, да и просто национальный центр татар России. Но тому причиной условия несколько иные, чем те, которые объясняются официальными историками. Республика Татарстан — это остров татарского мира, сохранившийся благодаря стойкости всего татарского этноса и деятельности лидеров нации в более поздние времена. Например, в тяжелые периоды «романо-германского ига» и «эпохи тоталитаризма». И значительно укрепила Республика Татарстан как свои позиции, так и авторитет татарской нации особенно в сложнейшие постсоветские времена — несмотря на общую для всей России тяжелейшую политическую и экономическую ситуацию в девяностых годах. Полагаю, все-таки дело здесь не в том, что Республика Татарстан, как пытаются представить некоторые апологеты европоцентризма и булгаризма, «наследие Казанского ханства, последнего и единственного очага татарской государственности в XVI в.».

225

Поход крымского хана Мухаммадгарая на Московию в 1521 г. имел совершенно другие цели, а не «помощь Казани против России»: Мухаммадгарай старался объединить в единое государство все русские княжества и ханства Улуса Джучи, то есть воссоздать державу монголов, продолжая дело своего отца Менгли Гарая — «Великой Орды великого хана, всех монголов падишаха» (106, 193). Как увидим ниже, после подписания договора о вхождении Московии в состав его державы, он незамедлительно увел свое войско в Крым. Но, не успев осуществить свои планы, он был убит — скорее всего, агентами Турции, представительницы «мусульманского мира», которая не желала усиления татар-крымцев, в частности, и Улуса Джучи и Московии — вообще. Также увидим ниже, что жена хана Менгли Гарая Нурсултанбике приложила немало стараний для того, чтобы добиться мира между Москвой и Казанью.

226

Историко-документальный журнал «Гасырлар авазы» («Эхо веков»), Казань, 2000., № 1–2, с. 271.

227

Правил отцебратоубийца 17 лет — период, достаточный для достижения зрелости целым поколением. Так что вражда была унаследована следующим поколением — впрочем, не только вражда, как увидим далее. И вот что интересно — не от «оболгарившегося» ли хана-отцеубийцы и его приближенных берет начало легенда о якобы болгарском происхождении татарского народа? Да и басни о том, что «касимовцы» (заодно и все «остальные татары» — полагаю, меня все татары и другие сведущие в этом земляки поняли) это вроде как «не настоящие» татары и мусульмане, и еще о том, что татары — христиане — вообще чуть ли не «враги народа»?

228

До начала «войны за независимость» Мухаммад-Амин Ивану III: «Великому князю Иван Васильевичу всея Руси, брату моему, Магомед-Аминь царь челом бьет» (106, 196). А ответы начинались так: «Магомед-Аминю царю, брату моему, великий князь Иван челом бьет» (там же, 195). Заметим, что Мухаммад-Амин, будучи уже «татарским царем в Казани», принимал самое активное участие в войнах Московии против Литовского княжества и Польши (23, 67). И крымцы в письмах Великих князей тоже величались так: «Менгли Гирею царю, брату моему, великий князь Иван челом бьет» (106, 195).

229

Под «штукатуркой миллеровской историографии», назначение которой — максимально очернить наших предков (Г. В Носовский, А. Т. Фоменко), все же проступают некоторые объективные сведения о чингизиде Шейхгали хане. По данным Н. М. Карамзина: «Шиг-Алей, хан Мещеры и Астрахани (47, 64, 72–73), потомок Тохтамыша (там же, 78), и, соответственно, ханов Узбека и Джанибека (101, 441). «Алей славился умом основательным» (там же, 212), руководил победоносными походами русских войск против немцев в Ливонию в 1557–1558 гг., (там же, 273). При этом «основные силы российских войск составляли служилые татары», значительная часть которых были татары-темниковцы (41, 41). И понятно, почему австрийцы и другие «немцы» оставили злобно-карикатурное описание Шейхгали хана, к месту и не к месту охотно цитируемое историками-европоцентристами и их последователями (23, 172; 49, 341). «Шиг Алей — коего одни из Ливонских историков именуют свирепым кровопийцею, а другие весьма умным, скромным человеком» (47, 27), кроме походов 1557–1558 г., примерно при том же составе войск руководил также боевыми действиями российских войск против польского короля Сигизмунда в 1562 г., «который пытался остановить русскую агрессию в Ливонии. Этот поход также был удачным для России» (41, 41). Шейхгали хан оставался ханом Касимовского ханства до своей кончины в г. Касимове 20 апреля 1567 года.

230

Декабрь 1540 г. «Казанский царь Сафа-Гирей со многими людьми казанскими, крымскими и ногайскими» количеством в 30 000 человек осадил г. Муром, а войско свое «отпустил села воевать» возле города. То есть, в данном походе на Муром участвовали все войска, которые могло выставить Казанское ханство, и известно, что преимущественно это была пехота (23, 170). «Царь Шигалей со своими татарами… полон русский отняли», и отогнали воинство Сафагарая обратно в Казань (78, 135; 79, 39). И вот пример, как истолкованы события прошлого, и сведения из летописей в угоду легенде о «татаро-монгольском нашествии и многовековой непримиримой борьбе русских с татарами»: оказывается, причина того, почему Сафагарай не стал продолжать штурм города и грабить окрестности, пишет советский историк, в том, что «на помощь осажденному городу пошли великокняжеские воеводы из Владимира», и, «узнав об этом, хан Сафа-Гирей снял осаду и отошел с добычей и пленными» (49, 385). Но почему-то «воеводы за ним не пошли» (там же), то есть, не стали преследовать отступающего противника, «развивая успех», чего следовало бы ожидать — так что, как видим, вряд ли они вообще «пошли к Мурому от Владимира». А ведь расстояние от Мурома до Владимира — примерно равное расстоянию от Касимова до Мурома (от Темниковских территорий — еще дальше до Мурома). И еще — до того как добраться до Мурома, татары Шейхгали уничтожали сначала отряды мародеров — «ногайских людей в загонах», которые грабили и жгли суда и села в Мещере (49, 385) — то есть, в Темниковском княжестве. И это тоже требовало достаточно времени. К тому же Муром расположен на левом берегу Оки — довольно большой реки, так что татарам Шейхгали требовалось время на форсирование ее, чтобы атаковать войско Сафагарая и «отнять русский полон». Несмотря на то, что было начало декабря — река могла еще не стать, а если бы даже был на реке лед, форсирование реки тоже требовало достаточно времени. Но признать, что поход, организованный Сафагараем, был направлен также и против татар — темниковцев и касимовцев, и был отражен ими самостоятельно, и главное — была Шейхгалием одержана бесспорная и быстрая победа практически без потерь и освобождены русские пленные — значит признать: 1) что существовало в данном регионе татарское государство (и даже не одно), и по военным возможностям, самое малое, равное Казанскому ханству; 2) касимовские ханы правомерно претендовали на престол Казани, захваченный ранее отцеубийцей и потому «русские источники упорно продолжали именовать касимовских ханов царями Казанскими» (49, 357). Просто чингизиды, претендуя на ханство в Казани, старались до последней возможности добиться правления над Казанью путем переговоров, максимально учитывая мнение населения города (13, 305–323), стараясь избежать излишнего кровопролития (там же, 315).

231

«Скрытый протест против религиозно-спекулятивной политики казанских ханов отражен в стихах татарского поэта-мыслителя Мухаммадьяра (1542 г.): «От гнета истощаясь, рухнет страна, от гнета ухудшается состояние народа, а не от неверия — ведь неверующий вредит лишь себе» (106, 161).

232

«Кяфыр» (слово из арабского языка) означает «безбожник, неверующий» — противостояние между Московским государством и казанцами, как видим, имело в тот момент также и религиозный характер.

233

В мае 1552 г., то есть через 8 месяцев Сююмбике переезжает в г. Касимов (13, 331).

234

И вот пример, который говорит однозначно о том, что вряд ли можно назвать достоверными утверждения европоцентристов и булгаро-тюркистов о том, что Московское государство (Россия), воевало тогда с татарским народом и (или) с его элитой, пытаясь их «поработить и уничтожить»: татары, предки которых при «бусурманских царях» (то есть татарских ханах, в том числе Казанских) были в составе военно-служилой знати, получают от русского царя оберегательные грамоты, признающие имевшиеся у них ранее права и привилегии, в том числе и на землю. Подобную юридическую силу имели, что точно установлено, в числе прочих, ярлыки хана Ибрагима (1469–1479 гг.), хана Сахибгарая, хана Мухаммадгарая. Эти имена нам уже известны из официальной истории, как имена татарских ханов, «воевавших против русских». Так же дело обстояло и в отношении крымцев после присоединения Крыма к России в конце XVIII в. — точно так же сохранялись у татарской элиты все имевшиеся у них ранее права и привилегии (106, 26–27). И еще пример отношения русских к татарам-мусульманам, уже в «этнопсихологическом» аспекте: несмотря на упомянутый указ Петра I о лишении татарских мурз-чингизидов всех дворянских привилегий ввиду их отказа изменить вере предков, и упорное проведение данной политики правительством Романовых на протяжении 80 лет, вплоть до известного Указа Екатерины II, тем не менее, «соблюдая старые традиции предков, русские чиновники продолжали называть татарских мурз князьями». В том числе и в государственных документах, составляемых ими (41, 208). И это — в документах серьезных, например, таких как в паспортах, выдаваемых воеводами (там же). Тем самым русские, несмотря на старания прозападного правительства Романовых, «признавали права татарских князей, если не на материальные привилегии, то на моральные компенсации» (там же). Но вот что интересно — какие же это старинные традиции, неужели память о «татарском завоевании и иге»? Или все же переданная из поколения в поколение и тогда еще не утраченная память о подлинной совместной истории русских и татар, в которой отражены были правдивые сведения о державе монголов? И были ведь эти чиновники — русские дворяне, весьма принципиальными и верными своим убеждениям и были соответственно воспитаны предками, отнюдь не «забитыми и запуганными трехсотлетним татарским игом и опричниной Грозного», как нас убеждают официальные историки-западники. Так как наперекор указу царя-западника, несмотря на то, что татарские мурзы были в тот период де-юре превращены в государственных крестьян, русские дворяне называют их князями, даже в документах — просто из-за того, что убеждены в этом. И не могут поступать наперекор своим убеждениям.

235

Джером Горсей — английский путешественник, бывал в России в конце XVI в., встречался с Иваном Грозным (94, 329). И подумаем — поехал бы в Россию, и тем более, захотел бы встречаться с Иваном IV англичанин, если бы на самом деле был царь Московии таким, каким его описывают те, кто составлял нашу историю? Я вовсе не хочу сказать, что Иван Грозный был добреньким, как В. И. Ленин в советских фильмах. Да и мы для наших потомков через четыреста-пятьсот лет, тоже, Инша-Алла, покажемся жестокими. Просто знаю какой народ осторожный эти англичане, и предусмотрительный, да и многие читающие эти строки их знают, поэтому, будь царь Иван таким, каким его описали официальные историки, предварительно припрятав архивы его времен, не поехал бы к нему англичанин, полагаю, и тем более, ни за что не стал бы с ним встречаться.

236

Л. Н. Гумилев: «Евразия — в трудах европейских географов до XVIII в. называлась Татарией» (34, 33), часть континента Евразии, «субконтинент». На западе границей Евразии является положительная изотерма января (примерно по линии бывшей границы между Польшей и СССР), на востоке — Великая китайская стена, возведенная по северо-западной границе субтропиков Китая. То есть, Евразия имеет естественные границы, определяемые соответствующими физико-географическими условиями. С севера и с юга соответственно границы Евразии — тундра и пустыни, горные массивы. Согласно взглядам евразийцев, территория Евразии является «месторазвитием» евразийского суперэтноса — сообщества различных этносов, обитающих столетиями на соответствующих ландшафтах — в основном, степном и лесном. Согласно взглядам евразийцев, взаимоотношения этносов евразийского суперэтноса в течение многих веков объективно определялись в основном — общими интересами и взаимной комплиментарностью, а не вечной враждой и борьбой на истребление, например «кочевников» с «оседлыми народами» — как утверждают европоцентристы (там же, 32–35, 55–59).

Content

Г. Р. Еникеев
Корона Ордынской империи, или Татарского ига не было

Содержание

Часть I Этнос, «потерянный» историками

Введение

Глава 1 «Этнос древних монголов», первооснователей монгольской державы, кто они были? Название и самоназвание этноса «древних монголов»

Глава 2 Сведения о языке «древних монголов» — соплеменников Чынгыз хана

Глава 3 Сведения об антропологических признаках «древних монголов», или древних и средневековых татар

Глава 4 Особенности месторазвития «древних монголов». Кимаки и кыпчаки. Некоторые сведения о материальной культуре этноса «древних монголов», или татар Чынгыз хана

Глава 5 «Две составные части и два основных источника» официальной истории о монголах. Легенда об «этнических первомонголах», ее «схема» и суть

Часть II Рождение Сверхдержавы

Глава 1 Предпосылки, условия и мотивы создания «Темучином» и его соратниками государства нового типа. Идеология создателей державы монголов, отраженная в данных историографии. Толкование их различными авторами-историографами

Глава 2 Что было названо «монголо-татарским нашествием на цивилизованный мир»?

Глава 3 Основные причины успеха движения монголов. Сведения о делах Чынгыз хана, его потомков и их соратников. Государственное строительство, государственная политика, правотворчество

Глава 4 Монголо-татарское «вторжение» в «мусульманский мир» и «завоевание государства кыпчаков»

Глава 5 Монголо-татарская империя и Русь. Русь до монголов. Истоки легенды о «монголо-татарском нашествии» и «о порабощении Руси». Сведения об участии русских в движении монголов, в государственной деятельности в монголо-татарской империи и в Улусе Джучи

Глава 6 Идеологическая, политическая и военная агрессия против державы монголов и ее преемницы — России. Ее влияние на историографию. Кое-что, о чем умалчивает «официальная история» Запада и Востока

Заключение

Список использованной литературы:

Примечания