А. Э. Ермановская

Древний мир

Был ли всемирный потоп всемирным?

Одна из самых известных историй и одновременно самых любопытных тайн древности – это, конечно, история Всемирного потопа. «Спустя семь дней воды потопа пришли на землю. В шестисотый год жизни Ноевой, во второй месяц, в семнадцатый день месяца, в сей день разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились; И лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей. И продолжалось на земле наводнение сорок дней, и умножилась вода, и подняла ковчег, и он возвысился над землею. И усилилась вода… и весьма умножалась на земле, и ковчег плавал по поверхности вод. И вода усилилась на земле чрезвычайно, так что покрылись все высокие горы, какие есть под всем небом. На пятнадцать локтей[1] поднялась над ними вода, и покрылись горы. И лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по земле; и птицы, и скоты, и звери, и все гады, ползающие по земле, и все люди. Все, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше, умерло. Истребилось всякое существо, которое было на поверхности земли; от человека до скота, и гадов, и птиц небесных, – все истребилось с земли, остался только Ной и что было с ним в ковчеге. Вода же усиливалась на земле сто пятьдесят дней. И вспомнил Бог о Ное, и о всех зверях, и о всех скотах, бывших с ним в ковчеге; и навел Бог ветер на землю, и воды остановились. И закрылись источники бездны и окна небесные, и перестал дождь с неба. Вода же возвращалась с земли постепенно, и стала убывать вода по окончании ста пятидесяти дней. И остановился ковчег в седьмом месяце, в семнадцатый день месяца, на горах Араратских. Вода постоянно убывала до десятого месяца; в первый день десятого месяца показались верхи гор». (Бытие, 7, 10–24; 8, 1–5).

Так рассказывает о Всемирном потопе Священная книга христиан и иудеев. Согласно Библии, причиной катастрофы был гнев Божий, обрушившийся на окончательно развратившееся человечество. История религии, мифоведение, фольклористика дают нам множество примеров того, как стихийные бедствия, вроде засухи, извержения вулкана, землетрясения, наводнения, трактовались как «кара Божья». Стало быть, речь идет о природном явлении, истолкованном создателями Библии в полном соответствии с их мировоззрением.

Причиной потопов были различные явления природы. Это и землетрясения, порождающие гигантские волны цунами, и весенние паводки, и ураганы, и штормы, нагоняющие воды моря в устья рек и на низменные берега, и проливные дожди, и прорывы плотин. Библейские «отворенные небесные окна», очевидно, ливневые дожди. Как понимать разверзшиеся «источники великой “бездны”» – вопрос спорный. Это могут быть и волны цунами, и нагнанные ураганом воды, и штормовая волна.

Об уровне воды при потопе Библия сообщает следующее: водой «покрылись все высокие горы, какие есть под всем небом», причем вода над ними поднялась «на пятнадцать локтей», то есть 7,5–8 метров.

Масштаб этого бедствия поистине вселенский. Затоплению подверглась вся земля. Суша осталась только «на горах Араратских», где и остановился со своим ковчегом благочестивый Ной. Все известные катастрофы – сущий пустяк по сравнению с тем ужасным потопом, который обрушил разгневавшийся Бог на род человеческий. Ведь «истребилось всякое существо, которое было на поверхности земли; от человека до скота, и гадов и птиц небесных»! Погибли все, «остался только Ной и что с ним в ковчеге». А в ковчеге, помимо Ноя, были «сыновья его, и жена его, и жены сынов его… и, из скотов чистых и из скотов нечистых, и из птиц, и из всех пресмыкающихся по земле» по одной паре.

Когда же случилась эта катастрофа? В Библии говорится, что потоп начался «в шестисотом году жизни Ноевой, во втором месяце, в семнадцатый день месяца». Как соотнести эту дату с той хронологией, которой пользуемся мы? Из Библии известна дата «сотворения мира», там приведена генеалогия различных персонажей и названы сроки их жизни.

И в Средние века, и в Новое время, и по сей день верующие христиане и иудеи, так же как и неверующие ученые, спорят о «точке отсчета», благодаря которой можно было бы сопоставить библейскую шкалу времени с современной. Поэтому мы имеем несколько разных датировок Всемирного потопа, о котором повествует Библия.

Некоторые авторы называют 2501 год до н. э. Другие, опираясь на хронологическую систему, разработанную английским архиепископом Ушером, датируют потоп 2349 годом до н. э. 3553 год до н. э. называет православный богослов, скрывшийся под псевдонимом Ф. Р. Согласно же выкладкам, опирающимся на хронологические данные греческого перевода Библии – Септуагинты («Семьдесят толковников»), Всемирный потоп имел место в 3213 году до н. э. Таким образом, разброс датировок, несмотря на то, что он довольно велик (от 3553 до 2349 года до н. э.), ограничивает время катастрофы IV–III тысячелетиями до н. э.

В позднейшие времена еврейская фантазия украсила легенду о потопе многими новыми деталями. В этих ярких и порой вычурных дополнениях к древней легенде мы читаем о том, как легко жилось человеку в допотопные времена, когда урожаем от одного посева люди кормились сорок лет подряд и когда они могли колдовскими средствами заставить служить себе солнце и луну. Вместо девяти месяцев младенцы находились в утробе матери всего несколько дней и тотчас же после рождения начинали ходить и говорить, не боясь даже самого дьявола. Но вот эта-то привольная и роскошная жизнь и сбила людей с пути истинного, и вовлекла в грехи, более всего в грех алчности и распутства. Этим они вызвали гнев Бога, решившего истребить грешников посредством великого потопа. Однако в милосердии своем он сделал им своевременное предупреждение. Ной по велению Бога поучал их и взывал к исправлению, угрожая им потопом в наказание за бесчестие, причем делал он это в течение целых ста двадцати лет. Но и по прошествии этого времени Бог дал человечеству еще недельный срок, в продолжение которого солнце каждое утро всходило на западе и заходило каждый вечер на востоке. Но ничто не могло привести к раскаянию нечестивцев. Они не переставали издеваться над праведным Ноем, видя, что он строит себе ковчег. Как надо строить ковчег, его научила одна священная книга, которую некогда дал Адаму ангел Разнел и которая содержала в себе все знание человеческое и божественное. Она была сделана из сапфиров, и Ной, положив ее в золотой ларец, взял с собой в ковчег.

Потоп же якобы произошел от встречи мужских вод, падавших с неба, с женскими водами, поднимавшимися от земли. Для стока верхних вод Бог сделал в небе два отверстия, сдвинув с места две звезды из созвездия Плеяды; а впоследствии, для того чтобы приостановить потоки дождя, Бог заткнул отверстия парой звезд из созвездия Большой Медведицы. Вот почему Медведица до сих пор гонится за Плеядами: она требует обратно своих детей, но не получит их до скончания веков.

Когда ковчег был уже готов, Ной стал собирать животных. Они подходили к нему в таком большом количестве, что он не мог забрать всех и сел у порога ковчега, чтобы сделать выбор между ними. Животных, которые ложились у порога, он брал с собой, а те, которые стояли на ногах, отвергались. Даже после такого строго проведенного отбора число видов пресмыкающихся, принятых на борт судна, оказалось не менее трехсот шестидесяти пяти, а видов птиц – тридцать два. Подсчет количества взятых в ковчег млекопитающих не был сделан, но во всяком случае оно было велико, как о том можно судить в настоящее время.

До потопа нечистых животных было гораздо больше, чем чистых, а после потопа соотношение стало обратным, потому что (согласно апокрифическим легендам, а не книге Бытия) от каждого вида чистых животных было взято в ковчег по семи пар, а от каждого вида нечистых – только по две пары. Одно существо, носившее название «реем», оказалось столь громадных размеров, что для него не нашлось места внутри, а потому оно было привязано Ноем к ковчегу снаружи. Великан Ог, царь Башанский, также не мог поместиться внутри судна и сел на крышу, спасшись таким образом от потопа. Вместе с Ноем расположились в ковчеге его жена Наама, дочь Эноша и три его сына со своими женами. Одна странная пара, Ложь и Злосчастье, также нашла себе убежище в ковчеге. Сначала Ложь подошла одна, но ее не впустили в ковчег на том основании, что вход туда был разрешен только супружеским парам. Тогда она ушла и, встретившись со Злосчастьем, уговорила его присоединиться к ней, после чего их впустили обоих. Когда все были уже на борту и потоп начался, грешники – около семисот тысяч человек – собрались и окружили ковчег, умоляя взять их с собой. Ной наотрез отказался впустить их. Тогда они принялись напирать на дверь, стараясь взломать ее, но дикие звери, охранявшие судно, напали на них и многих сожрали; остальные, спасшиеся от их когтей, потонули в поднявшейся воде.

Целый год плыл ковчег; огромные волны бросали его из стороны в сторону; все находившиеся внутри тряслись, как чечевица в горшке. Львы рычали, быки ревели, волки выпи и все прочие животные вопили, каждое на свой манер. Больше всего хлопот доставлял Ною вопрос о съестных припасах. Спустя много времени после потопа его сын Сим рассказывал Елиезеру, слуге Авраама, как трудно было его отцу прокормить весь зверинец. Несчастный все время был на ногах, бегал взад и вперед днем и ночью. Ибо дневных животных надо было кормить днем, а ночных – ночью; великану же Огу пища подавалась через отверстие на крышу. Лев был угрюм и мог вспылить при малейшем раздражении. Однажды, когда Ной задержался с обедом, благородное животное с такой силой ударило лапой патриарха, что он остался с тех пор хромым на всю оставшуюся жизнь и даже не был в состоянии исполнять обязанности жреца.

В десятый день месяца таммуз Ной выпустил ворона посмотреть, не прекратился ли потоп. Но ворон нашел плавающий в воде труп и принялся его пожирать; увлекшись этим делом, он забыл вернуться к Ною с докладом. Спустя неделю Ной начал посылать на разведку голубя, который после третьего полета наконец вернулся, держа в клюве оливковый лист, сорванный им на Масличной горе в Иерусалиме, ибо святая земля была пощажена Богом. Вышедший из ковчега на берег Ной заплакал при виде всеобщего опустошения, причиненного потопом. Сим принес Богу благодарственную жертву за спасение.

Из другого рассказа можно почерпнуть некоторые интересные сведения о внутреннем устройстве ковчега и распределении пассажиров. Домашний скот и дикие звери помещались отдельно в трюме; средняя палуба была занята птицами, а на верхней палубе расположился Ной с семейством. Мужчины были отделены от женщин. Патриарх и его сыновья заняли восточную часть ковчега, а жена Ноя и его невестки – западную часть; между теми и другими в виде барьера лежало мертвое тело Адама, которое таким образом избежало гибели в водной стихии. Этот рассказ, в котором сообщаются еще и сведения о точных размерах ковчега в локтях, а также точный день недели и месяца, когда спасшиеся вышли на берег, взят из арабского манускрипта, найденного в библиотеке монастыря Св. Екатерины на горе Синай.

То, что библейское предание о Всемирном потопе не единственное в своем роде, было известно давно. Вавилонская легенда о великом потопе дошла до нас благодаря вавилонскому историку Беросу, который в первой половине III века до н. э. написал историю своей страны. Берос писал по-гречески, и хотя его труд до нас не дошел, некоторые фрагменты сохранились благодаря позднейшим греческим историкам. Среди этих фрагментов оказался рассказ о потопе. Долгое время он считался пересказом Библии.

Великий потоп произошел в царствование Ксисутруса, десятого царя Вавилонии. Бог Кронос явился к нему во сне и предупредил его о том, что все люди будут уничтожены потопом в пятнадцатый день месяца, который был восьмым месяцем по македонскому календарю. Учитывая грядущее бедствие, бог велел царю написать историю мира и закопать ее в Сиппаре, городе солнца. Кроме того, он велел ему построить корабль и сесть туда вместе со своими родственниками и друзьями, взять с собой запас пищи и питья, а также домашних птиц и четвероногих животных и, когда все будет готово, отплыть. На вопрос царя: «Куда же мне отплыть?» – бог ответил: «Ты поплывешь к богам, но до отплытия ты должен молиться о ниспослании добра людям». Царь послушался бога и построил корабль; длина корабля была пять стадий[2], а ширина – два стадия. Собрав все, что было нужно, и сложив в корабль, он посадил туда своих родственников и друзей. Когда вода стала убывать, Ксисутрус выпустил на волю несколько птиц. Но, не найдя себе нигде пищи и приюта, птицы вернулись на корабль. Через несколько дней Ксисутрус снова выпустил птиц, и они вернулись на корабль со следами глины на ногах. Выпущенные в третий раз, они не вернулись на корабль. Тогда Ксисутрус понял, что земля показалась из воды, раздвинул несколько досок в борту корабля, выглянул наружу и увидел берег. Он направил судно к суше и высадился на горе вместе со своей женой, дочерью и кормчим. Царь воздал почести земле, построил алтарь и принес жертву богам, а потом исчез вместе с теми, кто высадился с ним из корабля. Оставшиеся на корабле, увидев, что ни он, ни сопровождающие его люди не возвращаются, тоже высадились на берег и стали искать его, выкликая его имя, но нигде не могли найти Ксисутруса. Тогда раздался голос с неба, который приказал им чтить богов, призвавших к себе Ксисутруса за его благочестие и оказавших такую же милость его жене, дочери и кормчему. И еще велел им тот голос отправиться в Вавилон, разыскать спрятанное писание и распространить его среди людей. Голос также возвестил им, что страна, в которой они находятся, – Армения. Услышав все это, они принесли жертву богам и отправились пешком в Вавилон. Обломки же корабля, приставшего к горам Армении, существуют до сих пор, и многие люди снимают с них смолу для талисманов. Вернувшись в Вавилон, люди откопали в Сиппаре писание, построили много городов, восстановили святилища и вновь населили Вавилонию.

Таким образом, Берос первым упоминает о местонахождении ковчега после потопа. По словам греческого историка Николая Дамасского, современника и друга Августа и Ирода Великого, «в Армении находится большая гора, называемая Барис, на которой, как гласит предание, спаслось много людей, бежавших от потопа; говорят также, что какой-то человек, плывший в ковчеге, высадился на вершине этой горы и что деревянные остатки того судна сохранялись еще долгое время. Человек этот, вероятно, был тот самый, о котором упоминается у Моисея, законодателя иудеев». Еврейский историк Иосиф Флавий в своем труде «Иудейские древности» пишет, что многие приносили с Арарата частицы Ноева ковчега.

В Средние века свидетельствам Библии верили беспрекословно. Да и кто посмел бы усомниться в Священном Писании? Только еретик или язычник. Стало быть, сомнение в реальности Всемирного потопа есть ересь – со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Эпоху Средневековья иногда необоснованно называют «темными веками». Наука в ту пору существовала, однако философы, математики, логики создавали свои труды в виде комментариев к Священному Писанию, пытаясь доказать его правоту с помощью своих исследований. Зачатки же многих наук о Земле – средневековые гидрография, геология, океанология – возникли как своеобразные «комментарии» к библейскому рассказу о Всемирном потопе.

На вершинах высоких гор находят морские раковины: разве это не доказательство того, что, как утверждает Библия, водой были покрыты «все высокие горы, какие есть под всем небом»? На долины Ломбардии, на поля Нидерландов, на города, стоящие в нижнем течении Рейна, налетают страшные шквалы, наводнения, гигантские волны, уносящие сотни и тысячи жизней, разрушающие здания… Разве это не прямое доказательство тому, что гнев Божий может обрушиться на всю земную твердь? Если океан – это бездна и никому не удается достичь его дна, значит, в этой бездне достаточно воды, чтобы покрыть ею всю землю вплоть до вершин высочайших гор.

В Новое время зачатки наук превращаются в настоящие науки о живой и неживой природе. Но библейские догматы довлеют над многими талантливыми и даже гениальными учеными (включая Ньютона и Кеплера). И Всемирный потоп, принятый как аксиома, не требующая доказательств, стал одним из краеугольных камней складывающихся наук о Земле: не факты должны были доказывать его реальность, а наоборот, «факт потопа» объяснял те или иные факты геологии, гидрологии, океанологии.

Даже в XVIII столетии, «веке Просвещения», первые геологи, закладывая фундамент этой увлекательной области естествознания, находились под сильнейшим влиянием «аксиомы потопа». Характерной фигурой являлся швейцарский ученый А. Шейхцер. Развивая мысли Леонардо да Винчи и других ученых о том, что окаменелости являются не «продуктом творчества природы» (как считали крупнейший ученый античности Аристотель, великий мудрец и ученый Средневековья Абу Али ибн Сина и многие другие авторитеты), а остатками живых организмов, Шейхцер трактовал их как вещественные доказательства Всемирного потопа.

Причем, по мысли Шейхцера, погибли не только сухопутные животные и люди, но и пресноводные рыбы. В Швейцарии, в Еннингенских каменоломнях, была найдена огромная окаменелая щука. Ей-то не лишенный поэтического дарования Шейхцер и дает слово в качестве представителя всего рыбьего царства в сочинении, названном «Жалобы и претензии рыб». Щука жалуется на несправедливость: рыбы тихи и молчаливы – и тем не менее «…мы были уничтожены за грехи людей во время потопа, а теперь нас даже не хотят считать тем, чем мы раньше были, а рассматривают как минеральные образования».

В тех же каменоломнях Шейхцер сделал сенсационное открытие: обнаружил «одного из тех нечестивцев-грешников, который был свидетелем потопа». Находку свою Шейхцер воспел в торжественной оде, посвященной «редкому памятнику проклятого Богом допотопного человека». Памятник сей «содержит несомненно половину или немного менее скелета человека», чья плоть и кости «вошли в камень». Тут «можно хорошо видеть очертания лобной кости, края глазничных впадин, отверстия, через которые проходил большой нерв пятой пары, остатки мозга, скуловую кость, следы носа, кусок жевательной мышцы, шестнадцать спинных позвонков и обрывки кожи». Шейхцер заключал свою оду моралью:

Истлевший прах бедняги-нечестивца,

Смягчи злодейства нынешних времен!

Вскоре крупнейший палеонтолог того времени француз Ж. Кювье, изучив находку Шейхцера, безошибочно определил ее как окаменелые останки гигантской саламандры, родственницы тех, что и по сей день обитают в Японии, и окрестил ее в честь первооткрывателя саламандрою Андриас Шейхцери.

Впрочем, и сам Кювье отдал дань библейской «аксиоме потопа». По мнению этого ученого, справедливо называемого «отцом палеонтологии», земной шар периодически подвергается катастрофам, резко изменяющим его облик: меняется рельеф, меняются моря и горы, меняется животный и растительный мир. Последней такой катастрофой и был Всемирный потоп, о котором повествует Библия. «Поверхность земного шара была жертвой великого и внезапного переворота, давность которого не может быть значительно позже, чем пять-шесть тысяч лет; в результате этого переворота опустились и исчезли страны, населенные до того времени людьми и наиболее известными ныне видами животных; тот же переворот осушил дно последнего моря и образовал страны, ныне обитаемые», – писал Кювье в своем «Рассуждении о переворотах на поверхности земного шара».

Другой великий земляк и современник Кювье натуралист Ж. Бюффон, прекрасно понимая, что масштабы потопа, описанного в Библии, не соответствуют данным науки, тактично разрешил противоречие между знанием и верой, заявив: «Всемирный потоп надо рассматривать как сверхъестественное средство, которым воспользовалось божественное всемогущество для кары людей, а не как естественное явление, в котором все произошло бы согласно законам физики».

В течение многих лет делались попытки доказать правоту Библии, повествующей о Всемирном потопе, с помощью фактов.

В 1800 году американец К. Рич опубликовал сообщение некоего Ага-Хусейна, который утверждал, что добрался до вершины Арарата и видел там остатки ковчега.

Экспедиции на Арарат начались с 1829 года. Первым из ученых здесь побывал Ф. Пэррот, профессор Дерптского университета. Две из его экспедиций так и не добрались до вершины, но в третий раз его усилия увенчались успехом. По возвращении он уверял, что сделал отметку на стенке ковчега. Тем не менее ему не удалось привести доказательства, свидетельствующие о находке.

В 1840 году один журналист из Константинополя объявил о том, что Ноев ковчег найден. Турецкая экспедиция, целью которой было изучение снежных покровов на горе Арарат, обнаружила выступавший из-подо льда огромный деревянный остов некой конструкции, почти полностью почерневший. Жители селений в окрестностях Арарата в ответ на расспросы участников экспедиции говорили, что всегда знали о существовании этого деревянного остова, но не осмеливались подходить близко, так как в проеме верхней части конструкции якобы видели злого духа. Турецкая экспедиция, несмотря на значительные трудности, все-таки добралась до ковчега и убедилась, что он сохранился в хорошем состоянии, был поврежден только один борт.

Один из участников экспедиции рассказывал, что борта ковчега были сделаны из дерева, упомянутого в Священном Писании, которое растет, насколько известно, в долине реки Евфрат. Войдя в ковчег, участники экспедиции убедились, что это судно было предназначено для перевозки животных, так как внутри оно было разделено на отсеки высотой 15 футов (4,5 м). Турецкой экспедиции удалось проникнуть только в три из этих помещений, так как остальные были заполнены льдом.

В 1893 году архидиакон несторианской церкви доктор Нурри опубликовал заметку о том, что «лишь носовая часть ковчега и его корма могут быть доступны, а центральная часть скрыта подо льдом». Ковчег был выстроен из тяжелых брусьев темного красновато-каштанового оттенка. Нурри, обмерив ковчег, обнаружил, что его результаты полностью совпадают с размерами, которые указаны в Священном Писании. Позже было создано общество, которое должно было финансировать вторую экспедицию доктора Нурри, имевшую целью доставить ковчег на Всемирную выставку в Чикаго. Этим планам, однако, не суждено было сбыться, так как правительство Турции не позволило вывезти ковчег за границу.

В августе 1916 года русский летчик Владимир Росковицкий, совершая разведывательный полет вдоль турецкой границы, оказался над Араратом и заметил замерзшее озеро на восточной стороне снежной вершины. Близ кромки озера можно было различить остов большого корабля. Хотя судно частично вмерзло в лед, его борта, в одном из которых были пробоины, оставались снаружи. Видна была, кроме того, половина одной из створок двустворчатой двери. Когда Росковицкий доложил о своей находке, его начальство захотело получить более точное подтверждение этих сведений. После многократных полетов над горой оно убедилось в наличии упомянутого предмета и послало сообщения в Москву и Петроград. Император Николай II повелел послать на Арарат экспедицию. Эта экспедиция обмерила и сфотографировала ковчег, взяла образцы древесины, результаты исследований были отосланы в Петроград. Но собранные документы, по-видимому, были уничтожены во время революций.

История с Росковицким стала известна во время Второй мировой войны. Руководитель советских спецслужб якобы сообщил, что один из его подчиненных совершил полет над Араратом, движимый любопытством и желанием увидеть, есть ли хоть какая-то доля правды в утверждениях его предшественника и коллеги. Советский пилот тоже обратил внимание на некое сооружение, часть которого вмерзла в ледяное озеро.

6 июля 1955 года альпинист Фернан Наварра вместе со своим одиннадцатилетним сыном Рафаэлем обнаружил объект, который он посчитал Ноевым ковчегом. На подготовку экспедиции у Наварра ушло семнадцать лет. То обстоятельство, что гора Арарат находится на границе трех стран – Ирана, Турции и Советского Союза – и что между ними подписано соглашение, запрещавшее подъем на эту гору, оказалось серьезным препятствием для исследователя. Наварра втайне осуществил три попытки, пересекая опасную зону по ночам. Вот как проходила последняя из экспедиций, увенчавшаяся успехом: Наварра к ночи добрался до кромки ледников, следуя указаниям своего проводника-армянина, и поставил там палатку для ночевки, рассчитывая утром продолжить путь, пролегавший по совершенно обледенелым неприступным скалам. Ночью разразился страшный ураган, в результате чего все вокруг покрылось плотной ледяной коркой, и Фернан с Рафаэлем едва не замерзли, так как оказались под глубоким слоем снега при температуре 30 градусов ниже нуля. Утром, как рассказывал Наварра, ему удалось двинуться в путь к тому месту, которое он издалека приметил во время одной из первых своих экспедиций. Однако время он выбрал неподходящее, все было занесено снегом и покрыто льдом. Несмотря на это, ему удалось добраться до цели. С превеликими трудностями, подвергаясь смертельной опасности, он добыл из-подо льда кусок бруса длиной в 1 метр и толщиной 8 сантиметров, из которого были сделаны борта ковчега. В этом месте не было тесаных досок. Когда настало время возвращаться, Наварра был арестован пограничниками. В конце концов его все же отпустили на свободу, оставив ему все фотопленки и образец дерева. Проведенный в лабораториях Каира и Мадрида радиоуглеродный анализ древесины показал, что ее возраст составляет пять тысяч лет. Книга Наварра, вышедшая в свет на французском языке, проиллюстрирована снимками, на которых видно, как автор откалывает кусок древесины от борта ковчега, и на которых запечатлено место, где подо льдом скрыт ковчег; в ней также представлены результаты лабораторных анализов, рисунки, схемы и тому подобное.

Было еще несколько попыток разыскать Ноев ковчег, предпринимавшихся историком-миссионером доктором А. Смитом из Гринсборо (в 1951 году), специалистом по Всемирному потопу, и французским исследователем Ж. де Рике, который совершил восхождение на вулканическую вершину в 1952 году. Эти попытки были безрезультатными.

В августе 1982 года появилось сообщение о том, что на поиски Ноева ковчега отправилась, пройдя через Турцию, американская экспедиция, в составе которой было одиннадцать человек. Членом этой научной экспедиции, на которую было израсходовано около 60 тысяч долларов, был даже бывший астронавт – американец Д. Эрвин, который в 1971 году совершил высадку на Луну в ходе космической экспедиции «Аполлон-12». В своем интервью Эрвин сказал, что наблюдения предыдущих экспедиций не оставляют никаких сомнений в том, что на вершине Арарата действительно есть некое таинственное судно. К этому американский астронавт добавил, что верит в то, что это судно – Ноев ковчег. И по сей день все еще предпринимаются попытки (одна из них была повторена, например, американцами в 1994 году) разыскать ковчег.

Впрочем, есть мнение, что для того, чтобы узнать правду о великом потопе, совсем не обязательно отправляться в далекие и опасные экспедиции. Ее можно найти на страницах самой Книги.

Библия говорит, что потоп продолжался «сорок дней», а вслед за тем утверждает, что «сто пятьдесят дней». Что это – описка или ошибка? Имеются разночтения и в сроках спада воды – то ли три недели, то ли около полугода. Есть и еще одно разночтение в рассказе о потопе: взял ли праведный Ной в свой ковчег по паре всех живых существ или нечистых взял по одной паре, а чистых – по семь? Естественно, что эти расхождения не могли быть не замечены.

Придворный хирург Людовика XIV Ж. Аструк, произведший, говоря словами Гете, хирургическую операцию над Библией, резонно предположил, что в Священной книге содержатся две различные версии, два противоположных варианта. Один из них может быть истинен, другой – ложен. Могут быть ложны оба варианта, но возможно и другое: речь идет о различных потопах, о событиях, происходивших в разное время, но затем слившихся в одно, – и тогда, стало быть, истинны обе версии.

Критики библейского текста единодушно признают, что в древнееврейской легенде о великом потопе, в том виде, как она изложена в книге Бытия, надо различать два первоначально самостоятельных рассказа; впоследствии эти два рассказа были искусственно объединены с целью придать им подобие некой единой и однородной легенды. Но работа по слиянию двух текстов в один сделана так небрежно, что встречающиеся там повторения и противоречия бросаются в глаза даже невнимательному читателю.

Из двух первоначальных версий легенды одна берет начало в Жреческом кодексе (Элохисте), а другая в так называемом Яхвисте. Каждому из источников свойствен особый характер и стиль, и оба относятся к различным историческим эпохам: яхвистский рассказ является, вероятно, более древним, тогда как Жреческий кодекс более поздний по времени. Яхвист был, по-видимому, написан в Иудее в начальный период существования еврейского государства, по всей вероятности, в IX или VIII веке до н. э. Жреческий кодекс появился в период, последовавший за 586 годом до н. э., когда Иерусалим завоевал вавилонский царь Навуходоносор, и евреи были уведены в плен. Но если автор Яхвиста обнаруживает живой, неподдельный интерес к личности и судьбе описываемых им людей, то автор Кодекса, наоборот, интересуется ими лишь постольку, поскольку видит в них орудие Божественного промысла, предназначенное для сообщения Израилю знаний о Боге и всех тех религиозных и социальных установлениях, которые по милости Бога должны были регулировать жизнь «избранного народа». Он пишет историю не столько светскую и гражданскую, сколько священную и церковную. История Израиля в Элохисте – скорее история церкви, нежели народа. Поэтому его авторы подробно останавливаются на жизнеописании патриархов и пророков, которых Бог удостоил своим откровением, и торопится пройти мимо ряда обыкновенных смертных, упоминая только их имена, точно они служат лишь звеньями, соединяющими одну религиозную эпоху с другой, или ниткой, на которую с редкими промежутками нанизаны драгоценные жемчужины откровения. Отношение Кодекса к историческому прошлому предопределяется современной его авторам политической обстановкой. Наивысший расцвет Израиля был уже в прошлом, его независимость утеряна, а с нею исчезли и надежды на мирское благоденствие и славу. Мечты о могуществе, вызванные в душе народа воспоминаниями о блестящих царствованиях Давида и Соломона, мечты, которые могли еще на время сохраниться даже после падения монархии, давно померкли в темных тучах наступившего заката нации под влиянием суровой действительности чужеземного владычества. И вот когда не нашлось выхода для светских амбиций, неугасимый идеализм народа нашел для себя выход в другом направлении. Мечты народа устремились в другую сторону. Если они не могли найти себе места на земле, то небо оставалось еще открыто для них. Вожди Израиля стремились утешить свой народ, вознаградить его за все унижения, выпавшие на его долю в жизни материальной, и поднять его на высшую ступень жизни духовной. Для этой цели они создали сложный религиозный ритуал, чтобы с его помощью присвоить себе всю Божественную благодать и сделать Сион святым городом, красой и центром царства Божия на земле. Подобные стремления и идеалы придавали общественной жизни все более религиозный характер, выдвигая на первый план интересы храма и увеличивая жреческое влияние. Царь был заменен первосвященником, унаследовавшим от монарха даже пурпурные одежды и золотую корону.

Яхвист и Элохист, образовавшие вместе рассказ о великом потопе в книге Бытия, отличаются друг от друга как по форме, так и по содержанию. Из формальных отличительных признаков, состоящих в разном наборе слов того и другого источника, важнейшим является различное наименование божества в еврейском тексте: в Яхвисте оно неизменно называется Яхве, а в Жреческом кодексе – Элохим. В русском синодальном переводе Библии названия эти передаются соответственно словами «Господь» и «Бог». Замена еврейского Яхве словом «Господь» основана на подражании евреям, которые при чтении Писания вслух всегда заменяют священное слово «Яхве», где бы оно ни встречалось в тексте, словом «адонай», что значит «господин». Но в рассказе о потопе, да и вообще во всей книге Бытия автор Кодекса избегает называть Бога Яхве, заменяя его словом «Элохим», которое в еврейском языке служит для обозначения Бога, на том основании, что Божественное имя Яхве было впервые открыто Богом Моисею, а потому не может быть применяемо к Богу до появления этого героя. Автор же Яхвиста не разделяет этого взгляда на происхождение имени Яхве и поэтому свободно применяет по отношению к божеству начиная с самого сотворения мира.

Еще более, чем словесные различия, бросаются в глаза различия в содержании яхвистского и жреческого рассказов, доходящие иногда до прямого противоречия, что является лучшим доказательством наличия разных источников легенды о потопе. Так, у автора Яхвиста различаются чистые и нечистые животные, причем первые вводятся в ковчег в количестве семи от каждого вида животных, а последние – лишь в количестве двух. Между тем, автор Кодекса не делает никакого различия между животными, но зато ограничивает число спасаемых в ковчеге животных одной парой от каждого вида. Объяснить это противоречие можно тем, что, по его представлению, различие между чистыми и нечистыми животными было впервые открыто Богом Моисею, так что Ной ничего об этом не мог знать; автор же Яхвиста наивно полагал, что человеческому роду уже в самые ранние времена было свойственно отличать чистых животных от нечистых, считая, что такое различие основано на очевидном для каждого естественном законе природы.

Другое серьезное разногласие между авторами относится к вопросу о продолжительности потопа. По яхвистскому рассказу, ливень продолжался сорок дней и сорок ночей, после этого Ной оставался в ковчеге еще три недели, пока не спала вода и не показалась земля. Таким образом, потоп продолжался всего шестьдесят один день. Из жреческого же источника явствует, что до спада воды прошло сто пятьдесят дней, а собственно потоп длился двенадцать месяцев и десять дней. Принимая во внимание, что у евреев был принят лунный календарь, двенадцать месяцев составляют триста пятьдесят четыре дня; прибавляя сюда еще десять дней, получаем солнечный год в триста шестьдесят четыре дня. Так как автор Кодекса определяет, таким образом, продолжительность потопа приблизительно в один солнечный год, то можно безошибочно утверждать, что он жил в то время, когда евреи уже научились исправлять ошибку лунного календаря, наблюдая за солнцем.

Источники обнаруживают расхождение в указании «механизма осуществления» потопа: по Яхвисту, единственной причиной катастрофы был ливень, а в Кодексе говорится, что вода хлынула одновременно с неба и из-под земли.

Наконец, автор Яхвиста заставляет Ноя строить алтарь, на котором он принес Богу жертву в благодарность за спасение от гибели во время потопа. В Кодексе же ничего не говорится об алтаре и жертвоприношении, без сомнения, потому, что по закону, которому автор остается верен, не может быть и речи о каком-либо алтаре вне Иерусалимского храма, и еще потому, что для Ноя, как для простого мирянина, было бы неслыханной дерзостью совершить самому жертвоприношение и таким образом присвоить себе функции духовенства. А этого автор Жреческого кодекса никак не мог допустить со стороны столь уважаемого патриарха.

Итак, сравнение обоих рассказов дает основание утверждать, что первоначально тот и другой имели самостоятельное существование и что яхвистский рассказ был значительно старше жреческого. Автору его, очевидно, не был известен закон о едином святилище, запрещавший жертвоприношение везде, кроме Иерусалима, – этот закон был впервые ясно сформулирован и претворен в жизнь при царе Иосии в 621 году до н. э., следовательно, яхвистский текст был составлен раньше и, быть может, намного раньше этой даты. Жреческий текст появился спустя некоторое, вероятно, довольно долгое время после этой даты, так как его автор знает закон о едином святилище и не допускает мысли о нарушении его Ноем.

Библия сообщает точные размеры ковчега, в котором поместились Ной с семейством и «чистые и нечистые» пары животных: «длина ковчега 300 локтей, ширина его 50 локтей, а высота его 30 локтей». Ковчег имел три этажа. Так как величина древневосточного «локтя» хорошо известна – она составляет 45 сантиметров, совсем нетрудно вычислить «жилую площадь» судна Ноя. Помножьте 300 на 0,45 метра – и вы получите длину ковчега, равную 135 метрам. Ширина будет равна произведению 50 на 0,45 метра, то есть 22,5 метра, а площадь палубы – произведению 135 и 22,5, то есть около 3040 квадратных метров. Так как ковчег был трехпалубный, то 3040 нужно еще умножить на 3, и в итоге получаем «полезную площадь» ковчега – 9120 квадратных метров. Здесь разместился Ной, его супруга, сыновья и невестки. На борт было взято «по паре» всех живых существ, которые, так же, как и Ной с семейством, требовали места и запасов пищи минимум на сорок дней.

Сейчас количество видов млекопитающих на земном шаре считается равным около трем с половиной тысячам, а так как взято было по паре, получаем семь тысяч особей: львов и слонов, кроликов и волков, лисиц и гиен, бегемотов и горилл, буйволов и землероек и т. д. и т. п. На 9120 квадратных метрах им бы пришлось тесновато.

А ведь есть еще около двадцати тысяч видов птиц (и это число надо умножить на два, ибо взято было «всякой твари по паре»), около пяти тысяч видов пресмыкающихся и земноводных (вновь умножьте на два) и более миллиона видов насекомых! Очевидно, вся эта прыгающая, квакающая, рычащая, чирикающая, мяукающая, хрюкающая, мычащая, визжащая орава не могла бы разместиться в Ноевом ковчеге. Что уж тут говорить о запасах пищи для всех этих живых существ, среди которых были и травоядные, и хищные, и насекомоядные, и всеядные звери, птицы, гады, букашки…

Столь же неправдоподобным выглядит свидетельство Библии о том, что под водой скрылись вершины самых высоких гор, за исключением «гор Араратских». Во-первых, потому, что на земном шаре есть горы, в два раза превосходящие высоту красавца Арарата. Как они могли уйти под воду, если «горы Араратские» стали прибежищем для Ноя и его семейства? Во-вторых, никаких имеющихся запасов воды не хватило бы на то, чтобы покрыть нашу планету слоем воды высотой хотя бы в 200 метров – даже в том случае, если бы растаяли все льды Антарктики и Арктики, все ледники в горах и вся влага, содержащаяся в атмосфере, выпала бы в виде проливного дождя.

Сторонники достоверности библейской легенды о потопе приводят в доказательство своей правоты тот факт, что сказания о катастрофических потопах встречаются у разных народов. Можно перечислить страны, в которых они имеют или имели место. В Азии: в Вавилонии, Палестине, Сирии, Фригии, в древней и современной Индии, в Бирме, на Малайском полуострове и на Камчатке. Интересно, что предания о потопе сосредоточены преимущественно в Южной Азии и практически отсутствуют в Восточной, Центральной и Северной Азии. В особенности замечательно то, что ни китайцы, ни японцы не сохранили в своей обширной и древней литературе ни одной народной легенды о таком всеобщем наводнении, от которого погибло все человечество или его значительная часть.

В Европе предания о потопе местного происхождения встречаются гораздо реже, чем в Азии; они были известны в Древней Греции. В Африке, включая Египет, легенды о великом потопе, видимо, отсутствуют.

Легенды о великом потопе ходят на островах Малайского архипелага, у туземных племен Филиппинских островов, у изолированно живших обитателей Андаманских островов в Бенгальском заливе. В Новой Гвинее и Австралии также существуют сказания о великом потопе; встречаются они также и на небольших островах Меланезии, образующих большую дугу, которая охватывает Новую Гвинею и Австралию с севера и востока. Еще далее к востоку предания о потопе широко распространены среди полинезийцев, составляющих население разбросанных в океане большей частью маленьких островов, от Гавайских на севере до Новой Зеландии на юге. В Микронезии легенда о потопе популярна на островах Палау.

Много преданий о потопе имеется в Южной, Центральной и Северной Америке, от Огненной Земли на юге до Аляски на севере, на обоих континентах от востока до запада; притом они существуют не только среди индейских племен, но и среди эскимосов, от Аляски на западе до Гренландии на востоке.

Такова в общих чертах география распростанения подобных легенд. Находятся ли они все в связи между собой или же возникли самостоятельно в различных частях земного шара? Раньше исследователи под влиянием библейской традиции склонны были отождествлять легенды о великом потопе, где бы таковые ни были обнаружены, с библейским преданием о Ноевом потопе, полагая, что все такие легенды являются более или менее испорченными версиями того единственного, достоверного и подлинного рассказа о великой катастрофе, который изложен в книге Бытия. Приведем в качестве примера древнеиндийскую легенду о потопе.

Никакого рассказа о великом наводнении мы не находим в Ведах, этом древнейшем литературном памятнике Индии, составленном, по-видимому, в конце II – начале I тысячелетия до н. э. Но в позднейшей санскритской литературе неоднократно встречаются различные версии сказания о потопе, причем каждая из них при общем сходстве сохраняет свои особенности. Древнейшее из известных нам преданий содержится в так называемом Саталатха Брахмана, прозаическом сочинении, посвященном вопросам священного ритуала и написанном, как полагают, незадолго до появления буддизма, то есть не позднее VI века до н. э.

«Утром принесли Ману воду для умывания, совершенно так же, как теперь ему всегда приносят воду для омовения рук. Когда он умывался, ему попала в руки рыба. Она сказала ему такое слово: «Взрасти меня, и я спасу тебя!» – «От чего ты спасешь меня?» – «Потоп снесет все земные создания; я спасу тебя от потопа!» – «Как же мне взрастить тебя?» Рыба ответила: «Пока мы малы, нам не миновать гибели: одна рыба пожирает другую. Сперва ты будешь держать меня в кувшине; когда я перерасту кувшин, ты выроешь колодец и там будешь держать меня. Когда я перерасту колодец, ты пустишь меня в море, ибо тогда мне уже нечего бояться гибели». Скоро рыба стала гхашей, а эта порода – самая крупная среди рыб. После этого она сказала: «В таком-то и таком-то году произойдет потоп. Ты должен тогда вспомнить обо мне и построить судно, а когда начнется потоп, взойди на него, и я спасу тебя от потопа». Взрастив рыбу так, как она просила, Ману пустил ее в море. И в том самом году, который предсказала рыба, он вспомнил ее совет и построил судно, а когда начался потоп, он взошел на него. Тогда рыба подплыла к нему, и он привязал канат от своего судна к ее плавнику и таким образом скоро приплыл к той далекой горе, что на севере. Тут рыба сказала ему: «Я спасла тебя; привяжи теперь судно к дереву, но смотри, чтобы вода не снесла тебя, пока ты будешь оставаться на горе; когда же вода спадет, ты можешь понемногу спуститься вниз». И он понемногу спустился с горы. Вот почему тот склон северной горы называется «спуск Ману». Потопом были уничтожены все создания; один лишь Ману уцелел…

Желая иметь потомство, он стал вести благочестивую и строгую жизнь. Он также совершил жертвоприношение «пака»: стоя в воде, принес жертву из осветленного масла, кислого молока, сыворотки и творога. От этого через год произошла женщина. Когда она стала совсем плотной, то поднялась на ноги, и, где она ни ступала, следы ее оставляли чистое масло. Митра и Варуна, повстречавшись с ней, спросили: «Кто ты такая?» – «Я дочь Ману», – отвечала она. «Скажи, что ты наша дочь», – сказали они. «Нет, – настаивала она, – я дочь того, кто произвел меня». Тогда они пожелали иметь в ней долю, но она, не сказав ни «да» ни «нет», прошла мимо. Она пришла к Ману, и он спросил ее: «Кто ты такая?» – «Твоя дочь», – отвечала она. «Как, ты, слава творения, ты – моя дочь?» – спросил он. «Да! – сказала она. – Теми жертвами из чистого масла, кислого молока, сыворотки и творога, которые ты принес в воде, ты произвел меня. Я – благодать; используй меня, когда будешь приносить жертвы. И если ты используешь меня, когда будешь приносить жертвы, то станешь богат потомством и скотом. Всякое благо, какое ты вздумаешь просить через меня, будет дано тебе». И вот он стал пользоваться ею во славу Бога в середине жертвоприношения, а середина жертвоприношения – это все, происходящее между вступительной и заключительной жертвой. Вместе с ней он продолжал вести благочестивую и строгую жизнь, желая иметь потомство. Через нее он произвел человеческий род, род Ману, и всякое благо, которое он просил через нее, было дано ему».

Очевидно, что эта легенда имеет мало общего с библейской. Утверждать, что подобные сказания являются переделками божественного оригинала, данного людям в Библии, тем более невозможно в настоящее время, когда доказано, что библейский оригинал на самом деле вовсе не оригинал, а сравнительно поздний пересказ гораздо более древней вавилонской или, правильнее, шумерской легенды.

Археологам суждено было извлечь из давно утерянных архивов Ассирии подлинную вавилонскую версию легенды. При раскопках Ниневии, составляющих славу и гордость XIX века и имеющих чрезвычайное значение для изучения истории Древнего мира, английским исследователям удалось обнаружить значительную часть библиотеки царя Ашшурбанипала, царствовавшего в 668–627 годах до н. э. Этот царь, наводивший ужас на многие народы вплоть до берегов Нила, украсил свою столицу великолепными сооружениями и собрал в ее стенах из ближних и дальних стран многочисленные тексты по истории, естествознанию, грамматике и религии для просвещения своего народа. Тексты эти, в значительной части заимствованные из вавилонских источников, представляют собой клинописные таблицы из мягкой глины, впоследствии обожженные и сложенные в библиотеке. Библиотека была, по-видимому, расположена в верхнем этаже дворца, который во время последнего разграбления города рухнул от пожара, причем большинство таблиц разбилось вдребезги. Сохранившиеся потрескались и опалены огнем пылавших развалин. Ситуацию усугубили кладоискатели, которые искали здесь для себя не научные сокровища, а настоящий золотой клад, чем немало содействовали еще большей разрозненности этих драгоценных памятников. В довершение всех бед богатая солями вода, каждую весну проникающая в почву, пропитывала таблицы. Соли кристаллизовались по линиям трещин, и по мере роста кристаллы расщепляли и без того разбитые таблицы на более мелкие фрагменты. Все же благодаря кропотливому труду Д. Смита, хранителя Британского музея, множество фрагментов было восстановлено.

Подростком Джордж Смит, выходец из семьи рабочего, был принят учеником в фирму, исполнявшую заказы на гравировку по меди. Прошло несколько лет, и фирма приняла заказ, резко отличавшийся от обычных: необходимо было выгравировать таблицы, прилагавшиеся к монографии известного английского востоковеда Генри Роулинсона, добившегося успеха в расшифровке клинописных знаков, оставленных жителями Двуречья, ассирийцами и вавилонянами. Смит, гравируя значки, хранившие молчание на протяжении двадцати пяти столетий и понятные лишь считанным единицам ученых, заинтересовался причудливыми клиньями. Любознательный юноша стал с увлечением заниматься этой письменностью и вскоре достиг больших успехов в чтении «глиняных книг» Ассирии и Вавилонии.

В возрасте 21 года Смит стал реставратором в Британском музее. Основной его задачей было составлять из отдельных фрагментов, которые находят археологи в земле Междуречья, целые таблички, «страницы» глиняных книг. Естественно, что для этого надо уметь читать эти книги. И в этом деле Джорджу Смиту нет равных в мире.

Осенью 1872 года Смит был занят разбором табличек, обнаруженных при раскопках столицы Ассирии, «логова львов»– Ниневии. Впрочем, табличками назвать их было трудно. Это были груды обломков, перемешанные с землей и мусором, – все, что осталось от библиотеки могущественного царя Ассирии Ашшурбанипала, сожженной вместе с дворцом и всем городом Ниневией.

Разбирая очередной фрагмент, обломок таблички, покрытой клинописными знаками, Смит обнаружил на нем, к своему полному изумлению, такой текст:

У горы Ницир корабль остановился,

Гора Ницир корабль удержала, не дает качаться.

Один день, два дня гора Ницир держит корабль,

не дает качаться,

Пять и шесть гора Ницир держит корабль, не дает качаться.

При наступлении дня седьмого

Вынес голубя и отпустил я;

Отправившись, голубь назад вернулся:

Места не нашел, прилетел обратно.

Древний текст, начертанный на странице глиняной книги, на табличке, возраст которой намного превосходил время создания Библии, говорил о потопе! Джордж Смит стал искать продолжение рассказа среди фрагментов, присланных ему с раскопок в Ниневии. Оказалось, что этот рассказ входит в поэму, повествующую о героических делах Гильгамеша.

В поисках бессмертия герой отправляется к старцу Утнапиштиму, единственному из рода человеческого, кто спасся во время Всемирного потопа. Утнапиштим говорит Гильгамешу:

Я открою, Гильгамеш, сокровенное слово,

И тайну богов расскажу тебе я.

Шуруппак – город, который ты знаешь,

Что лежит на берегу Евфрата;

Этот город древен, близки к нему боги.

Задумало сердце богов великих потоп устроить…

Но тщетно искал Смит среди обломков табличек подробный рассказ старца Утнапиштима о потопе. Кроме приведенного выше фрагмента, в ящиках, присланных археологами, табличек с его продолжением не содержалось.

Между тем древние писцы утверждали, что повествование о делах Гильгамеша записано на двенадцати таблицах по триста строк в каждой – на одну таблицу по песне. Рассказ о потопе был на одиннадцатой таблице – но Смит держал в руках лишь ее обломки.

Тогда молодой ученый решился на рискованный шаг: он организовал экспедицию (ее финансировала газета «Дейли телеграф») на место раскопок, чтобы найти недостающие части одиннадцатой таблицы «Эпоса о Гильгамеше» (так стали называть ученые и литературоведы это древнейшее эпическое повествование о человеке, «все видавшем до края мира, познавшем моря, перешедшем горы», – этими словами начинается первая таблица-песня о деяниях Гильгамеша). Чтобы осуществить свой план, ему надо было совершить поездку в Месопотамию, отделенную от Лондона несколькими тысячами километров, и там, в многослойной толще гигантского холма, едва потревоженной предыдущими раскопками, отыскать несколько глиняных табличек, причем именно тех, которых ему недоставало. Это была задача, которую можно сравнить с поисками иголки в стоге сена. И снова произошло невероятное: ему действительно удалось найти недостающие фрагменты сказания. Он привез домой 384 таблички, в том числе и недостающую часть истории Утнапиштима, так взволновавшей его при первом чтении. Это была история потопа – не обычного наводнения, упоминание о котором можно найти в ранней мифологии чуть ли не всех народов, а совершенно определенного потопа, о котором впоследствии было рассказано в Библии, ведь судьба Утнапиштима была так похожа на судьбу Ноя!

Джорджу Смиту удалось реставрировать знаменитую эпическую поэму о Гильгамеше в двенадцати песнях, вернее, таблицах. Это великое открытие было обнародовано Смитом на собрании Общества библейской археологии 3 декабря 1872 года.

По остроумной догадке Генри Роулинсона, двенадцать песен поэмы о Гильгамеше соответствуют двенадцати знакам зодиака, так что движение рассказа в поэме как бы следует за движением солнца в течение всех двенадцати месяцев года. Эта теория до некоторой степени оправдывается местом, какое занимает в поэме легенда о потопе, изложенная в одиннадцатой песне, потому что вавилонский одиннадцатый месяц приходился как раз на дождливый сезон, был посвящен богу ветров Рамману и назывался «проклятый месяц дождей».

Герой поэмы Гильгамеш потерял своего дорогого друга Энкиду, похищенного смертью, и сам тяжело заболел. Опечаленный происшедшим и в страхе перед грядущим, он решил разыскать своего предка Утнапиштима, сына Убара-Туту, и узнать от него, как смертный человек может обрести вечную жизнь.

Утнапиштим, думал он, наверное, знает этот секрет, так как сам стал подобен богам и живет теперь где-то далеко в блаженном бессмертии. Тяжелый и опасный путь пришлось совершить Гильгамешу, чтобы дойти до него. Он должен был перейти через гору, охраняемую двуполым скорпионом, там, где заходит солнце; он шел по темной и страшной дороге, где ни разу не ступала нога смертного; он переправился на лодке через обширное море, перебрался по узкому мосту через реку смерти и наконец предстал перед лицом Утнапиштима. Но когда Гильгамеш задал своему великому предку вопрос, как человеку достигнуть бессмертия, то получил неутешительный ответ: мудрец сказал ему, что для человека не существует бессмертия. Удивленный таким ответом со стороны того, кто некогда сам был человеком, а теперь сделался бессмертным, Гильгамеш, естественно, спросил своего высокочтимого родственника, каким образом ему удалось избегнуть общей участи. На этот вопрос Утнапиштим поведал следующий рассказ о великом потопе.

Утнапиштим сказал Гильгамешу: «Я хочу открыть тебе, о Гильгамеш, сокровенное слово; умысел богов я хочу поведать тебе. Ты знаешь город Шуруппак, что лежит на берегу Евфрата; это город старинный, и боги его внушили великим богам мысль послать на землю потоп. Там был отец богов Ану, их советник и воитель Энлиль, их вестник Ниниб, их властитель Эннуги. Бог мудрости Эа также сидел вместе с ними; он передал их слова тростниковой хижине, говоря: «О, тростниковая хижина, тростниковая хижина! О, стена, стена! О, слушай, тростниковая хижина! О, внимай, стена! О, человек из Шуруппака, сын Убара-Туту, ломай свой дом, построй корабль, оставь свои богатства, бойся своей гибели! Бросай своих богов, спасай свою жизнь, возьми с собою в корабль всякие семена жизни! А корабль, который ты соорудишь, должен быть хорошо соразмерен; его ширина и длина должны соответствовать друг другу, и ты его спустишь в открытое море». – «О, господин мой, я преклоняюсь пред твоим велением и исполню его. Но что я отвечу городу и народу и его старейшинам?» Эа открыл свои уста и так сказал мне, слуге своему: «Вот что ты ответишь им: так как Энлиль возненавидел меня, то я не могу больше оставаться в вашем городе и не могу преклонить голову на земле Энлиля; я должен спуститься в глубокое море и буду жить у господина моего Эа».

Утнапиштим послушался бога Эа, собрал лес и все, что было нужно для постройки судна, и на пятый день остов был готов. Он построил его в форме баржи, на которую поставил дом в сто двадцать локтей высотой, и разделил дом на шесть ярусов, а в каждом ярусе сделал девять комнат. Он сделал в нем отверстия для спуска воды, обмазал снаружи горной смолой и древесной смолой изнутри. Затем Утнапиштим велел принести масло, зарезал волов и ягнят, наполнил кувшины кунжутным вином, маслом и виноградным вином. Он созвал народ на пир, как в новогодний день; вино лилось рекой. Когда корабль был готов —

«Нагрузил его всем, что имел я,

Нагрузил его всем, что имел серебра я,

Нагрузил его всем, что имел я злата,

Нагрузил его всем, что имел живой я твари,

Поднял на корабль всю семью и род мой,

Скот степной и зверье, всех мастеров я поднял».

Бог-солнце Шамаш назначил время, объявив: «С наступлением вечера властитель тьмы пошлет разрушительный ливень; тогда войди в ковчег и запри за собой дверь». Пришел урочный час, и с наступлением вечера властитель тьмы послал разрушительный ливень. «Я видел начало бури, но дальше смотреть на нее побоялся. Я вошел в ковчег и запер за собою дверь. Кормчему корабля, а также Пузур-Амурри, мореходу, поручил я (плавучий) дворец и все, что в нем было. Когда стало рассветать, появилось на горизонте черное облако. Рамман гремел среди небес, а боги Мужати и Лугаль предшествовали ему. Подобно гонцам, шли они по горам и равнинам; Иррагал сорвал с корабля мачту. Явился Ниниб и разразился бурей. Боги Ануннаки вздымали кверху пылающие факелы, бросавшие яркий свет на землю. Смерч бога Раммана поднимался к небесам, и дневной свет потух во мраке». Весь день бушевала гроза, и воды вздулись до горных вершин. «Один не видел другого, люди не узнавали друг друга. Боги в небесах испугались потопа и пятились назад, карабкались по небосклону к обители Ану. Боги припадали к земле, как собаки, жались у стен. Иштар надрывалась от крика, как женщина в родовых муках; царица богов обливалась слезами и восклицала своим дивным голосом: «Да обратится в прах тот день, когда я в собрании богов накликала горе! Увы, это я накликала горе в собрании богов! Это я накликала смерть для уничтожения моих людей! Где они теперь – те, которых я призвала к жизни? Как рыбьей икрой, кишит ими море». Шесть дней и шесть ночей свирепствовал ветер; потоп и гроза опустошили землю. На седьмой день стихла гроза, и ливень, и буря, бушевавшая подобно вражескому войску. Море успокоилось, вода пошла на убыль; ураган и потоп прекратились. Посмотрел я на море: на нем лежала тишина, весь род человеческий превратился снова в глину. Там, где были поля, простиралось болото…»

Утнапиштим открыл окно, и дневной свет упал на его лицо. У него подкашивались ноги, он сел и заплакал; слезы катились по его щекам. Он смотрел на мир: везде было море. По прошествии двенадцати дней показался остров. Корабль приплыл к земле Низир; он сел на гору Низир, и гора не отпускала корабль. Прошел день, другой – гора Низир все не отпускала корабль. Прошел третий день, четвертый – гора Низир все не отпускала корабль. Прошел пятый день, шестой – гора Низир все не отпускала корабль. На седьмой день Утнапиштим выпустил голубя и дал ему улететь. Но голубь полетал немного и, не найдя нигде приюта, вернулся назад. Тогда Утнапиштим выпустил ласточку и дал ей улететь. Ласточка покружилась немного, но, не найдя нигде приюта, вернулась назад. Затем Утнапиштим выпустил ворона и дал ему улететь. Ворон улетел и увидел, что вода спала; он клевал пищу, пробирался по лужам, каркал, но назад не вернулся. Тогда Утнапиштим вывел всех из корабля и отпустил их на все четыре стороны. Он принес жертву и совершил возлияние на вершине горы. По семи в ряд он выставил жертвенные сосуды и собрал под ними в кучу тростник, кедровое и миртовое дерево. «Боги вдыхали запах, боги вдыхали благоухания. Боги, как мухи, собирались вокруг того, кто принес им жертву. Тут выступила вперед мать богов: «О вы, боги, собравшиеся здесь! Как верно то, что я не забуду этих лазоревых самоцветов, которые я ношу на шее, так же верно и то, что я буду помнить всегда эти дни и никогда их не забуду. Пусть все боги присутствуют при этом жертвоприношении, но пусть Энлиль не приходит, потому что он не размыслил, наслал потоп и обрек на гибель моих людей». Тогда подошел Энлиль и, увидев корабль, рассвирепел. Полный гнева против богов, он воскликнул: «Кто-то, я вижу, спас свою жизнь. Нет, ни один человек не останется в живых после всеобщего истребления». Тут Ниниб, вестник богов, открыл свои уста и сказал, обращаясь к воителю Энлилю: «Кто, как не Эа, мог сделать подобное дело? Ведь Эа знает все, что происходит на свете». Тогда Эа открыл свои уста и сказал, обращаясь к воителю Энлилю: «Ты, о воитель, – владыка богов, но ты не размыслил и наслал на землю потоп. На грешнике должен быть отомщен его грех, и на преступнике – его преступление. Не давай же воли своей руке, дабы не все люди погибли; пощади, дабы не все они исчезли с лица земли. Вместо потопа пусть бы лучше пришел лев и сократил род людской! Вместо потопа пусть бы лучше пришел леопард и сократил род людской! Вместо потопа пусть бы лучше пришел Голод и опустошил землю! Вместо потопа пусть бы лучше пришла богиня-чума и поразила человечество!» После этого Энлиль принял свое решение и вошел в ковчег. Он взял Утнапиштима за руку, вывел из корабля его вместе с женой и велел им стать на колени, а сам подошел к ним и благословил их: «До сих пор Утнапиштим был человеком, но отныне пусть Утнапиштим и жена его уподобятся богам и станут равными нам, пусть Утнапиштим живет далеко от земли, у устья рек». И тогда спасшегося предка Гильгамеша взяли и унесли далеко от земли, оставив жить «у устья рек».

Эта версия легенды о потопе написана на семитском языке Вавилонии и Ассирии. Но есть другая версия, отрывки которой найдены американцами при раскопках в Нип-пуре. Она написана на шумерском языке, то есть на несемитском языке древнего народа, который, по-видимому, предшествовал семитам в Вавилонии и основал в нижней долине Евфрата свою собственную замечательную культуру. Город Ниппур, где была найдена эта шумерская легенда о потопе, был священным и, возможно, наиболее древним религиозным центром страны, и местный бог этого города Энлиль стоял во главе вавилонского пантеона. Судя по начертанию письма, текст таблички, на которой записана легенда, относится, вероятно, к 2100 году до н. э. Но сама легенда, надо полагать, гораздо древнее, потому что в конце третьего тысячелетия, когда был написан текст таблички, шумеры как отдельный народ уже перестали существовать, растворившись в семитском населении страны, и их язык уже стал мертвым языком, хотя древняя литература и содержащиеся в ней священные тексты служили еще предметом изучения и переписывались жрецами и писцами. В результате открытия шумерской версии легенды о потопе возникло предположение о том, что сама легенда ведет свое происхождение от времени, предшествовавшего занятию долины Евфрата семитами, которые, поселившись в новой стране, заимствовали легенду о потопе от своих предшественников – шумеров. Интересно отметить, что шумерская версия легенды о потопе служит продолжением рассказа, к сожалению, весьма отрывочного, о сотворении человека. Согласно этому рассказу, люди были созданы богами раньше животных. Таким образом, шумерская легенда сходится с библейским рассказом в книге Бытия, поскольку и здесь и там сотворение человека и великий потоп трактуются как два тесно связанных между собой события первоначальной истории мира. При этом шумерское сказание совпадает не с жреческим, а с яхвистским источником, изображая такую последовательность событий, при которой сотворение человека предшествовало сотворению животных.

Героем этой легенды был Зиусудра – царь и жрец бога Энки – шумерского божества, соответствующего семитскому Эа. Изо дня в день он служил богу, смиренно повергаясь ниц перед ним и исполняя у алтаря установленные обряды. В награду за такое благочестие Энки сообщает ему, что по требованию Энлиля на совете богов решено истребить человеческий род посредством ливня и бури. Прежде чем сделать святому человеку это своевременное предупреждение, божественный друг просит его отойти к стене, говоря: «Стань у стены слева от меня, и у стены я скажу тебе слово». Эти слова находятся в очевидной связи с тем странным местом в семитской версии легенды, где Эа начинает свое предупреждение Утнапиштиму в таких выражениях: «О, тростниковая хижина, тростниковая хижина! О, стена, стена! О, слушай, тростниковая хижина! О, внимай, стена!» Два похожих места в обеих версиях легенды заставляют предположить, что доброжелательный бог, не желая прямо сообщить смертному человеку тайное решение богов, прибегает к уловке и шепотом доверяет тайну стене, по другую сторону которой он предварительно поставил Зиусудру. Таким образом праведный человек подслушал чужой разговор и узнал роковую тайну, тогда как его божественный покровитель имел возможность впоследствии утверждать, что он не открыл человеку умысла богов. Эта уловка приводит на память известную древнегреческую легенду о том, как слуга царя Мидаса открыл, что у его господина ослиные уши, и, не будучи в состоянии удержаться, чтобы не выболтать кому-нибудь этой тайны, шепотом рассказал ее пещере и засыпал пещеру землей, но на этом месте вырос тростник, и шелест его листьев, волнуемых ветром, разнес по всему свету секрет об уродстве царя. Та часть таблицы, в которой, вероятно, содержалось описание того, как строился ковчег и как сел в него Зиусудра, потеряна, а сохранившаяся часть сразу захлестывает нас волнами потопа:

Все бури с небывалой силой разбушевались одновременно.

И в тот же миг потоп залил главные святилища.

Семь дней и семь ночей потоп заливал землю,

И огромный корабль ветры носили по бурным водам.

Потом вышел Уту, тот, кто дает свет небесам и земле.

Тогда Зиусудра открыл окно на своем огромном корабле,

И Уту, герой, проник своими лучами в огромный корабль.

Когда свет солнца засиял над ковчегом, Зиусудра пал ниц перед богом-солнцем и принес в жертву вола и овцу. Здесь опять пробел в тексте, а вслед за тем мы читаем, что царь Зиусудра пал ниц перед богами Ану и Энлилем. Гнев Энлиля против людей теперь как будто смягчился, как можно понять из его слов, относящихся к Зиусудре: «Жизнь, подобную жизни бога, я дарую ему». И дальше: «Вечную душу, подобную душе бога, я сотворю для него». Это значит, что герой легенды о потопе обрел дар бессмертия или даже превратился в бога. Дальше ему преподносится титул «Хранителя семени человеческого рода» и отводится обитель на горе. Конец легенды нам неизвестен.

После открытия «Эпоса о Гильгамеше» стало ясно, что история потопа, изложенная в Библии, является лишь пересказом более древней легенды, созданной в Междуречье. Джордж Смит извлек одиннадцатую песню эпоса из 20 тысяч табличек, составлявших библиотеку повелителя Ассирии Ашшурбанипала. Ассирийцы заимствовали рассказ о Гильгамеше у более древних жителей долины Тигра и Евфрата – вавилонян. В XX столетии в земле Двуречья были открыты памятники еще более древнего народа – шумеров. Чем больше изучали ученые шумерскую культуру, мифологию, литературу, тем яснее им становилось, что Библия обязана шумерам целым рядом своих сюжетов.

Библия говорит о первозданном океане. По древнейшим представлениям шумеров, такой океан также существовал перед сотворением мира. И по Библии, и по шумерской космогонии, этот океан разделился на небесный свод и плоскую землю, отделенные друг от друга воздухом – вечно движущейся, всепроникающей «атмосферой», из которой были созданы небесные светила: Солнце, Луна, планеты, звезды. Потом – последовательность изложения событий в шумерских мифах и в Библии одна и та же – появились растения, животные и человек. И по Библии, и по шумерским преданиям, материалом для создания первого человека послужила глина.

Ева, как утверждает Библия, сотворена из «ребра Адамова»… Почему из ребра? Над этим вопросом долго бились и теологи, и историки религий. Но когда стал известен шумерский миф о боге Энки и богине Нинхурсаг, стало ясно, что здесь мы имеем дело, говоря словами одного из востоковедов, с «одной из первых в истории литературных ошибок». В шумерском языке слово «ти» означает и «ребро», и «давать жизнь». Поэтому богиня, созданная для того, чтобы исцелить боль в ребре повелителя вод шумерского бога Энки, носила имя Нинти, что означало и «госпожа ребра», и «госпожа, дающая жизнь». Согласно же Библии имя Ева означает «Та, что дает жизнь», а создана Ева из ребра Адама (хотя по-древнееврейски слова «дающая жизнь» и «ребро» звучат по-разному).

Разумеется, шумеры не могли оказать прямого влияния на древнееврейскую литературу, потому что сами исчезли задолго до того, как появились евреи. Однако нет никаких сомнений в том, что шумеры многое дали хананеям, непосредственным предшественникам евреев в стране, которая позже стала называться Палестиной, а также соседним народам – ассирийцам, вавилонянам, хеттам, хурритам и арамеям.

Очевидно, что богобоязненный царь Зиусудра, бессмертный старец Утнапиштим и благочестивый патриарх Ной – одно и то же лицо, лишь по-разному названное шумерами, вавилонянами и авторами Библии. И столь же очевидно, что библейская история потопа восходит к шумерской мифологии, создававшейся за несколько тысяч лет до того, как была написана Священная книга иудеев и христиан. Творцы Библии жили в стране, не знавшей ни губительных ураганов, ни грандиозных наводнений, ни мощных разливов рек. Всем этим стихийным бедствиям подвергалась земля Месопотамии, страна шумеров. Быть может, рассказ о потопе – не библейский, а шумерский – отражает реальное событие, произошедшее за много тысяч лет до нашей эры? Тем более что потоп упоминается не только в поэтическо-религиозных произведениях шумеров, но и в их хронологических таблицах, в списках легендарных царей. Причем история Шумера делилась на два периода: период правления царей «до потопа» и правления царей «после потопа».

В конце III тысячелетия до н. э. шумерские жрецы составили список, подобный нашим хронологическим таблицам из учебников истории. Список начинался именами восьми царей, правивших Шумером. Два первых царя правили в городе Эриду, следующие три – в городе Бадтибира, затем правили в городах Ларак и Сиппар, последним перед потопом правил царь города Шуруппак. «Всего 8 царей, 5 городов… – говорит список. – Затем был потоп. После него была вновь ниспослана свыше царская власть». В этом списке приведены имена царей, правивших невероятно длительное время: Энмелуанн из Бадтибиры, который сидел на троне 432 000 лет, Алалгар, царствовавший 36 000 лет, и другие. Восемь царей правили в общей сложности 241 200 лет! Далее идет перечень «царей после потопа», начинающийся с «первой династии Киша», после нее приводятся имена и годы правления многочисленных династий различных городов-государств Шумера – Урука, Ура, Лагаша и т. д. После потопа, как видно, богоподобные шумерские цари умирали более молодыми, но все же Этана, царь города Киш, первым объединивший страну, правил 1560 лет, Агга – 625, Гильгамеш – 126 лет.

Первоначально достоверность списка царей, особенно его начала, вызывала у историков большое сомнение. По мере того как шли раскопки в земле Двуречья, археологам и шумерологам удавалось отождествить того или иного царя из списка с реальной личностью правителя какого-либо города Шумера. Разумеется, фантастически длинные сроки правления первых царей Шумера не соответствуют действительности, так же как и годы жизни библейских патриархов, включая праведного Ноя, «на шестисотом году жизни» которого произошел Всемирный потоп. Но столь же несомненно, что деление истории Шумера на эпоху «до потопа» и эпоху «после потопа» далеко не случайно.

Это подтверждает не только «список царей», но и другие шумерские источники. В одном из них говорится о том, что потоп все уничтожил. «После потопа, который уничтожил все, царская власть вновь спустилась с небес и город Киш стал местом правления царей» («до потопа» царская власть впервые «спустилась с небес» в город Эриду).

В другой табличке, найденной в городе Лагаш и посвященной истории Шумера от «начальных времен» до правления царя Гудеа (личности реальной, чей скульптурный портрет относится к одному из лучших образцов шумерского искусства), говорится о потопе, который «все смыл», «разрушил земли» и причинил человечеству беды, хотя «семя человеческое было спасено». Вероятно, в сознании людей той далекой эпохи в сказание о «Всемирном потопе» трансформировалось какое-то реальное событие.

Доказательство того факта, что землю Междуречья 5000–6000 лет назад действительно постигло стихийное бедствие, что оно носило характер катастрофы и его можно назвать «потопом», хотя и не Всемирным, снова предоставила археология.

Английский археолог Леонард Вулли на протяжении двенадцати зимних сезонов, с 1922 по 1934 год, вел систематические раскопки на юге Ирака в Уре – одном из древнейших городов мира. В 1929 году он завершил раскопки царского кладбища. Сокровища, найденные в могилах, убедили Вулли в том, что следует копать еще глубже, чтобы найти истоки шумерской культуры. Для начала стали работать в маленькой квадратной шахте площадью полтора на полтора метра.

«Мы углубились в нижний слой, состоявший из обычной, столь характерной для населенных пунктов смеси мусора, распавшихся необожженных кирпичей, золы и черепков. Примерно в таком же мусоре располагались и гробницы, – рассказывает Вулли в своей книге «Ур халдеев», – на глубине около метра внезапно все исчезло: не было больше ни черепков, ни золы, а одни только чистые речные отложения.

Араб-землекоп со дна шахты сказал мне, что добрался до чистого слоя почвы, где уже ничего не найдено, и хотел перейти на другой участок. Я спустился вниз, осмотрел дно шахты и убедился в его правоте, но затем сделал замеры и обнаружил, что «чистая почва» находится совсем не на той глубине, где ей полагалось бы быть… Поэтому я приказал землекопу спуститься вниз и продолжать работу. Араб неохотно начал углублять шахту, выбрасывая на поверхность чистую землю, в которой не было никаких следов человеческой деятельности. Так он прошел еще два с половиной метра, и вдруг появились кремневые осколки и черепки расписной посуды».

Вулли вновь спустился в шахту, осмотрел ее, а затем вызвал других участников экспедиции, изложив им суть дела. Они были озадачены: почему вслед за «чистым» слоем, не сохранившим никаких следов деятельности человека, вдруг вновь появляется культурный слой, свидетельствующий, что здесь жили люди?

«Подошла моя жена, и я обратился к ней с тем же вопросом. «Ну, конечно, здесь был потоп!» – ответила она, не задумываясь. И это был правильный ответ, – пишет Вулли, – однако вряд ли уместно говорить о Всемирном потопе, ссылаясь на единственную шахту площадью в какой-то квадратный метр. Поэтому в следующий сезон площадь раскопа была увеличена. В конечном итоге котлован площадью двадцать три метра на восемнадцать достиг глубины девятнадцати метров».

Вулли пришел к выводу, что «потоп действительно был, и нет никакой нужды доказывать, что именно об этом потопе идет речь в списке царей, в шумерской легенде, а следовательно, и в Ветхом Завете. Разумеется, это отнюдь не означает, что все подробности легенды достоверны. В основе ее лежит исторический факт, однако поэты и моралисты излагают историю потопа каждый на свой лад. Вариаций много, но суть остается неизменной. В Библии говорится, что вода поднялась на восемь метров. По-видимому, так оно и было. Шумерская легенда рассказывает, что люди до потопа жили в тростниковых хижинах. Мы нашли эти хижины в Уре и в Эль-Обейде. Ной построил свой ковчег из легкого дерева, а затем просмолил его битумом. Как раз в самом верхнем слое наносов мы нашли большой ком битума со следами корзины, в которой он хранился. Я сам видел, как природный битум из месторождений Хита в среднем течении Евфрата грузят в такие корзины и отправляют вниз по реке».

Разумеется, говорит Вулли, это был не Всемирный потоп, а всего лишь наводнение, затопившее населенные районы между горами и пустыней в долине Тигра и Евфрата. Но для тех, кто в этой долине жил, она была целым миром. «Большая часть обитателей долины, вероятно, погибла, и лишь немногие пораженные ужасом жители городов дожили до того дня, когда бушующие воды начали наконец отступать от городских стен. Поэтому нет ничего удивительного в том, что они увидели в этом бедствии божью кару согрешившему поколению и так описали его в религиозной поэме. И если при этом какому-то семейству удалось на лодке спастись от наводнившего низменность потопа, его главу, естественно, начали воспевать как легендарного героя».

Кем же были люди, пережившие потоп? Были ли они шумерами? Леонард Вулли, проводя раскопки Ура, обнаружил, что классической культуре шумеров предшествовала другая, более древняя.

Эта культура была обнаружена экспедицией Британского музея 1918–1919 годов под руководством молодого ассириолога Р. Холла. По холму, где впервые были найдены ее следы, эта культура стала именоваться «Эль-Обейдской», или «Эль-Убейдской». Холл раскопал здесь часть древнейшего в Месопотамии храма, относящегося к середине III тысячелетия до н. э. Святилище стояло на искуственно сооруженной террасе, которая, в свою очередь, покоилась на стенах из обожженого кирпича. Наверх вела лестница из известняка. По обеим ее сторонам стояли изваяния львиных голов в натуральную величину, сделанные из битума и покрытые медью. Широко открытые глаза из красной яшмы, белого ракушечника, зеленого стеатита и красный высунутый язык производили жуткое впечатление. Над входом в храм некогда помещался большой рельеф, изображавший орла с головой льва, держащего в когтях двух оленей. На внешней поверхности алтаря находился знак планеты Венеры – символ богини Инанны, «владычицы небесных высот». Несмотря на поразительные находки, раскопки были остановлены – средств на их дальнейшее проведение не хватило. К Эль-Убейдской культуре через несколько лет вернулся Леонард Вулли.

«До сих пор неясно, можно ли называть людей периода Эль-Убейда шумерами. Но одно совершенно очевидно: созданная ими культура не была бесплодной, она пережила потоп и сыграла немалую роль в развитии шумерской цивилизации, позднее достигшей пышного расцвета. Среди прочих ценностей они передали шумерам и легенду о Всемирном потопе. Это не вызывает сомнений, так как именно они пережили это бедствие и никто другой не мог бы создать подобной легенды», – так писал Вулли, подводя итоги своим раскопкам в Уре. В настоящее время можно с большой долей уверенности сказать, что люди, пережившие потоп, создатели культуры Убейда, шумерами не были.

Шумеры были в долине Тигра и Евфрата пришельцами, хотя и очень древними. А до шумеров в Междуречье жил народ, создавший цивилизацию Убейда. По отношению к нему шумеры были такими же кочевниками-варварами, пришедшими извне, а затем усвоившими достижения культуры оседлого народа, какими были по отношению к шумерам вавилоняне. Еще четверть века назад считалось, что убейдцы были примитивными обитателями болот, жили в тростниковых хижинах, охотились, ловили рыбу и лишь иногда занимались земледелием, подобно современным обитателям юга Ирака («болотным арабам»). Однако археологические исследования представили культуру Эль-Убейда в новом свете. Именно тогда был совершен стремительный скачок от «дикости» к цивилизации. Именно тогда был одомашнен крупный рогатый скот, изобретены колесо и плуг. Именно тогда начали возводиться первые дворцы и храмы. Именно тогда возникли древнейшие города Двуречья – Эриду, Ур, Урук. Именно тогда орудия из камня начинают заменяться орудиями из металла… Словом, у истоков культуры шумеров, которые были учителями вавилонян, стоит культура Убейда. Но кто такие сами убейдцы? Сопоставив все известные данные, исследователи пришли к выводу, что земледельческий народ, владевший искусством тонкой обработки камня, возделывавший землю каменными мотыгами и размалывавший зерно в каменных ступках и ручными жерновами, пришел в плодородную долину Евфрата из области на юго-западе современного Ирана около шести тысяч лет назад. Именно там была обнаружена керамика, похожая на керамику убейдцев.

С. Крамер, знаток шумерского языка и литературы, проанализировав названия древнейших шумерских городов, таких как Эриду, Ур, JIapca, Урук, Лагаш, Ниппур, Киш и др., пришел к выводу, что они не являются шумерскими. А это говорит о том, что язык создателей городов, бывших в эпоху Убейда еще поселками, не шумерский, а иной. Точно так же нельзя объяснить, исходя из законов шумерского языка, названия двух великих рек Месопотамии – Тигра и Евфрата (в клинописных текстах они читаются как «Идиглат» и «Буранун»). Названия рекам также дали первые поселенцы на их берегах – убейдцы. Убейдскими, а не шумерскими оказываются слова, обозначавшие различные профессии в древнем Шумере: крестьянин, плотник, купец и т. д. Это опять-таки говорит о том, что профессии крестьянина, плотника, купца и многие другие возникли до появления шумеров в Двуречье, и «изобретателями» этих профессий были люди, говорящие на другом языке. На каком? Список убейдских слов, дошедших до нас, невелик. Это имена богов, названия рек, городов, профессий. Анализ же их показывает, что в убейдском языке есть ряд черт, сближающих его с языками дравидов, населяющих Южную Индию.

Какое же реальное событие дало толчок к созданию мифа о потопе? Многие исследователи полагали, что легендарный потоп происходил не в одном месте, а был связан с катастрофой, имевшей большие масштабы. Другие исследователи предлагали объяснить вавилонское и еврейское предания о великом потопе теми наводнениями, которым ежегодно подвергается нижняя долина Евфрата и Тигра вследствие местных проливных дождей и таяния снегов в горах Армении. Основанием для этой легенды послужили ежегодные наводнения во время дождливого и ветреного сезона, продолжавшиеся в Вавилонии несколько месяцев, в течение которых целые округа в долине Евфрата затапливались водой. Дожди и ветры причиняли огромные опустошения до тех пор, пока усовершенствованная система каналов не урегулировала разлив Евфрата и Тигра; с тех пор то, что раньше было проклятием для страны, превратилось в благо и повлекло за собой то изумительное плодородие, которым так славилась Вавилония.

По этой гипотезе, великий потоп был вызван необычайным ливнем, который, впрочем, был лишь на удивление сильным проявлением традиционного сезонного ненастья. Огромные опустошения, вызванные им на большом пространстве долины, произвели неизгладимое впечатление на переживших катастрофу людей и их потомство. В пользу такого взгляда говорит тот факт, что как вавилонское предание, так и древнейшая форма еврейского предания указывают на проливной дождь как на единственную непосредственную причину наводнения.

Подобные бедствия случались в этих краях и сравнительно недавно. Когда английский археолог Лофтус, впервые произведший раскопки на месте древнего города Эрех, 5 мая 1849 года прибыл в Багдад, он застал местное население в паническом страхе. Вследствие быстрого таяния снегов в Курдских горах и необычайно большого переброса воды из Евфрата через канал Сеглавия вода в Тигре поднялась в ту весну на 5 футов выше максимального уровня в обычные годы. Подъем воды превзошел даже уровень 1831 года, когда река опрокинула городские стены и в одну ночь разрушила не менее 7 тысяч домов, в то время как свирепствовавшая кругом чума производила страшное опустошение среди населения. За несколько дней до прибытия английского отряда турецкий паша Багдада собрал все население и велел ему для предотвращения опасности построить вокруг городских стен прочную и высокую насыпь; чтобы земля не осыпалась, она была снаружи укреплена щитами из плетеного камыша. Внутренняя часть города была таким образом защищена от воды, которая все же просачивалась через рыхлую наносную почву и проникала в погреба. За стенами города вода поднялась на 2 фута выше берега. Со стороны реки преградой для наводнения служили только дома, частью очень старые и ветхие. Момент был критический. Люди днем и ночью сторожили ограждения. Если бы где-нибудь плотина или укрепление не выдержали, то Багдад был бы целиком снесен водой.

К счастью, укрепления устояли перед напором воды, наводнение постепенно пошло на убыль. Страна на многие мили вокруг лежала под водой, и за пределами плотины не было никакой возможности сообщаться иначе как на лодках, из которых были сооружены паромы. Город на время превратился в остров среди обширного моря. Прошел целый месяц, прежде чем жители смогли верхом выезжать из Багдада. Испарения от застоявшейся воды послужили причиной вспышки малярии, из населения в 70 тысяч человек не менее 12 тысяч погибло от болезни.

Если наводнения, вызываемые таянием снегов в горах Армении, еще в XIX веке являлись угрозой существованию городов в речной долине, то следует допустить, что такую же угрозу они представляли и в древности. В таком случае вавилонское предание о гибели города Шуруппак от наводнения, пожалуй, имеет под собой фактическое основание. Правда, город этот был уничтожен окончательно, по-видимому, пожаром, а не водой; но ничто не мешает предположить, что он еще раньше погиб от наводнения, а потом был вновь отстроен.

Леонард Вулли был твердо убежден в том, что обнаружил следы того потопа, который нашел свое отражение в Библии. Однако далеко не все исследователи разделяют уверенность английского археолога. В начале 30-х годов XX века соотечественник и коллега Вулли профессор С. Лэнгдон раскапывал другой, не менее древний, чем Ур, город Междуречья – Киш. И здесь культурные слои были разделены слоем ила. Тот же потоп, что пережил Ур? Но почему тогда «потопный» пласт в Уре имеет толщину три с половиной метра, а в Кише – всего лишь полметра? Киш находится от Персидского залива на значительно большем расстоянии, чем Ур, до него могли дойти менее мощные валы наводнения, принесшие соответственно меньший слой ила. Более тонкий слой наноса в районе Киша может объясняться не только тем, что здесь наводнение было уже на излете, но и особенностями рельефа местности. Там, где вода свободно растекалась по равнине, она равномерно распределяла приносимый ею ил, а встретив возвышение или скалу, она накапливала у ее подножия большую массу ила и создавала более толстый пласт отложений. Так как рельеф местности, каким он был 4–5 тысяч лет назад, установить практически невозможно, то открывается широкое поле для всевозможных догадок относительно того, почему в одной местности слой отложений толще, а в другой – тоньше.

Раскопки, проведенные в самых разных городах Двуречья – Уре и Кише, Уруке и родине Утнапиштима Шуруппаке, в столице царей Ассирии Ниневии, показали, что все эти города подвергались катастрофическим наводнениям (так, в Ниневии на глубине порядка 18 метров был обнаружен «потопный» слой толщиной от полутора до двух метров). И все же, что стало основанием для создания легенды о самой кошмарной катастрофе в истории человечества: грандиозное наводнение, единовременно затопившее всю Месопотамию, или ряд таких наводнений, происходивших в различное время?

Чем больше мы узнаем об истории Междуречья, тем более правдоподобной представляется нам вторая версия: потопов было несколько. «Потопный» слой, обнаруженный Лэнгдоном в Кише, датируется примерно 3100 годом до н. э. Вулли обнаружил следы Всемирного потопа в слое, относящемся к 3500 году до н. э. Слои потопа в Шуруппаке, так же как и в Уруке, датируются по-иному. Это говорит о том, что Двуречье пережило не один потоп.

Более того, многие исследователи совершенно справедливо сомневаются в том, действительно ли Вулли нашел следы того катаклизма, который заставил шумеров делить исторические события на события, произошедшие до потопа и после него. Нет причин сомневаться в достоверности исторического события, которое позднее стали называть Всемирным потопом. Южный Ирак – это страна, где наводнения – обычное явление. Надо полагать, что одно из них и было тем самым Всемирным потопом, историю которого пересказывают вот уже в течение пяти тысяч лет. Все исторические события, происходившие до него, дошли до нас в виде довольно путаных мифов, а сам Всемирный потоп отличался от прочих событий тем, что унес несметное число человеческих жизней и причинил огромные разрушения. Возможно, однако, что случившееся одновременно с ним какое-то важное политическое событие придало этому наводнению особое значение.

Археологические раскопки до сих пор не подтвердили того факта, что такая крупная катастрофа постигла всю Вавилонию. Это говорит о том, что хотя наводнения в этой области могли быть весьма крупными, они едва ли выходили за рамки локальной катастрофы. Кроме того, возможно и совершенно иное объяснение происхождения этого «потопного» слоя в Уре. Некоторые исследователи считают его так называемым эоловым образованием, возникшим в результате деятельности ветров и не имеющим ничего общего с потопом.

Вероятно, ближе всего к истине находится теория крупнейшего российского шумеролога и ассириолога профессора Игоря Михайловича Дьяконова. Комментируя переведенный им на русский язык «Эпос о Гильгамеше», он не рассматривает конкретные потопы и другие стихийные бедствия, постигавшие долину Междуречья, а рисует общую картину жизни древнейших земледельцев. «Оттесненные своими соседями в болотные низовья Евфрата, шумерские племена нашли здесь необыкновенно плодородную почву: даже при тех примитивных орудиях труда, какими располагали шумеры в начале III тысячелетия до н. э., с гектара снимали по 25 центнеров ячменя. Однако эта благодатная почва только тогда стала давать человеку верный и постоянный урожай, когда ему удалось обуздать стихию реки, ежегодно заливавшей низины. В некоторые годы – если половодье совпадало с ураганным ветром с Персидского залива – вода разрушала ветхие тростниковые селения шумеров и надолго затопляла и заболачивала освоенные ими поля. Впоследствии шумерская традиция делила историю своей страны на два резко отделяющихся друг от друга периода – мифическую древность «до потопа» и историческую эпоху «после потопа», иначе говоря, на время до создания в Шумере системы отводящих и оросительных каналов и бассейнов и после него».

Таким образом, речь должна идти не о каком-то конкретном потопе, а о периодических наводнениях, которые позднее слились в одно мифологическое представление о Всемирном потопе, после которого начался новый период жизни жителей и государств Месопотамии. О том же, что географический кругозор шумеров был весьма узок, наглядно свидетельствует отрывок из шумерского эпоса «Энмеркар и правитель Аратты», в котором, описывая царивший некогда на земле «золотой век», поэт утверждает:

В стародавние времена земли Шубур и Хамази,

Многоязычный Шумер, великая земля божественных

законов владычества,

Ури, земля во всем изобильная,

Марту, земля, отдыхающая в мире,

Вся Вселенная, все народы в полном согласии

Прославляли Энлиля на одном языке.

«Страна Ури» – это находящиеся на севере Двуречья Аккад и Ассирия. «Земли Шубур и Хамази» – Западный Иран. «Земля Марту» – территория от реки Евфрат на запад, вплоть до Средиземного моря, включая и Аравию. Это и есть «вся земля» в представлении шумеров. В эпоху же, когда первые жители долины Тигра и Евфрата покорили эти реки, создав систему ирригации, их географический кругозор был еще уже и «всем миром» считалась территория Междуречья. Если это так, то «всемирным» мог оказаться любой потоп, любое наводнение, заливавшее низменные земли колыбели человеческой культуры.

Еще один рассказ о колоссальной катастрофе, уничтожившей человеческую цивилизацию, дошел до нас из литературного источника. Уже много столетий трагедия Атлантиды занимает ученых, поэтов, политиков, любителей-дилетантов, писателей и метафизиков. Это объясняется, конечно, тем, что история Атлантиды загадочна и драматична. Однако интерес к ней столь различных людей и их противоречивые суждения, видимо, вызваны прежде всего тем, что их стремление раскрыть эту тайну диктовалось глубоко заложенной в человеческой натуре потребностью познать неизвестное. Возможно, это своего рода ностальгия, таящаяся в глубине души почти каждого человека, тоска о потерянном рае, о садах Эдема, о золотом веке, о колыбели рода человеческого, о древнем и воображаемом театре, где можно проиграть все желанные роли, осуществить в некоей легендарной стране, «если бы она была», все свои мечты.

Тем не менее, за всем этим стоит древняя традиция. Впервые она появляется в серьезных философских трудах Платона, признанного авторитета. То, о чем он написал, дало пищу для размышлений самым высоким умам. Поскольку эта тема выделялась на фоне скучной действительности, она позволяла мыслителям развивать свои фантазии и отождествлять с Атлантидой свои самые сокровенные мечты и идеалы. Возникали бесчисленные концепции и толкования, зачастую весьма субъективные, делались самые противоречивые выводы, которые их авторы яростно отстаивали. Таким образом возник целый цикл полемических трудов с предположениями, утверждениями, опровержениями, взаимоисключающими теориями.

Первоначальную версию, первые сведения об Атлантиде мы находим только у одного автора. Они изложены в двух диалогах Платона, в «Тимее» и «Критии», которые были задуманы как две части трилогии. Платон отвел им место за диалогом «Государство» и намеревался развивать в них основные идеи, изложенные в этом диалоге.

«Тимей» – полностью законченное произведение. Это один из величайших трудов Платона о мироздании. Второй диалог, «Критий», не завершен: он внезапно обрывается как раз на том месте, где речь идет об Атлантиде.

Имя Платона означает «широкий»: так прозвали его в юности за широту плеч и продолжали звать в зрелости за широту ума. Он происходил из знатнейшего афинского рода, предком его был Солон, великий афинский законодатель, «мудрейший из семи мудрецов». Смолоду Платон писал стихи, но однажды, когда он нес в театр только что сочиненную трагедию, услышал разговор Сократа, швырнул свою трагедию в огонь и стал самым преданным учеником великого философа. Когда афинская народная власть казнила учителя, Платон возненавидел эту демократию на всю жизнь.

В беседе с Сократом Критий излагает сказание, якобы привезенное Солоном из Египта. «Солон рассказывал, что, когда он в своих странствиях прибыл туда, его приняли с большим почетом; когда же он стал расспрашивать о древних временах сведущих среди жрецов, ему пришлось убедиться, что ни сам он, ни вообще кто-либо из эллинов, можно сказать, почти ничего об этих предметах не знает». Старый жрец пояснил причину этого: «Вы все юны умом, ибо умы ваши не сохраняют в себе никакого предания, искони переходившего из рода в род, и никакого учения, поседевшего от времени… Уже были и еще будут многократные и различные случаи погибели людей, и притом самые страшные – из-за огня и воды, а другие, менее значительные, – из-за тысяч других бедствий».

Благодаря особенностям природы Египта эта страна не подвергалась катастрофическим разрушениям, и ее жители сохранили в своей памяти подлинную историю человечества, неоднократно пережившего гибель и возрождение: «Какое бы славное или великое деяние или вообще замечательное событие ни произошло, будь то в нашем краю или в любой стране, о которой мы получаем известия, все это с древних времен запечатлевается в записях, которые мы храним в наших храмах; между тем у вас и прочих народов всякий раз, как только успеет выработаться письменность и все прочее, что необходимо для городской жизни, вновь и вновь в урочное время с небес низвергаются потоки, словно мор, оставляя из всех вас лишь неграмотных и неученых. И вы снова начинаете все сначала, словно только что родились, ничего не зная о том, что совершалось в древние времена в нашей стране или у вас самих». Жрец рассказывает Солону историю его собственного города: «…перед самым большим и разрушительным наводнением то государство, что ныне известно под именем Афин, было и в делах военной доблести первым, и по совершенству всех своих законов стояло превыше сравнения; предание приписывает ему такие деяния и установления, которые прекраснее всего, что нам известно под небом».

Солон узнал, что Афины гораздо древнее египетского Саиса, в храме которого и происходила эта беседа: «…весь этот порядок и строй богиня (Афина) еще раньше ввела у вас, устрояя ваше государство, а начала она с того, что отыскала для вашего рождения такое место, где под действием мягкого климата вы рождались бы разумнейшими на Земле людьми. Любя брани и любя мудрость, богиня избрала и первым заселила такой край, который обещал порождать мужей, более кого бы то ни было похожих на нее самое. И вот вы стали обитать там, обладая прекрасными законами, которые были тогда еще более совершенны, и превосходя всех людей во всех видах добродетели, как это и естественно для отпрысков и питомцев богов».

Афины, по словам старого жреца, стали центром, из которого по миру разошлось множество мудрых установлений, например разделение общества на «сословие жрецов, обособленное от всех прочих, затем сословие ремесленников, в котором каждый занимается своим ремеслом, ни во что больше не вмешиваясь, и, наконец, сословия пастухов, охотников и земледельцев». Сословие воинов занимало в афинском обществе особое место. «Его члены получали все нужное им для прожития и воспитания, но никто ничего не имел в частном владении, а все считали все общим и притом не находили возможным что-либо брать у остальных граждан сверх необходимого». Воины и жили обособленно, «имели общие жилища, помещения для общих зимних трапез и вообще все то по части домашнего хозяйства и священных предметов, что считается приличным иметь воинам в государствах с обобщенным управлением, кроме, однако, золота и серебра: ни того, ни другого они не употребляли ни под каким видом, но, блюдя середину между пышностью и убожеством, скромно обставляли свои жилища, в которых доживали до старости они сами и потомки их потомков, вечно передавая дом в неизменном виде подобным себе преемникам».

Искусство и наука также распространились по миру из Афин. Но самое главное деяние жителей древних Афин, память о котором стала сокровенным знанием египетских жрецов и которое превысило величием и доблестью все остальные, это то, что Афины положили «предел дерзости несметных воинских сил, отправлявшихся на завоевание всей Европы и Азии, а путь державших от Атлантического моря». Старый жрец рассказал, что в давние времена «через море это в те времена возможно было переправиться, ибо еще существовал остров, лежавший перед тем проливом, который называется на вашем языке Геракловыми столпами. Этот остров превышал своими размерами Ливию (Африку) и Азию, вместе взятые, и с него тогдашним путешественникам легко было перебраться на другие острова, а с островов – на весь противолежащий материк, который охватывал то море, что и впрямь заслуживает такого названия (ведь море по эту сторону упомянутого пролива являет собой всего лишь бухту с неким узким проходом в нее, тогда как море по ту сторону пролива есть море в собственном смысле слова, равно как и окружающая его земля воистину и вполне справедливо может быть названа материком). На этом-то острове, именовавшемся Атлантидой, возник великий и достойный удивления союз царей, чья власть простиралась на весь остров, на многие другие острова и на часть материка, а сверх того, по эту сторону пролива они овладели Ливией вплоть до Египта и Европой вплоть до Тиррении (Италии). И вот вся эта сплоченная мощь была брошена на то, чтобы одним ударом ввергнуть в рабство и ваши, и наши земли, и все вообще страны по эту сторону пролива. Именно тогда, Солон, государство ваше явило всему миру блистательное доказательство своей доблести и силы, всех превосходя твердостью духа и опытностью в военном деле, оно сначала встало во главе эллинов, но из-за измены союзников оказалось предоставленным самому себе, в одиночестве встретилось с крайними опасностями и все же одолело завоевателей и воздвигло победные трофеи. Тех, кто еще не был порабощен, оно спасло от угрозы рабства; всех же остальных, сколько ни обитало нас по эту сторону Геракловых столпов, оно великодушно сделало свободными. Но позднее, когда пришел срок для невиданных землетрясений и наводнений, за одни ужасные сутки вся ваша воинская сила была поглощена разверзнувшейся землей; равным образом и Атлантида исчезла, погрузившись в пучину. После этого море в тех местах стало вплоть до сего дня несудоходным и недоступным по причине обмеления, вызванного огромным количеством ила, который оставил после себя осевший остров».

Атлантида, по словам Платона, была страной Посейдона, который получил ее во владение по жребию и населил ее своими детьми, зачатыми от смертной женщины. Дети Посейдона и Клейто (пять пар близнецов) стали править Атлантидой, поделенной между ними, «причем тому из старшей четы, кто родился первым, он отдал дом матери и окрестные владения как наибольшую и наилучшую долю и поставил его царем над остальными, а этих остальных – архонтами, каждому из которых он дал власть над многолюдным народом и обширной страной». Старший среди потомков Посейдона звался Атлант, поэтому и сам остров, и море, в котором он лежит, называется Атлантическим.

Богатство этой страны было неисчерпаемым. В основе ее благосостояния было высокоразвитое земледелие, но атланты умели обрабатывать и металл. Платон говорит, что «многое ввозилось к ним из подвластных стран, но большую часть потребного для жизни давал сам остров, прежде всего любые виды ископаемых твердых и плавких металлов, и в их числе то, что ныне известно лишь по названию, а тогда существовало на деле: самородный орихалк (желтая медь), извлекавшийся из недр земли в различных местах острова. Лес в изобилии доставлял все, что нужно для работы строителям, а равно и для прокормления домашних и диких животных. Даже слонов на острове водилось великое множество, ибо корма хватало не только для всех прочих живых существ, населяющих болота, озера и реки, горы или равнины, но и для этого зверя, из всех зверей самого большого и прожорливого. Далее, все благовония, которые ныне питает земля, будь то в корнях, в травах, в древесине, в сочащихся смолах, в цветах или в плодах, – все это она рождала там и отлично взращивала. Притом же и всякий пестуемый человеком плод и злак, который мы употребляем в пищу или из которого готовим хлеб, и разного рода овощи, а равно и всякое дерево, приносящее яства, напитки или умащения, всякий непригодный для хранения и служащий для забавы и лакомства древесный плод, который мы предлагаем на закуску пресытившемуся обедом, – все это тогдашний священный остров под действием солнца порождал прекрасным, изумительным и изобильным».

Центром Атлантиды был холм, на котором были зачаты и произведены на свет сыновья Посейдона. Этот холм еще сам бог отделил от острова и огородил попеременно водными и земляными кольцами. Его потомки построили мосты через эти кольца, провели каналы, настроили дворцов и превратили свою страну в красивейшее государство. Правда, на вкус афинянина, красота Атлантиды была слишком грубой, варварской: «Всю внешнюю поверхность храма (Посейдона), кроме акротериев, они выложили серебром, акротерии же – золотом; внутри взгляду являлся потолок из слоновой кости, весь испещренный золотом, серебром и орихалком, а стены, столпы и полы сплошь были выложены орихалком. Поставили там и золотые изваяния: сам бог на колеснице, правящий шестью крылатыми конями, вокруг него – сто нереид на дельфинах (ибо люди в те времена представляли себе их число таким), а также и много статуй, пожертвованных частными лицами. Снаружи вокруг храма стояли золотые изображения жен и всех тех, кто произошел от десяти царей, а также множество прочих дорогих приношений от царей и от частных лиц этого города и тех городов, которые были ему подвластны. Алтарь по величине и отделке был соразмерен этому богатству; равным образом и царский дворец находился в надлежащей соразмерности как с величием державы, так и с убранством святилищ».

Об общественном устройстве Атлантиды Платон говорил, что права каждого из царей ограничивались большим количеством разных законов, «но важнее всего было следующее: ни один из них не должен был поднимать оружия против другого, но все обязаны были прийти на помощь, если бы кто-нибудь вознамерился свергнуть в одном из государств царский род, а также по обычаю предков сообща советоваться о войне и прочих делах, уступая верховное главенство царям Атлантиды. Притом нельзя было казнить смертью никого из царских родичей, если в совете десяти в пользу этой меры не было подано свыше половины голосов».

Причиной конфликта Атлантиды и древних Афин, по Платону, явилось несовершенство человеческой природы (а в том, что атланты были людьми, Платон не сомневается), нарушение божественных законов, стремление к богатству и роскоши. «В продолжение многих поколений, покуда не истощилась унаследованная от бога природа, правители Атлантиды повиновались законам и жили в дружбе со сродным им божественным началом: они блюли истинный и во всем великий строй мыслей, относились к неизбежным определениям судьбы и друг к другу с разумной терпеливостью, презирая все, кроме добродетели, ни во что не ставили богатство и с легкостью почитали чуть ли не за досадное бремя груды золота и прочих сокровищ. Они не пьянели от роскоши, не теряли власти над собой и здравого рассудка под воздействием богатства, но, храня трезвость ума, отчетливо видели, что и все это обязано своим возрастанием общему согласию в соединении с добродетелью, но, когда это становится предметом забот и оказывается в чести, оно же идет прахом, а вместе с ним гибнет и добродетель. Пока они так рассуждали, а божественная природа сохраняла в них свою силу, все их достояние, вкратце нами описанное, возрастало. Но когда унаследованная от бога доля ослабла, многократно растворяясь в смертной примеси, и возобладал человеческий нрав, тогда они оказались не в состоянии долее выносить свое богатство и утратили благопристойность. Для того, кто умеет видеть, они являли собой постыдное зрелище, ибо промотали самую прекрасную из своих ценностей; но неспособным усмотреть, в чем состоит истинно счастливая жизнь, они казались прекраснее и счастливее всего как раз тогда, когда в них кипела безудержная жадность и сила.

И вот Зевс, бог богов, блюдущий законы, хорошо умея усматривать то, о чем мы говорили, помыслил о славном роде, впавшем в столь жалкую развращенность, и решил наложить на него кару, дабы он, отрезвев от беды, научился благообразию. Поэтому он созвал всех богов в славнейшую из своих обителей, утвержденную в средоточии мира, из которой можно лицезреть все причастное рождению, и обратился к собравшимся с такими словами…»

На этом текст «Крития» обрывается: Платон скоропостижно скончался, не завершив диалог. Никаких более древних источников об Атлантиде не осталось. Ни в городе Саисе, ни в других городах Египта также не удалось обнаружить тексты, говорящие об Атлантиде, и вскоре после смерти Платона его лучший ученик и величайший ученый-энциклопедист античности Аристотель заявил, что Атлантиду уничтожил тот же самый человек, который ее и создал. Иными словами, она является вымыслом Платона, а не реальной страной, некогда существовавшей в Атлантическом океане и опустившейся на его дно, сделав Атлантику несудоходной (хотя и Аристотель, и Теофраст, тоже ученик Платона, сообщают, что по ту сторону Геракловых столпов в океане имеется большое количество ила).

Однако авторитет Платона был настолько велик, а описание Атлантиды столь реалистично, что немало ученых древности сочло рассказанную в диалогах «Тимей» и «Критий» историю Атлантиды истинной. Посидоний, живший во II веке до н. э. философ-стоик, писатель и географ, много странствовавший по Европе, писал об Атлантиде в своей «Географии». Правда, текст этой книги до нас не дошел и мы знаем о ней лишь со слов другой «Географии», автором которой был Страбон, признанный крупнейшим географом античности. Сам Страбон упрекал Посидония в легковерности, однако полагал, что история Атлантиды, рассказанная Платоном, – смесь вымысла и правды.

Неоплатоники, последователи учения Платона, естественно, считали истиной все утверждения своего учителя. А так как весь реальный мир представлялся неоплатоникам «неистинным», лишь отражением мира духа, то и вопрос об Атлантиде в том виде, в каком им занимались последователи Платона, был весьма далек от научной проблемы. Неоплатоник Лонгин считал, что Атлантида – это иллюстрация к идеям учителя. Неоплатоник Порфирий и один из первых «отцов церкви» Ориген полагали, что война атлантов с пра-афинянами – аллегория, символ борьбы между духом и материей. Символом, а не былью считали историю Атлантиды и другие неоплатоники. Правда, у одного из них, Прокла, есть любопытное сообщение о том, что Крантор, один из первых комментаторов Платона, специально посещал Египет, чтобы проверить рассказ об Атлантиде у жрецов. В городе Саисе жрецы подтвердили рассказ и даже показали стелы с надписями, запечатлевшими историю Атлантиды.

Об атлантах, живущих в Ливии, то есть в Африке, около гор Атлас, сообщает «отец истории» Геродот. Диодор Сицилийский также упоминает об атлантах, обитающих на африканском побережье Атлантического океана и имеющих столицей город Керне. Согласно Диодору, государство атлантов было покорено амазонками, прибывшими с островов Горгады, лежавших в океане. Но ни Геродот, ни Диодор Сицилийский ничего не говорят об острове Атлантида и его гибели в морских водах.

С наступлением эпохи Средневековья исчезают упоминания и об Атлантиде, и об атлантах, хотя по странам Западной Европы и ходили смутные слухи о таинственных островах в Атлантическом океане – в этом «Море мрака». Это не то «земля обетованная», не то «Острова блаженных», недоступные простому смертному: при приближении мореплавателей острова-призраки исчезают… Лишь с открытием Америки Атлантида вновь выплывает из мрака забвения и становится предметом споров философов, историков и географов.

На западе, за океаном, Колумб и другие мореплаватели открыли неведомые земли, населенные не только дикими племенами, но и могущественными народами с высокой культурой. Не являются ли эти народы потомками атлантов – ведь Платон говорил, что власть царей Атлантиды распространялась и на «противолежащий материк»? Быть может, Новый Свет, лежащий за Столпами Геракла, которыми, согласно традиции, считались расположенные по берегам Гибралтарского пролива скалы Абилик и Кальпа, это и есть Атлантида?

Уже в 1530 году такую мысль высказал итальянский врач, философ и поэт Джироламо Фракастро. Пять лет спустя в испанском городе Севилья вышла книга Гонсало Фернандеса де Овьедо-и-Вальдеса, посвященная «Индиям» (как называли в ту пору земли Америки), в которой они сопоставляются с платоновской Атлантидой. К такому же выводу пришел в том же 1535 году соотечественник Овьедо-и-Вальдеса Аугустин де Сарате.

В 1552 году в Сарагосе вышла «Всеобщая история Индий и завоевания Мексики», автором которой был испанский хронист Франсиско Лопес де Гомара, решительно утверждавший, что высокие культуры индейцев, завоеванных Кортесом и другими конкистадорами, являются остатками культуры атлантов. Правда, издание «Всеобщей истории Индий» было конфисковано и сожжено инквизицией. Испанский хронист Хосе де Акоста выступил против своих коллег, отождествлявших индейцев с атлантами. Епископ Диего де Ланда, много лет проживший в стране майя на полуострове Юкатан, с издевкой пишет о предположениях де Гомары… Однако идея «атлантов в Америке» продолжает жить.

Примерно в то же время, что и книга Гомары, появились «Рассуждения рыцаря сэра Хэмфри Гилберта в доказательство существования Северо-Западного прохода в Китай и Индию». По мнению сэра Хэмфри, Америка и есть та самая Атлантида, о которой писали античные авторы. А так как Атлантида, согласно Платону, остров, то и на севере Атлантики должен быть пролив, сходный с тем, что открыл на юге Магеллан. «Я считаю, что путь на северо-запад кругом Америки является наиболее подходящим для наших целей, и в этом убеждении поддерживают меня не только высказывания Платона, Аристотеля и других древних философов, но и лучшие современные географы», – писал в своих «Рассуждениях» сэр Хэмфри.

Отождествлял Америку и Атлантиду и соотечественник сэра Хэмфри, философ и ученый Френсис Бэкон, живший в конце XVI – начале XVII века. В 1689 году французский картограф Сансон поместил Атлантиду на территории Южной Америки – в Бразилии. Спустя столетие его коллега и соотечественник Р. Вогуди издал атлас, где Атлантида также отождествлялась с Бразилией.

В XIX столетии рождается новая научная дисциплина – американистика, изучающая культуры индейцев и самобытные цивилизации, существовавшие в Новом Свете до открытия Америки европейцами. Один из создателей этой науки, аббат Брассер де Бурбур, посвятивший жизнь исследованию древних цивилизаций Центральной Америки, на склоне своих дней опубликовал работы, в которых решительно заявил, что эти цивилизации – наследие атлантов. В одной из рукописей индейцев майя, Мадридской, он обнаружил карту Атлантиды, а под ней расшифровал надпись, гласящую: «пропасть воды – кипящая лава – земля колеблется – вершина – вулкан».

В 1870 году была найдена «Книга Чилам Балам», содержащая записанные латинскими буквами на языке майя пророчества и исторические сведения. В ней сторонники «Атлантиды в Америке» обнаружили текст, рассказывающий о том, как «земля сначала начала содрогаться. И упал огненный дождь, и упал пепел, и упали скалы и деревья. И Великий Змей был похищен с небес. И вот одним ударом нахлынули воды… Небеса упали, и суша утонула. И в один миг великое разрушение закончилось. И Сеиба, Великая Матерь, поднялась среди воспоминаний о гибели мира земли».

Еще раньше, в 1836 году, был опубликован уникальный документ, записанный рисуночными знаками на бересте, – священная хроника индейцев-делаваров «Валам О лум». Но лишь спустя полвека ученый-американист Д. Бринтон доказал подлинность этого текста – слишком уж невероятной казалась специалистам возможность записать знаками-рисунками связный и длинный исторический текст. Бринтон переиздал «Валам О лум», снабдив знаки-рисунки делаварским «чтением» подлинника и переводом его на английский язык. Сторонники «американской Атлантиды» обнаружили в этой хронике упоминание о «горевшей стране Лусасаки», которая была разорвана и расколота змеей Акоменаки, «скреплявшей землю».

Огюст Ле-Плонжон, исследователь цивилизации майя, в 1900 году опубликовал перевод текста, содержащегося в одной из рукописей майя и буквально гласящего следующее: «6 года К’ан, в одиннадцатый день Мулук месяца Сак начались ужасные землетрясения, которые продолжались беспрерывно до тринадцатого дня Чуэн. Их жертвой пала страна болотистых холмов, страна Му – дважды поднявшаяся, она исчезла в течение одной ночи. В результате непрерывного действия подводных вулканов материк многократно поднимался и исчезал. В конце земля расступилась и десять стран, разорванных на части, были уничтожены. Они погибли вместе с населением, которое насчитывало 64 миллиона человек, за 8060 лет до написания этой книги».

Заявление Ле-Плонжона о «поэме на языке майя» оказалось чистой фантазией. Фантастическим является и перевод текста из рукописи майя, сделанный Ле-Плонжоном, в котором говорится о «гибели страны Му». Отрывок же из Мадридской рукописи, прочтенный Брассером де Бурбуром, на самом деле содержит не слова о вулканах и колеблющейся земле, а простые знаки календаря. Никакой карты Атлантиды в Мадридской рукописи нет, Брассера де Бурбура ввели в заблуждение стилизованные изображения богов, людей и т. п. Неточен и перевод из «Книги Чилам Балам»: на самом деле в этой книге говорится лишь о ливнях и не упоминаются ни землетрясения, ни извержения вулканов.

«Горевшая страна Лусасаки» и «змея Акоменаки» из эпоса делаваров – также ошибки переводчика. В подлинном тексте «Валам О лум» говорится: «И все они (делавары) пошли дальше в другом направлении к Змеям (враждебное племя) на востоке. Они были глубоко опечалены и серьезны; они были слабы, мучились и дрожали. Оборванные и в лохмотьях, они убежали со Змеиного острова». На языке делаваров слово «лусасаки» означает «они пошли», а слово «акоменаки» – Змеиный остров. Остров с таким названием есть в Канаде, где и поныне живут потомки делаваров.

Таким образом, попытки отыскать письменные свидетельства гибели Атлантиды в текстах индейцев Америки не увенчались успехом, так же как и попытки найти другие вещественные доказательства пребывания атлантов в Новом Свете. Впрочем, решительный удар сторонникам теории «Атлантиды в Америке» был нанесен самими атлантологами. Откуда известно, спрашивали они, что Платон описал Новый Свет под именем Атлантиды? Ведь у Платона прямо говорится, что остров Атлантида затонул, в то время как Америка цела. Да и нет никаких указаний на то, чтобы считать Атлантиду заатлантическим материком – напротив, Платон указывает в «Тимее», что остров лежал «перед тем проливом, который называется Геракловыми столпами».

В 1665 году ученый-энциклопедист А. Кирхер опубликовал книгу «Подземный мир». В ней приводится карта Атлантиды, местонахождение которой обозначено островами Зеленого Мыса, Канарскими и Азорскими островами, «которые и являются как бы выдающимися вершинами гор затопленной Атлантиды». Десятилетие спустя в Швеции появился труд О. Рудбека, в котором приводится совсем иной адрес легендарной земли Атлантиды – Скандинавский полуостров. Столицей же атлантов был якобы родной город Рудбека – Упсала. Помимо «Тимея» и «Крития», Рудбек цитирует сочинения других античных авторов – Гомера и Плутарха. В «Одиссее» говорится о том, что во время своих странствий хитроумный Одиссей посетил остров Огигию. Плутарх же полагал, что Огигия эта находилась к северу от Британии. Рудбек отождествил Атлантиду с Огигией, а Огигию со Скандинавией.

В 1779 году увидели свет «Письма о Платоновых атлантах», автором которых был близкий друг Вольтера аббат Бальи. По его мнению, климат прежде был гораздо теплее, чем в XVIII веке, и остров Атлантида находился в Северном Ледовитом океане, где-то в районе нынешнего Шпицбергена. Когда началось похолодание, атланты покинули свою родину и высадились на материк, в устье Оби, где и находились Столпы Геракла. Отсюда этот «просвещенный народ, первый изобретатель наук и наставник рода человеческого», двинулся в Сибирь. Ему-то и принадлежат таинственные изваяния и другие следы неведомой культуры, найденные в Минусинской котловине, о которой сообщали исследователи Сибири XVIII века. Путь атлантов пролег далее в Монголию, затем в Индию, Китай, Египет, Палестину – и повсюду они несли светоч знания, впервые зажженный 12 тысяч лет назад на острове Атлантида.

Однако год спустя после выхода «Писем о Платоновых атлантах» появился труд Бартолли, где доказывалось, что вся история Атлантиды и ее гибели выдумана Солоном, а затем использована Платоном. На самом деле никакой войны атланты с афинянами не вели. Воевали же Афины с персами, Платон просто «переставил» с востока на запад врагов эллинов и сочинил нравоучительную легенду.

В это же время упоминавшийся уже натуралист Жорж де Бюффон высказал предположение о том, что острова, находящиеся в южной части Атлантики, – Святой Елены и Вознесения – последние остатки платоновской Атлантиды. Тогда же соотечественник Бюффона, Кадэ, опубликовал труд, где доказывал, что осколками затонувшей страны являются острова северной, а не южной Атлантики.

Поиски Атлантиды к началу XIX века начали приобретать поистине мировой размах: от Юкатана до Монголии, от Шпицбергена до острова Святой Елены. Новая гипотеза о местонахождении Атлантиды была высказана уже на заре XIX столетия: Бори де Сен-Венсан, натуралист и географ, опубликовал в 1803 году свои «Очерки об Островах блаженных и древней Атлантиде». Он поместил Атлантиду между 12 и 41 градусами северной широты и привел карту с приблизительными очертаниями ее восточных берегов. На карте обозначены «Геспериды», «Земля атлантов», «Земля амазонок» и «Земля горгониев». Остатками Земли атлантов Сен-Венсан считал Азорский архипелаг, Канарские острова и Мадейру, а Земли горгониев – острова Зеленого Мыса. Потомками атлантов, по его мнению, являются коренные жители Канарских островов – загадочные гуанчи.

Европейцы столкнулись с этим народом еще в XIV столетии (Канарский архипелаг был известен в античное время, однако в Средние века путь к нему был забыт, и он превратился в легендарные «Острова блаженных»). С той поры и по сей день остается нерешенным вопрос о том, как не знавшие навыков мореходства их обитатели попали на Канарские острова, почему они пользовались своеобразным «языком свиста», почему, подобно древним египтянам, мумифицировали тела умерших, почему костные останки и черепа гуанчей, истребленных в результате более чем столетней кровопролитной войны к началу XVII века, удивительно похожи на останки кроманьонцев, живших на территории Западной Европы 15–30 тысяч лет назад… И, как справедливо заметил известный канарский исследователь истории и культуры своих родных островов П. Нараньо, «в настоящее время, если составить список неразгаданных тайн мира, то загадка гуанчей, видимо, окажется в нем на первом месте».

Неудивительно, что многие исследователи начиная с Бори де Сен-Венсана видели в гуанчах последних представителей исчезнувших атлантов, ибо «у них была письменность, астрономические знаки, почитание мертвых, бальзамирование умерших, общественные сооружения, любовь к пению, музыке и атлетическим упражнениям, торжественно исполнявшимся во время народных празднеств». Советский историк Б. Богаевский в 1926 году опубликовал большую статью «Атлантида и атлантская культура», в которой пришел к выводу о том, что Атлантида Платона тесно связана не только с населявшими Канарский архипелаг гуанчами, но и с древнейшей историей Северной Африки. «Становится очевидным, как много разнообразных и противоречивых легенд и сказаний могли донести волны народных преданий до тех саисских жрецов, с которыми, по словам Платона, беседовал Солон», – заключает историк.

Богаевский полагал, что в начале неолита – новокаменного века – «произошло отделение частей африканского материка, в результате чего мог образоваться остров весьма больших размеров. Новый остров лежал в «Атлантическом море» перед «Геракловыми столпами». Этот остров, размеры которого народная фантазия всегда могла преувеличить, вероятно, был Атлантидой Платона».

По мнению Богаевского, следы культуры атлантов можно найти не только у гуанчей, но и у жителей Центральной и Западной Сахары – туарегов. Ведь именно в Сахаре были найдены замечательные наскальные изображения и знаменитая «ливийская Венера» – древнее погребение царицы ливийцев («женская мумия, засыпанная драгоценностями, украшенная золотом», – как писали газеты в 1925 году после вскрытия погребения).

Через год после выхода работы Богаевского немецкий исследователь П. Борхардт поместил три статьи в журнале «Географический вестник Петтерманна», посвященном истории географических открытий. В них доказывается, что именно в Северной Африке надо искать легендарных атлантов – и тех, о которых писал Платон, и тех, кого упоминают Геродот и Диодор Сицилийский. В том же номере журнала помещена и статья А. Германна, согласно которой не воды Атлантики, а пески Сахары поглотили атлантов и их культуру.

Между городом Нефта и заливом Габес в Тунисе находится низменность Шотт-эль-Джерид. Когда-то она была дном моря, но затем море отступило и бывшее дно поглотили пески. Однако в промежутке между этими фазами в районе Шотт-эль-Джерид, по мысли Германна, сложились условия, вполне подходящие для жизни. Район Шотт-эль-Джерид является одним из самых сейсмически активных в Северной Африке. Вполне вероятно, что здесь могло произойти сильное землетрясение, в результате которого опустилась суша и обитаемую землю засыпали пески. Позднее это событие трансформировалось в предание о гибели Атлантиды.

«Африканский адрес» Атлантиды называл еще в 1883 году французский исследователь Э. Берлиу в книге «Атланты». Берлиу полагал, что Атлантида занимала пространство в Северной Африке от Туниса до Марокко и отделялась от Сахары мелководным морем. Затем это море высохло и превратилось в пояс непроходимых соленых болот. В 1920 году в Брюсселе вышла книга А. Руто «Атлантида», где утверждалось, что столица Атлантиды находилась в Северной Африке, в шести или семи километрах от устья реки Сус в Марокко. Шестью годами позже в Лионе была опубликована работа К. Ру, по мнению которого, несколько тысяч лет назад южнее гор Атлас простирались неглубокие вытянутые солоноватые лагуны как со стороны Атлантики, так и со стороны Средиземного моря. Северная Африка, таким образом, была полуостровом, и здесь не было пустынь. Народ атлантов создал высокую культуру на территории нынешних

Туниса и Марокко. Но потом лагуны, отделявшие цветущую страну атлантов от Сахары, высохли, пески величайшей пустыни, не встречая преграды, поглотили прежде плодородные земли – и это породило впоследствии легенду об Атлантиде, только причиной ее гибели назывались уже не пески, а морские волны.

В 1933 году в сердце Сахары, в каньоне Тассили, были обнаружены многочисленные изображения слонов, носорогов, жирафов, гиппопотамов, странных человекоподобных существ со звериными мордами. Но лишь спустя три десятка лет удалось организовать научную экспедицию к месту открытия. «То, что мы нашли в лабиринте скал Тассили, превосходит всякое воображение. Мы открыли сотни и сотни росписей с десятками тысяч изображений людей и животных. Одни рисунки располагались особняком, другие представляли собой сложнейшие ансамбли, – рассказывает руководитель экспедиции профессор А. Лот в книге «В поисках фресок Тассили», – рядом с крошечными изображениями людей величиной в какие-нибудь несколько сантиметров находились и рисунки гигантской величины. На других фресках мы увидели лучников, вступивших в борьбу за обладание стадом быков, и воинов, бьющихся на палицах; стадо антилоп; людей в пирогах, преследующих бегемотов; сцены плясок, пиршеств и т. п. Короче говоря, мы очутились как бы в величайшем музее доисторического искусства».

Древнейшие памятники Тассили имеют возраст 7000 и даже 10 ООО лет. Не эта ли культура, существовавшая на территории Сахары, является платоновской Атлантидой? После сенсационного открытия росписей Тассили об «Атлантиде в Сахаре» стали писать многие авторы. Лот отвечал отрицательно на вопрос, не открыл ли он в Сахаре следы платоновских атлантов, однако счел нужным заявить: «Если отбросить некоторые, далеко не всегда наивные, а порой даже просто лживые теории, то нужно признать, что в идее Платона есть немало положительного. Она побудила многих ученых к проведению серьезных исследований, обогативших океанографию, геологию, антропологию, этнологию – ограничусь пока перечнем только этих наук. Вопрос об Атлантиде сложен, и наши энтузиасты-атлантофилы должны подходить к нему с осторожностью».

Однако именно этой осторожности и не хватало этим атлантофилам, стремящимся во что бы то ни стало отыскать атлантов и Атлантиду. «Жестокая загадка, мрачная тайна Атлантиды буквально стала терзать человечество», – так писали журналисты в 20-х годах XX века, когда поток гипотез, статей и книг, связанных с поисками затонувшего материка, стал превращаться в настоящее книжное море. С 1923 года во Франции начал выходить журнал «Атлантис», посвященный поискам Атлантиды и реконструкциям цивилизации атлантов. Выпущенный в 1926 году Ж. Гаттефоссе и К. Ру библиографический указатель литературы, связанной с «Атлантидой и смежными вопросами», включал в себя 1700 названий, а с той поры число публикаций на эту тему удвоилось, если не утроилось. Атлантиду стали искать в самых различных точках земного шара, причем как на суше, так и на дне морей и океанов.

Платон говорит, что Атлантида находилась за Геракловыми столпами. Диодор Сицилийский помещает своих атлантов на африканском берегу Атлантики, а Геродот пишет, что атланты жили около гор Атлас. Современные горы Атлас находятся в Марокко. Однако в древности в сведениях античных авторов царила невероятная путаница: «Атласы» помещались в самых различных частях обитаемой земли – Ойкумены. Неудивительно, что, отыскивая следы атлантов, живших около Атласа, различные исследователи искали их в местах, удаленных друг от друга на сотни, а то и тысячи километров. Ведь под горами Атлас атлантологи понимали: современные горы в Марокко, горный массив Ахаггар (или Хоггар) в Сахаре, вулкан Этна на Сицилии, гору Ида Критская на острове Крит, горы Пелопоннеса в Греции, гору Ида Фригийская в Малой Азии, Эльбрус на Кавказе, гору Джебель-Атала на Аравийском полуострове, горы Эфиопии.

Казалось бы, есть еще одна точка отсчета для определения координат Атлантиды – Геракловы столпы. Но кроме Гибралтарского пролива, согласно выкладкам различных атлантологов, ими могли быть «Столпы» возле залива Габес в Тунисе, на полуострове Пелопоннес в Греции, на побережье Атлантики в Марокко, в дельте Нила, в Северном море, у острова Гельголанд и в Керченском проливе, где был когда-то античный храм, посвященный Гераклу.

В начале прошлого века, ведя исследования на побережье Гвинейского залива, немецкий ученый JI. Фробениус обнаружил в западной Нигерии, в земле народа йоруба, терракотовые скульптуры и бронзовую голову бога моря Олокуна, выполненные с изумительным реализмом и мастерством. Позже здесь были найдены руины древнего города Ифэ, циклопические постройки из камня, стены которых покрывали изразцовые плиты и медные пластины. Фробениус решил, что бог моря Олокун – это Посейдон, верховный бог атлантов, а поклоняющиеся ему йоруба – потомки атлантов (тем более, что йоруба носили темно-голубые одежды, подобные одеяниям атлантов, о которых сообщал Платон). Чудесное дерево, «приносящее яства, напитки и умащения», росшее, согласно Платону, на земле Атлантиды, – это масличная пальма. Кроме того, в стране йоруба, как и «на Атлантидском острове», добывается медь и живут слоны. Религии, искусство, ремесла обитателей Ифэ и их потомков, народа йоруба, по словам Фробениуса, находят аналогию далеко на севере – в Средиземноморье и «составляют один культурный комплекс, доказывающий существование общей культуры – атлантской».

Первые памятники великой цивилизации Ифэ были обнаружены в 1910 году. Через три года в Париже профессор П. Термье, член французской Академии наук, прочитал в Океанографическом институте доклад, из которого явствовало, что Атлантида Платона покоится на дне Атлантического океана. «Хотя берега Атлантического океана и кажутся в настоящее время совершенно устойчивыми и в тысячу раз спокойнее берегов Тихого океана, – говорил Термье, – все дно Атлантического океана, по-видимому, образовалось в недавнее время; до обрушивания области Азорских островов имели место и другие провалы, обширность которых поражает самое пылкое воображение».

О том, что Атлантида находится на дне Атлантического океана, писал еще в XVII столетии А. Кирхер. «Атлантический адрес» страны атлантов отстаивали многие исследователи прошлого и нынешнего веков. Однако и среди них не было согласия в том, где же именно в Атлантике затонула Атлантида. JI. Жермен, О. Мукк и некоторые другие атлантологи полагали, что удивительное Саргассово море, своеобразное «озеро водорослей» в Атлантике, является «ключом» к решению загадки Атлантиды. Другие атлантологи помещали страну, о которой поведал Платон, в непосредственной близости от Гибралтарского пролива – в том «рукаве» Атлантического океана, который вклинивается между западным побережьем Марокко и юго-западом Пиренейского полуострова. По мнению многих атлантологов, описанию Платона лучше всего отвечает «азорский вариант», связывающий Атлантиду с Азорским архипелагом, вершинами подводной горной страны на дне Атлантики.

Однако ни «канарский», ни «азорский» варианты местонахождения погибшей страны в Атлантическом океане не удовлетворили многих атлантологов. «Загадки доисторической Англии» – так называлась вышедшая в Лондоне в 1946 году книга К. Бомона, где доказывалось, что северной частью Атлантиды была юго-западная оконечность Англии, а сама Атлантида находилась на месте суши, ушедшей на дно пролива Па-де-Кале, разделяющего Англию и Францию. Ф. Жидон и Ф. Руссо считали, что обширная материковая отмель, примыкающая к берегам северо-западной Франции и Британских островов, бывшая сушей несколько тысяч лет назад, и есть Атлантида.

По мнению Ф. Жидона, столица Атлантиды была построена на прибрежной террасе, возникшей в результате поднятия земной коры в эпоху неолита. Метрополию окружало три кольца искусственных рвов и валов. Затем началось медленное погружение суши, объединявшей Францию, Англию и Ирландию в единый массив, и в конце концов страна атлантов вместе со столицей оказалась под водой. История ее гибели нашла отражение в мифах и преданиях различных народов, в том числе и в легенде об Атлантиде, которую – со ссылкой на Солона и египетских жрецов – и приводит в диалогах «Тимей» и «Критий» Платон.

Дно Северного моря, вне всякого сомнения, прежде было сушей. Отдельные участки побережья Англии, Германии, Голландии уходили на дно Северного моря уже в исторические времена: в эпоху Средневековья волны поглотили многие города на Рейне, море затопило низменные земли Фландрии, и лишь в XIV веке образовался залив Зейдер-Зее. А еще раньше, когда завершился ледниковый период и стал подниматься уровень Мирового океана, наступление вод на сушу могло идти гораздо быстрее. Не находилась ли Атлантида там, где ныне плещут холодные волны Северного моря?

В начале 50-х годов прошлого века Юрген Шпанут, пастор из немецкого города Борделум, выпустил книгу, в которой доказывал, что столица Атлантиды находилась в десятке километров к северо-востоку от острова Гельголанд. Причиной гибели страны атлантов было падение метеорита или даже астероида в устье реки Эдер, впадающей в Северное море неподалеку от Северо – Фризских островов, что нашло отражение в античном мифе о Фаэтоне. По мнению других исследователей, гигантский метеорит, породивший легенды о гибели Фаэтона в «стране янтаря», упал не в Северном море, а в Балтийском и оставил след в виде кратера на острове Сааремаа. Атлантиду же, как полагал атлантолог Гафер, поглотили волны Балтики в районе нынешней Куршской косы.

Большое число работ, посвященных Атлантиде, связывает ее со Средиземноморьем и древними культурами, существовавшими на берегах самого Средиземного моря и его морей – Эгейского, Тирренского, Адриатического, а также Черного и Азовского морей. Атлантиду помещали на дно залива Сирт, омывающего побережье Туниса, в западной части Средиземного моря. Страну атлантов «находили» и на дне Азовского моря, так как Геракловы столпы – это, возможно, не скалы по берегам Гибралтарского пролива, а уже упоминавшийся храм на берегу Керченского пролива, посвященный Гераклу. Француз де Саль и англичанин Фессенден связывали Атлантиду и ее гибель с древним Сарматским морем, составной частью которого были нынешние Черное и Каспийское моря. На Кавказе в это время была развита высокая культура. 12 тысяч лет назад воды Сарматского моря пробили выход к водам Средиземного и уничтожили на своем пути цивилизацию жителей Кавказа. История ее гибели и отражена в платоновской легенде об Атлантиде (а Геракловы столпы – это скалы у Босфора, при выходе из Черного моря, которые, как и скалы Абилик и Кальпа при выходе из Средиземного моря в Атлантику, во времена античности назывались Столпами Геракла).

Некоторые другие исследователи утверждают, что Атлантиду надо искать не на дне морском, а на суше, а именно – на территории Палестины. С начала XX столетия выдвигаются гипотезы о том, что под видом Атлантиды Платон описал Крит с его процветавшей некогда цивилизацией, более древней, чем классическая античная культура. Еще в середине прошлого столетия историк Д. Гронье поместил Атлантиду в самом сердце Средиземноморья, между Тунисом и Сицилией, остатком ее он считал остров Мальту. Есть сторонники и «сицилийского адреса» – ведь на острове Сицилия, как и на Мальте, открыты памятники очень древней цивилизации. Многие исследователи помещали платоновскую Атлантиду в Испанию, где существовало могучее государство Тартесс.

Выдвинутая еще в XVI столетии гипотеза об «Атлантиде в Америке» имела своих приверженцев и в XX веке. В 1925 году на поиски городов Атлантиды отправился известный исследователь Южной Америки П. Фосетт – легенды индейцев утверждают, что в сердце тропических лесов Амазонии, в джунглях, плато Мату-Гросу, скрываются таинственные белые люди, живущие в древнем городе. Фосетт был твердо уверен, что эти легендарные люди – потомки атлантов, а город является их последним поселением на нашей планете. С той поры об экспедиции Фосетта – самого руководителя, его сына и друга сына – нет никаких достоверных известий.

«Амазонский адрес» платоновской Атлантиды указывается и в книге «Сыновья Солнца», автором которой является француз М. Омэ, преподаватель лицея. По утверждению Омэ, ему удалось отыскать в Амазонии наскальные изображения, говорящие о доисторических контактах Старого и Нового Света. Атлантиду помещали и в другом районе Южной Америки, омываемом водами не Атлантического, а Тихого океана, – в Перу, связывая с атлантами легенды индейцев о таинственных «белых пришельцах» из-за океана. Поиск затонувшей земли в Атлантике был связан и с поиском «атлантид» в Тихом и Индийском океанах – Пацифиды и Лемурии (естественно, что наряду с «атлантологией» появились «пацифидология» и «лемурология»).

Вопрос этот встал еще в позапрошлом веке, когда только-только закладывались основы наук о Земле и наук о человеке, а дно океанов было известно намного хуже, чем видимая поверхность Луны. И в то время, когда ученые собирали факты, вели споры и совершенствовали методы исследования, которые могли бы эти споры разрешить, появились публикации, безапелляционно решавшие все проблемы. Авторами этих публикаций были представители религиозных сект и мистических обществ, в первую очередь розенкрейцеры и теософы.

Общество розенкрейцеров – «Древний мистический орден Розы и Креста» – возникло в Германии в начале XVII столетия. Глава ордена (император) X. Спенсер Льюис в свое время официально заявил о том, что «огромный континент под названием Атлантида… оказался затопленным, и это положило конец земному существованию миллионов человеческих существ».

В Атлантиду верят и теософы, которые свою задачу видят в постижении «Единого Всемирного Божества» непознаваемого, невидимого и всеобъемлющего. Теософское общество было основано в 1875 году Еленой Блаватской в Нью-Йорке. Атлантида фигурирует в их схеме эволюции человека, согласно которой все семь человеческих рас появились в четвертую, или «атлантскую», эпоху (вслед за ней наступила пятая, или «арийская», продолжающаяся и поныне). «Сколько тысяч лет, неизвестно, но, конечно, еще до моисеевского периода, арийцы, как и семитические племена, принадлежали к одной и той же религии, к той, которая ныне существует только между адептами оккультных наук, – писала Блаватская в «Тайной доктрине», ставшей своеобразной библией теософов, – иероглифы, пирамиды, священные обезьяны, крокодилы, обряды, поклонение Солнцу как видимому символу невидимого Божества – всю эту египетскую и халдейскую старину вы найдете в Центральной и Северной Америке, и много того же в эзотерических обрядах буддистов-мистиков».

Теософы считали, что черты сходства древнейших цивилизаций Старого Света и доколумбовой Америки неслучайны: они объясняются происхождением этих цивилизаций из одного центра – погибшей Атлантиды. Этому древнему континенту приписывались все великие изобретения: здесь впервые люди научились плавить металл, здесь они создали первый алфавит.

Мистические и оккультные сочинения, посвященные Атлантиде, не встречали поддержки не только у серьезных ученых, будь то геологи или историки, но и у всех людей, которые хотели видеть в рассказе Платона не «откровение свыше», а отражение вполне реальных событий. Ибо, как справедливо писал Н. Жиров в монографии «Атлантида», оккультное предание об этой затонувшей земле «изобилует огромным числом геологических ошибок и несуразностей» и «имеет очень мало общего с действительно научными представлениями».

Валерий Брюсов, ученый и поэт, горячо веровавший в реальность Атлантиды, так оценил один из мистических опусов: «В этой книге, как и в других сочинениях оккультистов, приходится верить автору на слово, поэтому науке пока нечего делать с их утверждениями».

С этими оценками солидарны все исследователи, будь то атлантологи или египтологи, шумерологи и т. д. Однако, приняв за истину рассказ Платона, сторонники существования Атлантиды, в какой бы район земного шара они ее ни помещали, изображают картину, весьма отличную от той картины древнейшей истории человечества, которая нарисована египтологами, хеттологами, шумерологами, американистами и представителями других дисциплин, изучающих погибшие цивилизации.

Черты сходства культур, разделенных сотнями и тысячами километров (а порой веками и тысячелетиями), были отмечены еще на заре существования археологии, этнографии и других наук, изучающих человека. «Та общность начал, которая лежит в основе разнообразнейших и удаленнейших друг от друга культур «ранней древности»: эгейской, египетской, вавилонской, этрусской, яфетидской, древнеиндусской, майясской и, может быть, также тихоокеанской и культуры южно-американских народов, не может быть объяснена вполне заимствованием одних народов у других, взаимным их влиянием и подражанием, – писал Валерий Брюсов в статье «Учители учителей», – должно искать в основе всех древнейших культур человечества некоторое единое влияние, которое одно может правдоподобно объяснить замечательные аналогии между ними. Должно искать за пределами «ранней древности» некоторый «икс», еще неведомый науке культурный мир, который первый дал толчок к развитию всех известных нам цивилизаций. Египтяне, вавилоняне, эгейцы, эллины, римляне были нашими учителями, учителями нашей, современной цивилизации. Кто же был их учителями? Кого мы можем назвать ответственным именем «учители учителей»? Традиция отвечает на этот вопрос – Атлантида!»

Действительно, если верить Платону, у атлантов существовала высокая цивилизация в ту пору, когда остальное человечество жило в каменном веке. Многие атлантологи всерьез занялись реконструкцией «атлантской пракультуры», сопоставляя цивилизации народов, по их мнению, лучше всего «сохранивших черты атлантской культуры», – древних египтян, майя Юкатана, гуанчей Канарских островов, йоруба Гвинейского побережья Африки, басков Пиренейских гор, этрусков Италии, шумеров Двуречья, инков Перу.

По мнению атлантологов, этими чертами были культ Солнца, мумифицирование трупов, иероглифическая (или даже алфавитная) письменность, точный календарь, разделявший год на 12 месяцев, приношение в жертву девушек-жриц, циклопические постройки, искусная обработка металлов, поклонение священным змеям. Легенды о Всемирном потопе, кроме Библии, зафиксированные в других древних книгах и в фольклоре многих народов мира, как считают атлантологи, говорят об одном и том же событии – катастрофической гибели Атлантиды. А мифы и предания о мудрых богах и культурных героях (бог Тот древних египтян, Эа вавилонян, Кецалькоатль индейцев Центральной Америки и т. д.), также повсеместно распространенные, на самом деле являются отражением действительных событий – высадки последних атлантов, спасавшихся от гибели, на новые земли, куда они принесли свою культуру.

В течение XIX века многие ученые возводили стройное здание сравнительно-исторического языкознания. Подобно тому, как палеонтологи восстанавливают по разрозненным костям облик вымерших животных, лингвисты провели реконструкцию праязыка, предка всех нынешних и древних индоевропейских языков: литовского и санскрита, русского и цыганского, латыни и персидского, исландского и греческого. Были найдены формулы звуковых соответствий того или иного звука в различных языках и ветвях единого «древа» индоевропейских языков, своей строгостью и точностью напоминающие формулы алгебры. На их основании в 1878 году теоретически было предсказано существование некоего звука в одном из индоевропейских языков, подобно тому как астрономы открывали новые планеты и кометы «на кончике пера»… И действительно, полвека спустя, когда удалось найти ключ к языку таинственных хеттов, создавших мощную державу, соперницу Египта и Вавилона на Ближнем Востоке, оказалось, что в нем существовал звук, предсказанный ранее на основании анализа структуры индоевропейских языков! Это было триумфом сравнительно – исторического языкознания. В наши дни изучены и описаны кроме индоевропейской и другие великие семьи языков: тюркская, семито-хамитская, финно-угорская и т. д. Родилась так называемая ностратическая теория, согласно которой в глубокой древности все языки Европы, за исключением баскского, большинство языков Западной, Северной и Центральной Азии и Северной Африки родственны между собой – они восходят к единому праязыку. Реконструкция этого праязыка ведется на основании законов звуковых соответствий, родство языковых семей доказано на основании теории вероятностей и математической статистики.

А как обстоит дело с доказательствами у атлантологов, реконструирующих працивилизацию атлантов, и с доказательствами реальности самой Атлантиды, о которой поведал в своих «Диалогах» Платон?

В 1882 году вышла книга И. Донелли «Атлантида, мир до потопа», сразу же ставшая бестселлером. Донелли не только давал реконструкцию культуры атлантов, но и сводил к ней происхождение всех других древних цивилизаций с их монументальным искусством, иероглифическим письмом, кастой жрецов и т. д. По мнению автора, о счастливой жизни на Атлантиде рассказывают легенды о золотом веке и рае земном, а легенда о Всемирном потопе является отражением реальной катастрофы, погубившей Атлантиду. Быть может, не пройдет и столетия, писал Донелли, как драгоценности, статуи, оружие, утварь из Атлантиды украсят лучшие музеи мира, а в библиотеках появятся переводы текстов атлантов, которые прольют новый свет на прошлое человечества и на все великие вопросы, перед которыми останавливались лучшие мыслители нашего времени.

Но пока что, признавал Донелли, не удалось найти ни одного памятника, ни одной пылинки, которая говорила бы нам о затонувшем материке. Если бы удалось отыскать хотя бы одно здание, одну статую, одну-единственную табличку с письменами атлантов, то они поразили бы человечество: ибо это была бы находка, куда как более ценная, чем все золото Перу, все памятники Египта, все глиняные книги древних библиотек Двуречья.

Столетие, указанное Донелли, прошло. За это время было названо несколько десятков «адресов» легендарного материка, как на суше, так и на дне морском. Потомками атлантов объявлялись самые различные народы Средиземноморья, Африки, Америки, Северной Европы и Передней Азии. Но все эти гипотезы так и остались гипотезами, веских доказательств в пользу того, что именно в данном регионе находилась платоновская Атлантида, не привел ни один исследователь.

В 1943 году в газете «Египетская почта» появилась статья некоего Никольса, в которой говорилось, что некто Мотт открыл Атлантиду, направляясь в столицу Багамских островов – город Нассау. Атлантида находится в районе подводной горы Торо, к востоку от Бермудских островов. Мотт учредил «империю Атлантиды» с собственным флагом небесно-голубого цвета, на фоне которого сиял золотой солнечный закат, выпустил треугольные почтовые марки и приглашал всех желающих посетить его «империю». Когда деньги с доверчивых туристов были собраны, авантюристы тотчас же скрылись.

Летом 1973 года мировую печать облетело сообщение о том, что в районе испанского порта Кадис (находящегося, кстати, «по ту сторону Геракловых столпов») обнаружены руины затонувшего города – по всей видимости, поселения атлантов… а вслед за этим открытием Атлантиды последовало ее закрытие. Оказалось, что мадам Мэксин Эшер из Калифорнии, организовавшая экспедицию, заранее сфабриковала «зарисовку руин» Атлантиды, ибо Эшер твердо была уверена, что такие руины возле Кадиса имеются – именно здесь она ощущает «самые сильные вибрации»!

Еще раньше, в конце 60-х годов, появились сообщения о загадочных сооружениях, которые обнаружили на мелководье, окружающем острова Багамского архипелага Бимини и Андрос. Но никому пока что не удалось доказать, что под водой лежит творение рук человеческих, а не природы – и тем более, что руками этими были руки атлантов, воевавших с греками за 9000 лет до Платона.

В марте 1979 года крупнейшие информационные агентства Запада распространили сенсационную весть: Атлантида найдена советскими океанологами, работавшими на борту научно-исследовательского судна «Витязь»! Вот, например, что передавало из Лиссабона агентство «Рейтер»: «“Советские ученые недавно получили фотографии, которые, возможно, подтвердят существование между Португалией и островом Мадейра легендарного исчезнувшего континента Атлантида”, – заявил здесь видный советский океанолог. Доктор Андрей Аксенов сообщил, что на восьми фотографиях, которые в скором времени будут переданы прессе, видны подводная гора с руинами стены и огромной лестницей».

Но, как сказал позднее сам Аксенов, первым недоразумением, которое необходимо разъяснить сразу, было сообщение о том, что «открытие» Атлантиды совершено с борта «Витязя», – на пресс-конференции, которая давалась в Лиссабоне, ученый говорил о восьми подводных фотографиях вершины горы Ампер, которые были сделаны с судна «Московский университет» задолго до соответствующей экспедиции «Витязя». И «так как у меня не было этих фотографий, еще не публиковавшихся, я ограничился указанием, что на двух из них ясно различимы остатки искусственных сооружений, по-видимому, разрушенные стены». Однако «ни в коем случае нельзя считать, что с помощью этих фотографий можно заявить, будто бы открыта Атлантида в Атлантическом океане».

Отдали дань этой теме и знаменитые писатели. 1870-й год – год выхода первого издания романа Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой». Великий французский фантаст, отправив профессора Аронакса в кругосветное подводное плавание на «Наутилусе», заставил его посетить и руины затонувшей Атлантиды. Жюль Верн поместил Атлантиду к западу от острова Мадейра. В багровых отсветах подводного вулканического извержения Аронакс видит на дне Атлантического океана лес колонн – остатки дворцов и храмов столицы атлантов. Описано это так ярко, что воспринимается почти как реальность.

В 1929 году в советском журнале «Всемирный следопыт» начали печатать повесть Артура Конан Дойла «Маракотова бездна». Эта повесть многократно переиздавалась в последующие годы, но, как и в первый раз, без двух последних глав – они были признаны не соответствующими идеологическим установкам тех лет. В оригинале повесть состоит из семи глав. В ней рассказывается о погружении трех акванавтов в батисфере на дно Атлантики. Трос обрывается, они на грани гибели, но приходит спасение: на дне глубокой впадины (Маракотовой бездны) до сих пор живут уцелевшие потомки тех, кто населял затонувшую Атлантиду. «Чуждая идеология» содержалась в двух последних главах: Баал-сеепа, Владыка Темного Лика, угрожавший колонии атлантов, был уничтожен при помощи белой магии (Конан Дойл увлекался спиритуализмом). Конечно, это чистая фантастика, но общий интерес к проблеме Атлантиды был весьма высок – уже началась эпоха геологического изучения мест возможной локализации загадочного материка.

В первые десятилетия XX века в результате геологических исследований на побережьях и островах Атлантического океана у европейских геологов складывается представление о существовании суши на месте Атлантического океана – некоторые ученые прямо называли ее Атлантидой. Суммируя эти представления, французский геолог П. Термье в 1912 году писал, что в Атлантическом океане вероятны недавние опускания, «при которых исчезли острова и даже материки»…

Едва ли кого-либо из геологов Атлантида интересовала сама по себе, однако новые данные о рельефе дна в районе Канарского плато снова пробудили широкий интерес к удивительной истории, рассказанной Платоном.

Канарское плато находится на дне Атлантического океана, к западу от Северной Африки. Особенности его подводного рельефа, изученного океанологами, позволяют предполагать, что эта область Атлантики некогда являлась сушей и испытала сравнительно недавнее погружение. В 1950-х годах известный советский геолог профессор М. Кленова, автор первого в СССР учебника морской геологии, писала: «Следы недавних опусканий в Атлантическом океане видны на всех его берегах. Значительного размера континентальная плита, погрузившаяся под уровень океана, находится в окрестностях Канарских островов, Мадейры, островов Зеленого мыса. В ней видят ту Атлантиду, о катастрофическом погружении которой известно из древнегреческих источников».

Обследуя в 1970 году с гидросамолета прибрежные воды Багамских островов, известный французский археолог-аквалангист Д. Ребикоф заметил на дне океана около острова Северный Виним руины каких-то монументальных стен, сложенных из громадных блоков. Что представляют собой эти погруженные ныне на десятки метров в океан «руины»? Нельзя исключить, что они – след очень древней цивилизации, может быть, ольмекской или майя, либо имеющей отношение к Атлантиде.

Однако самое знаменательное и любопытное заключается в том, что гибель Атлантиды Платона по времени как раз совпадает с окончанием последней ледниковой эпохи на севере Европы и Америки. Из платоновских диалогов следует, что Атлантида погрузилась около 11,5 тысячи лет назад. Именно тогда на севере Европы ускорилось таяние полярных льдов четвертичного оледенения. Льды, подобные гренландским, на протяжении сотен тысяч лет покрывали Скандинавию, Кольский полуостров, Северное и Балтийское моря. Временами они продвигались к югу почти до Карпат и Альп, а на Русской равнине до широты Харькова и Воронежа. И вот за какие-то четыре-пять тысяч лет эти льды полностью исчезли.

Интереснейшие данные принесло определение возраста Гольфстрима. Его воды проникли в Северный Ледовитый океан сравнительно недавно: возраст ила и песка, принесенных этим течением в северную Атлантику, не превышает 11 тысяч лет. Значит, до этого Гольфстрима не существовало, а может быть, и не могло существовать, если значительную часть Атлантического океана тогда занимала суша – та самая Атлантида, о которой рассказывал Платон.

Сопоставив все эти удивительные совпадения, эстонский геолог и атлантолог Е. Хагемейстер предложила гипотезу, согласно которой именно погружение Атлантиды, начавшееся около 12 тысяч лет тому назад, открыло дорогу на север теплым водам Гольфстрима; они принесли тепло на север Европы и Канады и быстро уничтожили льды. Вместо суровых климатических условий длительного оледенения возникла поразительная климатическая аномалия. Ведь Санкт-Петербург и другие города северной Европы – Хельсинки, Стокгольм, Осло – расположены на 60° с. ш. Это широта южной Гренландии, северного побережья полуострова Лабрадор и Канады, Магадана, Северной Камчатки, где климат гораздо более суров, чем на севере Европы. Земля там скована вечной мерзлотой, моря большую часть года покрыты льдом, горные ледники местами спускаются к самому океану.

Причина европейской климатической аномалии – Гольфстрим, доносящий далеко на север в Баренцево море теплые воды Атлантики, нагретые в Мексиканском заливе. Зарождение же самой аномалии может быть связано именно с гибелью Атлантиды. Океанологи установили, что поступление вод Гольфстрима на север увеличилось около 3–5 тысяч лет назад. Хагемейстер считает, что такая обширная территория, как Атлантида, не могла погрузиться сразу. Начало погружения – 12 тысяч лет назад – явилось той катастрофой, слух о которой дошел до Платона. Но погружение продолжалось и позже, и лишь 3–5 тысяч лет тому назад бывший континент (или архипелаг) опустился до глубин, на которых находится ныне.

Академик В. Обручев в своих предположениях о роли Атлантиды пошел еще дальше. В 1955 году он писал: «Именно Атлантида была тем препятствием в северной части Атлантического океана, которое преграждало путь теплому течению Гольфстрима на север в Ледовитый океан. Появление этого препятствия в начале четвертичного периода вызвало оледенение вокруг Северного полюса. Погружение Атлантиды вновь освободило путь Гольфстриму на север, и его теплые воды постепенно сократили оледенение вокруг Северного полюса, тогда как вокруг Южного полюса оледенение существует до настоящего времени». Геологические процессы в Атлантике продолжаются, возможно, лавы и пеплы недавних вулканических извержений и скрывают под собой останки неведомых цивилизаций, но чтобы подтвердить это, археологам недостаточно опуститься на дно Атлантического океана. Нужны необычно трудоемкие и сложные раскопки на больших глубинах. Задача пока невыполнимая.

Следов Атлантиды на морском дне найти никому не удалось. Нет никаких памятников атлантской цивилизации в музеях мира. Ни одного упоминания об Атлантиде нет в записях, оставленных жрецами Древнего Египта (а иероглифы мы научились читать более полутора веков назад, и литература египтян хорошо известна ученым). Не обнаружены сведения о затонувшем материке «по ту сторону Геракловых столпов» и в других древних источниках, будь то хроники Китая или труды античных авторов. По существу, мы располагаем одним-единственным источником – диалогами «Тимей» и «Критий» Платона. Естественно, возникает вопрос: насколько же можно доверять этим источникам?

Интересны и убедительны аргументы известного российского историка и археолога Г. Кошеленко. Платон был философом, а не историком или географом. Он не записывал преданий и легенд, как это делали, например, Геродот, Тацит и ряд других античных авторов. Диалоги «Тимей» и «Критий» образуют единый цикл с третьим диалогом – «Государство». В нем – со ссылкой на Сократа – повествуется история человека по имени Эр. Этот Эр, по национальности армянин, рассказал Сократу о том, как он погиб в бою и попал в загробный мир, а затем вновь вернулся в мир живых. Описание загробного мира дается реалистически и подробно… а в следующем диалоге, «Тимей», – со ссылкой на Солона и египетских жрецов – поведана история об Атлантиде и борьбе афинян с войсками атлантов. Наконец, третий диалог, «Критий», описывает государство атлантов, устройство их столицы, общественный строй, религию и т. д. По мнению Кошеленко, имена Сократа и Солона упомянуты неспроста: Сократ считался самым авторитетным философом Эллады, а Солон почитался за «мудрейшего из семи мудрецов». И атланты, и афинское государство, с ними воевавшее, и загробный мир описаны с одинаковой степенью «достоверности». Диалоги «Государство», «Тимей» и «Критий» взаимосвязаны, в них беседуют одни и те же лица. В «Государстве» дан своеобразный «репортаж из загробного мира», в «Тимее» – описание афинского, точнее праафинского, государства девятитысячелетней давности, в «Критии» описана Атлантида. И все описания в равной степени реалистичны, все они ссылаются на «первоисточники» – армянина Эра и египетских жрецов, которые подкреплены авторитетами Сократа и Солона.

Мог ли на самом деле Эр путешествовать в загробный мир? На этот счет сомнений ни у кого не возникает. Данные истории и археологии говорят о том, что афинское государство, устройство которого точь-в-точь соответствует устройству идеального государства, о котором мечтал и идею которого всеми силами пропагандировал сам Платон, существовавшее, по его словам, 12 тысяч лет назад, также является выдумкой. Появление людей на территории Аттики датируется ныне VI–V тысячелетиями до н. э. И не могущественный город с величественным акрополем, а лишь стоянки людей каменного века находились в ту пору на территории будущих Афин. Многие критически мыслящие атлантологи считают, что рассказ Платона о войне с атлантами является всего лишь патриотической фантазией. Таким образом, и загробный мир, и Афины, воюющие с атлантами, – все это искусная выдумка Платона, наподобие позднейших фантастических стран Утопии, Лилипутии и т. п. Но почему же тогда надо считать не вымыслом, а истиной описание самой Атлантиды в тех же самых платоновских «Диалогах»?

«Если сообщение о том, что Афины существовали 9 тысяч лет назад, сказка, то почему же тогда не считать сказкой такую же древность самих атлантов? – задавал резонный вопрос известный советский историк и лингвист Ю. Кнорозов. – Если описание Греции, данное в диалогах Платона, – плод фантазии, то почему же описание Атлантиды можно считать правдоподобным? Если не верить тому, что афинское войско провалилось сквозь землю, то почему нужно верить в то, что в «одну бедственную ночь» погрузилась в море Атлантида?»

И действительно, рассказу Платона об Атлантиде не верили многие его современники, начиная с величайшего ученого и философа античности Аристотеля, ученика Платона. По мнению историков античной литературы, платоновские «Диалоги» – это блестящее литературное произведение. История об Атлантиде является одним из его компонентов и служит великому философу иллюстрацией его социально-политических взглядов.

Давая описание Атлантиды, Платон приводит точные данные и цифры. Но если проанализировать их внимательно, нетрудно убедиться в том, что все численные данные – всего лишь определенные символы тех или иных качеств. Например, Платон говорит, что главный остров, на котором была расположена столица Атлантиды, имел форму четырехугольника со сторонами в 1000, 2000, 3000 и 4000 стадиев. Периметр такого четырехугольника равен 10 000 стадиев. Некоторые атлантологи на основе этих данных вычисляют площадь Атлантиды и определяют плотность населения главного острова. Размеры, приводимые Платоном, дают пропорции 1:2:3:4, сумма чисел которых равна 10. Это типичный образчик мистики чисел, которой увлекались Пифагор, Платон и другие античные философы (число 10 почиталось ими совершенным и священным, тем более, что в данном случае оно образовано суммой четырех первых, «начальных» чисел).

В IV веке до н. э. существовал ряд проектов «идеального» полиса, то есть города-государства, и один из самых грандиозных и детально проработанных – проект, изложенный Платоном в диалоге «Государство». Суть его, по мнению автора, определяется принципом «справедливость». Платон исходит из того, что для полиса необходимы три функции:

1) обеспечение материальных потребностей; 2) защита целостности полиса; 3) управление. Наличие этих трех функций – объективная реальность, и поэтому для выполнения каждой из них в полисе должна существовать специфическая, изолированная от других группа жителей, в чем и будет заключаться справедливость.

Та группа, которая обеспечивает материальные потребности полиса (земледельцы, ремесленники, отчасти купцы), обрисована Платоном очень общо, что естественно в его проекте, где эта группа существует только для обеспечения материальных потребностей двух высших слоев. Следующей группой являются воины («стражи»). Их единственная цель – сохранение целостности государства и поддержание установленного строя. Они не заняты производительным трудом, все их время посвящено тренировкам как физическим, так и нравственным – упражнениям в добродетели. У них нет собственности, все, что им нужно, предоставляется первой социальной группой. Трапезы у них общие, семья как институт в их среде запрещена. Среди воинов есть и мужчины и женщины, равные в своих правах и обязанностях. Общение с существом противоположного пола – награда наиболее отличившимся. Пары для продолжения рода подбираются правителями с точки зрения сохранения «породы». Дети не знают родителей и воспитываются всем коллективом воинов. Жизнь воинов в общем, несмотря на то, что они принадлежат к высшему слою, сурова и в идеале лишена всяких корыстных и эгоистических побуждений.

Высшим сословием «идеального» полиса являются правители-философы – бывшие воины, особенно продвинувшиеся в постижении мудрости и достигшие преклонного возраста. Цель этой группы – поддержание стабильности установленного порядка посредством воспитания всех членов общины, и особенно молодежи, в духе неуклонного выполнения своих жизненных функций. Это мозг «идеального» полиса, руками которого служат воины. Правители-филосо-фы подчиняются тем же строгим нормам в быту, что и воины-стражи.

Эта картина идеального социального строя для Платона и многих его современников не была утопической. Сам Платон два раза путешествовал в Сицилию, надеясь с помощью тиранов города Сиракузы (тогда самый крупный греческий город в Сицилии и на юге Италии, то есть в том регионе, который сами греки называли Великой Грецией) воплотить в реальность свой план переустройства общества. Аристотель в своей «Политике» много внимания уделяет критике проекта Платона, главным образом с точки зрения его практической неосуществимости.

Если взглянуть теперь под этим углом зрения на диалоги «Тимей» и «Критий», то становится очевидным, что оба они, в сущности, посвящены защите и развитию тех принципов, которые Платон выдвигал в «Государстве» («Тимей» – частично, «Критий» – полностью). Хорошо видно, что в сюжетах, посвященных Атлантиде, не она занимает важнейшее место, а древние Афины. Псевдоисторические сюжеты этих двух диалогов определяются следующим фактором: в древних Афинах существовал тот строй, который Платон пропагандировал как идеальный. Афины в союзе с Египтом (и другими народами и государствами) вели жестокую «тотальную» войну с Атлантидой и, несмотря на всю мощь последней, благодаря доблести афинян (а доблесть – следствие того строя, который тогда существовал в городе) разбили пришельцев. Функция Атлантиды в диалогах Платона ясна и определенна: это противовес идеальному городу глубокой древности, воплощение всего отрицательного, всего того, что решительно осуждается Платоном как источник моральной деградации общества.

Служебная роль этих диалогов ясна: в них философ действительно стремится доказать, что в древних Афинах, отделенных от его современников 9000 лет, существовал тот самый идеальный строй, который он пропагандировал. Прежде всего говорится, что законы, которые существовали в древнейших Афинах, были «прекраснее всего, что нам известно под небом». При этом Платон отмечает, что эти афинские установления очень похожи на египетские, но (в угоду афинскому патриотизму) заявляет, что богиня Афина дала египтянам законы на тысячу лет позднее, чем гражданам Афин. Затем идет расшифровка этих «прекраснейших» законов. Первое, на что обращается внимание, – это четкая сословная структура, деление общества на несколько изолированных социальных групп. Платон говорит о сословии жрецов, сословии ремесленников, сословиях пастухов, охотников и земледельцев. Наконец, особо говорится о воинском сословии, которое «отделено от прочих, и членам его закон предписывает не заботиться ни о чем, кроме войны». Уже этот самый беглый взгляд дает нам возможность обнаружить поразительное сходство между проектом устройства «идеального» полиса, как он представлен в «Государстве», и установлениями, которые приписывает Платон древнейшим афинянам.

Платону нужно было доказательство того, что проектируемый им государственный строй осуществим, и он смело сконструировал древнейшую историю Афин, сделав своих предков теми идеальными гражданами, которыми можно и нужно гордиться. Подобный подход к прошлому для греческой общественной мысли того времени – явление не исключительное. Отдаленное прошлое было известно плохо, и для нужд текущей политической борьбы ораторы и писатели смело вторгались в него, черпая там аргументы для полемики с противниками. Свойственный античному обществу традиционализм, уважение к прошлому, искреннее убеждение в том, что в прошлом все было лучше, делал такого рода экскурсы в историю неизбежными.

Платон, таким образом, заново творит практически из ничего древнейшую историю родного города, чтобы представить ее в виде аргумента в пользу пропаганды своих идей. Афиняне считали себя главными спасителями Эллады от завоевателей-персов в годы греко-персидских войн. Эта роль Афин стала аксиомой для каждого афинянина. И вот в картине далекого прошлого, рисуемой Платоном, Афины – организатор и глава союза народов, борющихся с вражеским нашествием. Только персы пришли с востока, а эти древнейшие враги, атланты, – с запада. В афинской политике V–IV веков до н. э. Египет занимал особое место. Он был частью персидской державы Ахеменидов, но постоянно восставал против чужеземного владычества. Афины, преследуя свои интересы, неоднократно поддерживали борьбу египтян против персов. И у Платона эти конкретные реалии его времени также переносятся в глубокое прошлое (союз Афин и Египта в борьбе с Атлантидой, сходство политической и социальной структуры и т. д.).

Теперь можно попытаться определить место Атлантиды Платона в той общей картине далекого прошлого, которую рисует великий философ. Атлантида – противник Афин, и этим определяется все. В Атлантиде воплощено все, что Платон считает пагубным для человеческого общества. И хотя некоторые исследователи называют миф об Атлантиде утопией, правильнее было бы назвать его антиутопией. Во-первых, эта страна – владение Посейдона, бога моря. Атлантида – морская держава, она раскинулась на островах, основа ее мощи – флот, она ведет широкую морскую торговлю. Для Платона море – враждебная стихия. Море – это синоним развития торговли, а торговля предполагает стремление к наживе, барышу, одним словом, ко всему тому, что исконно враждебно замкнутому земледельческому быту. «Идеальный» же полис Платона – сугубо земледельческая страна, отгораживающаяся от моря.

Атлантида – страна богатства и роскоши, а это, с точки зрения Платона (да и почти всех греческих мыслителей того времени), пагубно для общества и человека. Человек должен довольствоваться немногим; простое, скромное существование, лишенное излишеств, – идеал человеческого общежития. «Ничего слишком» – это принцип и античного искусства, и общественной мысли того времени. Атлантида, по мысли Платона, имела право на существование только до тех пор, пока жители ее ни во что не ставили свои богатства. Как только последние завладели их душами, страна была обречена.

Атлантида – монархическое государство, что для афинянина уже само по себе зло. Кроме того, в рассказе Платона присутствует еще одна чрезвычайно показательная деталь: «каждый из десяти царей в своей области и в своем государстве имел власть над людьми и над большей частью законов, тем что мог карать и казнить любого, кого пожелает». Из дальнейшего рассказа выясняется, что единственные законы, которые стояли над царем, – это законы, регулировавшие взаимоотношения царей. Чтобы понять не только мысли, но и чувства, заложенные в этой короткой фразе, надо помнить отношение греков к закону. Для грека того времени «закон» – высшая ценность: единственным оправданием монархической власти служило лишь то, что царь был не самовластен, а свято соблюдал законоположения. Здесь же картина для гражданина греческого полиса просто ужасная: не только царь, но еще и самовластный царь, стоящий над законом.

Наконец, Атлантида – страна-агрессор, начавшая несправедливую, захватническую войну. Для Платона войны, ведущиеся не для защиты границ родины и строя, а для захвата чужого, – абсолютное зло, и этим воплощенным злом являются атланты, которых сокрушили афиняне, носители светлого начала.

Таким образом, если взглянуть на Атлантиду с этой точки зрения, мы должны признать, что большая часть информации, содержащейся в диалогах, имеет не реально-историческое, а лишь идейно-литературное происхождение. Тем самым ставится под сомнение существование Атлантиды, во всяком случае, большая часть всех тех подробностей ее истории и культуры, о которых говорит Платон.

И еще одно очень важное обстоятельство: Платон не боится лжи, если она, как он считает, приносит пользу. В «Государстве» он прямо говорит об этом, указывая на пользу даже очевидной лжи, ее «уподобления истине», раз уж «мы не знаем, как это все было на самом деле в древности». Платон в этом отношении совсем не одинок. Представление об относительности правды и лжи, об их утилитарном характере было широко распространено в Греции. Геродот писал: «Где ложь неизбежна, там смело нужно лгать…» Платон, создавая свой миф об Атлантиде, стремился, как он считал, к высокой цели, а в таком случае для него ложь простительна.

Большинство авторов, писавших об этой проблеме, с чистым сердцем принимают ту версию передачи сведений об Атлантиде (от египетских жрецов Солону), которую нам сообщает Платон. При этом как-то пытаются объяснить сравнительно мелкие неточности традиции (девять тысяч лет, например), забывая об основном – о том, что такая передача была в принципе невозможна.

Согласно рассказу Платона, исторические события, происшедшие в Восточном Средиземноморье: поход атлантов, борьба с этим нашествием народов Средиземноморья, в частности Афин и Египта, поражение атлантов, наконец, гибель афинского войска и Атлантиды в результате природного катаклизма – все это было зафиксировано египетскими жрецами, а затем сообщено Солону во время его путешествия по Египту. Описание этих событий вплетено в общую канву рассказа о древней истории человечества. Записанный Солоном рассказ был привезен в Афины, там его читал Критий и, в свою очередь, передал содержание рассказа участникам двух философских бесед.

Такова схема, которую охотно принимают все сторонники реального существования Атлантиды и подлинности рассказа Платона. Однако как соотносится эта схема с исторической реальностью? Ее сторонники воспринимают путешествие Солона в Египет как поездку ученого для работы в иностранном университете. Однако нет ничего более невероятного, чем описанные действия жрецов. Реальная картина контактов древних культур (и их носителей) была намного сложнее. Нельзя понимать ее как свободный обмен идеями и вообще культурными достижениями. Почти для всех культур древности была характерна известная ксенофобия (неприятие иностранцев). Особенно свойственна была эта черта египетской культуре. Ксенофобия египтян нашла отражение и в античной культуре, где появились образы двух египетских царей, отправлявших на казнь всех чужеземцев, попадавших в Египет. Хотя в тот период, когда совершалось это путешествие, Египет и несколько приоткрыл двери для чужеземцев в силу военной и экономической необходимости, однако полной свободой передвижения они не пользовались, контакты их с местным населением всячески стремились затруднить. Кроме того, следует учесть и отвращение египетских жрецов к чужеземцам. Можно предположить, что в лучшем случае контакты Солона ограничивались разговорами с жрецами низших рангов, которым вряд ли была известна какая-либо серьезная информация, но, вероятнее всего, эти контакты не выходили за рамки общения с греческим и полугреческим населением Навкратиса – греческого города в Египте. Вряд ли было возможно получить у этих людей историческую информацию об Атлантиде.

Широко известно, что египтяне мало знали о Европе и почти не интересовались этим миром. История Египта отражалась в династийных хрониках, география имела прикладное значение. Замкнутость, ориентация культуры на самое себя, малое внимание к окружающему миру всегда оставались характерными особенностями культуры Древнего Египта. Этим утверждением совсем не принижается египетская культура. Гораздо важнее иной вопрос: почему именно к Египту, египетской традиции обращался Платон? Отношение греков к Египту было сложным. Интерес к нему они испытывали еще начиная с времен Гомера. Египет для греков – страна, которую трудно понять, с очень странными обычаями. Египет всегда рассматривался ими не как могущественная политическая держава, а как страна, хранящая особые знания. Геродот, как бы суммируя отношение греков к Египту, так определял причину особого интереса к этой стране: 1) «нравы и обычаи египтян почти во всех отношениях противоположны нравам и обычаям других народов»,

2) целый ряд греческих философских и научных учений заимствован у египтян (например, «вообще, почти все имена эллинских богов происходят из Египта», «эти и еще много других обычаев, о которых я также упомяну, эллины заимствовали у египтян» и т. д.). Даже законы Солона, по мнению Геродота, были заимствованы у египетского царя Амасиса.

Интерес Геродота и многих других греческих интеллектуалов к египетским обычаям, истории и особенно религии естествен и закономерен. В египетской религии греков привлекали широко распространенное мнение о мудрости египетских жрецов, таинственный и древний ритуал, необыкновенное разнообразие и причудливый внешний вид божеств, пышность и богатство храмов. Огромное впечатление на греков производили организованность жреческой касты и то влияние, которым она пользовалась.

Так что причина того, что передатчиками традиции об Атлантиде Платон сделал египетских жрецов, становится совершенно отчетливой. Всеобщая уверенность в глубокой древности египетской культуры, знаниях тайн египетскими жрецами – те аргументы, которые должны были придать особую правдивость его рассказу, хотя Платон и не смог удержать своего эллинского и афинского патриотизма и представил все-таки афинян старшими братьями египтян, получившими божественную мудрость (правда, позднее утраченную) на тысячу лет раньше.

Есть еще одно интересное предположение: Платон имел какую-то информацию о Греции эпохи бронзового века, то есть о Греции II тысячелетия до н. э. Эта информация была им соответствующим образом отпрепарирована, приведена в соответствие с его концепцией и в таком виде опубликована.

Для того чтобы должным образом оценить этот вывод, нужно представить себе, а что же действительно греки классической эпохи знали о Греции II тысячелетия. Именно сами греки, а не мы, поскольку благодаря археологическим раскопкам и дешифровке древних письменностей наши знания об этом историческом периоде в некоторых отношениях явно превосходят знания современников Платона. Для грека классической эпохи эти источники включали в основном следующее: поэмы Гомера, различные циклы мифов, а также местные предания. Все эти источники весьма сложны и трудны для понимания. Мифы дошли до нас и в переработанном виде, и в различных компиляциях (типа «Мифологической библиотеки» Аполлодора); различные местные предания, связанные с генеалогиями древних правящих домов, лучше всего представил нам Павсаний. Общую (хотя и чрезвычайно краткую) картину истории Эллады дал Фукидид в начальных разделах своей «Истории». Чрезвычайно труден вопрос о том, в какой мере эпос Гомера отражает действительную картину жизни Греции времен троянского похода, как сочетаются в его замечательных поэмах идеи, образы и реалии, восходящие к далекому прошлому. Один из виднейших исследователей истории Древней Греции М. Финли считал, что греки эпохи Гомера знали, что во II тысячелетии до н. э. в Греции существовали государства, в которых правили цари; эти государства вели войны, правители их жили в роскоши, и это практически все, что было известно.

«Если бы собрать все версии об Атлантиде, такой сборник стал бы неоценимым историческим вкладом в науку о человеческом безумии и фантазии», – сказал еще в прошлом столетии переводчик и комментатор Платона Ф. Сумезиль. Число этих фантастических версий в наши дни значительно увеличилось… И в то же время археологи, этнографы, фольклористы, историки, философы и представители наук о Земле, тщательно анализируя предания, делая поправку на призму мифа, сквозь которую преломлялись события действительности, не оставляют надежды найти самый последний, самый весомый аргумент, который подтвердит истинность древних легенд.

Безмолвная цивилизация Инда

Открытие одной из самых высокоразвитых в Древнем мире и одной из самых загадочных в мировой истории цивилизаций началось с трагикомического эпизода. В 1856 году англичане Джон и Вильям Брайтоны строили Восточно-индийскую железную дорогу между Карачи и Лахором (сейчас это территория Пакистана). Им был нужен материал для подсыпки колеи, и местные жители подсказали выход из положения: близ селения Хараппа возвышался огромный холм, буквально напичканный какими-то древними зданиями из кирпича. Строители пустили на подсыпку десятки тысяч этих кирпичей, и никому сперва и в голову не пришло, что этим кирпичам – более четырех тысяч лет…

Ахеология Индии была еще в зачаточном состоянии, когда сэр Александр Каннингхэм, генеральный директор недавно основанной Археологической службы Индии, зимой 1873 года во второй раз посетил руины Хараппы. 20 лет назад Каннингхэм, прочитав о руинах в записках закоренелого бродяги и дезертира Британской армии, известного под именем Чарлз Мэссон, первый раз увидел это место площадью 6,5 квадратных километров в пойме реки Рави в долине Инда. Мэссон, загадочная личность, настоящее имя которого было Джеймс Левис, натолкнулся на Хараппу в 1826 году, путешествуя по болотистым лесам провинции Пенджаб. «Подавляя все вокруг, – писал Мэссон, – в центре долины возвышались рушащийся замок из кирпича и высокая скала, на вершине которой были руины каких-то сооружений в восточном стиле и остатки стен с нишами. Стены и башни замка были удивительно высоки, однако время не пощадило их, и после стольких лет полного забвения во многих местах были заметны следы разрушения».

В первое посещение эти руины показались Каннингхэму гораздо большими, чем описанные Мэссоном. Сейчас же он не смог обнаружить даже следов замка. Строители железной дороги, прокладывающие колею к недавно законченной линии Лахор – Мултан, использовали прекрасно обожженный кирпич Хараппы для полотна дороги. И действительно, осмотр линии железной дороги показал, что из Хараппы и других древних руин рабочие утащили столько кирпича, что этого оказалось достаточно для прокладки приблизительно 160 километров путей.

Надеясь сохранить то, что осталось от огромного поселения, Каннингхэм приступил к раскопкам. Плачевное состояние руин делало работу чрезвычайно трудной. Однако приложенные усилия увенчались заслуживающей внимания находкой – была обнаружена квадратная печать типа тех, которые использовались древними жителями Хараппы для их личных подписей. На найденной печати, сделанной из черного мыльного камня, был изображен бык с горбом – символ индийского брахманского быка или зебу – в рамке из знаков неизвестной письменности. Странное изображение животного и странные буквы, пиктограммы, так не похожие на индийский санскрит, натолкнули Каннингхэма на мысль о чужеземном, неиндийском происхождении печати.

В последующем Каннингхэм не уделял большого внимания Хараппе. В 1885 году после долгой службы в Индии он ушел в отставку. И только в 1914 году его последователь, ученый и археолог, сэр Джон Маршалл возродил Хараппу, дав распоряжение об изучении памятника. Однако помешала Первая мировая война, и только после 1920 года член Археологической службы Рай Бахадур Дайа Рам Сахни возобновил раскопки в Хараппе, начав с того места, где остановился Каннингхэм. Как и ранее, труд был неблагодарный, и в конце сезона Сахни смог показать своим рабочим только две новые печати.

Первоначальный интерес Маршалла к раскопкам в Хараппе мог бы иссякнуть, если бы не случайная находка, сделанная за год до этого. В 1919 году Р. Банержи, один из индийских служащих Маршалла, исследуя бесплодные пустыни, простирающиеся вдоль южной части Инда, обнаружил в 560 километрах от Хараппы, в местности, называемой Мохенджо-Даро, древнюю буддистскую ступу (святилище). Вокруг ступы, насколько мог видеть глаз, были горы крошащегося кирпича – остатки, как решил Банержи, когда-то процветавшей метрополии.

Раскопки под ступой обнаружили четыре хорошо различимых культурных слоя. Монеты, найденные в верхнем слое, дали возможность определить его возраст – II век нашей эры. В остальных же слоях не было каких-либо предметов, позволивших бы их датировать. Однако в нижних слоях, определенно более ранних, чем верхние, Банержи обнаружил кусочки меди с выгравированными изображениями и три сгоревшие печати из мыльного камня. Одна печать была с изображением растения, и на всех трех были те же самые странные пиктографические знаки.

Банержи сразу вспомнил о печати, найденной Каннингхэмом в Хараппе, правда, она была обнаружена среди остатков древнего города, располагавшегося в сотнях километров к северу. Могла ли здесь существовать какая-либо связь? Чтобы выяснить это, Маршалл отправил печати, найденные в Мохенджо-Даро, в свой центр для сравнения их с печатями из Хараппы. «Это находки из двух мест, принадлежащих одной и той же культуре и относящихся к одному и тому же времени, – писал он позднее, – и они совершенно не вписываются в то, что было известно нам об Индии ранее». Возраст находок, однако, по-прежнему оставался загадкой.

В 1924 году, надеясь, что Международное археологическое сообщество сможет пролить свет на происхождение и возраст печатей, Маршалл представил их фотографии в «Иллюстрэйтед Лондон ньюс», самый популярный археологический журнал того времени в Великобритании. В сопроводительной записке Маршалл отметил важность этих находок для Археологической службы Индии: «Не так часто удается археологам, как это было со Шлиманом при открытии Трои и Микен, обнаружить давно забытую цивилизацию. И сейчас, как нам кажется, мы стоим на пороге такого открытия в долине Инда. До настоящего времени наше знание о прошлом Индии относило нас едва ли дальше, чем в третье столетие до Рождества Христова. Теперь, однако, мы обнаружили новый класс предметов, которые не имеют ничего общего со всем, что было нам известно ранее».

Статья Маршалла вызвала очень быстрый отклик. В следующем же номере журнала появилось письмо А. Сойса, специалиста по Ассирии из Оксфордского университета. Сойс отметил сильное сходство печатей из Инда и печатей, найденных при раскопках древних поселений Месопотамии на территории современного Ирака. За письмом Сойса последовало еще более волнующее послание доктора Э. Маккея, руководителя американской экспедиции по изучению месопотамского царства Киш. В личном письме Маккей писал Маршаллу, что печать, идентичная найденным в Мохенджо-Даро, была обнаружена в земле при раскопках храма бога войны Илбаба и датируется приблизительно 2300 годом до н. э.

Маршалл едва мог сдержать волнение. Теперь был не только определен период существования Хараппы и Мохенджо-Даро – середина третьего тысячелетия до н. э., но и установлено существование торговых связей между городами Месопотамии и Инда. Однако кроме этого Маршалл мог сказать немного. Кто были люди Инда, о чем они писали, как они жили, как было устроено их общество, кому они поклонялись и с кем воевали – ответы на все эти вопросы оставались похороненными в глубине веков.

В 1925 году Археологическая служба Индии организовала интенсивные раскопки. В Хараппе, где разграбление руин строителями железной дороги имело разрушительный эффект, раскопки практически не проводились. Мохенджо-Даро не подверглось такому вандализму; толстые наслоения ила и нанесенного ветром песка погребли под собой и защитили большую часть широко раскинувшегося поселения. Маршалл сконцентрировал свои усилия и ресурсы на наиболее хорошо сохранившемся поселении. Маленький городок с мастерскими, доками и жилыми кварталами возник среди пучков гигантской травы вокруг Мохенджо-Даро. В течение шести лет он был вторым домом для 800 рабочих, команды технических ассистентов и шести официальных представителей Археологической службы. Раскопки вскоре привели к обнаружению основного слоя города. Оказалось, что Мохенджо-Даро был городом с тщательно разработанной планировкой. По всей видимости, он относился к третьему тысячелетию до н. э. Город был разделен на несколько секторов, включая возвышавшуюся цитадель и нижний город. Широкий бульвар в 9 метров проходил через весь город с севера на юг. Примерно через каждые 180 метров под прямым углом его пересекали улицы, идущие с запада на восток. Нерегулярная сеть аллей шириной от 1,5 до 3 метров соединяла концы улиц. Такая же планировка множества холмов, с длинными осями городских кварталов, ориентированных на север и юг, была обнаружена и в Хараппе. Частные жилища находились во всех частях города, как и многочисленные общественные здания. Сооруженные из обожженного кирпича, уложенного, по словам Маршалла, с такой точностью, лучше которой это сделать вряд ли можно, дома возвышались, по крайней мере, на два этажа над основным фундаментом. На первом этаже большинство зданий не имело окон – так же, как и во многих городах Ближнего Востока до сих пор – для защиты от шума, запахов, неприятных соседей и воров. Главная дверь, выходящая на аллею за домом, вела в специальный вестибюль и во внутренний дворик. Вдоль дворика располагались жилые комнаты дома, возможно, с деревянными балконами. Кирпичная лестница вела на верхние этажи и крышу. Через окна, отделанные деревом, терракотой или алебастром, в дом проникали свет и воздух. Многие дома имели свои собственные колодцы. Общественные колодцы находились вдоль главных улиц.

Постепенно возникал образ технически развитой и необычайно однородной культуры. Города долины Инда были построены из кирпича – но не сырца, которым пользовались шумеры, а из обожженного. Этот факт, а также остатки огромных плотин, защищавших города от наводнений, и густая сеть сточных канав ясно свидетельствовали о том, что пять тысяч лет назад проливные дожди в долине Инда были весьма частыми, причем настолько, что обилие воды создавало угрозу городским постройкам. Шумеры могли строить свои города из кирпича-сырца, поскольку дожди в Южной Месопотамии – явление редкое. Жители долины Инда, наоборот, явно имели избыток воды – и это тем более удивительно, что сегодня это одно из самых засушливых мест на планете.

Мохенджо-Даро и Хараппа очень схожи. Они сооружены по одному плану и, вероятно, в одно и то же время. Существует даже гипотеза, что эти города – столицы-близнецы одного государства. Города долины Инда тщательно распланированы и благоустроены. Простота и четкость линий – вот что характерно для них. Широкие – 10–12 метров – улицы были прямые, как стрела. Они пересекались под прямым углом, разделяя города на ровные квадратные кварталы, при этом углы многих зданий, стоявших на перекрестках, были закруглены, чтобы повозки не цеплялись на поворотах. Ни один дом не выступал вперед за «красную линию» зданий. Тупиков и закоулков, характерных для старых городов и на Западе и на Востоке, здесь не было вообще.

При этом улицы, вдоль которых тянулись глухие стены домов и ограды, имели довольно аскетический вид. Не было никаких «архитектурных излишеств», облик улиц лишь отчасти оживляли торговые лавки. Дома были в основном одноэтажными, но встречались и двух-, трехэтажные, с плоскими крышами. В некоторых больших домах археологи нашли глубокие стенные ниши-шкафы, но обычно вместо шкафов использовались большие глиняные кувшины. Везде, исключая разве что совсем нищие хибары, находившиеся за пределами города, имелись ванные комнаты. Ванны, как и дома, делались из кирпича, и стояли они в каждой квартире, независимо от того, каким был дом – одноквартирным или многоквартирным. Предметы, найденные в домах и захоронениях, показали, что люди Мохенджо-Даро и Хараппы пользовались кувшинами одинаковой формы, стандартными медными орудиями. В обоих городах были модны похожие украшения, декорированные богатыми узорами с бусинками из золота, халцедона, терракоты, ляпис-лазури и бирюзы. Жители этих городов обитали в прекрасно спроектированных домах с канализационной системой, в тщательно спланированных городских районах.

Устройство городов долины Инда выглядит таким «застывшим», что создается впечатление, будто они были сооружены раз и на века: археологи практически не улавливают каких-либо изменений городской структуры на протяжении целого тысячелетия существования этих городов! Но могло ли так быть? Представьте себе, что Париж или Лондон, будучи заложенными тысячу лет назад, просуществовали бы всю эту тысячу лет вообще без каких-либо изменений и дошли до наших дней, полностью сохранив облик конца 900-х годов н. э. Возможно ли такое? А вот города Инда, похоже, за тысячу лет не испытали никаких перемен. Единственное, что удалось обнаружить ученым, – это рост городских сооружений ввысь: из-за нарастания культурного слоя приходилось надстраивать ограждения колодцев, внешние стены жилищ, наращивать стенки канализационных стоков.

Благодаря находкам археологов, сегодня мы можем довольно точно представить себе, какими были эти города «при жизни». Здесь были высоко развиты различные ремесла: изготовление бронзовых и медных орудий, гончарное и ювелирное дело, ткачество, строительство. На всей территории Индского государства – а это было именно единое государство, хотя его политической истории мы не знаем, – существовала единая шестнадцатиричная система мер и весов.

В долине Инда выращивались различные сельскохозяйственные культуры, разводился скот. В обширных влажных лесах, подступавших к городам 4–5 тысяч лет назад, водились обезьяны, зайцы, тигры, медведи, носороги, попугаи, олени.

Индские города строились правильными четырехугольными кварталами, с широкими главными улицами. Повсеместно имелись устроенные на высоком техническом уровне водопровод и канализационные стоки. Нигде в Древнем мире подобного не было. За исключением одного: дворца критского царя Миноса в Кноссе. И, подобно дворцу в Кноссе, в просторных каменных домах Мохенджо-Даро и Хараппы не было окон: вместо них была устроена технически совершенная система вентиляции.

Особенностью городов долины Инда было практически полное отсутствие храмов и иных культовых построек, а также дворцов или каких-либо других сооружений, которые могли бы являться местом жительства правителя. А ведь именно храм и дворец – резиденция божества и резиденция владыки – как раз и являются главными и типичными признаками цивилизаций древнего Востока. Но индская цивилизация не знала ни того ни другого!

Что касается храмов, то тут, возможно, лишь пока нет полной ясности: Хараппа была сильно разрушена, а в Мохенджо-Даро, на холме, скрывающем остатки какого-то большого сооружения – может быть, как раз искомого храма, – в последующие века возвели буддийскую постройку. Культовым целям могли служить и знаменитые купальни Мохенджо-Даро, однако они могут быть восприняты и просто как общественные бани. Во всяком случае следует отметить, что омовение в Индии в более поздние времена имело религиозную функцию, из чего следует, что содержание тела в чистоте в городах долины Инда тоже могло иметь культовый смысл и считаться своеобразным обрядом.

Не все ясно и с дворцом. Похоже, что города долины Инда были поселениями приблизительно равных в материальном и социальном отношении горожан, которые и являлись господствующей прослойкой. Им подчинялись те, кто жил за пределами городских стен, – крестьяне-земледельцы, пастухи, рыбаки и т. п. В отличие от превосходных городских домов, эти люди обитали в бедных, непрочных жилищах. Еще один подвластный горожанам слой населения – возможно, рабы – выполнял в самом городе всю необходимую черную работу.

При этом в среде городского населения имелась своеобразная аристократия, дома которой располагались в Мохенджо-Даро внутри укрепленной крепости-цитадели, стоявшей на невысоком холме и отделенной от остальных построек города мощной крепостной стеной. Были найдены и несколько строений внушительных размеров – не то дворцы, не то какие-то административные здания, – но однозначно сказать, что вот здесь или здесь жил правитель города, пожалуй, не возьмется никто. Скорее всего, городом и всей страной управлял совет, аналогичный сенату Римской республики.

Однако многое все еще оставалось неясным в жизни обитателей городов-братьев в долине Инда. Несмотря на многочисленные свидетельства централизованного планирования и общественного управления, Маршалл не мог найти абсолютных доказательств существования правящей элиты – не было найдено ни одного роскошного дворца или изысканного храма. Конечно, здания на холмах Хараппы были сильно разрушены воришками кирпича, однако было очевидно, что некоторые постройки Мохенджо-Даро были гораздо больше, чем это необходимо для жилых помещений. В то же время они не походили ни на храмы, ни на другие общественные здания.

Между тем, продолжали внезапно появляться и совершенно загадочные печати. Ни на одной из них не были повреждены странные надписи. Наиболее важным все еще оставался вопрос, откуда пришел этот изобретательный народ с его пиктограммами и склонностью к городскому планированию. Казалось, что в эти места они со своей высокой культурой упали с неба.

Большинство ранних исследователей культуры Инда приняли внезапное, «из ничего», появление «идей цивилизации» в долине Инда без особых доказательств. С точки зрения истории, это не лишено оснований. Во время третьего тысячелетия до н. э. идеи цивилизации действительно, казалось, носились в воздухе. В Китае, Египте, Шумере и Месопотамии появились процветающие аграрные общества, создавшие культуры с беспрецедентными утонченностью и мощью.

Ученые пытались проследить миграцию людей и культурных влияний из центров великих культур в долину Инда. Однако даже Маршалл, который вначале говорил о «тесных культурных связях» с Шумером, позднее утверждал, что культура Инда принадлежит только древней Индии и, по его словам, порождена самой землей индийского субконтинента.

Как свидетельствуют многочисленные топоры, кремни и другие находки, относящиеся к каменному веку, люди жили на полуострове Индостан (ныне – территории современных Пакистана, Индии и Бангладеш) с первых веков существования человечества. Глядя на карту, трудно понять, как человек пришел сюда, ведь возвышающиеся Гималаи и горы Гиндукуш образуют непреодолимый барьер шириной 240 километров, длиной 3200 километров и высотой примерно 8 километров, протянувшийся вдоль всего северного побережья полуострова. Однако при более тщательном изучении этой горной гряды обнаруживаются многочисленные горные тропки, вырезанные в горах и проложенные реками талого снега.

По этим дорогам бесстрашные охотники-собиратели и должны были проникнуть на юг.

Эти первопроходцы, пробираясь по петляющему ущелью Хайберского прохода и по множеству других троп, шли с северо-запада в долину Инда и холмистую область Пенджаб. Впереди же, с запада на восток, через весь полуостров протянулись джунгли Индо-Гангской долины. Инд и ныне исчезнувший Сарасвати (известный еще под именем Гхаггар-Хак-ра) несли свои воды в долину Инда, протекая с юга Гималаев к Аравийскому морю; на востоке Ганг оставлял извилистый след от Гималаев до Бенгальского залива. Здесь, в густых тропических лесах и болотах, трудно было строить жилища. Мигранты, принявшие отважное решение добраться до плодородной долины Инда, часто погибали в Синдхе, в палящей засушливой земле соляных залежей и карликовых тамарисков, окаймлявших безлюдную пустыню Тар.

Южнее и восточнее располагалось сердце полуострова, огромное континентальное плато Декан. Его разнообразные земли, от густых лесов до суровых неплодородных степей и долин, граничили на востоке и западе с высокими холмами, известными под названием Гхамты, а на севере – с горной цепью Виндхья. Более чем где бы то ни было еще живущие в этих областях должны были бороться с непредсказуемыми муссонными ветрами – холодными и сухими зимой и влажными, знойными и душными летом, – определявшими весь строй и ритм их жизни. Более здоровый и целебный, но тоже очень жаркий климат встречал тех, кто продолжал свой путь на юг, к нижним долинам на побережье Индийского океана, где слоны бродили по лесам тиковых и сандаловых деревьев, а рыба кишела в прибрежных водах пальмовых пляжей.

До самого последнего времени очень мало было известно о происхождении и жизни древних людей, которые жили на этой протяженной территории. Однако после раскопок в Мохенджо-Даро и Хараппе в 20-х годах XX века археологи Пакистана и Индии нашли более 1000 мест с прекрасно спланированными городами, выстроенными из обожженного кирпича, с похожими по стилю гончарными изделиями и изысканными резными печатями. Все это подтверждало существование неизвестной ранее цивилизации, называемой ныне цивилизацией Инда, или Хараппы.

Развалины этих древних поселений разбросаны по территории около 770 ООО квадратных километров, то есть в два раза большей, чем площадь древнего Шумера. Ни одна другая цивилизация бронзового века не распространялась на такие колоссальные пространства. В период расцвета, в конце III тысячелетия до н. э., плотность городов и селений Хараппы увеличивалась от Западной Индии вблизи реки Нармада на краю плато Декан на север через пакистанские области Синд и Западный Пенджаб и на восток через Индо-Гангскую долину к месту, где сейчас находится Дели. Другие селения, сконцентрированные в основном вдоль побережья Аравийского моря, протянулись на запад от дельты Инда к границе с Ираном; несколько изолированных поселений были найдены даже в Белуджистане и Афганистане.

Когда европейцы еще жили в деревнях, а Стоунхендж только строился, хараппцы уже имели одну из самых совершенных систем городского водоснабжения и канализации. В Мохенджо-Даро сеть колодцев обеспечивала его жителей источниками свежей воды на всей территории города. Купальни были практически в каждом доме, а иногда там были и туалеты. Грязная вода текла по разветвленной системе сточных каналов. Так называемая Большая купальня, огромный осевший кирпичный резервуар внутри гигантского строения, была настоящим чудом своего времени. Этот комплекс был расположен в самом центре городского общественного центра и имел глубокий бассейн, заполненный водой.

Используя воду так широко, хараппцы могли быть одним из первых народов, которые, по словам археолога М. Янсена, относились к воде «не только как к предмету первой необходимости, но и как к предмету роскоши, расходуя ее порой даже с расточительностью». Янсен, руководитель немецкого исследовательского проекта «Мохенджо-Даро», описывал руины города с 1979 года. В связи с запретом раскопок он и его команда использовали мягкие, неразрушающие методы исследования, такие как аэрофотосъемка и изучение архивных фотографий раскопок. К сожалению, оказалось, что многие части руин после раскопок разрушились, оставшись только на фотографиях.

Очевидно, ненадежный Инд, часто меняющий свое русло, заставил хараппцев создать источники воды в самом городе. Они вырыли более 600 цилиндрических колодцев в Мохенджо-Даро. Эти колодцы, новаторские и по форме, и по конструкции, были спроектированы так, чтобы быть способными выдерживать глубокие горизонтальные напряжения. Мастера также разработали для стенок колодца кирпич особой формы, суживающийся к концу.

Так же тщательно инженеры сооружали кирпичные платформы для купален. Они возводили пол с наклоном для лучшего дренажа, часто шлифовали края кирпичей для их лучшей подгонки друг к другу, а платформы заделывали в углах комнат. Платформы и туалеты устанавливались напротив внешних стен, там, где вода и отбросы могли стекать вниз в спускной желоб, попадая в городскую очистительную систему. Другие желоба служили для сброса домашних отходов в уличные мусорные контейнеры. Несомненно, для поддержания всей этой системы в рабочем состоянии требовались огромные усилия. Так, необходимо было регулярно вычищать помойные ямы, промывать каналы водой, чтобы не дать жителям задохнуться от запахов, распространявшихся от их впечатляющей очистной системы.

Открытая при раскопках в 1925 году Большая купальня является техническим чудом, уникальным для всей индийской культуры. Этот комплекс включает в себя длинные коридоры и множество комнат, а также бассейн длиной 12 метров, шириной 7 метров и глубиной 2,4 метра. Для того чтобы сделать стенки бассейна водонепроницаемыми, древние инженеры построили стену из уложенных с большой точностью кирпичей, миллиметровые промежутки между которыми заполнили слоем битума толщиной в 2,5 сантиметра (возможно, битум импортировался из Белуджистана). Эта стена поддерживалась еще одной.

Большинство ученых считает, что Большая купальня имела большее значение, чем просто общественная баня. Возможно, жители города совершали здесь обряд омовения, до сих пор часто встречающийся в Пакистане и Индии. Пользуясь своими техническими достижениями, хараппцы могли абсолютно не ограничивать себя в воде – в том, что они считали для себя самой главной необходимостью.

После открытия Маршалла ученые поставили себе трудную задачу – определить происхождение древней культуры, а также понять, каково было ее влияние на более поздние культуру и общество Индии. Результаты их исследований заставили перенести начало цивилизации Индии в глубь столетий, в эпоху неолита, VII тысячелетие до н. э.

Одним из археологов, внесших существенный вклад в понимание богатого наследия Хараппской цивилизации, был неугомонный и глубоко преданный науке Мортимер Уилер. В 1944 году по приглашению вице-короля Индии, лорда Уэйвелла, Уилер находился на борту фрегата, медленно следовавшего в составе конвоя в Индию. Его ожидал пост генерального директора Археологической службы, ответственного за проведение археологических раскопок на территории около 24 миллионов квадратных километров. После выхода Маршалла на пенсию Служба постепенно пришла в упадок – в ее отделениях в Симле в подножиях Гималаев в кабинете директора резвились обезьяны, в то время как служащие дремали в своих офисах.

Бригадный генерал и бывший директор Археологического института Лондонского университета Уилер с удовольствием принял брошенный ему вызов. И хотя об истории Индии он знал не так уж и много, он был большим специалистом во всем, что касалось археологических методов и управления человеческими и другими ресурсами. Обладая огромной, просто демонической энергией, Уилер не тратил времени на реорганизацию и смену администрации групп Археологической службы. Позже, вспоминая свой первый приезд в центр Симла, Уилер напишет: «Я исторг из себя звук, подобный реву быка, и это открыло новую беспокойную страницу в жизни Симлы. Покорно склоненные головы и понимающие взгляды показывали, что теперь в центре будут работать так, как уже многие дни здесь никто не работал».

К 1945 году Уилер уже справился с задачей обучения персонала Археологической службы своему методу – методу систематических раскопок, с акцентом на раскопках по естественным слоям, или стратам, и записью слоя, в котором были найдены те или иные объекты. Чтобы ускорить процесс обучения, Уилер проводил раскопки в квадратных участках, разделенных стенами-промежутками шириной, достаточной для того, чтобы выдержать тачку; четыре стены каждого квадрата предоставляли множество прекрасных возможностей для изучения археологических слоев.

Теперь он обратил внимание на то, что впоследствии стало главным предметом его археологических исследований, – на цивилизацию Хараппы. В Хараппе его любимым делом стало изучение массивного укрепления, построенного из глиняных кирпичей на высоком западном холме, которое он назвал цитаделью.

«Стена, – писал Уилер, – с башнями высотой 9 метров имеет толщину 15 метров, ее следы можно обнаружить везде. Все это – чистый феодализм». Однако отсутствие серьезного оружия – было найдено только несколько топоров, кинжалов, булав и наконечников для стрел, – казалось, свидетельствовало против предположения о военном режиме хараппского общества. Тем не менее, Уилер видел доказательство авторитарного правления в существовании 14 похожих на бараки строений около цитадели – каждый был похож на следующий и удивительно напоминал жилища рабов фараона в Древнем Египте. Присутствие множества округлых кирпичных платформ, в одной из которых нашли предмет, принятый Уилером за деревянную ступку, дало возможность предположить, что жители Хараппы умели молоть зерно и получать муку. В 1950 году Уилер сконцентрировал свои усилия на Мохенджо-Даро, где его захватила загадка массивной платформы – фундамента, прилегавшего к строению, известному под названием Большая купальня. Ранее, в 1925 году, Маршалл раскопал часть этой постройки. Основываясь на ее месторасположении, золе и обожженном угле, найденных в кирпичных каналах глубиной 1,2 метра, пересекающих ее пол, он решил, что это здание было баней с подачей горячего воздуха. Уилеру, однако, каналы казались более похожими на вентиляционные пути. По его представлениям, над ними возвышалась огромная деревянная постройка для хранения пшеницы и ячменя. По проходящим под хранилищем протокам циркулировал воздух, предохраняя запасы зерна от гниения. В Хараппе, у реки Рави, было найдено строение, уже определенное как возможное зернохранилище, и казалось разумным предположить, что в Мохенджо-Даро тоже должно быть такое сооружение.

Уилер назвал эту впечатляющую конструкцию Зернохранилищем и предположил, что оно работало как государственный банк – работники получали определенное количество зерна в обмен на свой труд или изготовленные изделия. Но, несмотря на привлекательность идеи, никто ее не поддержал. Некоторые исследователи говорили, что это здание было недостаточно велико для хранения запасов зерна для всего города; другие, отмечая недостаточность доказательств, ставили под вопрос использование данной постройки в качестве зернохранилища, полагая, что с тем же успехом она могла бы быть и дворцом, и храмом, и правительственным зданием.

Меньше возражений вызвало определение Уилером здания в нижней части города, которое, как он предполагал, было храмом. С самого начала необычная планировка здания свидетельствовала о том, что оно не использовалось в качестве жилища. Войти в него можно было через двойные ворота; внутри, в небольшом переднем дворике по кругу диаметром около 1,2 метра были уложены кирпичи. Далее двойная лестница вела вверх на высоту примерно 2,5 метра к террасе и комнатам, выходящим во двор.

Более красноречивыми были многочисленные алебастровые кувшины и фрагменты скульптур, разбросанные по всему зданию. Так, один такой фрагмент представлял собой голову бородатого мужчины без усов с узкими глазницами, в которых, возможно, были когда-то вложены раковины. Его длинные волосы были скручены в узел на затылке и закреплены обручем. На одном из найденных кувшинов был изображен сидящий человек с похожим лицом. Сделанный из алебастра, этот кувшин был расколот на три части. Обе работы были очень похожи на другую скульптуру (также головной портрет), найденную ранее в другом районе нижнего города Мохенджо-Даро и, как полагали многие ученые, являющуюся бюстом жреца. Как считал Уилер, прекрасные материалы этих скульптурок и мастерство, с которым они были сделаны, свидетельствуют об их ритуальном и церемониальном назначении.

Обряды, совершавшиеся в храме, становились понятными при тщательном изучении выгравированных на печатях изображений и маленьких вырезанных или лепных табличек, возможно амулетов, найденных в Хараппе и Мохенджо-Даро. Задолго до этого Маршалл заметил, что на многих находках такого типа были изображены деревья, очень напоминающие акации, растущие внутри защитного кирпичного ограждения, похожего на то, что было в переднем дворике храма.

На трех печатях из Хараппы ветвь дерева изображает стилизованную арку, изогнувшуюся над головой рогатого существа, стоящего под деревом. Образ божества предстает перед нами на печати, найденной в Мохенджо-Даро. На ней изображено стоящее рядом с деревом мифическое существо с браслетами на руках от плеч до запястий; сидящий на земле человек воздел к божеству руки как будто в мольбе. В одной руке он держит, как бы предлагая божеству, ветвь дерева с трилистником – мотив, часто встречающийся в гончарных изделиях Хараппы.

Храм был, вероятно, посвящен этому рогатому божеству, очевидно, почитаемому народом Хараппы как дух дерева. Наверное, правильнее было бы назвать храм заповедником или священной рощей. Скорее всего, двойные ворота заповедника и лестница предназначались для регулирования потоков верующих, направляющихся в храм и покидающих его.

Часто на печатях встречается изображение скачущей по деревьям рогатой богини плодородия. На одной печати мы видим ее дающей жизнь дереву. Маршалл решил, что эта богиня – прообраз индуистской Деви, богини плодородия, богатства и процветания. По всей видимости, эта богиня играла важную роль в домашних религиозных обрядах. Маршалл, а позднее и Уилер обнаружили в жилищах Хараппы множество маленьких фигурок пышногрудой и широкобедрой богини-матери, с изысканно убранными волосами и разукрашенными поясами на груди.

Печати, предоставляя возможность проникнуть в таинства религиозных верований народа Хараппы, также давали ключ и к пониманию структуры общества. Сравнение с печатями, найденными в Месопотамии, чьи клинописные надписи были расшифрованы и переведены, давало основание полагать, что надписи, выгравированные на печатях Хараппы, означают имя владельца, его занятие и различные титулы, звания.

Но никто, несмотря на многочисленные попытки выдающихся лингвистов и археологов, не смог расшифровать эти надписи. Однако в последние годы три исследователя – Ираватхам Махадэван из Археологической службы Индии, Аско Парполе из Финляндии и Уолтер А. Файрсервис из колледжа Вассар в Нью-Йорке – сделали то, что, как считается многими, стало существенным прорывом в тайну языка народа Хараппы.

Если верить Файрсервису, были идентифицированы в общей сложности 419 знаков – слишком много для буквенной письменности типа санскрита и слишком мало для логотипного языка типа китайского, в котором один знак представляет слово или фразу. Действительно, говорил Файрсервис, язык Хараппы – логосилл абический, то есть в этом языке некоторые знаки означают слова, а некоторые – только звуки или слоги. Так, знак может означать конкретный предмет, например рыболовный крючок, или может соответствовать чему-то, что произносится как «рыболовный крючок», но имеет абсолютно другой смысл. Например, рисунок глаза может означать I. Такая языковая структура известна под названием принципа омонимов – слова, произносящиеся одинаково, могут иметь совершенно разный смысл.

Чтобы определить связи слов и слогов, Файрсервис и Парполе вначале должны были понять, в каком языке могут быть использованы подобные странные знаки, «пиктограммы». Как и многие другие ученые, они приступили к решению проблемы с изучения дравидийского языка – древнего языка, на котором до сих пор говорят более чем 100 миллионов жителей Южной Индии, а также представители древних племен, обитающих в горах на границах долины Инда.

Как выяснилось, в дравидийском языке очень много омонимов. Так, например, «рыба» на этом языке – «мин», что означает также «звезда». (Возможно, оба слова произошли от древнего корневого слова «мин», означавшего «сверкать».)

Пиктограмма рыбы часто встречается в надписях на печатях. Часто эта пиктограмма сопровождается серией вертикальных знаков-галок, которые исследователи интерпретируют как числа. Принцип омонимов предполагает, что такое изображение может означать созвездие, а знаки-галки – число звезд в нем.

Если следовать этому предположению, знак рыбы с шестью галками может быть прочитан как Плеяды – созвездие, состоящее из шести звезд. На месопотамских печатях названия небесных тел часто сопровождали имена в знак вежливости, почитания, уважения. Присутствие созвездия Плеяд или других небесных тел могло указывать также и на то, что хараппцы считали, что ведут свой род от небесных светил, таких как Солнце, Луна и звезды. Например, Файрсервис перевел надпись на одной из печатей как: «Арасамбан, Глава всех Глав Юго-Запада, и рода Луны».

Файрсервис предположил, что такое космическое обозначение помогало различать отдельных членов больших клановых групп. В отличие от собственных имен и титулов, которые могли быть написаны на печати, клановая принадлежность ее владельца, по-видимому, указывалась с помощью выгравированной картинки. Обычно это были изображения животных, таких как быки, носороги или слоны. Изображение слона на печати говорило о том, что ее владелец – член клана слона, социальной группы, общественной обязанностью которой была торговля.

Среди огромного количества изображений животных на печатях, найденных на территории Хараппы, единорог, пожалуй, встречается чаще всего. Индийский антрополог Ш. Ратнагар полагает, что клан единорога занимал главенствующее положение в обществе Хараппы. В индийских народных сказках I тысячелетия до н. э. единорог – символ сверхчеловека, полубожества. Члены клана единорога, скорее всего, могли принадлежать к правящей верхушке жрецов. 64 % всех печатей с единорогом были найдены в Мохенджо-Даро, который, вероятно, был главным религиозным центром. 20 % печатей с единорогом были обнаружены в Хараппе, а остальные – в других селениях долины Инда.

Был или не был клан единорога кланом священнослужителей, точно не известно, но практически очевидно, что его члены принимали участие в торговле с далекими государствами. Около дюжины печатей из Хараппы были найдены в Месопотамии и Иране, и на четырех из них – четко различимое изображение единорога.

Понятие о товарах и уровне развития торговли может быть получено при чтении клинописных текстов, найденных в Междуречье. Например, на одной глиняной табличке, датируемой примерно 2350 годом до н. э., с восторгом описываются огромные корабли, пришвартовавшиеся в Месопотамском порту Агаде. Трюмы их полны богатствами, привезенными из далеких Дилмуна, Магана и Мелуххи.

Внимательное, в течение долгих лет археологического поиска, прочтение текстов с упомянутыми в них географическими названиями и видами товаров позволило ученым установить, какие области и города скрывались под древними именами. Так, например, Дилмун, про который было сказано, что он находился на «Нижнем море», был идентифицирован как остров Бахрейн в Персидском заливе; Маган – это Оман и территории, расположенные вдоль северного и южного побережий Персидского залива; наконец, Мелухха, самый далекий порт, по-видимому, находился на восточном побережье Аравийского моря и занимал территорию Инд о – Иранской границы и долины Инда. Из Мелуххи привозили роскошные вещи, невиданные новинки, сырье. Все это было предметом острейшей зависти и вожделения для немногочисленной, но очень влиятельной шумерской элиты – и необработанное дерево, и инкрустированные таблички, и ручные обезьянки, гребни из слоновой кости, медь, ляпис-лазурь, жемчуг и сердолик для изящных дорогих безделушек. Всего этого, кроме ляпис-лазури, было в изобилии в городах Хараппы.

Где же хараппцы доставали ляпис-лазурь для экспорта? В 1975 году был получен ответ и на этот вопрос – в горах Афганистана был найден хараппский форпост. В местечке Шортугаи, в притоках реки Оксу, примерно в 800 километрах от долины Инда, группа французских археологов под руководством Г.-П. Франкфорта открыла шахтерское селение площадью около 2,4 гектара. И везде на этой территории были предметы из Хараппы. Наряду с кусками хорошо обожженного кирпича, печатью с изображением носорога и гончарными изделиями было найдено также и то, что, очевидно, было торговым складом колонистов, – глиняные тигли, кремниевые микролезвия, сверла для изготовления бусинок, кусочки золота и свинца и огромное количество ляпис-лазури, сердолика и агата. Необработанные камни и готовые изделия, очевидно, грузились на животных или повозки, которые везли быки. Медленно двигались караваны к долине Инда. Совсем недавно еще один хараппский источник ляпис-лазури был найден в Южном Белуджистане.

В Омане, на другом берегу Аравийского моря, многочисленные находки бусинок из сердолика, бронзового оружия и гончарных изделий из Хараппы свидетельствуют об активных торговых связях с долиной Инда. Загрузив трюмы кораблей, купцы плыли в Персидский залив, в порт Дилмун. Этот окруженный стенами город на острове упоминается в шумерских письменах как место исключительной чистоты, нравственности и долгожительства, а кроме того, как крупный торговый центр, куда доставлялось множество товаров из городов долины Инда.

Здесь в 1957 году датская археологическая группа под руководством Т. Библи откопала коллекцию гирь, похожих на набор, найденный ранее в Мохенджо-Даро. Гири разных размеров, сделанные из известняка, сланца, стеатита, кремнистого известняка и гнейса, свидетельствовали о том, что люди Хараппы производили – и очень тщательно регулировали этот процесс – гири разного размера, от очень маленьких кубиков для взвешивания специй до огромных блоков, использовавшихся для взвешивания руды. Несколько лет спустя археологи нашли в Дилмуне 12 печатей округлой формы с индийскими выгравированными изображениями и надписями. Необычный смешанный стиль печатей давал основание полагать, что их использовали торговцы, жившие в районе Персидского залива. Эти купцы могли играть также роль посредников в морской торговле между долиной Инда и районом залива, а также с Месопотамией.

В 1950-х годах индийский археолог Сикарпур Ранганат Рао нашел печати из района Персидского залива в хараппском порту Лотхал, расположенном на юго-востоке Хараппы, в начале залива Хамбат. Эта находка говорила о том, что торговля осуществлялась в двух направлениях. До этого никаких очевидных доказательств того, что какие-либо товары импортировались в Хараппу, не было, хотя клинописные тексты из Ура рассказывали о поставках дерева, тканей, одежды, изделий из кожи, масел и кедрового дерева в Мелухху. Даже теперь ученые не пришли к согласию в вопросе, насколько широк был ассортимент товаров в торговле между месопотамским миром и долиной Инда.

Рао также нашел в Лотхале свидетельство наличия прекрасно спланированной рыночной инфраструктуры, показывающей, что город, по-видимому, был и центром внутренней системы обмена Хараппы. В одном из районов города обнаружили фундамент того, что, возможно, было огромным складом. Здесь могли храниться товары, предназначенные для последующего распределения. На этажах здания Рао откопал 77 печатей, на обратной стороне которых до сих пор сохранились отпечатки упаковочной ткани, к которой когда-то, давным-давно, прикреплялись глиняные ярлычки.

Кроме этого, Рао нашел целый ряд особых помещений для работы ремесленников – мастерские. Там лежали каменные наковальни, тигли, медные болванки, бронзовые сверла, части раковин и слоновьих бивней. Также были найдены остатки установки для изготовления бусинок – в центре внутреннего дворика стояли рабочий стол и наковальня, а вокруг дворика располагалось несколько небольших комнат со специальными инструментами и сотнями бусинок из сердолика, хрусталя, опала, яшмы и стеатита на различных стадиях изготовления.

Значение торговли для развития культуры Хараппы стало предметом жарких дискуссий исследователей в течение десятилетий. Так, Уилер полагал, что торговля была самой сутью цивилизации Хараппы. Он считал, что такая направленность привносилась в Хараппу из Месопотамии вместе с товарами и была адаптирована к местным условиям небольшой, но влиятельной группой жителей Хараппы, увлеченных чудесными сказаниями Киша и Ура.

Казалось, что теория Уилера была подтверждена результатами его раскопок в Хараппе и Мохенджо-Даро. В Хараппе при раскопках городской стены были найдены ручки от кувшинов и изделия, которые Уилер объявил предметами «параллельной или чужеземной культуры». В Мохенджо-Даро, там, где самые ранние культурные слои были затоплены поднявшимися грунтовыми водами, археолог установил мощные насосы и, пытаясь работать в относительно сухих условиях, проводил раскопки ниже уровня воды на 5 метров. Там под узнаваемыми остатками зрелой Хараппской культуры он нашел кувшины, которые его коллега Л. Алкок охарактеризовал как проявление грубого, мощного и ни на что не похожего начала.

Для Уилера было совершенно непереносимо думать, что эта «в своем роде больная культура или производство» имела что-то общее с прекрасно организованными и блестяще построенными городами цивилизации Хараппы. Он считал, что странные предметы были продуктами деятельности других, менее цивилизованных народов, поглощенных позднее более опытным, искушенным и предприимчивым народом Хараппы. Как выяснилось позднее, он был не прав.

В 1955 году Департамент археологии Пакистана под управлением Фазаля Ахмеда Кхана приступил к раскопкам хараппского города Кот-Диджи, занимающего площадь примерно 2,3 гектара на левом берегу Инда, примерно в 40 километрах от Мохенджо-Даро. Ученые обнаружили 16 четко различимых культурных слоев. В первых трех слоях были найдены предметы и части зданий, явно относящиеся к периоду расцвета Хараппской культуры. В следующих слоях, начиная с четвертого – этот слой соответствует примерно 2590 году до н. э., – археологи стали находить гончарные изделия и другие предметы, очень похожие на те, которые были найдены десять лет назад в так называемых дохараппских слоях в Мохенджо-Даро и Хараппе и названы Уилером предметами «параллельной или чужеземной культуры».

Само по себе это не было удивительно. Гораздо более странным являлось то, что элементы дизайна керамических изделий из Кот-Диджи очень напоминали те, что археологи видели на кувшинах эпохи расцвета Хараппской культуры. Кроме типичных хараппских форм, кувшины из Кот-Диджи были украшены изображениями, которые явно были прототипами образов, часто встречающихся на многих изделиях из Хараппы, например таких, как рогатые божества, стилизованные антилопы, павлины и рыбы.

Более того, раннее поселение само по себе имело много типичных особенностей Хараппы. Город был окружен массивной каменной стеной и имел хорошо спланированную внешнюю жилую часть. Здания были сделаны из хорошо обожженного кирпича и камня, положенных на фундамент из необработанного известняка, каждый дом имел купальню. Среди предметов в хараппском стиле, найденных в комнатах домов, были фигурки богини-матери, терракотовые игрушечные повозки, глиняные браслеты, бронзовые наконечники для стрел и медные украшения.

Примерно в это же время археологи обнаружили похожие на Кот-Диджи поселения в Амри, Калибангане и Рехмандхери, а также в долинах рек бассейна Инда. Количество этих городов раннего периода Хараппской цивилизации оказалось почти равным количеству городов периода расцвета Хараппы. Благодаря этим находкам появилась новая теория, объяснявшая взрывной характер распространения культуры Инда примерно в 2500 году до н. э.: расцвет Хараппской культуры не был спровоцирован контактами с Месопотамией, а стал высшей точкой процесса, начавшегося в долине Инда гораздо раньше.

Естественно, что вскоре перед археологами встала проблема определения возраста этой цивилизации. Для начала У. Файрсервис и Б. де Карди из Археологического института Лондонского университета независимо друг от друга провели серию раскопок курганов в долине Инда и в Белуджистане – области бесплодных гор, не защищенных от ветра плато и засушливых речных бассейнов на западе Индостана. Результаты этих раскопок озадачивали. Даже наиболее сложные и точные радиоуглеродные методы датировки не смогли установить возраст поселений, возникших до 4000 года до н. э. Большинство же городов было отнесено к периоду от 3000 до 2500 годов до н. э. Историкам пришлось вернуться к модели западного проникновения. Они пришли к заключению, что самые первые предшественники народа Хараппы пришли на эти земли из Ирана и Южной и Центральной Азии где-то в конце V тысячелетия до н. э. Эти люди поселились вначале в Афганистане, а потом в Белуджистане. Позднее они стали медленно мигрировать на север и восток в плодородные долины Инда. На первый взгляд, эта теория прекрасно все объясняла. Однако от нее, как и от более ранних гипотез, в дальнейшем пришлось отказаться.

В 1973 году археологи французской Археологической миссии в Пакистане и Департамента археологии Пакистана начали исследования в районе Мехргарха, на равнине Качхи в Белуджистане, в 200 километрах к северу от долины Инда. После раскопок небольшого холма со следами поселения, датируемого IV тысячелетием до н. э., было решено четко определить фронт работ. В результате раскопок под руководством Ж.-Ф. Жаррижа в декабре 1974 года было обнаружено, что довольно большая территория вокруг холма площадью примерно 202 гектара содержит в себе следы многочисленных поселений. Очевидно, не во всех поселениях люди жили одновременно. По всей видимости, в течение тысячелетий жители Мехргарха постепенно двигались на юг, спокойно оставляя свои старые города для того, чтобы основать новые. Жарриж датировал самое раннее поселение примерно 7000 г. до н. э., а самое позднее – примерно 2500 г. до н. э. – периодом расцвета Хараппской цивилизации.

С точки зрения ученых, наиболее интересное для раскопок место находится чуть более в километре на север от холма, который первым привлек внимание археологов. В начале прошлого века река Болан повернула свое русло, обнажив срез культурных наслоений. Древесный уголь, взятый в самых ранних культурных слоях, помог определить их возраст – VI тысячелетие до н. э. Так как под этим слоем было еще более 9 метров культурных слоев, Жарриж предположил, что первые поселения здесь возникли примерно в 7000 году до н. э., за 3000 лет до появления других известных городов в долине Инда. Так, стало ясно, что холмы Мехргарха имеют долгую и увлекательную историю. В кирпичном мусоре, обнаруженном в древнейшей части раскопок, были найдены многочисленные отпечатки зерен ячменя и пшеницы разных видов. Таким образом, Мехргарх можно было рассматривать как один из первых мировых центров зерновой цивилизации.

На заре существования Мехргарха его жители питались зернами и мясом животных, на которых они охотились в близлежащей долине Качи. Зооархеолог Р. Медоу из Гарвардского университета обнаружил в ранних слоях поселения кости 12 видов крупной дичи, включая болотного оленя, черного козла, водного буйвола, диких козы и свиньи. В слоях, относящихся примерно к 6000 г. до н. э., появились кости уже совсем других животных – домашних овец, коз и крупного рогатого скота. Это говорит о почти полном переходе обитателей Мехргарха от охоты к скотоводству. К 5500 году до н. э. разведение крупного рогатого скота становится основным занятием народа Мехргарха, так же как позднее и хараппцев.

Между простыми жилищами этого периода были найдены кирпичные гробницы, в которых находилось множество различных предметов – кремниевые лезвия, полированные каменные топоры, лепешки красной охры, каменные сосуды. За скелетами были найдены корзинки, покрытые битумом, что помогло как бы запечатать и сохранить их, когда-то наполненные финиками и фруктами, похожими на сливы. Множество бусинок из морских раковин, лазурита и бирюзы было разбросано на полах гробниц. Под костью ноги скелета ребенка в одной из гробниц лежала цилиндрическая медная бусинка.

Наконец-то археологам удалось приблизиться к истокам ранней цивилизации на Индском полуострове. Эта цивилизация не возникла, как полагали многие, по причине вторжения или заимствования чужих идей. Она сложилась под влиянием неустанного труда, талантов и религиозных культов местных народов. Основы этой цивилизации закладывались примерно 5000 лет назад. Наиболее ярким выражением этой культуры в период от 2600 до 2500 г. до н. э., как признают теперь уже большинство ученых, стали грандиозные города Хараппа и Мохенджо-Даро. В целом ряде мест археологи нашли в одних и тех же культурных слоях гончарные изделия и другие предметы ранней дохараппской культуры вместе с изделиями родственной, но более прогрессивной городской Хараппской цивилизации. Это дало основание полагать, что в одно и то же время в одном и том же селении могли мирно уживаться два разных народа.

Пытаясь объяснить подъем Хараппы, с одной стороны, и такое долгое сохранение элементов культуры Кот-Диджи – с другой, археологи утверждают, что кот-диджанцы и народ зрелой Хараппы были близкими, но все-таки разными этническими группами. Имея общие культурные особенности, такие как кирпичная архитектура и терракотовые скульптурки, эти этнические группы вместе участвовали в создании экономической системы, основой которой было производство пищи, а благосостояние человека определялось количеством крупного рогатого скота, которым он владел.

В XXVI веке до н. э. хараппцы стали главной этнической группой великой долины Инда. Возможно, путем поглощения меньших групп они создали огромные запасы богатства в виде стад быков, коз и других животных, которые они где-то должны были пасти. Потребность находить все новые и новые пастбища могла стать причиной быстрого расселения хараппцев по всей долине Инда.

Почти такой же быстрой – и до сих пор непонятной – стала внезапная гибель этой культуры. Цивилизация, создавшая великие города Хараппу и Мохенджо-Даро, исчезла в первой половине II тысячелетия до н. э., оставив в истории едва различимый след. Что же случилось с этим древним народом? Какое влияние его культура оказала на более поздние индийские цивилизации? Эти вопросы будут мучить археологов и историков еще многие годы.

Два скелета лежат на кирпичных ступенях, ведущих от узенькой улочки к заброшенному старому дому. Один из них когда-то был мужчиной, другой – возможно, женщиной. Очевидно, смерть настигла этих людей, когда они спускались к улице. Один из них опрокинулся на другого. На улице лежат черепа еще двух человек. Недалеко от этого места были найдены еще девять скелетов, пять из которых были детскими, причем скелеты лежали так, как будто они были свалены в яму в большой спешке. В комнате большого дома на противоположной стороне города было найдено ужасное месиво из останков 13 мужчин и женщин и одного ребенка, один из черепов как будто был разрублен мечом, по другому был нанесен удар, по-видимому, тем же оружием.

Всего около 37 тел или частей тел были оставлены валяющимися на улицах и в домах великого города Мохенджо-Даро примерно в 1800 году до н. э. Они были обнаружены в 1922–1931 годах при раскопках под руководством Д. Маршалла и Э. Маккея. Эти страшные находки поставили перед учеными вопрос о том, кем были безжалостные убийцы, о крахе Хараппской цивилизации и событиях последующих тысячелетий. Было ясно, что с того времени, как были убиты люди на улицах и в домах Мохенджо-Даро, этот город оставался мертвым, безлюдным местом в течение долгих 2000 лет.

Более того, вся цивилизация Хараппы, казалось, ушла во мрак на долгие годы. Только спустя примерно тысячелетие, около 600 года до н. э., далеко на востоке, в долине Ганга, возникнет мощная, совершенно непохожая на свою предшественницу, новая культура – с новым языком, религией, потрясающей литературой, эффективным земледелием и развитой металлургией. Что же случилось с хараппцами бронзового века и что происходило в течение этого тысячелетия? Поиск ответов на эти вопросы стал одной из сложнейших проблем, когда-либо стоявших перед археологами.

В середине 1940-х годов выдающийся английский археолог М. Уилер, позднее – генеральный директор Археологической службы Индии, к большому удовлетворению своему и многих своих коллег частично смог ответить на эти вопросы, а именно: разгадал тайну скелетов. Уилеру удалось определить, кем же были люди, совершившие эти жестокие убийства. По его мнению, это были пришедшие с Запада кочевники-завоеватели, подчинившие себе не только жителей Мохенджо-Даро, но и большинство других обитателей долины Инда.

Однако проблема не была решена. В последующие годы новые открытия постепенно порождали сомнения в справедливости теории Уилера и в конце концов полностью опровергли ее, дав основание для гораздо более сложного и интересного объяснения происшедших давным-давно событий.

В начале первой половины II тысячелетия до н. э., как считал сэр Мортимер Уилер, великий город Хараппской цивилизации Мохенджо-Даро «превращается в трущобы». Археологи, раскопавшие в начале 1900-х годов самые поздние слои древнего города, обнаружили огромное количество свидетельств того, что Уилер назвал «прогрессирующей деградацией». Наряду с другими свидетельствами, толстые отложения ила и слои разрушенных строений говорили о том, что город подвергся «разрушительному действию мощных водных потоков». Дома, построенные на руинах, становятся все примитивнее, превращаясь в перенаселенные клетушки для обитателей с гораздо более низким культурным уровнем.

Уилер не смог убедительно объяснить очевидного заката того, что он называл «великолепной, цветущей и существовавшей долгие годы цивилизацией». Однако после обнаружения скелетов в Мохенджо-Даро он уже не сомневался в причине ее гибели. Возможно, под влиянием своего собственного опыта военной службы (он был бригадным генералом во время Второй мировой войны), а также основываясь на истории военных походов римлян, прокатившихся почти через всю Европу и Британские острова, Уилер решил, что «мы действительно видим здесь свидетельство финальной резни, после которой Мохенджо-Даро прекратил свое существование».

Уилер нашел доказательства предложенного им сценария событий в 1946 году, когда он проводил раскопки в Хараппе – городе, давшем свое имя всей цивилизации в долине Инда. Здесь, вокруг строения, названного им центральной цитаделью, Уилер нашел огромные кирпичные стены, которые были, по его мнению, укреплением для защиты от возможных завоевателей.

Определить этих потенциальных агрессоров для него было уже совсем просто, так как они оставили письменные источники, рассказывающие об их сокрушительных атаках. Так называемые индоарии – пастушеско-земледельческие племена, по-видимому, двигаясь на юго-восток из Центральной Азии через Иран, достигли долины Инда примерно в 1800 году до н. э. В гимнах своим богам и песнях, посвященных их древней истории, индоарии оставили Уилеру нечто, эквивалентное документу с их подписью. «Закаленный в мужественных деяниях, великий бог своим оружием победил врагов», – провозглашал один из гимнов. «Индра (индоарийский бог дождя и войны) с восторгом разрушил их замки: он, громовержец, уничтожил их по своему желанию».

Много подобных поэм было найдено в памятнике санскритской письменности «Ригведе», древнейшем из четырех Вед, или Книг Знания, ставших священными книгами индуизма. На страницах этого великого памятника описываются атаки на окруженные стенами города (вероятно, в долине Инда) пришельцев, говорящих на санскрите и разъезжающих на колесницах. «В ужасе бежали черноголовые, пытаясь спастись и оставляя свои владения, – ликовал автор победного гимна, обращенного к индоарийскому богу огня Агни, – когда ты, о Агни, зажигал молнии и разрушал их твердыни».

На основании обнаруженных при раскопках в Мохенджо-Даро скелетов, оборонительных сооружений в Хараппе и стихов «Ригведы» Уилер сделал смелое заключение, что «хараппцы долины Инда в период упадка своей цивилизации примерно в XVII веке до н. э. были побеждены интенсивно развивающимися ариями». Это было прекрасное объяснение всего того, что случилось здесь в последующее тысячелетие, с 1800 до 600 года до н. э., – тысячелетие, окутанное тайной и оставившее так мало потомству (конечно, кроме Вед), что ученые назвали этот период Темной Ведийской эпохой.

Точка зрения Уилера на гибель народа Хараппы была признана вместе с вытекающими из нее выводами, а именно: древняя цивилизация долины Инда была тупиковым путем в истории; культура во времена Темной Ведийской эпохи едва теплилась, и высокоразвитая культура появилась вновь в Индостане в индоарийской форме только с возникновением классической древней Индии около 600 года до н. э. Когда Уилер спрашивал себя, какой же вклад внес исчезнувший с лица земли народ Хараппы в «остающуюся на все времена общую сумму достижений человечества», его ответ был – не так уж много. Ему казалось, что эта цивилизация, огромные руины которой остались ее единственным символом, была «полностью разрушена» и не смогла передать свои идеи грядущим поколениям. Уилер писал: «Долина Инда дала новой Индии лишь немногим больше, чем имя, в то время как долина Ганга, по-видимому, родина индоарийцев, написавших Веды и породивших индуизм, дала Индии веру».

Однако, как оказалось, Уилер неправильно истолковал то, что было написано временем на кирпичных стенах Хараппы, и неправильно понял причины появления мертвых тел на улицах Мохенджо-Даро. Он сильно недооценил жизнеспособность хараппцев и переоценил влияние индоарийцев, которые, кстати, были не отдельным народом, как считал он и многие другие ученые, а группой племен, объединенных одним языком и культурой. Слово же «арья» произошло от санскритского слова, означавшего «благородный», и относилось ко всем, кто поклонялся ведическим богам, или к тем, кто занимал руководящее положение в племенных союзах. Термин «арии» имеет лингвистическое или социальное происхождение, а никак не расовое; никакой арийской расы не существовало ни в Европе, ни вне ее.

Кроме того, между археологическими находками и ведическими гимнами, на основании которых Уилер делал свои выводы, были тревожащие противоречия; некоторые из них он видел и сам. Так, например, были известны доказательства потопа, собранные еще его предшественниками и, как он говорил, «зафиксированные с неописуемым несоответствием научным требованиям». Были также и раздражающие неясности в самом тексте «Ригведы», который, вообще говоря, был написан спустя столетия после того, как города Хараппы были разрушены. Высокопарные и цветистые описания людей, мест и сражений в «Ригведе» давали немного для понимания действительных событий и их датировки. И, что было для Уилера наиболее трудно объяснимым, археологи не нашли в городах Хараппы, которые, в соответствии с гипотезой сэра Мортимера, были завоеваны, никаких остатков военного вооружения – средств обороны или нападения, или останков индоарийских завоевателей.

Начиная с середины 1960-х годов гипотеза Уилера стала терять свою популярность среди ученых. Д. Дэйлс, последний директор Американского археологического проекта, после тщательного изучения скелетов, игравших такую важную роль в теории Уилера, сказал, что даже смешно думать, что какая-то резня была причиной смерти этих людей. «Ни одно тело не было найдено в районе укрепленной цитадели, – писал Дэйлс в 1964 году, – где, по логике вещей, могла происходить последняя битва за оборону этого великолепного города».

Более того, после внимательного изучения археологических находок, связанных со скелетами, Дэйлс объявил, что «здесь нет даже никаких четких доказательств, что эти тела принадлежат одному и тому же периоду». Даже оборонительные стены Хараппы были подвергнуты сомнению. Некоторым ученым показалось, что они были построены не для защиты от врагов, а в основном для сдерживания потоков воды.

Еще более сокрушительный удар был нанесен гипотезе Уилера в 1984 году, когда известный специалист по антропологии К. Кеннеди из Корнелльского университета в первый раз тщательно изучил больше биологические, как он

говорил, чем археологические свидетельства или, по его определению, следы тех травм, что «привели к гибели жертв предполагаемой резни». Уилер и другие исследователи много внимания уделили головным ранениям, нанесенным мечом. Они были обнаружены на скальпах нескольких тел и послужили основанием для гипотезы о массовом убийстве. Но, как определил Кеннеди, на один из скальпов был нанесен удар уже после смерти, спустя довольно долгое время. Другой скальп действительно подвергся удару, но по костям видно, что рана, нанесенная более чем за 30 дней до смерти человека, была залечена и, конечно, не стала причиной его смерти. Кеннеди писал: «Я вижу только один скелет человека с неопровержимыми признаками насильственной смерти, и один этот пример не может быть положен в основу гипотезы о массовом убийстве». Кеннеди сделал предположение, что люди, останки которых были найдены, умерли естественной смертью, а их тела оказались небрежно разбросанными в Мохенджо-Даро, ставшего мертвым, необитаемым городом после гибели цивилизации Хараппы.

Теория о внезапном исчезновении Хараппской культуры после падения ее городов разрушалась как под давлением нового прочтения старых археологических находок, так и под влиянием новых открытий. Одним из таких открытий стал город Пирак, расположенный в 240 километрах от Мохенджо-Даро (по предположениям Уилера – места резни) в Белуджистане. Площадь города была около 10 гектаров. Он возник в самом начале так называемой Темной Ведийской эпохи и процветал в течение 1000 лет ее существования.

В то время как традиционная археология избавлялась от старых концепций, новейшие достижения науки помогали получить объяснения некоторых явлений, беспокоивших Уилера: потопы и драматичный закат городов Хараппы во времена, предшествующие появлению индоариев в долине Инда. Еще в XIX веке археологи находили здесь многочисленные высохшие русла и размышляли, что могло вызвать такие частые изменения течения рек. В 1970-х годах съемки Индостана с космического спутника обнаружили свидетельства грандиозных сдвигов в топографии полуострова, возможно, связанных с тектоническими подвижками, вызванными землетрясениями. Примерно во II тысячелетии до н. э. эти глобальные явления постепенно изменили течение Инда и осушили реку Сарасвати. Эта река, по описанию Вед, была даже больше, чем Инд, и протекала от Гималаев к Аравийскому морю параллельно Инду, только немного южнее.

К 1980-м годам гипотеза Уилера о гибели цивилизации Хараппы под сокрушительным ударом вторгшихся индо-арийских завоевателей окончательно рухнула под тяжестью доказательств ее ошибочности. Стало ясно, что погибла не цивилизация в целом, а лишь города Хараппы, причем не по причине военного вторжения. Когда Сарасвати высыхала, а Инд менял свое русло, по-видимому, множество городов и селений затоплялось. Другие же, построенные на берегах рек, оставались при этом без питьевой воды и путей водного сообщения. Мохенджо-Даро и Хараппа, построенные частично на огромных кирпичных платформах для защиты от потопов, оказались хорошо защищенными также и от больших физических разрушений. Сюда устремились обитатели других мест, покинувшие свои менее удачливые поселения, плотность населения в этих городах резко возросла. По-видимому, появившаяся теснота в расположении жилищ могла быть вызвана перенаселением городов. Хараппское земледелие также страдало как от уставших почв полей, так и от постоянных затоплений. Очевидно, было очень трудно поддерживать земледелие на высоком уровне при столь быстром росте населения.

Сейчас совершенно ясно, что пришедшие в Индию племена ариев застали здесь уже угасающую цивилизацию. Падение Мохенджо-Даро и Хараппы происходило исподволь. Период ухудшения длился, как показывают археологические раскопки, несколько столетий. Немаловажную, а то и главную роль в этом сыграл… обожженный кирпич. Дело в том, что для обжига миллионов кирпичей, из которых построены Мохенджо-Даро и Хараппа, требовалось много топлива. Самый дешевый его вид – дерево. 5000 лет назад долина Инда была покрыта лесами. Затем пришли градостроители и начали вырубать деревья, превращая их в дрова. Тысячелетия пылали угли, а леса редели. Строители, скорее всего, сами и превратили долину в пустыню. А постепенные климатические изменения, возможно, ускорили этот процесс.

Сравнительно недавно антропологи, исследуя костные останки древних обитателей долины Инда, пришли к выводу, что причиной гибели многих из них стала малярия. Эпидемия буквально выкосила жителей многих поселений.

Однако новые объяснения причин заката культуры Хараппы не могли помочь понять, что же происходило на этой земле в последующее тысячелетие, после 1800 года до н. э., в Темную Ведийскую эпоху. Наоборот, загадка становилась еще более сложной. Если народ Хараппы не был уничтожен завоевателями, почему он вдруг исчез, оставив последующим поколениям, как говорил Уилер, «только немногим больше, чем имя»? Как индоарии, воинственные кочевники и скотоводы, создали не только одну из величайших религий мира и великолепную литературу, но и грандиозные города, ставшие символом классической Индии после 600 года до н. э.? Почему они так долго шли к этому?

Традиционный археологический подход не позволял ответить на эти вопросы. Гончарные изделия и другие предметы постхараппских культур были недостаточны для того, чтобы пролить свет на тайну Темной эпохи. Археологи не смогли найти почти никаких памятников ранних индоариев, в частности потому, что эти легкие на подъем пастухи, кочуя, оставляли очень мало следов своего присутствия на пути. Ключ к решению этой задачи и появлению совершенно нового объяснения событий этого периода был найден в результате сотрудничества современных ученых и давно ушедших из жизни поэтов, в процессе не только археологических раскопок и точных анализов, но и размышлений над строками песен, деталями ритуалов и свидетельств древнего мертвого языка. И, подобно истории самой Индии, этот новый подход к раскрытию секретов древности имел глубокие корни.

В 1783 году ученый сэр Вильям Джонс, только что назначенный судьей Британского Высшего суда в провинции Бенгалия, прибыл в Калькутту. В отличие от большинства тогдашних колониальных чиновников, Джонс был всерьез увлечен «этой чудесной страной» с ее экзотическим народом и страстно желал узнать как можно больше о ее культуре. Вскоре с двумя другими своими соотечественниками, также интересовавшимися Востоком, он основал Азиатское общество Бенгалии для изучения истории и культуры этого региона.

Один из его коллег, Ч. Уилкинс, выучил санскрит. Этот язык, на котором были написаны древние редкие и драгоценные манускрипты, на котором говорили и который понимали только священники – брамины, строго охранявшие его секреты, был священным языком индусов. На этом языке их индоарийские предки написали первые религиозные священные тексты – четыре Веды, первая из которых, «Ригведа», стала основанием для гипотезы Уилера о вторжении индоарийских всадников в Хараппу. В 1784 году Азиатское общество опубликовало «Бхагавадгиту» в переводе Уилкинса. Этот текст – философский трактат, посвященный вопросам долга и добросовестности, – был частью большой поэмы «Махабхарата», написанной примерно в 800 году до н. э. Появившись в Великобритании, это первое произведение на санскрите стало популярной классикой во всем мире наряду с поэмой древнегреческого поэта Гомера «Илиада» о Троянской войне.

Сам же Джонс заставил себя приступить к утомительному занятию – изучению санскрита. Постепенно он стал замечать явные параллели между санскритом и греческим и латинским языками. И в феврале 1786 года он сделал доклад в Азиатском обществе. Он говорил, что санскрит, греческий и латинский языки имеют так много сходного в словах и грамматических формах, что «для любого филолога, изучающего эти языки, становится совершенно ясно, что они явно имели один, по-видимому, уже исчезнувший, источник». Затем он пошел дальше, заявив, что и многие другие языки, включая немецкий и кельтский, произошли от этого же древнего языка. Джонс открыл то, что впоследствии было названо индоевропейской группой языков, а кроме того, положил начало, почти совершенно самостоятельно, новой области сравнительной филологии.

В последующие восемь лет Джонс без устали читал, переводил и исследовал древние письменные источники индоариев. Ко времени своей смерти в 1794 году в возрасте 48 лет этот выдающийся ученый сумел возбудить огромный интерес к санскритской литературе не только в Индии, но и во всей Европе, а язык этой литературы стал для многих последующих поколений ученых ключом к постижению волнующих тайн происхождения и истории индоарийских писателей.

«Слова живут столько же, сколько кости», – говорил женевский ученый А. Пиктет в 1959 году. После изучения языков, философии и естественной истории во Франции, Германии и Англии Пиктет попытался понять, кто же были эти индоарии, используя их язык. «Точно так же, как строение зуба несет информацию о происхождении животного, так и отдельное слово может многое рассказать об истории своего возникновения. Таким образом, название «лингвистическая палеонтология» идеально подходит к науке, которую мы имеем в виду».

Археологи по-прежнему пытались извлечь информацию из каждого найденного глиняного осколка, а филологи теперь учились получать сведения, анализируя слова. Например, удивительно похожие слова, означавшие березу, были найдены в санскрите, немецком, латышском, старославянском и английском языках. Это позволило лингвистам сделать заключение, что древний язык, от которого произошли все эти языки, должен был иметь слово, означавшее березу, причем произношение его также должно было быть близко к произношению соответствующих слов в этих языках. Сопоставляя слова, означавшие такие понятия, как лошадь, корова, коза и овца, историки, изучавшие язык, могли делать выводы о культуре и окружении доарийского народа.

Постепенно ученые пришли к выводу, что предшественники индоариев жили в степях Евразии, где-то между современной Южной Россией и Западной Турцией. Говорили они на гипотетическом языке, известном как протоиндоевропейский. Эти люди приручили диких лошадей, занимались скотоводством, став знатоками в разведении крупного рогатого скота, изобрели колесо со спицами и колесницы, запряженные лошадью. Они научились делать оружие и кухонную утварь из меди и бронзы. И вот отдельные группы этих людей, неустанно двигаясь на восток и юг, однажды попали в Индостан.

О появлении этих первых групп говорили их слова, оставленные в наследство последующим поколениям, об этом же рассказывали предметы, найденные археологами. Исследователи заметили в современных диалектах Индостана следы древнего, возможно, досанскритского индоевропейского языка. Это были слова, отличавшиеся от реликтовых слов в языках, на которых говорили обитатели горных районов на севере континента. Они стали лингвистическим свидетельством того, что индоарийская миграция в Индию имела несколько волн, причем первая волна по времени предшествовала или почти совпала с упадком Хараппской цивилизации. Следующие потоки миграции хлынули в Индию не менее чем шесть столетий спустя.

С тех пор как Уилкинс и Джонс впервые продемонстрировали Западу мощь и великолепие санскритской литературы, ученые не переставали ее изучать. В ее основных произведениях, в четырех Ведах и двух эпических поэмах, была представлена уникальная информация о древнейших временах, от которых не осталось никаких других прочитанных или расшифрованных памятников письменности. Однако, конечно, с точки зрения исторической достоверности, эти книги не были бесспорны, так как в них мифы и реальные события были перемешаны без всяких различий.

Первая из Вед – «Ригведа» – содержит 1017 гимнов, которые, по всей видимости, в первоначальной версии были созданы в первой половине II тысячелетия до н. э. Эти поэтические произведения выражали благоговейный ужас перед тайнами Жизни и Вселенной. Брахманы в устных сказаниях передавали их от поколения к поколению. В письменном виде эти стихи появились гораздо позже, самый ранний текст датируется уже XIV веком н. э.

«Ригведа» имеет два своеобразных дополнения – «Яджур-веда» и «Самаведа», содержащие подробные указания и правила жертвоприношений и декламации гимнов. Немного позже появилась «Атхарваведа», в которой были собраны магические заклинания против множества новых демонов и болезней, встречаемых индоариями на их пути через полуостров. После Вед появились две эпические поэмы – «Рамаяна» и «Махабхарата». Веды принято рассматривать как собрание божественных откровений об Истине, а эпос рассказывает о нравственных ценностях и правилах поведения.

Санскритские гимны древней «Ригведы» рассказывают не только о воинственных богах и армиях индоариев, штурмующих укрепленные города и поселения. Они говорят о всеобщих религиозных и философских проблемах, а также и о более прозаических и приземленных вещах. Здесь приведены четыре отрывка, показывающие высочайший уровень и поэтическую красоту этого выдающегося произведения древности.

ВОДЫ ЖИЗНИ

Воды, только вы приносите нам силу жизни.

Помогите найти нам пищу, дабы смогли мы

Ценить ее, как огромную радость.

Позвольте нам пить ваши живительные соки,

Как если бы вы были нашей любящей матерью.

ГИМН ИГРОКА

Никогда не бранила жена, не ругала меня.

Ко мне и друзьям моим была благосклонна,

Игральные кости лишь на одну не сошлись,

И я оттолкнул от себя преданную жену.

Свекровь ненавидит и отринула жена прочь.

Несчастный ни в ком не отыщет сочувствия:

«Как в старой лошади, годной лишь на продажу,

Так в игроке не нахожу пользы».

Теперь другие обнимают жену того,

На чье богатство налетела стремглав кость.

Отец, мать и братья твердят одно:

«Мы знаем его! Свяжите его, уведите его!»

НЕБО И ЗЕМЛЯ

Небо и Земля, они хороши для всех. В них – Порядок

и Поэзия Пространства. Между двух богинь, двух чаш,

дающих жизнь, чистый бог Солнца движется в соответствии

с законами природы.

Большие, сильные и неутомимые, отец и мать защищают

Вселенную. Эти две половины мира так же смелы и уверены

в себе, как две очаровательные дочери, когда отец оденет их

в прекрасные одежды.

ГИМН О СОТВОРЕНИИ МИРА

Не было тогда не сущего, и не было сущего.

Не было ни пространства воздуха, ни неба над ним.

Что двигалось чередой своей? Где? Под чьей защитой?

Что за вода тогда была – глубокая бездна?

Не было тогда ни смерти, ни бессмертия.

Не было признака дня или ночи.

Нечто одно дышало, воздуха не колебля, по своему закону,

И не было ничего другого, кроме него.

Мрак был вначале, сокрытый мраком.

Все это было неразличимой пучиной:

Возникающее, прикрытое пустотой, —

Оно одно порождено было силою жара.

Ведическая поэзия и религиозные медитации не помогли археологам в определении точных дат и географических реалий. Чрезвычайно интересные с литературной точки зрения описания событий без фиксации их во времени и пространстве были бесполезны для археологов.

Первая такая связь между поэзией и наукой была найдена тем же ученым, который впервые открыл миру сокровища ведийской литературы, – сэром Уильямом Джонсом. Ключ лежал во втором, случайно обнаруженном сэром Уильямом альтернативном названии реки Сон, впадавшей в Ганг далеко на востоке от города Патна. Джонс уже знал два очень важных факта: слияние Ганга и реки Сон когда-то было недалеко от Патны, но затем передвинулось к востоку, а древнее имя Патны было Паталипутра. Таким образом, когда он, читая одно из произведений санскритской литературы, наткнулся на реку Сон, названную рекой с «золотыми руками», или Хиранябаху, он осознал всю глубину и значение своего открытия, как могли это сделать лишь немногие ученые в то время.

Джонс решил перечитать произведения классической греческой литературы, чтобы попытаться найти в них аналогии и возможные связи с событиями, описанными в санскритских памятниках. Он считал, что самый лучший шанс сделать это даст изучение рассказов о точно описанном греками вторжении Александра Великого в Пенджаб в 326 году до н. э. Однако, как оказалось, это вторжение даже не упоминалось в санскритских текстах! Но Джонс обнаружил, что грек по имени Мегасфен, служивший одному из наследников Александра, дал подробное описание двора царя Сандракоттуса и столицы его государства, Палиботхры, расположенной у слияния Ганга и реки Эрранабоас. Если бы Джонс идентифицировал реку Сон, можно было бы отождествить Палиботхру и древнюю Паталипутру. Но это название, Эрранабоас, никак не соотносилось с рекой Сон до тех пор, пока Джонс не обнаружил, что эта река также имела имя Хиранябаху.

Дальнейшие исследования показали, что во времена Мегасфена царь, известный из ведической литературы как Чандрагупта, что соотносится с Сандрагуптосом, другим вариантом имени Сандракоттуса у Мегасфена, правил в городе Паталипутра (Палиботхра). Используя известные данные о правлении Селевка Никатора, правителя во времена Мегасфена, оказалось возможным определить, что коронация Чандрагупты Маури могла бы быть где-то между 325 и 313 годами до н. э. Основываясь на этом и используя перечень царей в ведической литературе, ученые смогли создать некую хронологию последующих исторических событий. Но, конечно, для датировки событий в значительно более далеком прошлом данных было явно недостаточно.

Несмотря на туманность и неопределенность деталей, относящихся ко времени и месту событий, Веды предоставляли внимательному читателю несомненно правдивый рассказ о своих индоарийских авторах, начиная с описания территории их обитания. В стихах «Ригведы» часто встречаются упоминания о пяти реках, давших свое имя Пенджабу (слово «Пенджаб» означает «Пять рек»), однако о реке

Ганг рассказывается только один раз и только в позднем гимне. Последующие Веды помещают родину индоариев гораздо дальше на восток, за рекой Сарасвати в долины Курукшетра в Доабе или на «землю между двух рек», Гангом и Ямуной.

Народ «Ригведы» характеризует себя как энергичных полукочевых пастухов, занимавшихся не только скотоводством, но и немного земледелием для прокорма своего главного богатства – крупного рогатого скота и лошадей. Они верили во всесильных богов, таких как Индра, бог войны, который, скача на своей колеснице и меча молнии, атаковал города и селения, а после битвы любил напиться допьяна сладким святым вином. Они верили и в бога огня Агни, который стал, в силу важности огненных жертвоприношений как для богов, так и для людей, посредником между ними. Таких богов у индоариев было много, причем каждое божество ассоциировалось с каким-либо явлением природы. Через преданность и служение всем этим богам – ритуалы описывались в Ведах почти на каждой странице – верующий стремился обрести единство своей души с богом, с силой, влияющей на людей и богов, с Космосом, старался постичь гармонию рождения, развития, затухания и возрождения. В «Ригведе» это состояние называлось Рита, в более поздних Ведах – Брахман. Только реализация этой вселенской энергии освобождала душу от нескончаемой цепи рождений, смерти и перевоплощений.

Индоарийское общество, описанное в первых Ведах, было разделено на три касты так называемых дважды рожденных – тех, кто прошел через таинства, необходимые для участия в ведических обрядах. Брахманы были экспертами в таких ритуалах, а также жрецами и поэтами. Кшатрии были воинами и вождями племен. Вайшьи, самые низкие из дважды рожденных, становились купцами и ремесленниками.

Со временем ведическая культура интенсивно развивается. В поздних ведических текстах и поэмах описывается использование изделий из железа (в «Ригведе» об этом не говорится совсем), плуга и множества зерновых культур – от пшеницы до риса. С ростом своей численности индоарии расселились на больших территориях, создали смешанные семьи с представителями местных народов. Одновременно росла и конкуренция между кланами и группами кланов, а также между индоариями и аборигенами. Эта конкуренция, включавшая в себя концентрацию ресурсов и применение силы, потребовала усложнения организации общества и его более выраженного расслоения.

В конце концов представители двух главенствующих каст – брахманы и военная аристократия – пришли к выводу, что они могут мирно жить, разделив сферы своей деятельности. Жрецы поддерживали свое превосходство, руководя всем, что было связано с религией и культурой, а каста воинов стала ответственной, кроме дел чисто военных, за политику и экономику. Таким образом, индоарийское общество разделилось на две части – духовную и мирскую, каждая из которых, в свою очередь, имела свою структуру. Ритуалы, обряды и жертвоприношения были разработаны еще более тщательно (и, конечно, систематизированы в ведических книгах), причем акцент делался на демонстрации преданности и верноподданничества кастам брахманов и воинов.

Эта система религиозных, философских и социальных принципов, нравственные нормы жизни, называемые Дхарма – «то, что поддерживает» или «то, что правильно», – стала фундаментом индуизма, который будет определять мышление и поведение индусов как в последующий период классической Индии, так и в наше время. Дхарма была проводником для каждой отдельной человеческой души – атмана – на ее пути к обретению единства, тождественности с Брахманом, источником всего сущего. В бесконечной череде жизненных циклов человек продвигался вперед или отдалялся от мокши, последнего состояния чистоты и освобождения, выхода из цикла перевоплощений. Чтобы достичь его, человек должен был посвящать себя ежедневному совершению обрядов для постижения высот веры, он должен был предаваться медитативным занятиям йогой, должен был внимать своему учителю – гуру и жить праведно и самоотречение.

Но если кто-то терпел поражение на этом трудном пути в данной или предыдущей жизни, карма – закон причины и следствия, действующий во всех жизнях, – настигала его.

В поздних Ведах говорится, что кроме представителей уже описанных каст существуют люди, не обладающие положением и привилегиями дважды рожденных. Эти люди, шудры, самые презренные в обществе, были не только лишены права участвовать в ритуалах просветления, к ним относились как к имуществу высших каст, как к домашнему скоту или утвари. Расслоение индоарийского общества, поначалу основанное на способностях его членов, утвердилось в жесткой наследственной кастовой системе с привилегированными высшими классами и гильдиями ремесленников, а также лишенными всех гражданских прав слугами, названными «неприкасаемые». Каста «неприкасаемых» сохранилась и до наших дней.

Брахманы поддерживали свой высокий статус тем, что только они могли проводить религиозные обряды и руководить совершением ритуалов. Они и только они хранили в своей памяти Веды и передавали их следующим поколениям. Брахманы требовали следовать священным писаниям в каждом возможном случае и при этом взимали немалую плату за услугу найти нужный совет в Ведах. Они оказывали давление даже на всесильных вождей племен, высасывали богатства из класса торговцев и делали все, чтобы шудры, лишенные права участвовать в религиозных обрядах и даже наблюдать их, оставались на дне общества.

Существование этого жесткого, незыблемого разделения общества и власти объясняет одну из тайн Темной Ведийской эпохи – отсутствие больших городов. Когда правящий класс живет в союзе с классом жрецов, а их власть осуществляется так, как определено ритуалом, четким законом, нет настоятельной потребности для создания сложной общественной администрации. Когда накопление богатства строго контролируется, нет необходимости в торговых центрах. Таким образом, в обществе, описанном в «Ригведе», жизнь должна была сосредоточиться в деревнях и религиозных центрах. И действительно, археологические находки, относящиеся к раннему ведическому периоду, подтверждают это.

Таким образом, при изучении Вед может быть получена скупая, но довольно ясная картина процесса развития индоарийского общества. Однако без ответа остается вопрос – а кем же были люди, жившие на этих территориях и противостоявшие индоариям, как все эти народы взаимодействовали друг с другом? По этому вопросу Веды не говорили ничего конкретного, называя всех неариев такими общими именами, как, например, «пани» и «дасуи». Иногда добавлялись презрительные определения типа «темнокожие» или «курносые».

Более внимательный анализ Вед, сделанный лингвистами, показал, что индоарии не всегда так презрительно относились к местному населению. В языке Вед, санскрите, были обнаружены следы дравидийского языка, произошедшего, по мнению многих ученых, от хараппского языка. Такие заимствования из чужого языка могли быть сделаны только после продолжительных и тесных контактов с аборигенами, включая смешанные браки и принятие местным народом ведической религии. Имя одного из ведических героев, как оказалось, происходило от слова «дасуи», или «местный», кроме того, имена нескольких брахманов в поздних Ведах определенно неарийского происхождения.

Археологи проводили раскопки, стараясь расширить полученные из Вед знания об индоарийском обществе и установить, какие народы были врагами индоариев. Результаты их исследований вначале показались очень странными. Большинство ученых пришло к выводу, что никакого военного противостояния не наблюдалось вовсе, а было сокрушительное подавление культуры местного народа, кто бы он ни был, индоариями. Целый ряд археологических находок – клады медных изделий, обломки керамической посуды и материалы начала железного века – все подтверждало этот вывод. Идея расценить эти находки как оставшиеся следы стремительных кочевников была легко опровергнута.

К 1951 году в Доабе и Центральной Индии было отрыто 37 кладов медных орудий. Так как найденные предметы сильно отличались и по форме и по функциям от подобных вещей, найденных в Хараппе, а датировались они примерно периодом появления индоариев в долине Ганга, многие ученые пришли к выводу, что это – еще одно подтверждение наступления господства индоарийских пришельцев на этих территориях. Однако и в этом случае последующие открытия опровергли такие удобные и логичные построения. С помощью современных методов определения возраста предметов было установлено, что некоторые из этих кладов были оставлены примерно в 2650 году до н. э. – задолго до пришествия индоариев, случившегося около 1800 года до н. э.

Другой пример того, как поиск подтверждения теорий об индоариях приводил к совершенно неожиданным результатам, дает история, случившаяся с Б. Лалом, служащим Археологической службы Индии, учеником Уилера. В начале 1950-х годов Лал решил проникнуть в глубь Ведийской эпохи, которую он называл «одной из самых интригующих загадок индийской археологии». Он хотел узнать истинную правду об индоариях; гидом на этом трудном пути для него стал их эпос, «Махабхарата», рассказывающий о борьбе между пятью добродетельными принцами и их злобными кузенами за богатое и цветущее царство. После идентификации более 30 мест, связанных с этой историей, Лал приступил к систематическим раскопкам.

Конечно, прежде всего он нашел гончарные изделия – то, что наиболее часто остается в земле после любого народа. В самых древних культурных слоях в местах, указанных Лалу ведическими текстами, он нашел керамику, явно отличающуюся от всего, известного ранее, – «прекрасные серые изделия, украшенные узорами черного цвета». Такие кувшины, датируемые первой половиной I тысячелетия до н. э. и названные «раскрашенной серой керамикой», были найдены почти во всех ведических местах от Пенджаба до Доаба.

«В этой керамике, возможно, мы найдем ключ к раскрытию тайн Темной Ведийской эпохи», – думал Лал.

Подобно тому как Уилер, найдя скелеты, придумал целую историю о военном вторжении и массовых убийствах, так и Лал и его коллеги решили, что изменение стиля керамики свидетельствует о появлении нового народа. Раскрашенная серая керамика отличалась от найденной в Хараппе – она была сделана из лучшей глины, тщательнее обожжена, более изысканно украшена, а формы ее, после гончарного круга, были более изящны. Примерно в VI столетии до н. э. на смену серой керамике пришли «северные черные полированные изделия» периода классической Индии.

Ясная датировка и бесспорная узнаваемость этого стиля керамики – все поддерживало традиционный взгляд на Ведийскую эпоху: культура «серой раскрашенной керамики», по-видимому, индоариев, вытеснила Хараппскую культуру, а позднее, в свою очередь, сменилась культурой народа «северных черных полированных изделий». Были найдены и другие доказательства этой гипотезы. Остатки «серой раскрашенной керамики» находили вместе с костями коней и свидетельствами производства железа, появившимися на полуострове примерно в это же время.

Таким образом, Лал и другие ученые создали яркий и живой образ индоариев – прекрасных воинов, всадников, освоивших производство железа и железных изделий, пользующихся прекрасными кувшинами и чашами из серой керамики, – народа, стеревшего с исторической арены народ Хараппы.

Однако другие археологи заметили, что «раскрашенная серая керамика» не была найдена нигде за пределами Северной Индии. Трудно представить, что индоарии принесли свои кувшины с собой в Пенджаб, не оставив ни малейших следов керамики на своем пути. Объяснить этот факт можно было только так: «раскрашенная серая керамика» была не достижением пришедших захватчиков, а продуктом эволюционного развития местного народа, жившего в этих местах, возможно, в течение довольно долгого периода.

Ученые попытались проанализировать все эти факты непредвзято, свободно, забыв все предыдущие теории. Оказалось, что гораздо логичнее предположить, что люди совершенствовали свое гончарное производство, а не то, что изменение стиля керамических изделий означало появление нового народа. С конца 1970-х годов все больше и больше исследователей древней Индии приходят к выводу, что «раскрашенная серая керамика», как и клады медных изделий, – продукт развивающейся культуры, возраст которой составляет несколько столетий.

Но тогда кто же были люди этой местной культуры? Так как серьезные исследования по отождествлению этого народа не проводились до 1980-х годов, сведения о нем довольно скудны. В долине Инда, в Пенджабе и на западе долины Ганга жили хараппцы, вынужденные покинуть свои великолепные города и селения из-за изменения течения рек и наводнений. На новых местах они занимались земледелием, приобщались к новым зерновым культурам, учились обрабатывать медь и железо, овладевали новыми ремеслами.

Свидетельств того, что хараппцы, несмотря на потерю своих городов и плодородных полей, испытывали «земледельческий ренессанс», становилось все больше. Вокруг поздних хараппских поселений, появившихся в начале Темной Ведийской эпохи, было найдено множество следов новых сельскохозяйственных культур и методов обработки земли. Урожай сорго, проса и риса собирался несколько раз в год. Такое земледелие было гораздо более эффективным, чем то, что было в Хараппе. Появлявшиеся излишки зерна стимулировали развитие животноводства, строительство новых поселений и торговлю.

В густых лесах на юго-востоке, в Доабе и центральной части долины Ганга во времена поздних хараппцев жили и другие группы аборигенов, занимавшихся собирательством, охотой, немного земледелием и коневодством. На протяжении II тысячелетия до н. э. эти люди под сильным хараппским влиянием учились выращивать рис, пшеницу и чечевицу, а также разводить свиней, коз и крупный рогатый скот. Так, постепенно, они развивали производство продуктов питания и начали селиться в деревнях, что через некоторое время привело к специализации труда и, соответственно, к расслоению общества. Эти тенденции, носившие на себе все признаки Хараппской культуры, были уже довольно хорошо развиты задолго до появления здесь индо-арийских племен.

Вместо прерывистого исторического процесса, полного катастроф и таинственных исчезновений целых народов, предполагавшихся в ранних концепциях Темной Ведийской эпохи, новейшие данные ясно демонстрировали непрерывное сложное взаимодействие различных культур. Когда индоарии, двигаясь по горным тропам, проникли на полуостров

Индостан, первыми, кого они встретили на своем пути, были хараппцы, обитавшие в Пенджабе и долине Инда. Несомненно, их взаимоотношения были конфликтными, как, например, описанные в «Ригведе» военные столкновения между всадниками-кочевниками и деревенскими земледельцами. Однако индоарии вряд ли покорили хараппцев. Кроме военных действий, между двумя народами проходил и обмен опытом. Так, например, во II тысячелетии до н. э. народ, живший в долине Свата, притока Инда, в горах на границе с Афганистаном, стал хоронить умерших по законам, описанным в Ведах, полностью отвергнув свои собственные традиции. Это произошло почти одновременно с появлением изображений лошади в Пираке и на Свате и с приобретением хараппской керамикой новых черт, возникших под влиянием индоариев.

Случилось, очевидно, то, что происходит часто при контактах энергичного народа, обладающего военной мощью, с культурой более развитой экономически и технологически, – постепенное слияние двух культур с сохранением их лучших признаков. Хотя индоарийские пришельцы и не обладали превосходящей численностью, своими боевыми колесницами и воинственностью они должны были вызывать ужас у местных жителей, что, впрочем, и заставило аборигенов иметь с ними дело. Затем, очевидно, с крушением старой политической и религиозной системы хараппцев, народы Индии реализовали свои религиозные потребности в ведийских ритуалах индоариев.

Скорее всего, индоарии не подчинили себе местные народы, а включили светских и религиозных вождей местных народов в свою иерархическую систему, сделав их членами каст брахманов, воинов-администраторов и ремесленников. После этого индоарии получили для себя опору в лице наиболее богатых и влиятельных представителей туземного населения. Конечно, большинство аборигенов было отнесено к самому низшему классу.

В этом интенсивно идущем процессе индоарии скорее играли роль катализатора, чем непосредственного участника. Неизвестно точно, да и не столь уж важно, изобрели ли именно они «серую раскрашенную керамику» или нет, но они создали условия для распространения этих великолепных, ставших очень популярными изделий на довольно большой территории. Несомненно, с индоариями на континенте появилась лошадь, однако еще долго это животное не использовалось широко в хозяйственных или военных целях.

Тем не менее, влияние индоариев на религиозную, общественную и интеллектуальную жизнь несомненно. Оно было столь глубоко и сильно, что всего лишь через несколько столетий после появления индоариев на их языке, предшественнике санскрита, говорили все местные народы, населявшие территории от Пенджаба до лесов Доаба.

Триумф объединения народов севера Центральной Индии в Темную Ведийскую эпоху (теперь ясно, что она получила свое имя незаслуженно) выразился в создании базиса для возникновения городов-государств, ставших в одном ряду с величайшими городами в мировой истории.

Падение хараппского земледелия из-за изменения течения рек стало одной из основных причин гибели хараппских городов во II тысячелетии до н. э. В то же время земледельческая революция, совершенная поздними хараппцами с их широким спектром зерновых культур и несколькими урожаями в год, привела к росту числа поздних хараппских деревень. Часто встречающаяся «серая раскрашенная керамика» – свидетельство постоянно развивающихся технологий, повышения производительности труда, появления и распределения излишков. Таким образом, местные народы Индии сами частично создавали условия для появления новой культуры.

Несомненно, индоарии внесли в этот процесс чрезвычайно существенный вклад. Их разделение общества на четкие классы – касты – и соответствующие им занятия создавало механизм и структуру для последующей фазы развития. Привилегии человека, занимающего высокое положение, обеспечивались трудом менее везучих. Духовным вождям требовались храмы и специальные облачения, цари должны были иметь дворцы, украшения и армии; воинам были необходимы оружие, оборонные сооружения и питание; ремесленникам нужно было место для работы, сырье и инструменты. И ни один из этих классов сам не мог себя прокормить.

При таком расслоении общества сельскохозяйственные излишки должны были быть переработаны в продукты и отправлены от производителя к потребителю. Другие сырьевые материалы, такие как железо, драгоценные камни и морские раковины, также требовалось найти, обработать и отправить к тому, кто в них нуждался. Сырье было необходимо ремесленникам, производившим оружие для воинов, предметы роскоши и украшения – правящему классу, а предметы культа – жрецам. Маршруты от места нахождения сырья до мастерской ремесленника и от нее до места потребления изделий пересекались. В местах концентрации различных видов человеческой деятельности могли возникнуть города, позднее они стали здесь необходимыми.

Развитие новых технологий в период глубоких изменений отчетливо проявилось в появлении новой, более совершенной керамики – «серой раскрашенной керамики» и «северной черной полированной керамики». Развитие производства и ремесел было вызвано нуждами кастового общества. Инструменты и оборудование были необходимы для огранки драгоценных камней, раскраски пуговиц, обработки стекла и раковин или для изготовления знаков отличия. Позднее борьба за первенство между молодыми государствами стимулировала развитие военного производства – средств обороны и нападения. Организованные военные действия, нацеленные на захват средств для поддержания правящих режимов, пришли на смену отдельным вылазкам и атакам. Все больше областей Северной и Центральной Индии входили в состав республик и царств.

Обряд жертвоприношения коня, ставший одним из главных ритуалов в поздний ведийский период, может служить примером того, как проходил этот процесс. Воины в своих странствиях в течение года следовали за конем, в конце этого года царь приносил коня в жертву богам и объявлял территории, по которым конь проскакал за это время, своей собственностью. На исходе ведийского периода, около 600 года до н. э., в долине Ганга существовало 16 основных государств со столицами, конкурировавшими между собой как торговыми, экономическими, так и военными методами.

Великие города классической Индии только должны были еще появиться. Индия стояла на пороге возникновения и великих религий – буддизма, джайнизма и других, которые впоследствии будут соперничать с брахманскими индуистскими ритуалами и традициями. Великий император, объединивший все города-государства Ганга, еще не появился на исторической сцене. Все грядущие и такие волнующие события будут описаны, так как теперь письменность будет использоваться везде – для объявлений, записи законов государств и событий, происходящих в них. И ничто в будущем не сможет произойти без связи с выдающимся наследием, которое оставила последующим поколениям так неправильно названная Темная Ведийская эпоха.

Загадки солнечного культа

Тем, кто видел сфинксов на берегу Невы, знаком облик отца Эхнатона – фараона Аменхотепа III. Он царствовал долго, 38 лет, и период его правления был «золотым веком» Древнего Египта, память о нем не умирала в народе почти 1000 лет. Не войнами отмечено царствование Аменхотепа III, а масштабным строительством храмов и прежде всего храмов главного бога – Амона. Атмосфера в обществе была достаточно свободной. Отмечено, что в период правления именно этого фараона появились идеи религиозной терпимости. Среди воспитателей «наследного принца», будущего фараона Аменхотепа IV, был критянин – выходец из страны, которая, судя по ее искусству, была, пожалуй, наиболее «светской» и «недогматичной» для своего времени.

По общему мнению, Аменхотеп IV – Эхнатон – сын Аменхотепа III и Тэйе. Детство и юность он провел в пышном фиванском дворце. В основе воспитания будущего фараона лежало развитие как умственных, так и физических его качеств. Что касается обучения «физической культуре», то юноша как будто не проявлял особого интереса ни к охоте, ни к искусству владения оружием. Зато он впитал ту особую неповторимую духовную атмосферу, которой двор был во многом обязан творческой энергии мастера Аменхотепа, сына Хапу. Он держал наследника в строгости и, как и отец царевича, уделял особое внимание его священным обязанностям, неотделимым от царского долга. Наклонности будущего монарха к мистике должны были быстро обнаружиться. Но ученые все еще спорят, оказали ли на него влияние Аменхотеп III и некоторые другие мудрецы. При дворе фараона создался благоприятный интеллектуальный климат для разума, готового признать свет главной «божественной субстанцией».

В историческом прочтении начало царствования великого реформатора ставит фундаментальную проблему: правили ли Аменхотеп III и Аменхотеп IV несколько лет совместно или Аменхотеп IV один занимал престол? Дебаты на эту тему не прекратились по сию пору, хотя чаще принимается первое мнение. В зависимости от того, какая выбирается гипотеза, варьируются и датировки, по-разному интерпретируются некоторые события.

Когда в 1364 году до н. э. умер Аменхотеп III, престол перешел в безраздельное владение его юного и неопытного сына. Вероятно, он уже был женат на Нефертити, имя которой означает «Прекрасная пришла». Известно, что она была чистокровной египтянкой. Новый царь, по идее, должен был жениться на наследной царевне. Можно ли говорить о браке по любви между двумя юными созданиями? Маловероятно. Иногда предполагали, что Нефертити – дочь Аменхотепа III. Но нет решительно никаких доказательств, подкрепляющих такую гипотезу. Она никогда не носила титула «дочь царя». В действительности Нефертити, скорее всего, принадлежала к роду одного из великих вельмож двора.

Церемония коронации в Фивах была поводом для грандиозного празднества. Отовсюду стекались дары. Египет был силен. Вот яркий пример: фараон поддерживает прекрасные отношения с царем Кипра, и тот присыпает ему в качестве поздравительного подарка очень дорогую священную вазу. Но взамен требует тканей, золоченую колесницу, сосудов и других вещей, упоминая о кораблях, курсирующих между двумя странами для торговых перевозок. Царь Митанни Тушратта, прося нового фараона о продлении дружбы между обоими дворами, советовал ему справляться о международных делах у матери и сам просил вдовствующую царицу оказывать влияние в благоприятном для него смысле на сына. В незаконченной гробнице Аменхотепа III в Фивах не было сделано никаких изменений или добавлений, враждебных старым богам, хотя стены ее пестрели их изображениями. Заупокойная служба по умершему царю была поручена особым жрецам. Царица-вдова занялась сооружением мужу заупокойных памятников, посредством которых по стародавнему обыкновению обращалась к богу мертвых Осирису.

Пятичленная царская титул атура, принятая новым фараоном, была самой лестной для столичных Фив из всех, когда-либо принятых властелинами Нового царства. Казалось бы, ничто не предвещало надвигавшейся бури.

И все же очень рано в царской титулатуре молодого фараона появилось знаменательное добавление. По-видимому, через несколько месяцев, если не год спустя после своего воцарения, Аменхотеп IV присоединил к своему фараоновскому имени слова: «Единственный для Ра» в смысле «Имеющий исключительное значение для Солнца». Этому эпитету, засвидетельствованному уже в начале второго года царствования, суждено было стать потом излюбленным именем фараона. Не позже того же второго года местопребывание двора в Фивах получило необыкновенное название – «Замок ликования на небосклоне». По виду это были очень скромные нововведения, которые как будто бы не могли вызвать резкого противодействия. Тем не менее, еще на шестом году царствования фараон хорошо помнил о чем-то дурном, «слышанном» им сразу по приходу к власти. Однако в народе новые веяния почти не ощущались и на печатках и украшениях спокойно называли царя-солнцепочитателя вместе со старыми богами.

Собственно, зарождавшиеся нововведения солнцепочитания легко укладывались в прежние понятия и не противоречили старым обычаям еще в конце третьего года царствования. Правда, при отделке вельможеских гробниц стали уделять особое внимание Солнцу и его царственному почитателю, однако оно именовалось по-старому «Ра-Хором-Небосклонным», «большим богом, владыкою неба», реже попросту Ра, то есть «Солнцем». Даже древний антропоморфный солнечный бог Атум, позже отвергнутый, пользовался тогда при дворе известной популярностью. Наименование Атон («Видимое Солнце») уже охотно прилагалось к царскому богу, хотя таким употребительным, как впоследствии, оно не было. Тем не менее, именно Солнцу воздвигали храм – «Дом Атона». Работами по сооружению храма руководил царский стольник Пареннефер. Впрочем, на третьем году царствования у нового бога имелся еще один храм под другим своеобразным наименованием – «Дом Ра, ликующего на небосклоне». И это очень странно. Дело в том, что в «Домах ликования» проводился обычно праздник «хебсед», который по египетской традиции отмечается в год 30-летия правления фараона, когда, как считалось, возникает опасность физической слабости фараона и надо позаботиться о его «возрождении». (Этот обычай идет от эпохи первобытных общин, когда вождя умерщвляли по достижении им определенного возраста. Позднее, с развитием цивилизации, вместо вождя убивали раба, а потом этот ритуал стал лишь символическим.) Естественно предположить, что название «Дом ликования в небосклоне» было вызвано успешным преодолением каких-то «неполадок», происшедших с Солнцем. Царь же ввел к концу третьего года в свою титулатуру необычный эпитет – «большой по веку своему», то есть долговечный.

Никаких признаков отрицания старых богов и в конце третьего года царствования незаметно. Никто не возбранял придворным изображать и призывать в их гробницах любые древние божества и даже представлять царя и его мать почитающими их. В глазах вельмож бог столицы Амон все еще был важнее нового бога. И даже вдали от Фив народ клялся как ни в чем не бывало Амоном и царем.

Незадолго до начала четвертого года царствования Солнце получило новое, особенное имя. Обозначения, под которыми царское божество было известно в первые годы правления, – «Ра-Хор-Небосклонный», «Ликующий на небосклоне», «Атон» – были объединены с довольно частым в те времена наименованием Солнца «Шу» («Шау») в одно сложное имя «Ра-Хор-Небосклонный, ликующий на небосклоне под именем своим как Шу, который есть Атон». На первое время верховным жрецом новоявленного бога фараон провозгласил себя, и этот жреческий сан в течение нескольких месяцев значился в царском титуле.

Не позже начала четвертого года, а вероятно, гораздо раньше, царь отрядил множество людей из своей страны, от ее южного края до северного, в песчаниковые каменоломни к югу от столицы. Здесь под наблюдением сановников и начальников резчики ломали камень для столичного солнечного храма, а также высекали для него большой столп наподобие почитавшегося в древнем городе Солнца Гелиополе (Ане) и затем все это отправляли по реке в Фивы. Свое сооружение царь воздвигал рядом с государственным храмом Амона в Карнаке. На 3—4-м годах его царствования строительство продвинулось настолько, что можно было приступить к отделке стен изображениями, которые пока что мало отличались от прежних, и надписями. Образ Солнца в виде человека с головой сокола, увенчанной солнечным кругом, был унаследован от древнего «Ра-Хора-Небосклонного». Изображения царя, посвящающего или подносящего приношения, тоже следовали старым образцам.

Хотя в каменоломнях работали на нового бога, над оставленной там (незадолго до начала четвертого года) памятной надписью Аменхотепа IV изобразили все-таки перед Амоном, который в глазах сановников оставался главным богом государства. Да и сам фараон хоть и строил храм новому богу в столице, отцовские изображения в далеком эфиопском храме, на которых Аменхотеп III был представлен почитающим Амона, переименовал в свои. Даже несколько месяцев спустя после того, как Солнце назвали новым особым именем, не кто иной, как верховный сановник государства Рамос, изобразил себя в гробнице подносящим Аменхотепу IV дары сперва от Амона и только потом от нового бога. Никому по-прежнему не возбранялось ни в гробницах, ни в каменоломнях изображать и призывать старых богов, даже представлять фараона в их обществе. Пареннефер мог быть одновременно доверенным лицом царя и «распорядителем слуг бога (жрецов) всех богов». Мало того, некоторые древние боги и мифические существа сохранились в самых новых представлениях солнцепоклонничества. Духи священного города на западе Низовья, люди с соколиными головами вместе с песьеголовыми обезьянами по-прежнему воздавали хвалу восходящему Солнцу; и тех и других изображали на стенах храмов и ваяли из камня.

Отец Эхнатона звался Аменхотеп – в честь Амона, но сын не испытывал к нему никакой неприязни. Существует несколько изображений, где фараон приносит жертву обожествленному Аменхотепу III. Не против бога Амона, как такового, решил бороться Эхнатон (по крайней мере, на начальной фазе своей «революции»). Он выступил против жречества Амона, против людей, уполномоченных отправлять его культ, против священнослужителей, с его точки зрения, совершенно недостойных своей задачи. Не случайно Эхнатон принял титул верховного жреца Гелиополя – «великий среди видящих». Таким образом, он связал себя со старейшим религиозным культом Египта, считавшимся более чистым, чем фиванская религия. Однако же в Карнаке, вотчине Амона, Эхнатон установил свои изображения – колоссов, которые олицетворяли царя и производили очень сильное впечатление. Для жрецов Амона такой поворот не был полной неожиданностью. Эхнатон не намеревался делиться властью, чтобы заставить признать свои идеалы. Он полагал, что ему надлежит восстановить естественный порядок вещей, доказав, что он единственный властелин Египта. Фараон поставил себе цель лишить жрецов возможности распоряжаться значительными мирскими богатствами, которые по праву принадлежат престолу.

Каким бы прочным ни казалось еще положение старых богов, храмовое богатство все больше и больше переходило к новому сопернику. Если другим богам страны зерно отмеряли обычными мерами, то Солнцу к концу четвертого года царствования – переполненными. Храм Солнца – «Дом Ра-Хора-Небосклонного» – располагал уже значительными угодьями и в Нижнем Египте. Для жертвоприношений в столичном солнечном храме отпускались тысячи хлебов. Должностному лицу, которое не порадело бы об имуществе Солнца, грозила опасность быть отданным «в руку» царя.

На конец четвертого года правления пришелся резкий перелом в отношении царя, с одной стороны, к Солнцу, с другой – к старым богам. «Ра-Хор-Небосклонный, ликующий на небосклоне в имени своем как Шу, который есть Атон» был провозглашен царствующим фараоном. Солнечное имя стали писать в двух кольцах (картушах) как фараоновское. Даже простые имена Солнца «Атон» и «Ра» начали в скорописи заключать в царские кольца. Для Солнца была составлена длинная титулатура, напоминавшая царскую. Летоисчисление продолжали вести по годам царствования Аменхотепа IV, но после числа перестали писать «при» Аменхотепе IV, поскольку первым фараоном считалось Солнце.

Вслед за воцарением Солнца резко изменилось его изображение. Прежний образ человека с головой сокола, увенчанной солнечным кругом, заменился новым: круг с солнечной или царской змеей (уреем) спереди и множеством устремленных вниз лучей с кистями человеческих рук на концах. Такой способ изображения Солнца при полном отказе от его очеловечения говорил о том, что за своим божеством фараон признавал только один облик – зримого Солнца.

Но в образе древних богов, украшенных, с торжественной осанкой, издавна изображались фараоны, сами почитавшиеся за богов. Так изображали и Аменхотепа IV в первые годы его царствования. Теперь же, после отказа от старых богов, царя стали изображать в естественном виде со всеми далеко не всегда привлекательными особенностями строения его головы и туловища. Череп у царя выдавался назад, лицо было узким, с большими раскосыми глазами, мягко очерченным тонким носом, пухлыми губами и острым, отвислым подбородком. Тонкая длинная шея слегка отгибалась назад. Груди выступали, а грудная клетка была впалой. У невысокого ростом фараона был вздутый живот, толстые бедра, тонкие руки и ноги. И чем резче, чем отчетливее подчеркивали художники особенности телосложения царя, чем меньше его новые изображения походили на отвергнутые, старые, тем больше они нравились фараону. К началу шестого года правления Аменхотепа IV художники постепенно дошли до такого преувеличения его особенностей, что изображения этого и ближайшего последующего времени производят на европейца впечатление злой карикатуры. Однако их менее всего принимали тогда за таковую. Новому облику фараона как образцу стали уподоблять изображения царицы и других людей.

По мнению некоторых исследователей, фараон не случайно изображался так странно. Он приказал изваять свое тело так, чтобы в нем были смешаны мужские и женские признаки, то есть гермафродитом. Лицо было намеренно искажено и в зависимости от угла зрения казалось то улыбающимся, то тревожным. Таз широк и говорит о плодовитости: разве фараон не отец и мать всех созданий? Некоторая тучность и чуть согнутая спина, вероятно, должны напоминать о позе писца, то есть мудреца, дух которого господствует над телом. Эти колоссальные статуи смущают многих, кто их видит, и Эхнатона обвиняют в мистической чувственности с примесью психоза. Все же не будем забывать, что общий вид и символика этих колоссов не нарушают традиционных художественных канонов. В этих портретах представлен не Эхнатон как личность, а царь, олицетворяющий свой долг, владыка, который подчеркивает некоторые стороны своего божественного образа.

Отказ от вековых правил в искусстве имел и иные последствия. Стены нового храма были покрыты не только изображениями царя, служащего лучистому Солнцу или шествующего в его лучах. Они были также испещрены случайными изображениями бытовых сцен со множеством действующих лиц. Иногда такие изображения, небрежно выполненные, очень живо передавали движение. Столичный храм Солнца уже представлял собой большое сооружение, состоявшее из ряда самостоятельных частей, носивших каждая особое название. Фараон всеми силами подчеркивал свою преданность Солнцу. Судя по воздвигнутым в храме большим царским изваяниям и по настенным изображениям, царь носил пластинки с полным солнечным именем на груди, на животе, над кистями рук и на предплечьях.

Тем не менее, фараон не порвал еще окончательно ни с Амоном, ни с другими старыми богами. Имя царя по-прежнему звучало Аменхотеп, что значит «Амон доволен». Пятичленная полная титулатура царя по-прежнему выражала его благоволение к столице, но в начале пятого года правления было сделано знаменательное добавление. Перед царским и личным именами царя появились слова «живущий правдою», имевшие, впрочем, отношение не столько к солнцепоклонничеству, сколько к государственной деятельности Аменхотепа IV.

На четвертом году правления фараону пришлось снова «услышать» что-то очень дурное – быть может, в связи с его решительными нововведениями. Хотя соответствующее место в речи царя от шестого года правления на пограничных плитах Ахетатона сильно повреждено, из него все же как будто бы следует, что на пятом или шестом году произошло нечто худшее по сравнению с «услышанным» царем на первом и четвертом годах или «услышанным» его предшественниками. Сооружение Аменхотепом IV именно в Фивах, а не в каком-либо другом месте главного храма своему Солнцу, не говоря уже о доброжелательном отношении к столице, выраженном им в своей титулатуре, говорит о том, что первоначально он ничего не замышлял против господствующего города.

«Дурное» ли, «услышанное» в Фивах, или нечто иное побудило царя порвать со столичным городом, но только в начале шестого года правления фараон основал новую столицу. Наверное, одновременно он заменил в своей царской титулатуре все, что напоминало о прежней столице и ее боге, а взамен ввел наименования в честь Солнца и нового города. В частности, вместо прежнего личного имени «Аменхотеп, бог, властитель Фив» царь принял имя Эхнатон, что означало «Полезный Солнцу». Место для новой столицы было выбрано в Среднем Египте, на правом берегу реки, где горы, отступая от нее полукругом, образуют просторную равнину. Ныне это место известно под названием Эль-Амарны. Весной шестого года правления на равнине был разбит царский шатер и фараон направился на золотой колеснице туда, где хотел основать город. В жертву Солнцу принесли хлеб, пиво, скот, птицу, вино, плоды, фимиам и всевозможную зелень. Стоя на колеснице под горячими лучами Солнца, царь велел собрать придворных и военачальников. Когда те распростерлись перед ним на земле и облобызали ее, он обратился к ним с речью, в которой место для нового города объявил облюбованным и указанным самим Солнцем. Выслушав одобрительный ответ двора, фараон воздел руку к небу и поклялся своим лучезарным «отцом», что никуда не перенесет его город, но построит его именно здесь, согласно желанию Солнца, и создаст в новой столице храмы, дворцы и гробницы. Город был назван Ахетатон, что значит «Небосклон Солнца», то есть место, где Солнце касается земли, прежде всего при восходе, но также и при закате (различали «восточный небосклон» и «западный небосклон»). Ахетатон был признан исконным обиталищем Солнца, его местом с первобытных времен, которое оно отвело себе, окружив его горами. Прилегающий к городу округ – горы, пустыня, поля, воды и побережье с людьми, стадами и «всякой вещью» – был провозглашен достоянием Солнца. Было сделано все, чтобы превратить его и в местного бога Ахетатона наподобие местных божеств других городов Египта.

Вся площадь города принадлежала Атону. Это его земля, место, где он воплотится. В большой речи, обращенной к придворным, воинам и приверженцам, царь объяснил, что Атон пожелал обосноваться в городе. Не кто иной, как сам бог выбрал эту местность. Царь повелевал, чтобы его тело доставили сюда, даже если он умрет в другом месте. Бык Мневис из Гелиополя будет также предан земле в Ахетатоне (обещание, по-видимому, так и не было выполнено). Такие подробности доказывают, что царь поддерживал тесные связи с самыми древними культами. Придворные, очарованные речью царя, заверяли, что весь народ придет принести жертвы Атону. Солнце дает жизнь всей вселенной; справедливо будет отблагодарить его.

Эхнатон объявил: «Сам Атон, мой отец, привел меня в этот город горизонта». Земля, где будет выстроен город, принадлежит небесному отцу, который создал все сущее – горы, пустыни, луга, острова, плодородные почвы, землю, воды, людей и животных. В день официальной закладки города его величество появился на колеснице из электрона (сплава золота и серебра), запряженной парой коней. Царь был подобен Атону и объял своей любовью Обе земли.

Город Атона построили очень быстро. Через четыре года после начала работ в нем уже обосновались многочисленные жители. Такая скорость объясняется подчас низким качеством сооружений. В рамках пропаганды против Ахетатона кое-кто представлял дело так, будто первыми адептами нового бога были преступники, сосланные в каменоломни, чтоб искупить свои преступления.

Трудно даже представить себе великое переселение народа из Фив в Ахетатон. Множество чиновников, писцов, жрецов, воинов, ремесленников, крестьян покинули обжитые места и последовали за фараоном. Строили город великие мастера, зодчие, ваятели. Но Эхнатон дал им слишком мало времени на строительство светских и религиозных зданий. Широко использовался кирпич-сырец. Градостроительный принцип был прост и ясен. Город с широкими аллеями, зелеными зонами, парками, огромными жилищами знатных людей выглядел радушным. Планировка была такова, что солнце проникало во все углы.

Сердце города – великий храм Атона. Его длина приблизительно 800 метров, ширина – 300. Его назвали «храмом поднятого камня» (бен-бена), намекая на один из главных символов гелиопольского храма. Бен-бен – таинственный камень, на котором впервые поднялось солнце. Огромный храм отличался от других святилищ XVIII династии: здесь не было сумрачных залов, где культы отправляются тайно от всех. Анфилада дворов под открытым небом вела к великому алтарю Атона. Вместо древнего бен-бена была воздвигнута большая стела, где был изображен поклоняющийся Солнцу Эхнатон с семейством. Главное назначение храма – служить местом жертвоприношений. В нем было множество алтарей для почитания всемогущего Солнца.

Не следовало бы забывать, что все фараоны, начиная с V династии, считались «сыновьями Ра». Монархи Древнего царства, создавшие эту титулатуру, приказывали строить храмы во славу Солнца. Самый знаменитый из них – храм Ниусерра (2420–2396 годы до н. э.). Он возведен в местности Абу-Гураб к северу от Абусира, южнее Гизы. Перед входом в долину стоял храм приема. От него дорога поднималась к самому храму, культовым центром которого был обелиск с основанием в виде усеченной пирамиды. Несомненно, великий храм Гелиополя времен V династии послужил моделью для солнечных святилищ и хотя бы отчасти для великого храма Атона в Амарне.

Фасад необъятного царского дворца тянулся приблизительно на 800 метров. Он был расположен по главной оси города и соединялся с личными апартаментами фараона висящим над улицей крытым переходом. Во дворец попадали через сад, разбитый на террасах. Эхнатон желал смотреть на свой город сверху и поместил свое временное жилище на возвышенном месте, чтобы быть ближе к солнцу. Развалины свидетельствуют, что в великолепном декоре широко использовались растительные мотивы: виноградные лозы, цветы, заросли папируса воспроизводят роскошный мир природы. Севернее дворца существовал своеобразный зоосад. При раскопках там нашли загоны для зверей, кормушки и фрагменты декора, воспевающего животный мир. Возможно, здесь содержались редкие экземпляры фауны.

Амарна желала быть столицей. А потому в ней строился квартал «министерств», хранилище государственной казны, школа для чиновников, кварталы торговцев и работников, где самые маленькие дома состояли из четырех комнат.

Несомненно, Эхнатон задумал еще один грандиозный проект – возвести две другие солнечные столицы, одну на юге Египта – ее следы были обнаружены, другую на севере, может быть, в Сирии; ее расположение не установлено.

От новой столицы, пределы которой указывали пограничные стелы, отходили дороги; одна из них вела в некрополь. Его составляли подземные гробницы, где царь и вельможи надеялись быть похороненными. Здесь, как и везде в Египте, смерть была обыденной частью жизни. Город Атона, как и другие, был связан с «вечным жилищем». Гробницы вырублены в скале и почти все не закончены, как бы подготовлены вчерне. Царствование Эхнатона было недолгим, за это время умерло немного высоких сановников.

«Великий очарованием, приятный красотой для глаз» – таково свидетельство, оставленное нам одним из обитателей Амарны; другие называли ее «небесным видением». Здесь билось сердце Египта, сердце Эхнатона. Жить в этом месте значило прежде всего благодарить Солнце за ту радость, которую оно вселяет в человеческие сердца. Когда Эхнатон и Нефертити на великолепной колеснице проезжали по улицам города, народ приветствовал их возгласами: «Жизнь, здоровье, сила!»

Многочисленные религиозные церемонии определяли ритм повседневной жизни. Царь принимал чужеземных послов, которые прибывали с данью. Часто, подобный солнцу, поднимающемуся над горизонтом, фараон появлялся в окне своего дворца, выходившем на висящий над улицей переход, который вел в административное здание. Именно здесь царь награждал своих верноподданных золотыми ожерельями.

Новая столица была хорошо защищена. Стражники, среди которых кроме египтян были нубийцы и азиаты, наблюдали за подступами к городу, и внезапное нападение было исключено. Гробница номер девять в Амарне, единственный законченный склеп, предназначалась для начальника военной охраны царя.

Ее хозяин изображен при исполнении религиозного долга, поклоняющимся Солнцу, а также на службе, отдающим рапорт, проверяющим посты охраны. Украшение склепа сделано по повелению Эхнатона, вознаградившего сановника за верную службу.

Из кого состояло население Амарны? Основная его часть – это египтяне, последовавшие за царем. Например, стольник царя Пареннефер бросил фиванскую гробницу, убранную в «традиционном» стиле, и принял религию Атона. Несомненно, добрая часть фиванской администрации, верная монархии фараонов, продолжала служить Эхнатону. Лица, известные при дворе Аменхотепа III, сохраняют свое положение. Не было никакой «охоты на ведьм», ничто не говорит о гражданской войне в эту эпоху. Фараон оставался истинным владыкой царства. Как ни гневались фиванские жрецы, им оставалось только подчиниться. Эхнатон, удалившись из Фив, отстранился также от некоторых слоев знати. Примечательно, что он приблизил к себе новых людей, в частности некоторое число чужеземцев. Очень многозначительны имена вроде «Эхнатон меня создал». Среди этих людей, конечно, затесались и честолюбцы, видевшие в «атонизме» лучшее средство быстро сделать карьеру. Но нельзя отрицать и существование искренне верующих. Среди ближайших соратников Эхнатона – визирь Нахт, главный зодчий Хатиаи, великий жрец Атона Мерира, начальник колесниц и конюшен Ранефер, начальник войска Панехси. Наблюдаются новации и в египетской письменности. В обиход вошли разговорные обороты, народные и даже иноязычные выражения.

Первое время после основания новой столицы, примерно до восьмого года правления, усиленно строили собственно город. Гробницы если и были частично заложены, то их еще не успели отделать теми изображениями и надписями, которым суждено было стать главным источником наших сведений об Аменхотепе IV и его солнцепоклонничестве. На скалах, сперва на правом, а потом и на левом берегу реки, высекали одну за другой пограничные плиты города. На них представлено царское семейство, служащее лучистому Солнцу, и вырезаны рассказ об основании Ахетатона и царская клятва. Царь возобновил ее на восьмом году своего правления при осмотре пограничных плит. Искусство этого времени оставалось на уровне, достигнутом в Фивах. Изображения фараона стали едва ли не еще более уродливыми, чем в старой столице, и даже красивую царицу Нефертити изображали наподобие ее мужа.

Супругов, хоть и женившихся по решению родителей, соединила глубокая любовь. Царица была так же поглощена «атонизмом», как и ее повелитель. Нефертити стала своеобразным «эталоном» египетской красавицы. И недаром. Два ее удивительных портрета – один хранится в Берлине, другой в Каире – излучают очарование, к которому и в наши дни никто не остается равнодушным. Эти портреты были найдены в 1912 году при раскопках Телль-эль-Амарны немецкой экспедицией JI. Борхардта в помещении скульптурной мастерской.

Царица вела домашний образ жизни. Документы молчат о ее государственной деятельности, но, вероятно, Нефертити исполняла религиозные функции. Она – «умиротворяющая Атона голосом сладостным, своими руками прекрасными с систрами». Она участвует в ритуалах и становится верховной жрицей особого святилища, где отправляют культ заходящего Солнца. Блок, привезенный из Гелиополя и находящийся в Музее изящных искусств в Бостоне, сохранил поразительную сцену: Нефертити в венце и одеянии фараона, схватив за волосы врага, поражает его палицей. Это классический сюжет, но раньше так изображали только фараонов-мужчин. Может быть, это признак того, что Нефертити была облечена особой властью? Но большинство исследователей уверены, что эти изображения условны.

Царица еще и мать. Любовь к детям, к семье свойственна ей так же, как и Эхнатону. Супруги произвели на свет шестерых дочерей. В понимании царя семья – это символ божественной жизни, а супружеская любовь – перевод на человеческий язык божественной любви. Она заслуживает того, чтобы ее прославляли художники. Впрочем, эта тема принадлежит к самым древним египетским традициям. Достаточно взглянуть на некоторые скульптурные группы Древнего царства, чтобы понять, что союз мужчины и женщины рассматривался с сакральных позиций. Новизна – в выражении этой уверенности, в том, что называют амарнским «натурализмом». Чтобы приблизить зрителя к святая святых жизни, к семейному очагу, царь и царица без колебаний приказывали изображать себя обнаженными. Природа, как поется в Большом гимне Атону, – создание богов. Человеческие тела, так же как птицы, растения или рыбы, оживают под действием света.

Эхнатон и Нефертити любили демонстрировать нежность, которую они питали к своим детям. Вспомним рельеф, где царица, сидящая на коленях царя, держит на руках одну из своих дочерей-малюток, вспомним статуэтку, изображающую Эхнатона, целующего дочь, а также трогательный рельеф, где безутешные царь и царица плачут над гробом Мекетатон, своей второй дочери, умершей от болезни. Это несчастье, случившееся на двенадцатом году царствования фараона, было для царя жесточайшим испытанием. Любопытный факт: в именах пятой и шестой дочерей царственной четы имя Атона заменяется именем Ра.

Об Эхнатоне и Нефертити можно сказать, что они действительно составляли солнечную пару, в связи с их однозначным желанием преподнести свою любовь как символ света. Не забудем, что великий гимн Атону, своеобразный манифест новой религии, кончается посвящением, где царица признается божественным воплощением вселенской красоты. Текст, высеченный на одной из пограничных стел Амарны, дает великолепное описание Нефертити:

Прекрасная ликом,

Приглядная в [головном уборе из] двух перьев,

Владычица приязни,

Сладостная любовью, Та, слыша чей голос, ликуют…

Омывающая (радующая) сердце царя в доме его…

великая любовью,

Та, образом коей доволен

Владыка Обеих земель…

Жена царева великая, возлюбленная его,

Владычица Обеих земель, [имя которой]

«Красно (красиво) красотою Солнце»;

«Прекрасная пришла»,

Жива она вечно, вековечно!

У фараона была и вторая жена. Имя Кэйе впервые упоминается вскоре после его женитьбы на Нефертити. Постепенно значение этой супруги росло. В конце правления Эхнатона она была возведена в ранг «младшего сотоварища», «полуфараона». Она изображалась в синем фараоновом венце с уреем и царским скипетром, в мужских одеяних и переднике. Но только одно ее имя обводит рамка-картуш (у царя – два имени). Детали указывают на то, что ее положение несравнимо даже со статусом царицы, не то что царя (например, она носит за царем веер). Некоторые исследователи говорят об отчуждении и даже ссоре Эхнатона и Нефертити, но титул «Великой царевой жены» Эхнатон сохранил за Нефертити. Взлет Кэйе был недолог, и за него она дорого заплатила: ее лишили гробницы и погребальной утвари, а имя ее предали забвению.

Фараон продолжал питать к Солнцу самые теплые чувства. Тело и руки царя по-прежнему покрывали пластинки с солнечным именем. Теперь на изображениях солнечные лучи своими маленькими ручками уже любовно обнимали царя и царицу или поддерживали их венцы. В молельне в древнем городе Солнца Гелиополе царское семейство было изображено не только молящимся коленопреклоненно, но и целующим землю перед Солнцем. После года, месяца и числа имя «царствующего» Солнца писалось раньше имени фараона. Солнечное имя все больше уподоблялось царскому, к нему присоединили слова «кому дано жить вечно, вековечно». И их добавили, несмотря на то, что, по представлениям Аменхотепа IV, Солнце само давало жизнь, а не получало ее от кого бы то ни было.

В год основания новой столицы фараон еще терпимо относился к старым богам. Тогда он считал нужным оговорить, что место, где был основан Ахетатон, «не принадлежало ни богу, ни богине, ни властителю, ни властительнице». На древнейших пограничных плитах Ахетатона не раз упоминались «боги (и) богини».

Но затем положение изменилось. Царь утверждал, что самая порочная сила, против которой ему удалось выстоять, – это речи жрецов. А жрецы служат богам. Эхнатон пытается уничтожить культы, приказав сбить имена других богов, и прежде всего Амона, что равнозначно их истреблению. Однако причины и практика такой религиозной политики остаются туманными. Она непоследовательна; более того, в самой Амарне население помимо Атона поклонялось и другим богам. Одно из серьезнейших деяний Эхнатона – уничтожение культа Осириса. Царь совершил чреватую тяжелыми последствиями ошибку, ибо народ был всей душой привержен этой религии, отражавшей надежды на загробную жизнь, на божественную справедливость, одинаковую для богатых и бедных. Но Осирис – антипод Атона. Он – воплощение мрака, тогда как Атон – воплощение света. Возможно, фараон занял в этом вопросе слишком решительную позицию. Слово «боги» во множественном числе упраздняется.

Любопытно, что Эхнатон поддерживал прекрасные отношения со своей матерью, царицей Тэйе, которая даже посетила его в городе Атона. Он приказал выстроить для нее культовое здание и торжественно принял ее, а ведь она олицетворяла старое фиванское общество. На сцене в одной из амарнских гробниц даже изображен Эхнатон, вводящий мать за руку в святилище. Над ними блистает Солнце, лучи которого заканчиваются кистями рук. За матерью и сыном следует процессия. Оказалась ли материнская любовь Тэйе сильнее ее политических пристрастий? А может быть, после смерти мужа, Аменхотепа III, она тоже склонилась к «атонизму»? Или попросту покорилась, как и все, приказам владыки Египта?

К девятому – десятому годам правления относится начало преследования бога отверженной столицы – Амона. Под запрет попало личное имя покойного Аменхотепа III: чтобы не упоминать об Амоне, в Фивах стали повторять тронное имя царя и вместо «Небмаатра» и «Аменхотеп, властитель Фив» писали два раза «Небмаатра». К тому же времени относится, видимо, сознательное опущение в письме знака бараньей головы, поскольку баран считался священным животным Амона (в старых надписях этот знак определенно истребляли). Известны также случаи уничтожения имени Амона на прежних памятниках. В новой столице надписи девятого – двенадцатого годов уже ни разу не называют по имени ни одного старого божества. Однако отдельные неопределенные намеки на существование прежних богов можно еще обнаружить на столичных памятниках, и даже близкие ко двору лица продолжали носить имена в честь старых божеств. Впрочем, к концу этого отрезка времени кое-кто из таких особ уже переименовал себя в честь Солнца. Те из сановников, в именах которых упоминался Амон, сделали это, по-видимому, еще раньше. Вполне возможно, например, что верховного сановника Нахтпаатон (Нахтпа-Йати – «Крепко Солнце») и управляющего царским хозяйством Паитнемхеб («Солнце в празднестве») звали прежде Нахтамон и Аменемхеб.

Такова в общих чертах последовательность событий до двенадцатого года царствования, насколько она может быть восстановлена по имеющимся памятникам. Но уже из этого обзора видно, что за первые 12 лет правления Аменхотепа IV (Эхнатона) в Египте произошел настоящий переворот. Потрясены были древние устои. Вековое господство Фив было уничтожено. Столицей стал новый город, выросший со сказочной быстротой, всего за несколько лет, в безвестном, пустынном захолустье. Амон, еще недавно бог главного города, главное божество «мировой» державы, сделался предметом преследования. Других старых богов перестали чтить при дворе. Вместо сонма тысячелетних божеств Египта фараон и его двор почитали одно Солнце, да и то под неслыханным именем и в невиданном образе. Изобразительное искусство отошло от своих многовековых традиций. Строители храмов отказались от всех прежних образцов, за исключением разве что принятых в древнем городе Солнца Гелиополе. В литературный среднеегипетский язык влился разговорный новоегипетский.

Интересно, что Эхнатон занимал в государстве положение, необычное даже для египетского царя. Подавляющее большинство изображений в вельможеских гробницах в Ахетатоне посвящено фараону. Его изображали за самыми различными занятиями: то он служит Солнцу, то направляется в его храм, принимает дань, награждает вельможу, назначает на должность, обедает или ужинает во дворце, прохлаждается в садовой беседке и т. д. Большинство молитв, начертанных в домах и гробницах, было обращено одновременно к Солнцу и его «сыну». Храмы, дворцы, особняки и усыпальницы изобиловали именами Солнца, царя и царицы, выписанными вместе, одно подле другого. Изображения царского семейства под лучезарным Солнцем помещали в служебных помещениях и жилых домах для поклонения им. В самообожествлении фараон далеко превзошел своих предшественников. В Фивах и в Ахетатоне существовало особое жречество царствующего фараона. Верховным жрецом царя в новой столице был всесильный временщик Туту. Во время царских выходов и служения царя Солнцу присутствующие – от высших сановников до воинов и прислужников – стояли и передвигались в неудобных позах – согнув спины и задрав головы, устремив глаза на властелина. Даже главные жрецы прислуживали царю у солнечных жертвенников, согнувшись в три погибели. Сам верховный сановник бежал перед царской колесницей. Вельможи хором, как никогда прежде, воспевали царя как источник богатства, как свою благую судьбу, как «тысячи тысяч половодий», изливающихся на них постоянно. Себя некоторые вельможи именовали «сиротами» (вероятно, те из них, кто происходил из простолюдинов и своим возвышением был обязан только фараону, а не связям со старой знатью). Наряду с Солнцем молились царю и царице, прося о житейских и посмертных благах.

Огромным был дворец Эхнатона в новой столице, сооруженный в основной своей части из белого камня. Этот дворец считают самым большим из всех гражданских зданий древности. У входа в него высилось сооружение, называвшееся «Восходит Солнце для Эхнатона». За ним следовал обширный двор, окруженный высокими изваяниями фараона, с великолепным крыльцом в глубине – навесом на каменных колоннах, покрытых тонкой резьбой. По бокам двора и в глубине его за крыльцом тянулись крытые помещения, большие и малые, с потолками, иногда подпираемыми столбами, а иногда без столбов, перемежавшиеся с дворами и двориками с деревьями и с водоемом посередине или без них. Роскошна была и отделка дворца: покрытые росписями или выложенные изразцами стены, обшитые золотом и испещренные самоцветами. Через улицу, соединенные висячим переходом, были расположены личные покои семьи Эхнатона – обширное кирпичное здание со множеством помещений внутри и садом спереди. Кроме главного у царя было еще несколько дворцов в столице.

Конечно, совершая переворот, Аменхотеп IV опирался на какую-то часть простых египтян. Ввести их в среду знати для царя означало пополнить свое окружение лицами, обязанными ему всем, и тем самым усилить свою власть.

В намерения Эхнатона не входило полное отстранение старой знати от управления, двора и источников обогащения и замена ее новой. В течение первых пяти лет царствования верховным сановником в Фивах был Рамос, занимавший ту же должность в последние годы правления Аменхотепа III и связанный родственными узами со многими другими знатными семьями. В родстве с ним состоял Ипи, унаследовавший от отца должность управляющего царским хозяйством в Мемфисе. Ипи был в чести у Эхнатона как до, так и после переселения двора в новую столицу. В ней Ипи имел и дом и гробницу. На местах вплоть до последних лет правления Эхнатона оставались наследственные градоправители. Да и желания «сирот» не шли дальше стремления попасть в среду знати. Став сановниками, они всеми силами старались уподобиться ей. Иной вельможа, считавший себя «созданием» фараона, с упоением описывал привалившее ему счастье: стоит ему позвать одного, как откликаются десять, а то и целая тысяча. С тех пор как он стал «владыкой селения», его люди «заботятся» о нем. Он разъезжает на судне, снабженном гребцами. Дома знати, откопанные в Ахетатоне, с расписными покоями, опочивальнями, умывальными помещениями возле них, службами и садами, являются вещественным доказательством комфортной и привольной жизни вельмож.

Не следует думать, что фараон распространял свои милости на широкие круги простолюдинов. Дошедшие до нас памятники ничего не говорят о подобных мероприятиях. При раскопках в Ахетатоне было обнаружено множество жилищ простых горожан. Эти жилища представляли собой маленькие постройки, совершенно терявшиеся среди пышных домов вельмож. На пустыре за городом, у подножия скал, в которых вырубались роскошные гробницы сановников, было откопано поселение работников, высекавших и отделывавших эти гробницы. В плане это поселение – большой прямоугольник, обнесенный стеной. По сторонам прямых улочек теснились, вплотную примкнув друг к другу, однообразные жилища, правда, состоявшие из нескольких помещений и даже с расписными столбами внутри для поддержки нехитрой кровли.

Исключительное почитание одного Солнца из всего множества египетских божеств, несомненно, было связано с повышенным осознанием Эхнатоном своей власти фараона. Со времени Старого царства Солнце было богом-покровителем царской власти. Фараоны величались «сыновьями Солнца», сравнивались с ним и уподоблялись ему, и Солнцу египтяне присваивали царские черты. Царь-солнцепоклонник Аменхотеп IV провозгласил Солнце царствующим фараоном. Его имя было заключено в царские кольца (карту-ши), после имени Солнца в скорописи стали писать «жив, цел, здоров!», как после царских имен, к солнечному имени были добавлены эпитеты наподобие царских, после года царствования называлось сперва Солнце и затем только царь. Своего царствующего бога фараон противопоставил прочим богам Египта в их человеческих и животных обличьях как зримое Солнце, такое же единственное, как сам египетский царь. Отказ царя от почитания старых божеств при своем дворе и изменение изображений Солнца совпали по времени с «воцарением» Солнца. Старые боги были прежде всего богами знати. Местные властители, областные и городские правители были издавна «распорядителями» жречества местных божеств, а иногда и верховными жрецами. Считалось желательным, чтобы даже обыкновенные жрецы были знатного происхождения.

Бесчисленным местным божествам Эхнатон противопоставлял своего царствующего бога. Особенно ненавистным ему должен был стать местный бог господствующего города Фив – Амон, «царь богов», в глазах своего города и чужеземцев божество всей «мировой» державы фараонов. Высшее жречество Амона было неотделимо от местной столичной знати, самой могущественной в стране, ощутимо ограничивавшей царское самовластие. Свое Солнце фараон противопоставил в первую очередь Амону.

Уже к концу четвертого года своего правления Аменхотеп IV «отпускал» зерно Солнцу переполненными мерами, а прочим богам страны – обычными. Еще в третьем и четвертом годах храмы царского Солнца владели виноградниками. Храмам солнцепоклоннической столицы принадлежали огромные хозяйства. Особенно богатым был ее главный храм – «Дом Солнца». Он состоял из двух громадных каменных сооружений внутри прямоугольной ограды, вытянутой в длину на расстояние 800 метров. Один двор следовал за другим, отделяясь от него двойными башнями, иногда им предшествовали навесы на каменных столбах. Дворы окружали бесчисленные мелкие помещения. Самой священной частью считался задний храм, названный по древнему каменному столбу Солнца «Двором солнечного камня». Оба храма и окружавшее их пространство были полны тысяч жертвенников, на которых приносили в жертву Солнцу говядину, птицу, хлеб, овощи, напитки, цветы и курения. К храмовой ограде примыкали обширнейшие склады. Помещения складов даже второго – придворного – храма столицы могли соперничать с дворцовыми. Солнцу была посвящена вся местность вокруг столицы с населением, стадами, растительностью. У Солнца были своя житница, отличная от государственной, и свое казнохранилище, свои суда и мастерские, стада, пашни, виноградники. Последние были разбросаны по разным местностям страны, особенно в Низовье, под контролем многочисленных управителей. Об этих виноградниках мы хорошо осведомлены по множеству скорописных чернильных пометок на винных сосудах. Их нашли в разных местах Ахетатона, словно главный храм Солнца снабжал вином не только дворец (у царя, царицы, вдовствующей царицы и старших царевен были и свои виноградники), но и более или менее широкие круги горожан. Вина у храма должно было быть действительно очень много, потому что даже хозяйство царицы платило Солнцу десятину с вина. Как для праздничной, так и для повседневной службы «Дому Солнца» поставляли мясо, притом в больших количествах, мясо-заготовочные заведения, находившиеся в ведении высоких сановников.

При раскопках в храме были обнаружены тысячи жертвенников. По подробным изображениям храма в вельможеских гробницах эти жертвенники были заполнены всяческими приношениями. Но поскольку никакое жречество не могло поглотить такого количества еды и напитков, храм, очевидно, щедро кормил и поил столичное население. Это, конечно, не могло не сказаться на отношении горожан к царствующему Солнцу, его «сыну-фараону» и его окружению.

Когда царь и его окружение говорили о Солнце как о единственном в своем роде боге, создавшем себя самого и мир, заботящемся о нем, сообщающем при восходе жизнь и радость своим созданиям, которые после его захода обречены на подобный смерти сон, то в этом не было ничего нового. То же говорилось об Амоне-Ра, иногда даже в тех же самых выражениях. Случалось, его называли и «(зримым) Солнцем» (Атоном), как называл своего бога и Аменхотеп IV. Под таким наименованием Амона выставляли создателем всех, пекущимся об их нуждах. Своеобразие нового солнцепоклонничества в том виде, который оно приобрело в середине царствования Эхнатона, заключалось преимущественно в провозглашении Солнца царствующим фараоном, в признании видимого Солнца единственным образом нового божества.

Новое божество унаследовало от Амона положение верховного покровителя «мировой» египетской державы. Солнце, объемлющее лучами все страны, покорило для своего любимого сына, дало ему силу подчинить чужеземные области, которые оно освещает, передало ему в наследство всю вселенную. О самом фараоне говорили в духе его предков, царей-завоевателей: властители всех народов попраны его подошвами, слабеют перед его силой, его боевой рык губит врагов, как огонь пожирает дерево.

На деле, однако, международное положение Египта при Аменхотепе IV имело мало общего с подобными притязаниями. Отношения с крупными государствами Ближнего Востока расстроились. Аменхотеп IV не хотел посылать туда золото с отцовской щедростью. Оно было нужно ему самому как для отделки новых зданий, так и для раздачи послушным сановникам. Он награждал вельмож золотом, преимущественно золотыми ожерельями, и перед служебными зданиями, и с помоста на площади, где принимал иноземную дань, и в своем дворце, и – особенно часто – из дворцового окна. Награждение золотом стало излюбленным сюжетом для изображений в гробницах вельмож. Вавилонский царь Бурна-Буриаш жаловался на то, что его египетский «брат» неоднократно отпускал вавилонских послов без ответных подарков, а когда прислал золото, то оно оказалось неполновесным. Бурна-Буриаш просил фараона, если тот не может быть столь же щедрым, как его отец, прислать хотя бы половину. Вместо золотых изображений, обещанных Аменхотепом III царю Митанни и даже показанных его послам, Аменхотеп IV отправил позолоченные деревянные.

Представители египетской власти в Сирии-Палестине и тамошние властители нападали на вавилонских купцов. Дочь вавилонского царя, отданную в жены фараону, последний оскорбительным образом послал сопровождать всего-навсего пять колесниц, тогда как при Аменхотепе III вавилонскую царевну, его будущую жену, сопровождали три тысячи колесниц. Впрочем, неудивительно, что Аменхотеп IV мало заботился о поддержании добрососедских отношений с большими царствами Ближнего Востока, если его не слишком волновала даже опасность потери значительной части своих сирийских владений. При содействии кое-кого из местных властителей царство Хатти распространяло свою власть на Сирию. Не получая действенной поддержки со стороны Египта, верные ему сиро-палестинские царьки гибли в борьбе с враждебными властителями и отчасти с собственными подданными. Палестину, тоже охваченную междоусобной борьбой, все более прибирали к рукам бродячие воинственные хабиру. Рибадди, правитель Библа, жизнью заплатил за свою преданность фараону. Фараон бездействовал, а возмущение его правлением росло. Отпали от Египта финикийские порты. И снова Эхнатон не предпринял никаких военных действий. С карты исчезла Митанни, союзница Египта, разгромленная ассирийцами и хеттами. Бедуины наводнили Палестину, овладели Мегиддо и Иерусалимом. Повсюду утвердились хетты и их союзники. Азиатская империя, созданная предшественниками Эхнатона, прекратила свое существование.

А что же происходило при дворе? Почему бездействовал Эхнатон? Считается, что те сообщения, которые он получал, были неполны, искажены, иногда лживы. Но даже если принять такую гипотезу, следует сожалеть о поведении Эхнатона. Оно было чревато для него самыми бедственными последствиями. Атон, который был призван заменить могущественного Амона-Ра, стал для египтян символом ослабления их государства. Нет сомнения, что после признания такого горестного факта, сопровождавшегося, вероятно, экономическими неурядицами, Эхнатона начали считать «еретиком». Бог, которого он предпочел, отнял у народа мужество и предал военное призвание великих фараонов XVIII династии. При крайне напряженном положении внутри Египта фараон, очевидно, не мог отправлять помногу и часто своих воинов в Сирию и Палестину. Он ограничивался угрозами и полумерами, а то и вовсе оставался глух к мольбам своих сиро-палестинских верноподданных даже о посылке хотя бы небольшого числа воинов из Египта.

Много прочнее было египетское владычество в Эфиопии. Но и здесь под конец царствования Эхнатона наместнику пришлось предпринять поход на непокорных эфиопов, принесший египтянам значительное количество пленных и сотни голов скота.

Едва ли не последней вспышкой призрачного «мирового» владычества Египта явился прием дани в солнцепоклоннической столице зимой двенадцатого года правления Эхнатона. Царь с царицей отбыли из дворца в золотых носилках, которые несли полтора десятка воинов, и в клубах фимиама, осененные десятком опахал, прибыли на площадь. Усевшись в изящной беседке на возвышении и нежно обнявшись, царская чета, окруженная царевнами, обозрела вереницу скованных ханаанеян и эфиопов, которых влекли связанными царские воины, иноземных женщин с детьми, следовавших за мужчинами, толпы коленопреклоненных данников – эфиопов, ханаанеян, ливийцев, островитян, а также крупный рогатый скот, лошадей, диких зверей, колесницы, сосуды, оружие, золото – одним словом, все, что вели и несли пред царские очи. Было совершено большое жертвоприношение Солнцу. Двор, приветствуя фараона, поднялся по ступеням, ведшим к царскому месту. Воины исполнили свои игры. Это событие было изображено в двух столичных гробницах, построенных почти одновременно. Очевидно, оно произвело большое впечатление на современников.

Это ли пышное и жестокое зрелище мнимого всемогущества вселило в царя уверенность в свои силы, или тому были иные причины, но Эхнатон решил окончательно порвать с прошлым. Теперь фараон объявил войну уже не одному Амону, но и всем старым богам. Мероприятия следовали одно за другим. Сначала было переделано пространное имя Солнца, из него были удалены слова «Хор» и «Шу», напоминавшие о прежних богах. Солнечное имя после переделки получило такой вид: «Ра, властитель небосклонный, ликующий на небосклоне под именем своим как Pa-отец, пришедший как Атон». По неизвестным причинам было изменено и одно из сопроводительных наименований Солнца. Из титулатуры самого царя были выброшены обозначения тысячелетней давности, отождествлявшие его со старыми государственными божествами. Слово «мать» стали писать буквами, а не знаком коршуна, так как коршун считался священной птицей жены Амона – богини Мут. Было запрещено писать слово «правда» знаком, изображавшим египетскую богиню правды Маат. Со временем из письма изгнали даже знак игральной доски, потому что им обязательно пользовались при написании имени Амона (этот знак обозначал сочетание согласных ля). Имя отверженного Амона было уничтожено везде, где только его нашли: на стенах храмов, на вершинах колонн, в гробницах, на изваяниях, на погребальных плитах, на предметах дворцового обихода, даже в клинописных посланиях иноземных властителей.

Не пощадил Эхнатон и имен отца и прадеда – Аменхотепов III и II. В одном только случае имя отверженного бога избежало преследования – в первоначальном имени самого царствующего фараона «Аменхотеп, бог, властитель Фив», да и то лишь тогда, когда его почему-то не исправили на «Эхнатон». Если в новой столице знаки коршуна и игральной доски только вышли из употребления, а в надписях предыдущих лет их не уничтожали, то в опальных Фивах известно много случаев истребления обоих знаков на старых памятниках в словах, не имевших ничего общего ни с Амоном, ни с его женой – богиней Мут. Дело доходило до того, что уничтожали изображение охотничьего гуся-приманки на гробничных стенах на том основании, что гусь считался священной птицей Амона. Уничтожали даже знак бараньей головы в прежних надписях, поскольку баран тоже почитался за животное Амона. Нечего и говорить о том, что изображения недавнего «царя богов» подверглись повсеместному уничтожению. Кое-где в Фивах, а также вне их были уничтожены имена и изображения других старых божеств. Известны случаи истребления в прежней столице множественного числа слова «бог» – «боги». По египетским представлениям, уничтожение изображения и имени поражало самого изображенного и поименованного.

Вскоре после переделки солнечного имени Эхнатон отверг само слово «бог» даже в единственном числе. До этого Солнце Эхнатона называли «богом», равно как и самого царя. Теперь слово «бог» было устранено из речи не только в его самостоятельном употреблении, но и в составных словах («двор бога», «слуга бога», «то, что под богом» – соответственно «храм», «жрец», «кладбище»). В солнцепоклонническом славословии вместо слова «бог» стали употреблять слово «властитель». Из письма был удален знак, изображавший египетского бога и служивший определителем после имен египетских богов. Теперь вместо этого знака стали использовать знак, характерный для титулатуры фараона. Как царь, так и само Солнце перестали считаться богами. Отныне оба они строго последовательно назывались только царями. Себя и свое Солнце Эхнатон противопоставил старым «богам» как царей.

Солнцепоклонничество Аменхотепа IV (Эхнатона) никогда не было единобожием. В своей новой столице из всех сил природы он чтил одно Солнце, но это вовсе не означало, что он считал «богов» несуществующими. Напротив, они представлялись ему действенными силами, и в первую очередь «царь богов» Амон. Иначе откуда взялась бы вся эта мнительная, все возрастающая мелочность в преследовании их имен и знаков?

Вполне возможно, что объявление войны старым богам сопровождалось обострением отношений при дворе. Во всяком случае около двенадцатого года правления или в последующее время царский гнев обрушился на двух видных сановников – стольника Пареннефера и царского писца, военачальника Май. Пареннефер служил фараону с самых первых лет его царствования и руководил строительством «Дома Солнца» в старой столице. Теперь в обеих его гробницах, и в Фивах, и в Ахетатоне, его имя было стерто. В гробнице Май в Ахетатоне было уничтожено не только имя, но и изображения владельца. Даже жизнеописание, в котором он рассказывал о своем возвышении царем из нищеты и ничтожества, было замазано. Что привело к падению двух царских приближенных, доподлинно неизвестно, но, может быть, причиной была их близость к старому жречеству. Пареннефер еще в середине четвертого года царствования состоял «распорядителем слуг бога (жрецов) всех богов». Май в последние годы перед объявлением войны «богам» был не только домоправителем «Единственного для Ра», то есть фараона, в Гелиополе, но также «распорядителем быков (стад крупного рогатого скота) Дома Ра» в том же городе. В длинной, но очень поврежденной надписи, начертанной в гробнице Туту в Ахетатоне вскоре по объявлении войны «богам», этот могущественный временщик и верховный жрец царской особы говорил о гибели ослушников фараона на плахе и сожжении их тел (страшной вещи для египтян, пекшихся о сохранении трупа).

Бесспорно, Эхнатон добился многого. Решительное наступление на старых богов получило отклик по всей стране. Люди разного общественного положения, названные при рождении в честь старых божеств, выбрасывали их имена из состава своих, взамен вставляя имя Солнца.

Что же случилось с Нефертити после пятнадцатого года правления Эхнатона? Некоторые думают, что царица попала в опалу, а ее место, возможно, заняла второстепенная супруга Кэйе. А быть может, она осознала, что империя рушится, и воспротивилась политике мужа? Предполагают, что по приказу царя ей пришлось удалиться в загородный дворец в обществе будущего Тутанхамона, которого она готовила к правлению. В ее предательство трудно поверить. Другие ученые, наоборот, считают Нефертити непреклонной последовательницей «атонизма», который она защищала до последнего вздоха.

Все эти теории абсолютно ничем не подтверждаются. Вероятно, Нефертити скончалась между тринадцатым и четырнадцатым годами правления Эхнатона. Несколько изображений Нефертити скульпторы переделали в портреты ее дочери Меритатон, ставшей первой дамой царства.

Эхнатон остался один, лишился возлюбленной супруги, своей «несравненной». Потеря женщины, вместе с которой он проводил свои реформы, разделявшей все его надежды, без всякого сомнения, стала несчастьем для этого сверхчувствительного человека. Центр религиозной реформы, царственная чета была для него залогом успеха проводимой политики. Когда Нефертити умерла, Эхнатон был сломлен.

В городе Солнца некоторые признаки говорили царю, что не все прониклись культом Атона. В бедных кварталах еще почитали веселого карлика Беса и богиню Тауерт, покровительницу родов. Наводит на эту мысль и такая находка, как маленькая колесница, запряженная обезьянами с обезьяной же колесничим, рядом с которым стоит мартышка. Некоторые видят в ней карикатуру на Эхнатона и Нефертити. А кто же из тех новых людей, кого Эхнатон возвысил и наградил титулами, был искренне ему предан? Многие ли готовы были хранить ему верность в трудные дни?

Такие печальные мысли омрачали все его существование. Помнил ли царь, все более и более замыкавшийся в печали, все более одинокий в своем дворце, о великом гимне, созданном им в честь Атона? В этом гимне он описывал появление на горизонте животворящего солнечного диска, источника жизни. С исчезновением солнца мир погружается во тьму, подобную смерти. Утром все вновь оживает. Вся вселенная воспевает возвращение света. Солнце дает жизнь зародышу во чреве женщины, принявшем семя мужчины. Солнце дарует дыхание жизни, оно определяет место каждому человеку, делает людей отличными друг от друга, изливает милость на всю землю. Это оно, единственное, создает тысячи разных творений.

«Ты в моем сердце, и нет другого, который познал бы тебя, кроме твоего сына Неферхепрура (тронное имя Эхнатона) – единственного для Ра, – утверждает гимн. – Ты даешь, чтобы он был сведущим в твоих домыслах и в твоей силе».

Конец царствования Эхнатона до сих пор окутан тайной. На этот счет существует множество ничем не подтвержденных теорий. Может быть, царь, погрузившись в апатию, оказался не в состоянии контролировать события, или он впал в безумие, видя, как рушится его мечта, отказывался понимать всю серьезность положения. Эхнатон и Нефертити произвели на свет только дочерей. Согласно обычаю, фараон взял соправителя, чтобы обучать его искусству правления. Царь будто бы был уверен, что амарнская затея переживет его.

Последняя известная дата царствования Эхнатона – семнадцатый год его правления. О смерти царя ничего не известно. Вероятно, он не был погребен в огромной семейной усыпальнице, вырубленной в Амарне, где была похоронена его вторая дочь. Там найдены погребальные фигурки с именем царя, обломки саркофагов. Но нет никаких признаков, которые бы свидетельствовали о том, что туда была помещена царская мумия. Может быть, приближенные царя спрятали его тело в какой-нибудь неизвестной нам гробнице. Легенды утверждают, что его тело было растерзано и брошено собакам или сожжено. Может быть, в золотом гробу, предназначенном для Кэйе, был похоронен сам Эхнатон, а затем, при фараоне Хоремхебе, «супостата из Ахетатона» лишили последнего пристанища и положили туда Семнехкара.

Когда на семнадцатом году своего царствования Эхнатон скончался, египетский двор, видимо, не знал, что делать дальше. Имя почившего было окружено невиданным почетом. Его зять и преемник (а по мнению некоторых, и соправитель), Семнехкар, присоединил к своим именам – как престольному, так и личному – странные эпитеты, выставлявшие его любимцем покойного: «Анххепрура, возлюбленный Неферхепрура (престольное имя Эхнатона)» или «Анххепрура, возлюбленный Единственного для Ра», «Нефернефруатон, возлюбленный Единственного для Ра» или «Хефернефруатон, возлюбленный Эхнатона». Никто из египетских царей ни до, ни после этого не присоединял к своим царским именам ссылок на любовь к нему другого царя. В таких случаях величали себя лишь возлюбленными тех или иных египетских божеств. Таким образом Эхнатон занял их место в титулатуре своего преемника! На этом основании Эхнатона даже подозревают в гомосексуализме.

Но положение в стране оставалось крайне напряженным. Двор, видимо, был в растерянности и пошел на соглашение с приверженцами старины. Оставаясь еще Нефер-нефруатоном и «любимцем» преобразователя, новый царь не позже третьего года своего царствования восстановил почитание Амона, мало того, к этому времени в Фивах уже имелся храм Амона в составе сооружения, названного по имени самого царя, – «божий двор Амона во дворе Анххепрура в Фивах». И там приносили жертвы прежнему богу.

Имя царя «Нефернефруатон» – «Красно (красиво) красотою Солнце» тождественно позднейшему добавочному имени царицы Нефертити, а также ее четвертой дочери и сродни имени пятой дочери Нефнефрура. Подобные имена давали лишь в узком кругу царской семьи; вне ее никто из современников подобных имен не носил. Новый царь был, несомненно, членом царского дома и свое новое солнцепоклонническое имя получил от предшественника. И вот наступил день, когда из царской титулатуры исчезло как это имя, так и ссылки на любовь Эхнатона. Теперь фараон именовался вполне безобидно, приемлемым для сторонников старины образом: Анххепрура Семнехкара, «Святой явлениями». Но супруга царя, старшая дочь Эхнатона, сохранила свое солнцепоклонническое имя – Меритатон, что значит «Возлюбленная Солнцем».

Не была покинута и новая столица, где новым царем к дворцу Эхнатона, и без того огромному, было пристроено еще одно здание, правда, не каменное, а кирпичное, но зато чудовищных размеров (на площади, занимаемой одним его средним чертогом, перекрытия которого покоились на сотнях граненых колонн, уместился бы большой европейский дворец). Не были прекращены и работы на тамошнем вельможеском кладбище. Солнце по-прежнему чтили под его переделанным именем и продолжали писать в царских кольцах. Лучезарное и многорукое, как при Эхнатоне, Солнце по-прежнему озаряло на изображениях и новую царскую чету. Более того, в скорописи все еще по привычке избегали знака божественности, хотя в Фивах и он, и само слово «бог» уже опять вошли в употребление. Складывалось своеобразное двоеверие.

Мы не знаем, как кончил Семнехкар свой земной путь. В чужом гробу и в чужой гробнице на царском кладбище в Фивах были обнаружены царские останки, поразительно сходные по размерам и строению черепа с останками преемника Семнехкара – Тутанхамона. Большинство ученых считают, что безымянный мертвец – Семнехкар. Если это действительно он, то он умер очень молодым, так как останки принадлежат двадцатилетнему юноше.

Преемник Семнехкара, мальчик Тутанхамон, объявленный мужем третьей дочери Эхнатона, Анхесенпаатон (вторая дочь умерла еще в детстве), продолжал поклоняться Солнцу своего тестя все под тем же поздним его именем и в том же образе лучистого круга. Одновременно он чтил и восстановленных богов. Но так продолжалось недолго.

Большая часть Сирии была потеряна для Египта еще в царствование Эхнатона. Государство Хатти распространяло свою власть все дальше и дальше на юг. Палестина была охвачена волнениями. «Если посылали войско в Сирию-Палестину расширить границы Египта, не бывало успеха у них никакого», – сказано от имени юного царя в торжественной надписи, посвященной восстановлению старых традиций. Строго говоря, речь шла уже не о расширении и даже не о сохранении прежних границ, а о спасении остатков сиро-палестинских владений, еще не отторгнутых царством Хатти. Прямая угроза окончательной их потери не могла не побудить общественные силы, нуждавшиеся в сохранении «мировой» египетской державы, независимо от их места в событиях недавнего прошлого, пойти дальше по пути примирения и как-то объединиться для предотвращения нависшей над всеми опасности.

Не позже четвертого года царствования фараону-мальчику пришось изменить свое солнцепоклонническое имя Тутанхатон – «Подобающее (в отношении) жизни (есть) Солнце» на Тутанхамон – «Подобающий (в отношении) жизни (есть) Амон». Возвращение к старому богу, покровителю «мировой» державы и его города, выраженное в новом имени, было оттенено еще сильнее принятым вскоре царем сопроводительным наименованием «Властитель Аны Верхнего Египта», то есть старой столицы Фив. Вместе с царем свое имя изменила и царица. Вместо Анхесенпаатон («Живет она для Солнца») она стала называться Анхесенамон («Живет она для Амона»). Одно из второстепенных имен фараона провозглашало его «удовлетворяющим богов», и им же был назван крупный эфиопский город. И действительно, при новом правителе стали изготовлять золотые идолы и храмовые ладьи, восстанавливать и одаривать храмы, наделять их рабами и рабынями, обеспечивать постоянными жертвоприношениями. Даже из дворца в храмы были переданы рабы, рабыни, певцы и танцовщицы.

«Умиротворенный» Египет оказался в состоянии добиться кое-каких успехов в Сирии-Палестине. Вероятно, в присутствии самого Тутанхамона великий военачальник Хоремхеб, будущий фараон, одержал там победу, в связи с чем в Карнаке изобразили прибытие царского судна с сирийцем в клетке. Возможно, в это же царствование велись успешные военные действия в Эфиопии. Во всяком случае от имени Тутанхамона утверждали, что он обогащал храмы из своей военной добычи. Наместник Эфиопии Аменхотеп, сокращенно Хай, изобразил у себя в гробнице, как он передает царю богатую дань из Сирии – Палестины и Эфиопии.

Двор, тем не менее, не вернулся в гнездо самой могучей в прошлом знати – в старую столицу, город Фивы. Царь не стал ее пленником. Двор сохранил за собой свободу действий, обосновавшись в Мемфисе. При отъезде из солнцепоклоннической столицы вельможи надеялись, что вернутся обратно, и старательно заделывали входы в покидаемые дома. Возможно, Мемфис поддерживал какое-то время Аменхотепа IV против Фив. По крайней мере, при солнцепоклонническом дворе пребывали сановники, достоверно или вероятно происходящие из Мемфиса. При Тутанхамоне могущественный временщик и военачальник Хоремхеб воздвиг в Мемфисе свою первую, еще не царскую гробницу. Даже в дни окончательного восстановления старых традиций Тутанхамон находился не в Фивах, а в Мемфисе. В его торжественном повествовании подробно говорится об изготовлении идолов только двух богов – бога южной столицы Амона и бога Мемфиса Птаха. Относительно прочих богов фараон ограничился кратким заявлением общего порядка. Конечно, Тутанхамон наезжал в свою южную столицу, Фивы, известно, что он участвовал там в главном городском празднестве Амона. Однако местом пребывания двора и правящих кругов стал, по всей видимости, Мемфис.

Нам ничего не известно о том, служил ли сам царь после перемены своего имени Солнцу Эхнатона. Изображение многорукого лучистого Солнца и имя Эхнатона сохранялись нетронутыми на предметах дворцового обихода. В надписях Тутанхамон величался иногда «сыном Атона», то есть зримого Солнца; подобное наименование явно отдавало солнцепоклонничеством Эхнатона, так как в другие царствования не было употребительным. Когда же Тутанхамон скончался, на голову ему надели царский головной убор, украшенный прописями, полными имен Солнца Эхнатона, заключенных в царские кольца.

Тутанхамон умер совсем молодым, приблизительно восемнадцати лет от роду (позднейший известный достоверно год царствования – десятый, но, возможно, упоминается и четырнадцатый). Ко времени, непосредственно следующему за его кончиной, большинство ученых приурочивает странное и чреватое последствиями событие, о котором молчат египетские источники, но повествует клинописная летопись царства Хатти. Не желая взять себе в мужья кого-либо из подданных, вдова фараона Небхепрура(су) предложила свою руку вражескому царевичу, сыну царя Хатти. Последний отнесся к предложению недоверчиво и послал доверенное лицо в Египет проверить все на месте. Когда сделанное царицей предложение подтвердилось, царевич отбыл к невесте, но египетские вельможи умертвили его. Мстя за сына, царь Хатти двинул войска на египтян. Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не мор, передавшийся от египетских пленных воинам Хатти и вынудивший Суппилулиумаса прекратить военные действия.

Преемник Тутанхамона, Эйе, был в дни Эхнатона одним из виднейших вельмож солнцепоклоннического двора. Эйе был женат на Тэйе, кормилице царицы Нефертити, и в силу «молочного» родства с царским домом носил звание «отца бога», нареченного отца фараона. Оба, Эйе и Тэйе, были осыпаны царскими милостями, их называли в народе «людьми (наградного) золота». Уже в то время Эйе занимал разные высокие должности: был «носителем веера по правую руку царя», «распорядителем всех копей владыки обеих земель», «исправным писцом царя, возлюбленным им». О том, что было с Эйе в последние годы царствования Эхнатона, ничего не известно, равным образом как и в правление Семнехкара. Но при Тутанхамоне он появляется вновь, теперь уже, по-видимому, в высочайшей должности верховного сановника (так называемого везира). Вероятно, он уже тогда фактически правил страной вместо своего юного подопечного. Эйе с гордостью продолжал носить звание «отца бога» и когда стал царем, то ввел его в состав своего личного фараоновского имени – очевидно, для обоснования права на царский венец. Тэйе, жена Эйе, бывшая кормилица Нефертити, доставившая ему это «право» в силу «молочного» родства с пресекшейся династией, стала теперь царицей. О царствовании Эйе мало что известно. По-видимому, оно было прямым продолжением предыдущего. Местом пребывания двора, судя по имеющимся скудным данным, оставался Мемфис. Позднейший известный год царствования Эйе – четвертый.

Не вполне ясно, чем Тутанхамон и Эйе навлекли на себя немилость сторонников старых порядков. Были ли тому виной первоначальная причастность к делу Эхнатона, уважение к его памяти и почитание Солнца или просто родство с отверженным преобразователем, догадаться сейчас невозможно. Но только ни Тутанхамон, ни Эйе, не говоря уже об Эхнатоне и Семнехкаре, не считались впоследствии законными фараонами. Оба «ревнителя» старых традиций разделили участь «мятежника» и «супостата из Ахетатона», как величали Аменхотепа IV последующие поколения, и его нерешительного, половинчатого преемника. Годы правления «незаконных» царей, исключая Эхнатона и Семнехкара, были, по всей видимости, прибавлены к годам царствования их «законного» преемника – фараона Хоремхеба. Позднейший достоверно известный год царствования Хоремхеба – восьмой. Возможно, Хоремхеб, главный военачальник и временщик при Тутанхамоне, приписывал себе мероприятия того времени. Во всяком случае, воцарившись, он вставлял свое имя вместо имени Тутанхамона на памятниках юного фараона, тогда как имя Эйе почти всегда просто истребляли без замены именем преемника.

Для последующих поколений Хоремхеб стал первым законным царем после Аменхотепа III. Новый фараон происходил из Алебастронополя, незначительного городка в средней части Египта. Своему местному богу Хору, «владыке Хутнисут», в честь которого он сам был назван (Хоремхеб значит «Хор в празднестве»), фараон приписывал свое возвышение.

Уже при Тутанхамоне Хоремхеб был первым лицом в государстве после царя и Эйе. Главный военачальник и главный домоправитель (управляющий царским хозяйством), он носил и звание «повелителя» (дословно «того, кто при подданных»), свойственное престолонаследникам и могущественнейшим временщикам. Он водил войска в походы, вел учет воинов, был начальником над военачальниками и считал себя избранным царем из всего Египта, чтобы печься об «обоих берегах» (то есть обо всей стране). Видимо, только «родство» с царским домом давало престарелому Эйе некоторое преимущество перед своим более молодым соперником.

Со смертью или свержением Эйе путь к престолу для Хоремхеба был открыт. Он прибыл в Фивы к главному городскому празднику, когда идол Амона совершал путешествие из своего северного храма в Карнаке в южный храм в Луксор. Вместе с идолом Амона Хоремхеб вступил в царский дворец, был здесь увенчан царской налобной змеей (небольшим изображением змеи-аспида, уреем) и в синем венце фараонов в сопровождении Амона вышел к собравшейся толпе.

Так закончился уникальный период в истории Египта. Он продолжался примерно 40–50 лет, из которых более половины приходится на время после Эхнатона. Такая живучесть солнцепоклонничества говорит о том, что оно не было просто капризом Эхнатона, как часто пишут, а отражало какие-то существенные объективные факторы.

Но все-таки новая религия была разгромлена. Тому был целый ряд причин, часть которых лежит на поверхности: отсутствие достойных преемников, могущество озлобленных жрецов Амона и других богов, слишком быстрый темп изменений в такой консервативной области, как религия, известная абстрактность учения Эхнатона. Огромное значение имели, конечно, и внешние политические неудачи правления этого реформатора, приведшие к отпадению от Египта богатых областей в Сирии, Палестине и на юге. По-видимому, была еще одна причина, а именно исчезновение тех факторов, которые непосредственно стимулировали реформы Эхнатона.

Чем был вызван религиозный переворот? Как смог осуществить его молодой фараон? И совершенно непонятно – как удалось Эхнатону преодолеть религиозный консерватизм масс, это извечное свойство общественного сознания? За двенадцать лет произошел коренной, полный отказ от традиции, складывавшейся в течение тысячи лет, в пользу нового культа – случай как в предыдущей, так и в последующей истории беспрецедентный.

Большинство предложенных объяснений исходят из личных качеств правителя, не захотевшего делить власть с жрецами. «Опираясь на средние слои населения, на так называемую «немху», Аменхотеп IV нанес удар фиванскому жречеству и старой аристократии, а потом провозгласил новый государственный культ бога Атона», – так, например, толковала появление новой религии Советская историческая энциклопедия.

Существует и другая точка зрения: превращение Египта в мировую державу требовало «денационализации» египетской религии…

Названные обстоятельства существенны, однако никак не объясняют ряда весьма характерных особенностей переворота, совершенного Эхнатоном. К тому же указанные выше объективные причины не исчезли после смерти Эхнатона, но все-таки прежняя религия была восстановлена в правах.

Что же это за сила, в кратчайший срок революционно переломившая вековые устои? Такие перемены могли быть успешными при том условии, что реформа шла не столько «сверху», сколько «снизу», выражая настрой широких слоев населения. Это сами массы отшатнулись от старых богов. Очевидно, они пережили какую-то трагедию, с которой старые боги «не справились»…

Случайно или нет, но период, когда был совершен переворот Эхнатона, совпадает по времени с гигантским взрывом на острове Санторин. В результате взрыва вулканические выбросы на долгое время закрыли непроницаемым ядовитым облаком небо на огромном пространстве восточной части Средиземноморья, включая Египет. Говорят, что это та самая «египетская тьма», о которой повествует Библия в связи с «Исходом евреев из Египта».

Естественно, что такие экстраординарные события, как вызванные извержением Санторина многодневная «египетская тьма», цунами, массовые отравления вулканическими газами и т. п., могли резко изменить религиозное сознание целого народа. Однако при попытке обосновать эту идею с помощью письменных египетских источников мы сталкиваемся с парадоксальным фактом: никаких явных упоминаний о санторинской катастрофе в египетских письменных памятниках вообще не обнаружено. Египтяне сознательно умалчивали в дошедших до нас записях о происшедшей катастрофе. Может быть, это своего рола «табу» на воспоминания о «божьем гневе»? А может быть, это табу связано именно с деятельностью Эхнатона?

Архипелаг Санторин в Эгейском море находится в 120 километрах к северу от острова Крит и примерно в 700 километрах от дельты Нила. В нем сейчас пять островов, возникших после гигантского вулканического взрыва единого острова и серии последующих извержений. Берега главного острова Тиры резко обрываются в море, образуя стену высотой до 200 метров. Глубина залива – 380 метров – не позволяет судам бросить здесь якорь. Бывший здесь когда-то вулканический конус обрушился, и в результате образовался огромный провал. А перед этим в течение длительного времени вулкан извергал лаву, пепел и пемзу. По оценкам исследователей, всего за время извержений и в результате взрыва было выброшено около 80 кубических километров лавы, пепла и пемзы. Оставшаяся поверхность острова покрыта почти тридцатиметровым слоем вулканических пород.

Раскопки на Тире обнаружили свидетельства критской культуры, но не были найдены ни скелеты людей, ни дорогие вещи из золота и серебра. Видимо, люди покинули остров, предупрежденные о грядущей катастрофе какими-то событиями.

Но для нас интересна другая особенность, открытая при раскопках. В вулканическом пепле, покрывающем остров, четко просматриваются три слоя, разделенные между собой поверхностями эрозии, которые образовались в те промежутки времени, когда выпадение пепла прекращалось и поверхность достаточно долго подвергалась воздействию дождей и ветров. Самый нижний слой пепла достаточно сильно окрашен в красный цвет соединениями железа. Самый верхний – самый толстый, до 20–25 м. Предполагают, что извержение на Тире продолжалось 10–20 лет, с перерывами. Радиоуглеродный анализ обломка дерева дает время катастрофы – 1450 ± 100 лет до н. э. Следует отметить еще сведения, добытые в результате исследования донных отложений Эгейского и всей восточной части Средиземного морей. На взятых в этих участках колонках отложений хорошо видны два слоя мелких осколков вулканического стекла (тефры). Нижний слой говорит о взрыве, случившемся около 25 тысяч лет назад, и к нашему рассказу отношения не имеет. Верхний слой возник от «нашего» взрыва. Толщина его даже на значительном расстоянии от острова Санторин равна десяткам сантиметров, а слой в полтора-два сантиметра прослеживается на расстоянии почти 500 километров, то есть не достигает дельты Нила всего лишь 200 километров. Вероятно, во время сильных извержений и в момент взрыва ветер дул в сторону Египта. То, что сейчас «язык» тефры не дотягивается до Египта, вовсе не означает, что содержавшее ее облако не достигало его. По наблюдениям ученых, в среднем толщина пепла, выпавшего на поверхность земли, обратно пропорциональна квадрату расстояния от выбросившего его вулкана. Простой расчет показывает, что плотность выпадения тефры в Египте была всего в 2–3 раза меньше, чем на расстоянии 200 километров от него. А сколько же ее содержалось в тучах, идущих от Санторина в сторону Египта! Это были мощные тучи, плотно закрывавшие небо и сопровождавшиеся грозами, ливнями и молниями. Так было при двух первых извержениях и на начальной стадии третьего извержения (вспомним три слоя пепла на острове Тира). Но третье извержение завершилось взрывом вулкана. А это уже не только огромный выброс минеральных масс. Это также цунами, обрушившиеся на берега Эгейского моря и восточного Средиземноморья. Высота их могла исчисляться многими десятками метров…

В конце августа 1883 года произошел взрыв вулкана Кракатау на одноименном острове в Индонезии. Этому взрыву предшествовало сравнительно спокойное извержение, начавшееся в мае 1883 года. Оно продолжалось до конца августа, а затем начались мощные взрывы. Кульминации они достигли 26 августа, когда пепел был выброшен на тридцатикилометровую высоту. Потом последовали новые, хотя и менее значительные извержения, и на второй день все окрестности в радиусе 160 километров заволоклись дымом и пылью. Мрак длился 22 часа, а на Суматре даже 56 часов. Потом взрывы повторились. До полудня 27 августа в воздух со страшным грохотом было выброшено столько пепла и пемзы, что они покрыли поверхность в 300 000 квадратных километров. Грохот был настолько сильным, что отчетливо был слышен даже в Австралии.

Ослабевающие взрывы продолжались до февраля 1884 года, когда Кракатау окончательно успокоился. Объем масс, выброшенных этим вулканом, оценивается в 20 кубических километров. Взрыв Кракатау также сопровождался погружением части острова в океан, но здесь размеры кальдеры (провала) в несколько раз меньше, чем на Санторине. Однако волна, вызванная взрывом Кракатау, обошла весь земной шар, высота цунами на берегах Явы достигала 35 метров, а пепел, выброшенный в стратосферу, в течение длительного времени на обширных пространствах (включая Европу) создавал «розовые зори». В результате катастрофы погибло около 40 тысяч человек.

Следует еще отметить, что извержения часто сопровождаются выделением больших количеств смертоносных сернистых газов. Кроме того, большие массы пепла в атмосфере могут заметно снижать поток солнечного тепла, идущего на Землю (вспомним описания «ядерной зимы» в современной литературе), и тогда понижается температура больших участков земной поверхности, и не только в местах извержения вулканов. Поэтому трудно даже вообразить все, что творилось в Эгейском море и в пространствах к югу от него во время гигантского извержения и взрыва Санторина.

Что говорили о нем древние? В египетских источниках явных указаний на эту катастрофу нет. Этот факт сам по себе многозначителен. Однако у других народов есть свидетельства, которые можно связать с событиями на Санторине.

У греков есть три таких предания. Прежде всего, это платоновские диалоги «Тимей» и «Критий».

Второе предание – поэма Гесиода «Теогония», рассказывающая о грандиозной борьбе богов и титанов. Впечатляющие картины поэмы рядом ученых интерпретируются как фазы мощного вулканического извержения. Победив мрачных титанов с помощью молний, Зевс стал владыкой мира.

Наконец третье предание – это рассказ о «Девкалионовом потопе», происшедшем в догомеровскую эпоху. Во время этого потопа была затоплена Аттика, а тучи, говорится в предании, надолго закрыли небо, превратив день в ночь.

Весьма содержательную информацию об интересующих нас событиях можно обнаружить в Библии, при всей присущей, возможно, этому источнику деформации реальности. Там говорится об Исходе евреев из Египта под предводительством Моисея, который относится исследователями, как правило, к периоду с 1500 по 1250 год до н. э., то есть приблизительно к тому времени, когда происходило извержение Санторина. Помните библейские «египетские казни»? Их насылает на Египет Моисей, чтобы заставить фараона отпустить его народ из страны.

Эти «десять язв египетских» описаны в Библии в следующем порядке (Исход, гл. 7—11):

1) Вода превращается в кровь.

2) Жабы выходят из реки и проникают всюду.

3) Вши на людях и на животных.

4) Тучи мух.

5) Моровая язва скота.

6) Нарывы и гнойники.

7) Грозы и град.

8) Саранча.

9) «Тьма египетская» на протяжении трех дней.

10) Смерть первенцев.

Все эти бедствия, обрушившиеся на Египет, совпали по времени с извержением Санторина, и их можно рассматривать как прямые или косвенные последствия чудовищной катастрофы.

Американский ученый Д. Бенет предположил, что эти «казни» легко объяснить, если считать, что на Египет обрушились мощные ядовитые вулканические тучи, содержащие железистые («кровь»!) и сернистые соединения. А ведь в продуктах извержения Санторина, особенно первого, эти соединения содержались в больших количествах.

И еще один факт из той эпохи. Клинописная табличка из развалин древнего города Угарита (в теперешней Сирии) сообщает о захлестнувших город гигантских волнах, причинивших ему огромные бедствия.

Современные исследователи обращаются к взрыву на Санторине, главным образом (если оставить в стороне Атлантиду и Библию), в связи с гибелью крито-минойской цивилизации. Здесь есть отдельные непроясненные моменты, однако, без сомнения, эта катастрофа – одна из основных причин гибели этой цивилизации. В общем виде признается ее влияние и на жизнь других стран, в том числе Египта. «Взрывы вулкана, сопровождающиеся сильнейшим грохотом, могли быть слышны на расстоянии нескольких тысяч километров от Санторина. Огромные облака, насыщенные ядовитой пылью с окислами и сульфатом железа, подхватываемые и переносимые северо-западным ветром. Воздушные волны и необычайные солнечные затмения после извержения также должны были ощущаться на больших расстояниях. Все эти явления, так же как и исчезновение минойской цивилизации, не могли не отразиться на развитии египетской цивилизации, существовавшей во времена извержения Санторина».

Авторы приведенной цитаты Д. Нинкович и Б. Хейзен, рассматривавшие вопрос «Санторин – Египет», считают, что эта катастрофа заставила Аменхотепа III (отца Эхнатона) прекратить военные походы, в результате чего и наступил в его царствовании период дружеских отношений с соседними странами. Об эпохе же Эхнатона у цитируемых авторов всего одна фраза: «Все интересы Эхнатона сосредоточились на религиозной реформе». Пусть так. Но – снова зададим вопрос: что же заставило на ней сосредоточиться?

Вся предыстория говорит о том, что у молодого фараона при вступлении на престол не было никаких намерений существенно менять что-либо в том сказочно-великолепном мире, который оставил ему отец. Это видно из того, с какой необычайной щедростью включает он имя традиционного бога Амона в свою титулатуру. На исходе же первого года его правления до Египта, возможно, донеслись последствия первого крупного извержения на острове Санторин. По цвету пепла, отложившегося на Санторине (красный слой), это извержение можно было бы назвать «красным». По-видимо-му, до Египта дошли достаточно мощные цунами, мрачные ядовитые тучи, надолго закрывшие небо. Начались затяжные дожди, град, грозы с мощными раскатами грома и молниями. Но главное, эта страна, всегда обласканная благосклонным к ней солнцем, вдруг лишилась его тепла и света. Народ воспринял это как страшное бедствие, трагедию. Жрецы Амона и других богов пытались справиться с бедствием, но напрасны были их моления и жертвы. Страну охватил панический страх. Для Аменхотепа IV ситуация была драматична вдвойне. Ведь в Египте фараон не только царь, он еще и бог. И потому все хорошее и все плохое в стране мистическим образом связывается именно с ним. Он лично ответствен за обрушившиеся несчастья. Аменхотеп IV понял: отвести беду от страны – значит отвести ее и от себя.

Может быть, Солнце разгневалось на Египет из-за недостаточного внимания к нему? Может быть, египтяне молятся не тем богам и их статуи в темных храмах не могут помочь людям? Надо молиться «Видимому Солнцу», а не старым богам, – с этой радикальной идеей Аменхотеп IV и выступил перед народом. Именно в это время он ввел в свою титулатуру слова «Единственный для Ра».

Действия фараона «достигают цели»! Спустя некоторое время извержение прекращается. Солнце вновь появилось над Египтом. Народ ликует. Тут и возникла идея о «ликовании на небосклоне», связываемая с «выздоровлением» Солнца. Не проходит и двух лет, как все повторяется. Но теперь фараон знает, что надо делать: молиться и приносить дары новому богу – «солнечному диску» Атону или его древнему предшественнику – Ра. Старые боги отодвигаются на второй план. И снова через некоторое время извержение прекращается. Опять – Солнце, опять – нормальная жизнь. На этом этапе двоеверие, хотя уже и ослабленное, сохранялось. И Атон этого «не прощает». На шестом году правления Аменхотепа IV начинается третье извержение, завершившееся, как мы знаем, взрывом Санторина.

Сопровождаемые гулом дальнего извержения огромные удушливые тучи, рассекаемые грохочущими молниями, закрыли непроницаемым пологом долину, принося с собой гибель десяткам тысяч людей. Кошмар продолжался день, другой, третий. Трудно представить себе весь драматизм этих беспросветных суток. Естественно, что в мятущихся толпах все больше должна была зреть жажда увидеть диск Солнца, олицетворяемый единственным богом – богом Солнца – Атоном. Обеты, жертвы, моления, клятвы. И вот наконец сквозь тучи прорезается багровый солнечный диск, что вызывает неописуемый восторг и покаянное стремление покончить с двоеверием. Аменхотеп IV стал Эхнатоном, началось строительство новой столицы, посвященной Атону, где Эхнатон клятвенно обещал построить «дома ликования в небосклоне». Выбор места для новой столицы – Ахетатона – вполне можно объяснить, например, тем, что именно здесь фараон увидел выглянувшее из-за туч Солнце или до этого места докатились волны разбушевавшегося моря. Все трагедии завершились. Жизнь вошла в нормальную колею. Вскоре фараон узнает, что вулкан, грозивший гибелью Египту, угас.

Последняя вспышка усиления культа Атона – на двенадцатом году правления Эхнатона – могла иметь самые разные причины: это и слабые остаточные извержения, следы которых не дошли до наших дней; и желание Эхнатона логически оформить свое учение о «Солнечном диске». А может быть, было что-то совсем иное… Как бы то ни было, Эхнатон, «спасший Египет от гибели», окружен почитанием. На него все надежды: а вдруг все начнется сначала?! Он – гарантия солнечного света, без которого все живое гибнет…

И действительно, последующие за взрывом Санторина одиннадцать лет, до окончания его царствования, протекали без потрясений. Наступило время наследников – опять спокойно. Но затаившиеся служители Амона поднимали головы. Ведь прошло много лет, выросло новое поколение, для которого все случившееся – почти сказка, а вот непрерывные потери земель на востоке и юге страны – реальность. С этим надо бороться. Но кто же был богом-воителем, защитником Египта? Амон! А как с ним обошелся Эхнатон? Может быть, вообще все напасти на Египет навлек этот еретик? Скорее предать его проклятию, вырвать с корнем все, созданное им… Многие знали, как было все на самом деле, но об этом теперь следовало молчать…

Сказанное выше, конечно, гипотеза. Но кажется маловероятным, чтобы между извержением Санторина и переворотом Эхнатона не было связи. В тогдашнем Египте – стране высочайшей культуры должны были наиболее явственно «отпечататься» следы катастрофы, даже если на официальное упоминание о ней существовало «табу».

Исследование исторических последствий взрыва Санторина – фундаментальная проблема древней истории. Она касается крито-минойской цивилизации, по-видимому, переворота Эхнатона, основ греческой религии, событий, так или иначе отраженных в Библии. Не будет преувеличением сказать, что не случись на Санторине взрыв, наш сегодняшний мир был бы существенно иным.

Археология сумела приблизить к нам эпоху фараона-еретика и, ответив на некоторые вопросы, поставила перед нами новые. В 1887 году женщина из маленькой деревни Телль-эль-Амарна, расположенной на Среднем Ниле, примерно в двух километрах от восточного берега, случайно нашла несколько глиняных табличек с непонятными знаками. За них можно было выручить несколько медяков, а чтобы выручка была больше, женщина разломала таблички на несколько частей, продав их поодиночке. Торговец древностями, купивший обломки табличек, сразу понял, что в его руки попал какой-то древний текст, и предложил таблички нескольким музеям Европы. К этому времени бум по поводу египетских древностей уже прошел – прежде всего из-за того, что наряду с подлинными предметами старины Европу наводнили более или менее ловкие подделки. Поэтому ученые довольно скептически отнеслись к предложенным им табличкам, тем более что текст на них оказался написанным на вавилонском языке.

В общем, таблички из Телль-эль-Амарны оказались никому не интересны, и их обломки постепенно разошлись по рукам туристов-любителей либо осели в лавках торговцев древностями как заведомый неликвид. Лишь несколько фрагментов попало в один из берлинских музеев.

Берлин конца XIX – начала XX века был крупнейшим в мире центром ассириологии. Здешние специалисты быстро установили подлинность амарнских табличек, и вскоре из Берлина последовало указание германским агентам в Египте скупать все таблички подобного рода. Разрозненные фрагменты амарнских текстов искали и по всему миру. Когда наконец остатки архива были собраны и было установлено местонахождение недостающих частей (некоторые из них попали даже в США), ассириологи приступили к изучению «писем из Амарны».

Это был архив фараонов XVIII династии Аменхотепа III и его сына и преемника Аменхотепа IV (Эхнатона), правивших в XIV веке до н. э. Он содержал их переписку с царями Хеттии, Месопотамии и других областей Передней Азии. Перед потрясенным научным миром открывались новые, совершенно неизвестные дотоле страницы истории. Ученые поняли, что холмы Телль-эль-Амарны должны скрывать и другие подобные таблички. Возможно, там будут сделаны и еще более интересные находки.

В 1891 году разведывательные раскопки в Амарне начал знаменитый английский археолог У. Питри. Работы продолжались два сезона, после чего Питри прекратил исследования – никаких сколько-нибудь значительных открытий ему сделать не удалось. И лишь 16 лет спустя, в 1907 году, в Амарну приехала экспедиция Германского восточного общества, которой руководил Л. Борхардт – выдающийся немецкий археолог, ученик известного египтолога А. Эрмана. Борхардт хорошо разбирался в египетских древностях, архитектуре и изобразительном искусстве, был отличным организатором и умелым руководителем. Раскопки Телль-эль-Амарны, планомерно проводившиеся им на протяжении семи лет, можно считать образцовыми. После Первой мировой войны работы в Амарне продолжила экспедиция английского Фонда исследования Египта.

Так постепенно, сантиметр за сантиметром, из земли стали подниматься руины Ахетатона – столицы фараона Аменхотепа IV, «солнечного города», который в надписи на одной из гробниц прославлялся как «могущественный город лучезарного Атона, великий в своем очаровании… полный богатств, с жертвенником Атона в центре его».

Сегодня большая часть огромной резиденции Эхнатона раскопана и облик города можно представить себе в общих чертах: это широкие главные улицы с домами знати и богачей и узкие переулки с лачугами солдат и ремесленников в тех кварталах города, которые можно считать первыми в мире гетто для бедняков. Известен также громадный район, где обитало «солнечное» жречество, с роскошными улицами для процессий, с молельнями, украшенными колоннами, скульптурами, рельефами и символами Солнца.

В близлежащих горах археологи обнаружили 24 каменные усыпальницы. Многие из них остались недостроенными. Эти усыпальницы благодаря их прекрасным рельефам, фрескам и надписям дают нам возможность получить представление об Эхнатоне и его времени. Амарнский период был кратким, но чрезвычайно ярким этапом древнеегипетской истории и имел важные последствия для всех сфер египетской культуры. В этот период писалось множество сочинений светской литературы на новоегипетском языке, и среди них – любовная лирика, «песни услаждения сердца». Для искусства периода Амарны характерны яркий реализм, светскость, что особенно отчетливо проявилось в целой галерее скульптурных шедевров – портретов Эхнатона и членов его семьи, созданных в совершенно новой, свободной манере. Самый известный из них – знаменитый бюст царицы Нефертити, созданный в мастерской неизвестного скульптора из Амарны.

В Телль-эль-Амарне археологами были обнаружены мастерские скульпторов, создававших портреты по гипсовым маскам, снятым с живых и мертвых людей. Среди них – мастерская «начальника скульпторов» Тутмоса, в которой оказался еще один портрет Нефертити – судя по всему, незаконченный. Очевидно, скульптор работал с натуры. Сегодня эта небольшая (33 сантиметра в высоту) головка царицы Нефертити, сделанная из песчаника, хранится в Каире, в Египетском музее. На царице головной убор, низко надвинутый на лоб и двумя закругленными концами плотно закрывающий уши. Нежный овал лица, удлиненные глаза и красиво очерченные губы полны бесконечного очарования.

В 1907 году, когда экспедиция Борхардта лишь приступала к раскопкам в Амарне, другая экспедиция, которой руководил американец Т. Дэвис, обнаружила в Долине царей таинственную гробницу. Вход в нее был замаскирован и выглядел, как обычная расселина в скале. Начав ее расчищать, археологи увидели грубо высеченные каменные ступеньки, которые шли вниз. Там, где они кончались, брал начало лабиринт подземных ходов, заваленных землей и камнями. Постепенно разбирая их, археологи все глубже и глубже продвигались в толщу горы. Неожиданно перед ними предстала стена, сложенная из огромных каменных блоков. Пришлось разбирать и эту стену. За ней открылся узкий проход, заваленный камнями.

Среди этих камней Дэвис обнаружил стенку роскошного деревянного гроба. По мере дальнейшей работы археолог все более и более утверждался во мнении, что некогда здесь в большой спешке вскрывали гробницу, а потом замуровывали вновь.

Устранив последние препятствия, археологи добрались до погребальной камеры. Здесь находились остальные части гроба. Он был сделан из кедрового дерева и покрыт золотом, все части гроба скреплялись золотыми гвоздями. На стенке гроба была вырезана надпись: «Он сделал это для своей матери». Несомненно, что этот гроб был извлечен из саркофага, принадлежащего некоему знатному лицу. Надпись на стенке гроба и другие тексты, найденные в гробнице, в совокупности показали, что речь идет о царице Тэйе – матери Эхнатона. Она была не египтянкой, а происходила из какого-то другого азиатского народа. Может быть, подобное происхождение и объясняет странные, с точки зрения египтян, религиозные воззрения Эхнатона. Кроме разбитого гроба, стоявшего когда-то в саркофаге, в погребальной камере археологи нашли дорогую посуду из алебастра и фаянса, сосуды для косметики, цветные чаши и т. п. Саркофага не было. Судя по тому, что большинство драгоценных предметов осталось на месте, в гробнице побывали не грабители. Здесь произошло что-то другое.

Начав внимательно осматривать камеру, археологи обнаружили в ее задней части небольшую нишу, в которой находился сделанный в форме человеческого тела гроб. Его крышка сдвинулась с места, открыв голову мумии. На одной из глазных впадин лежал амулет в виде золотого орла: по-видимому, он свалился туда с груди мумии, когда крышка соскользнула с гроба. На верхней части крышки сохранились иероглифы: «Прекрасный властелин, единственный избранник Ра, царь Верхнего и Нижнего Египта, живущий в правде, господин обоих царств… Прекрасное дитя здравствующего Атона, имя которого будет жить всегда и вечно». Неужели это Эхнатон?

Тело загадочного покойника было обернуто тонкими золотыми пластинками и забальзамировано. Однако сырой климат гробницы сделал свое дело: за несколько тысячелетий влага в конце концов справилась с бальзамом, и извлеченная на поверхность мумия оказалась в чрезвычайно плохом состоянии. Лишь после многих месяцев кропотливой работы ученые сумели получить первые представления о возрасте и конституции тела покойного.

Состояние, в котором оказалась мумия – сорванная крышка гроба, распеленатая часть головы, – говорит о том, что после погребения в гробницу кто-то наведался. Цель у этих людей была одна: уничтожить некое ненавистное имя. Из золотых пластинок, которые крест-накрест лежали на груди покойника, были вырезаны иероглифы выгравированного на них когда-то имени. На четырех кувшинах из алебастра – канопах, в которых хранились извлеченные при бальзамировании внутренности, были видны следы какой-то надписи, но и она была старательно стерта. И лишь на четырех кирпичах, служивших опорами гроба, сохранилось имя фараона Аменхотепа IV – Эхнатона.

Убедительная находка? Как оказалось, нет. Исследования самой мумии показали, что она не может быть телом Эхнатона. Этот фараон, хотя и умер молодым, все же был старше того человека, чья мумия найдена в этой гробнице. Тем не менее, гроб, скорее всего, являлся гробом Эхнатона. Возможно, что фараон был похоронен в нем со всеми почестями. Но несколькими годами позже его останки заменили на мумию его зятя – фараона Семнехкара. Что случилось с вытащенной из гроба мумией Эхнатона, неизвестно – скорее всего, ее просто уничтожили. Неясно также, куда делся саркофаг с мумией матери Эхнатона – царицы Тэйе. Несомненно, что его вынесли из погребальной камеры – но куда и зачем? Может быть, ее останки где-то перезахоронили? Может быть, она лежит вместе со своим сыном – Эхнатоном? Или ее прах также уничтожили? Как бы то ни было, остатки царской мумии, обнаруженные Дэвисом, породили уйму вопросов, на которые специалисты и по сей день не нашли окончательного ответа.

Не менее интересна и загадочна судьба одного из наследников великого египетского реформатора – юного фараона Тутанхамона, заслуга которого лишь в том, что он умер и был похоронен, естественно, по-царски. История любит парадоксы. Тутанхамон – фараон, наиболее известный широкой публике, а для египтологов он самый незначительный монарх во всей египетской истории. Популярность Тутанхамона – дело случая. Открытие Говардом Картером его гробницы в 1922 году принесло Тутанхамону всемирную известность.

В ноябре 1922 года на египетский городок Луксор обрушилось настоящее нашествие, сотни журналистов, ученых и просто любопытных со всего мира. Газеты пестрели сообщениями о сенсационной находке – в Долине царей англичанин Говард Картер обнаружил неразграбленную могилу фараона.

Г. Картер не получил никакого образования. Отец-художник надеялся, что сын пойдет по его стопам – способности у мальчика были. Но сына не вдохновляла перспектива рисовать семейные портреты соседей и их домашних любимцев – лошадей и собак.

Когда Картеру исполнилось 17 лет, он отправился в Египет. Там он копировал на бумагу обнаруженные древние рисунки и надписи. Вспоминают, что он мог работать весь день и заснуть прямо в гробнице в компании летучих мышей. Картер полностью посвятил себя изучению Египта. Археологом он стал под руководством Ф. Петри, о котором говорили, что тот «просеял» весь Египет. Через восемь лет Картер уже занимал должность главного инспектора Службы древностей Верхнего Египта и вел раскопки в окрестностях Долины царей.

Второе действующее лицо этой истории – лорд Карнарвон V. Наследник огромного состояния был виднейшим коллекционером египетских древностей. Злые языки утверждали, что историей великой страны лорд впервые заинтересовался, увидев древнеегипетский гроб для кошки. В начале XX века Карнарвон на свои средства начал раскопки и через несколько лет выкупил концессию на исследования в Долине царей. В 1907 году Картер увлек его идеей найти могилу молодого фараона Тутанхамона. Казалось, эра великих открытий в Долине царей навсегда закончилась. Все здесь было перекопано вдоль и поперек. Среди входов в опустошенные гробницы высились горы щебня и обломков горной породы – настоящий лунный пейзаж.

Но чутье подсказывало Картеру: нужно копать дальше. Ему не давали покоя находки, сделанные в Долине царей Дэвисом. В одной из шахтовых гробниц американский исследователь нашел покрытый золотом разбитый деревянный ларец. На его крышке было написано имя Тутанхамона. Дэвис решил, что это и есть гробница малозначительного и почти забытого фараона XVIII династии.

Но Картер считал иначе. Осенью 1917 года они с лордом Карнарвоном начали раскопки на участке между гробницами Рамзеса II, Мернептаха и Рамзеса VI. Эти гробницы находятся на расстоянии примерно 60 метров друг от друга. Около захоронения Рамзеса VI археологи довольно скоро наткнулись на следы хижин для рабочих. «Несколько лачуг, – писал Картер, – были построены на куче обломков кремния, что, как известно, всегда служит в Долине верным признаком близости какой-либо гробницы». Но пять лет работы не дали никаких результатов. Нераскопанным оставался только клочок земли, на котором стояли сами хижины. Разочарованный лорд Карнарвон готов был прекратить работы. Картер отправился к нему в Англию и уговорил дать денег на еще один, последний сезон раскопок в Долине царей.

28 октября он вернулся в Луксор и привез с собой клетку с канарейкой. Египетские рабочие почему-то решили, что это добрый знак. А 4 ноября, когда Картер приехал в Долину, египтяне взволнованно сообщили ему: под лачугой строителей видна вырубленная в скале лестница. Ее расчистили, и показалась верхняя часть замурованного входа.

«Запечатанная дверь! Наконец-то мы были вознаграждены за все годы терпеливого труда», – писал Картер. Однако он сразу заметил, что в двух местах кладку входа разбирали, а потом снова аккуратно заделывали. Неужели и эту гробницу успели опустошить еще в древности?

Картер осмотрел печати. На них был изображен шакал и девять пленных – знаки царского некрополя. За дверью был заваленный камнями короткий коридор. Его расчистили и добрались до второй замурованной двери. Напряжение возрастало. Картер пробил отверстие в каменной кладке и заглянул внутрь. Сначала он ничего не видел. Но пыль улеглась, и «детали комнаты начали медленно выплывать из темноты. Здесь были странные фигуры зверей, статуи и золото – всюду мерцало золото! На какой-то миг – этот миг показался, наверное, вечностью тем, кто стоял позади меня, – я буквально онемел от изумления».

Комната была доверху наполнена: инкрустированная мебель, одежда, самые разные бытовые предметы. Помимо прочего, здесь стояли три больших ложа. Под одним из них Картер увидел отверстие в стене. Осветив его лампой, он обнаружил небольшую боковую камеру, также беспорядочно заполненную вещами. «Не было ни одного предмета, который не носил бы на себе следов разгрома… На крышке одного из сундуков отпечатались даже следы ног последнего вора».

Поднявшись с колен, Картер увидел, что две стоящие у стены позолоченные статуи охраняют третью запечатанную дверь – в усыпальницу фараона. Там его ожидали главные находки. Но сначала нужно было подготовить все необходимое для того, чтобы с невероятной тщательностью извлекать сотни хрупких предметов. «Мы ни к чему не могли притронуться до тех пор, пока не будут сделаны подробные фотографические снимки высшего качества», – писал Картер. Он принял решение законсервировать гробницу.

Археолог пригласил нью-йоркского фотографа Г. Бертона, работавшего в Долине царей с Т. Дэвисом. Бертон сделал множество снимков, добиваясь нужного освещения. Он придумал, как обойтись без вспышки. В те времена, фотографируя при недостатке света, поджигали магниевый порошок. Это было чревато пожаром, а помещение заполнялось едким дымом. Бертон с помощью системы зеркал направлял солнечные лучи в гробницу, на глубину до 30 метров. Тени почти отсутствовали, и фотографии получались очень четкими. Бертон гордо именовал эту технику «световой живописью».

Лишь убедившись, что очередная фотография передает все детали находки, Картер продолжал работу. В середине февраля 1923 года первая камера гробницы была очищена. 34 ящика с 700 драгоценными находками были отправлены к берегу Нила. Тем же путем, но в обратном направлении эти предметы попали в Долину – три тысячи лет назад, в сопровождении торжественной похоронной процессии.

17 февраля 1923 года Картер начал разбирать замурованный вход в погребальную камеру. Он пробил дыру в кладке, поднес фонарь и увидел, как что-то блеснуло. «Это был вход в усыпальницу фараона, а то, что преграждало путь, оказалось одной стороной гигантского позолоченного ковчега, сооруженного для защиты и сохранения саркофага». Дрожащими от волнения руками Картер открыл створки ковчега и увидел еще один обитый золотом ящик. Печать на нем была цела! Впервые в Долине царей была найдена неразграбленная усыпальница фараона.

Но не все шло гладко. В Каире скоропостижно скончался лорд Карнарвон. Без его финансовой помощи работы застопорились. Кроме того, у Картера возникли неожиданные проблемы с египетскими властями. Обидевшись на то, что ученый провел на экскурсию в гробницу Тутанхамона жен своих коллег, отказав делегации каирских чиновников, египтяне решили отстранить археолога от работы. Однажды вечером к нему домой явились солдаты с требованием отдать ключи от решетчатой двери, которой на ночь закрывали вход в гробницу. Картеру пришлось подчиниться. Он был в отчаянии…

И все же власти поняли: другого специалиста такой квалификации, способного провести работы в гробнице Тутанхамона, просто нет. Картера пригласили снова. Следующий сезон начался с разборки погребальных ковчегов. Их оказалось четыре, и каждый последующий был украшен искуснее предыдущего. «Как в этом ограниченном пространстве отделять и передвигать весившие от четверти до трех четвертей тонны части ковчегов, не причиняя им чрезмерных повреждений?» – писал Картер. 84 дня археолог разбирал ковчеги и выносил их из камеры.

Разобрав четвертый ковчег, он увидел саркофаг, сделанный из цельного куска желтого кварцита. На нем лежала гранитная плита. Ее подняли, и Картер остолбенел. «Возглас удивления вырвался из наших уст. Выполненное с исключительным мастерством золотое изображение юного царя заполняло внутренность саркофага. Это была крышка чудесного гроба в форме человеческого тела, длиной около 2,25 метра».

В скрещенных руках Тутанхамон держал посох и опахало – символы царской власти. Лицо на крышке гроба казалось живым. Оно было сделано из золота, глаза из арагонита и обсидиана, брови и веки из синего стекла. Столь же прекрасными были изображения молодого фараона на крышках остальных гробов.

Картер с величайшей осторожностью разобрал второй гроб и обнаружил под ним третий. Он весь был сделан из чистого золота. Толщина стенок достигала нескольких миллиметров, весил гроб ПО килограммов. В полной тишине Картер и его помощники начали медленно снимать тяжелую крышку…

Это было, пожалуй, единственное разочарование за все время кропотливой работы исследователя в этой гробнице. Бальзамировщики слишком сильно умастили мумию Тутанхамона ароматическими смолами и благовониями. Поэтому она плохо сохранилась. «Ирония судьбы заключается в том, – с горечью писал Картер, – что мумии, которые побывали в руках грабителей и жрецов, сохранились лучше, чем эта нетронутая». Именно извлечение из замкнутого пространства саркофагов спасало мумии от разъедающего действия ароматических смол. Голову и плечи мумии скрывала золотая маска – удивительно красивый портрет юноши с тонкими аристократическими чертами лица. Осторожно сняв маску и вглядевшись в лицо мумии, Картер был поражен тем, как точно древний художник передал облик молодого фараона.

До того как была найдена эта гробница, о существовании Тутанхамона знали лишь немногие египтологи. Благодаря Говарду Картеру в наши дни имя юного фараона известно больше, чем имена великих завоевателей, правителей Египта – Хеопса и Рамзеса Великого.

Правивший с 1333 по 1323 год до н. э. Тутанхамон, видимо, был младшим (возможно, приемным) сыном «фараона-еретика» Эхнатона. И одновременно – его зятем, поскольку был женат на дочери Эхнатона (фараоны, как правило, женились на своих близких родственницах, чтобы сохранить чистоту царской крови).

Царевич Тутанхамон жил при дворе в Амарне. В возрасте девяти лет он стал царем, а умер в возрасте восемнадцати. Был ли он сыном Эхнатона, Аменхотепа IV, или простолюдином? На этот счет имеется множество теорий, но все они остаются в области гипотез. Значение его имени точно неизвестно. «Атон, даватель жизни», «Живой образ Атона» или даже «Сильна жизнь Атона». При дворе Эхнатона он – личность сравнительно независимая, поскольку помимо Атона поклоняется и другим богам, в частности Атуму, великому создателю начала начал. И тем не менее, Тутанхамон становится мужем третьей дочери Эхнатона. В общественной жизни он не играл никакой роли. Может быть, он делил свое время между Амарной и Фивами, где находилась резиденция царицы Тэйе, которую некоторые ученые считают его матерью.

Как показали медицинские исследования мумии, Тутанхамон умер примерно в 18–19 лет. Среди версий о причинах его смерти отравление, убийство, последствия плохо залеченной раны, полученной во время охоты. О личности «мальчика-фараона» мы можем судить по многочисленным портретам и рельефам на стенах его гробницы и по вещам, находившимся в ней. О событиях его царствования почти ничего не известно.

Кое-какие детали его смерти все же дошли до нас. Изучив остатки венков и гирлянд, которые были возложены на гробы, археологи установили: Тутанхамон умер в середине апреля – конце мая. Именно тогда в Египте цветут васильки и созревают плоды мандрагоры и паслена.

Эта усыпальница, поражающая нас своим содержимым, видимо, была значительно скромнее гробниц других царей. В книге «Боги, гробницы, ученые» К. Керам писал: «Если этот восемнадцатилетний ничем не примечательный фараон, не совершивший ничего значительного, был похоронен с такой роскошью, то как же должны были хоронить Рамзеса Великого или Сети I? Какие же погребальные дары были собраны в их гробницах?»

Ответов на эти вопросы мы не узнаем. Если, конечно, новый Говард Картер не отыщет в Египте неведомую гробницу, которая вновь потрясет человечество.

Открытие гробницы Тутанхамона поразило весь мир. Когда и как возник миф о «Проклятии фараона», сегодня уже трудно сказать. Но в двадцатые годы прошлого столетия вся мировая пресса неоднократно посвящала ему свои страницы. Поводом для легенды о «Проклятии» послужила, вероятно, преждевременная смерть лорда Корнарвона, который умер от укуса москита после трех недель тяжелой борьбы с болезнью. Сразу же после его смерти прозвучали слова о «покарании богохульника».

Вскоре появилось новое известие о «жертве Тутанхамона» – статья под заголовком «Месть фараона», а потом заговорили о «второй», «третьей», «седьмой», «девятнадцатой жертве». Об этой девятнадцатой жертве сообщалось, в частности, в телеграфной депеше из Лондона, датированной 21 февраля 1930 года и опубликованной в одной из немецких газет: «Сегодня семидесятивосьмилетний лорд Вестбурн выбросился из окна своей квартиры в Лондоне и разбился насмерть. Сын лорда Вестбурна, который в свое время как секретарь известного археолога Картера принимал участие в раскопках гробницы Тутанхамона, в ноябре прошлого года был найден утром мертвым в своей постели, хотя вечером был совершенно здоров и не жаловался на недомогание. Причина его смерти так и не была точно установлена».

«Страх охватил Англию…» – писала одна из газет после того, как умер А. Рейд, который собирался сделать рентгеновский снимок мумии. Двадцать первая «жертва фараона» – египтолог А. Вейгалл: он умер от «неизвестного вида лихорадки».

Потом сообщалось о смерти А. Мейса, того самого, который вместе с Картером раскрыл погребальную камеру. В сообщении, правда, не упоминался тот факт, что Мейс был уже давно и серьезно болен; он все-таки помогал Картеру, но вынужден был прекратить работу именно из-за болезни.

Наконец, «покончив с собой в состоянии сердечной депрессии», умер сводный брат лорда Корнарвона Обри Герберт. И – действительно, звучит ошеломляюще – в 1929 году от укуса какого-то насекомого умерла леди Корнарвон. К 1930 году из тех, кто принимал непосредственное участие в раскопках, в живых остался только сам Картер.

«Смерть быстрыми шагами нагонит того, кто нарушит покой фараона», – так звучит один из многих вариантов надписи, которую якобы нашли в гробнице Тутанхамона и назвали «Проклятием фараона». Когда в один прекрасный день появилось сообщение о том, что в Америке при загадочных обстоятельствах умер какой-то мистер Картер и что фараон таким образом предостерегает самого первооткрывателя, расправляясь с членами его семьи, в дело наконец-то вмешались несколько известных археологов, которых возмутили все эти газетные небылицы.

Первым выступил сам Картер. Как исследователь, он, конечно, относился к своей работе с трепетом и чувством полной ответственности, но без мистического опасения или страха, которых жаждет падкая на сенсацию толпа. Он говорил о «смехотворных выдумках» и «разновидности обычных церковных историй», а затем перешел к существу самого вопроса. Во все сообщениях утверждалось, что каждый, кто переступил порог гробницы, подвергает свою жизнь опасности. Абсурдность такого утверждения легко пояснить научно – стерильность гробницы доказана путем специального исследования. Горько звучали его заключительные слова: «В этой глупой болтовне поражает полное отсутствие элементарного понимания вещей. Мы, вероятно, совсем не так далеко продвинулись дорогой морального прогресса, как полагает большинство людей».

В 1933 году немецкий профессор Г. Штейндорф обратил особое внимание на те сообщения, происхождение которых еще нужно было уточнить. Он констатировал, что погибший в Америке Картер не имел со знаменитым исследователем ничего общего, кроме фамилии. Он утверждал также, что оба Вестбурна никоим образом не были связаны ни с гробницей, ни с мумией. И после целого ряда доказательств он привел решающий аргумент: «Проклятия фараона» вообще не существует: оно никогда не было произнесено, его не содержит ни одна надпись. Штейндорф подтвердил то, что мимоходом заметил Картер: «В египетском погребальном ритуале вообще не существует подобных проклятий, он требует только проявлять к покойнику благоговение и уважение». Стремление же представить некоторые охранительные формулы заклинаний, которые встречаются на некоторых магических вещах в погребальных камерах, в качестве каких-то «проклятий» нельзя расценивать иначе, как грубую фальсификацию, как прямое искажение их смысла. Эти формулы только «должны были отпугивать врагов Осириса (покойника), в каком бы облике эти враги не появились».

Картер полагал, что разбор и описание его находок займет несколько месяцев. Но на эту кропотливую работу ушло десять лет. Только в 1932 году последние ящики с вещами из гробницы Тутанхамона переправили в Каир. Величайшая эпопея в истории египетской археологии была закончена. К тому времени Тутанхамон и его гробница перестали быть сенсацией.

Семь лет спустя Говард Картер скончался в своем лондонском доме. Смерть одного из самых известных людей 1920-х годов осталась почти незамеченной. Мир на время забыл о фараонах и тайнах их гробниц…

Но как тысячи лет назад, так и в наше время великий реформатор Эхнатон разжигает страсти. Как ни скромен фрагмент статуэтки шести сантиметров высотой из Брюссельского музея, он прекрасно воссоздает его лицо. И какое спокойствие, какой внутренний свет исходит от него. Это один из лучших портретов в египетском искусстве, где молодость сочетается с глубиной натуры, а обостренная чувствительность соединяется с задумчивостью. Несомненно, Эхнатон был человеком контрастов и противоречий. Известный египтолог А. Вейгалл, тем не менее, рисует идиллический портрет фараона: «Уже три тысячи лет он дает нам пример того, каким должен быть супруг, отец, честный человек; он показал, что должен чувствовать поэт, в чем наставлять проповедник, чего добиваться художник, во что верить ученый и что думать философ. Как и другие великие учителя, он всем пожертвовал ради своих убеждений. Увы! Его собственная жизнь доказала, до какой степени его принципы были нежизненны». Таков романтический портрет Эхнатона, украшенного всеми добродетелями, одинокого в этом слишком жестоком мире.

Царства Китая

Долина реки Хуанхэ – широкая и ровная, весной ее плодородные земли покрываются зеленью всходов, а летом высыхают под палящими лучами солнца Северного Китая. На южном берегу реки раскинулся Аньян. Через этот современный провинциальный город проходит железная дорога, но едва ли его можно считать местом, куда устремляются путешественники со всего света. И тем не менее, сюда ежегодно приезжают сотни гостей с единственной целью: увидеть остатки одной из великих цивилизаций древнего Китая, насчитывающей более трех тысячелетий истории, столицу династии Шан, расположенную менее чем в двух милях к северо-западу от Аньяна.

Некогда почти все связанное с Шан подвергалось сомнению: и имя, которое в древних текстах традиционно относилось к этой династии бронзового века, и местонахождение ее столицы, и даже сама цивилизация, созданная во времена ее правления. В письменных источниках указывалось, что цари династии Шан правили более шести с половиной веков, с начала XVII до середины XI века до н. э., и что в начале ее правления цари меняли столицу пять раз, прежде чем 19-й император обосновался в Ине, вблизи Аньяна. Почти три тысячелетия местность вокруг Аньяна носила название Развалины Иня. В наше время благодаря этим развалинам она признана одной из самых значительных, с точки зрения активного ведения археологических раскопок, и является наиболее разработанным археологами местом в мире.

С конца двадцатых годов XX века в районе Аньяна почти непрерывно ведутся раскопки. Когда весной 1976 года бригада археологов из Аньяна прибыла на место для дальнейших исследований, некоторые из них сомневались в том, что здесь можно раскопать что-то значительное. Местность повсюду пестрела засыпанными траншеями и колодцами, между которыми были беспорядочно навалены кучи земли. Чжэн Чжэньсян, руководитель раскопок, дала задание своей бригаде начать работы на участке земли, несколько возвышающемся над окружающими полями. За прошедшую зиму местные крестьяне не раз находили там предметы, относящиеся к эпохе Шан (1700–1050 годы до н. э.). В разгаре сезона раскопок у археологов прибавилось энтузиазма: они неожиданно натолкнулись на развалины каких-то построек. Среди них оказались фундаменты примерно дюжины домов, восемьдесят ям для хранения овощей и более десятка гробниц. Гробницы были построены ниже уровня пола, по древней китайской традиции, когда стены и дно утрамбовывались и мягкая почва превращалась в твердую поверхность внутри гробницы.

Наибольшую сенсацию произвело вскрытие гробницы, помеченной в регистрационном журнале раскопок номером 5. По мере продвижения ко дну гробницы, находящемуся на глубине 24 футов, археологи все больше убеждались, что гробница № 5 – необычное захоронение: она могла оказаться не только царской могилой, но и единственной досконально исследованной из них, относящейся к династии Шан, нетронутой грабителями, опустошавшими эту местность в течение трех тысячелетий.

Среди необыкновенного множества разнообразных предметов, найденных в гробнице, были 440 изделий из бронзы, 590 из нефрита, 560 из кости, большинство вырезаны из слоновьих бивней. К этому следует добавить несколько фрагментов керамических изделий и около 7000 раковин каури с берегов Южно-Китайского и Восточно-Китайского морей, которые, вероятно, использовали в виде денег. Из одной этой гробницы было извлечено бронзовых изделий в два с лишним раза больше, чем из всех могил, раскопанных археологами в Аньяне в течение предшествовавших десятилетий: зеркала, церемониальные сосуды, колокольчики и оружие, выполненные с большим мастерством и украшенные причудливым орнаментом. Искусно декорированная кухонная подставка из бронзы со следами копоти на ножках и три котелка явились первым набором подобного рода, найденным в Китае во время раскопок. Среди изделий из нефрита были ритуальные предметы и украшения, включающие изящные фигурки людей и животных: извивающихся драконов, крадущихся медведей и трубящих слонов.

Археологов не удивило, что среди раскопанного в гробнице были останки 16 человек – мужчин, женщин и детей – и шести собак, принесенных в дар обитателю гробницы. Человеческие жертвоприношения были обычным делом во времена Шан. Роскошь погребальных предметов в гробнице № 5 указывала на то, что в ней захоронен человек, который занимал высокое положение в царском доме. От его тела ничего не осталось: оно разложилось за три тысячи лет. Но когда надписи на предметах, найденных в гробнице, были расшифрованы, сразу же стало ясно, кто был погребен в этой могиле. Ее имя, написанное на костях животных и черепашьих панцирях, найденных в Аньяне, было Фу Хао. Про эту женщину было известно то, что она являлась одной из любимых и самых влиятельных жен У Дина, царя из династии Шан, правившего в XIII веке до н. э. Считается, что У Дин правил 59 лет и в течение всего этого времени отдал много сил и энергии организации и руководству военными походами. По меньшей мере двумя из этих походов руководила его супруга Фу Хао, по праву являвшаяся генералом. Как гласят надписи, обнаруженные в других местах, эта неординарная женщина командовала армией из 13 ООО человек в сражениях против племен Цян, живших к западу от царства Шан и считавшихся его исконным врагом, и возглавляла набег на государство Ту Фан, расположенное на северо-западе. Фу Хао была хозяйкой крупного земельного владения, расположенного за пределами столицы, и официально участвовала в некоторых придворных церемониях, посвященных духам и предкам Шан, что входило в обязанности только самых почетных представителей царского рода. Говорят, что сердце У Дина было разбито, когда он узнал о смерти Фу Хао. Традиция утверждает, что он выплакал реки слез на ее похоронах и она часто являлась ему в снах.

В течение тысячелетий таинственная Шан волновала воображение китайских любителей древности, была предметом спекуляций и фантазий. Китайский философ Конфуций, живший в VI веке до н. э., говорил в отношении Шан: «Как можно говорить о их церемониях? Нет ни документов, ни знающих людей». Еще больше был скептицизм историков начала XX века. Они считали легендой древние письмена, помещавшие Шан в середину трех династических эпох, почитаемых как «Золотой век» древнего Китая. Двумя другими династиями были Ся, предшествовавшая Шан, и Чжоу (1050—771 годы до н. э.), следовавшая за Шан. Пренебрегая первыми двумя, многие историки и археологи считали, что история Китая начинается с династии Чжоу.

Причиной такого широко распространенного скептицизма было отсутствие памятников и предметов, относящихся ко времени правления династий Ся и Шан. До наших дней не сохранились храмы и дворцы этих династий, что и неудивительно, так как каждая последующая династия разрушала здания предыдущей и выстраивала свои на их руинах. Что касается династии Шан, то ее архивы были разворованы после захвата ее столицы победоносными Чжоу примерно в середине II века до н. э., а уцелевшие документы поглотило время. И до тех пор пока археологи, стремясь заглянуть в далекое прошлое Китая, не начали вести серьезные раскопки на его территории, древняя история этой страны имела неясные очертания.

Работа археологов в Китае может считаться эффективной по той простой причине, что в далекие времена в Китае в могилу вместе с телом покойного клали предметы его повседневной жизни. Даже самый бедный получал пару монет, для того чтобы оплатить вход в потусторонний мир или занять там особое положение. Две причины подталкивали людей к подобным действиям. Самой главной была та, что древние верили в продолжение жизни предков в ином мире, в таком царстве, двери которого могут открыться только для тех, кто при жизни продолжает проявлять к ушедшим прародителям должное уважение. После эпохи Шан была распространена вера в то, что родственники должны получать средства для спокойной жизни в потустороннем мире, только так, считали живые, можно надеяться в дальнейшем на их совет и благоволение.

Огромное историческое наследие Китая, погребенное под землей, долгое время находилось в полном покое, отчасти из-за грозного табу, связанного с почитанием предков, что удерживало людей от того, чтобы тревожить могилы умерших. Однако среди людей всегда находятся более дерзкие, не боящиеся прогневить духов, посягнув на сокровища, хранящиеся в гробницах.

Грабители могил вряд ли были почитателями памятников древности. Например, когда в 281 году н. э. грабители проникли в гробницу царя, похороненного в III веке до н. э., они обнаружили коллекцию бамбуковых пластинок с надписями, которая для археологов могла оказаться бесценной. Эти пластинки традиционно использовались для регистрации событий и фактов; связанные друг с другом шелковыми лентами, они образовывали длинные тексты и могли сворачиваться рулонами. Грабители охапками брали несвязанные пластинки и поджигали их как факелы, чтобы освещать разворовываемую гробницу в поисках более ценной добычи. Так драгоценные записи, которые могли бы раскрыть многие тайны прошлого, были потеряны для будущих поколений, за несколько минут превратившись в золу. Пластинки, которые избежали этой участи, в свое время были обнаружены и стали частью исторического документа, ставшего известным под названием «Бамбуковые анналы». Вместе с другой информацией в них содержалась неизвестная до того времени хронологическая цепочка правивших царей династии Шан.

Имелись еще два документа, связанные с династией Шан. Один из них – это «Книга свидетельств», сборник текстов, прославляющих великие деяния царей эпохи раннего Чжоу, где описывается завоевание народа Шан победоносными Чжоу. Вторая – памятник I века до н. э., «Исторические записки», автором которых является Сыма Цянь, выдающийся историк, работавший при дворе императоров династии Хань и давший обширное описание прошлого Китая со времен легендарных до тех дней, свидетелем которых был он сам. Из материала, относящегося к династии Шан, – нескольких документов, изображающих в общих чертах генеалогию царей и указывающих на некоторые события, – Сыма Цянь извлек все, что мог. Он указал порядок смены правителей династии Шан и составил текст, который вместе с «Бамбуковыми анналами» в течение последующей тысячи лет был основным источником знаний о династии и эпохе Шан.

Во времена династии Сун (960—1279) ученые отправлялись в места, указанные в древних текстах, и собирали бронзовые сосуды эпох Шан и Чжоу, использовавшиеся в ритуалах поклонения предкам и захороненные вместе с умершими. Большинство из этих сосудов выкапывались крестьянами и грабителями могил, а затем переходили в руки торговцев или знатоков истории. Кроме списывания и толкования надписей, имевшихся на сосудах, ученые отмечали места обнаружения находок, включая указания на расположение поблизости старинных храмов и различных памятников, и давали топографическую картину региона. Составляли каталоги с описанием всего, что смогли узнать о найденных предметах. Эти каталоги даже в настоящее время считаются очень важным историческим материалом. Император Хуэйцзун, принадлежавший к упомянутой династии Сун и правивший в XII веке, был настолько захвачен коллекционированием и изучением реликвий прежних цивилизаций, что посвящал этому все свое время. Согласно оценке одного из современников монарха, в императорских тайниках число раритетов достигало 10 000. Для императора его занятие имело большое значение, так как он использовал надписи на бронзовых сосудах, связанные с древними ритуалами, в качестве инструкций от своих предков; они рассматривались как прямое послание из прошлого, неизгладимо запечатленное в металле и потому не несущее ошибок, допускаемых переписчиком и искажающих правду, передаваемую из поколения в поколение.

По мере угасания эпохи Сун монгольские орды начали совершать на Китай опустошительные набеги и изучение бронзовых сосудов прекратилось. Во второй половине XVIII века вновь пробудился интерес к изучению надписей и исторических текстов. Век спустя, когда прошлое Китая еще дремало под землей, возник еще один мощный импульс к поиску и изучению памятников материальной культуры древнего Китая, но в этот раз среди гостей из отдаленных стран.

В конце XIX века некоторые исследователи с Запада начали предпринимать рискованные экспедиции вдоль древнего Великого шелкового пути, по которому две тысячи лет назад перевозились драгоценные ткани и другие товары, вызывавшие вожделение ценителей прекрасного и бандитов. Караваны начинали свой путь под благословением и покровительством императора из Чаньаня, располагавшегося недалеко от современного Сианя в провинции Шэньси, и проходили через оазисы Средней Азии в Персию и дальше к Риму. На западе китайской провинции Ганьсу великие пустыни Гоби и Такла-Макан покрыли песками несколько оставленных поселений. Европейские охотники за сокровищами древних цивилизаций надеялись найти остатки древней китайской культуры в этих бесплодных пустынных землях, лежащих за границей современного Китая. И в этом они не ошиблись.

Среди первых исследователей, оставивших свой след в этих заброшенных местах, был шведский путешественник Свен Хедин, который между 1895 и 1926 годами пересекал пустыни Средней Азии. В самом центре пустыни Такла-Макан он обнаружил в оазисе Лоулань древнее поселение, возникшее в эпоху неолита (около 5000 года до н. э.) и процветавшее благодаря проходившему через оазис Великому шелковому пути со II века до н. э. до III века н. э., когда оно прекратило свое существование. Следом за Хедином шел немецкий исследователь Альберт фон Ле Кок. Они вернулись из своих экспедиций с верблюдами, нагруженными древними документами, предметами материальной культуры и с репутацией авантюристов.

За этими яркими личностями следовал английский востоковед О. Стейн, который с 1899 по 1915 год занимался в Средней Азии раскопками в оазисах разрушенных городов и пограничных фортов в поисках манускриптов. Стейн упорно работал под палящим летним солнцем и в трескучие морозы, когда застывали чернила. Наконец в 1907 году в Дуньхуане, древнем городе в глубине пустыни, ему удалось обнаружить и изъять то, что Запад встретил как величайшее открытие, а Китай объявил украденным национальным наследием.

В этом поселении в оазисе, где в Средние века процветала буддийская община, еще жили люди. В скале, изрезанной гротами и пещерами и называвшейся Пещерами Тысячи Будд, Стейну показали тайник с древними бумажными шелковыми свитками; некоторые из них датировались V веком н. э. Путем обмана и подкупа Стейн уговорил хранителя этого драгоценного тайника позволить ему взять отобранные свитки – в общей сложности 29 полных ящиков – в Дели, а затем он отправил их в Лондон в Британский музей. Многие из оставшихся в хранилище свитков были похищены французским востоковедом П. Пелльо и теми, кто шел следом за ним. Воодушевленные впечатляющей находкой Орела Стейна, археологи и авантюристы ринулись в Китай в надежде обнаружить то, что могло оказаться сопоставимым по значению и ценности со свитками из пещер.

К 1930 году группа обученных на Западе китайских археологов при содействии правительства смогла затормозить быстро развивавшуюся предпринимательскую деятельность иностранных экспедиций. В 1930 году Стейн, который к тому времени уже вывез множество находок, натолкнулся на препятствие, когда его среднеазиатская экспедиция попыталась покинуть страну с еще одной богатой коллекцией памятников древности. Ограничения на вывоз товаров из Китая без надлежащей проверки и разрешения сыграли свою роль. После длительного разбирательства Стейн вынужден был оставить свои сокровища в Китае.

Несмотря на то что с годами законы ужесточались и по большей части действовали эффективно, Китай и поныне прилагает огромные усилия, чтобы перекрыть каналы, через которые уходят за рубеж ценные предметы материальной культуры. Даже угроза смертной казни не стала препятствием к ограблению за последние годы десятков тысяч гробниц. Ограблению подвергаются также и музеи, испытывающие недостаток средств для организации надежной охраны. В особенности это касается мелких экспозиций в деревнях, где часто демонстрируются предметы, найденные в окрестностях. Воры получают заказы на определенный артефакт, а «клиент» иногда лично ожидает доставки похищенного предмета на судне поблизости от китайских берегов.

Бронзовые сосуды из китайских гробниц, которые страстно желали приобрести коллекционеры из-за изящных форм и необычной отделки, часто продавались дороже благодаря тонкому слою зеленой патины, образовавшейся в течение веков. Большой спрос на эти сосуды сделал их объектом мошенничества, и в течение многих столетий грабители могил доставали их из захоронений, уничтожая следы древних эпох.

Для того чтобы удовлетворить спрос на эти изделия, увеличившийся в XX веке, фальсификаторы изготавливали «древние» сосуды, используя методы искусственного нанесения слоя патины, что придает изделиям вид предметов старины. Другие умельцы восстанавливали сильно поврежденные коррозией или механическим воздействием сосуды и сбывали их в «отремонтированном виде».

Годами ловкие торговцы наживали состояния на неспособности коллекционеров определить подделку или отличить древнюю часть сосуда от «свежих заплат». Жертвами подобного мошенничества становились даже музеи. В настоящее время его удается выявить при помощи современной техники.

К примеру, при проверке под микроскопом фальшивая патина обычно определяется по неестественной структуре частиц. Тесты на физический и химический состав вещества, радиоуглеродное и термо-люминесцентное датирование, а также рентгенография вносят свой вклад в определение подлинности вещей. Но острота ума и зрения еще не утратили свое значение. Доказательством тому является случай с одним служащим галереи Фрир в Вашингтоне, которому удалось подметить, что один из экспонатов галереи, сосуд бледно-зеленого цвета, в точности напоминает виденный им ранее на фотографии сосуд с гладкой черной поверхностью. Короткое обследование показало, что это действительно тот самый сосуд и что его покрыли искусственным слоем патины, перед тем как сбыть на мировом рынке за круглую сумму.

Для производства предметов из бронзы, в особенности таких изящных, как изделия эпохи Шан, необходимо высокое техническое мастерство. Способ литья, которым пользовались ремесленники Шан, позволил им изготавливать всевозможные предметы из бронзы, начиная с маленьких церемониальных сосудов и кончая изделиями весом около тонны. Называемый «литьем в сборные формы», этот способ давал возможность точно воплотить художественный замысел автора и отлить изделие с тонкими стенками, обеспечивая тем самым экономию дорогого в то время металла.

Форма могла состоять из множества деталей. Работа начиналась с изготовления модели в форме вазы, на которую наносился рисунок. Модель обмазывалась слоем глины, создающим наружные детали формы. Этот слой снимали и разрезали на две части. После того как в края разрезанной наружной части формы вделывались трехгранные штифты для обеспечения плотной фиксации, оба сегмента обжигали и устанавливали так, чтобы внутреннюю полость можно было заполнить и создать тем самым сердцевину формы, с которой затем снимали слои определенной толщины для образования пространства между ним и сегментами. Затем изготавливали основание формы, проделывали в нем отверстие для заливки металла и отверстие для выхода воздуха. Потом форма собиралась. Между деталями вставляли прокладки для обеспечения равномерной толщины будущего отлитого сосуда. Собранную форму обмазывали глиной и переворачивали вверх дном, так чтобы в нее можно было заливать расплавленную бронзу. Менее чем через час, когда металл остывал, форму отделяли, и появлялся сосуд. Затем удалялась сердцевина и поверхность подвергалась окончательной обработке абразивным материалом, в результате чего бронза приобретала ровную и гладкую поверхность.

Изготовленные таким способом сосуды весьма ценились и использовались в семейных церемониях поклонения предкам. Среди ученых идут споры о том, служили ли существа, изображенные на сосудах, просто декорацией или они имели какое-то особое назначение. Согласно одной теории, животные рассматривались как существа, способные помочь шаманам в их стремлении установить контакт с умершими. Как сообщают старые тексты, члены семьи вставали на колени на циновках перед расставленными в определенном порядке сосудами, число которых соответствовало возрасту и рангу каждого из членов семьи. Особые сосуды предназначались для жертвования зерна и других продуктов.

Есть много свидетельств того, что в государстве Шан употребляли спиртные напитки, приготавливали с ними пишу и использовали их в церемониях. Под вино, для приготовления которого использовали просо и другие зерновые, шла более разнообразная посуда, чем под пищу. В Шан любили теплое вино и подогревали его в сосудах на высоких ножках, которые можно было ставить на угли. Правители следующей династии, Чжоу, считали, что чрезмерное увлечение Шан вином сделало их неспособными управлять государством.

Пока европейцы растаскивали манускрипты и другие находки из пустынь Средней Азии, в конце XIX века китайский ученый, с глубоким уважением относившийся к прошлому своей страны, сделал открытие, которое взволновало мир науки и начало привлекать внимание все более широкого круга заинтересованных лиц. А началось все в один из дней 1899 года, когда Ван Ижун, сотрудник Императорской академии Ханьлинь в Пекине, страдал от приступа малярии. Посетивший его в это время другой ученый, Лю Теюнь, обратил внимание на то, что его коллега лечит себя снадобьем, содержащим в качестве одного из компонентов разложившийся панцирь черепахи. Но что больше всего привлекло внимание Лю, так это то, что куски панциря, которые Ван размалывал для своего лекарства, были покрыты нечеткими изображениями знаков, напоминавших китайские письмена, но были настолько древними, что не поддавались расшифровке. Сам Ван занимался изучением надписей на бронзовых изделиях, и тут он, к своему изумлению, увидел, что знаки имеют близкое сходство со знаками на изучаемых им сосудах.

Заинтересовавшись своим открытием, Ван и Лю посетили аптекаря, у которого Ван приобрел ингредиент для своей микстуры, и он объяснил ученым, что такие панцири черепах находят где-то в провинции Хэнань. Торговцы хранили в секрете информацию о том, откуда к ним поступали эти товары, но можно было предположить, что этим местом являются окрестности города Аньяна. Время от времени местные крестьяне, по-видимому, находили в земле древние панцири и кости и продавали их аптекарям как «кости дракона». Аптекари размалывали «кости» в порошок, надеясь, что он может обладать если не магическим, то по меньшей мере благотворным действием, так как дракон считался в китайской мифологии животным, приносящим удачу. Лю прошел по всем аптекам города и скупил по возможности все, достойное внимания.

Ван начал собирать через торговцев кости и панцири, на которых были изображены знаки. Но в 1900 году печальное известие о военной оккупации западными странами Пекина, последовавшей за Боксерским восстанием, нанесло неизлечимую рану обостренному чувству национального достоинства ученого, и он покончил жизнь самоубийством. Лю унаследовал коллекцию своего коллеги и друга и расширил ее. В 1903 году он опубликовал литографии, сделанные с надписей, изображенных более чем на тысяче фрагментов костей и панцирей черепах.

Публикация Лю привлекла внимание известного китайского ученого Сунь Ижана, который использовал свои знания о надписях на древних бронзовых сосудах для расшифровки смысла надписей на костях и панцирях черепах. «Кости дракона», согласно заявлению Суня в одной из публикаций 1917 года, были в действительности гадальными костями, по которым цари династии Шан пытались узнать свое будущее, и надписи были посланиями к духам монарших прорицателей и ответами, которые они надеялись получить. Неожиданное соприкосновение Суня с посланиями древней династии Шан переполнило его благоговением, и он выразил свои чувства такими словами: «Неожиданно, на склоне дней своих, я могу видеть эти чудесные старинные знаки древних надписей».

Китайская традиция утверждает, что способность читать и писать указывает на эрудицию в такой же степени, как и почитаемое древними греками и римлянами ораторское искусство. И в самом деле, китайское слово «вэнь» может означать понятия «цивилизация» и «текст». Хотя овладение сложной системой письма пугающе длительно – уходит примерно десять лет даже у самих китайцев, награда в культурном плане завораживающе огромна: по мере овладения китайской письменностью открывается доступ ко всем значительным классическим текстам китайского прошлого. Поразителен тот факт, что за 2500 лет китайская письменность изменилась так мало, что читать Конфуция не труднее, чем читать современную поэзию, написанную в классическом стиле.

Стандартизация письменности возникла из-за необходимости коммуникации между различными областями обширной китайской цивилизации. Так как китайские иероглифы – это знаки идеографического письма, означающие главным образом смысл, а не звук, читатель может и не владеть тем диалектом, на котором говорит автор письменного текста. Эта характерная черта иероглифов играла главную роль, так как за время существования письменности число диалектов в Китае не опускалось ниже двадцати, а временами превышало сто. В действительности современные читатели древних текстов часто совсем не знают, как произносили написанные в них иероглифы их авторы.

Возникновение китайской письменности теряется в глубине веков. Самые ранние письмена были обнаружены на глиняной посуде эпохи неолита, датированной радиоуглеродным методом V–IV тысячелетиями до н. э. Эти предшественники одного из самых древних письменных языков на земном шаре имеют сходство с иероглифами, изображенными на гадальных костях и бронзовых сосудах эпох Шан и Чжоу. Хотя между временем написания этих знаков пролегают века, способ написания их твердым предметом создает аналогичную угловатость форм. Позже, по мере широкого распространения чернил и кисти, которыми писали на бамбуке, других видах дерева и шелке в эпоху Восточной Чжоу, знаки стали изображаться более плавными линиями. Эволюция знака «юй» (рыба) показывает, как средства письма влияли на очертания знаков.

Правители III века до н. э. из династии Цинь провели широкую реформу письменности, стандартизировав иероглифы, для разрешения проблем централизации власти в государстве. Эти иероглифы, претерпев небольшие изменения, используются и в настоящее время.

Развитие письменности зависит отчасти от ее функционирования. Древняя письменность, использовавшаяся для гадания (гадальные кости), записи имен царей, описи предметов погребения, стала применяться для передачи сложных понятий. Иероглифы усложнялись, два знака совмещались в одном. Например, иероглифы «женщина» и «ребенок» образовали иероглиф со значением «хороший» или «приятный». В наше время такое новое изобретение, как лазер, получило письменное изображение в китайском языке путем сочетания в одном иероглифе знаков, означающих «возбуждать», «свет», «трубка». Таким образом, количество китайских иероглифов выросло с двух с половиной тысяч, использовавшихся в древние времена, до более чем 50 ООО, собранных в современных словарях.

Хотя для того чтобы считаться грамотным, китайцу необходимо знать только около 5 тысяч иероглифов, реформаторы письменности выражают недовольство сложностью овладения письмом для большинства людей. Принимаются попытки упростить систему иероглифов, и после тысячелетий появляется угроза идеалу Конфуция, гласящему, что «все под небом неизменно: повозки движутся неизменным путем, книги пишутся неизменяемыми знаками и поведение следует неизменяемым законам этики».

Возросший научный интерес к собиранию и изучению гадальных костей увеличил число копалей, состоящих из крестьян окрестностей Аньяна, теперь уже нанятых торговцами антиквариатом. В это время ученые продолжали работу с ранее полученным Лю материалом. Один из этих ученых, Ло Чжэньюй, как рассказывают, закрывшийся от посторонних в своей комнате на 40 дней, смог разложить содержание надписей на их основные составляющие, такие как имена или названия. Ло Чжэньюй разгадал также и способ определения предсказания. Послание писали на кости, обычно воловьей лопатке или на черепашьем панцире, а с другой стороны сверлили маленькое овальной формы углубление. Прикладывая к углублению острие нагретого предмета, оракулы получали трещины на противоположной стороне кости или панциря. По форме излома предсказатель «читал» ответ на послание. Иногда оракул писал лишь послание, временами добавлялся ответ, порой записывалось подтверждение со ссылкой на результат.

Только царь мог заниматься гаданием. В своих посланиях он спрашивал о вероятности исполнения его желания, о болезнях, предстоящем рождении наследника и даже о зубной боли. Но чаще гадания посвящались жертвоприношениям, войнам, путешествиям, охоте, погоде и урожаю – делам, имеющим общественное значение, а не личным проблемам правителя. Практика использования гадальных костей, вероятно, берет свое начало в желании получить покровительство предков царя. Хотя, по-видимому, смысл формы излома часто приходилось толковать придворному предсказателю, иногда прорицал и сам царь. Анализ имен прорицателей показывает, что за время правления царей династии Шан у них на службе побывало не менее ста двадцати оракулов.

Благодаря находкам гадальных костей царя У Дина стало возможным определить масштабы деятельности Фу Хао, в том числе ее участие в войнах. Надпись на одной кости гласит: «Царь собрал свои войска и будет вести войну в этом году против Ту Фана вместе с Фу Хао, которой он поручил командование. Может ли он надеяться на покровительство?»

Торговцы антиквариатом упорно хранили в секрете информацию об источниках получения гадальных костей. Но Л о Чжэньюй продолжал их поиски. Сопоставляя факты и ведя тщательные поиски, Ло смог указать точное место, откуда выкапывали кости: деревню Сяотунь вблизи Аньяна, район, который уже давно называли Руины Иня.

Талантливый молодой помощник Ло, Ван Говэй, смог реконструировать генеалогию царей Шан, используя надписи на гадальных костях. В своей научной статье он дал список царей, почти идентичный списку, составленному двумя тысячами лет ранее Сымом Цянем, что можно считать убедительным доказательством того, что этот признанный историк дал действительно точное описание особенностей китайской культуры той эпохи, которая предшествовала династии Чжоу.

Первое научное учреждение Китая – Китайская академия (Академия Синика) была основана двумя годами позже и в качестве одной из приоритетных задач выдвинула тщательное исследование гадальных костей. В Аньян академией был направлен исследователь Дун Цзобинь, который получил инструкции определить точное место, являющееся источником костей. По его сообщениям, на землях всех крестьянских хозяйств вдоль берегов реки Хуанхэ встречаются гадальные кости и каждая деревенская семья имеет у себя некоторое их количество.

В своих заметках Дун писал, что через два дня после приезда в Аньян он нанял «маленького мальчика», чтобы тот показал ему то, что не хотели показывать взрослые, и «малыш указал на песчаный холм и заявил, что гадальные кости выкапывают из него». Восточный склон этого широкого холма, расположенного к северу от деревни Сяотунь, берет свое начало у речного берега; вершина его покрыта желтой травой. Когда Дун исследовал местность, то слова мальчика нашли подтверждение. Дун писал: «После тщательного обследования западной стороны песчаного холма вблизи хлопкового поля я обнаружил десять недавно вырытых и снова засыпанных ям».

Дун, которому помогали работники с местных ферм и шесть его коллег, раскапывал холм всю осень. Когда Дун и его команда закончили сезон раскопок, они вернулись, привезя с собой 784 кости с надписями и возросшую уверенность в том, что там можно найти что-то еще более важное. И в «Бамбуковых анналах», и в «Исторических записках» Сыма Цяня были предположения, что в этом районе находилась столица Шан. Даже отсутствие доказательств в древних манускриптах не могло заставить Дуна отказаться от предположения, что такая масса гадальных костей находится не у престола властителей династии Шан. Свой доклад он закончил словами: «Раскопки со стороны специалистов национальных научных учреждений должны быть предприняты безотлагательно», чем ускорил следующие шаги археологов.

Вскоре после раскопок Дун Цзобиня, в декабре 1928 года, Институт истории и филологии Китайской академии организовал отдел археологии под руководством Ли Цзи, тридцатитрехлетнего антрополога, обучавшегося в Гарвардском университете, который взял в свои руки руководство раскопками в Аньяне. В весенний и осенний сезоны 1929 года Ли снарядил в Аньян две экспедиции, которые финансировались из фондов Художественной галереи Фрир Смитсоновского института города Вашингтона и использовали в своей работе археологические методы, которые в настоящее время широко применяются во всем мире. Перед началом своих первых главных раскопок Ли провел топографическую разведку местности совместно с членами своей команды, состоявшей из шестнадцати человек и включавшей в свой состав некоторых будущих ведущих археологов Китая.

С весны 1929 года раскопки в Аньяне шли полным ходом, хоть и в очень тяжелых условиях. Зимы бывали настолько холодными, а летом стояла такая жара, что раскопки можно было вести только весной и осенью, в сезоны ветров. Об этих ветрах писал американец X. Крил, посетивший раскопки в Аньяне: «Слой летящей желтой пыли настолько густой, что едва можно разглядеть что-либо на расстоянии в 10 футов.

Без защитных очков не обойтись. В защитных очках, под порывами ветра, способными сбросить любого на дно тридцатифутовой ямы, наблюдать за работой многих людей и в то же время делать короткие записи научного характера – занятие для археолога не из легких».

Бандиты, которыми становились обедневшие крестьяне из окрестных районов, были еще одной опасной проблемой. Некоторые из них наживались не столько на гадальных костях, добытых из-под земли, сколько благодаря продаже прекрасных бронзовых сосудов династии Шан, похищенных из гробниц. Один из таких бронзовых сосудов продавался в Пекине торговцем антиквариата, по словам Крила, за 50 тысяч долларов, сумму, по меркам 1935 года, большую. Крил обратил внимание на то, что для крестьянина «богатство приносит опасность, а не счастье». Быстро ставшие зажиточными крестьяне, разбогатевшие на сбыте антиквариата, как он пишет, «не смеют выходить за порог своего дома в дневное время, боясь, что их похитят и будут требовать огромный выкуп».

Полиция и солдаты, охранявшие места раскопок, только увеличивали возмущение местных жителей, видевших себя лишенными археологами того, что принадлежит им по праву. Крила предупреждали о существовании некоего тайного общества, которое, по слухам, было создано для осуществления убийства руководителя раскопок. Помимо этого, археологи столкнулись с яростной оппозицией, состоявшей из уважаемых китайцев, противников любых раскопок, которые могут потревожить прах мертвых независимо от того, насколько древним является захоронение.

Несмотря на трудности, археологи продолжали упорно работать, и в сезон раскопок 1931 года, когда начали вскрывать фундамент трех главных комплексов построек, их ждала удача. Самый северный из них впоследствии назвали комплексом строений царского рода. Он располагался на берегу протекавшей здесь реки и состоял из пятнадцати крупных построек прямоугольной и квадратной формы. Их основаниями были участки утрамбованной земли толщиной до десяти футов. Ряды валунов, воздвигнутые на утрамбованной почве, наводили на мысль, что здесь были установлены деревянные столбы, поддерживавшие потолочные балки. Поражал размер некоторых сооружений. Одно строение имело в длину 280 футов, а в ширину – почти 50 и должно было, возвышаясь на равнинном ландшафте Аньяна, внушать ощущение могущества. Рядом с остатками фундамента этих сооружений были разбросаны остатки более скромных строений – маленьких круглых или квадратных ям в земле, в которых, вероятно, жили рабочие и слуги.

После нескольких сезонов раскопок археологи столкнулись с тем, что заставило их испытать страх: в земле лежало множество скелетов – свидетельство человеческих жертвоприношений. Согласно записям Ли Цзи, тогда ученые впервые обнаружили «неоспоримые подтверждения этого варварского обычая».

Самые важные раскопки начались осенью 1934 года на другом берегу реки к северо-западу от главного места раскопок в Аньяне. Раскопками в это время руководил Лян Сыюн, один из членов полевой команды Ли Цзи. Зная, что за последнее время там крупно поживились грабители могил, Лян решает перенести основную работу в это место – «важное решение», напишет Ли Цзи по поводу этой перемены. Четыре огромные гробницы были раскопаны за сезон 1934 года. За следующие 3 года были обнаружены еще шесть, не считая более тысячи мелких захоронений. Все 10 крупных гробниц оказались царскими.

Гробницы различались размерами, но все были глубокие и прямоугольной формы с входами через наклонные плоскости с северных и южных сторон. У некоторых имелось четыре входа через крестообразно расположенные пандусы со ступеньками. Хотя самое ценное из гробниц было уже похищено, сами гробницы оставались нетронутыми и предоставили археологам возможность детально изучить захоронения.

Когда умирал каждый из великих царей, похороненных в этих гробницах, вырывали огромную яму: самая крупная была почти 58 футов в длину, 52 фута в ширину в устье и 39 футов в глубину. Земля из таких ям выносилась по ступеням пандусов, вырезанным по бокам ямы. На дне выкапывали яму меньшего размера. По краям ее делали борта из утрамбованной земли и встраивали внутри деревянную камеру примерно в восемь футов высотой. Гроб с телом царя устанавливали внутри и окружали его атрибутами царского погребения. Затем камеру покрывали крышей из досок с искусной резьбой и росписью и засыпали землей. Сооружение таких массивных гробниц было бы невозможно без привлечения многочисленной, вероятно мобилизованной, рабочей силы.

По мере расчистки царских погребений археологи находили останки принесенных в жертву людей и животных. Благодаря этому они могли представить, что происходило после того, как царя проводили в мир иной. К примеру, в 11-й и последней царской гробнице, раскопанной недалеко от деревни Угуань в 1950 году, в гробах, зарытых на пандусах, ведущих к царской могиле, была обнаружена сорок одна жертва: 24 женских скелета на западной стороне и 17 мужских на восточной. Затем были принесены в жертву 8 собак – по четыре для охраны нижних концов каждого пандуса. В трех ямах, расположенных выше каждого пандуса, было погребено

16 лошадей, парами запряженных в колеснице, между каждой парой лежали по два вооруженных возницы. После того как на гробнице уплотнили землю, принесли в жертву еще животных – в основном обезьян и оленей – и несколько человек. Было найдено 34 черепа, принадлежавших мужчинам, положенных лицами к центру гробницы. На южной стороне места царского захоронения было найдено 17 общих могил, содержащих 160 обезглавленных скелетов, чьи черепа не были обнаружены. Среди них могли быть те, чьи черепа лежали внутри царской гробницы. Захоронение такого рода было не единственным, в других могилах, по мере расширения масштаба раскопок, были обнаружены группы черепов и обезглавленных скелетов.

В течение десятилетий ученые считали основной причиной принесения в жертву такого огромного числа людей – намного превышающего число слуг и спутников жизни – желание обеспечить царя достаточно большой компанией в загробной жизни. Надписи на гадальных костях рассказали, что принесение в жертву людей и животных происходило не только по случаю погребения царя. Многие из аньянских надписей указывают, что в жертву приносились захваченные на войне враги. Люди и различные животные, даже слоны и носороги, приносились в жертву духам предков, а также горным и речным духам. Однажды в ходе подобного ритуала в жертву было принесено более тысячи человек.

Чтобы понять значение жертвоприношений в Китае, необходимо понять и ту роль, которую древние китайцы отводили царю и духам его предков. Современные ученые убеждают, что древние верили в то, что духи царя выступают посредниками между обществом Шан и верховным божеством, называвшимся Ди, или Шанди. Сила этих духов предков, а значит и их способность действовать от имени царства, особенно для гарантии военной победы, зависела от жертвоприношений, которые часто бывали бескровными, такими как вино, о чем можно судить по множеству ритуальных сосудов, обнаруженных в захоронениях. Но духов питали также плотью и кровью жертв. Таким образом, в интересах сообщества умерший царь, перешедший в связи со смертью в разряд духов предков, должен был взять с собой принесенных в жертву людей.

Работавших в Аньяне ждала награда, равная той, которую мечтает получить каждый археолог. Судьбе было угодно, чтобы награда оказалась в руках заслужившего ее в последний день сезона раскопок 1936 года. В шурфе у деревни Сяотунь, имевшем регистрационный номер Н127, в 4 часа дня 12 июня, согласно вахтенному журналу команды археологов, внезапно появились многочисленные черепаховые панцири. «Когда в 5 часов 30 минут мы закончили рабочий день, за полтора часа было раскопано и очищено только половину квадратного метра поверхности, покрывавшей плотно уложенные черепаховые панцири». На следующий день фронт работ был несколько расширен в надежде, что будет достаточно времени, чтобы раскопать и очистить содержимое «удивительного архива», как эту находку назвали в вахтенном журнале.

Вскоре, однако, стало ясно, что извлечь панцири по одному будет делом долгим, так как, сложенные штабелем, они за три тысячи лет нахождения в земле спрессовались в твердую массу. И ее следует раскопать целиком. Не прекращая работы в течение четырех суток, полевая команда наконец отделила более чем трехтонный блок панцирей от почвы.

Ушло несколько месяцев кропотливой работы на разделение и осмотр панцирей. В итоге количество письменных памятников, хранившихся в яме Н127, составило 17 096 единиц, из которых все, кроме восьми, были черепашьими панцирями. Предположили, что большая часть архива была захоронена во времена правления У Дина, и все находки настолько хорошо сохранились, что на ряде панцирей еще оставалась ярко-красная краска, которой первоначально наносилась надпись на панцире, а затем по ней производилась гравировка. Кроме огромного объема информации, содержащейся на панцирях, для Ли Цзи находка архива была «одним из тех кульминационных моментов, которые дает нам духовное удовлетворение, превосходящее все остальное».

Радость открытия вскоре была омрачена: в 1937 году в Северный Китай вторглись японцы, и работы в Аньяне были остановлены. Окончание же войны не принесло долгожданной стабильности. Когда коммунисты зажали в тиски послевоенный Китай, некоторые из ветеранов довоенных раскопок в Аньяне вынуждены были искать убежище. Дун Цзобинь и Ли Цзи перебрались на Тайвань, где Ли Цзи основал в Тайванском университете археологический факультет и продолжил изучение аньянских находок, публикуя получаемые результаты. В континентальном Китае страсть к раскопкам перешла, таким образом, к новому поколению китайских археологов, которые, несмотря на смену идеологии и руководства, остались верными наследниками научных традиций, заложенных Ли Цзи и его коллегами более двадцати лет назад.

С образованием Китайской Народной Республики в 1949 году археология совершила грандиозный скачок в эру успехов. 24 мая 1950 года новое законодательство взяло под охрану предметы древней культуры и памятники старины, был запрещен экспорт предметов искусства, представляющих историческую ценность, и упорядочена археологическая деятельность по всей стране. При коммунистах археологию стали считать делом государственным, а ее изучение, до того почти не практиковавшееся в Китае, стало учебным курсом в некоторых китайских университетах. Теперь археология Китая обратила свой взор к тому, что оставили после себя бедные и незнатные слои населения Древнего мира, не ограничиваясь изучением только наследия богатых. За массовым подъемом крупномасштабного строительства объектов сельского хозяйства и промышленности, развернувшегося по всей стране и приведшего к обнаружению множества новых захоронений, последовал небывалый рост числа находок.

Раскопки в Аньяне были возобновлены в 1950 году и продолжаются до настоящего времени. Одновременно с изучением важных и впечатляющих находок, таких как гробница Фу Хао, которая была обнаружена в 1976 году, новое поколение археологов ведет тщательную работу, просеивая каждую порцию грунта в поисках мельчайших частиц, свидетелей прошлого, на площади более девяти квадратных миль в районе Аньяна. Масса археологического материала, обнаруженного в этом месте раскопок, формирует основную базу современных знаний об эпохе Шан.

В Шан было развито сельское хозяйство, в качестве основной зерновой культуры выращивали просо, обрабатывая землю орудиями, изготовленными из дерева и кости. Развитыми были ремесла и искусство. В Шан была создана техника обработки металла, которая нашла широкое применение в будущем. Изготовление изделий из бронзы – используя древесный уголь в качестве топлива и разливая расплавленную бронзу в глиняные формы для получения ритуальных предметов и оружия – стало основой промышленной деятельности. В Шан обрабатывали нефрит, создавая из этого твердого материала прекрасные изделия, и, как свидетельствуют остатки отпечатков шелковых тканей на бронзовых сосудах Шан, в царстве, по-видимому, научились выращивать шелкопряда и прясть из него волокно. Во времена правления династии ученые наблюдали за небом и вели календарь, месяцы которого соответствовали фазам Луны, а годы – положению Солнца. Но еще важнее было изобретенное в Шан письмо, сохранившееся на гадальных костях и бронзовых изделиях. Оно представляло из себя логограммы, символы, обозначавшие целые слова и послужившие основой для создания современной китайской письменности. Цари Шан часто считали необходимым для себя отправляться на войну для покорения государств, угрожавших их границам. В гадальных костях имеются ключевые сведения о военной стратегии и вооружении. В них говорится о том, что пехота и лучники вместе составляли соединения, включавшие подразделения левого фланга, правого фланга и центра, каждое из которых состояло из ста воинов. Жертвенные захоронения колесниц с возницами указывают на то, что использовались соединения, состоящие из пяти подразделений, каждое из которых состояло из пяти колесниц. Комплекты вооружения были найдены вместе с колесницами. Каждый комплект обязательно включал лук, изготовленный из воловьих рогов и сухожилий, высотой в рост человека, из которого, по-видимому, стреляли оперенными деревянными в полдлины лука стрелами с наконечниками из заостренного камня, кости, рога, куска черепашьего панциря или бронзы. В дополнение к этому воины имели небольшой бронзовый нож, точильный камень, бронзовую алебарду с деревянной рукояткой длиной около метра и деревянный щит, обтянутый кожей и украшенный изображением тигра.

У археологов возник вопрос: как в XIII веке до н. э. эта культура бронзового века могла так стремительно развиться? Частичный ответ на него был получен, когда в 50-х годах были обнаружены два главных места, представляющих интерес для археологов, культурный слой которых был старше аньянского и указывал на то, что корни цивилизации Шан лежат очень глубоко. Одним из археологических объектов стал город, имевший стену, вблизи Чжэнчжоу в провинции Хэнань. В ходе широкомасштабных раскопок некоторые ученые пришли к выводу, что это была Ао, ранняя столица государства Шан. Можно было предположить, что отсюда цари перебрались в Аньян. В семидесяти милях к западу, возле современного Яныии, в некоторых местах была обнаружена еще более древняя культура, известная как Эрлитоу. Находка в 1976 году того, что могло быть дворцом, относящимся к культуре Эрлитоу, привела некоторых ученых к заключению, что это бывший город Бо, первая из пяти столиц Шан, известных из древних надписей. Так как многие элементы культуры, обнаруженные в Эрлитоу и Чжэнчжоу, были схожи с найденными в Аньяне, ученые сделали заключение, что Эрлитоу, Чжэнчжоу и Аньян представляют соответственно раннюю, среднюю и позднюю стадии цивилизации Шан.

Используя радиоуглеродный анализ, определили, что самый ранний слой культуры Эрлитоу относится к концу III и началу II тысячелетия до н. э., к тому времени, которое, согласно традиционной хронологии, соотносится с династией Ся. Начало династии Шан обычно относили на несколько веков позже, примерно к XVII в. до н. э. Начались дебаты – не относится ли ранний период Эрлитоу к династии Ся, самой древней из трех династий бронзового века, описанных древними китайскими авторами. Эпоха династии Ся, которая, согласно древним авторам, охватывает период с XXII по XVIII век до н. э., остается настолько же загадочной для современных историков, как и эпоха династии Шан для ученых конца прошлого века. Разговоры о том, существовала ли на самом деле династия Ся или нет, могут продолжаться до тех пор, пока письменные свидетельства той эпохи – если в эпоху Ся существовала письменность – не наберутся в достаточном количестве.

Если династия Ся действительно существовала, то ее эпоха частично совпадала с эпохой Шан, как это было с Чжоу – могущественным соседом династии Шан на западе, который в культуре во многом соответствовал Шан и, несомненно, сосуществовал с ней по крайней мере в поздний период этой эпохи. В середине XI века до н. э. Чжоу стала достаточно сильной, чтобы захватить территории Шан, разграбить столицу в Аньяне и основать новую династию. Затем победители заложили для себя новую столицу вблизи Сианя в провинции Шэньси. Так как она была расположена на западе, то ранний этап правления Чжоу принято называть эпохой Западной Чжоу, в отличие от позднего этапа, Восточной Чжоу, когда столица Чжоу была перенесена на восток, в Лo-ян. Цари династии Западная Чжоу стали хозяевами обширной территории Китая: от Внутренней Монголии на севере до реки Янцзы на юге, от Ганьсу на западе до берега моря на востоке.

Искусства и ремесла, созданные во времена династии Шан, получили дальнейшее развитие во времена Западной Чжоу. В земледелии появилась новая культура – соевые бобы, урожаи были повышены благодаря введению севооборота, когда некоторые поля остаются под паром и восстанавливают свое плодородие. Относясь к ритуальным церемониям с тем же почтением, что и их предшественники, правители Чжоу продолжали развивать литейное дело, изготавливая церемониальные сосуды. От эпохи Западная Чжоу до нашего времени дошло много бронзовых изделий и гадальных костей с письменами. Надписи на бронзе отличаются объемом информации, богатством исторического содержания; причиной тому привычка царей отмечать на бронзовых сосудах приказы, отдаваемые чиновникам, и свои военные предприятия. Умение выплавлять бронзу, по-видимому, подсказало способ плавления железной руды и изготовления изделий из железа, образцы которого были недавно найдены у Сань-мэнься в провинции Хэнань.

Самым главным достижением правителей Западной Чжоу было укрепление и усовершенствование сложной административной системы, которая регулировала сбор и расходы военных и экономических ресурсов, системы, благодаря которой все последующие режимы находятся перед Западной Чжоу в долгу. Цари этой династии, оправдывая свои завоевания, создали идеологическую платформу для китайского государства на тысячелетия вперед, и этой идеологией объясняются как свержения правителей-тиранов, так и, наоборот, их добросовестность по отношению к народу. Основой этой идеологии был постулат о священном покровительстве, которое оказывает высшее божество власть предержащим, что позволяло им править только до тех пор, пока они оставались добродетельными. Если они обманывали ожидания своего народа, то этот «мандат небес» упразднялся восстанием внутри страны или военным вторжением извне.

При царях династии Шан процветали металлургия, сельское хозяйство, оружейное дело, искусство, письменность и другие элементы китайской культуры. К тому времени, когда правители династии Западная Чжоу в 771 году до н. э. перенесли свою столицу на восток, в Лоян, была уже заложена твердая основа для следующей яркой фазы развития китайской цивилизации.

Случайно найденный при раскопках предмет дает археологам уникальную возможность соприкоснуться с древними народами. Так находка в гробнице египетского фараона Тутанхамона серебряной трубы и маленькая глиняная окарина (флейта), раскопанная в захоронении майя, явились посредниками между современностью и прошлым. Мелодии, вернувшие эти музыкальные инструменты к жизни, свое чистое звучание пронесли через тысячелетия. То же самое ждало и 26 колоколов, обнаруженных в 1979 году в гробнице в провинции Хэнань, где 2400 лет назад был погребен один китайский аристократ. Колокола с изображенными на них драконами – каждый колокол способен издавать две разные ноты – имели надписи, восхваляющие их музыкальные возможности. Когда ударяли молоточками по краям и средней части колоколов, они издавали нежные звуки, которые услаждали ухо аристократа.

Открытие передвижной выставки китайских древностей в Сиэтле в штате Вашингтон было запланировано на июль 1988 года, и колокола должны были стать одним из основных экспонатов. Кому-то в голову пришла идея продемонстрировать звучание этого музыкального инструмента в шоу, но хранители музея знали, что продолжительная эксплуатация колоколов может причинить им вред. И тогда было найдено решение: сыграть один раз мелодию на колоколах в Китае и записать звуки каждого колокола. Никто не мог себе даже представить, какую музыку слушали при дворе китайского аристократа, но организаторы выставки обратились к американскому композитору Н. Дерки с просьбой написать пьесу для колоколов, ограничившись возможностями инструмента. Написанная композиция была сыграна на электронном клавишном инструменте, самплере, копирующем тона колоколов. Записанная на пленку мелодия встречала посетителей при входе на выставку и создавала музыкальное обрамление сокровищам, которые им предстояло увидеть. То, что посетители слышали, было сладкозвучной современной мелодией, рожденной звуками чудесного инструмента, получившего вторую жизнь благодаря электронному колдовству XX века.

Такими колоколами владели многие китайские аристократы, которые использовали их в торжественных ритуальных церемониях или развлекали ими гостей. В 1978 году во время раскопок огромной четырехкамерной гробницы V века до н. э. у Лэйгудуня в провинции Хубэй на свет извлекли еще более великолепный набор колоколов. Он состоял из 64 бронзовых колоколов, составлявших восемь групп в соответствии с их размерами и тонами. Каждый колокол издавал две ноты, как и те колокола, которые демонстрировались в Сиэтле. Большинство колоколов имели надписи, указывавшие с поразительной точностью издаваемые ими ноты. В надписях сообщалось, что перед отливанием бронзовых колоколов точно подсчитывалась высота их звучания.

Этот набор колоколов принадлежал удельному князю И, правителю Цзэн, княжества, имевшего крепкие связи с могущественным царством Чу, расположенным на юге Китая. Колокола были погребены вместе с их владельцем примерно в 433 году до н. э., и, что кажется невероятным, когда могилу раскопали, колокола все еще находились на своем месте – висели куполами вверх, в три ряда, в великолепной раме в форме латинской буквы «L», состоящей из покрытых лаком деревянных брусьев, поддерживаемых шестью бронзовыми фигурами с мечами. Прочная рама удерживала колокола общим весом почти три тонны более двух тысяч четырехсот лет. Деревянные ударные инструменты, обнаруженные неподалеку, указывали на то, что играть должны были одновременно несколько музыкантов.

Колокола были не единственными музыкальными инструментами, захороненными с князем. Среди семи тысяч предметов, ушедших вместе с ним в могилу, были 27 барабанов, цитры, свирели, флейты, типичные для эпохи Чжоу. Рядом с инструментами археологи нашли еще одно свидетельство любви князя к музыке: останки 21 девушки, которые были, по-видимому, его придворными музыкантшами и танцовщицами. Очаровывавшие князя при жизни, они были принесены в жертву после его смерти для того, чтобы продолжать развлекать его в загробном мире.

В могиле нашли свидетельства того, что князь внимательно относился и к военному ремеслу: одна из камер представляла из себя настоящий арсенал, полный кинжалов, топоров, копий, алебард, дротиков, луков, стрел, щитов, доспехов и более 3000 бронзовых наконечников стрел.

Князь был типичным представителем своего времени. Он жил в эпоху Восточной Чжоу (771–221 годы до н. э.), последовавшей за эпохой Западная Чжоу (около 1050—771 годы до н. э.). Историки назвали эпоху Восточная Чжоу и определили ее началом 771 год до н. э. из-за того, что царь династии Чжоу перенес в этот год свою столицу из города Сиянь на восток в город Лоян, чтобы обезопасить себя от нападений варваров, надвигавшихся с запада. Эпоха Восточная Чжоу характеризуется огромными переменами в технике, искусстве и интеллектуальной жизни, происходившими в течение всех 550 лет, которые она охватывает. Но это также эпоха крайней политической нестабильности, постоянных войн и непрекращающихся разрушений. Ученые подсчитали, что примерно лишь один год из пяти проходил без войн и что в результате около 170 государств и княжеств Китая пали под ударами мечей по мере постоянной эскалации масштабов и жестокости и увеличения числа армий крупных государств до миллиона воинов.

Историки делят эпоху Восточная Чжоу на две части: период Чуньцю (с 771 по 481 год до н. э.) и Чжаньго (с 481 по 221 год до н. э.). Эти названия взяты от названий двух письменных документов: «Анналы Весны и Осени» и «Трактаты о Враждующих Царствах». Первый из документов – это лаконичная хроника событий в царстве Лу, охватывающая примерно два с половиной века до 481 года до н. э., когда свыше ста княжеств и государств Восточной Чжоу были поглощены более сильными соседями и осталось только семь крупных и несколько меньших государств. «Трактаты о Враждующих Царствах» – это сборник анекдотов и басен, сообщающих о событиях следующих десятилетий, когда эти семь государств вели войны друг против друга еще активнее, чем прежде.

Многие записи о различных государствах были уничтожены после того, как оставшиеся царства пали под ударами Цинь. Но в начале II века до н. э. ряд ученых принялись восстанавливать по памяти погибшие тексты и записывать события, свидетелями которых они были в течение последних тревожных лет. Самым замечательным среди них является Фу Шэн, ученый конфуцианской школы, который, несмотря на свой более чем девяностолетний возраст, диктовал дочери заученный наизусть текст «Исторической книги», объемного документа из эпохи Западная Чжоу.

Среди других значительных работ, сохранившихся в той или иной мере, – «Книга Поэм» – антология поэзии, датируемая X–VII веками до н. э., воскрешающая радости и печали жизни той эпохи. Позже, в начале I века до н. э., был создан богатейший источник информации об эпохе Восточная Чжоу, это – «Исторические записки» Сыма Цяня, впечатляющая работа великого историка, служившего при дворе династии Хань. В этой истории Китая записаны главные события эпохи Восточная Чжоу и ранних времен; работа дополнена трактатами и хронологическими таблицами, что способствует лучшему пониманию как самих событий, так и биографий главных действующих лиц. За последние десятилетия археология обогатилась новыми письменными свидетельствовами. Найденные в бесчисленном множестве могил документы и артефакты, украшенные сценами войн, ритуалов и охоты, помогли ученым двадцатого века собрать недостающие детали.

Несмотря на катаклизмы, почти восьмисоттридцатилетняя история царского дома Чжоу охватывает самый долгий период времени в сравнении с другими китайскими династиями. Фортуна постепенно отворачивалась от этой династии, и их государство становилось все слабее и слабее. В период Чуньцю власть и влияние царя Чжоу уменьшились и поддерживались только на принадлежавшей ему территории вокруг Ванчена, его столицы, располагавшейся вблизи современного Лояна на западе провинции Хэнань. За пределами своего домена он считался не более чем номинальным главой, еще достойным того титула, который передавался по наследству его предками, – Сын Неба, но только формально державшим в вассальной зависимости те области, которые с 1050 по 771 год до н. э. составляли обширное царство монархов династии Западная Чжоу.

Вокруг урезанного царства Сына Неба в начале периода Чуньцю существовало около 170 отдельных государств, по традиции еще поддерживавших связи с правителем династии Чжоу. Некоторые из них занимали обширные территории; другие представляли из себя укрепленный город и прилегающие земли. Их растущая независимость свидетельствовала о крахе системы управления, годами создававшейся монархами династии Чжоу. В течение поколений цари династии Чжоу назначали своих сыновей и других кровных родственников вместе с министрами, крупными военачальниками и доверенными местными правителями феодальными хозяевами территорий, составлявших царство. В период расцвета этой системы наследные принцы, в свою очередь, жаловали землей своих родственников и министров, чтобы обеспечить себя верными вассалами. Как символ власти правители территорий, находившихся в сфере влияния Чжоу, получали различные титулы: гун (равно европейскому герцогу или великому князю), хоу (маркиз или удельный князь), бо (граф), цзы (виконт) и нань (барон). В результате среди элиты возникали ссоры, плелись придворные интриги и велась борьба за власть.

Свидетельством преимуществ, которые давали место на верху иерархической лестницы, служит богатство предметов, найденных в гробнице удельного князя И, владетеля княжества Цзэн. Даже относительно мелкий правитель мог вести роскошную жизнь и пользоваться большим уважением. И все же надписи на бронзовых изделиях, захороненных с князем, указывают, что старая система быстро менялась. Чжоу уже не пользовалась таким влиянием, как раньше. Удельный князь И в действительности был вассалом мощного соседнего государства Чу. К 433 году до н. э., году смерти князя И, правители Чу уже давно владели титулом ван – царь, а в течение последующих ста лет такой же титул приняли правители и всех других крупных государств.

За период Чуньцю число независимых территорий постоянно сокращалось, так как более сильные царства завоевывали и присоединяли к себе более слабые. Правители государств выясняли между собой, кто окажется достаточно сильным, чтобы руководить конфедерацией государств, открыто заявляя о том, что они правят от имени Сына Неба, царя династии Чжоу. Великий князь Хуань из государства Ци, располагавшегося на территории современной провинции Шаньцун, пришел к власти именно этим путем. Князь отразил вторжение кочевников, сплотив другие государства, затем он принял титул сюзерена. В своем новом звании Хуань занимался урегулированием споров между государствами и командовал объединенными силами в борьбе против варваров.

За время своего долгого правления (685–643 годы до н. э.) Хуань участвовал в военных кампаниях по меньшей мере 28 раз. Он успешно руководил войсками союзников в войне против государства Чу, расположенного на юге, развязав ее в 656 году до н. э. якобы для того, чтобы заставить правителя Чу регулярно платить дань Чжоу, но скорее всего ради ослабления растущего могущества последнего. По всей видимости, князь Хуань рассматривал эту дань только как необходимую формальность, которая подтверждала легенду о том, что царь Чжоу – Сын Неба, и увеличивала значение великого князя Хуаня как одного из ближайших родственников царя.

Таким образом, царь Чжоу сохранялся как ритуальная принадлежность, и могущественные сюзерены, говоря о своих правах на власть, принимали во внимание степень родства с царской особой. Они предвидели, что наступит время, когда один из них станет достаточно сильным, чтобы противостоять другим в одиночку, и князь Хуань видел таким человеком себя и действовал соответствующим образом. Но это осталось мечтой, которую прервала его смерть, после чего государство Ци утратило доминирующее положение и борьба за власть возобновилась с новой силой. К началу V века до н. э. крупные государства отказались от большей части знаков внешнего почитания центральной власти и боролись за верховную власть друг против друга, совсем не принимая во внимание царя Чжоу.

По мере быстрого упадка власти Чжоу социальная структура Китая начала испытывать радикальное преобразование. Ступенькой ниже класса крупных феодалов стоял класс, называвшийся ши, дворяне, потомки аристократов, ставшие мелкими землевладельцами или служившие у крупных феодалов в качестве мелких служащих, управляющих или профессиональных воинов. К концу периода Чуньцю государства стали слишком крупными и управлять ими стало сложнее, благодаря чему некоторые представители класса ши заняли посты министров и военачальников. С возникновением необходимости создать в таких государствах более сложную административную систему многие из дворян-ши поступили на государственную службу и образовали костяк вновь созданной бюрократии.

Военные традиции также претерпевали изменения, хотя и происходившие значительно медленнее. Большую часть периода Чуньцю в сражениях принимали участие главным образом профессиональные воины, потомки знати, которые, в отличие от простых людей, обучались мастерству владения мечом, стрельбе из лука и ведению боя на колесницах. Рекруты из крестьян играли незначительную вспомогательную роль как пешие воины.

Аристократы соблюдали определенные правила ведения войн. Битва, в которой сражались жестоко, без соблюдения правил и любыми средствами, относилась на счет варваров; среди «цивилизованных» китайцев битва расценивалась как дуэль джентльменов в увеличенном масштабе, проверка чести, смелости и мастерства. Появление воевод из числа дворян-ши не умалило аристократического подхода к войне. Дворяне-ши обучались соблюдать установленные правила ведения сражения, соответствовавшие устоявшейся практике знати. Перед началом сражения между главами вражеских войск происходил обмен вежливыми обращениями. Например, имеется запись послания, с которым воевода царства Чу обратился в 632 году до н. э. к главе вражеского войска, правителю Цинь: «Милостиво прошу позволения Вашего Превосходительства начать между нашими и вашими рыцарями игру».

Почти два столетия периода Чуньцю армии, соблюдая принятые правила, сражались главным образом с использованием колесниц, запряженных парой или четверкой лошадей с тремя воинами – возницей и двумя лучниками, которых, вероятно, поддерживал десяток пеших воинов. По мере увеличения размеров государств и уменьшения их числа количество колесниц в армиях возрастало. В 589 году до н. э. во время сражения между армиями государства Цзинь и государства Чи со стороны Цзинь в сражении участвовало 800 колесниц. Военные силы Цзинь составляли 2400 профессиональных воинов и еще по меньшей мере 8000 пеших ополченцев.

За последние десятилетия археологами были обнаружены остатки большого числа колесниц вместе со скелетами лошадей в захоронениях аристократов эпохи Восточная Чжоу. Главные находки были сделаны в 1930-е годы во время раскопок гробниц государства Вэй вблизи Люлигэ. Археологи раскопали одну яму из имевшихся в погребении и обнаружили в ней фрагменты 19 колесниц. Большая часть деревянных деталей разложилась, но детали из металла и кости остались целы и на своих местах, что позволило в точности реконструировать колесницы.

По свидетельствам археологов, колесницы периода Враждующих Царств (Чжаньго) имели более совершенную конструкцию, более надежные крепления и механические части. У старых колесниц были тяжелые, громоздкие колеса; более поздние колесницы имели колеса с 26 спицами и были чашевидной формы, что увеличивало их прочность и позволяло выдерживать сильные боковые удары. Колесницы стали еще маневреннее с использованием в лошадиной упряжке хомута, который устранял удушающий эффект старой упряжи. Огромные армии крупных государств эпохи Чжоу, выстраивавшиеся на поле брани рядами в сотни колесниц, сверкавших искусно изготовленными бронзовыми деталями конструкций, являли собой устрашающее зрелище. На некоторых колесницах бронзовые фрагменты были украшены серебром, золотом и разноцветными, покрытыми лаком кусками дерева.

Несмотря на свой устрашающий вид, колесницы стали играть все меньшую роль в сражении: они стоили дорого и исчерпали свои возможности. К VI веку до н. э. появилась необходимость менять технику ведения боя. Военные конфликты отодвинулись за пределы тесных центральных равнин и долин среднего и нижнего течения Хуанхэ, где можно было успешно использовать колесницы. Армиям крупных государств все чаще приходилось сражаться в гористых и болотистых местностях, совершенно не удобных для колесниц. Требовались совсем иные рода войск, и с VI века до н. э. в сражениях стала участвовать только пехота. В итоге все крупные государства создали армии из пеших воинов, которых почти полностью вербовали из непрофессионалов и вооружали обоюдоострыми мечами и копьями.

Введение кавалерии, более быстрой и мобильной, чем колесницы, ознаменовалось большими военными успехами тех, кто ее использовал, начиная с V века до н. э. и далее. Северные царства, такие как Цинь, Янь и Чжао, стали сильней, приняв на вооружение кавалерийскую тактику кочевых племен и их одежду: куртки, брюки и остроконечные шлемы наездников – грозы евразийских степей, скифских всадников.

В течение 290 лет периода Чуньцю в Китае исчезло не менее ПО государств: они либо уничтожались, либо аннексировались победителем. В результате многие аристократы потеряли свой статус. И тем не менее, эти годы были относительно спокойными по сравнению с последующими двумя с половиной веками. В период Чуньцю войны часто состояли из одного главного сражения, которое быстро заканчивалось поражением одной из сторон или перемирием. В период Чжаньго число войн стало меньше, уничтожено было только 22 государства, но эти кампании были намного масштабней и продолжительней. Соперничали уже не мелкие царства. Мощные государства, имевшие огромные армии, вели войны, часто продолжавшиеся в течение нескольких лет.

В это время все чаще использовали крупное пешее войско, иногда поддерживаемое конными лучниками, что свидетельствует об окончании войн, проводившихся в соответствии с рыцарскими правилами. Использование в большом числе пеших воинов открыло дорогу для незнатных людей, которые могли теперь пробиться через социальные барьеры древних обычаев и занять места во властных структурах. Быстрое продвижение вверх было перспективой для профессиональных воинов. В то же время аристократы могли потерять свое положение, будучи некомпетентными в военном деле, многие из них опускались по социальной лестнице, не получая добычи в сражении. Когда государства зажаты тисками отчаянной борьбы за выживание или первенство, только результаты имели значение. Тот, кто умело сражался, мог рассчитывать на богатые дары независимо от своего социального положения. Отличившиеся в битве дворяне-ши получали в награду участки земли, простолюдины – официальные должности, а рабы – свободу.

В некоторых государствах человек низкого происхождения становился воеводой. Насколько высоко ценилось военное мастерство, можно судить на примере Сунь Цзы, известного также под именем Сунь Калека. Этот низкородный житель государства Вэй совершил какое-то преступление и был приговорен к отсечению ступней ног. Став калекой, он был затем принят на службу в государстве Ци, так как пользовался репутацией искусного военного стратега. События происходили в период Чжаньго, когда велись непрекращающиеся войны, и Сунь Калека дослужился до положения начальника военного штаба.

Как бы сильно новый социальный порядок ни подрывал основы, на которых строилось наследование аристократами должностей, он вел к усилению влияния отдельных крупных феодалов. В каждом царстве теперь мог править только один род, и царь этого рода по своему желанию назначал или увольнял чиновников. Недавно захваченные или колонизированные земли становились административными единицами, которые управлялись назначенными чиновниками, не получавшими наследственных прав. В итоге даже наследственные вотчинные владения были превращены в такие же административные единицы.

Не удивительно, что эти перемены серьезно повлияли на жизнь крестьян. Их забирали на военную службу, что сокращало количество рабочих рук в семьях и требовало дополнительных материальных затрат со стороны семьи, так как она должна была на свои средства экипировать рекрута. Те, кто оставался работать на земле, страдали от тяжелых налогов, которые они вынуждены были платить для ведения войн и для строительства стен, дорог и каналов. Старая феодальная система предоставляла минимальную гарантию безопасности: если крестьянин выполнял свои обязанности перед хозяином-землевладельцем в урожайные годы, его не сгоняли с земли в неурожайные годы. Теперь крестьянин мог потерять свою землю, если не мог уплатить налоги, и часто должен был брать заем под высокий процент, чтобы свести концы с концами.

Так как масштабы военных действий постоянно росли, то сражения выливались в непрекращающиеся более недели побоища, а осада города могла тянуться месяцами. Мы не располагаем статистическими данными об общем числе жертв в годы Чжаньго, но можно предположить, что миллионы китайцев были убиты, так как от практики взятия пленных начали отказываться, предпочитая ей яростное сопротивление, доходящее до массового убийства. В «Исторических записках», например, сообщается, что после того, как армия Цинь победила войско государства Чжао в битве при Чанпине в 260 году до н. э., 450 тысяч захваченных воинов побежденной армии были казнены и зарыты в общих могилах победителями.

Еще до того как были обнаружены свидетельства массового убийства в таком масштабе, один китайский археолог предположил, что в 30-х годах XX века, вероятно, была раскопана одна из могил, относящихся к периоду Чжаньго, когда рабочие расчищали гробницы государства Вэй в Лю-лигэ, в районе современного Хуэй-сяня. Там им попалась узкая траншея, в которой находились останки 60 тел, все обезглавленные; несколько наконечников стрел, обнаруженных между ребрами, вызвали предположение, что жертвы были пленными, подвергнутыми массовой казни и захоронению.

Принеся огромные страдания и бедствия, война в то же время дала мощный толчок для развития государства. В период Чуньцю для защиты городов возводили высокие и крепкие стены с наблюдательными башнями. Такие стены часто строили, утрамбовывая землю или глину в больших деревянных каркасах, которые удаляли, когда эта масса становилась достаточно твердой. Свидетельством использования такого метода и являются сохранившиеся следы каркасов. Раскопки в Дане, столице одноименного государства, покоренного Ци в 684 году до н. э., показали, что в качестве фундамента для стены была вырыта узкая траншея, затем наполненная слоем утрамбованной земли; сама стена, имевшая у основания толщину 12 ярдов, была построена из уложенных друг на друга слоев земли, смешанной с большим количеством камней. Каждый новый слой был слегка наклонный, для того чтобы стена кверху сужалась.

К концу периода Чуньцю многие города стали такими крупными, что получили вторую, внешнюю защитную стену. Территориальная экспансия подтолкнула правителей крупных государств к возведению «чанченов», длинных стен, служивших для обороны новых границ. Начало этому процессу положили в государствах Чу и Ци. Остатки самой длинной стены Ци еще видны по всей ее длине, составляющей около 260 миль и тянущейся от южного берега Хуанхэ на восток до морского побережья у Цзяонаня. Позже, когда кочевники стали угрожать крупным северным государствам, начали использовать более сложные способы строительства оборонительных стен, проходящих по холмистому ландшафту. Исследование остатков внешней стены Яня, северо-восточного государства, располагавшегося на территории современных провинций Хэбэй и Ляонин, показало, что стены в гористой местности строили из каменных блоков, на стенах возводили башни для наблюдения, которые располагали с одинаковыми интервалами, чтобы стража могла подавать друг другу сигналы.

В целях более эффективного использования изменялось и оружие. Обычные виды оружия – секиры, алебарды, копья, ножи, луки и стрелы – постоянно меняли свою форму или усовершенствовались для большей эффективности. Впервые в большом количестве начали производить мечи. Мечи в Китае до династии Чжоу не имели широкого применения; их изготовляли обычно, отливая из бронзы вместе с рукояткой. Но к VII веку до н. э. мечи начали делать с рукояткой из дерева или слоновой кости, обтягивая ее шелковой тканью или шнуром, чтобы удобнее было держать в руке, а между эфесом и лезвием часто закрепляли гарду. Мечи, которые находят в могилах поздней Чжоу, часто украшены нефритом и имеют также инкрустации из серебра и золота. Гарда у некоторых изготовлена из нефрита, а лезвие имеет ножны из покрытых лаком бамбука, кожи или слоновой кости.

Древний бердыш, обычно использовавшийся пешими воинами или сражающимися на колесницах, тоже подвергся изменениям. Как видно из изображенных на бронзовых сосудах батальных сцен, начали использовать бердыши трех размеров. Самые длинные, превышающие в два раза рост воина, использовались при нападении на колесницах или лодках. Самые короткие – в рукопашной схватке. Следующим шагом в совершенствовании орудий смерти было создание универсального бердыша с лезвием изогнутой формы на нижнем конце рукоятки. Таким оружием можно было наносить удары в различных направлениях: колоть и рубить впереди, сечь направо и налево, наносить удары назад, отбивая нападение со спины.

К арсеналу смертоносного оружия был добавлен арбалет, который стал повсеместно использоваться в V веке до н. э., за 13 веков до появления его в Европе. Реконструкция по сохранившимся частям показала, что арбалет Восточной Чжоу состоял из деревянного ложа с зажимом, лука из бамбуковых пластин и спускового механизма, состоящего из четырех деталей, отлитых из бронзы. Такой арбалет взводился при помощи ноги, стреляли из него короткими стрелами с металлическим наконечником, летевшими с такой скоростью, что арбалет скоро стал считаться самым смертоносным оружием Чжоу.

По мере улучшения снаряжения войск росли потребности постоянно увеличивавшегося их количества в снабжении ресурсами и продуктами. Экономические возможности считались настолько же важным фактором в войне, насколько и сами военные силы. В связи с этим огромные технические достижения были сделаны в разработке природных богатств.

В начале периода Чжаньго китайцы начали широко использовать железо. Есть свидетельства того, что в небольшом количестве железо вырабатывали еще в XI веке до н. э., в эпоху Шан, но бронзолюбивая знать рассматривала железо как недостойный металл. Некоторые ученые полагают, что нехватка меди и олова, компонентов бронзы, подтолкнула китайцев в эпоху Чжоу к обработке железа, объем производства которого в VI веке до н. э. стал значительным. Китайцы в то время уже владели технологией, включая высокопроизводительные печи и воздуходувные мехи, использовавшиеся для производства бронзы, которая позволяла им получить очень высокую температуру – около 2800° по Фаренгейту (более 1500 °C), – необходимую для расплавления железной руды. Затем с поверхности расплавленного железа удаляли шлак и металл разливали в форму. В западных странах такой процесс выплавки железа стал широко применяться 1800 лет спустя.

Раскопки, проводившиеся в последние десятилетия, показали, что во многих царствах Китая использовались предметы, изготовленные из железа. На поверхность были извлечены сотни железных изделий. Так, в 1965 году у Сяду – столицы Янь, располагавшегося в пределах современной провинции Хэбэй, в могиле конца периода Чжаньго было обнаружено не только оружие из железа (десятки предметов), но и железные доспехи, состоящие из 89 соединенных между собой пластин. Находки в этой и других могилах показывают, что в то время производили и высокоуглеродистую сталь, хотя и в меньшем количестве, и использовали ее для копий и алебард.

Города с населением около 100 тысяч человек были обычны для Китая во времена Чжаньго, некоторые имели население, намного превышающее 100 тысяч. Известно, что столица государства Ци, Линь-цзы, располагавшаяся на территории современной провинции Шань-дун, на северо-востоке, в IV веке до н. э. имела население 350 тысяч человек. Столица Чжоу – Ванчэн, находившаяся недалеко от современного Лояна, в конце III века до н. э. имела, как сообщают, население, превышающее четверть миллиона жителей.

Любопытно заметить, что века острых конфликтов не привели к значительному снижению передвижения населения и уровня торговли; в действительности поездки и торговая деятельность увеличились, часто благодаря улучшению сухопутных и водных путей, производимому в военных целях. Когда царства не вели друг с другом боевых действий, они упорно боролись за привлечение на службу самых талантливых чиновников, техников и ученых, а также импортировали сырье и товары, которых не было в наличии на их территории. Торговля считалась настолько необходимой, что даже царства, находившиеся в состоянии войны между собой, заключали соглашения, позволявшие купцам пересекать спорные границы. А когда число государств уменьшилось, царства-победители смогли обеспечивать безопасное продвижение через огромные территории, находившиеся под их контролем, что дало возможность купцам, мастерам и ученым сократить время путешествия из одной столицы в другую.

Продолжая традиции, заложенные во времена династии Шан, мастера эпохи Восточная Чжоу отливали из бронзы изделия необычайной сложности и вычурного убранства. Примерно около 550 года до н. э. начали применять способ отливки изделий по выплавляемым восковым моделям, что позволило создавать предметы, в которых воплощался сложный замысел автора и которые невозможно было изготовить обычным для того времени способом отливки по сборным формам. Технология литья по восковым моделям заключается в следующем: создается модель из воска, на которую наносят орнамент; обмазывают модель по всей поверхности влажной глиной, чтобы создать форму, и оставляют в форме маленькие отверстия. Затем ее обжигают, и расплавленный воск вытекает. Расплавленную бронзу заливают внутрь, где она занимает пространство выплавленного воска и принимает форму и орнамент восковой модели с той разницей, что изделие из бронзы получается прочным.

Ремесленники достигли также относительно высокого уровня техники изготовления изделий из серебра и золота: сосудов для еды и питья, ожерелий, серег, поясных пряжек и украшений в форме фигурок людей, зверей и птиц. Предметов роскоши, принадлежавших высокопоставленным лицам, было найдено очень мало. Для аристократов, мужчин и женщин, тем материалом, из которого изготавливали ожерелья, заколки для волос, пряжки поясов, подвески в форме птиц, зверей и геометрических фигур, был нефрит. Производство таких изделий, даже если они были небольших размеров, требовало долгих часов напряженного труда. Твердые кристаллы нефрита не поддавались обработке обычными инструментами, и ремесленники должны были использовать абразивные материалы, такие как порошковый кварц или измельченный гранат, чтобы придать изделию требуемые форму и орнамент.

Искусство покрытия изделий лаком было известно и практиковалось в эпохи Шан и Западная Чжоу. В эпоху Восточная Чжоу оно нашло более широкое применение и мастерство художников стало выше. Лаком покрывали дерево и металл, его использовали даже на коже. Щиты, например, изготавливали, растягивая кожу на каком-нибудь каркасе, и покрывали ее для крепости слоями смолы. Сложные рисунки, изображавшие драконов или облака, наносились затем на щит разноцветными лаками: черным, желтым, коричневым и красным.

Обнаруженные при раскопках шелковые ткани показывают, насколько высоким было мастерство прядения и ткачества в эпоху Восточная Чжоу. Сохранившиеся куски ткани расшиты и украшены различными декоративными рисунками, включающими изображения мифологических существ, таких как драконы и фениксы, а также переплетение квадратов и других геометрических фигур. То, что шелк сохранился в течение такого длительного времени, может показаться чудом. В январе 1982 года археологи, раскапывая маленькую могилу царства Чу, находившуюся на территории фабрики по производству кирпича и плитки в Машане, на северо-западе современного округа Цзянлин, открыли гроб и обнаружили останки женщины, завернутые в 13 слоев роскошных шелковых тканей и цветных одеял с разными рисунками, перевязанных девятью шелковыми лентами. Тело женщины было одето в пальто с подкладкой, парчовые штаны, юбку и два парчовых платья, лицо было накрыто шелковым платком трапециевидной формы. Большие пальцы и руки выше кисти были перевязаны шелковыми лентами.

Шелк использовался главным образом для украшения и таких предметов, как одеяла и сумки, иногда его использовали как материал для письма. Главным его преимуществом было то, что он был легким и мог удобно сворачиваться для транспортировки. Основным его недостатком была не столько его непрочность, сколько дороговизна. В связи с этим в настоящее время найден только один манускрипт на шелке, относящийся к эпохе Восточная Чжоу, который, как считают, был украден примерно в 1940 году из гробницы царства Чу в районе Цзыданьку в городе Чанша, провинции Хунань, и затем появился в частной коллекции.

Результатом войн явилась консолидация власти и способствование развитию техники. В такой же мере стимулировалась и интеллектуальная деятельность. Чтобы пересмотреть природу человеческого общества, ученые обратились к философии в поисках новых формул для мирного и упорядоченного сосуществования людей. Правители ощущали потребность в носителях свежих идей не только в сфере военной и экономической стратегии, но и в создании более стабильного и эффективного общества. Им также нужна была философская база оправдания своих поступков и деяний, которые, как они полагали, обеспечат процветание их народу. Под их покровительством китайская философия стала процветать. Царь Сюань, правитель государства Ци в конце IV века до н. э., проявляя желание покровительствовать наукам, пригласил для проживания в своей столице около тысячи ученых людей с подвластной ему территории. Гостям не ставились никакие условия, они могли вести праздную жизнь и до бесконечности заниматься обсуждением философских вопросов.

Новое поколение ученых возникло прежде всего из сословия ши. Многие из них переходили из одного государства в другое, предлагая свои услуги любому господину, который интересовался их идеями. Возникали философские школы; некоторые из них сосредоточивали внимание на вопросах метафизики, таких как определение смысла жизни. Но большинство философов Восточной Чжоу, видя стремление народа к миру, пытались сформулировать этические, политические и экономические принципы, необходимые для создания и развития идеального общества.

Самым известным из великих философов эпохи Чжоу был Кун Цзы, который заслужил почетное имя Кун Фу-цзы (Учитель Кун), позже, в XVII веке, латинизированное миссионерами-иезуитами в «Конфуций». Видя социальные бури и падение морали, происходившие в его время, Конфуций стремился найти пути создания организованного социального порядка. Выучившийся многому самостоятельно, Конфуций черпал свое вдохновение из древней китайской литературы, выбирая лучшее из ранних традиций Чжоу: в основном уважение власти и почитание старших и предков. Приличие и чувство долга лежали в основе его учения. «Воспитанный человек, – писал философ, – предъявляет требования к себе; низкий человек предъявляет требования к другим».

Прагматик Конфуций стремился к общественной деятельности, чтобы распространить свое учение в массах. В возрасте 50 лет или около того он получил пост министра в своем родном царстве Jly. Результатом его деятельности на посту министра было впечатляющее снижение уровня преступности. Говорили, что если потеряешь на улице кошелек, то он будет днями лежать нетронутый. Из-за политических интриг он в конце концов должен был оставить пост министра. Последние годы своей жизни Конфуций посвятил обучению других и писательской деятельности. «Аналекты Конфуция», посмертный сборник высказываний философа, дает наилучшее представление о его учении. В работе прослеживается система этических норм, политические вопросы и проблемы поведения личности, устанавливающие принципы, следуя которым можно принести много пользы и обществу, и каждому человеку в отдельности.

Даосизм, еще одно основное религиозно-философское течение эпохи Чжоу, тоже возник как ответная реакция на катаклизмы того времени. Поздняя легенда гласит, что основатель даосизма Jiao Цзы находился в утробе матери 62 года и родился седым старцем. Трактат, авторство которого приписывают Jiao Цзы – «Даодэцзин» («Книга о дао и дэ»), – отражает философию даоса, «увэй», главным определением которой считается «делать все, не делая ничего», или снижение до минимума законов и порядков, ограничивающих личность. «Даодэцзин», переводимая чаще других китайских книг на иностранные языки, разошлась по всему миру за годы, прошедшие после ее создания.

Последователь Конфуция Сюньцзы (около 298–230 годы до н. э.) утверждал, что врожденное зло у людей может и должно быть исправлено благодаря классическому образованию, воспитанию морали и строгому следованию правилам, установленным обществом. Порицая коррупцию и насилие своего времени, Сюньцзы считал, что естественные желания человека должны быть подчинены строгим правилам соблюдения справедливости и что характер человека должен формироваться при строго упорядоченном соблюдении ритуалов.

Среди учеников Сюньцзы было несколько ученых, которые впоследствии стали главной опорой философской школы, часто называемой легизмом. По мнению этих мыслителей, недостаточно полагаться на воспитание и следование понятию справедливости, поведение человека должно контролироваться строгими законами, предусматривающими суровое наказание за нарушение закона и награды за послушание. Рассуждая еще более радикально, легисты выдвинули принцип, по их мнению, первостепенной важности, принцип непоколебимости власти правителя государства. Они отвергли принципы конфуцианской этики, которым должны были следовать и монархи. Вместо них проповедовалась вера в то, что власть и порядок, устанавливаемый этой властью, непререкаемы, и легисты требовали абсолютного подчинения центральной власти. Более того, они отстаивали мнение о передаче государству всех полномочий производства продуктов питания и создания военной мощи для обеспечения благополучия и мира для населения. Благодаря этому, как они утверждали, государство станет достаточно сильным, чтобы победить всех врагов и объединить Китай, положив конец хаосу и установив закон и порядок.

Таковыми были принципы радикальной философской школы, обращавшейся к правящим князьям, с радушием воспринятые в государстве Цинь, после того как там в 361 году до н. э. оказался легист Шан Ян. Прежде Шан Ян был государственным служащим в царстве Вэй, традиционном сопернике государства Цинь. Но затем, не сумев достичь желаемого положения, он переориентировал свою преданность, откликнувшись на призыв нового правителя Цинь, Великого князя Сяо, обращенный ко всем, кто мог бы помочь ему вернуть территории, потерянные в борьбе с Вэй несколько лет назад.

Шан Ян начал быстро продвигаться по службе, после того как произвел на Сяо впечатление своими идеями жесткого правления, и уже в 359 году до н. э. стал канцлером, пробыв на этой должности до 338 года до н. э. Под его руководством применялись драконовские меры для направления всех сил и ресурсов государства на решение двойной цели: увеличение производства сельскохозяйственной продукции и ведение войны. В результате почти все мужское население из числа простолюдинов превратилось в хорошо обученных солдат-крестьян, которых можно было призвать в случае необходимости на военную службу.

В течение всего периода правления Сяо Шан Ян с успехом прилагал усилия для поддержания огромного войска, он был также победоносным военачальником. Но когда в 338 году до н. э. Сяо умер, самый влиятельный легист был обречен. За несколько лет до смерти Сяо Шан Ян заслужил немилость его наследника, и когда тот взошел на трон, Шан Ян был тотчас же обвинен в государственной измене. Он встретил свою смерть с оружием в руках после неудачной попытки спастись бегством. Шан Ян был казнен посмертно: его тело привязали к двум колесницам, и лошади, пущенные галопом, разорвали его на части.

После почти столетия войн в период Чжаньго в 403 году до н. э. оставалось несколько мелких княжеств и только семь крупных независимых царств: Хань, Вэй, Чжао – три государства, расположенные в центре Китая, образовавшиеся после распада в конце V века до н. э. царства Цзинь, занимавшего территорию современных провинций Шаньси, Хэбэй и Хэнань; богатое и древнее царство Ци, располагавшееся на северо-востоке, на полуострове Шаньдун; Янь, со столицей неподалеку от современного Пекина, и два самых крупных государства – Чу и Цинь.

Чу, царство, расположенное в южной части Центрального Китая, в среднем течении рек Янцзы и Хэньцзян, поглотило за период Чуньцю 40 государств и стало в VI веке до н. э. самым сильным государством в Южном Китае. Многочисленные гробницы царства Чу, содержавшие роскошные изделия, выполненные с большим мастерством, свидетельствуют о его богатстве. Только в провинции Хэнань было раскопано более двух тысяч могил Чу. Большое число захоронений было обнаружено также в провинциях Хэбэй и Хунань. В них было найдено не только обилие изящных изделий из бронзы, предметов, покрытых лаком, и украшений из нефрита, но также редкие шелковые ткани, рисунки на шелке и манускрипты на бамбуке, а в одной из гробниц была обнаружена урна, содержащая 392 золотые монеты.

Наряду с военными победами царство Чу пользовалось репутацией царства, покровительствующего людям интеллектуального труда. Среди его самых знаменитых литературных деятелей был поэт Цюй Юань, занимавший пост одного из ведущих правительственных министров в конце периода Чжаньго, в то время, когда единственным сильным соперником Чу было царство Цинь. Он справедливо предупреждал своего монарха воздерживаться от дипломатических переговоров с царством Цинь. Другие мудрые советники царя выражали такое же беспокойство по этому поводу. Древняя пословица гласила: «Умиротворять Цинь путем уступок территории – все равно что тушить огонь, раздувая его».

Но предупреждения Цюй Юаня не были приняты во внимание, а сам он был уволен со службы. В изгнании он написал свою самую известную поэму, «Скорбь отверженного», в которой есть такие строки: «Как прекрасно мне известно, что беду приносит верность. Но стерплю я все страданья, бросить все не в моих силах». Но Цюй Юань все-таки бросил все. Он был настолько разочарован, что покончил жизнь самоубийством, бросившись в волны реки Мило. В Китае это событие отмечают ежегодно Фестивалем Лодок Драконов.

Царство Чу, так же как и царство Цинь, традиционно считалось в центральных государствах Китая полуварварскими землями, лежащими за пределами культурного Китая. Через Цинь пролегали главные торговые пути между Китаем и Средней Азией. В 771 году до н. э. царь династии Чжоу был вынужден просить помощи у князя Цинь против нашествия варваров, заставившего царя в целях безопасности перенести свою столицу на восток. Военные силы Цинь успешно прикрывали знаменитый отход, и в благодарность за это царь одарил князя Цинь обширными земельными владениями в плодородной долине Вэй, в современной провинции Шэньси. Увеличив территорию, княжество приобрело новый статус. После этого Цинь стало непрерывно расширяться. Во второй половине IV века до н. э. оно стало самым сильным царством Китая.

Своим подъемом царство Цинь, вероятно, обязано тому, что оно развивалось под постоянной угрозой нашествия кочевых племен с запада. В противовес им Цинь создало свою собственную мобильную кавалерию и энергичное, по образцу военного, централизованное управление. Но главной силой царства Цинь было его огромное пешее войско. И Чу, и Цинь обычно собирали миллионную армию рекрутов, и сражение между ними разворачивалось порой на ширине в несколько сот миль.

В течение небольшого отрезка времени оборонительный союз шести других царств Китая сдерживал расширение Цинь на восток. К несчастью для этих царств, союз продержался только 15 лет, так как, хотя все шесть царств и трепетали от страха перед Цинь, они еще больше тряслись от ненависти друг к другу. Согласно «Стратегемам Чжаньго», каждое из царств совершило фатальную ошибку, пытаясь умиротворить Цинь подкупом для того, чтобы оно не участвовало в войне на стороне врага. После того как союз распался, шесть царств были обречены.

Период Чжаньго подошел к своему завершению в 256 году до н. э., когда войска Цинь хлынули через широкую центральную равнину Китая, опустошив до предела уменьшившееся царство Чжоу и тем самым положив конец номинальному правлению династии Чжоу. Затем войска двинулись на юг, север и восток, покоряя одно государство за другим. Старый мир феодальной раздробленности эпохи Восточная Чжоу был разрушен. Впервые в истории один правящий дом господствовал во всем Китае, раскинувшемся от долины Янцзы до северных степей и от границ Средней Азии до Восточно– Китайского моря.

Роя колодец примерно в миле на восток от могильного кургана высотой 150 футов, отмечающего место захоронения первого китайского императора Цинь Шихуанди, расположенного в восточном направлении от города Сианя на севере китайской провинции Шэньси, крестьянин и его десятилетний сын натолкнулись на что-то большое и твердое. Мутная вода на дне колодца сначала скрывала от их взора детали. Они продолжали работать, выкапывая землю вокруг предмета, и увидели фигуру из глины, размером в рост человека в древней военной одежде. Отец с сыном, возбужденные находкой, продолжили копать, и внезапно, к их изумлению, вода из ямы ушла. Увидев это, отец решил, что полуотрытая фигура – это какой-то демон и что его нужно наказать. Он отрыл фигуру полностью и оставил ее под жгучими лучами солнца. Что произошло с ней дальше, неизвестно.

Через 60 лет, в марте 1974 года, крестьяне из одной общины, роя колодец в той же местности, сделали похожую находку. Они уже углубились примерно на 13 футов, когда послышались звуки ударов их инструментов о куски терракоты, которые, к их изумлению, оказались обломками статуй одетых в военную форму воинов и их лошадей, изготовленных в натуральную величину.

Крестьяне тотчас же остановили работу и сообщили о своей находке местным властям, которые обратились в правительство с просьбой прислать археологов. Специалисты расширили канаву и начали брать пробные шурфы. Результаты были поразительные. Место, которое раскопали крестьяне, оказалось частью обширного прямоугольного рва, размерами 200 футов с севера на юг и 760 футов с востока на запад.

Предварительные раскопки говорили о том, что 10 широких стен из утрамбованной земли шли вдоль подземной камеры, крыша которой, покрытая почвой, обрушилась много лет назад в результате пожара. Стены разделяли ров на 11 коридоров. В каждом коридоре были десятки, если не сотни керамических фигур, вооруженных арбалетами и стрелами с трехгранными бронзовыми наконечниками, алебардами с лезвиями в форме буквы «Т», мечами и другим оружием. Большая часть оружия еще сохраняла блеск, остроту и прочность после столетий пребывания под землей. Глиняные лошади располагались четверками в шести коридорах. Позади упряжек археологи обнаружили остатки деревянных колесниц.

Энтузиазм исследователей возрос после того, как в мае и июне 1976 года были обнаружены еще два рва. Раскопки показали, что первый из них, расположенный в 65 футах к северу от восточной стороны первой камеры, содержал следовавшие ряд за рядом боевые повозки, запряженные лошадьми, кавалерию, отряды лучников, изготовившихся стрелять с колена, и марширующих пехотинцев. Третий, маленький ров, имевший форму перевернутой буквы «П», находился почти в 400 футах на запад от второго. В нем нашли только одну колесницу, 64 терракотовых воина и непонятное сочетание 30 наконечников копий в форме призм, оленьих рогов, костей животных и бронзовых колец, на которых в свое время могли висеть шторы. Четвертый ров, располагавшийся между вторым и третьим, оказался недостроенным и пустым, как будто его рытье было внезапно прервано.

Размеры находки говорили о том, что здесь может находиться гробница Первого Императора, которая, хотя еще и не была отрыта, но имела подробное описание в «Шицзи» («Исторических записках»), работе, созданной через 100 лет после смерти Цинь Шихуанди в 210 году до н. э. «Более 700 000 рекрутов, собранных со всех концов страны, работали здесь, – гласит текст. – В гробнице установили множество моделей дворцов, палат и других зданий, положили прекрасные сосуды, драгоценные камни и диковинные предметы. Ремесленникам приказали установить арбалеты так, чтобы всякий вор, который войдет в гробницу, был поражен стрелой. Все реки страны, включая Хуанхэ и Янцзы, были созданы из ртути, которая под действием механических приспособлений текла в миниатюрный океан. Вверху сияли небесные созвездия, а внизу лежали страны мира».

Хотя в то время было обычным делом хоронить вместе с царем изображения его слуг и придворных для того, чтобы они могли продолжать выполнять его приказы в загробном мире, в «Шицзи» не упоминаются глиняные воины и лошади. И все-таки ученые нашли в тексте ключевую фразу. Когда император узнал, что строительство его гробницы почти закончено, он приказал установить границы территории, окружающей место погребения, в 3000 футах от мавзолея. Поэтому раскопанные недавно рвы были частями императорского некрополя, и терракотовое войско, находившееся в них, вероятно, представляло гвардию, охранявшую своего императора. Наконец-то перед историками предстало материальное доказательство, которое, в отличие от древних текстов, можно считать подтверждающим фактическое положение вещей. Дело в том, что большинство текстов было написано или врагами Цинь Шихуанди, или спустя много лет по истечении событий, поэтому они могут содержать приукрашенные факты, искажения и ложь. Теперь перед глазами ученых есть точное воспроизведение той армии, которая сделала Первого Императора самым известным и самым проклинаемым из всех правителей Китая. Перед их взором ряд за рядом тянутся лучники, всадники, пешие воины и колесницы – то, что покорило множество независимых государств за период с 230 по 221 год до н. э., начав преобразование китайского общества. Своим числом молчаливые фигуры говорили об огромном богатстве и власти Первого Императора. А тем временем сам император, его советник и наследники, обессилив себя интригами, навязчивыми идеями, алчностью и предательством, быстро положили конец триумфальной эпохе, дав ей просуществовать только 15 лет. За две тысячи лет лишь несколько царств, контролировавших весь Китай или его часть, имели более короткую, более бурную жизнь и наложили больший отпечаток на последующую жизнь Китая.

Дворянин из государства Вэй, ближайшего врага Цинь на востоке, писавший в 266 году до н. э., за семь лет до рождения Цинь Шихуанди, так выражал свое недовольство по отношению к Цинь: «Государство Цинь имеет сердце тигра или волка. Оно алчно, упрямо, всегда ищет выгоду и никогда не бывает искренно. Ему не знакомы правила приличия, оно не ищет справедливых отношений и добродетели, и если подворачивается случай приобрести материально, оно пренебрегает родственными связями, как это делают животные». Как бы ни было справедливо утверждение дворянина из Вэй, Цинь все-таки было не таким государством. С того времени как Сяньян стал столицей государства, а это было почти за сто лет до написания вышеприведенных строк, часть земель находилась под управлением не наследственных землевладельцев, как было принято по традиции, а 31 магистрата, которые назначались и контролировались центральной властью. Новые кодифицированные законы, которые вывешивались на специальных столбах, установленных в Сяньяне, сменили обычное право, часто не имевшее письменного изложения, и суровое наказание – порка, принудительные работы, мучительные пытки, отрубание конечностей, кастрирование и обезглавливание – применялось ко всем преступникам, невзирая на родовые привилегии или социальный статус. «Наказание, – гласит древний текст, – должно быть для всех одинаковым».

Такое объективное, беспристрастное понимание управления, названное легизмом, брало начало в теории, выдвинутой Шан Яном. Будучи доверенным советником Великого князя Сяо, бывшего тогда правителем Цинь, Шан Ян провел радикальные реформы, которые предопределили превращение страны из аванпоста центральных государств на западе до центральной оси империи. Одним из самых важных шагов на этом пути было упразднение прежней системы землевладения, меры, подорвавшей власть феодалов и привлекшей богатых крестьян из других царств в Цинь, так как впервые стала возможной законная покупка и продажа обрабатываемой земли.

Постепенно старая родовая знать пришла в упадок, а люди более низкого происхождения выдвинулись на передний план. Самым известным из них был честолюбивый чиновник по имени Ли Сы. Работая правительственным клерком в своем родном государстве Чу, на юге Китая, он наблюдал, как крысы, обитавшие в отхожем месте рядом с его жилищем, в страхе разбегались при чьем-нибудь приближении, а крысы, которые наводняли амбары, были дерзки и не боялись ни людей, ни собак. Из этих наблюдений он сделал вывод: «Способности человека подобны поведению этих крыс. Они зависят главным образом от того, где он находится».

Этот вывод стал жизненным кредо Ли Сы, вошедшего в доверие к Сюнь Цину, считавшемуся одним из величайших ученых своего времени. У Ли Сы была цель – узнать, как действует механизм управления, и выбрать для себя царство, в котором он мог бы благоденствовать, как те крысы, которые «пировали» в амбарах. Для этого ему нужен был Сюнь Цин. Лучшим выбором могло быть, согласно мнению мудреца, государство Цинь. «Его границы, – сказал Сюнь Цин, – защищены крутыми холмами, его географические условия – благоприятны, его горы, леса, реки и долины – прекрасны, и оно изобилует природными богатствами». Кроме того, народ Цинь «испытывает глубокий страх перед чиновниками», которых ученый считал «учтивыми, воздержанными, честными, глубокомысленными, преданными и выдержанными».

Несомненно, что Ли Сы также знал о том, что столетия беспощадной войны, которую вело Цинь с кочевниками, жившими на севере и западе, дали положительный эффект в развитии армии и совершенствовании тактики ведения боя. Так как местность, в которой приходилось сражаться с конными отрядами кочевников, часто оказывалась слишком неровной и холмистой для использования колесниц, в Цинь научились использовать всадников. Вдобавок кочевники не соблюдали правила рыцарской чести, без которых не обходились аристократы, традиционно возглавлявшие феодальные армии Китая, так что в Цинь войсками руководили воеводы, которых назначали не благодаря их знатному происхождению, а принимая во внимание их военные способности – число вражеских голов, срубленных в бою. «Таким образом, не случайность, а расчет приносит победу Цинь на протяжении последних четырех поколений, – делает вывод Сюнь Цин. – Апогей идеального правления – это покой и порядок, умение владеть ситуацией в целом и входить во все детали, достигать целей и избегать волнений. Цинь – таково».

Ли Сы решился отправиться в Цинь. Он понимал, что правитель этого царства «желает поглотить весь мир и править под титулом императора. Пора приниматься за дело простым людям. Настал «золотой век» для странствующих политиков». Ли Сы приехал в Цинь в 247 году до н. э., сразу после смерти царя Чжуансяна, и смог приблизиться к Люй Бувэйю, влиятельному главному советнику тринадцатилетнего принца Чжэна, унаследовавшего трон своего отца. Ли Сы в своей первой речи смог убедить монарха попытаться реализовать мечты его отца – создать империю. «Могущество Цинь и талант его великого правителя, – сказал он, – завоюют другие царства, подобно тому, как смахивают пыль с крышки кухонной печи. Цинь обладает достаточной силой, чтобы уничтожить власть самостоятельных феодалов, установить закон наследования императорского трона и сделать мир единой империей. Такое выпадает раз в 10 тысяч поколений».

Ли Сы заслужил расположение молодого царя, который становился все более благожелателен к нему в последующие годы, но до 238 года до н. э. был в тени Люй Бувэя. В тот год Чжэн достиг возраста совершеннолетия, и тогда же разразился скандал, в который был вовлечен канцлер. Стало известно об интимной связи вдовствующей царицы-матери и мятежного князя по имени Лао Ай. Люй Бувэй был вынужден отправиться в ссылку и позже покончил жизнь самоубийством, выпив яд.

Ли Сы, назначенный министром юстиции, продолжал развивать идею объединения, и царь Чжэн оказался талантливым учеником. Он усвоил смелые идеи Ли Сы и за последующие 17 лет осуществил их. «Как шелковичный червь пожирает лист тутового дерева, – говорится в «Исторических записках», – силы молодого царя покорили шесть других крупных царств». Первым пало Хань, в 230 году до н. э., затем в 228 году до н. э. – Чжао, в 225 году – Вэй, в 223-м – Чу. Государство Янь на северо-востоке было захвачено следующим, в 222 году. Затем в 221 году до н. э. армии Цинь покорили Ци, последнее из остававшихся независимыми царств. Историки считают, что многие сотни тысяч погибли или стали пленными в ходе завоевания, которое раздвинуло границы владений царя Чжэна от западных плоскогорий до восточных морей, между которыми пролегает около 1200 миль, и сделало его первым правителем объединенного Китая.

«Такой незначительный человек, как я, – заявлял с ложной скромностью Чжэн, – поднял войска для того, чтобы наказать мятежных князей, и с помощью священной силы наших предков наказал их, как они того заслужили, и водворил наконец в империи мир». Такое завоевание, как он считал, не имело аналогов в истории и давало ему заслуженное право на новое имя. А как иначе, говорил царь, можно сохранить свои достижения для потомков?

Основываясь на предложениях своих советников, Чжэн выбрал себе титул хуан, означающий «августейший повелитель», чтобы показать свое превосходство над обычным ваном – царем. К титулу он добавил слово ши, означающее «первый», и слово ди, которое через тысячелетие стало означать «император», а первоначально означало «божественный правитель», или «верховное божество». Чжэн высоко поднял свой престиж, оформив титул, так как тот был созвучен имени одного из величайших персонажей древних китайских мифов и национальной истории Хуанди, Желтого Императора. Согласно легенде, задолго до Чжоу, Шан и Ся, известных китайских династий, правил Хуанди. Это был век великих достижений, когда были созданы идеальные органы управления, изобретена письменность и начали чеканить первые монеты. Затем, устроив порядок на земле, он, как гласит легенда, был вознесен на небеса, как «сянь» – бессмертный.

Царь Чжэн, приняв имя Цинь Шихуанди, полагал, что его самого и его потомков ждет великая слава Хуанди. «Мы – Первый Император, – величественно объявил он, – и наши наследники будут известны как Второй Император, Третий Император и так далее, в бесконечной череде поколений». Подобно Хуанди, он и его последователи создадут новый китайский мир, и нет ничего удивительного в том, что он будет во многом таким, каким было государство Цинь.

Завершив объединение, Цинь Шихуанди сразу принялся за уничтожение наследственного феодального владения и самих феодалов, бывших его соперниками. Пользуясь советами Ли Сы, который из министра юстиции поднялся до главного советника, Первый Император в 221 году до н. э. разделил свою империю на 36 областей, в каждой из которых был назначен гражданский губернатор, военный комендант и имперский инспектор, которые должны были контролировать друг друга. Эта политика, известная как «усиление ствола и ослабление ветвей», значительно усилила власть центра и ослабила местную аристократию, лишив ее наследственной власти.

Как говорится в «Исторических записках», «сильные и богатые люди империи, которые составляли почти 120 тысяч семей», должны были покинуть свои родовые владения и переехать в Сяньян, столицу империи, где за ними было установлено тщательное наблюдение и специально для них сооружались дворцы. После покорения каждого царства Цинь Шихуанди, как сообщается в древнем тексте, давал приказание построить точную копию дворца побежденного правителя на крутых берегах, возвышавшихся над рекой Вэйхэ в Сяньяне, – сообщение, которое находит подтверждение у современных археологов. Исследования, проводившиеся возле города, показали, что под землей находилось 27 фундаментов, представляющих собой плотно утрамбованные широкие площадки земли, на любом из которых мог находиться подобный дворец. Были обнаружены глиняные плиты, служившие полом, на них были видны символы царств, покоренных Цинь.

В том же году император приказал разрушить все стены, служившие защитой городам и разделявшие, как границы, прежние царства, а также приказал конфисковать все оружие, имевшееся у населения. Легенда гласит, что оружие было перевезено в Сяньян, расплавлено и затем из него было отлито 12 огромных человеческих статуй, каждая из которых весила более 32 тонн. Статуи колоссальных размеров предположительно стояли у одного из императорских дворцов, но археологи еще не нашли подтверждения их существованию.

Зато есть много подтверждений тому, что тогда же, в 221 году до н. э., Цинь Шихуанди были начаты широкие социальные реформы, нацеленные на устранение региональных различий, разобщавших население его империи. Если Китай – это единая страна, управляемая единой системой законов и обычаев, тогда к нему можно применить универсальный, приведенный в порядок закон государства Цинь. Последовательно осуществляя такое решение, император ввел единую денежную единицу – маленький бронзовый диск с квадратным отверстием в середине – для всего Китая.

Китайцы, задолго до того как начали чеканить монеты, в качестве денег для оплаты труда и товаров использовали зерно, материю, раковины каури и другие ценные предметы. Было в порядке вещей, когда за работу расплачивались зерном. Но к IV веку до н. э. торговля достигла таких размеров, что во всех крупных государствах начали чеканить свои монеты, которые часто имели посередине отверстие для того, чтобы, продев через него веревку, их можно было носить на поясе. Найденный в 1960-х годах клад монет, хранившихся в кувшине, говорит о том, что они имели широкое хождение: в кувшине были монеты почти всех государств Китая того времени.

Древние монеты, изготовлявшиеся по всему Китаю из бронзы, могли иметь самые необычные формы, часто копировавшие предметы повседневной жизни. Монета государства Чжао, «уань», изготовлена в форме лопаты. Монета государства Чу также напоминает лопату, а бронзовый «дао» длиной 7 дюймов, обращавшийся в трех соседних государствах, имеет форму ножа с надписью «утвержден законом в Аньяне». Была даже монета, называвшаяся «нос муравья» и изготовленная в форме раковины каури.

После того как Первый Император объединил государства, враждовавшие друг с другом в течение многих лет, он обязал своих подданных пользоваться единой валютой, что создало лучшие условия для развития экономики и способствовало расширению торговли. Круглая форма денег оказалась настолько практичной, что стала стандартной для китайских монет и сохраняется до сих пор.

В дополнение Цинь Шихуанди утвердил письменность, применяемую в Цинь, в качестве официальной системы письма, упразднив региональные варианты и уменьшив число иероглифов, использовавшихся на территории Китая, на 25 %. Некоторые историки считают эту его реформу, которую продолжали последующие династии, самой главной из всех, так как она предотвратила развитие вариантов письменности в самостоятельные иные формы письма, что в такой огромной стране, как Китай, обрекло бы на неудачу любую попытку надолго сохранить единство страны.

На основании раскопок, проводимых столетиями, ученые относят на счет Цинь Шихуанди также и стандартизацию системы мер и весов в империи. Найденные бронзовые и терракотовые мерные кубки, использовавшиеся для отвешивания зерна и жидкостей, а также бронзовые и железные гири для весов в большинстве своем были покрыты словами одного императорского эдикта. «На 26-й год своего правления, – гласит надпись, – император полностью объединил князей империи, простому народу стало легче, и он получил титул хуанди или, другими словами, – независимый государь. И он дал указ своим министрам упорядочить меры. Если они различны и неточны, сделайте их точными и однородными».

Большинство гирь – это металлические предметы в форме колоколов с кольцом наверху и с надписью иероглифами, представляющей вышеупомянутый декрет. Гири небольшого размера имеют специальные выступы для написания текста, а самые легкие гирьки имеют размер достаточный, чтобы уместить надпись, но внутри полые. Введение в употребление таких гирь, несомненно, послужило делу популяризации закона императора в народе, как и проведение многих других реформ Первого Императора, но вот в каком масштабе – оставалось неясным до декабря 1975 года, когда рабочие, прокладывавшие дренажную канаву вблизи города Юньмэн в центре провинции Хубэй, помогли сделать поразительное открытие.

Они случайно натолкнулись на группу могил, одна их которых принадлежала, по утверждению археологов, человеку, умершему в 217 году до н. э., через 4 года после объединения Китая. В гробу вокруг всего его тела было уложено 1155 бамбуковых пластин длиной по 9 дюймов. Следы наверху, в середине и внизу пластин указывали на то, что три давно разложившиеся веревки когда-то связывали пластины так, что они представляли собой страницы книги. На каждой пластине было 40 иероглифов, написанных колонкой черными, изготовленными из сосновой золы чернилами, по-видимому, кисточкой из кроличьего меха.

На основе текста можно предполагать, что в могиле был погребен всю жизнь прослуживший в Цинь чиновник по имени Си, который в 244 году до н. э. получил должность правительственного писаря, через 3 года поднялся до ранга префектурного клерка и наконец, в 235 году до н. э., занял пост чиновника второго ранга в одной из областей империи и сохранял его до самой смерти. Отвечая за содержание и функционирование правительственных амбаров, контролируя распределение зерна, Си занимался также расследованием уголовных дел и следил за формированием и кормлением рабочих команд. Более половины бамбуковых пластин, которые отправились с ним в другой мир, по мнению ученых, являются законодательными и административными документами, к которым он обращался при исполнении своих земных обязанностей.

Являясь лишь частью более объемного свода законов, тексты на бамбуковых пластинах дают возможность пристально вглядеться в ту жизнь, которую вели люди, подобные Си, исполняя должность чиновника в первой китайской империи. Правящие легисты стремились к созданию в государстве Цинь строгого административного порядка, теперь они требовали установления такого порядка во всем Китае. Императорские указы и документы с отметкой «срочно» должны были доставляться без задержки в законодательном порядке, и на каждом документе отмечался месяц, день и время отправки и получения, «для того чтобы ускорить ответ».

В части инструкций, найденных в могиле Си, обнаруживается огромный интерес правительства к сельскому хозяйству. Правила предписывают местным властям регулярно докладывать о размере урожая, здоровье скота и падеже лошадей и подробно указывают на строгие наказания за нерадивое отношение к природным богатствам. «Когда амбар течет, – уточняет один указ, – и зерно портится или когда кто-нибудь допустит порчу зерна, собранного в кучу, то в случае потерь зерна в количестве менее 100 бушелей ответственный чиновник получает выговор». Если количество испорченного зерна превышало 100 бушелей, налагался штраф, который платили не только деньгами, но и комплектом доспехов.

Как свидетельствуют другие источники, тех, кто нарушал закон веса и меры, ожидало еще более строгое наказание. Многих отправляли работать на строительство дворцов, которые император приказал воздвигнуть в пределах и вокруг Сяньяна, или гнуть спину под тяжестью работ на сооружении еще более грандиозных объектов, таких как новая система дорог империи, которая должна была облегчить связь с отдаленными местностями. Начиная с 220 года до н. э. тысячи осужденных и отрабатывавших барщину китайцев работали на строительстве дорог, веером расходившихся от Сяньяна на запад, север, северо-восток, восток и юго-восток. В результате было построено почти 5 тысяч миль грунтовых дорог шириной 38 футов.

Остатки главной дороги, протяженностью 500 миль, идущей в северном направлении, которую называли «Прямая дорога», еще можно видеть в наши дни. Согласно «Историческим запискам», дорога полита потом не менее 300 тысяч осужденных, трудившихся на ее строительстве. Работая до изнеможения под строгим надзором воеводы Мэн Тяня, они имели право выпустить из рук строительные орудия только в двух случаях: для того, чтобы взять в руки оружие и защищаться от хунну или других так называемых варваров, или переходя на строительство будущей Великой Китайской стены, третьего деяния воеводы Мэн Тяня. Древние тексты утверждают, что лишь одна масса рабочей силы могла сравниться по численности с «армией» Мэн Тяня – это 700 тысяч осужденных и других рабочих, строивших колоссальный мавзолей Цинь Шихуанди. Эта рабочая армия начала возводить мавзолей в 246 году до н. э., когда молодой Чжэн только унаследовал трон правителя Цинь, и так и не закончила его строительство через 36 лет, когда император умер. Археологи могут только рассуждать о том, что было бы построено, если бы у строителей было впереди еще время, но ни у кого нет сомнений, что они все-таки создали одно из чудес света – упомянутую нами терракотовую армию.

Одна из величайших археологических находок нашего времени – погребение терракотовой армии первого императора Китая – стала также местом самых крупных раскопок, проводившихся когда-либо в этой стране. Площадь, под которой зарыта армия, составляет 5,5 квадратных акров и большей частью еще не «вскрыта». Погребение № 1, изученное больше остальных, уходит на глубину 16 футов, имеет в длину почти 760 футов, а в ширину – более 200 футов. При строительстве этого и двух других погребений, в которых были найдены фигуры, императорским рабочим пришлось переместить более 3,5 миллиона кубических футов земли – объема, достаточного для того, чтобы заполнить 36 с лишним олимпийских плавательных бассейнов.

После того как ямы были вырыты, рабочие ссыпали извлеченную землю назад в углубления и утрамбовали ее, создав твердый, как из цемента, пол толщиной 2 фута и значительной толщины стены по всему периметру высотой 10 футов. В некоторых местах стены имеют толщину утрамбованного слоя 8 футов, и на них еще видны отпечатки рам, в которые насыпали землю. Рабочие построили широкие стены и внутри погребений № 1 и № 2, разделив их таким образом на длинные коридоры, идущие с востока на запад. Когда разделительные стены были закончены, каменщики покрыли пол 250 ООО прямоугольных кирпичей, приложив усилия к тому, чтобы пол в центре каждого коридора был приподнят и влага стекала в концы коридора, подальше от стоящих фигур.

Чтобы укрыть армию, плотники установили толстые сосновые и кедровые столбы в вырытые у основания периметра и разделявшие стены ямы глубиной около фута и соединили их поверху горизонтальными брусьями, получив в результате балочные перекрытия. На них крестообразно были уложены балки и маты, сплетенные из бамбука и соломы. Сверху был нанесен тридцатисантиметровый слой глины, который теперь имеет красный цвет, вероятно, из-за пожара, бушевавшего здесь 2200 лет назад.

Колея от колес на склонах по краям погребения, ведущая внутрь мавзолея, указывает на то, что фигуры вкатывались на место после того, как была сооружена крыша. Затем места вкатывания были закрыты столбами и матами, засыпаны землей и утрамбованы, весь ров погребен – навеки, как полагали строители, – под слоем земли толщиной почти 10 футов.

Многие из осколков глиняных фигур терракотовой армии первого императора, найденных археологами в погребениях № 1, 2 и 3, дали объяснение того, как 22 века назад создавалось это необычное войско. Обломки голов лошадей и воинов представляют в большинстве своем половинки. Головы лошадей раскололись по шву, проходившему между глазами и ноздрями, а воинов – по линии, которая начиналась на обеих сторонах шеи, шла вверх за ушами и проходила по темени. Отпечатки пальцев с внутренней стороны половинок привели археологов к заключению, что их изготавливали, вдавливая глину в заранее приготовленные формы. Интересно, что тысячи изображений воинов (а их, по оценкам исследователей, должно быть больше шести тысяч) являются, вероятно, портретами. Некоторые археологи строили догадки: может быть, вместо того чтобы похоронить заживо, воинов заставляли позировать перед скульпторами. И еще один интересный факт: рост этих глиняных воинов превышает 180 сантиметров, то есть превосходит рост реальных солдат Первого Императора.

Обломки тел тоже дали много объяснений. Отпечатки следов соломы на внутренней поверхности лошадиных фигур дают возможность предположить, что животных изготавливали на покрытых соломой формах. Следы веревки на бедрах некоторых фигур воинов говорят о том, что веревка, обмотанная вокруг бедер, помогала фигуре сохранять ее форму, снижая давление на ноги во время отвердевания глины при сушке. Затем следы веревки скрывали боевыми халатами.

На глиняных фигурах было обнаружено 479 едва заметных отштампованных или нацарапанных надписей. 230 из них – это надписи, которые, вероятно, помогали служащим императора вести учет производства фигур. Остальные указывают имена 85 мастеров-ремесленников, которые, как полагают исследователи, руководили бригадами по 10–12 рабочих.

Согласно древним текстам, большинство этих рабочих не были профессиональными гончарами. Это были осужденные за преступления и отрабатывавшие повинность работники. Чтобы компенсировать отсутствие профессиональных навыков и уложиться в жесткие сроки, в большинстве мастерских производственный процесс был разбит на серию операций. Только небольшое число операций, как полагают археологи, требовало технических знаний и руки мастера.

Начиная с 1974 года археологи изучают этот великолепный памятник, но в некотором смысле работа еще только начата. Правда, основу системы устройства войска Цинь Шихуанди, его вооружение и тактику ученые уже уяснили.

Погребение № 1, прямоугольный ров, который археологи начали разрабатывать первым, изучено лучше других. В нем находится главная военная сила подземной армии, общим числом по меньшей мере 6 тысяч фигур из глины, более 200 из которых составляют передовой отряд. Одетые в обычные боевые халаты, легкие ботинки и гетры, без доспехов, эти воины стоят плечом к плечу в три ряда у восточного конца раскопа.

Моделируя расположение рук стрелков и пользуясь обилием бронзовых спусковых механизмов арбалетов и наконечников стрел, раскопанных тут же, ученые определили, что первоначально у каждой фигуры был в руках арбалет – деревянный лук длиной четыре с половиной фута, обернутый полосками кожи и покрытый лаком, затем прикрепленный на деревянное ложе с прорезью. Оружие поражало цель на расстоянии более полумили, как сообщают источники, и приводилось в действие силой натяжения пружины, равной 800 фунтам, что было вполне достаточным, чтобы пробить любую броню. Некоторые историки утверждают, что подобное оружие впервые появилось на Западе, после того как в 36 году до н. э. в битве при Согдиане в Средней Азии щиты римских воинов оказались насквозь пробитыми стрелами из таких арбалетов. В бою стрелки, по-видимому, держали дистанцию, подобно тому как используют современную дальнобойную артиллерию, и осыпали врагов Первого Императора градом смертоносных стрел.

Сразу за этим передовым отрядом в западном направлении шли 11 коридоров, в шести из которых располагались деревянные конные колесницы и группы пеших воинов перед ними. Вблизи двух из этих колесниц были найдены два бронзовых колокола весом по семь фунтов каждый и остатки барабанов, что привело археологов к открытию назначения этих повозок – повозки были как боевыми колесницами, так и передвижными командными постами, – утверждение, поддержанное историческими источниками. В них говорится, например, что один удар в барабан означал для войск начало марша, второй – начало атаки. Удар в колокол означал, что воины должны прекратить сражение, повторный звук колокола – начало отступления.

Легковооруженные воины с мечами, копьями и топорами составляют основную массу терракотовой армии. Эти пешие воины в легких панцирях своим числом производят сильное впечатление. Они выстроены позади колесниц рядами по четыре, а в трех коридорах – позади отрядов копьеносцев без доспехов. И хотя в наше время фигуры выглядят скучными, желтовато – серыми, местами на них еще имеются следы краски, указывающие на то, что их одеяния когда-то сверкали всеми цветами радуги, коричневые доспехи имели красные завязки, халаты и гетры были зелеными или пурпурными, а коричневые и белые головные уборы перевязывались красными или фиолетовыми ремешками.

Два длинных ряда готовых к бою стрелков были раскопаны по краям погребения № 1, на северной и южной стороне. Пробные раскопки на западной стороне предполагают наличие там трех рядов арбалетчиков, стоящих так же, как передовой отряд на восточной. По флангам арбалетчики стоят лицом наружу, что защищает внутреннюю массу пеших воинов и колесничих от внезапного нападения с любого направления. Но, как утверждают военные историки, это было не единственным преимуществом строя. Войско Цинь могло развернуться для сражения с фронта, а также быстро и легко перестроиться для охвата вражеской армии или внедрения в ее центр, приобретя форму клина.

Предварительные раскопки показали, что погребение № 2, ров на северо-востоке от погребения № 1, тоже содержит значительное скопление фигур императорского войска. Предполагается, что примерно 80 стрелков, стоящих на правом колене и обративших пристальный взгляд на восток, составляют каре в северо-восточном углу рва; со всех сторон они окружены фигурами идущих пехотинцев без панцирей.

С запада от стрелков стоит сборный отряд всадников, пехотинцев и несколько колесниц. Всадники некогда держали в левой руке арбалет, а в правой поводья терракотовой лошади. Всадники, пехотинцы и колесницы играли, как полагают историки, ключевую роль в Чанпинском походе, предпринятом царем Цинь против Чжао за год до рождения Первого Императора. В конце похода специальное соединение из 25 тысяч колесниц и пехотинцев Цинь преследовало отступающую армию Чжао, а 5 тысяч всадников напало на оборонительный лагерь врага, что имело решающее значение и принесло победу над врагом. Силы Чжао были разделены, и они потеряли базы снабжения.

В восьми самых южных коридорах погребения № 2, похоже, находятся только колесницы и колесничие. Пробные раскопки, проводившиеся до настоящего времени, не обнаружили ни инструментов, с помощью которых передавались команды, ни пеших воинов. Эти результаты привели ученых к предположению, что колесницы в погребении № 2 составляли резерв войска.

Первоначально десятки вооруженных воинов – их пятки уперлись в стену, а взгляды направлены вперед – стояли по команде «смирно» в южном крыле П-образного погребения № 3, наименьшего из трех погребений, содержащих фигуры. Два ряда из 11 воинов находились в таком же коридоре в северном крыле. Вблизи центра этого погребения археологи нашли остатки крытой колесницы, запряженной четверкой лошадей.

Военные историки полагают, что воины в погребении № 3 – охрана командного центра всей терракотовой армии, а подобная колесница, вероятно, использовалась для срочной передачи приказов войскам на поле битвы. Присутствие в этом погребении рогов оленей и костей животных привело исследователей к заключению, что погребение № 3 имело еще одно назначение: оно было специальным местом, где собирались для принесения жертв и молитв и где пытались получить предсказание результатов предстоящих сражений.

У историков мало сомнений в том, что такая практика связана с увлечением Первого Императора. Однако вряд ли какой-нибудь ритуал гадания предсказал то, с какой быстротой его правление и правление его династии закончатся.

Согласно «Историческим запискам», волнения начались в 213 году до н. э., когда на одном из императорских банкетов ученый из бывшего царства Ци – традиционного центра конфуцианства, открыто начал критиковать Первого Императора. Он указал на то, что сыновья и братья Цинь Шихуанди остаются крупными землевладельцами, а ведь в свое время отпрыски, родичи и министры царей династий Шан и Чжоу получали лены, и эти дары способствовали поддержанию стабильности и сохранению власти первых династий. «Ничто не имеет долгого будущего, если не повторяет прошлое», – закончил свою речь ученый.

Задетый этими словами, первый советник императора Ли Сы поднялся, чтобы дать отпор его замечаниям. Прежде всего он вознес хвалу деяниям монарха, затем пошел в атаку на ученых. «Некоторые ученые, – предъявил обвинения советник, – не помогают создавать настоящее; они изучают прошлое для того, чтобы критиковать сегодняшний век. Они сеют среди простых людей возмущение и побуждают их к действию. Если это не запретить, то императорская власть придет в упадок, а внизу сформируются силы ее противников».

Чтобы сохранить порядок и предотвратить восстание, Ли Сы считал необходимым передать губернаторам областей все исторические записи, собрания од и поэм и тома спекулятивной философии для сожжения, и те, у кого будут найдены подобные произведения, должны быть заклеймены и отправлены на каторжные работы. Даже обсуждение запрещенных работ, по мнению Ли Сы, должно считаться преступлением, влекущим за собой публичную казнь. Сохранены должны были быть только исторические записи, работы по медицине, толкования прорицаний, труды по сельскому хозяйству и эпистолярные произведения, хранившиеся в кабинетах ученых и созданные в Цинь. «А что касается тех, кто желает получить знания, – добавил Ли Сы, – пусть они используют в качестве учителей чиновников».

Современным ученым остается только догадываться о том, сколько текстов было в действительности предано огню. Но некоторые полагают, что ущерб от нанесенного ради сохранения власти императора удара по интеллигенции – большому числу людей интеллектуального труда, существование которых было поставлено под угрозу изданным декретом, – намного превосходит тот, который был нанесен уничтожением самих научных работ. Стремясь взять реванш, некоторые из этих ученых написали позднее историю династии императоров Цинь, каждая из которых была густо приправлена преувеличениями и абсолютными небылицами, включая такую, как приказ Первого Императора в 212 году до н. э. казнить 460 ученых, закопав их живыми в землю.

То, что эта небылица в течение веков считалась правдой, отчасти оправдано следующим фактом: Цинь Шихуанди был отделен огромной пропастью от народа, которым он управлял. Никто не мог верно судить о том, какой он. Будучи еще царем, Шихуанди едва не погиб от рук вооруженного кинжалом убийцы, подосланного из царства Янь, чтобы остановить быстрое сосредоточение власти в руках правителя Цинь. Как император, он пережил еще два покушения: одно – устроенное с целью отомстить за смерть первого убийцы, а другое – человеком, мстящим за свою обесчещенную семью. Хотя покушения закончились провалом, они оставили свой след: Цинь Шихуанди стал подозрительным и начал вести жизнь затворника. Затем, в последние годы жизни, он должен был избегать посторонних глаз, постоянно преследуя одну манящую, но недостижимую цель – достичь бессмертия.

Если сообщения о том, что происходило, верны, то Цинь Шихуанди рассматривал это занятие как закономерное отражение древней традиции. Согласно большинству мыслителей того времени, у каждого человека две души: «хунь» – дающая интеллект и «по», которая оживляет плоть. Пока человек здоров, для этой пары есть место в его теле. Но когда он умирает, «хунь» поднимается на небеса, а «по» возвращается в землю. Поэтому, чтобы избежать смерти, нужно не давать душам покидать тело, продлевая его жизнь. А этого, как сказали императору, можно достичь только при помощи волшебных эликсиров.

И вот «Исторические записки» начинают разрабатывать мотив, который, возможно, содержит крупицу правды, но пересыпан домыслами и фантазиями ради пущей красы. Его стоит здесь привести, потому что в нем идет речь о верованиях китайцев того времени. В рассказе говорится, что правитель повелел собрать ко двору множество волшебников с эликсирами и что он путешествовал по всей империи в поисках восьми бессмертных существ, которые, как он надеялся, поделятся с ним секретами бессмертия. «Первый Император путешествовал вдоль берега Восточного моря и приносил жертвы и высоким горам, и великим рекам, и Восьми Духам и искал бессмертных», – утверждает текст. Дальше говорится, что Цинь Шихуанди даже снарядил корабли и послал 3 тысячи юношей и девушек в море на поиски трех островов, которые считались местом обитания бессмертных. Хотя о дальнейшей судьбе этой экспедиции сообщений не было, легенда гласит, что ее члены поселились в Японии.

Волшебники убедили Цинь Шихуанди в том, что его превращению в божественное создание мешает осведомленность его подданных о том, где он находится, и император в конце концов решил как можно тщательнее укрыться от глаз простых смертных. Он повелел соединить все свои дворцы в окрестностях Сяньяна крытыми переходами, защищенными стеной, для того чтобы он мог незаметно переходить из дворца во дворец, и пригрозил смертной казнью любому, кто разгласит тайну его местонахождения. Таким образом, верховный правитель Китая невольно отдал себя во власть нескольким приближенным, посвященным в тайны его передвижения. Насколько этот возложенный на самого себя императором режим секретности угрожал династии, стало ясно в 210 году до н. э., когда в одном из мест, которые император посещал в своем пятом путешествии по стране, он внезапно заболел и умер, а члены его свиты – принц Хухай, один из младших сыновей императора, Чжао Гао, евнух, служивший наставником Хухая, и Ли Сы – решили скрыть его смерть.

Автор «Исторических записок» полагает, что этот подлый заговор изменил ход китайской истории. Вместо того чтобы известить о смерти императора законного наследника принца Фусу, посланного на север инспектировать работу воеводы Мэн Тяня, Чжао Гао и Ли Сы молчат о случившемся, и все идет как прежде. Они продолжают входить в паланкин императора якобы для консультации со своим господином и приносят туда пищу. Они выпускают императорский эдикт, согласно которому слабоумный и послушный Хухай объявляется наследным принцем. Они отправляют письмо Фусу и Мэн Тяню. Первый обвиняется в том, что он – «недостойный сын», Мэн Тяню же ставят в вину «недостаток искренности». В письме – требование покончить жизнь самоубийством. Подозревая подлог, воевода предлагает Фусу обратиться за подтверждением, но принц послушно исполняет повеление. «Когда отец требует смерти своего сына, – произносит он перед смертью, – как можно говорить о каком-то подтверждении?»

К этому времени, как сообщается в «Исторических записках», от летней жары из императорского паланкина начала исходить жуткая вонь; чтобы скрыть зловоние, продолжает автор, заговорщики приказали везти вместе с кортежем телегу, нагруженную соленой рыбой. Когда Хухай прибыл в столицу, он наконец объявил о смерти отца и провозгласил себя Эр Шихуанди, Вторым Императором. Затем, в знак особого почитания и уважения Первого Императора, он повелел всех бездетных наложниц своего отца и всех ремесленников, участвовавших в строительстве мавзолея и, следовательно, знавших о сокровищах и секретных камерах, похоронить вместе с ним.

К несчастью для Второго Императора, беспорядки начались почти сразу после того, как рабочие замуровали огромную дверь в гробницу Первого. В конце лета 209 года до н. э. серия восстаний прокатилась по территории бывшего царства Чу, затем беспорядки охватили всю страну и достигли столицы, где интриганы Чжао Гао и Ли Сы сцепились в острой борьбе за власть. Евнух сумел убедить правителя в виновности Ли Сы и бросить его в тюрьму. Беспощадно избиваемый государственный муж признался в организации восстания и был осужден на пытку и жестокую публичную казнь. В 208 году до н. э. он был казнен: его рассекли надвое в пояснице на рыночной площади Сяньяна. Казнены были его родители, братья, жена и дети.

В тот год армия восставших осадила один из городов в 30 милях от Сяньяна. Войско, составленное из осужденных, еще работавших на могильном кургане Первого Императора, подавило восстание, но это не помогло прекратить интриги, в которых погряз двор императора. В 207 году до н. э. Чжао Гао попытался внезапно захватить власть, инсценировав бандитский налет на дворец, в котором укрылся император. В панике последний покончил жизнь самоубийством. Его преемником стал племянник, Цзыин, который принял титул царя, так как не смог утвердить свою власть над всей империей.

К концу года министры царя и принцы перебежали на сторону восставших и столица вновь оказалась в опасности, на этот раз к ней приближались силы, которыми командовал человек незнатного происхождения по имени Лю Бан. Решив не подвергать город разрушению, Цзыин, надев на шею петлю из шелкового шнура, символизирующую готовность повеситься, вышел из города в сопровождении жены и детей и сдался без боя. Но через некоторое время подошла вторая армия, превосходившая силой первую, под командованием начальника Лю Бана, Сян Юя. Решив раз и навсегда покончить с династией Цинь, Сян Юй приказал обезглавить Цзы-ина и бросил свои войска на разграбление города. Столица была захвачена, дворцы преданы огню, и воины Сян Юя ворвались в гробницу Первого Императора.

«После тридцати дней грабежа, – говорит древняя история о восставших, – они все еще не опустошили содержимое мавзолея. Бандиты плавили гробы, чтобы получить бронзу и чтобы поджечь всю гробницу. Пожар продолжался более 90 дней». Археологи полагают, что пламя, пылавшее в коридорах, где размещались фигуры терракотовой армии, так ослабило балки, удерживавшие тяжелую земляную крышу, что она обрушилась, разрушив многие фигуры и завалив их булыжником. Обломки оставались под землей до тех пор, пока строители колодца из местной коммуны не начали работу в 1974 году – почти 22 столетия спустя.

Возмущенный таким бессмысленным актом вандализма, Лю Бан в течение четырех лет вел беспощадную войну против Сян Юя. Затем, выйдя из нее победителем, Лю Бан возложил на себя титул, оставленный Вторым Императором, титул единственного правителя объединенной империи. Тем самым он положил начало одной из самых продолжительных и самых славных эпох в истории страны – эпохе династии Хань.

В поисках Вавилонской башни

Если попросить кого-либо назвать знаменитейшие города древности, ответы, вероятно, будут похожи: Афины, Вавилон, Иерусалим, Рим. Это если перечислять их в алфавитном порядке. Хронологический же порядок был, конечно, иным: Афины старше Рима, но ненамного; Иерусалим намного старше Афин; но основание Вавилона относится к еще более глубокой древности – примерно к середине

III тысячелетия до нашей эры или даже еще раньше. Начало у Вавилона было очень скромным, долгое время он находился в тени более древних и в III тысячелетии до н. э. куда более знаменитых и могущественных городов. Тысячелетие спустя он стал самым прославленным, самым большим и самым богатым городом Ближнего Востока, да и всего тогдашнего цивилизованного мира. К началу нашей эры от него остались груды развалин, постепенно превращавшиеся дождями и ветрами в глинистые холмы. Та же участь постигла и соперничавшие с Вавилоном города: глинистые холмы-телли между Тигром и Евфратом – вот и все, что напоминает сегодня о некогда процветавшей здесь цивилизации и указывает археологам, где надо вести раскопки.

В Месопотамии нет таких впечатляющих памятников древности, как, например, в Египте. Там есть пирамиды и Сфинкс, храмы и скальные гробницы царей, гигантские обелиски и статуи – все это производит неизгладимое впечатление даже при заочном знакомстве, было знаменито еще на заре европейской цивилизации, вызывая почтительное восхищение греческих и римских путешественников. Античные авторы писали о безмерной древности египетской истории, о таинственной мудрости египетских жрецов. О древней Месопотамии эти авторы писали гораздо меньше. В сущности, лишь Геродот оставил нам более или менее подробные сведения о Вавилоне, все еще пышном, богатом и многолюдном, хотя уже и переставшем быть столицей империи. Сведения о Вавилоне сохранила для нас и Библия.

Создать высокую цивилизацию в Месопотамии было намного труднее, чем в Египте. Даже сама экономическая основа обеих этих стран – ирригационное земледелие – требовала от жителей Месопотамии куда больших усилий, чем от египтян. В Месопотамии Тигр и Евфрат разливались в неподходящее для активного земледелия время года, так что воду приходилось запасать и подводить к полям в нужный срок. Ирригационные системы здесь были весьма сложными и требовали большого труда по своему обеспечению. Плодородный речной ил почти не доходил до полей, но зато постоянно заносил каналы и водохранилища, так что нужно было проводить грандиозные работы по очистке и содержанию их в порядке. Наконец, здесь была вполне реальной угроза засоления почвы и постепенно превращалась в действительность: из документов видно, как пшеница неуклонно вытесняется более устойчивым к соли и даже более урожайным, но менее вкусным и питательным ячменем. Финиковые пальмы, к счастью, до определенного предела устойчивы к засолению, и потому они росли вдоль всех каналов.

Месопотамия не имела ни полезных ископаемых (кроме глины и асфальта), ни строительного камня, ни дерева, пригодного для постройки кораблей и монументальных сооружений. Все это привозилось издалека, причем большей частью посуху. Даже климат в Месопотамии менее благоприятный, чем в Египте.

Центром этой суровой и прекрасной страны был Вавилон, чье название означало «Врата Бога». В прологе к своим знаменитым «Законам» Хаммурапи провозгласил город «вечным обиталищем царственности». Эта идея, видимо, прочно укоренилась в умах, чем и объясняется громадный престиж Вавилона даже в периоды его упадка. Утратив независимость, Вавилон формально продолжал оставаться столицей царства – ив эпоху расцвета Ассирийской державы, и в составе Персидской империи. Не исключено, что и Александр Македонский совершил обряд «прикосновения к рукам Владыки – Мардука», что означало венчание на царство.

Свое особое положение вавилоняне ценили и ревностно отстаивали. Около 700 года до н. э. было создано весьма любопытное сочинение, известное в современной науке под названием «Зерцало правителя». Сами вавилоняне называли свои произведения по их первой строке. Поэтому его оригинальное название таково: «Если царь не блюдет правосудия…» Сочинение это представляет собой политический трактат, перечисляющий всевозможные прегрешения «дурного царя». Центральное место среди них занимает покушение на вольности и привилегии священных храмовых городов: наложение на их жителей всевозможных поборов и повинностей, привлечение их к военной службе, вынесение несправедливых приговоров по их делам и вообще аннулирование привилегий, «начертанных на стелах». Такой правитель вызывает гнев богов, навлекает различные бедствия на свою страну и погибель на самого себя.

До нас дошла табличка с текстом «Зерцала» из знаменитой библиотеки Ашшурбанипала. На табличке указано, что Ашшурбанипал написал ее собственноручно, сверил с оригиналом и поместил в своем дворце «для постоянного чтения». Ссылка на «Зерцало правителя» как на авторитетный текст содержится также в одном из писем к ассирийскому царю Асархаддону, отцу Ашшурбанипала. Таким образом, «Зерцало правителя» – выражение идеологии свободных горожан, отстаивающих свои права. Отзвук этой же идеологии слышится и в письме вавилонян царям Ашшурбанипалу и Шамашшумукину: «Поелику Вавилон есть средоточие мира, неприкосновенность его крепка. Даже собака, вошедшая туда, не может быть убита». Разумеется, вавилонянам не раз приходилось смиряться перед жестокой реальностью, но почти никогда их обидчик не оставался безнаказанным, а сам город вновь и вновь восставал из пепла.

За две с лишним тысячи лет в Вавилоне происходило много прекрасного и ужасного. Таинственное, разумеется, случалось тоже. Цари, которые разрушали Вавилон и похищали оттуда его главную святыню – статую Мардука, – умирали насильственной смертью, и притом от рук своих собственных родичей. Это были хеттский царь Мурсилис I (начало XVI века до н. э.), ассирийский царь Тукульти-Нинурта I (1244–1208 годы до н. э.), эламский царь Кудур-Наххунте (693–692 годы до н. э.), ассирийский царь Синаххериб (704–681 годы до н. э.) и персидский царь Ксеркс I (486–464 годы до н. э.). Боги не всегда охраняли Вавилон, но всегда мстили за него.

Но не натиск завоевателей, а река времени постепенно размыла Вавилон, лишила его экономического и политического значения, вызвала отток населения и в конце концов превратила его в руины.

Вавилон, как никакой другой древний город, на протяжении веков пленял фантазию людей. Это название, сохраненное для нас прежде всего Библией, стало воплощением большого многолюдного города с великолепными постройками. Упоминания Вавилона в книгах Ветхого Завета в большинстве случаев связаны с военными столкновениями между вавилонянами и жителями Палестины. Печальный опыт, приобретенный последними, сообщает этим упоминаниям антивавилонскую направленность. Завоевание Иерусалима и разрушение Храма Соломона были связаны с Вавилоном и его царем Навуходоносором (Набу-кудурри-уссуром) II, предпринявшим в 597 и 587 годах до н. э. походы в Палестину и угнавшим в вавилонский плен много жителей Иудеи.

Самым популярным из этих не лишенных предвзятости библейских сказаний стало повествование о сооружении и разрушении Вавилонской башни, с особой силой врезавшееся в память людей, тревожа их чувства и воображение. «На всей земле был один язык и одно наречие. Двинувшись с Востока, они нашли в земле Сеннаар равнину и поселились там. И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести. И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес; и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли.

И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город (и башню). Посему дано ему имя Вавилон; ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле» (Бытие 11, 1–9).

Именно эта история сделала Вавилон символом гордыни, побуждающей людей браться за решение непомерно грандиозных задач. Однако работа прерывается Божественным вмешательством, наглядно показывающим всю тщетность подобных замыслов.

А существовала ли Вавилонская башня на самом деле? И если да, то как она выглядела? Эти вопросы занимали людей в самые разные времена. В Средние века главным делом многих ученых, политиков, писателей было проиллюстрировать и истолковать библейское слово, и это вполне соответствовало уровню знаний того времени. В ту пору в Европе очень мало знали о Ближнем Востоке и почти ничего – о его истории. Противоречия между христианским и исламским миром привели к прямым столкновениям. Крестовые походы привлекли на Ближний Восток многочисленное европейское воинство. Конечно, они служили прежде всего делу расширения сферы влияния европейских властителей, которые ловко скрывали это обстоятельство под маской «защиты святых мест». Но войска не достигли Месопотамии, ограничив область своего вторжения в основном районами Малой Азии, Сирии и Палестины. В конце концов военные походы не только не привели к расширению представлений о древних месопотамских поселениях, но, наоборот, вызвав недоверие и враждебность местных жителей-мусульман, усложнили доступ в населяемые ими районы.

В те времена о землях так называемой Аравии, расположенных далеко от побережья Средиземного моря, в Европу поступали лишь весьма скудные сведения. Правда, попадавшие в Месопотамию европейские путешественники неизменно пытались отыскать там известную по Библии Вавилонскую башню. Решение этой задачи было связано с многими препятствиями. Прежде всего, само путешествие было чрезвычайно трудным и изнурительным. Оно могло быть совершено верхом на лошади или осле либо пешком, но в любом случае требовались крепкое здоровье и большая выносливость. К тому же, путь проходил по местам далеко не спокойным. Чтобы попасть в Двуречье, следовало пересечь либо

Малую Азию, либо сирийско-арабскую пустыню, то есть области, которые контролировались кочевыми племенами. К европейцам они относились с крайним недоверием, в особенности когда те проявляли чрезмерный интерес к определенным местам. Свою роль играл и религиозный антагонизм, стоивший жизни многим «неверным», то есть чужеземцам. Так что путешествие на Восток на протяжении столетий оставалось предприятием весьма опасным.

В самой Месопотамии, помимо крупных городов, мало что могло в ту пору заинтересовать путешественника. Знаменитые города древности давно пришли в упадок, были занесены песками и стали почти неразличимы. Между тем в некоторых названиях этой поры можно было увидеть и старые названия, помогавшие ученым отождествить существующие населенные пункты с древними поселениями. К редким примерам такого рода принадлежит Вавилон, чье имя угадывалось в наименовании городища Бабиль. Воспоминание об этом крупном и важном городе так и не стерлось окончательно из памяти людей. Однако жителям деревень, расположенных на самом городище или вблизи него, даже в голову не приходило задуматься о роли и значении города, некогда стоявшего здесь. Лишь его название, передаваясь из поколения в поколение, позволило немногим путешественникам, достигшим Месопотамии, определить месторасположение древнего Вавилона. Опираясь на знания, почерпнутые из Библии, они устремлялись на поиски следов, которые должны были остаться от такого мощного сооружения, каким представлялась им Вавилонская башня.

Первым путешественником, оставившим нам краткое описание развалин Вавилона, был испанец Веньямин из Туделы, живший в Наварре и между 1160 и 1173 годами совершивший путешествие на Восток. Его привело сюда, помимо научного любопытства, данное ему поручение пересчитать еврейские общины, осевшие в Двуречье. Так как довольно крупное еврейское поселение такого рода находилось поблизости от древнего Вавилона, то он побывал и здесь и увидел вместо города развалины. Веньямин из Туделы не мог, конечно, не попытаться отыскать Вавилонскую башню и принял за нее один из самых больших холмов – вероятно, Бирс Нимруд. Описание путешествия, составленное Веньямином, в свое время не получило никакого отклика. На протяжении нескольких веков оно продолжало оставаться единственным свидетельством. Лишь к XVI веку относятся дошедшие до нас дальнейшие письменные известия о путешествиях в Месопотамию. Это были большей частью случайные визиты дипломатов и купцов, но кое-кто из них оказался достаточно наблюдательным и сумел хорошо описать увиденные им страны. Особенно хорошо это удалось немецкому врачу Леонхарду Раувольфу, который посетил Восток между 1573 и 1576 годами. Он, подобно многим путешественникам, пытался найти следы, которые должны были остаться от Вавилонской башни; однако на месте, традиционно отводимом Вавилону, ему ничего не удалось обнаружить.

За Вавилонскую башню путешественники принимали в дальнейшем одно из двух крупных городищ, расположенных относительно недалеко друг от друга. На самом деле они представляют собой сохранившиеся поныне остатки башни в Акаркуфе западнее Багдада и руины Борсиппы, именуемой ныне Бирс Нимрудом, юго-западнее Вавилона. Под обоими холмами действительно погребены, как правильно поняли путешественники, остатки храмовых башен. Но и в том, и в другом случаях речь может идти не о самой Вавилонской башне, а лишь о постройках, похожих на нее. Тем не менее, опираясь на таких античных авторов, как Геродот, Страбон и Арриан, чьи описания не всегда оказывались надежны и часто бывали неправильно поняты, путешественники увязывали соответствующие постройки с Вавилоном, что влекло за собой значительную переоценку возможных размеров города. Исходя из справедливого утверждения Арриана, что башня, называемая им «храмом Бела», находится в центре Вавилона, приходилось чрезвычайно преувеличивать площадь города, чтобы каким-то образом включить в его пределы либо Акаркуф, либо Борсиппу.

Внимательным наблюдателем оказался итальянский дворянин Пьетро делла Валле. На Восток его привело паломничество к Гробу Господню, и он годами путешествовал по Египту, Сирии, Месопотамии и Ирану. Свои наблюдения делла Валле опубликовал в 1650–1653 годах в Риме, очень образно и красочно рассказав об увиденном и пережитом.

В 1616 году он достиг Вавилона, где увидел колоссальную четырехугольную башню, чьи углы были обращены к четырем сторонам света. Строительным материалом для башни послужили – и это автор счел «самой замечательной вещью, какую когда-либо видел», – высушенные на солнце кирпичи. Однако «то тут то там попадались, в особенности в местах, одновременно служивших опорой, и кирпичи такой же величины, но обожженные в печи». Он измерил шагами периметр башни и сравнил полученный результат с размерами Вавилонской башни, приведенными Страбоном. Как мы теперь знаем, Пьетро делла Валле принял за остатки Башни городище Бабиль на северо-востоке Вавилона. Интерес к древности побудил делла Валле подобрать в Вавилоне, а позже и в Уре несколько кирпичей с надписями и отправить их в Европу. Эти подлинные свидетельства вместе с несколькими надписями, скопированными делла Валле в Персеполе, оказались, по-видимому, самыми первыми образцами таинственной древней клинописи, попавшими в Европу. Однако в то время они не получили достаточно широкой известности, к ним отнеслись исключительно как к курьезам. Тем не менее сам Пьетро делла Валле немало размышлял над этими письменными памятниками и даже высказал предположение, что незнакомые письмена следовало читать слева направо.

В последующие десятилетия XVII века европейские путешественники также время от времени добирались до Вавилона. Кое-кто из них составлял отчеты и делился свежими впечатлениями и мнениями относительно Вавилонской башни; иные же, напротив, лишь повторяли ранее известное.

В центре дискуссии продолжали оставаться развалины Акаркуфа и Бирс Нимруда, иногда всплывали также упоминания о холме Бабиль, на самом деле представлявшем собой развалины летнего дворца Навуходоносора. Многие путешественники были миссионерами или священниками; они интересовались Башней с религиозной точки зрения и искали подтверждения сказанному о ней в Библии.

Интерес Европы к странам, расположенным в других частях света, равно как и к их истории, заметно возрос во второй половине XVII века и в особенности в XVIII веке. Развитие гуманитарных наук, практическое и научное изучение иностранных языков повлекли за собой желание узнать побольше о древних государствах. Одновременно росло и понимание того, что корни многих достижений человечества следует искать на Востоке. Впрочем, Месопотамия редко бывала непосредственной целью многочисленных путешественников, которые стали частыми гостями восточных стран; ее чаще посещали проездом, поэтому новые сведения о Вавилоне появлялись довольно редко.

Карстен Нибур попал на Восток, приняв участие в относительно крупной экспедиции, снаряженной датским королем Фридрихом V. После того как смерть настигла всех его спутников, Нибур продолжал путешествие по разным восточным странам в одиночку. В 1765 году он убедился в правильности предположения, что город Вавилон следует искать на городище вблизи городка Хилле. Эта идея подтверждалась находкой многочисленных кирпичей с надписями, обнаруженных им в Хилле повсеместно. Нибур попытался отождествить один из тамошних холмов с дворцом Навуходоносора, прославившимся своими висячими садами, а развалины Бирс Нимруда – с Вавилонской башней.

Гораздо больше можно узнать о Вавилоне из описаний аббата де Бошана, жившего в 1780–1790 годах в Багдаде. Он сокрушался, что жители окрестных деревень превратили развалины Вавилона в источник добычи обожженного кирпича: нередко в поисках строительного материала крестьяне прибегали к раскопкам, «причем они часто находили керамические сосуды и мраморные плитки с узорами… иногда также глиняных идолов в виде человеческих фигур или массивные цилиндры, испещренные мелким письмом… а около восьми лет назад ими даже была обнаружена погребенная под обломками статуя в человеческий рост».

Сообщения о местоположении и состоянии развалин Вавилона, описания сделанных находок и, главное, обнаружение письменных памятников вызвали растущий интерес прежде всего в Англии, куда время от времени прибывали отдельные находки, отправленные сотрудниками расположенных в Мосуле и Багдаде представительств Ост-Индской компании, крупного английского акционерного торгового общества. И в последующие годы сотрудникам этой компании предстояло сыграть важную роль в изучении Месопотамии.

На рубеже XVIII и XIX веков в центр внимания исследователей наконец попадает Древний Египет. Большая научная экспедиция, сопровождавшая в 1798 году войска Наполеона в Египетском походе, организовала доставку значительных собраний древностей в Париж, откуда они позже попали в Лондон. Ученые, участвовавшие в походе, провели на месте исследования, в ходе которых были сделаны рисунки, карты и описания найденного. Публикация полученных ими результатов еще долго служила образцом для такого рода изданий. Одной из наиболее важных находок экспедиции оказался так называемый Розеттский камень с одним и тем же текстом, написанным на разных языках. Именно им в 1822 году воспользовался француз Жан Франсуа Шампольон для дешифровки египетских иероглифов. Тем самым перед европейцами открылись новые миры, письменные источники наряду с впечатляющими материальными памятниками позволили оценить величие и значение древних культур.

В сравнении с важными результатами, полученными в Египте, Месопотамия сильно проигрывала. Здесь, в особенности на поприще языкознания и истории, работало также много исследователей, но недоставало эффектных находок, которые бы всколыхнули общественный интерес. Удавшаяся еще в 1802 году геттингенскому учителю гимназии Георгу Фридриху Гротефенду дешифровка персидской клинописи не получила никакого отклика. Его научное сообщение на эту тему, представленное им Геттингенской академии наук, было напечатано лишь 90 лет спустя!

Тем временем неспешно продолжалось ознакомление с древними культурами Месопотамии. Клавдий Джеймс Рич, резидент Ост-Индской компании в Багдаде, будучи высокоодаренным и любознательным человеком, сумел еще в юности в совершенстве овладеть турецким и арабским языками, и свое пребывание в Месопотамии он использовал, помимо всего прочего, для расширения своих познаний. В 1811 году при посещении Вавилона Рич собрал точные сведения о размерах и местоположении отдельных руин. Стремление все увидеть и оценить самому привело его в Бирс Нимруд. «Сначала утро грозило бурей и проливным дождем. Когда же мы приблизились к цели нашего путешествия, мрачные тучи рассеялись и обнажили Бирс, величественно взиравший на долину. Он представлял собой круглый холм, увенчанный башней, с продольными хребтами у своего основания. Так как в начале нашей поездки верхом он был полностью скрыт от наших взоров, мы не смогли подготовиться к ожидавшему нас зрелищу и тем самым смягчить остроту восприятия, – такую или похожую жалобу часто можно слышать и от посетителей пирамид. Но вот мы оказались на нужном расстоянии, и перед нами внезапно возник холм, вырвавшийся из мрачного кипения черных туч и еще облаченный в ту легкую дымку, чье мерцание особенно усиливало его величие и мощь, тогда как отдельные ослепительные полосы света разрывали пустынную даль, создавая впечатление необъятности пространства и печальной уединенности пустынного ландшафта, посреди которого возвышаются эти рождающие почтительный трепет руины».

Ричу удалось не только сделать обмеры и снимки остатков отдельных вавилонских построек, но и раскопать несколько объектов, а также привезти в Англию одну из строительных надписей вавилонского царя Навуходоносора, имевшую форму цилиндра.

Первые настоящие раскопки в Двуречье были начаты французами. Их инициатором и руководителем стал Поль Эмиль Ботта, формально занимавший дипломатический пост во французском консульстве в Мосуле. Он был прекрасно подготовлен для осуществления поставленной им перед собой задачи: хорошо знал разные страны Востока, так как подолгу бывал в них, к тому же владел арабским языком и был знаком с местными нравами. Несмотря на многовековой интерес к Вавилону, районом первых раскопок стали не его руины, а развалины древней Ниневии, которые находились в непосредственной близости от Мосула, где жил Ботта. Свои раскопки он начал в 1842 году, но счел их результаты неудовлетворительными, поскольку «ничто не было найдено в целом виде, так чтобы хоть в какой-то мере вознаградить за затраченный труд и понесенные расходы». Жители Мосула и близлежащих деревень, следившие за работой Ботта хотя и без понимания, но с любопытством и сочувствием, в конце концов посоветовали ему предпринять последнюю попытку на городище Хорсабад, в шестнадцати километрах от Ниневии. Здесь в первые же дни ему улыбнулась удача: он нашел совершенно замечательные вещи – большие алебастровые плиты с рельефными изображениями. Позже выяснилось, что на этом месте некогда находились развалины дворца ассирийского царя Саргона II (721–705 годы до н. э.). Ботта распорядился выкопать несколько плит с рельефами и отправить их во Францию. Остальные он и художник Фланден срисовали. Когда рельефы в 1846 году прибыли в Париж, они вызвали там очень большой интерес, так как никто не подозревал о существовании столь впечатляющих свидетельств древней месопотамской культуры.

Англичане тем временем под руководством Остина Генри Лэйярда занялись оставленной Ботта древней столицей Ассирийского царства – Ниневией. Там, во дворцах ассирийских царей, они нашли не только большое количество рельефов, но и около 25 тысяч целых и поврежденных глиняных табличек, составлявших некогда библиотеку царя Ашшурбанипала. Именно благодаря ей удалось добиться успеха в дешифровке письменностей и интерпретации языков народов древней Месопотамии и тем самым больше узнать об их истории, помыслах и деяниях. Успех сопутствовал Лэйярду и в резиденции царя Ашшурнацирапала II, жившего в IX веке до н. э., – здесь также были обнаружены рельефы.

Однако эти изыскания, несмотря на их бесспорные успехи, не могут считаться раскопками в современном понимании, так как их первейшая задача состояла в том, чтобы получить как можно большее количество хорошо сохранившихся произведений искусства, затратив на это как можно меньше времени и денег. Гораздо меньшее значение придавалось выяснению взаимосвязей между находками и расчистке обнаруженных зданий со всем их инвентарем, что сейчас является важнейшей задачей раскопок. Лэйярд, например, распорядился прорыть штольни вдоль стен дворца, чтобы достать большие рельефы, нисколько их не повредив. Тем самым он заметно сэкономил на деньгах и времени, которых бы понадобилось гораздо больше при планомерных послойных раскопках.

В Северной Месопотамии, прежде всего на территории дворцов, украшенных алебастровыми рельефами и скульптурами, такие методы раскопок могли привести к успеху. Но они совсем не подходили для Южного Двуречья с его постройками из глиняного кирпича– сырца. Здесь после Лэйяр-да пробовали свои силы многие исследователи, копавшиеся в развалинах Вавилона, Урука и Ниппура, но их скромные результаты не могли затмить ассирийских находок.

Кончилось тем, что вследствие утраты интереса или недостатка денег исследования были снова заброшены. Многие из путешествовавших тогда по стране европейцев либо состояли на дипломатической службе, либо работали на торговые компании, либо участвовали в геологических или естественно-научных экспедициях. Этим людям в большинстве случаев нельзя отказать в искреннем научном интересе, однако и политические цели, равно как и стремление к личному обогащению, были им далеко не чужды.

Раскопки сороковых годов XIX века, как и дешифровка клинописи, особенно импонировали тем, кому такие названия и имена, как Вавилон, Ниневия, Сарданапал, Навуходоносор, были хорошо знакомы из Библии и кого теперь поразило, что библейские рассказы нашли подтверждение в археологических находках и клинописной традиции. Большой резонанс получило, например, известие о том, что Джорджу Смиту, ассистенту знаменитого исследователя клинописи Генри Роулинсона, удалось обнаружить текст вавилонского сказания о потопе.

Если сначала на Ближнем Востоке друг другу противостояли главным образом две великие державы: Франция и Англия, то в конце XIX века к ним присоединилась и Германия. В разных странах, в том числе и в Германии, стали создаваться общества и комитеты, имевшие целью помочь финансированию раскопок.

Германский император Вильгельм II проявил большой интерес к изучению древности, в особенности во время своего визита в страны Ближнего Востока в 1898 году. Кроме христианских и мусульманских святых мест он посетил также и несколько городищ. Особенно сильное впечатление произвели на него остатки грандиозных римских храмов в Баальбеке, о происхождении и значении которых тогда еще мало что знали. Поэтому вскоре после своего возвращения император направил в Баальбек имевшего уже опыт раскопок Роберта Кольдевея и его ассистента Вальтера Андрэ, чтобы они зарисовали руины и подготовили смету предстоящих раскопок.

Это личное увлечение Вильгельма II, которое соответствовало и его политическим целям, и устремлениям крупного немецкого капитала, превратило его в щедрого покровителя раскопок на Ближнем Востоке. 24 января 1898 года было создано Германское общество ориенталистики, пользовавшееся поддержкой самого императора. Среди его членов вскоре оказались многие финансовые и промышленные магнаты. Председателем стал принц Шёнайх-Каролат, остальные посты занимали другие известные и состоятельные лица.

Создав материальную базу, следовало выбрать место для раскопок, способное по своему историческому значению и вероятным находкам оправдать надежды тех, кто финансировал дело. Роберт Кольдевей и Эдуард Захау осуществили предварительную экспедицию и рекомендовали остановиться на знаменитых древних столицах Ашшуре и Вавилоне, чьи названия и по прошествии многих столетий не исчезли полностью из памяти людской. Было принято решение в пользу раскопок в Вавилоне. Предполагалось, что они будут длиться пять лет (в действительности потребовалось восемнадцать лет) и обойдутся в 500 тысяч марок.

Наконец-то немецкой науке о Древнем мире удалось достичь желанной цели – активно включиться в исследование древних месопотамских культур и попытаться оспорить у англичан и французов первенство в этой области. Немецкий ассириолог Фридрих Делич в первом из ряда своих очень популярных докладов на тему «Библия и Вавилон», прочитанном 13 января 1902 года, в момент, когда успех раскопок, начавшихся в Вавилоне, уже стал очевиден, подчеркнул: «Пусть это (то есть сказанное им ранее) подтвердит признание того факта, что и Германии было давно пора раскинуть свой шатер на осененных пальмами берегах райского потока!»

Роберт Кольдевей, родившийся в 1855 году в Бланкенбурге в Гарце, был по образованию архитектором; свой первый опыт раскопок он приобрел, исследуя античные поселения Ассоса на южном побережье Троады, а также остров Лесбос. С Ближним Востоком он познакомился впервые в 1887 году, когда предпринял длившиеся всего несколько месяцев археологические раскопки южно-месопотамских городищ Зургуль и Эль-Хибба. Кольдевей сказал однажды, что древняя стена ему дороже, чем цветущее миндальное дерево, но это была шутка: целиком отдаваясь любимому делу, он, тем не менее, подмечал самые разные стороны жизни и рассказывал о своих приключениях с неизменным юмором. Для Кольдевея было важно, что он успел опробовать здесь технику раскопок, подходившую для месопотамских руин. Ведь это совсем разные вещи: раскапывать возведенные из камня античные постройки или прослеживать сырцовые стены месопотамских городов. К тому же Кольдевей научился общаться с арабским населением и турецкими властями и приспособился к местному климату. Так что этот кратковременный опыт впоследствии ему очень пригодился; кроме того, он успел взять себе на заметку другие городища.

В сентябре 1898 года назначенный руководителем раскопок в Вавилоне Кольдевей писал одному из своих приятелей: «Я – начальник экспедиции… От радости, что называется, ног под собой не чую. Если бы мне кто-нибудь шестнадцать лет назад сказал, что я буду раскапывать Вавилон, я счел бы его сумасшедшим». Начальным пунктом экспедиции в Вавилон стал Алеппо, где надлежало приобрести верховых животных и нанять повара, слуг и конюхов. Кольдевей писал об этом одному из членов правления Германского общества ориенталистики: «У нас в Алеппо возникли некоторые трудности с приобретением нужных нашему каравану животных; договариваешься с мукаром (человеком, сдающим лошадей внаем), но, когда наступает день отъезда, узнаешь, что он отбыл в Адану, или Мосул, или в невесть какое другое место обширного турецкого государства. Ведешь переговоры снова, с другим, в надежде, что на этот раз дело уладится. Нам были нужны 22 вьючных животных и четыре верховые лошади. Выяснилось, что получить последних внаем вообще невозможно, их следовало купить. Весть о возникшем спросе мгновенно облетела Алеппо, все владельцы старых кривоногих кляч сочли, что для нас они вполне сойдут, и стали являться с ними по утрам к нашему порогу. У одной была ободрана спина, у другой – парализованы ноги, третья брыкалась и кусалась, четвертая оказывалась безнадежно ленива, пятая – слишком молода, шестая – слишком дорога, седьмая – слишком стара и т. д. Но в конце концов нам удалось сделать удачный выбор, животные неплохо выдержали долгий путь и стоят теперь в «конюшне», то есть у глиняной стены пятиметровой высоты, и мирно жуют овес в тени пальм». Всего на дорогу от Алеппо до Багдада караван потратил 24 дня (с двумя суточными привалами в пути). Немецкие исследователи облегченно вздохнули, когда вдали наконец возникли золотые купола Кадимейна, большой мечети вблизи Багдада.

Будущих исследователей Вавилона ждали нелегкие испытания. Как успел показать переход через пустыню, кроме здоровья и хорошей физической тренировки от них требовалось умение ездить верхом и метко стрелять. Последнее было необходимо как для самозащиты, так и для добывания пищи в пути. Багдад стал для археологов местом отдыха, так как жившие здесь немецкие купцы заботились об их удобствах и помогли запастись всем необходимым для раскопок. Путь из Багдада в Вавилон, который занимает теперь на автомобиле по хорошей асфальтированной дороге не более часа, члены экспедиции проделали верхом, затратив еще три дня, так что в деревню Ковайреш, где им предстояло обосноваться, они прибыли 22 марта 1899 года.

26 марта Кольдевей и его сотрудники, успев кое-как устроиться и провести подготовительные работы, приступили к раскопкам развалин так называемого касра, цитадели, где находился один из дворцов Навуходоносора II. Этому месту оказали предпочтение еще в Берлине при предварительном обсуждении, потому что Кольдевей во время своей рекогносцировочной экспедиции нашел там обломки глазурованных изразцов, несомненно украшавших некогда какую-то значительную постройку. Насколько удачным оказался выбор места, можно судить по тому, что в дальнейшем из обнаруженных здесь глазурованных обломков удалось сложить часть разноцветного изразцового декора Дороги процессий.

Кольдевей начал раскопки с 36 рабочими, но менее чем через три недели довел их число до 153, так что работы велись интенсивно. Между тем, следовало также позаботиться и о крове для членов экспедиции. С этой целью решили перестроить дом, снятый в Ковайреше, который, по словам Кольдевея, больше походил на хлев. «С хозяином дома, – писал Кольдевей, – я заключил контракт на пять лет. Для надстройки и перестройки дома я пригласил мастеров и ремесленников из Хилле. На втором этаже решено было устроить четыре жилые комнаты и столовую для членов экспедиции, а на первом этаже уже существующие помещения переоборудовать под кухню, комнаты для турецких служащих и т. д.». Так как жара в апреле и мае заметно усилилась, перестройку дома поспешили закончить; в дальнейшем он должен был также защитить и от осадков. Арендованный жилой дом представлял для археологов интерес еще и потому, что был построен владельцем в основном из древних кирпичей, собранных на развалинах Вавилона. На многих из них сохранился оттиск штампа, которым метили кирпичи в царствование Навуходоносора II.

Еще в предыдущие годы англичане Рассам и Лэйярд, проводя краткие раскопки в Вавилоне, обнаружили большое количество табличек и документов. Кроме того, немало их было найдено и во время грабительских, «диких» раскопок, которые вело местное население. Многие из этих письменных памятников попали в Лондон, в Британский музей, где ими начали заниматься ассириологи. Таким образом, ряд фактов, касавшихся построек Навуходоносора, его предшественников и преемников, стал известен еще до раскопок Кольдевея. Важные сведения удалось также извлечь из описаний, содержащихся в трудах античных авторов, которые могли видеть вавилонские постройки своими глазами. Теперь сведения, извлеченные из письменных источников, предстояло согласовать с материалами раскопок.

Относительно наиболее разумного подхода к таким колоссальным раскопкам, как вавилонские, сложились противоречивые точки зрения. Хотя основной, как и прежде, была задача обнаружить главный храм Вавилона с Башней, продолжало оставаться неясным, в какой части города их надо искать. Городище Вавилона представляет собой большую группу холмов, занимающую площадь, равную приблизительно 16 квадратным километрам. Названия, издавна присвоенные арабским населением этим холмам, в ряде случаев несут в себе следы воспоминаний о давно ушедшем прошлом. Например, холм с остатками летнего дворца Навуходоносора в самой северной части городской застройки называется Бабиль. Несколько групп холмов в центре города образуют район Каср. Дальше к югу расположен холм Амран ибн Али, названный по имени исламского святого, похороненного на его вершине. Этот холм высотой 25 метров – самый высокий в Вавилоне; рядом – углубление, арабы называют его Захн, то есть «двор мечети». К востоку от Касра находится небольшая группа красноватых холмов, именуемая Хомера, то есть «Красная».

Опираясь на топографию города и письменные источники, Роберт Кольдевей утверждал, что главный храм Мардука расположен в центре города, под холмом Амран ибн Али. Он предложил вести работы вдоль Дороги процессий, обнаруженной им при раскопках на холмах Каср, так как считал, что именно она ведет к главному храму. Другие исследователи полагали, что руины холма Амран ибн Али – не что иное, как остатки висячих садов, тех самых, которые античные авторы причисляли к семи чудесам света.

Исследование холма Амран ибн Али считалось почти неосуществимой затеей, настолько велики здесь были нагромождения строительного мусора, обломков и песка. За восемь месяцев удалось вынуть и вывезти по узкоколейке свыше 30 тысяч кубометров грунта. В своих отчетах о раскопках Кольдевей писал по этому поводу: «Мы сделали раскоп в центре северной, более высокой части холма Амран и на половине его высоты первым делом соорудили ров для железной дороги шириной 6 метров, глубиной 10 метров и длиной 145 метров. Железная дорога позволила сравнительно легко вывезти груды строительных обломков, расположенные над нею; но все лежавшее ниже пришлось предварительно поднимать на высоту 12 метров и уж потом грузить в вагонетки и откатывать. Одновременно здесь можно было занять сравнительно мало народу. Сначала работало 40, затем 80 человек в день».

Сколько надежд и разочарований приносил этот труд, по кратким записям Кольдевея можно только догадываться. Так, например, он пишет: «Затем мы выкопали большую четырехугольную яму в середине холма и стали зарываться в нее все глубже и глубже, работая при слабом солнечном свете, едва проникавшем сюда, словно в устье печи. И так как, кроме черной порошкообразной вонючей массы нетронутого грунта, извлечь ничего не удавалось, то рабочие стали беспокоиться, полагая, что я попросту глуп. Меня же их поведение совершенно не трогало, потому что мы как раз докопались до толстых стен и полов Эсагилы». Там на глубине 20 метров Кольдевей обнаружил пол, мощенный кирпичами с выдавленной штемпелем надписью, пол главного храма Вавилона, храма верховного бога Мардука, «Дома поднятия головы» – Эсагилы!

Удалось достичь одной из целей, предусмотренных планом раскопок. Но Вавилонская башня все еще не была найдена. По разным причинам Кольдевей в 1901 году продолжал работы в Эсагиле только в пределах старого раскопа, не расширяя площади производимых работ. Все силы он сосредоточил на расчистке дворцов, Ворот Иштар (богини плотской любви, плодородия и войны), дороги торжественных шествий, или Дороги процессий, как ее стали с тех пор называть, а также крепостных стен. Помимо этого, проводились небольшие обследования городской территории, в том числе раскопки греческого театра, скрытого под группой холмов Хомера.

Только в 1908–1910 годах Роберт Кольдевей смог снова провести в Эсагиле крупные раскопки. Прежде всего он обследовал крепостные стены храмового участка, обращенные к Евфрату, вместе с их воротами и башнями. Затем постепенно и с осторожностью стал подбираться с западной стороны к огромному искусственному холму Амран ибн Али.

Во время этого второго наступления на городище, похоронившее под собой развалины храмового участка, археологи испытали еще один прием, заимствованный у шахтеров. Он описан у Кольдевея следующим образом: «Мы находимся у подножия и на склонах Амрана. Чтобы по возможности сэкономить на выемке грунта, мы следуем вдоль наружной стороны крепостных стен, прорывая длинные туннели; кроме того, на относительно больших расстояниях для проникновения света и воздуха приходится закладывать узкие шахты. Работа в длинных ходах предъявляет к людям немалые требования. Они работают здесь почти обнаженные, в поте не только лица, но и тела своего. Воздух тяжелый и спертый, а чадящая масляная коптилка досаждает, тускло мерцая и почти не давая света. Тем больше бывает взрыв восторга, когда наконец удается пробить еще участок и достигнуть очередной световой шахты; из недр тогда несется радостный вопль: «Мы одолели его!» Работы, начатые еще весной, продолжались до глубокой осени, в самые жаркие месяцы температура воздуха превышала 50 °C в тени.

На протяжении всех этих лет, с момента, когда начались раскопки, и вплоть до 1909 года, Роберт Кольдевей ни разу не позволил себе съездить в отпуск на родину: он продолжал неустанно трудиться в Вавилоне, стойко перенося тяжелейшие климатические условия. Это не прошло бесследно для его здоровья, из-за ухудшения которого ему в конце концов пришлось в апреле 1910 года на длительное время уехать домой. В его отсутствие архитектор Фридрих Ветцель занимался главным образом Эсагилой и ее ближайшим окружением. Была расчищена часть стен и построек, окружавших то самое место, где, как удалось установить, некогда стояла Вавилонская башня. Однако развалины разыскиваемого на протяжении столетий зиккурата (шумеро-вавилонское название ступенчатой террасы, или башенной постройки, несущей на себе храм) оказались весьма невзрачными. Вместо высоко вздымающейся башни наподобие тех, которые и поныне можно видеть в Бирс Нимруде и Акаркуфе, здесь, в ложбине Захн, севернее горы обломков, оставшихся от главного храма, открывался взору тянущийся в южном направлении широкий ров, заполненный водой. Посередине его находился квадратный в основании массивный блок из кирпичей и обломков, и сначала даже не верилось, что это и есть Вавилонская башня. Между тем, не оставалось повода для сомнений, так как в ходе раскопок здесь обнаружили много надписей, чаще всего на кирпичах, где древнее название башни – Этеменанки (шумерское «Дом основания небес и земли») и наименование главного храма – Эсагила – упоминались вместе. Остатки башни, немало претерпевшей уже в древности, особенно сильно пострадали в более позднее время. Добраться до ее стен, сложенных из обожженного кирпича, не представляло особого труда, и население разобрало и использовало их для собственных нужд. Подобное произошло с большинством сооружений Вавилона, построенных, как и Башня, из обожженного кирпича. Провести в период раскопок более тщательное обследование остатков башенных стен оказалось невозможно: мешал высокий уровень почвенных вод, всегда затруднявший раскопки Вавилона.

Лишь однажды, в 1913 году, когда прорвало плотину на Хиндие и к тому же выпало очень мало осадков, уровень почвенных вод упал так сильно, что представилась возможность заняться непосредственным изучением развалин Башни. Обмеры оболочки из обожженного кирпича, расположенной в той части зиккурата, которая обычно находится ниже уровня почвенных вод, заняли несколько месяцев. И все-таки позже в своей публикации Ветцель назвал проведенные исследования предварительными, так как и они не смогли решить всех проблем.

Археологические работы в Вавилоне, первоначально запланированные на пять лет, давно успели выйти за пределы этого срока. Их объем и возникавшие в связи с ними трудности, а соответственно и расходы, постоянно возрастали. Кольдевей не смог осуществить многого из первоначально им намеченного плана: в частности, ему не удалось обнаружить остатки собственно Башни. И в дальнейшем, при публикации результатов экспедиции, также происходили многочисленные задержки. Из-за того что отвечавший за исследования Башни архитектор Фридрих Ветцель страдал серьезной болезнью глаз и позже вовсе ослеп, а сам Роберт Кольдевей тоже тяжело болел и в 1925 году умер, научная публикация, посвященная Башне и храму Мардука, была доведена до конца лишь при участии других ученых и увидела свет только в 1938 году.

Вавилонская башня, являвшаяся первоначально одной из главных целей всего предприятия, постепенно отступила на задний план, и даже сегодня далеко не на все вопросы, связанные с нею, можно получить исчерпывающий ответ. Например, сооружалась Вавилонская башня на пустом месте или ей предшествовали другие постройки?

Историю города Вавилона пока можно проследить по археологическим данным только до начала II тысячелетия до н. э. Культурные слои этого времени и по сей день находятся ниже уровня грунтовых вод, обычно очень высокого; добраться до них с целью изучения удалось лишь однажды благодаря исключительному стечению обстоятельств. Только уход воды из каналов вследствие прорыва плотины на Хиндие позволил Роберту Кольдевею провести несколько коротких обследований жилых кварталов Вавилона старовавилонского периода. В целом же город времени Хаммурапи и его династии по названной причине почти неизвестен.

Несколько дальше в глубь времен простирается письменная традиция. До нас дошло упоминание о наместнике Вавилона, жившем в конце III тысячелетия до н. э. и назначенном на свою должность царем Ура Шульги. В самых старых свидетельствах приводится топоним Бабилла. Вполне вероятно, что это слово восходит к очень древнему корню. Однако остается неясным, относилось ли оно к поселению на месте будущего Вавилона или было всего лишь названием обрабатываемого поля.

Когда в III тысячелетии до н. э. такие города Южного Междуречья, как Эриду и Ур, переживали пору своего расцвета, Вавилон не играл еще никакой роли. Вероятно, в то время он находился за пределами центра хозяйственной и культурной жизни страны. Подъем Вавилона начался в старовавилонский период, и тогда же все большее значение стал приобретать местный бог Мардук; он сделался одним из наиболее почитаемых богов Месопотамии. Главным его храмом считалась Эсагила в Вавилоне. Основание святилища относится также к старовавилонскому времени. Об этом свидетельствует факт упоминания Эсагилы в наименовании года, относящегося к числу тех, которые приходятся на правление царя Сабума (приблизительно 1770 год до н. э.), одного из предшественников царя Хаммурапи. И при преемниках Сабума встречаются упоминания святилища, подтверждающие вероятность его непрерывного развития. Однако о зиккурате Этеменанки в текстах речи нет. Между тем, зиккураты в III тысячелетии до н. э. были многочисленны и было бы странно, если бы главное святилище вавилонского государства его не имело.

В шестой таблице вавилонского мифа «Энума элиш», описывающего сотворение мира, говорится о строительстве храма в Вавилоне. Бог Мардук, который после победы над божеством Мирового океана Тиамат стал властителем в мире богов, повелел возвести себе храм: «“Врата бога” постройте, как вы возжелали! Кирпичи заложите, создайте кумирню! Лопатами Ануннаки (подземные боги). В первый год кирпичи для храма лепили. С наступлением второго года главу Эсагилы, подобье Апсу (Апсу – Пресные воды) воздвигли. При Апсу построили зиккурат высокий. Ану, Энлилю, Эйе, как и Апсу, поставили там жилища. В величье Мардук воссел перед ними».

В этом литературном произведении, записанном в конце II тысячелетия до н. э., имя собственное храмовой башни в Вавилоне не приводится. Но передача имени как почетного и священного обозначения соблюдалась на Востоке на протяжении тысячелетий весьма тщательно, поэтому предполагают, что в данном случае речь шла о постройке, предшествовавшей более позднему зиккурату. Остается предположить, что вплотную к святилищу Эсагила некогда уже стояла храмовая башня, но другая, лишь в начале I тысячелетия до н. э. по не известным нам причинам замененная новой, получившей название Этеменанки.

Удивительно и то, что в многочисленных надписях царя Хаммурапи, в которых он хвалится своими успешными работами по реставрации и обновлению святилищ в своем царстве, нет ни одного намека на зиккурат Этеменанки в Вавилоне. Хаммурапи сообщает только о восстановлении храмовой башни зиккурата Киша, «чья вершина не уступает небу». Мы, по-видимому, должны пока смириться с тем, что история возведения Вавилонской башни скрыта во мраке неизвестности. Самое первое упоминание о ее существовании относится к периоду не ранее I тысячелетия до н. э. Это эпос о боге Чумы по имени Эрра, в котором мельком встречается название Этеменанки. Датировать возникновение мифов и эпосов, как и момент их письменной фиксации, обычно бывает очень трудно, но считается, что у науки достаточно данных для датировки эпоса 765–763 годами до н. э. Тем самым эта дата могла бы послужить исходной точкой отсчета времени существования башни Этеменанки.

До сих пор все сказанное о начальном периоде истории Вавилонской башни отягощено многими сомнениями. И только надписи ассирийского царя Синаххериба позволяют нам наконец встать на твердую историческую почву. Башня упоминается в одной из победных надписей Синаххериба, где речь идет о взятии и почти полном разрушении Вавилона (в 689 году до н. э.). Поход Синаххериба – одна из самых больших катастроф в бурной истории этого города. Едва ли хотя бы одно значительное здание избежало предписанного завоевателем разрушения. Синаххериб в своих надписях сообщает об этом следующее: «Город и его дома от фундамента до стен я разрушил, опустошил и сжег огнем. Городскую стену и внешнюю стену, храмы и богов, храмовую башню из кирпичей и глины, сколько их там было, я снес и сбросил в канал Арахту. Посреди города я прорыл каналы, затопил их дно водой и (таким образом) нарушил связь фундаментов. Я сделал разрушение более полным, чем при потопе». Хотя в надписи Синаххериба башня не названа именем Этеменанки, все же можно считать, что речь идет об одной из построек – предшественниц Вавилонской башни. О том, кто и когда возвел разрушенный Синаххерибом зиккурат, не говорится.

Сын и преемник Синаххериба Асархаддон (680–669 годы до н. э.) вступил на престол после того, как его отец был убит. Асархаддон отнесся неодобрительно к разрушению Вавилона, он пытался искать причины таких действий своего отца в поведении самих вавилонян, которые, дескать, прогневили богов и тем самым навлекли на себя наказание, а Синаххериб, пожелавший усмирить строптивый город, постоянно сопротивлявшийся ассирийскому владычеству, зашел слишком далеко. Однако даже разрушение святилищ не уничтожило влияния вавилонских богов и выступавшего от их имени жречества; ассирийцам и в дальнейшем приходилось их опасаться. Поэтому Асархаддон стремился загладить вину своего отца. В своих надписях он давал объяснение предшествующим событиям и писал о жителях Вавилона следующее: «Они отвечали друг другу снова и снова устами: «Да», а сердцем: «Нет» и говорили таким образом неправду… Слабого связывали и дарили его сильному. В городе были угнетение и подкуп. День за днем, без конца, один крал имущество другого… На имущество Эсагилы, дворца богов, места, не доступного для непосвященных, наложили они свою руку и слали серебро, золото и драгоценные камни в Элам в качестве платы за помощь против Ассирии». В виде наказания за эти преступления Мардук, по словам Асархаддона, начертал на таблицах судьбы, что город должен обезлюдеть на семьдесят лет, «однако Мардук тут же написал – «одиннадцать лет»; он сжалился и сказал: «Мир!»

Асархаддон взялся за возобновление Эсагилы и зиккурата с особым рвением. Его строительные надписи сообщают много интересных подробностей о приготовлениях и церемониях, проведенных в связи с этим. Прежде чем приступить к строительству, вопрошали оракулов и собирали предсказания, на что ушли долгие месяцы. И только после этого началась сама работа. «И я призвал всех своих рабочих и всю страну Кардуниаш (то есть Вавилонию). Деревья и болотный тростник срубали они топорами или вырывали с корнем. Воду Евфрата, причинившую опустошения, я удалил оттуда. В прежнее русло я отвел ее. Святилище Эсагилу, «дворец богов», я заставил восстановить во всем его прежнем блеске. Храмовую башню Этеменанки я заставил построить на ее старом месте площадью 180 локтей в длину и 180 локтей в ширину».

Над строительством и восстановлением Вавилонского чуда и многих других монуметальных сооружений «трудились» и вавилонские цари Набопаласар (625–605 годы до н. э.) и Навуходоносор II (605–562 годы до н. э.).

Царь Навуходоносор II возвел вокруг предместий на левом берегу Евфрата, где располагались финиковые и фруктовые сады, виллы богатых горожан, поселки и хутора земледельцев и садоводов, внешнюю стену длиной почти 18 километров. Изумленный Геродот сообщает, что оборонительные стены Вавилона с многочисленными башнями – внешняя и внутренняя – были столь широки, что по ним могли свободно разъехаться две колесницы, запряженные четверкой лошадей. Археологические раскопки подтвердили его свидетельство. Через каждые пятьдесят метров вдоль стен стояли сторожевые башни. На внутренней стене их было 360, на внешней – 250. Это было самое грандиозное из всех когда-либо существовавших на свете городских укреплений. Раскопанная в 1899 году археологами эта стена свидетельствует о том, что Вавилон был самым крупным городом древнего Востока. С учетом территории в пределах этой стены общая площадь «Большого Вавилона» достигала

10 квадратных километров. Его население составляло не менее полумиллиона человек. Даже по современным масштабам Вавилон можно считать крупным городским центром, а по сравнению с прочими древними городами он выглядел настоящим гигантом. В Древнем мире (не считая Индии и Китая) с ним по размерам могли соперничать только Ниневия, Карфаген, Александрия и Рим, причем последние три города – только спустя 300–400 лет после эпохи Навуходоносора II. Гигантские древние города Индии и Китая выросли только в III веке до н. э. Таким образом, в VI–IV веках до н. э. Вавилон вообще не имел соперников.

Улицы Вавилона, торжественная Дорога процессий, дворцы и 53 храма поражали своим сказочным великолепием. Геродот, посетивший Вавилон в V веке до н. э., так описал его: «Город этот таков. Лежит он в обширной равнине, имеет вид четырехугольника, каждая сторона которого содержит в себе сто двадцать стадий; число всех стадий, составляющих объем города, четыреста восемьдесят. Такова величина города, а устроен он так прекрасно, как ни один известный нам город. Вавилон прежде всего окружен рвом, глубоким, широким и наполненным водою, за рвом следует стена шириною в пятьдесят царских локтей, царский локоть больше обыкновенного на три пальца».

Навуходоносор провел на территории Старого города огромные реставрационные работы. При нем началась реконструкция храмов Эмах, Нинурты и богини Иштар. Он обновил стены канала Арахту, построил деревянный мост на каменных опорах через Евфрат и канал Либил-хигалла, отстроил южную часть города с ее роскошными дворцами, перестроил и украсил храмовый комплекс верховного бога Вавилона Мардука – Эсагилу. Предшественники Навуходоносора использовали для строительства высушенный на солнце кирпич-сырец, традиционный для городов Двуречья. Под воздействием ветра и осадков этот кирпич довольно быстро разрушался. Навуходоносор же стал применять настоящий обожженный кирпич.

О своих работах в Вавилоне Навуходоносор оставил памятную надпись, записанную клинописью на глиняном цилиндре. В ней подробно перечислены восстановленные и сооруженные заново храмы, дворцы, крепостные стены: «Я окружил Вавилон с востока мощной стеной, я вырыл ров и укрепил его склоны с помощью асфальта и обожженного кирпича. У основания рва я воздвиг высокую и крепкую стену. Я сделал широкие ворота из кедрового дерева и обил их медными пластинками. Для того чтобы враги, замыслившие недоброе, не могли проникнуть в пределы Вавилона с флангов, я окружил его мощными, как морские волны, водами. Преодолеть их было так же трудно, как настоящее море. Чтобы предотвратить прорыв с этой стороны, я воздвиг на берегу вал и облицевал его обожженным кирпичом. Я тщательно укрепил бастионы и превратил город Вавилон в крепость». В этом же тексте сообщается о строительстве в Вавилоне зиккурата – той самой Вавилонской башни. Навуходоносор заявил: «Я приложил руку к тому, чтобы достроить вершину Этеменанки так, чтобы поспорить она могла с небом».

Грандиозный вавилонский зиккурат, построенный ассирийским зодчим Арадавдешу, располагался на священном участке земли в юго-западном углу Эсагилы. Он имел семь ярусов и достигал высоты около 100 метров. Зиккурат увенчивался святилищем, облицованным сверкающими на солнце голубовато-лиловыми глазурованными кирпичами. Оно было посвящено главному вавилонскому богу Мардуку и его супруге, богине утренней зари. Здесь стояли позолоченные ложе и стол, где Мардук вкушал принесенные ему подношения. Жители Вавилона говорили Геродоту, что сам Мардук посещает зиккурат и почивает в нем. «Но мне, – пишет рассудительный историк, – это представляется весьма сомнительным…»

С именем царя Навуходоносора связано и создание садов на искусственных насыпях. Они же легендарные «сады царицы Семирамиды», почитаемые греками как одно из семи чудес света. Семирамидой царицу называли греки, а настоящее ее имя было Шаммурамат. Она жила на рубеже IX–VIII веков до н. э. После смерти своего мужа, царя Ассирии, она взяла власть в свои руки и правила до тех пор, пока ее сын не достиг совершеннолетия. Во время ее правления государство укрепилось, а благодаря завоеванию Мидии его границы достигли Каспийского моря.

О Семирамиде сложены многочисленные легенды, в которых она предстает как храбрая, обладающая большим художественным вкусом строительница, но одновременно жестокая и излишне ласковая с мужчинами. Согласно сообщению Диодора Сицилийского, Семирамида была покинута своими родителями и вскормлена голубями. Впоследствии она вышла замуж за одного придворного, у которого ее и отобрал царь. Она носила такую одежду, что «нельзя было понять, мужчина она или женщина». После того как Семирамида передала престол своему сыну, она якобы обратилась в голубя и улетела из дворца.

Имя Семирамиды связывают со знаменитыми «висячими садами» Вавилона. Однако, согласно другим, более надежным сведениям, «висячие сады» были подарены Навуходоносором II своей жене Амитис (Амитиде), дочери мидийского царя, и произошло это спустя 200 лет после смерти Семирамиды. Это было многоярусное сооружение с прохладными покоями на уступах, засаженных цветами, кустами и деревьями, орошаемыми при помощи огромного водоподъемного колеса, которое вращали рабы. При раскопках на месте садов был обнаружен искусственный холм, внутри которого находилась удивительная для тех времен водоподводящая система.

При потомках Навуходоносора II Вавилон стал приходить в упадок. После убийства последнего законного наследника из династии Навуходоносора II на трон вступил Набонид, который совсем не заботился ни о городе, ни о его святилищах. В 539 году до н. э. персидский царь Кир II овладел Вавилоном и объявил себя «царем Шумера и Аккада и царем четырех стран света». В Библии, в книге пророка Даниила, сохранился рассказ об обстоятельствах завоевания Вавилона персами:

«Валтасар царь сделал большое пиршество для тысячи вельмож своих, пред глазами тысячи пил вино…

Пили вино и славили богов золотых и серебряных, медных, железных, деревянных и каменных.

В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали прогав лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала…

Сильно закричал царь, чтобы привели обаятелей, халдеев и гадателей; царь начал говорить и сказал мудрецам вавилонским: «Кто прочитает это написанное и объяснит мне значение его, тот будет облечен в багряницу… и третьим властелином будет в царстве…»

Тогда введен был Даниил пред царя… и сказал царю: «Дары твои пусть останутся у тебя, и почести отдай другому; а написанное я прочитаю царю, и значение объясню ему.

Царь! Всевышний Бог даровал отцу твоему Навуходоносору царство, величие, честь и славу.

Пред величием, которое Он дал ему, все народы, племена и языки трепетали и страшились его: кого хотел, он убивал, и кого хотел, оставлял в живых; кого хотел, возвышал, и кого хотел, унижал.

Но когда сердце его надломилось и дух его ожесточился до дерзости, он был свержен с царского престола своего и лишен славы своей… И ты, сын его Валтасар, не смирил сердца твоего, хотя знал все это…

За это и послана от Него кисть руки и начертано это писание.

И вот что начертано: мене, мене, текел, упарсин («сочтено, сочтено, взвешено, разделено»). Вот и значение слов: исчислил Бог царство твое и положил конец ему… ты взвешен на весах и найден очень легким… разделено царство твое и дано Мидянам и Персам…

В ту же самую ночь Валтасар, царь Халдейский, был убит».

Последнего царя Вавилона на самом деле звали не Валтасар, а Набонид (556–539 годы до н. э.). Он вошел в историю благодаря драматической истории своей борьбы со жрецами Эсагилы, которая в итоге окончилась гибелью царя.

Подробности этого необычного конфликта интересовали многих далеко за пределами Вавилона, в результате чего Набонид добился такой посмертной славы, что память о нем жива и сейчас.

Отчасти из-за того, что он вступил в конфликт со жрецами храма Мардука (царь будто бы вмешивался в религиозные вопросы) и предпочел бога Луны Сина и его храм в далеком Харране, а отчасти из-за своего длительного и загадочного пребывания в городах Аравии и «неподобающего» царю поведения в момент угрозы нападения Кира, Набонид стал в глазах жрецов «сумасшедшим царем Вавилона». Острый конфликт царя со жрецами вызвал к жизни целую серию пропагандистских сочинений, направленных против царя, в которых осуждался Набонид и воспевался Кир как освободитель угнетенных святилищ, как спаситель, освободивший Вавилон. Набонида обвиняли в невежестве и богохульстве, поименно перечисляли самых ненавистных из его приближенных.

Можно только предполагать, какие действия Набонида в реальности вызвали у жрецов такую яростную реакцию. Как бы то ни было, факт остается фактом: одной из главных причин падения Вавилона стало предательство жрецов Эсагилы, которые попросту передали страну и отдали столицу персидскому царю в расчете на увеличение своих доходов.

Персы, захватившие Вавилон в 539 году до н. э., поначалу не вмешивались в дела города. Но после нескольких восстаний при Дарии I и Ксерксе Вавилон был жестоко наказан. Святилища Эсагилы были разграблены и частично разрушены, драгоценную статую Мардука Ксеркс приказал разломать и переплавить, городские стены сравняли с землей, а русло Евфрата изменили так, чтобы оно широким потоком пересекало жилые кварталы.

И все же Вавилон оставался замечательным городом. Геродот писал о нем около 460 года до н. э.: «Вавилон не только очень большой, но и самый красивый из всех городов, которые я знаю».

Молодой македонский царь, создавший мировую империю, простиравшуюся до Индии, собирался сделать расположенный в центре этой империи Вавилон своей новой столицей. Он надеялся добиться внутренней консолидации колоссальной империи при помощи слияния религий и объединения разнообразных традиций. Поэтому он включил себя в преемственный ряд вавилонских царей и стал принимать официальное участие в отправлении культа прежнего бога города – Мардука. Зиккурат Этеменанки к этому времени, очевидно, совершенно обветшал; ведь после того как статуя Мардука была отправлена Ксерксом на переплавку, здесь не велось никаких строительных работ.

Александр решил выстроить Башню заново, потому что ее ремонт, очевидно, казался делом невозможным. Но предварительно следовало убрать мощные наслоения строительных обломков. Многие греческие, а позже и римские авторы, описывавшие походы Александра, упоминали Вавилон и его постройки. Так, например, у грека Страбона (60 год до н. э. – 20 год н. э.) можно прочесть следующие замечания, касающиеся Башни: «Там же (в Вавилоне) находилась теперь уже уничтоженная гробница Бела (Бел, аккадское – «Владыка», – один из эпитетов бога Мардука, позднее это имя стали считать именем легендарного вавилонского царя), которую, как говорили, в свое время разрушил Ксеркс. А представляла она собой четырехгранную пирамиду из обожженного кирпича высотой в один стадий, и каждая сторона имела длину в один стадий. Александр хотел ее восстановить, но это было очень большое предприятие, и оно требовало много времени – одна лишь уборка обломков представляла собой работу на два месяца для десяти тысяч человек, – так что он не смог закончить начатое дело, потому что вскоре постигли царя болезнь и смерть, а из преемников никто уж более об этом не заботился».

В последующей традиции, как и здесь, у Страбона, а также у Диодора и Арриана, Башня считалась гробницей Бела, так как подлинное ее назначение забылось.

У Арриана из Никомедии (около 130 года н. э.) можно, кроме того, узнать, что расчистка развалин Башни в отсутствие Александра, отправившегося в поход в Индию, велась крайне вяло. Поэтому царь, вернувшись, приказал поставить на эту работу все свое войско. Тот факт, что эти работы были действительно выполнены, подтверждается данными раскопок: на месте Вавилонской башни в настоящее время найдено сравнительно мало строительных обломков. Имевшиеся здесь ранее и убранные при Александре остатки Башни обнаружены теперь к западу от Этеменанки. Имеется в виду группа холмов Хомера, достигающих в северной части высоты 16 метров. С помощью вертикальной штольни Кольдевею удалось показать, что эти холмы состоят из нагромождений строительных обломков, тогда как следы самого строения отсутствуют. По-видимому, производя разборку развалин, строительный мусор отправляли сюда по Евфрату, который в античную эпоху еще протекал по искусственно измененному руслу, и здесь сгружали. При раскопках холмов обнаружены битый кирпич, остатки асфальта и куски штукатурки, а также обломки кирпичей с надписями времени Навуходоносора II. Объем сваленных в Хомера строительных обломков, как теперь подсчитали, составляет 300 ООО кубометров; на их переброску некогда действительно могло уйти 600 ООО человеко-дней, об оплате которых говорится у Страбона.

В южной части Хомера нагромождение строительных обломков в дальнейшем использовали для устройства здесь греческого театра с амфитеатром и сценой тех же размеров, что и у других театральных сооружений греческого мира.

В центральной группе холмов Хомера особое внимание привлекли к себе многочисленные кирпичные обломки ярко-красного цвета. Именно к ним восходит арабское название холмов – Хомера – «Красная». Своей окраской эти обломки обязаны большому пожару, свидетельствами которого, помимо прочего, служат отпечатки, оставшиеся от полностью сгоревших деревянных конструкций, и оплавленные куски глины. Кольдевей полагал, что именно здесь находилось место, где посмертно сожгли на костре любимца Александра – Гефестиона.

Великий город сыграл свою роль и в жизни самого Александра. Рассказывали, будто перед вступлением царя в Вавилон его встретили прорицатели-халдеи, уговаривая не входить в город или по крайней мере не входить с запада; Александр им не поверил, подозревая, что они желают бесконтрольно распоряжаться храмовой казной. Согласно другой версии, Александр физически не мог выполнить указания халдеев. Существовало также предание о том, что Аполлодор, командовавший войсками, находившимися в Вавилоне, получил от своего брата, гадателя Пифагора, предсказание о скорой кончине Гефестиона и Александра. Когда Александр совершал плавание по Евфрату к реке Паллакопе и через нее попал в озера, он уронил в заросли тростника царскую диадему. Моряк, снявший диадему с тростника, чтобы было удобнее плыть, надел ее себе на голову. В этом усмотрели предвестие несчастья и моряка наказали (по одной версии – казнили, по другой – бичевали). Еще более страшным показалось, что однажды на царском троне обнаружили сидящим никому не ведомого человека в царском одеянии и венце; его казнили, но впечатление о случившемся осталось.

Есть основание считать, что работы по разборке руин Башни к моменту смерти Александра (323 год до н. э.) заметно продвинулись. Однако новое строительство, несомненно, не успело начаться. При преемниках Александра никаких работ, связанных с Башней, уже не велось. Грандиозные планы относительно этого святилища были похоронены вместе с Александром. И в письменных источниках каких-либо сообщений о зиккурате этого времени не содержится.

После того как в 140 году до н. э. парфяне, вторгшиеся в Месопотамию из Ирана, захватили Вавилон, значение этого города стало уменьшаться все быстрее. Многочисленные войны и разрушения привели к дальнейшему сокращению численности его населения. Бывшие дворцы вавилонских царей заселили простолюдины. Дальнейшая судьба храмовых участков Эсагилы и Этеменанки неизвестна. Наверное, и они были заняты жилыми постройками или превращены в места захоронений. Можно с уверенностью сказать, что на месте снесенного зиккурата тоже появились жилые дома, так как при раскопках найдены их остатки.

Описание Вавилона в «Исторической библиотеке» Диодора Сицилийского (I век н. э.) опиралось на более ранние письменные источники и не может считаться свидетельством современника. Здесь правда, сохраненная традицией, причудливо переплетается с фантазией. При первом упоминании Башни Диодор однозначно утверждает, что это сооружение более не существует: «После этого Семирамида построила в центре города святилище Зевса, именуемого вавилонянами, как мы уже говорили, Белом. Так как среди историков нет единого взгляда на это сооружение и так как оно с течением времени превратилось в развалины, то нет возможности дать здесь его точное описание. Однако предполагают, что это была необычайно высокая постройка и что халдеи именно вследствие ее высоты производили отсюда свои астрономические наблюдения, тщательно отмечая восходы и закаты светил. Все здание было сооружено с большим искусством из асфальта и кирпича. На самом его верху находились позолоченные статуи Зевса, Геры и Геи». Римский автор сам Вавилона не видел, а имена вавилонских богов, будучи заменены греческими, на протяжении веков успели забыться. Что же касается внешнего вида города, то Диодор пишет: «В наши дни обитаема лишь малая часть Вавилона. Вся остальная площадь, окруженная городскими стенами, теперь занята обрабатываемыми полями».

Как же выглядела Вавилонская башня? Реконструкция общего вида Вавилонского зиккурата может опираться на многочисленные, относительно хорошо сохранившиеся образцы месопотамских культовых сооружений. Кроме того, существуют строительные надписи, закладывавшиеся в фундамент, и даже описания, где приведены размеры и разные важные подробности. Казалось бы, нетрудно представить себе первоначальный вид Башни и реконструировать ее в виде рисунка или модели. Но на самом деле все не так просто. Общепризнанной реконструкции не существует и поныне, и споры вокруг Вавилонской башни не прекращаются. Почему же это происходит?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно принять во внимание следующее: развалины Башни не представляют собой большого холма, доминирующего над окружающей местностью, наоборот, они находятся относительно низко, занимая край равнины, над которой с юга возвышается холм Амран ибн Али; часть развалин покрыта водой, часть – более поздними наслоениями. Многолетнее расхищение кирпича сильно сказалось на состоянии сооружения. Вина за это лежит не только на жителях окрестных деревень, но и на турецкой администрации: по ее распоряжению здесь выламывали обожженный кирпич для постройки плотины Хиндие; ради того, чтобы добыть необходимый строительный материал с возможно большей глубины, даже производилась откачка почвенных вод, кирпич оказался выломан на глубину 4 метра.

Только в 1913 году благоприятный уровень почвенных вод, а он оказался в районе развалин башни на 3,3 метра ниже обычного, позволил провести археологические работы. Раскопки велись с 11 февраля по 7 июня. Руководил ими Роберт Кольдевей. Рабочих было немного. За съемки отвечал архитектор Фридрих Ветцель. Недостаток времени не позволил полностью расчистить поверхность массивного ядра постройки. Тем не менее удалось получить много важных сведений, а главное – установить размеры здания. Фридрих Ветцель писал по этому поводу: «Мы начали копать с северо-восточного угла внешней оболочки из обожженного кирпича, потому что условия местности показались нам тут наиболее благоприятными. Так как расхитители кирпича обычно оставляют обмазку нетронутой, для нас здесь сохранилось самое важное – внешний контур. Копая узкие рвы и короткие туннели, мы последовали дальше вдоль северного торца».

С учетом сложенной из обожженного кирпича оболочки ядра зиккурата, имевшей некогда толщину около 14 метров, а теперь отбитой, получалось, что длина боковых сторон здания составляла от 91,48 до 91,66 метра. При дальнейшем продвижении от юго-западного угла постройки с южной ее стороны была обнаружена лестница шириной 8,2 метра, от которой частично сохранились 18 ступеней. Она начиналась у юго-западного угла. Ров перед южной стеной Башни длиной около 50 метров и шириной около 10 метров соответствовал некогда существовавшей здесь монументальной наружной лестнице. Сама ее кладка исчезла почти полностью, лишь местами сохранились отпечатки кирпичей.

По мнению Ветцеля, ядро сооружения, сложенное из сырцового кирпича, имело квадратное сечение с длиной стороны, равной 61 метру; этот блок, окруженный рвом, заполненным водой, покоился на практически водонепроницаемом ложе из плотно утрамбованной чистой глины. Внутри ложа археологи обнаружили с южной стороны две деревянные анкерные скрепы, а напротив, с восточной стороны, – два соответствующих скрепам отверстия. Оболочка из обожженного кирпича начиналась по меньшей мере на глубине четырех метров ниже нормального уровня почвенных вод. На наружных стенах этой оболочки, сохранившейся в большинстве мест лишь на высоту менее двух метров, имелось обычное для древневосточных построек чередование выступов и углублений. Судя по относительно более высоким остаткам юго-западной боковой лестницы, наружные грани оболочки были отвесными.

Материалов раскопок Вавилонской башни, позволивших получить достоверные сведения только о периметре нижней ее ступени и о самом факте существования ведших на Башню трех наружных лестниц, было мало, чтобы перейти к обсуждению вопроса о ее внешнем виде. Пришлось привлечь данные различных письменных источников и описания аналогичных сооружений. При этом мнения исследователей заметно разошлись, что в результате привело к появлению самых разных вариантов реконструкции Башни.

Самым важным, но и весьма спорным источником, способным дать материал для реконструкции Башни, оказалась так называемая «Табличка об Эсагиле», относящаяся к III–II до н. э. Это – поздняя копия, восходящая к тексту из Борсиппы, который был составлен жрецами как тайный документ. В тексте указано, что к нему могут иметь доступ только мудрые, то есть посвященные. Эту найденную в Уруке табличку удалось использовать в дискуссии о реконструкции Вавилонской башни относительно поздно, так как долгие годы она считалась утерянной. Английский ассириолог Джордж Смит опубликовал ее текст еще в 1876 году, не сообщив, однако, никаких данных о том, где хранится сама табличка. В результате долгие годы не удавалось решить многих вопросов, возникших в связи с этим памятником письменности и требовавших сверки с оригиналом. Лишь в 1912 году табличка нашлась в частном владении и в 1913 году наконец попала в собрание Лувра. С этого момента она была взята за основу дальнейших исследований.

Возникает много вопросов, связанных с оценкой примененной в «Табличке об Эсагиле» системы мер. Для пересчета вавилонских единиц измерения и поныне нет твердо установленных принципов, потому что в древности одновременно применялись разные системы счисления. Лишь в результате довольно длительных исследований удалось выяснить, что в «Табличке об Эсагиле» одновременно применены две единицы измерения длины – большой локоть и малый. Между тем, первая попытка реконструкции, сделанная сразу после раскопок Кольдевея, базировалась на пересчете всех приведенных размеров на основе большого локтя и потому оказалась неверной.

Основу всех мер образует применявшаяся в Вавилонии на протяжении тысячелетий шестидесятеричная система. Написание чисел при помощи клинописных знаков не всегда поддается бесспорному толкованию. Так, в многозначных числах первое место имеет самое большое числовое значение, а последующие составляют шестидесятую часть непосредственно предшествующего числа. Особая трудность «Таблички об Эсагиле» заключается в том, что ее составитель, видимо, хотел показать свою разностороннюю математическую образованность. С этой целью он представил площадь ряда построек, в том числе и зиккурата, как площадь обработанного хлебного поля, а затем вычислил, сколько зерна понадобилось бы, чтобы такую площадь засеять. Так, в тексте сказано:

«Размеры котлована Этеменанки, длина и высота, к твоему сведению, 3 субан – длина, 3 субан – ширина, измеренные при помощи 1 суклу-локтя. Чтобы произвести его расчет, умножь 3 на 3, будет 9; 9 на 2 будет 18. Если ты не знаешь значения этого числа 18, то знай: оно соответствует 3 Р1 зерна для посева, отмеренного малым локтем».

При пересчете приведенных здесь размеров следует исходить из того, что, по данным раскопок, длина одной стороны Башни равна приблизительно 91,5 метра, следовательно малый локоть получается равным 50,86 сантиметра, так как 1 субан равняется 60 локтям. Пересчет мер очень непрост, пары приведенных примеров достаточно, чтобы проиллюстрировать всю сложность этого дела. Табличка дает также много важной информации о постройке Башни и приводит размеры каждой ступени, например:

«15 двойных шестов длина, 15 двойных шестов ширина, 5,5 двойного шеста высота: сырцовая кладка самая нижняя;

13 двойных шестов длина, 13 двойных шестов ширина, 3 двойных шеста высота: верхний этаж, во-вторых».

Мера, именуемая здесь двойным шестом, по-шумерски называется «гар» и, будучи пересчитана в соответствии с малым локтем, составляет 6,1 метра, что дает для Башни общую высоту 91,5 метра. Как показывает дальнейшее описание, высота ступеней по мере подъема убывала, и венчающий все сооружение верхний храм, имевший высоту 15 метров, был виден с большого расстояния. Относительно внешнего вида и внутренней планировки храма в науке разгорались жаркие споры, вызывавшиеся различиями в трактовке сохранившихся по этому вопросу письменных данных.

В описании Геродота зиккурат был восьмиярусным: «В середине этого храмового священного участка воздвигнута громадная башня длиной и шириной в одну стадию. На этой башне стоит вторая, а на ней еще башня, в общем восемь башен – одна над другой». Ошибся ли Геродот в подсчетах, или, в отличие от текста «Таблички об Эсагиле», число ступеней-ярусов следует признать равным восьми? Уже здесь возникают различия в мнениях. Одни исследователи полагают, что Геродот рассматривает углубленный в почву фундамент Башни как относящуюся к подземному миру противоположную часть сооружения и в качестве таковой включает ее в счет. Другие придерживаются точки зрения, согласно которой пятнадцатиметровый верхний храм на вершине зиккурата, по сути дела, был двухэтажным, что проявлялось и в его отделке; это обстоятельство ввело Геродота в заблуждение и заставило его ошибочно насчитать восемь ступеней. Ряд ученых считал данные «Таблички об Эсагиле» из города Урука не заслуживающими доверия и отдавал предпочтение свидетельству Геродота.

На вершине Вавилонской башни, как единогласно свидетельствуют все надписи, находился верхний храм. Это сооружение, игравшее важную роль в религии и культе вавилонян, описано также и в глиняной табличке Анубелшуну. В табличке приводятся и размеры храма: 24 х 22,5 квадратных метра при высоте 15 метров, причем четко указано на существование «верхнего помещения». В храме находились святая святых бога Мардука и отдельные помещения для богов Набу и Тайшету, бога морских пучин Эйи, бога огня Нуску, а также для Ану и Энлиля, старых властителей вавилонского пантеона. Эти помещения, вероятно, были сосредоточены вокруг внутреннего дворика. Дальше в «Табличке об Эсагиле» идет речь о доме с ложем, который, возможно, следует отождествлять со святилищем Мардука. Здесь находилось его ложе в «девять локтей длиной, четыре локтя шириной; ложе и трон стояли друг против друга». Это громадное ложе длиной 4,5 метра и шириной 2 метра упоминается также у Геродота и у других древних авторов. Лестница вела в помещение, именуемое сахуру, находившееся, вероятно, на одном из верхних этажей Башни.

Навуходоносор в одной из своих надписей описывает верхний храм следующим образом: «И Этеменанки, ступенчатую башню Вавилона, я заставил отделать асфальтом и голубым глазурованным кирпичом, (прекрасным), как день. Для перекрытия его помещений я применил в изобилии могучие кедровые стволы». Не исключено, что храм, кроме того, был украшен мощными бычьими рогами из бронзы, символами божества. Такое украшение засвидетельствовано в одной из надписей Ашшурбанипала и в изображении на одном из рельефов.

Другим дискуссионным вопросом, касающимся Вавилонской башни, является вопрос о расположении ее лестниц. Раскопками засвидетельствованы с южной стороны массива две восходящие боковые лестницы и далеко выступающая вперед монументальная парадная лестница в центре. Но так как сохранилась лишь нижняя часть лестниц или даже только их следы, то для четкого определения расположения лестниц данных мало. Так, из глиняной таблички не удалось извлечь какой-либо информации о том, каким образом попадали на Башню. Геродот же писал: «Наружная лестница ведет наверх вокруг всех этих башен. На середине лестницы находятся скамьи, должно быть, для отдыха». Однако археологические данные не дают оснований полагать, что нижняя часть лестницы действительно была винтовой. Остается неясным, как все-таки осуществлялось восхождение к верхним этажам.

Сейчас наиболее широким признанием пользуется реконструкция Гюнтера Мартини, согласно которой средняя лестница, ведшая к Башне и имевшая ширину 9,35 метра, начиналась перед зданием, приблизительно в пятидесяти метрах от фасада, и шла вверх под углом около 36°, как это и поныне можно видеть в сооружениях древнего города Ура; она достигала Башни примерно на уровне второй ступени, а боковые лестницы сходились несколько ниже края первой ступени. Реконструкция, предложенная Мартини, допускает существование дополнительных лестничных маршей поменьше, предназначенных для дальнейшего подъема и примыкавших вплотную к массиву Башни с восточной и с западной сторон.

Относительно того, как был ориентирован Вавилонский зиккурат, высказывались самые разные предположения. Согласно текстам того времени, ориентация построек определялась рядом факторов, но прежде всего – данными астрономических наблюдений. При этом не придерживались строго сторон света (север, юг, восток, запад), а больше руководствовались расположением созвездий. Последнее обстоятельство, очевидно, повлияло и на ориентацию Вавилонской башни, ось которой отклоняется примерно на 20° от линии, проведенной строго с севера на юг. По этому поводу существует целый ряд исследований и теорий. Одну из них предложил археолог Экхард Унгер: он полагал, что определенную роль здесь играло направление господствующих ветров. Так как для Месопотамии это преимущественно направления северо-запад – юго-восток и юго-запад – северо-восток, то, по его мнению, именно этим направлениям и отдавалось предпочтение при ориентации зданий. Во многих текстах говорится, что боги заявляют о себе дуновением ветра.

Таковы результаты исследований Башни, проведенных в 20—30-е годы XX века. Раскопки 60—70-х годов обогатили наши знания об этом чудесном сооружении, но, конечно, не ответили на все вопросы, связанные с историей Вавилонской башни.

Главному архитектору раскопок Хансйоргу Шмиду пришлось действовать в значительно менее благоприятных условиях, чем Фридриху Ветцелю в 1913 году, так как почвенные воды в Вавилоне давно успели подняться до своего нормального уровня. Перед экспедицией стояла задача проверить прежние строительные обмеры и увязать данные новых исследований с полученными ранее. Внешнюю поверхность массивного сырцового ядра расчистили, насколько позволил уровень почвенных вод, и сделали разрез, имевший целью дать представление о строительных слоях всего массива. При проведении работ Шмид установил, что в массивном ядре зиккурата через каждые семь слоев сырцового кирпича были сделаны прокладки из тростника, аналогичные тем, которые лучше сохранились в найденных археологами постройках Урука и Акаркуфа. Кроме выше описанных Ветцелем двух анкерных скреп в сырцовой кладке оказался еще целый ряд таких же скреп, расположенных через равные промежутки, причем на сей раз удалось выяснить их назначение. Оказалось, что ядро зиккурата не так однородно, как полагали до тех пор. По-видимому, проводились неоднократные перестройки и реставрации сырцового зиккурата, в ходе которых постройку снабдили оболочкой из необожженного кирпича.

Позднее, когда потребовалось основательное обновление Башни, оболочка была удалена. Вероятно, от нее уцелело только то, что оказалось ниже плоскости, на которой производилась перестройка. Именно эту сохранившуюся часть оболочки во время раскопок Ветцеля приняли за специально устроенный плотный водонепроницаемый слой. Здесь вернее говорить не о «глиняном ложе», приготовленном для возведения Башни, а об уцелевшей спрессованной старой кладке из сырцового кирпича. Во время очередной перестройки старое сырцовое ядро одели в толстую оболочку, на сей раз из обожженного кирпича, политого асфальтом.

Так как эти наблюдения удалось сопоставить с письменными свидетельствами, они оказались весьма полезны как для изучения истории строительства зиккурата, так и для датировки отдельных фаз его существования. Набопаласар, первый царь Халдейской династии, застал воздвигнутый ассирийским царем Асархаддоном зиккурат в бедственном состоянии и решил его капитально обновить. В своей надписи Набопаласар говорит о том, что он повелел заново сделать план зиккурата Этеменанки и заложить его фундамент в котловане. Можно предположить, что ядро прежнего зиккурата он сохранил, поскольку имеется упоминание о том, что Набопаласар распорядился убрать обломки и строительный мусор, а затем соорудить в котловине вокруг ядра зиккурата новую оболочку из обожженного кирпича так, чтобы площадь первой ступени составила 91,5 х 91,5 квадратных метра. Как позже утверждал Навуходоносор, его отцу удалось «воздвигнуть четыре наружные стены из асфальта и обожженного кирпича лишь на высоту 30 локтей, голову зиккурата он не возвысил». Далее Навуходоносор пишет: «Совокупность людей далеко живущих народов, которых Мардук, мой господин, мне подарил; при постройке Этеменанки я заставил их взяться за работу и возложил на каждого корзину для переноса кирпичей. Нижнюю часть зиккурата я заполнил на 30 локтей «высоким заполнением». Прочные стволы кедра, большие стволы дерева мешмаканна я покрыл бронзой и использовал их в большом количестве». Из сказанного, однако, неясно, в каком месте Навуходоносор использовал упомянутое им «заполнение». До последнего времени полагали, что таким образом дополнили нижнюю часть ядра зиккурата, но эта точка зрения противоречит сообщениям обоих царей. Теперь X. Шмид выдвинул предположение, что это «заполнение из сырцовых кирпичей в 30 локтей высотой» Навуходоносор велел возвести не вокруг, а поверх сохранившихся остатков прежнего сооружения, снабженного оболочкой еще при Набопаласаре, и что тем самым Навуходоносор хотел продолжать постройку точно таким же образом, каким она велась с самого начала, то есть с ядром из сырцового кирпича и с толстой оболочкой из кирпича обожженного; на этом фундаменте был затем возведен описанный Навуходоносором «достойно охраняемый божественный покой», то есть храм Мардука.

Восстановленный по надписям вавилонских царей ход строительства показывает, каких невероятных усилий и затрат стоило сооружение такого колоссального здания. Любая, даже скромная постройка из сырцового кирпича требовала больших расходов, не говоря уже о строении с оболочкой из обожженного кирпича толщиной около 18 метров. Для большей ясности приведем расчеты: применявшегося тогда квадратного кирпича требовалось 100 штук на 1 кубический метр; это значит, что только Набопаласару, для того чтобы довести постройку до 30 локтей в высоту (что составляло в зависимости от принятой системы пересчета либо 15,26, либо 22,89 метра), нужны были соответственно 10 или 14 миллионов кирпичей. Эти цифры говорят в пользу правдоподобия сорокалетнего срока сооружения Вавилонской башни, фигурирующего в одном из древних текстов. Можно также вполне доверять Навуходоносору, когда он говорит о чрезвычайно большом числе людей, привлеченных им к строительным работам в Вавилоне.

Новые исследования Башни позволяют вернуться еще к одному моменту в истории этого сооружения, остававшемуся до сих пор неясным. Речь идет об описании внешнего вида зиккурата, принадлежащем Геродоту. Раскопки показали, что, по всей видимости, мощная средняя лестница была отломана от основного массива и полностью уничтожена задолго до разрушения самого сооружения. Выдвинутое прежними исследователями предположение о том, что Ксеркс снес среднюю лестницу в 482 году до н. э., находит теперь новое подтверждение. После того как Ксеркс подавил восстание вавилонян, он велел расплавить статую Мардука и, очевидно, распорядился о сносе средней лестницы зиккурата, чтобы сделать здание непригодным для официальных церемоний. Когда Геродот посетил Вавилон, что произошло скорее всего в 458 году до н. э., он застал Башню в полуразвалившемся состоянии. Так как средней лестницы уже не было, он, очевидно, счел главной одну из частично сохранившихся боковых лестниц. Таким образом, у него возникло представление о пандусе, огибающем башню по спирали, что и побудило его говорить о подъеме «по кругу». Предположение Геродота относительно восьми ступеней зиккурата, скорее всего, объясняется плохим состоянием сооружения.

Огромное сооружение с голубой облицовкой из глазурованных кирпичей венчалось блиставшим на солнце золотым изваянием Мардука (если верить Геродоту, оно было все из чистого золота и весило 23 500 килограммов). Согласно фольклорной еврейской легенде, на вершине башни вавилоняне поставили идола, который поднимал к небу меч, будто хотел сказать: «Бог не вправе оставлять верхний мир одному лишь себе, а нижний отдавать нам. Мы намерены сражаться с богом и отвоевать у него лучшую долю».

Что же происходило на самом верху Вавилонской башни? Главным празднеством у вавилонян был праздник Нового года. В этот день Мардук решал, кого из людей занести в Книгу жизни, дать ли обитателям земли на будущий год дожди или засуху, войну или мир, будет ли царь править еще год. Этот день определял судьбу людей и страны. Во время этого праздника, который назывался также «праздник восшествия на трон», поскольку в этот день Мардук одолевал всех богов-соперников и воцарялся в пантеоне, царь вавилонский (а также его наместник) должен был пройти через церемонию унижения перед изображением бога в храме. Жрец приказывал ему преклонить колени, забирал у него знаки власти и заставлял каяться в грехах. При этом жрец подвергал царя бичеванию. Под конец церемонии он возвращал царю знаки власти.

На восьмой день праздника народ, прибывший в Вавилон со всех концов страны, собирался у ворот Иштар и двигался к храму по главной улице, Дороге процессий – «Айбур-Шаба». Эта улица, подобно ущелью, была окружена голубыми высокими стенами, глазурованные кирпичные рельефы которых изображали 120 львов, священных животных Иштар. Началом этой великолепной улицы были ворота Иштар. Ворота напоминали триумфальную арку и были украшены изображениями 575 быков и драконов, символов Мардука. Желающий сегодня представить себе эти ворота может посмотреть их удачную реконструкцию в берлинском Переднеазиатском музее. В натуральную величину они были воссозданы после многолетней работы, причем для реконструкции использовались подлинные кирпичи из Вавилона. А развалины «настоящих» ворот еще и сегодня на 12 метров возвышаются над руинами Вавилона. Вместе с остатками стен они представляют собой самое примечательное из всего того, что сохранилось от древнего города.

Во главе вавилонского пантеона тогда стоял Мардук, царь царей, а его вступление на престол праздновалось как начало года. Однако это могло происходить лишь потому, что он сочетался «священным браком» с Иштар, которая почиталась как главное женское божество вавилонян. Она была утренней звездой – богиней войны и одновременно вечерней звездой – богиней любви. В день, когда праздновался Новый год и восшествие на престол царя царей, ее славили как богиню любви и главное действующее лицо «священного брака».

Все, кто прибывал к воротам Иштар из ближних и отдаленных мест страны, несли статуи и дары для нее. Р. Кольдевею это напомнило его сицилийские впечатления: «Однажды я видел, как в портале храма в Сиракузах 40 человек вынесли, высоко подняв над толпой, носилки со сделанной из серебра статуей Девы Марии высотой больше человеческого роста, в торжественном убранстве, кольцах, драгоценных камнях, золоте и серебре, как ее несли в сады в торжественной процессии при звуках музыки, молитв и песнопений. Примерно такой же представляется мне и процессия в Вавилоне».

Но процессия в Вавилоне прославляла не Иштар, а Мардука. Среди остатков кирпичных стен и башен Кольдевей обнаружил первый заслуживающий внимания символ мужской власти над женским божеством земли: знаменитых вавилонских львов, стоящих над фигурой лежащей женщины.

В верхнем этаже зиккурата имелось маленькое культовое помещение с одним лишь столом и ложем. Здесь жрица целый год ждала появления бога Мардука, который мог днем или ночью ощутить желание навестить «приготовленную постель». В великий праздник Нового года эта жрица должна была уступить свое место более высокой персоне, которая сочеталась здесь «священным браком» с царем или его представителем. Подробности неизвестны; они были окружены строгой тайной. «Божью невесту» назначал оракул, она принадлежала к царскому дому или же к «высшему обществу». Многие цари, от Саргона до Набонида (последнего вавилонского царя), желали, чтобы для церемонии были избраны их дочери.

Что происходило в священном брачном покое, мы не знаем, нам известно только, что ни одна жрица никогда не оказывалась беременной. Не оплодотворение, а только лишь торжественный половой акт призван был обеспечить благословение богов. Половое слияние было в этом культе возведено в ранг священного действа первостепенной важности. Представление древних религий, будто боги подобны людям также и в любви, и в половых желаниях, обеспечили сексуальному мотиву важное место в культе.

Пока царь поднимался в брачный покой на вершину зиккурата, хор жриц пел: «Жених, возлюбленный моего сердца, велика твоя красота, сладка твоя любовь, львиная сила в чреслах твоих. Приди, о, приди, введи меня в покой, подари мне твою ласку. Бог мой, господин, мой заступник, мой Шу-Суэн, радующий сердце Энлиля, о, прошу, подари мне ласки твои».

Народ вместе с низшими жрицами Иштар, иеродулами, завершал акт бракосочетания божественной пары оргиями в «Доме любви». Культовым бракосочетанием бог или царь обеспечивали земле плодородие, процветание семьям, приплод животным. В торжественных одеждах, в благоговейном молчании поднимался паломник, имевший такое право, на возвышение, где стоял алтарь любви, и ощущал в себе, человеке, бога.

Замечательные открытия Роберта Кольдевея не впечатлили руководителей официальной немецкой науки. Соперничая с англичанами и французами, немцы ожидали от Кольдевея золотых кладов, огромных библиотек, подобных библиотеке Аш-шурбанипала. Раскопки были признаны неудачными. Много лет спустя археологи назовут работу Кольдевея в Вавилоне «образцовой». А тогда ученый тяжело переживал несправедливые упреки. Он долго болел и умер 5 февраля 1925 года в Берлине.

Придуманная война, или где ты был, Одиссей?

«Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Я список кораблей прочел до середины…»

О. Мандельштам

Причиной самой известной войны в истории человечества была любовь.

Морская богиня Фетида была так красива, что и Зевс, и Посейдон домогались ее руки. Но их предостерегла Фемида, напомнив старое предсказание, что эта прекрасная девушка родит сына, который будет могущественнее своего отца, что тотчас охладило горячие чувства богов. Ни тот ни другой не хотели заполучить потомка сильнее себя. Поэтому было решено выдать Фетиду за смертного. В нее влюбился фессалийский царевич Пелей, но Фетида отвергла его. Как только он появлялся возле нее, она убегала, а когда Пелей пытался схватить ее, Фетида внезапно меняла свой облик. Она становилась то огнем, то водой, то львом, то змеей. Однако потерявший голову юноша не отступал и, заключив ее в объятия, не выпускал, пусть даже его жег огонь или рвали львиные когти. Наконец Фетида покорилась судьбе.

Свадьбу отпраздновали в пещере доброго кентавра Хирона, который заменял жениху отца. Оповещенные Гермесом и Иридой, на праздник явились все боги, молодожены получили роскошные дары: Хирон преподнес превосходное копье из ясеня, Посейдон – пару бессмертных коней, Гефест – закаленный меч, Афродита – золотой кубок, Гера – великолепную одежду, Афина – флейту необычайной звучности; тесть Пелея, старый морской бог Нерей, принес банку чудесной соли, которая пробуждала аппетит и облегчала пищеварение. Потоками лились нектар и амброзия, распространяя упоительный аромат: нимфы лесов и гор, которых не пригласили, толпились у входа, чтобы насладиться чудесным запахом и посмотреть на роскошные туалеты олимпийских богинь.

В самый разгар пира явилась непрошеная гостья – Эрида, богиня раздора. Зная ее сварливый характер, Зевс велел не посылать ей приглашение. Она пришла, чтобы отомстить за это, и бросила на пиршественный стол золотое яблоко с надписью: «Самой прекрасной». Богини тотчас перессорились. Громче всех кричали Гера, Афина и Афродита – каждая считала, что яблоко должно принадлежать ей. Разгорелся такой скандал, что вынужден был вмешаться Зевс. Когда все затихли, он сказал, что спор рассудит юный пастух Парис – кому он отдаст яблоко, той оно и будет принадлежать.

Парис был сыном Приама, царя Трои – города, лежавшего на побережье Малой Азии. За несколько дней до его рождения его мать, Гекуба, увидела во сне, что родила факел, от которого запылал весь город. Прорицатели объяснили, что сын, которого она родит, станет причиной гибели государства. Поэтому новорожденного отдали пастухам, чтобы те отнесли его в ущелье горы Иды и бросили там. Так они и сделали. Но через несколько дней один из этих пастухов, проходя мимо места, где был оставлен ребенок, увидел, как Париса кормит своим молоком медведица. Это тронуло его, и он забрал ребенка домой. Парис пас стада своего приемного отца, вырос и ничего не знал о своем царском происхождении.

Он срывал зеленую кору с обрезанного стебля тростника, когда перед ним появился бог-вестник Гермес. Парис снял шапку и молча ждал, что скажет этот красивый незнакомец. Однако то, что он услышал, было так неправдоподобно, что он попросил повторить еще раз. Наконец он понял, сел на камень и начал судить трех богинь, которые подошли поближе, чтобы он мог получше их рассмотреть.

Гера первая сделала шаг вперед и сказала: «Я царица неба. Если отдашь яблоко мне, станешь великим царем и народы будут поклоняться тебе, принося богатые дары». Парис не соблазнился властью и перевел свой взор на гордую фигуру Афины. Та сказала: «Я сделаю тебя самым умным среди людей, если ты вынесешь справедливый приговор и отдашь яблоко мне». Тут было о чем подумать. Размышления юноши прервал сладостный голос Афродиты: «В далекой Спарте, в доме царя Менелая, живет самая красивая женщина на свете, Елена. Я отдам ее тебе». Парис, не колеблясь, вручил золотое яблоко богине любви.

Елена была дочерью Зевса и Леды, сестрой божественных близнецов Кастора и Полидевка. Слух о ее красоте распространился так широко, что сватать девушку собралось несколько десятков знатнейших героев всей Греции. Тиндарей, земной отец Елены, своим выбором боялся обидеть кого-либо из претендентов и вызвать их вражду по отношению к будущему зятю. Поэтому, по совету Одиссея, он связал женихов Елены клятвой в случае необходимости мстить за оскорбление ее супруга, кем бы он ни оказался.

Вскоре после спора богинь из-за яблока в Трое были устроены публичные игры. Парис участвовал в состязаниях, оказался победителем и так покорил всех своей красотой и обаянием, что его взяли к царскому двору. Через несколько дней раскрылась тайна его происхождения. Старый царь Приам плакал от радости, плакала царица Гекуба, все забыли о зловещем предсказании. Теперь Парис мог осуществить давно задуманный план. Он подобрал себе свиту из знатных людей, сел на корабль и устремился по «мокрым тропам соленых вод к прозрачным Эвротовым бродам», у которых находилась Спарта.

Гостя сердечно приняли при лакедемонском дворе. Все были ему рады, только царь Менелай был огорчен тем, что срочные дела вынуждали его уехать. Прощаясь с Парисом, он просил, чтобы тот считал его дом своим и гостил в нем до его возвращения. В ту же ночь Парис похитил его жену Елену и уехал с ней в Трою. Вся Греция забурлила при вести о том, что заморский варвар ответил преступлением на гостеприимство спартанцев. Решено было начать войну. Вождем был избран Агамемнон, царь Аргоса и Микен, брат Менелая.

На равнине под беотийским городом Авлидой собрались войска со всей Эллады, а на море качались черные корабли, готовые к отплытию. Царь Агамемнон, в золотых доспехах, с пурпурным плащом на широких плечах, делал смотр войскам. Он стоял на холме, а перед ним проходили ряды воинов. Огромный Аякс, сын Тел амона, со своим братом Тевкром, не знающим промаха лучником, вел мегарцев и саламинских островитян; второй Аякс, сын Оилея, погрузил своих соотечественников локров на сорок кораблей. Он был намного меньше Теламонида, ходил в полотняном панцире и гордился своим искусством метать копье, в чем превосходил всех ахейцев. Громкоголосый Диомед вел аргивскую молодежь. Из далекого Пилоса и прекрасных долин Арены пришел старый Нестор, за которым по морю следовало девяносто больших кораблей; храбрый воин, он был незаменим на совете, так как помнил походы древних времен. С Итаки, из-под Нерита, шумящего лесами, приплыли двенадцать кораблей хитроумного царя Одиссея. Критянами командовал прославленный копейщик Идоменей. Жители Лакедемона – Фар, Спарты и Мессении – повиновались командам Менелая, который явился с шестьюдесятью кораблями. Воины шли со всех сторон.

Беотийцы, фокийцы, абанты – отважные сердца; те, что владели Афинами, люди из-под прелестной Мантинеи и со священных Эхинадских островов, с острова Родос и цветущих лугов Пираза, жители Феры, лежащей у Бебейских вод и жители морозной Додоны. За царем Агамемноном шло самое многочисленное войско: из Микен многодворных, из богатого Коринфа и с прекрасных улиц Клеон – со всего аргивского побережья.

Недоставало одного только Ахиллеса, сына Пелея и Фетиды. От этого юноши зависела судьба похода, так как прорицатели предсказали, что без него Троя не будет взята. Узнав об этом, мать переодела его девушкой и спрятала при дворе Ликомеда, среди царских дочерей. Юный царевич был столь красив, что в девичьем платье казался сестрой царевен. Агамемнон послал туда самого хитроумного из вождей, Одиссея.

Одиссей переоделся странствующим торговцем, разносящим по дворам и крепостям всякие украшения. Стража во дворце Ликомеда пропустила его беспрепятственно. Царевны вскрикнули от удивления, когда он разложил перед ними свой товар. Там были и большие золотые серьги с жемчужинами, и серебряные браслеты, украшенные прекрасной резьбой, и украшения из янтаря и слоновой кости; материи цвета пурпура, гиацинта, и как море голубые, и как луга зеленые, и расшитые звездами или цветами; пахли ароматные масла, заключенные в драгоценную посуду из алебастра или из редкого в Греции финикийского стекла. Все это Одиссей разложил перед восхищенными взорами дочерей Ликомеда и одновременно внимательно наблюдал, как держится каждая из них. Он заметил одну, которая стояла немного в стороне и смотрела на все соблазны без особого интереса. Тогда итакский царь достал из тайника прекрасный меч в бронзовых ножнах. Глаза этой девушки засверкали, и она схватила золотую рукоять. Еще быстрее схватил ее за руку Одиссей. «Ты – Ахиллес?» – «Я самый!» Одиссей рассказал ему, какой великий поход готовится и какая безграничная слава ожидает его, если он пойдет с ними. И Ахиллес пошел.

Между тем, появилось новое препятствие – штиль на море. Сколько раз ни отпускали швартовые канаты, паруса опадали, не подхватывая ни малейшего движения воздуха. Проходили недели, но даже самое слабое дуновение не нарушало зеркальной глади вод. Прорицатель Калхас объявил, что разгневанная богиня Артемида требует в жертву дочь Агамемнона, юную Ифигению. За ней послали в Микены, и она приехала вместе с матерью Клитемнестрой, спокойная и веселая, так как ей сказали, что произойдет ее обручение с Ахиллесом. Однако ее одели не в свадебное платье, а обвили шерстяными лентами, словно жертвенное животное, и привели к алтарю. Калхас поднял нож, Агамемнон закрыл лицо плащом, но в это мгновение с неба спустилась богиня Артемида, ведя за собой лань. Она приказала принести в жертву это животное, а девушку забрала с собой и сделала ее жрицей своего храма в Тавриде.

Задул попутный ветер. Вожди, разместив войска на кораблях, собрались на молитву. Алтарь стоял на поляне под платаном, под которым бил прозрачный источник. Внезапно из-за алтаря показалась змея с огненной чешуей. Она всползла на платан, где под прикрытием листьев на самой высокой ветке было гнездо, а в нем выводок воробьев. Их было всего восемь, мать была девятой. Змея пожрала их и в то же мгновение окаменела. Калхас истолковал это знамение так: греки будут воевать девять лет и только на десятый год победят троянцев.

Прибыв к берегам Азии, ахейские вожди послали в Трою Одиссея и Менелая с требованием выдать Елену. Несмотря на предостережение мудрого Атенора, троянцы отвергли мирное предложение. Началась война. Греческий лагерь расположился на морском берегу возле кораблей, вытащенных на песок. Серые полотнища палаток покрывали большое пространство, окруженное оборонительным валом, под которым выкопали глубокий ров, ощетинившийся острыми кольями. За лагерем простиралась широкая равнина, прорезанная течением двух рек, Симоиса и Скамандра. В отдалении на холме стояла Троя, окруженная каменным кольцом стен с высокими башнями, среди которых сверкала бронзовыми украшениями крыша храма Афины. Городом и страной управлял старый царь Приам. Посредине города высился его дворец, поддерживаемый террасами, к которым вели лестницы из гладких камней. Во дворце было пятьдесят прекрасных комнат, предназначенных для царских сыновей, живущих вместе с семьями. На противоположной стороне, внутри двора, были апартаменты царских дочерей, также замужних. Это был по-восточному пышный, богатый двор, любивший пиры и забавы.

Военные действия велись довольно вяло. Город мужественно оборонялся и успешно отбивал все штурмы, и троянцы, на помощь которым прибыло много азиатских царей, даже совершали частые вылазки. Местом сражений была равнина реки Скамандра. И с той и с другой стороны выступали лучшие воины в дорогих доспехах, сражавшиеся на колесницах, запряженных конями в золоченой упряжи. Из лагеря греков, словно бушующий весенними водами поток, вылетал Диомед и опрокидывал целые отряды; огромный, как гора, Аякс обрушивался на троянцев и громил убегающие в страхе шеренги; у Менелая, Агамемнона, Одиссея и даже у престарелого Нестора были свои дни славы, когда они показывали чудеса храбрости и силы, а за вождями шло ополчение, состоявшее из лучников, пращников и копейщиков, которые с ужасающим криком, поднимая тучи пыли, бросались в бой. Сами боги принимали участие в этом беспримерном состязании. С наступлением ночи враждующие армии отступали: греки к своим палаткам, где рабы и пленные готовили ужин, троянцы к городу, где у ворот их ожидали жены, матери и сестры с вином для подкрепления сил и водой, чтобы смыть пыль и кровь.

Иногда происходили одиночные поединки воинов. Они выходили друг против друга, громко крича, и рубили друг друга мечами, кололи копьями до тех пор, пока один из них не падал мертвым. Победитель срывал доспехи с побежденного и с триумфом возвращался к своим. И в таких поединках, и в больших сражениях искуснее всех был Ахиллес. Недаром в юности его кормили львиными сердцами и медвежьим салом. На колеснице, запряженной бессмертными конями, он врывался в самую гущу рядов неприятеля, ранил, убивал, проносился над толпами, как пожар, не чувствуя усталости и не зная, что такое раны. Фетида в детстве купала его в Стиксе, священной реке богов, и сделала его тело нечувствительным к любому оружию. Погружая сына в воду, она держала его за пятку, и только в это место, не омытое водой чудесного источника, можно было ранить героя. Троянцы боялись Ахиллеса, и даже сам Гектор, сильнейший из троянских воинов, избегал встречи с ним.

Предсказание Калхаса сбылось – прошло девять лет. На десятый год войны в греческом лагере вспыхнула эпидемия. Души героев толпами отправлялись к вратам Аида. Это Аполлон мстил Агамемнону за его преступление: царь похитил дочь у Хриза, жреца Аполлона.

Ахиллес созвал общевойсковое собрание, на котором было решено, что верховный вождь должен отдать пленницу. Агамемнон вынужден был согласиться с этим, но, разгневавшись на Ахиллеса, отнял у последнего его собственную рабыню, прелестную Бризеиду. Оскорбленный сын Пелея поклялся с этого момента прекратить борьбу и взять в руки меч не раньше, чем троянцы подойдут к его палаткам.

Для данайцев (так еще называли греков) настали тяжелые дни. Из благосклонности к Ахиллесу Зевс теперь поддерживал троянцев. Гектор расположился лагерем на равнине. Агамемнон искал примирения с Ахиллесом, обещал золотые горы, но тот не выходил из палатки, ел жирную говядину, пил сладкое вино и целыми вечерами играл на лире. Однажды Гектор смелой атакой преодолел ров и ворвался на вал. Греки в панике бежали к кораблям. Патрокл, самый близкий друг Ахиллеса, пал ему в ноги, умоляя разрешить выйти с войском на помощь землякам. Ахиллес позволил и дал ему собственные доспехи из чистого золота, каких не имел никто на свете.

Увидев знакомые доспехи, троянцы решили, что сам Ахиллес вступает в битву, и, громко крича, бежали. Патрокл отбросил их к самой Трое, и остановил его только Гектор. Под мечом могучего троянца Патрокл пал. Гектор сорвал с него доспехи и хотел забрать тело, но в эту минуту на валу появился Ахиллес и закричал так громко, будто одновременно затрубили все трубы. Троянцы отступили, и греки вынесли из свалки тело Патрокла.

Ахиллес посыпал голову пеплом, катался по земле и плакал. Из глубин моря к нему вышла мать и дала ему новые доспехи, еще прекраснее тех, что сорвал с Патрокла Гектор. Оруженосцы захлопотали вокруг вождя. Ахиллес надел поножи, которые пристегнул серебряными пряжками. Грудь прикрыл панцирем, через плечо повесил меч, в левую руку взял щит, подобный блистающей луне. На голове, как звезда, сверкал шлем с развевавшимся султаном. В правую руку он взял копье, такое длинное и тяжелое, что никто другой не мог его поднять.

Разбушевавшийся Ахиллес опрокинул шеренги неприятеля, собрал их перед собой и, устилая поле трупами, погнал к стенам города, как стадо баранов. В этот момент путь ему преградила река Скамандр. Он уже собирался перепрыгнуть ее, как вдруг послышался голос бога реки, запретивший ему это делать. Ахиллес не послушался, и тогда бог вступил с ним в борьбу. С глухим ревом вздулась река, грозные волны ударились в щит Ахиллеса. У героя недоставало сил, течение начало его сносить. Он ухватился за росший на берегу вяз. Высокое дерево легло на воду, как мост. Ахиллес вскочил на него и убежал на равнину. Воин делал огромные прыжки, длиной в бросок копья, но вода с шумом бежала за ним. Она поднималась все выше, колени его слабели, земля уходила из-под ног. Он неминуемо утонул бы, но Гера призвала на помощь Гефеста.

Освобожденный Ахиллес бросился на равнину, и обратилось в бегство все троянское войско. Его окутала туча пыли, в которой раздавались крики воинов, сверкало оружие. Люди и лошади в панике неслись к стенам Трои. Открывшиеся ворота впустили бегущих и снова с грохотом захлопнулись.

На равнине остался только один троянский воин, Гектор. С башен города отец заклинал его вернуться, стеная и плача, звала мать. Но он не двинулся с места и ждал. К нему шел Ахиллес, сверкая своими доспехами, как луч восходящего солнца. Увидев его вблизи – огромного, с лицом, искаженным черной тучей гнева, Гектор задрожал и бросился в бегство. Троекратно обежал он город. Когда в четвертый раз воины оказались у истока реки Скамандр, Зевс, сидевший на вершине Олимпа, взял в руки золотые чаши весов и положил на них две судьбы: Ахиллеса и Гектора. Взвесил, и судьба Гектора упала в Аид. Все боги в молчании отступились от троянского воина. После короткой стычки Ахиллес ударил противника в ключицу – это был смертельный удар.

Ахиллес сорвал с Гектора доспехи, острым железом проколол ноги, в открытые раны вложил медные шипы и постромками привязал тело к колеснице. Громкий плач раздался на стенах Трои, когда там увидели, как в пыли за колесницей победителя влачится их герой. Натешившись позором врага, Ахиллес вернулся в лагерь и бросил Гектора на песок возле смертного ложа Патрокла.

Под охраной ночи, скрытый непроницаемой тьмой и ведомый Гермесом старый царь Приам въехал в лагерь греков на повозке, полной серебра и золота. Он хотел выкупить тело сына. Достигнув палатки Ахиллеса, он остановил повозку, оставил при ней слугу и один вошел в палатку. Герой заканчивал ужин. Царь пал перед ним на колени. Он мел землю своей седой бородой и целовал руки, обагренные кровью его сына. Ахиллес был тронут. Две слезы стекли по его молодым ланитам. Он поднял старца с земли, усадил, накормил, напоил и утешил. Созвав женщин, он приказал им обмыть и умастить останки Гектора, а когда их прикрыли саваном, сам взял на руки и уложил на повозку.

Погребальные торжества продолжались двенадцать дней. Трою потрясали вопли и причитания. Каждый знал, что в мир иной отошла чистая и благородная душа, что не стало безупречного воина, который, горячо любя отчизну, отдал за нее свою молодую жизнь. Он знал, что борется за обреченное дело, но боролся до конца из чувства долга и собственной чести. Пылающий костер, который поглотил его останки, казался предвестником окончательного поражения.

Ахиллес ненадолго пережил Гектора. Пораженный стрелою Париса в пятку, он рухнул, как молодой дуб, подрезанный у самого корня. Греческие воины остригли волосы в знак траура. Фетида оплакивала сына в кругу нереид. Кости героя сложили в золотую урну и под пение муз похоронили под большим могильным холмом, который насыпали воины. Аякс и Одиссей поспорили из-за доспехов Ахиллеса. Достались они Одиссею. От гнева Аякс обезумел и бросился на стадо баранов, приняв их за воинов царя Итаки. Он зарезал множество безобидных животных, а придя в себя и осознав свой позор, лишил себя жизни.

В это время погиб также и Парис. Елену выдали замуж за его брата Деифоба. Но она уже мечтала возвратиться к своим соотечественникам. С неописуемой радостью увидела она однажды ночью переодетых Диомеда и Одиссея, крадущихся к храму Афины. Они пробрались в город для того, чтобы выкрасть палладион, волшебную статую богини, сила которой была такова, что, пока она находилась в Трое, город нельзя было захватить. Елена провела обоих героев потайным ходом. Когда на следующий день разнеслась весть о похищении драгоценной святыни, никто из троянцев не сомневался, что наступил день окончательного поражения. У всех опустились руки.

Но через несколько дней пришло неожиданное радостное известие: греки уезжают. Все бросились на городские стены. Греческие корабли колыхались на волнах, лагерь был пуст. На всех кораблях затрубили трубы, поднялись паруса, весла зарылись во вспененную воду, и черные корпуса судов начали удаляться в голубые просторы. Троянцы высыпали на равнину. В брошенном греческом лагере играли троянские дети. В долине Скамандра не было уже ни одной неприятельской палатки. Остались только отбросы: всякий хлам, кости съеденных быков, грязные тряпки. Бьющие о берег волны подбирали этот мусор.

И новое чудо: за холмом стоял огромный конь. Троянцы сбежались к нему, ощупывали и обстукивали. Большой, как военная машина, конь был сделан из дерева. Кто-то посоветовал забрать его в город. Все обрадовались и согласились. В это время прибежал жрец Лаокоон с двумя сыновьями. Он кричал, уговаривал, умолял не брать «подарок», сжечь коня – быть может, здесь есть какой-то подвох. Какой подвох? – смеялись над ним. Вдруг из моря появились две огромные змеи, которые бросились на жреца, на глазах у всех задушили его и поглотили вместе с сыновьями. Знамение божие! Он был не прав, вот боги и покарали его. Принесли постромки и деревянного коня потащили в город. Ясновидящая Кассандра заклинала: «Не пускать!» Ее назвали сумасшедшей… Конь был так огромен, что пришлось разобрать кладку стены, чтобы его протащить. Деревянное животное решили принести в жертву богине Афине. Потом началось веселье – пили, танцевали, пели. Когда наступила ночь, город погрузился в сон.

Прав был жрец Лаокоон – это была ловушка. В брюхе деревянного коня сидели двенадцать самых смелых ахейских воинов во главе с Одиссеем, который и придумал эту хитрость. Ночью они вышли и открыли ворота города. Корабли, укрывшиеся за ближайшим островком Тенедосом, возвратились обратно. Греки ворвались в Трою, началась резня. Казалось, боги забыли о троянцах. Погибал каждый, кто попадал в руки завоевателей: и столетний царь Приам, и младенец Астианакс, сын Гектора. Женщин связывали и уводили в рабство.

Менелай ворвался в дом, где жила Елена. Он убил Деифоба и как буря пролетел над его трупом во внутренние комнаты дворца. Внезапно открылись какие-то двери, и на пороге появилась бледная Елена. Мгновение висел над ее головой сверкающий меч мужа. И почти тотчас он выскользнул из онемевшей руки и с грохотом упал на каменный пол. При виде этой чудесной, такой любимой и такой желанной женщины Менелая покинули силы и жажда мести. Супругов объединила сладостная богиня Афродита.

Некоторые вожди через несколько дней после взятия Трои возвратились на родину. Старый Нестор, Диомед и сын Ахиллеса, Неоптолем, – раньше других. Также без помех добрался до арголидского побережья и царь Агамемнон. Войско он распустил по домам и со своими приближенными, военнопленными и возами, тяжелыми от добычи, двинулся к микенским возвышенностям. Когда с высокой сторожевой башни дали знать, что на равнине показался царский кортеж, замок погрузился в тишину, полную тревоги и ожидания. Царица Клитемнестра изменила своему мужу. Несколько лет из лагеря под Троей не было никаких вестей, и все сочли, что Агамемнон погиб вместе со всем войском. Клитемнестра, считая себя вдовой, отдала руку красавцу Эгисту. Царица вышла во двор встречать мужа. Агамемнон чувствовал себя усталым, и ему приготовили ванну для купания. Едва он вошел в нее, Эгист и Клитемнестра ворвались и топорами зарубили безоружного царя.

На троне Атридов воссел Эгист. Народ роптал, но послушно гнул шею в жестоком ярме. Между тем, на чужбине подрастал мститель – сын Агамемнона, Орест, а во дворце воспитывалась его сестра Электра, тоже одержимая мыслью о возмездии. Наконец Орест прибыл в Микены и встретился с сестрой у могилы отца. Было решено, что Электра введет Ореста во дворец, не говоря, кто он. Снова кровь обагрила трон Атридов: Орест убил и Эгиста, и свою мать. Вскоре матереубийцу охватили угрызения совести. Эринии преследовали его, перегоняя с места на место ударами бичей, сплетенных из ядовитых змей. Каждый неясный предмет казался Оресту фигурой Клитемнестры, а ее окровавленное лицо появлялось перед ним в те краткие минуты, когда ему удавалось заснуть. Наконец он добрался до алтаря Аполлона в Дельфах. Оракул приказал ему идти в Афины, где настанет конец его страданиям. Там состоялся суд над матереубийцей, а равное поначалу количество голосов «за» и «против» изменила в пользу Ореста сама богиня Афина.

Однако душа Ореста осталась неспокойной. Оракул посоветовал ему поехать в Тавриду и привезти оттуда волшебную статую Артемиды, которая исцелит его. Сын Агамемнона отправился в путь вместе со своим неразлучным другом Пил ад ом. Как только они ступили на землю Тавриды, их схватила стража и, заковав в кандалы, привела к жрице Артемиды. Там существовал закон, по которому всех чужестранцев убивали, принося в жертву богине. Жрицей была сестра Ореста, та самая Ифигения, которую Артемида когда-то забрала с собой с жертвенного алтаря в Авлиде. В мрачном храме брат и сестра узнали друг друга и ночью бежали, увозя с собой волшебную статую.

Менелай не знал о том, что произошло в Микенах. Он отплыл из Трои раньше Агамемнона, но ветры заставили его долго странствовать. В течение семи лет он скитался по морю, был в Египте, в Финикии и всюду добывал много зол о-та, то торгуя, то принимая дары, а то и просто грабя. Возвратившись в Спарту, он так украсил старый прадедовский дворец, что, неприступный снаружи, изнутри он сверкал, подобно солнцу, и сиял, подобно луне. В расписанных комнатах было полно золота, слоновой кости и янтаря, который за большие деньги был доставлен с берегов северных морей, окутанных туманами и легендами. Счастливый царь долго жил вместе с Еленой, которая со времени возвращения была примерной женой, оставаясь столь же прекрасной, как и в молодости. Как только съезжались гости, она выходила из своих комнат, разодетая и благоуханная, садилась рядом с мужем за рукоделие и рассказывала о том, что происходило в городе Приама, когда греческие войска стояли под его стенами.

После смерти Менелая семья прогнала Елену из спартанского дворца. Изгнанная царица скрылась у своей давней подруги, Поликсо, на острове Родосе. Во время путешествия она останавливалась в Линде и оставила в храме Афины янтарный отлив своей правой груди в знак скорби и покаяния. Однако и на Родосе она не нашла покоя. Поликсо ненавидела Елену, так как ее муж погиб под Троей, сражаясь в рядах греков. Однажды, когда Елена пошла купаться, Поликсо подослала к ней служанок, переодетых Эриниями. Они пришли одетые в черное, со змеями в руках, бросились на нее, связали и повесили на дереве. Елена умерла с мыслью, что адские создания при жизни покарали ее. Много лет спустя родосцы начали воздавать ей божеские почести, а дерево, на котором она умерла, считали священным. В определенные дни они орошали его маслом и вешали на него венки.

Вся эта чудесная история так и осталась бы легендой, если бы не одержимость и невероятная энергия одного человека. Его звали Генрих Шлиман.

Шлиман родился в 1822 году в небольшом селении в немецкой земле Мекленбург в семье сельского пастора. На Рождество 1829 года отец подарил ему иллюстрированную «Всемирную историю для детей» Эррера. Один из рисунков изображал сцену – троянский герой Эней покидает горящую Трою, держа за руку своего сына. Эта картинка определила судьбу будущего автора археологической сенсации XIX века.

В семье пастора так часто пересказывались события Троянской войны, будто герои Гомера были родственниками Шлиманов. В предисловии к своей книге, посвященной Итаке, Шлиман вспоминал: «Когда я в 1832 году в десятилетнем возрасте преподнес отцу в качестве рождественского подарка свое собственное изложение основных событий Троянской войны и приключений Одиссея и Агамемнона, я не предполагал, что тридцать шесть лет спустя, после того как мне посчастливится собственными глазами увидеть места, где разворачивались военные действия, и посетить отчизну героев, чьи имена благодаря Гомеру стали бессмертными, я предложу вниманию публики целый труд, посвященный этой теме».

В четырнадцать лет Шлиман покинул отчий дом и отправился зарабатывать хлеб насущный в городок Фюрстенберг, в лавку, где торговал селедкой и шнапсом. В возрасте 19 лет он направился в Венесуэлу, корабль попал в шторм, лишь чудом команда брига и юный Шлиман спасли свои жизни. В Голландии, куда его занесли волны холодного моря, Шлиман поселился в Амстердаме. Здесь в 1844 году он стал корреспондентом и бухгалтером фирмы, имевшей торговые контакты с Россией. К этому времени Шлиман, знавший уже шесть языков, выучил и русский. И вскоре, как и многие европейцы того времени, молодой предприниматель отправился в сказочно богатую Россию.

В 1846 году он прибыл в Петербург, а уже через несколько месяцев имел там собственный торговый дом. В 1850 году Шлиман побывал в Америке, где встречался и подолгу беседовал с президентом Филмором. Спустя некоторое время Шлиман стал миллионером. Теперь он был оптовым купцом первой гильдии, почетным гражданином Санкт-Петербурга, судьей столичного торгового суда и директором Императорского банка Российской империи. Находясь на вершине триумфа, он написал: «Небо чудесным образом благословило мои торговые дела, и к концу 1863 года я увидел себя владельцем такого состояния, о котором не отваживался мечтать в самых честолюбивых своих замыслах. В силу этого я решил отойти от торговли и целиком посвятить себя научным занятиям».

В 1870 году Шлиман высадился на пустынном берегу в Малой Азии. Трудно было поверить, что здесь несколько тысяч лет назад кипела жизнь, росли сады и возвышались храмы. Но Шлиман интуитивно чувствовал, что холм Гиссар-лык и есть то самое место, где в прошлом возвышалась Троя. Возможно, он беспредельно доверял Гомеру. Возможно, им двигал инстинкт. Во всяком случае, сам он ощущал мистическую связь с героями «Илиады» и «Одиссеи». Часами с книгами Гомера в руках он рыскал по прибрежной полосе, что-то высчитывая и зарисовывая, повторяя про себя стих «Илиады»: «Там, за воротами города, холм находился, по полю если пройти, со всех сторон обойти его можно». В этих поисках Шлимана сопровождала супруга – гречанка Софья Энгастроменос.

Три года потратил немец на обследование пятачка земли у морского берега. Он начал производить раскопки у Гиссар-лыка, но они так и не дали результатов. Все его усилия, казалось, были потрачены напрасно. И только 14 июня 1873 года, в последний день раскопок, когда Шлиман в отчаянии уже решил возвратиться в Европу, случилось то, чего он так долго ждал. Утром на глубине 28 футов была обнаружена стена, которую немец посчитал стеной дворца Приама. Шлиман спустился в раскоп, и его внимание привлек небольшой предмет. Он позвал жену и шепнул ей: «Быстро отошли рабочих, раскопки на сегодня закончены».

Позже он напишет: «В величайшей спешке, напрягая все силы, рискуя жизнью, ибо большая крепостная стена, которую я подкапывал, могла в любую минуту похоронить меня под собой, я с помощью большого ножа раскопал клад».

Да, здесь в укромном месте, в крепостной стене древней Трои, Шлиман обнаружил «клад царя Приама». Это было едва ли не самое знаменитое археологическое открытие в истории. Среди находок были две диадемы, 2271 кольцо, 4066 пластинок сердцевидной формы и 16 изображений богов – все предметы из золота. К этому нужно добавить 24 золотых ожерелья, серьги, пуговицы и иголки. В общей сложности было найдено 8700 золотых изделий, а кроме того, массивная золотая чаша весом в 601 грамм, золотой сосуд и множество серебряной утвари и изделий из электрона (сплава золота и серебра). В тот же вечер, рассматривая находки, Шлиман предложил жене надеть серьги, ожерелье и диадему и сфотографировал ее.

«Клад царя Приама» Шлиман умудрился контрабандно переправить в Германию – в ящиках из-под фруктов. Но часть сокровищ все же осталась в Турции – это были предметы, похищенные местными рабочими.

Шлиман предоставил находки для экспертизы германским ученым. Он предъявлял их на родине как доказательство своей правоты – найдена та самая Троя! Однако ученые мужи были смущены увиденным. Для них было очевидно, что многие вещи из клада принадлежали различным эпохам. Ученые заподозрили Шлимана в том, что к настоящим сокровищам, найденным в Трое, им были добавлены находки из других обнаруженных им кладов – а это попахивало мистификацией.

Впрочем, сегодня уже нет сомнений в том, что Шлиман обнаружил в Гиссарлыке именно легендарный город. Этим он доказал: если искренне верить великим текстам Гомера, то из мрака истории восстают стены Трои.

Как известно, свою коллекцию Генрих Шлиман пытался продать за хорошие деньги: сначала Британскому музею, потом Лувру, затем Эрмитажу, но везде встречал отказ. В значительной степени из-за сомнительной репутации авантюриста и ловкого коммерсанта, а не серьезного исследователя у большинства ученых он вызывал откровенную неприязнь. Отчаявшись выручить хоть какие-нибудь деньги, Шлиман подарил коллекцию Берлинскому музею древнейшей истории. В 1941 году в связи с налетами английской авиации немецкие власти перевезли ее в депозитарий № 5 Прусского государственного банка. Вскоре стало ясно, что и банк – далеко не самое надежное место хранения от бомбовых ударов. Бесценные экспонаты упаковали в деревянные ящики и спрятали в бетонном бункере противозенитной батареи, располагавшейся на территории Берлинского зоопарка. Здесь «золото Шлимана» и хранилось до начала мая 1945 года.

По официальной версии, ныне покойный директор и хранитель шлимановских кладов господин Унферцак незадолго до взятия Берлина пришел к командованию советских войск и сообщил, что в бункере спрятаны уникальные вещи, которые могут исчезнуть в огне наступления. Этот эпизод он описал в своих дневниках, которые его супруга предала гласности лишь после его смерти в 1974 году.

Так золото Трои попало на советский военный самолет, взявший курс на Москву. Одну ее часть – 414 предметов из бронзы и керамики, которую, видимо, сочли менее ценной, – отправили поездом в Ленинград, а другую, меньшую (золото, электрон, серебро, горный хрусталь) – в Москву, в Пушкинский музей. С тех пор коллекция стала фактически недоступна кому бы то ни было, за исключением некоторых известных ученых, политических деятелей и избранных членов ЦК КПСС. И то только в период с 1945 по 1948 год. А с 1948 года драгоценные вещи вовсе перестали показывать, поместив в Особый фонд, куда имел доступ один-единственный человек – хранитель фонда. Генсеки, по утверждениям музейщиков, «золотом Шлимана» не интересовались.

Открытия Шлимана совершили настоящий переворот в науке XIX века: оказалось, что греческий эпос и мифология содержат достоверные сведения о прошлом! Гомер из мифического сказителя превратился если не в реально существовавшего человека, то в объект изучения и споров многих поколений историков. Биографические сведения о нем, дошедшие до нас от позднейших античных авторов, противоречивы, не всегда правдоподобны, зачастую представляют собой очевидные домыслы. Греки даже не знали, откуда Гомер был родом, что нашло свое отражение в знаменитой эпиграмме:

Семь городов, пререкаясь, зовутся отчизной Гомера:

Смирна, Хиос, Колофон, Пилос, Аргос, Итака, Афины.

Вызывает сомнение легенда о слепоте Гомера: автор «Илиады» и «Одиссеи», вероятно, прожил зрячим, по крайней мере, большую часть жизни, впитал в себя яркие картины природы и бытия человека на ее фоне, побывал в гуще сражений, лично соприкоснулся едва ли не со всеми сторонами тогдашней жизни. Видел он своими глазами и троянскую равнину, как это явствует из ряда деталей в описаниях «Илиады». Представление о слепом Гомере легко могло возникнуть по аналогии со слепым аэдом феаков Демодоком в «Одиссее», которого, как и аэда Фемия, Гомер, по-видимому, наделил идеализированными чертами своего современника, а может быть, и своими собственными.

Греки архаической эпохи не проявляли интереса к личности и к обстоятельствам жизни авторов даже тех сочинений, которые пользовались широчайшей популярностью. Так, если бы Гесиод, автор поэм «Труды и дни» и «Теогония», не вставил в «Труды и дни» некоторых сведений о самом себе, ни эллинистические ученые, составлявшие жизнеописания поэтов классической эпохи, ни мы не знали бы о нем ничего определенного.

Имя Гомер скорее всего подлинное, хотя многие исследователи высказывали на этот счет свои сомнения. Оно не принадлежит к числу греческих имен, бывших в употреблении, греки не знали его значения, пытаясь толковать его то как «заложник», то как «слепец». Едва ли кто мог придумать такое имя для автора «Илиады» и «Одиссеи»: очевидно, имя автора стояло в заглавиях уже первых рукописей поэм. Судя по имени, гениальный поэт мог быть и не греком по происхождению: в становлении и развитии эллинской культуры сыграли важную роль многие «варвары» или «полуварвары», усвоившие с детства греческий язык и греческую культурную традицию: философ Фалес Милетский, отец истории Геродот, писатель-сатирик Лукиан.

То, что «Илиада» – поэма о Троянской войне, знают все. Но, вопреки привычной точке зрения людей, получивших сведения о древней истории Европы в средней школе, она вообще не о войне. Война в ней – лишь фон. На самом деле поэма посвящена ссоре ахейских вождей во время войны и трагическим последствиям этой ссоры. Эта ссора была лишь кратким эпизодом десятилетней кампании. Главный герой поэмы Ахиллес в завязке войны не участвовал (его не было среди женихов Елены, по уговору обязанных вступиться за того из них, кому она достанется), к началу войны Ахиллес еще очень юн, а к концу – уже убит.

Еще в прошлом веке ученые заметили, что хотя война завязалась из-за похищения жены Менелая, Елены Прекрасной, главный герой поэмы – не царь Спарты Менелай и не его старший брат Агамемнон, верховный вождь ахеян, а царь небольшого северного царства мирмидонян юный Ахилл. Он самый грозный воин ахейцев, и сюжет поэмы закручен вокруг его фигуры. На сюжет нанизаны посторонние события, вставные эпизоды, но из этого конгломерата можно вычленить первоисточник – стройную и небольшую песнь.

Итак, верховный вождь ахейцев Агамемнон отказался вернуть жрецу Аполлона за выкуп свою пленницу – дочь жреца. По просьбе жреца Аполлон наслал на ахейское войско мор. Узнав от прорицателя причину бедствия, один из союзных царей, Ахиллес, лучший воин ахейцев, на общем собрании призвал Агамемнона вернуть деву отцу. Агамемнон подчинился общему решению, но, разозлившись, отнял у самого Ахиллеса пленницу, которую тот получил при дележе военной добычи. Обиженный герой отстранился от военных действий и убедил Зевса покарать ахейцев – дать перевес врагам.

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…

Последствия ссоры оказались трагическими. Троянцы во главе с Гектором пробились к ахейским кораблям и подожгли один из них, стремясь лишить ахейцев путей к отступлению. Вместо Ахиллеса навстречу врагам вышел его любимец Патрокл и пал от руки могучего Гектора. Пылая жаждой мести за друга, Ахиллес наконец помирился с Агамемноном. Оба сокрушались при виде тяжких последствий ссоры, повод для которой представлялся им теперь ничтожным, они сетовали на свое ослепление. В новом бою Ахиллес убил Гектора, но это не избавило его от скорби. Мщение свершено – можно ли считать это победой Ахиллеса? Вряд ли. В знаменитой фразе «Гнев, богиня, воспой…» переводчиком допущена стилистическая неточность. В греческом подлиннике стоят слова «менин аэйде» – то есть «пой о гневе», и у строки есть продолжение: «который ахеянам тысячи бедствий сод ел ал». Поэма не воспевает Ахиллесов гнев, поэма его осуждает.

Все заканчивается похоронами Патрокла и духовным обновлением Ахиллеса. Чувство вины в смерти друга так потрясло Ахиллеса, что сердце его смягчилось и он согласился выдать тело Гектора его отцу Приаму для почетного погребения.

Наши знания об этой войне основываются на сведениях, содержавшихся в целом ряде других эпических произведений – так называемых поэмах троянского цикла, циклических, или, следуя древнему произношению, киклических. Это «Киприи», «Эфиопида», «Малая Илиада», «Гибель Илиона», «Возвращения», «Телегония». Эти поэмы излагали события Троянской войны в хронологической последовательности – от ее причины до возвращения героев на родину. Каждая из них значительно короче «Илиады» или «Одиссеи», а события, упоминаемые в «Илиаде», нередко выглядят в киклических поэмах иначе, чем в этих упоминаниях.

Строго говоря, эпическое повествование о Троянской войне содержалось в киклических поэмах, а в «Илиаде» оно вторично, находится на заднем плане. У «Илиады» другие художественные задачи, она входит в иной, особый тип песен – о ссорах героев. Ее сюжет посвящен ссоре Ахиллеса с Агамемноном. Известны и другие подобные песни. Так, одна из песен Демодока (перелагается в «Одиссее») – о ссоре Ахиллеса с Одиссеем, а «Малая Илиада» повествует о ссоре Аякса с Одиссеем. В «Илиаде» вокруг сюжета о ссоре собрано много других, поэма стала многоплановой и разрослась. По-видимому, печальный сюжет о ссоре вождей пользовался в архаической Греции особой популярностью, потому что раздоры аристократических родов и войны между мелкими царствами ослабляли и изматывали тогдашнюю Грецию, беспокоили жителей страны. Естественно, что именно эта тема привлекала лучших певцов, была мастерски разработана и осталась в веках, тогда как поэмы, бесхитростно излагавшие ход военных действий, забылись и исчезли.

Популярность «Илиады» в Греции была безмерна. Поэма стала для всех эллинов учебником жизни. Один из героев Ксенофонта, историка и философа IV века до нашей эры, говорит: «Мой отец, заботясь, чтобы я сделался хорошим человеком, заставил меня выучить поэмы Гомера, и теперь я мог бы произнести всю «Илиаду» и «Одиссею» наизусть». Александр Македонский всегда возил с собой в золотой шкатулке список поэмы, сделанный для него учителем, великим Аристотелем. И все же и в античные времена находились люди, которые высказывали сомнения в достоверности мифов о Троянской войне.

Дион Златоуст жил во времена Римской империи. Он был странствующим философом-софистом и оратором: разъезжал по греческим городам и произносил речи на самые разнообразные темы. Одну из своих речей он произнес перед жителями Трои – на месте легендарной столицы царя Приама через несколько веков был построен греческий городок, который хоть и был маленьким и захудалым, но гордился своим славным именем.

По мнению Диона, гомеровские поэмы, и прежде всего «Илиада», собрание нелепиц и несуразностей. Он задает вопрос своим слушателям: «Как же все было на самом деле?» Дион утверждает, что похищение Елены никак не могло стать причиной войны: «Неужели чужеземец, приезжий мог так легко увлечь за собой греческую царицу? Неужели муж, братья так плохо следили за Еленой, что позволили ее похитить? Неужели троянцы, увидев у своих стен греческое войско, не захотели выдать Елену, а предпочли долгую и погибельную войну?» Дион предлагает свое объяснение, весьма правдоподобное, но совсем не романтичное: «Действительно, у Елены было много женихов. И одним из этих женихов был Парис. Что было за душой у греческих вождей, сватавшихся к Елене? Клочок земли да громкое звание царя. А Парис был царевичем Трои, которая владела почти всей Азией с ее несметными богатствами. Что же удивительного, что родители Елены предпочли всем греческим женихам троянца Париса? Елену выдали за Париса, и он увез ее в Трою как законную жену. Греки, конечно, были недовольны: во-первых, было обидно, во-вторых, уплывало из рук богатое приданое, в-третьих, было ясно, что могучая Троя начинает вмешиваться в греческие дела. Оскорбленные женихи (конечно, каждый был оскорблен за себя; за обиду одного лишь Менелая они бы и пальцем не шевельнули!) двинулись походом на Трою и потребовали выдачи Елены. Троянцы отказались, потому что они знали: правда на их стороне и боги будут за них. Тогда началась война».

Сомневается философ и в доблести греческих воинов, не делая различия между простыми воинами и вождями: «…девять лет стоят греки под Троей, но ни о каких победах мы ничего не слышим. Вот разве что Ахилл убивает троянского мальчика-царевича Троила, когда тот выходит к ручью за водой. Хорош подвиг – могучий герой убивает мальчишку! И разве не видно из этого рассказа, как слабы в действительности были греки: даже мальчик, царский сын, безбоязненно выходит по воду за городские ворота». Даже над описанием героических поединков Менелая с Парисом, Аякса с Гектором Дион смеется – поединки, доблестно закончившиеся вничью! «Но ведь это известный прием: когда на войне дела плохи и армия отступает, то в донесениях всегда кратенько и мимоходом пишут об отступлении, а зато очень пространно – о каком-нибудь подвиге такого-то и такого-то удалого солдата».

Но самое главное: Дион подвергает сомнению и кульминационный эпизод «Илиады» – гибель Патрокла и бой Ахиллеса и Гектора: «Кто был этот воин в доспехах Ахилла? Каждому понятно: это был сам Ахилл, это он выступил на помощь своим, и это он погиб от руки Гектора. Но грекам обидно было это признать – и вот Гомер изобретает самую фантастическую из своих выдумок. Он говорит: в доспехах был не Ахилл, а его друг Патрокл; Гектор убил Патрокла, а Ахилл на следующий день вышел на бой и отомстил за друга, убив Гектора. Но кто же поверит, чтобы Ахилл послал своего лучшего друга на верную смерть? Кто поверит, что Патрокл пал в бою, когда курганы всех героев Троянской войны до сих пор стоят недалеко от Трои и кургана Патрокла среди них нет? Наконец, кто поверит, что сам Гефест ковал для Ахилла новые доспехи, что сама Афина помогала Ахиллу убить Гектора, а вокруг бились друг с другом остальные боги – кто за греков, кто за троянцев? Все это детские сказки!»

Знаменитая история с деревянным конем вообще не удостоилась внимания Диона, она так неправдоподобна, что даже не нуждается в опровержении. Сам факт овладения Троей греки выдумали, «чтобы не так стыдно было возвращаться на родину. А как по-вашему, когда царь Ксеркс, разбитый греками, возвращался к себе в Персию, о чем он объявил своим подданным? Он объявил, что ходил походом на заморское племя греков, разбил их войско при Фермопилах, убил их царя Леонида, разорил их столичный город Афины (и все это была святая правда!), наложил на них дань и возвращается с победою. Вот и все; персы были очень довольны».

Наконец, посмотрим, как вели себя греки и троянцы после войны. Греки отплыли от Трои в спешке, в сезон бурь, не все вместе, а каждый порознь: так бывает после поражений и раздоров. А что ждало их на родине? Агамемнон был убит, Диомед – изгнан, у Одиссея женихи Пенелопы разграбили все имущество – так встречают не победителей, а побежденных. Недаром Менелай на обратном пути так долго находился в Египте, а Одиссей странствовал по всему морю: они просто боялись показаться дома после бесславного поражения. А троянцы? Проходит совсем немного времени после мнимого падения Трои, и мы видим, как троянец Эней с друзьями завоевывает Италию, троянец Гелен – Эпир: право же, они совсем не похожи на побежденных, а скорее на победителей. В этих местах до сих пор стоят города, основанные, по преданию, троянскими героями, и среди этих городов – основанный потомками Энея великий Рим.

Дион не рассчитывал на то, что его рассказ найдет отклик в душа слушателей. «Вы не верите мне, друзья мои троянцы? Рассказ Гомера кажется вам красивее и интереснее? Что ж, я этого ожидал: выдумка всегда красивей правды. Но подумайте о том, как ужасна война, как неистовы зверства победителей, представьте себе, как Неоптолем убивает старца Приама и малютку Астианакта, как отрывают от алтаря Кассандру, как царевну Поликсену приносят в жертву на могиле Ахилла, – и вы сами согласитесь, что куда лучше тот исход войны, который описал я, куда лучше, что греки так и не взяли Трою!»

Казалось бы, раскопки Шлимана поставили точку в многолетних спорах о местонахождении Трои и историчности гомеровского эпоса. Но на самом деле и по сей день многое в этой истории не ясно. Как было выяснено в результате многолетних раскопок, начатых в 1870 году Генрихом Шлиманом и законченных перед Второй мировой войной американским археологом Блегеном, примерно пять тысяч лет назад, около 3000 года до н. э., на небольшом холме, расположенном в 5–6 километрах от южного берега пролива Дарданеллы, недалеко от входа в пролив из Эгейского моря, впервые поселились люди и построили тут крепость. Этот холм сейчас носит турецкое название Гиссарлык. Обитатели крепости контролировали торговлю между Азией и Европой, держа в своих руках переправу через пролив. Постепенно развивавшееся мореплавание из Эгейского в Черное море также оказалось под контролем обитателей поселения-крепости. Множество золотых изделий, найденных при раскопках Шлимана, говорит об огромных по тем временам богатствах, накопленных в городе.

Около 1900 года до н. э. холм и его окрестности захватило новое племя, выращивавшее лошадей, которых не знали их предшественники. Новые пришельцы также построили крепость, большую по размерам и более могущественную, чем прежняя. Около 1250 года до н. э., если судить по археологическим данным, поселение снова было захвачено, разрушено и сожжено, а через некоторое время на холме поселились пришельцы из центральной Европы. Около 1100 года до н. э. в городе произошел еще один пожар, и холм сделался необитаемым на несколько сот лет.

Кто жил в этом городе, местоположение которого более всего соответствует Илиону, или Трое, который изображен в «Илиаде»? Как называли этот город его жители, не оставившие каких-либо письменных памятников?

В середине II тысячелетия до н. э. земли на восток от Гиссарлыкского холма принадлежали могущественной хеттской державе. В анналах хеттского царя Тутхалийи IV, правившего примерно с 1250 по 1220 год до н. э., упоминаются две местности, очевидно, находившиеся на северо-западе Малой Азии, – Вилусия и Труиса: одно из этих названий (скорее всего Вилусия), вероятно, носил город на Гиссар-лыкском холме, который греки впоследствии называли Илионом (в более древние времена Вилионом) или Троей. Из тех же хеттских анналов мы узнаем, что Вилусия входила в воевавшую против хеттов коалицию.

Захватить столь мощно укрепленное поселение могла либо регулярная армия, либо переселяющееся с женами и детьми воинственное племя, могущее обосноваться вокруг города и предпринять длительную осаду. Так как, согласно данным археологов, пришельцы поселились здесь лишь через некоторое время после разрушения города, вероятнее всего то предположение, что его взяло хеттское войско царя Тутхалийи IV: анналы дошли до нас не полностью, и о захвате Вилусии могло говориться в утраченной их части.

Среди хеттских документов, найденных при раскопках хеттской столицы Хаттусас, обнаружен отрывок эпоса на родственном хеттскому лувийском языке, в котором упоминалась «крутая Вилуса». Очевидно, судьба города на крутом холме Гиссарлык волновала народы хеттской державы, ибо только такие, волнующие, события находят отражение в героическом эпосе.

Однако не меньшее впечатление судьба Вилусии произвела на появившихся на Балканском полуострове около 1900 года до н. э. и постепенно заселявших острова Эгейского моря древних греков. В XV веке до н. э. они прочно обосновались на юго-западной оконечности Малой Азии, основав город, который позднее назывался Милетом. Вскоре они должны были познакомиться и с Вилусией: когда примерно в VIII веке до н. э. будет создаваться «Илиада», холм Гиссарлык будет покрыт развалинами и Гомер сможет охарактеризовать троянцев как «конеборных», лишь опираясь на полутысячелетнюю традицию, хранившую сведения о том, что жители Вилусии выделялись среди соседних народов той ролью, которую у них играла лошадь. Отношения греческих племен, которые, очевидно, именовали себя ахейцами (ахайвой), с Вилусией, по всей видимости, не были мирными. Об этом свидетельствует само то обстоятельство, что осада Вилусии (в языке греков Илиона) и ее взятие оказались в центре греческой эпической традиции, ибо эта традиция, как показывает героический эпос шумеров и германцев, тюркских народов и славян, не строит своих сюжетов из ничего, всегда отталкиваясь от каких-то имевших место в действительности столкновений. Греки могли предпринимать и самостоятельные военные экспедиции против Вилусии-Илиона (они едва ли могли закончиться взятием города), могли принимать участие и в войне, которую вел против Вилусии и ее союзников хеттский царь: хеттская держава находилась в оживленных сношениях с одним из ахейских греческих государств, которое именуется в хеттских текстах как Ахийава и находилось, скорее всего, на о. Родосе. Греки могли быть и в числе тех, кто поселился на Гиссарлыкском холме после разрушения города.

Пытаться извлечь из гомеровских поэм подробности исторических событий бесполезно – эпос так трансформирует историческую реальность, что никакая реконструкция реальных событий на основе одного эпоса невозможна: мы не могли бы восстановить по русским былинам события истории Киевской Руси даже в общих чертах, если бы не знали о них и из летописей. Лишь упоминание в хеттских текстах Труисы дает нам основание предполагать, что в греческий эпос о войне и взятии Илиона проникли также и какие-то отголоски военных событий, связанных с городом Труисой, сколько-нибудь отчетливо заметные лишь в не объяснимом иначе двойном названии осаждавшегося греками города – Троя-Илион.

Где же искать Трою? В 1950-е годы было опубликовано двухтомное собрание писем Генриха Шлимана, открывшего миру Трою и Микены, постепенно ученые получили доступ к его личным архивам. До того все биографии Шлимана строились в основном на его автобиографии. Сличение писем с дневниками, документами и газетной хроникой вызвало к жизни в 1970—1980-е годы целую серию скандальных разоблачений. Оказалось, что известная всему миру романтическая биография Шлимана в значительной части выдумана им самим. Не было ни взлелеянного в раннем детстве плана найти и раскопать Трою, ни крушения в море, ни наблюдения пожара в Сан-Франциско, ни выступления молодого купца в американском сенате, ни приема у президента и т. д. И, что гораздо важнее, не было знаменитой сцены обнаружения «клада Приама», когда супруги вдвоем вынимали из земли бесценные сокровища, а затем Софья под шалью переносила их в хибарку. В те дни, которые позднее Шлиман обозначил как время открытия клада, Софья находилась далеко от места раскопок – за морем, в Греции. Клад был искусственно создан задним числом из разрозненных находок в разных слоях. Накапливать драгоценности приходилось ради того, чтобы затем «скопом» тайно вывезти их из Турции (вопреки договору). А уж коль скоро их накапливали, то надо было это замаскировать приличным образом: выдать за клад, обнаруженный при самом окончании работ. К тому же мистификация пригодилась Шлиману для нагнетания сенсации, для вящего убеждения мировой общественности, что в Гиссарлыке он обнаружил именно Илион, столицу Приама. Плутовал Шлиман и с дневниками микенских раскопок.

Конечно, и после этих разоблачений Шлиман остается выдающимся археологом. Его самоотверженный труд подарил миру Илион и Микены, что обеспечило первооткрывателю признательность многих поколений. Но выявленное плутовство подорвало доверие к его материалам и концепциям.

Более ста лет назад Шлиман эффектно утвердил веру в историчность событий греческого эпоса, в реальность гомеровской Трои. Вероятно, он потому и ухватился за «клад Приама» (позже оказавшийся на тысячу лет древнее времен Троянской войны), что других доказательств того, что он раскопал Трою, у него не было. Между тем, идентичность Гиссарлыка священной Трое уже заранее была провозглашена на весь мир. В дневнике Шлиман записывал: «Я должен твердо верить, что найду Трою, ибо иначе окажусь в дураках». И вот запись в дневнике от 1 ноября 1870 года: «Я уже больше не верю, что когда-либо найду здесь Трою». «Клад Приама» был очень нужен немцу, и теперь мы знаем, что это не только не сокровище Приама, но и не «клад».

С тех пор появилось немало свидетельств того, что раскопан именно Илион, но другой – более поздний, греческий. Об имени города говорят монеты и надписи. Города переносились, строились заново на новом месте. Как доказать, что город и раньше назывался именно так, то есть что крепость, на руинах которой вырос этот греческий город, тоже была Илионом и что именно здесь велась Троянская война?

Обнаруженный город не очень подходит под величественное гомеровское описание: крепость – всего 200 метров в поперечнике, а вне крепостных стен нет вообще никаких построек, никаких следов обитания человека. Величие города уже сам Шлиман считал поэтическим преувеличением. Но идентифицировать надо еще и лагерь ахейцев, что очень непросто. Дело не только в отсутствии следов каких-либо ахейских укреплений вне города – они тоже могли быть поэтическим домыслом, – однако само место, где высадились ахейцы и откуда они наступали на город, должно же соответствовать описаниям Гомера! А такого места не находилось.

Холм Гиссарлык расположен в северо-западном углу Малой Азии. В нескольких километрах к западу от него – берег Эгейского моря, а в нескольких километрах к северу – пролив Геллеспонт (Дарданеллы), которым начинается морской путь из Эгейского моря в Черное. Город отделен от Эгейского моря долиной реки Скамандр. На севере река впадает в пролив. Согласно «Илиаде», ахейцы высадились в бухте, открывавшейся в Геллеспонт, то есть в пролив. Это значит, что они высадились в устье Скамандра, севернее города, и должны были наступать на город по долине реки. Но из целого ряда стихов «Илиады» ясно, что река протекает между городом и ахейским лагерем, а в каком-то ее месте есть брод, который часто упоминается в поэме, – видимо, он имел немаловажное значение для переправы. Так где же находился ахейский стан? Если на Геллеспонте, в устье Скамандра, то это не за рекой от города, а если на западе, за рекой, то не на Геллеспонте, а на Эгейском побережье.

Шлиман считал, что высадка произошла на Геллеспонте, а русло реки тогда проходило восточнее, по самому краю поймы, под стенами крепости. Отсюда и необходимость для войск переправляться через реку. Английский гомеровед У. Лиф, много занимавшийся географией Троады, принимал эту версию, но с тем отличием, что предпочитал как раз западное русло Скамандра: ведь в «Илиаде» река не у самого города, а ближе к ахейскому стану. Но тогда переправы через нее не должно быть. Помощник и преемник Шлимана В. Дёрпфельд после долгих колебаний высказался за версию, помещавшую стан ахейцев на Эгейском побережье, в бухте Бешика. По этой версии, Геллеспонтом могли называть не только пролив, но и прилегающую часть Эгейского моря. Однако это вдвое дальше от города (около 9 километров), что не очень вяжется с обстоятельствами эпических сражений.

Причиной путаницы многие исследователи считали недоступность Троады для певца или певцов VIII века до н. э., сложивших «Илиаду»: предание неточно донесло до них через века сведения о театре военных действий, а сами певцы не могли там побывать, поскольку греки тогда еще не утвердились в Илионе.

Между тем, в своих представлениях о карте театра военных действий все ученые исходили из давнего обследования Троады, которое провел приглашенный Шлиманом знаменитый ученый В. Вирхов. Он пришел к выводу, что отложения, сформировавшие пойму Скамандра, очень древние и что за несколько тысяч лет топография местности не изменилась. Однако современные геологи, участники экспедиций К. Блегена, провели интенсивный зондаж поймы и выяснили, что на ее месте в эпоху предполагаемой Троянской войны и даже в гомеровские времена была обширная бухта, с тех пор полностью занесенная речным илом и песком. Бухта, врезаясь в материк с севера, оставляла на западе от себя длинный выступ (Сигейский мыс), его восточное побережье и было местом, где расположение ахейского стана удовлетворяло всем условиям «Илиады»: находился на Геллеспонте, но был отделен от города рекой.

Таким образом, лишь сравнительно недавно стало известно, что окрестности Гиссарлыка очень хорошо соответствуют топографическим указаниям «Илиады». Говорит ли это о том, что Троянская война происходила именно здесь? Нет, даже наличия новых данных недостаточно для такой уверенности: Гомера отделяло от воспетых им подвигов несколько веков. Зато прибавляя полученные сведения к некоторым древним данным (детальный перечень в «Илиаде» мелких речек и городков Троады, безошибочное описание пейзажей, видов на горы и острова), мы может уверенно сказать, что певец, слагавший «Илиаду» (или, по меньшей мере, один из певцов), представлял себе войну именно здесь, что он хорошо знал эту местность и явно здесь побывал, а может быть, и жил. Не больше того, но и не меньше.

В какую же именно эпоху надо поместить истоки Троянского цикла и какую эпоху лучше освещает «Илиада»? По этому поводу в науке существовало много различных мнений. В течение длительного времени многие историки считали, что «Илиада» отражает историю Микенского периода (XVI–XIII века до н. э.). Некоторые ученые относили возникновение гомеровского эпоса к «Темным векам», когда погибли дворцы Пилоса и Микен и исчезла письменность (XI–VIII века до н. э.). Другие считали, что в нем отражена культура греческой архаики, и соответственно датировали возникновение поэм VII–VI веками до н. э., а части эпоса очевидно более ранней стилистики относили к пережиткам, сохранившимся в поэтической памяти, к художественным средствам искусственного удревнения. Наконец, третьи пришли к выводу, что в поэмах отражены разные эпохи в смешении и, стало быть, поэмы вообще не отражают какое-либо реальное общество, то есть что изображенное в эпосе общество «героического века» никогда не существовало. Только к середине XX века самого творца (или творцов) «Илиады» удалось прочно «поселить» в VIII–VII веках до н. э. Но вопрос о том, какая эпоха описана в поэме, все же требовал ответа.

Микенская Греция «ожила» после расшифровки табличек с крито-микенской письменностью. Сейчас их накопилось уже много, и общество, обрисованное ими, резко отличается от предстающего в гомеровских поэмах. Там, во дворцах Микен, Кносса и Пилоса цари-жрецы «анакты» ведут жизнь земных богов, управляя через многоступенчатую придворную бюрократию и писцов огромным дворцовым хозяйством, куда значительная часть добра поступает в качестве дани. Здесь, в гомеровских поэмах, мелкие царьки-воины «басилевсы», полуразбойники-полукупцы, ведут личное хозяйство и делят власть с советом знати и народным собранием.

На нынешнем уровне знаний ясно, что правы были те, кто отрицал микенский облик «героического века» Гомера. Да, эпос донес до нас некоторые реалии микенской эпохи, но из них четкой характеристикой, указывающей на эту эпоху, является только одна: бронзовое оружие (позже оно стало железным).

Гомеровские герои молились в храмах, где поклонялись статуям богов в полный рост, как в классической Греции, а микенское общество не знало ни храмов, ни таких статуй. Зато в микенских дворцах были фрески и ванны, у микенцев имелись перстни и печати, таблички с письменами – ничего этого не знали гомеровские герои. Они мылись в «прекрасно полированных тазах» и оставались поголовно неграмотными. Только один раз упоминаются в «Илиаде» «злосоветные знаки» на деревянной дощечке – их посылают в чужую страну. Микенскую знать хоронили в роскошных шахтных гробницах и голосах (купольных гробницах), а гомеровских покойников кремировали и урну с прахом помещали под курган, как делали греки в конце «Темных веков». Таким образом, создатели «Илиады» совершенно не представляли себе реалий микенского общества.

Но этот вывод совсем не дает оснований отрицать сам факт войны. Совпадение различных расчетов – по генеалогиям знатных греческих родов, спискам царей Спарты, спискам фараонов Египта – давно позволило отнести эпоху Троянской войны ко времени между концом XIV века и серединой XII века до нашей эры, и наиболее вероятным принято считать XIII век до н. э. Эту датировку Троянской войны подтвердил тот факт, что именно на этот век и в Гиссарлыке пришелся слой, где обнаружены остатки осаждавшегося, сожженного и разрушенного штурмом города, имевшего связи с Микенами.

В ходе раскопок на Гиссарлыке слой осады и сожжения неуклонно поднимался. Сначала Шлиман ожидал найти Гомерову Трою в самом низу, то есть полагал, что это слой «Троя I». Затем после некоторых колебаний избрал второй снизу слой («Троя II» – слой грандиозного пожарища и кладов). После его смерти Дёрпфельд, опираясь на находки микенского типа в шестом снизу слое, поднял город Приама в «Трою VI». В XX веке руководитель новых раскопок К. Блеген, сделав разбивку на слои более дробной, поднял взятый ахейцами город еще выше – в слой VII А, где также были обнаружены следы разгрома и пожара. Детальная классификация и изучение керамики позволили отнести этот город к XIII веку до н. э. Гибель города пришлась, по Блегену, примерно на 1240 год до н. э. Это и должна быть дата окончания Троянской войны.

Но вот что уже несколько десятилетий смущало археологов: город «VII А», и правда, взят штурмом и сожжен, но тот ли это штурм? Ведь, во-первых, этот город отнюдь не был процветающей столицей, а скорее представлял собой наспех отстроенный на руинах «Трои VI» жалкий поселок. Во-вторых, никаких следов пребывания в нем греков-ахейцев не найдено. Единственным указанием на штурм цитадели ахейцами Блегену служил оставленный нападавшими наконечник стрелы, но Блеген ошибся: ахейские наконечники надеваются на древко втулкой, а данный втыкается черенком. Других свидетельств ахейского штурма нет. Эпический Илион после штурма не был восстановлен, запустел, а сюда, в реальный город «VII А», и после пожара вернулись прежние обитатели, отстроили город и продолжали в нем жить – это «Троя VII В». Только этот город был захвачен чужеземцами, построившими на его развалинах свои жилища, но и эти победители не ахейцы, а пришельцы из Фракии. Поскольку события самого «подходящего» времени в этом самом «подходящем» месте разительно отличаются от описаний «Илиады», а главное – ахейцами здесь и не пахнет, вполне солидные археологи и историки все чаще задавали вопрос: а была ли Троянская война исторической реальностью? И отвечали на него отрицательно. Троянской войны не было, это поэтический вымысел. Она существовала и существует только в эпосе.

Блеген знал, что, по преданию, через два поколения после победы в Троянской войне погибли и сами ахейские государства – Микены, Тиринф, Пилос, Спарта. А в Гиссар-лык и после пожара продолжала поступать привозная микенская керамика – та, которая в Греции изготовлялась только до упадка ахейских центров. Все это хорошо вязалось с тем, что Гиссарлык – это Троя, что штурм, погубивший «Трою VII А», – это взятие Трои ахейцами, конец Троянской войны…

Блеген – археолог-профессионал, методичный и добросовестный. Многотомное издание результатов его раскопок Гиссарлыка было выполнено безупречно. Пересмотр его выводов грянул как гром среди ясного неба.

Один из самых достоверных способов археологической датировки – датировка по керамике. Работа эта кропотливая и сложная, и от ошибок никто не застрахован. Сортируя керамику, Блеген опирался на классическую работу шведа А. Фюрюмарка – фундаментальный труд, основанный на изучении огромного количества материала. В книге Фюрюмарка разработана классификация и хронология микенской керамики Средиземноморья с точностью подчас до десятилетий. Но сам Фюрюмарк, подержав в руках керамику из Гиссарлыка, обнаружил, что Блеген неверно распределил черепки по стилям. Это его наблюдение прошло практически незамеченным: авторитет Блегена уже был непререкаем. Тем не менее, не так давно несколько молодых археологов заинтересовались обоснованием выводов Блегена, его методикой. Оказалось, что, прослеживая «сорта» керамики по слоям, Блеген за единицу подсчета брал любой обломок – мелкий фрагмент или почти целый сосуд, тогда как они неравноценны: мелкие легче перемещаются из слоя в слой при перекопах. Когда же Блеген натыкался на керамику, по стилю «не подходящую» к эпохе, которая соответствовала его представлениям, то он хоть и честно фиксировал находку в документах, но при анализе всего найденного не учитывал, принимал за случайно попавшую не в тот слой.

Когда немецкий ученый X. Подцувейт пересчитал все по-новому, картина получилась иной. Оказалось, что керамика из Греции времени расцвета микенских государств перестала поступать в Гиссарлык не только задолго до штурма и пожара, но даже до гибели «Трои VI». Эта керамика давно уже не поступала не только в Гиссарлык, но и в другие города Малой Азий и на острова. Значит, во второй половине XIII века до н. э. ахейцам материковой Греции было уже не до торговли и не до плаваний в Малую Азию: именно тогда на них обрушились бедствия.

Судя по керамике, город был сожжен лишь в XI веке до н. э., на два века позже, чем полагал Блеген! Даже «Троя VI» погибла уже после падения ахейских государств Греции, что уж и говорить о «Трое VII А». Ахейцы не только не штурмовали этот город, но и не могли его штурмовать: у греков к этому времени не было ни сильных царств, ни крепостей с дворцами, ни мощных армий, ни флота. Греция уже второй век переживала период, получивший название «Темные века».

Троянская война не находит себе подтверждения в археологических материалах – вот непреложный вывод из проработки материалов Гиссарлыка. Это еще не значит, что войны за Илион не велось. Но в XIII веке до н. э. Илион не был взят ахейцами, а в XI веке, когда он был кем-то взят, победителями были не ахейцы. То есть Троянской войны, такой, какою она частично описана в «Илиаде» и более полно в Троянском эпическом цикле, не было. Но эпос знал только такую Троянскую войну. О другой ничего не говорят ни эпос, ни археология.

Еще в 1911 году Д. Лакенбилл, читая хеттский договор с вассальным царем Алаксандусом, заподозрил в этом царе некоего героя греческого эпоса Александра (одно из имен Париса). В 1924 году эту гипотезу подхватил Э. Форрер, причем он добавил к ней новые факты, опознав в хеттских документах и Илион (греч. Илиос, древн. Вилиос – хеттск. Вилуса), и ахейцев (греч. «Ахайвой» – хеттск. «Ахийява»), и конкретные имена героев эпоса (например, греч. Этеоклос – хеттск. Тавакалавас). Форрер также заметил, что для скрепления договора клятвой со стороны Алаксандуса привлечен бог Апалиунас, в «Илиаде» же Александру помогает Аполлон. Опознание Александра подкреплялось такой деталью: в греческом предании рассказывается о том, что, похитив Елену, бежавший Александр нашел приют у мало-азийского царя Муталиса. А в преамбуле договора рассказано, что в прошлом царевич Алаксандус не сумел утвердиться на отчем престоле и нашел приют у хеттского царя. Тот и помог ему захватить трон. Этим хеттским царем был, по мнению историков, Муваталис. Имя Александра по происхождению греческое (означает «защитник людей»), а Алаксандус чуждо хеттской речи – но ведь у Гомера многие троянцы носят греческие имена. Видимо, троянцы и в самом деле говорили на языке, родственном греческому.

Для тесных сношений Ахийявы с хеттами расстояние – не преграда, а море не отделяло греков от хеттов, а связывало с ними: ахейцы были завзятыми моряками. Львиные ворота в Микенах давно рассматриваются как подражание бесчисленным каменным львам хеттов. Царь Ахийявы, живя где-то на западе, обычно действует издалека, к нему отправляются на корабле. Повелитель хеттской империи титулует его как равного, в одном ряду с фараоном Египта и царем Ассирии, просит у него прощения за былые обиды. Кто еще мог бы на западе претендовать на такое обращение могущественного хеттского царя? На Родосе нет ни роскошных ахейских дворцов, ни толосов, а Кипр известен хеттам под другим названием (да ведь он и не на западе от хеттов, а на юге). В схему «Ахийяваахейская Греция» хорошо укладываются и результаты новых раскопок микенских колоний в Малой Азии (особенно Милета – хеттск. Милаваты, где хетты встречали людей Ахийявы), и новые находки хеттских документов с упоминанием Ахийявы и ее вассалов. Все это и вызвало резкое изменение хода исторической дискуссии.

Александр в свое время действительно царствовал в Илионе, и некоторые его данные (имя, принадлежность к царской семье, связь с Илионом и др.) действительно совпадают с характеристиками греческого эпического героя. Правда, говорили его подданные не на греческом языке, а на лувийском. Греческое имя царя может свидетельствовать об ахейском происхождении династии (иноземные династии – дело нередкое). Одна из ипостасей Аполлона – действительно малоазийская. Таким образом, сочетание образов Александра Илионского и Аполлона действительно восходит к XIII веку, но трудно назвать царя Алаксандуса историческим прототипом Александра-Париса, поскольку его образ (если это его образ) в поэмах изменился почти до неузнаваемости. Может быть, вернее будет сказать, что существовавшему издревле фольклорному образу мифического похитителя красавицы были приписаны имя и некоторые другие данные реального илионского царя. Во всяком случае, в греческом эпосе это один из древнейших образов: он более других (за исключением Елены) снабжен постоянными эпитетами, характерными для фольклора.

Была ли в бронзовом веке какая-либо историческая основа для предания о Троянской войне? Территориальных захватов в северо-западном углу Малой Азии – таких, как южнее, – ахейцам сделать не удалось. Государство Вилуса (Илион) и соседние с ним находились под хеттским протекторатом. Спустя одно поколение после договора с Алаксандусом хеттский царь в письме к царю Ахийявы упоминает свою ссору с ним из-за Вилусы, закончившуюся примирением. Еще позже в хеттском письме о царе соседней с Вилусой страны говорится, что царь этой страны «сделал войну (против хеттов), полагаясь на царя Ахийявы». Так что царь Ахийявы в XIII веке до н. э. плел какие-то интриги в этом районе против Хеттского царства, а поскольку Вилуса была вассалом хеттов, то эти действия царя Ахийявы означали непосредственную угрозу Вилусе. Но сведений об осаде и взятии Вилусы нет. Захват ее был скорее реализованной лишь в сказках мечтой ахейцев, нежели исторической действительностью XIII века до н. э. Возможно, то, что они не сумели осуществить в жизни, их потомки совершили в героических песнях.

Реальное историческое поражение ахейцев явно не вяжется с победным славословием Гомера. Но возьмем в руки «Илиаду» и «Одиссею». Прочтем их повнимательнее – так, как историки уже давно прочли надписи Рамзеса II о битве с хеттами при Кадеше. Там за пышными самовосхвалениями кое-где проступали горькие факты: египтяне не ожидали нападения, воины «бегали, как овцы». «Преступление моих воинов и колесничих, которые бросили меня», «эта далекая страна лицезрела мою победу… когда я был один… и ни единого возницы не было у меня под рукой», «ничтожный царь страны Хатти» направил отборных воинов на пленение фараона, «но я ринулся на них» и… пробился из окружения – «сам, без пеших воинов и колесничих». Потом подошли египетские резервы, и после нового боя египтяне отступили – теперь уже в порядке. Такая вот победа…

Обратимся же к Гомеру. Чем оканчивается повествование об осаде Илиона в старшей из двух поэм – «Илиаде»? По сути, ничем. «Илиада» не описывает взятие и разгром Илиона. Лишь «Одиссея», составленная позже, а также другие поэмы троянского цикла – «Малая Илиада», «Разрушение Илиона» – рассказывают о том, как завершилась Троянская война. И как же она завершилась?

Ахейцы, простояв под Троей девять лет, на десятый год (конечно, мифическое, символическое число) вынуждены были снять осаду и, вернувшись на корабли, отплыть. По логике, это и есть конец, и этот конец – поражение. Но эпический певец не может с ним примириться. И вот появляется совершенно сказочный эпизод с троянским конем – прощальным даром данайцев городу. Они-де лишь притворно примирились с поражением, а ночью вернулись, уповая на свою военную хитрость. И она дала успех. Вставной характер этого эпизода виден уже из того, что в окончательном тексте «Одиссеи» соединены две, очевидно, изначально существовавшие отдельно версии. Деревянный конь, доставленный в город, был «начинен» «лучшими из ахейцев», которые ночью вышли из него и бросились на спящих троянцев. Этого вполне достаточно для овладения воротами изнутри и успешного прорыва. Но сверх того, троянцы, чтобы протащить огромного коня в город, разобрали крепостную стену (ворота были слишком низки), и греки, вернувшиеся на кораблях, смогли пройти в Илион сквозь пролом в стене. Но ведь в таком случае начинять коня воинами даже и не было нужно! Толчком к сочинению подобных песен на основе туманных сказаний послужила, очевидно, экспансия греков-эолийцев на северо-западном побережье Малой Азии в X–IX веках до н. э., а непосредственным поводом – отплытие объединенной флотилии греческих отрядов, руководимых потомками Агамемнона, на восток, к Малой Азии. По преданию, переданному Страбоном, этот флот отплыл из Авлиды – как и у Гомера.

Еще одна проблема возникает при изучении хеттских документов: в одном из них упомянуты оба названия города – и Ил ион, и Троя (Вилуса и Труя), но как разные города, хотя и находящиеся по соседству. В самой «Илиаде» есть следы такого расхождения: у этих названий разные наборы постоянных эпитетов, а сами названия сосредоточены в разных песнях «Илиады». Иными словами, вполне вероятно, что в «Илиаде» слились разные сказания о взятии города – в одном речь шла об Ил ионе, в другом – о Трое. Илион найден и раскопан, о Трое мы можем строить лишь догадки.

Гомер считается автором еще одной знаменитой поэмы – «Одиссеи». С античности и до наших дней историки и географы, изучающие «Одиссею», делятся на два лагеря. Одни считают эту поэму чудесной сказкой. В ней люди встречаются с богами, на свободу вырываются стихии и космические силы. Волшебницы пользуются своими чарами для того, чтобы соблазнить уставших мужчин. Соответственно и места, где разворачивается действие «Одиссеи», должны быть такими же вымышленными, как и ее герои.

Вторые же исходят из того, что маршрут гомеровского героя реален. Разве в поэме не упомянуты названия многочисленных островов и городов? Ведь легендарная Троя, откуда начинает свое странствие Одиссей, простояла вплоть до времен Римской империи, а родина хитроумного героя – остров Итака в Ионическом море – и поныне носит это название.

Что же касается таких мест, как страна лотофагов – пожирателей лотоса, или остров бога ветров Эола, то еще греческие историки Геродот и Фукидид в V веке до н. э. поместили первую на побережье Северной Африки, а второй на один из Липарских островов возле Сицилии – в древности их называли Эолийскими. За бога ветров и его сыновей, как утверждал Фукидид, Одиссей принял древних правителей архипелага. С тех пор не прекращаются попытки нанести на карту все промежуточные остановки долгого кружного пути Одиссея из Трои до Итаки.

Порой можно прочитать, что Одиссей выходил в Атлантический океан и даже плавал по Балтийскому морю. В пестром ворохе этих надуманных предположений теряются серьезные, заслуживающие внимания исследования, проведенные в ходе научных экспедиций по Средиземному морю. Первую такую экспедицию организовал французский знаток античности и переводчик Гомера Виктор Берар в 1930-х годах.

Берар утверждал, что миссия рапсода – поэта времен Гомера (VIII–VII века до н. э.) – состояла не столько в том, чтобы услаждать слух и бередить душу публики. Нужно было еще и просвещать – передавать слушателям знания. А что более всего интересовало древних эллинов, только-только начинавших осваивать мир за пределами своих городов-государств? Конечно, географические сведения! Ведь они помогали расширить торговлю, вести войны и прокладывать новые пути в заморские страны.

Внимательный читатель «Одиссеи» Виктор Берар установил, что автор передал не только общеизвестные географические сведения. В поэме есть информация, неизвестная большинству эллинов в ту эпоху. Вероятно, Гомер воспользовался опытом чужеземцев, более искушенных в мореплавании, чем его соотечественники. Самыми же искусными моряками той далекой поры были финикийцы. Именно у них греки учились искусству навигации. Гомер, судя по всему, изучал записи финикийских путешественников, беседовал с иноземными моряками и учеными.

Чтобы проверить, насколько достоверно Гомер описал Средиземноморье, Берар совершил несколько морских путешествий по упомянутым в «Одиссее» местам. Сличая текст поэмы с описаниями берегов, так называемыми навигационными инструкциями, которые помогают штурманам ориентироваться в море, он попытался восстановить маршрут Одиссея.

Разумеется, помимо гомеровской поэмы, у древних греков были и другие источники информации. Например, рассказы местных жителей. Известно также, что моряки в те далекие времена прекрасно владели искусством извлекать нужную им информацию из наблюдений за полетом птиц и морскими волнами. Но их представления о мире в целом определялись, конечно, мифами. Понятие «край света» было общепринятой географической координатой. Один край лежал на западе, другой – на востоке. Чем дальше устремлялись взоры греков, тем сильнее разыгрывалась фантазия, рисуя образы обитающих там невероятных и страшных существ.

Но что для нас фантазия, то для эллинов – реальность. Древние мореходы, отваживаясь идти на край света вслед за Одиссеем, умели извлечь рациональное зерно из мифов. Первопроходцы времен Гомера в большинстве своем были торговцами и пиратами. Слушая описания страны циклопов, они подмечали, что там есть пещеры, где удобно прятать награбленное добро, а баранов, которых пасли одноглазые пастухи, можно погрузить на корабль. Чем не провиант? Даже иносказания и гиперболы Гомера могли служить инструкциями для моряков.

Приключения хитроумного гомеровского героя можно локализовать в трех областях Средиземного моря. Первая – острова и побережья Ионического моря. Здесь уже в XIII веке до н. э., то есть во времена Одиссея, регулярно ходили торговые и военные корабли. Второе место действия – Эгейское море – центр мироздания для древних эллинов. Этот район был в те времена еще более «исхоженным». Здесь пролегал путь к восточным рубежам ойкумены – к Черному морю.

Путь по этим морям описан точно, его можно прочертить по карте. Описания берегов достоверны, галеры царя Итаки держались удобного курса. Даже количество дней, за

которые совершали переходы парусные суда, указано верно. Острова, бухты, пляжи, места остановок, мысы, опасности – все здесь выдерживает сравнение с современными навигационными инструкциями.

Совсем иначе обстояли дела в третьем участке путешествия – у побережья Северной Африки и островов Тирренского моря. Роковой северо-восточный ветер занес Одиссея туда, куда эллины не плавали – далеко на запад. Именно там, в непосредственной близости от «края света», один за другим появляются мифические существа – чудища, волшебницы, нимфы, боги.

Некоторые исследователи считают, что им удалось расшифровать скупые намеки Гомера в отношении мест, где Одиссей встречался со всеми этими фантастическими персонажами. Одни из них явно символизируют опасности в море (ветры бога Эола), трудности перехода через пролив (Сцилла и Харибда), другие – отличные условия для жизни, которые имелись на открытых Одиссеем берегах, – сады во владениях волшебницы Цирцеи и красоты острова нимфы Калипсо. Не для того ли, чтобы созерцать их, Одиссей отложил возвращение домой на целых семь лет?

Конечно, однозначно сказать, куда заносило Одиссея в скитаниях по Западному Средиземноморью, в ряде случаев невозможно. Например, это касается страны циклопов, которые издревле ассоциировались с вулканами. Одиссей мог встретиться с ними и на Сицилии, и на Эгадских островах, и севернее – в гавани Неаполитанского залива. Описание страны пожирателей лотоса одинаково применимо к двум островам близ Туниса. Берег Калипсо может лежать на крайнем западе Средиземноморья – в Испании, но описания Гомера вполне позволяют поместить обитель нимфы и на мальтийский остров Гоцо. Оттуда он с большей долей вероятности добрался бы на своем плоту до греческих островов живым и невредимым.

Но эллинам, отправляющимся из родного Эгейского моря на запад, не было нужды вычислять, где именно находилась та или иная из сказочных стран поэта. Вдохновленные «Одиссеей», они стремились вслед за героями Гомера расширить пределы своего замкнутого мирка. Под конец эпохи открытий, которая последовала за эпосом Гомера, мир «на краю света» греки заселили так плотно, что он стал чуть ли не центром греческой цивилизации, а под названием Великая Греция понимали не саму Грецию, а Южную Италию. Точнее, колонии на местах былых скитаний и невзгод проклятого богами Одиссея.

Проследим же путь Одиссея в соответствии с одной интересной теорией, согласно которой он долгие годы плавал по Средиземному морю.

Одиссей и Лотофаги

Предполагаемое место действия – остров Джерба. Когда корабли собирались обогнуть мыс Малея близ острова Кифер, буря отнесла их к побережью Африки. После девяти дней скитаний по морю флотилия пристала к незнакомому берегу. Одиссей отправил трех человек на разведку. Они познакомились с местными жителями, называвшими себя лотофагами – «пожирателями лотоса». Островитяне угостили чужеземцев лотосом, и у тех пропало желание возвращаться на родину. Одиссею пришлось силой загонять их на корабль.

В наше время за людным побережьем острова-курорта Джерба, куда паромы из Туниса ежедневно доставляют тысячи туристов, лежит совсем другой мир. В гуще пальмовых рощ в глубине острова скрываются деревушки коренных жителей Джербы – берберов. Название этого народа происходит от латинского слова «варвары» – так римляне называли людей, чуждых, по их мнению, цивилизации. Многие берберы до сих пор живут в пещерах, пасут стада тощих коз и баранов, собирают скудный урожай ячменя и чечевицы. Такой патриархальный уклад жизни роднит их с «пожирателями лотоса», далекими от цивилизации в представлении греков: у лотофагов не было городов, дворцов и рынков. Но каким на самом деле был «сладко-медвяный цветок», которым лакомились островитяне? Употреблять в пищу лотос первыми стали египтяне, и в Греции были об этом наслышаны. Из семян лотоса египтяне делали муку, а опьяняющий экстракт из лепестков добавляли в вино. Но сам лотос не сладок, да и как мог прижиться этот влаголюбивый цветок на сухой земле Магриба? А вот чего на Джербе в изобилии, так это колючих кустов ююбы. Осенью они покрываются яркими сладкими плодами. Ими лакомятся дети, а целители готовят из этих плодов обезболивающие снадобья. Кроме того, ююбу называют еще лотосовым деревом, или африканским лотосом. Так что это растение вполне подходит на роль таинственного цветка. Однако Гомер мог говорить о лотосе и в метафорическом смысле. Ведь лотос – это древний символ жизни. В Египте иероглиф «лотос» означал радость и удовлетворение. В таком случае можно понять, как велико было желание посланников Одиссея навеки поселиться на этом блаженном острове.

Одиссей и Циклоп

Предполагаемое место действия – вулканы Флегрейских полей к западу от Неаполя или Эгадские острова у Сицилии. Оставив эскадру в удобной бухте, Одиссей с двенадцатью спутниками попадает на остров циклопа Полифема. До того как Одиссей выколол ему глаз деревянным колом, великан успел разделаться с шестью членами команды. Остальных спасла хитрость – они выбрались из пещеры Полифема, прячась под брюхами баранов. Циклоп швыряет вслед морякам камни и навлекает на них гнев бога морей Посейдона.

Великан с одним глазом посреди лба – персонаж, хорошо известный первым слушателям «Одиссеи» из мифов. Подручные бога огня Гефеста циклопы ковали молнии для Зевса. Так мифологическое сознание объясняло природный феномен – гул, исходящий из недр горы, дым и пламя, вырывавшиеся из ее кратера, – то есть извержения вулканов, столь частые на западе Средиземноморья. Эта область до сих пор отличается высокой вулканической активностью. Вернувшиеся с запада мореходы рассказывали об огромной огнедышащей горе с множеством круглых отверстий на склонах. Они имели в виду один из крупнейших ныне действующих вулканов мира – сицилийскую Этну. Именно с ней молва связывала миф о кузнице Гефеста и циклопах. «Циклоп» в переводе с греческого означает «круглоглазый». Нет сомнения, что единственный глаз великанов символизировал кратер вулкана.

Что же касается острова циклопов у Гомера, то вряд ли здесь речь идет о Сицилии. Из текста поэмы ясно, что Одиссей и его спутники достигают какого-то архипелага. Они останавливаются в удобной бухте поросшего лесом острова, а затем отправляются на соседний остров, где их ждет встреча с Полифемом. Первый исследователь пути Одиссея Виктор Берар полагал, что герои Гомера увидели вулкан неподалеку от Неаполя, прибежище Полифема могло располагаться на Эгадских островах, славящихся удобными, защищенными от ветра бухтами и лесами.

Рассказ об ослеплении задремавшего великана весьма примечателен: вонзив кол в око циклопа, герои слышат шипение, затем раздается вой, сотрясающий землю, и наконец вдогонку беглецам несутся каменные глыбы. Это точная картина извержения, характерного именно для вулканов Италии. Ученые относят их к особому взрывному типу – извержения сопровождаются ритмическими выбросами лавы, которая падает на землю в виде вулканических бомб.

Одиссей и Эол

Предполагаемое место действия – остров Стромболи. Корабли Одиссея достигают обители бога ветров Эола. Чтобы гости благополучно добрались до Итаки, Эол помещает опасные ветры в мешок, оставляя на свободе лишь попутный западный Зефир. Вручая мешок Одиссею, Эол советует ни в коем случае не развязывать его. На девятый день плавания спутники Одиссея, улучив момент, развязывают мешок, думая, что там золото. Вихри относят корабли обратно к острову Эола, но бог больше не хочет помогать незадачливым странникам.

Эти края вечно окутаны дымом непрерывно извергающихся вулканов. Рожденные взрывами подводных гор острова, мимо которых, вероятно, и плыли корабли Одиссея, застыли на поверхности моря разноцветными сгустками вулканической лавы. Где-то здесь спутники царя Итаки развязали злосчастный «мех с буреносными ветрами». И дар Эола обернулся бедой…

С тех пор минуло более тридцати веков. Острова, которые в честь бога ветров звали Эолийскими, переименованы в Липарские – по названию одного из них. А выпущенные на волю беспечными спутниками Одиссея ветры все еще наводят страх на здешних рыбаков. Тучи могут налететь в любой момент – и тогда нежный Зефир сменится шквальным ветром, забрасывающим клочья морской пены на вершины прибрежных скал.

В 60-х годах XX века, как паломники к святым местам, на Липари потянулись археологи. Здешняя земля сохранила следы 10 культур, уходящих корнями в бронзовый век (XV–XII века до н. э.). Одиссей гостил у Эола на исходе той эпохи. В Археологическом музее Липари выставлен осколок керамики с изображением знаменитого путешественника.

Одиссей похож на симпатичного бородатого Робинзона, на голове – колпак, вроде тех, что носили якобинцы во времена Французской революции. Портрет бога ветров история для нас не сохранила – только черепок, на котором лаконично начертано: «Эол».

Увы, эти находки никак не могут служить историческим доказательством. Они свидетельствуют лишь о том, что греческие колонисты связывали эти острова с сюжетом «Одиссеи». Но на какой из них ступала нога гомеровского героя? Липари, Вулькано, Филикуди, Аликуди, Салины, Панареа – ни один из бывших Эолийских островов греки не упоминали рядом с именем царя Итаки.

Местный пейзаж потрясает и внушает трепет. Прямо из морских глубин вырастает гора абсолютно черного цвета – почти километр в высоту. На вершине – пламя. С грандиозной пирамиды Стромболи на вас взирают даже не века, а вся история Земли. Здесь веет изначальным огнем, изначальным морем, бесплодной землей изначальных времен. «Добро пожаловать в Эолию!» – сказали бы древние. Они были уверены, что слепец Гомер привел Одиссея именно сюда – на Стромболи. Но почему? Вулкан Стромболи, этот вечно горящий маяк Средиземного моря, никак не вяжется с образом повелителя ветров Эола – воплощения легкости и эфемерности. Однако люди не всегда думали, что ветры образуются в атмосфере – их источником считались недра земли. Скитаясь по подземным лабиринтам, воздушные потоки набирали силу, чтобы пробить земную твердь и вырваться наружу, вызывая землетрясения и бури. Жерло Стромболи считалось одной из таких «отдушин преисподней».

Остров великанов

Предполагаемое место действия – северное побережье Сардинии. Дюжина кораблей Одиссея вошла в окруженную скалами гавань. Три человека, высланные на разведку, повстречали у прибрежного источника деву исполинского роста. Она отвела моряков во дворец царя великанов – лестригонов Антифата, где все трое были съедены. Затем великаны начали топить корабли Одиссея, швыряя в них огромные камни. Спасавшихся вплавь моряков они выловили из воды и унесли в город, нанизав на палки. Уцелели только сам Одиссей и экипаж его корабля.

В конце осени заканчивалась навигация и надо было искать место для зимовки, кормчие Одиссея увидели на горизонте северную оконечность Сардинии, где сейчас стоит город Санта-Тереза-ди-Галлура. Корабли маленькой флотилии изрядно потрепало на волнах в проливе Бонифаччо, отделяющем Сардинию от Корсики, и в лабиринтах архипелага Маддалена. Теперь моряки отчаянно нуждались в отдыхе.

Медвежьи очертания мыса Орсо, хорошо различимые с моря, стали для них ориентиром. На седьмой день утром корабли углубились в длинный узкий проход, который сегодня ведет в бухту Порто-Поццо – «Порт источников». Этот городок находится неподалеку от источника у подножия медведеобразной скалы и вполне может претендовать на роль Артакийского ключа, возле которого, как повествует Гомер, моряки повстречали деву из племени лестригонов. Название этих великанов-людоедов некоторые ученые считают просто бессмысленным набором звуков, подчеркивающим нереальность этих персонажей. Но Виктор Берар в свое время увидел в этом названии искаженное греческое словосочетание «лаас тругонон», что означало «скалы, где гнездятся голуби». Очень похоже на облепленные птицами скалы Сардинии. Эти нагромождения из гранита греки называли также Безумными горами.

Хозяева «Голубиных скал» уничтожили флот Одиссея. Это первый миф в долгой череде связанных с Сардинией легенд: от таинственных могил гигантов – каменных некрополей невероятных размеров – до нетрадиционного толкования христианского мифа о сотворении мира. Согласно преданиям обитателей этого острова сардов, Господь сотворил сначала Сардинию, а уж потом все остальное. Сардиния – остров и впрямь героический. Его жители отражали атаки многочисленных завоевателей – финикийцев и карфагенян, римлян и византийцев, вандалов, арабов, испанцев, генуэзцев. Что же стоит за мифом о лестригонах? Может быть, история столкновений с людьми, построившими удивительные башни-нураги из точно подогнанных друг к другу каменных глыб? Эту цивилизацию назвали нурагической, но никаких сведений о создавшем ее народе история до нас не донесла. На Сардинии осталось около 7 тысяч таких каменных башен. Самые древние построены около 1500 года до н. э. Наивысшего расцвета нурагическая цивилизация достигла как раз в гомеровские времена. Подобные странные сооружения есть только на Сардинии. Слухи о жителях острова, возводивших огромные сооружения, вероятно, доходили до Греции. Само название Тирренского моря происходит от греческого слова, которое означает «строители башен». Но не слишком ли поспешно мы отождествляем лестригонов с представителями цивилизации нурагов?

Одиссей и Цирцея

Предполагаемое место действия – мыс Чирчео на западном побережье Италии. Едва сойдя с корабля, моряки, чудом спасшиеся от лестригонов, без сил повалились на золотой песок, плача от счастья, потому что остались живы, и от тоски по товарищам, погибшим ужасной смертью. Двое суток они не могли покинуть этот великолепный пляж.

На острове Эя половина команды Одиссея уходит на разведку, а возвращается лишь один человек. Он рассказывает, что волшебница, живущая на горе, опоила моряков зельем и они превратились в свиней. Одиссей спешит на выручку и встречает бога Гермеса. Тот дает ему в качестве противоядия от зелья моли – траву богов. Увидев, что ее зелье не подействовало, Цирцея возвращает морякам человеческий облик и просит Одиссея погостить у нее год.

Цирцея считалась сестрой царя Колхиды Ээта, к которому аргонавты плыли за золотым руном. По версии комментатора Гомера грека Аполлодора (II век до н. э.), Цирцея родила от Одиссея сына. В свое время он поехал на Итаку искать отца и случайно убил его.

Природа щедро одарила девственный лес Монте – Чирчео. Ученые насчитали здесь более тысячи двухсот видов растений, но так и не нашли волшебную траву моли – «молочно-белый цветок с черным корнем», который Гермес подарил Одиссею. И не мудрено. Ведь и сам Гомер предупреждал: «Отрыть нелегко это средство смертным мужам»…

Между песчаными пляжами и лесом – четыре озера. Возле одного из них в эпоху греческих богов и героев произошла трагедия. Сюда пришла купаться красавица-нимфа, а хозяйка озер, позавидовав ее красоте, превратила купальщицу в жуткое шестиголовое чудище и выбросила в море. Пусть топит корабли. Несчастную нимфу звали Сциллой…

Согласно греческому поэту Гесиоду, римскому географу Страбону и французскому филологу Виктору Берару, волшебница жила на самой вершине Монте-Чирчео – 542 метра над уровнем моря. Как говорит Гомер, Одиссей заметил дым от очага на вершине лесистого острова. Гора, если смотреть на нее с моря, действительно напоминает остров, поскольку кажется отделенной от плоского побережья. На Монте-Чирчео не найдено никаких следов пребывания греков, зато здесь откопали развалины какого-то строения. Вряд ли это руины дворца гомеровской Цирцеи. Скорее всего, остатки святилища, много веков назад возведенного в ее честь поклонниками древних мифов. Само существование горы с названием Монте-Чирчео доказывает, что память о волшебнице жива и сохранится еще долго.

Одиссей и сирены

Предполагаемое место действия – острова Галли в Тирренском море. Когда путешественники отбывали с острова Эя, Цирцея предупредила об опасности, поджидающей героев возле острова сирен. Эти существа завораживают смертных своим чудесным пением, и те навсегда остаются в их власти. Подплывая к острову, Одиссей велел своим спутникам заткнуть уши воском, а себя привязал к мачте. Едва услышав пение сирен, Одиссей попытался освободиться, но спутники не позволили ему этого сделать. Корабль благополучно миновал опасный остров.

Гомер был первым, кто упомянул о сиренах. Но в «Одиссее» о них сказано лишь то, что моряки должны опасаться пения «чудноголосых», иначе им не вернуться на родину. Этот едва очерченный образ распалил фантазию слушателей поэмы. В Древней Греции миф о сиренах обрастал все новыми и новыми подробностями. Во-первых, у них появилась родословная. Голос сирены унаследовали от матери-музы и поначалу ничем не отличались от обычных женщин. Но тетки-музы, опасаясь за свое положение на Парнасе, обезобразили новоявленных певуний, превратив их в гибрид человека и птицы.

По другой версии, сирены сдружились с Персефоной, которую Аид затащил в царство мертвых. Подруги об этом не подозревали и упросили богов дать им возможность искать пропавшую на земле, в небе и под водой. Так сирены разделились на полуптиц и полурыб. Следующая вереница мифов объясняла, почему сирены опасны для людей. Смертные отказались помочь им искать Персефону, и тогда сирены решили мстить. Девы-рыбы пением утягивали моряков в пучину морскую. Крылатые девы высасывали кровь тех, кто останавливался их послушать.

На этом сюжет, подсказанный Гомером, был исчерпан. И тогда родился миф о гибели сирен. Спасителем от этой напасти объявили Одиссея. Он оказался единственным, кто не причалил к острову, певуньи оплошали впервые. От отчаяния девы-птицы ринулись в море и превратились в скалы. О девах-рыбах сначала позабыли, но в Средние века народы Европы заимствовали этот образ в сказаниях о коварных русалках и ундинах. Воскресли и сирены-птицы, превратившись, к примеру, в персонажей славянских преданий – птиц Сирин и Феникс.

Где же произошли события, положившие начало мифам о сиренах? Можно, конечно, искать в Средиземном море их «могилы» – скалы, одиноко торчащие из воды. Но куда более интересна та версия, что пением сирен Гомер мог считать звуки, связанные с природными особенностями определенного места на побережье. Например, в Салернском заливе есть архипелаг Галли. Конфигурация прибрежных скал здесь такова, что они усиливают звуки, идущие в сторону моря. Крики облюбовавших острова тюленей, проходящие через этот рупор, вполне можно принять за звуки человеческого голоса…

Гомер не уточнил, сколько сирен было на острове. Греки обычно изображали трех. Миф гласит, что они утопились после неудачи с Одиссеем. Тело одной из них прибило к берегу там, где сейчас находится Неаполь.

Едва Одиссей миновал зловещий остров сирен, как вновь начались неприятности. Надо было проплыть между скалами, где обитали кровожадное чудище Сцилла с шестью собачьими головами и богиня Харибда, втягивающая в себя, а затем извергающая морские воды. Древние греки считали, что эти существа подстерегают моряков по обе стороны Мессинского пролива: Сцилла у берегов Апеннинского полуострова, Харибда – у острова Сицилия.

Сцилла и Харибда

Предполагаемое место действия – Мессинский пролив. Одиссей оказался меж двух утесов. На одном жило чудовище Сцилла, у подножия другого бушевали смертоносные волны Харибды. Одиссей решил держаться ближе к Сцилле. По Гомеру, у нее было 12 ног, 6 собачьих голов и 3 ряда зубов в каждой пасти. Она сожрала шесть гребцов, но корабль остался цел. Затем моряки высадились на острове Тринакрия (Сицилия), где вопреки запрету Одиссея убили быков бога Гелиоса. В наказание на обратном пути Харибда поглотила судно. Спасся один Одиссей. Он уцепился за ствол дерева, росшего на утесе.

В начале нашей эры смысл выражения «оказаться между Сциллой и Харибдой» (то есть подвергнуться опасности с двух сторон) прояснил римский историк Флавий Арриан. Он указал на наличие в Мессинском проливе двух сильнейших водоворотов, образованных подводными течениями. Современным судам они не страшны, а вот легким парусным корабликам античной эпохи приходилось туго. Достаточно было одного сильного порыва ветра, чтобы откинуть судно с полоски спокойного моря, проходящей ровно посередине пролива, в волны, клокочущие по левому или правому борту. Подхваченный мощными течениями корабль неумолимо сносило к центру ревущей воронки.

Водовороты для Средиземного моря – явление обычное. Они вызваны в частности тем, что море питается за счет притока вод Атлантического океана, поступающих через Гибралтарский пролив, и вод Черного моря – через проливы Босфор и Дарданеллы. Эти воды из-за разницы в солености и плотности создают течение на поверхности Средиземного моря. А «местные» воды формируют холодное течение на глубине. У побережий эти потоки сталкиваются, образуя водовороты.

Такие течения особенно сильны в узком Мессинском проливе. «Эффект Сциллы и Харибды» здесь достигается в основном за счет приливов и отливов. Прилив гонит потоки к северу, а отлив – к югу, порождая два встречных течения. В итоге возникают самые опасные в Средиземном море водовороты. Так что грекам, впервые заплывшим в зону между сицилийским мысом Фаро и рифами побережья Калабрии, здешнее буйство стихии вполне могло показаться чудовищным.

Одиссей и Калипсо

Предполагаемое место действия – остров Гоцо в Мальтийском архипелаге. На единственном бревне, оставшемся от корабля после крушения у Харибды, Одиссей доплыл до острова Огигия, где жила нимфа Калипсо. Она предложила Одиссею напиток богов – нектар, смешанный с амброзией. Выпив его, человек обретал бессмертие. Но Одиссей отказался от напитка. Семь лет нимфа удерживала его на острове, пока Гермес не передал ей приказ Зевса отпустить героя. Нимфа помогла ему построить плот и снарядила в дорогу.

Толкователи мифической географии Гомера считают, что именно сюда, на пляж «Красный песок (Рамлал-Хамра)» на острове Гоцо, волны выбросили Одиссея вместе с обломком его корабля. Молва давно отождествила остров в шести километрах от Мальты с Огигией, находившейся «на далеком западе в самом центре моря». Греки называли этот клочок суши пупом Моря. Здесь, как гласили их мифы, обретали покой души умерших. Нимфа Калипсо, чье имя означает «та, что скрывает», семь лет прятала Одиссея в своем гроте. Но успокоить душу странника, рвущегося на родину, ей не удалось.

Первые люди прибыли на Гоцо с Сицилии. Это случилось давно, около 7000 лет назад. Поначалу они жили в пещерах и поклонялись Богине-матери. Потом стали возводить в ее честь святилища. Первые храмы на Гоцо появились около 4000 года до н. э. Они на целое тысячелетие старше египетских пирамид! Десятиметровые стены сложены из огромных камней.

Каждый – величиной с небольшой дом. Легенда гласит, что эти камни принесла сюда на своих плечах женщина по имени Сансуна. Древнее название этих построек – Джгантия – в переводе с мальтийского означает «Башня великанши». Археологи обнаружили здесь каменные статуи и статуэтки богини с пышными формами – Мальтийские Венеры эпохи неолита. Могла ли ворочающая неподъемные глыбы женщина превратиться у Гомера в нимфу? Ведь у греков Калипсо – дочь титанов. Ее отец – тот самый Атлант, что держал на плечах небеса где-то там, далеко в океане, названном его именем. А может, греческий миф о женском божестве острова Огигия – отголосок матриархата доисторической эпохи? В каменном веке здесь всем заправляли жрицы. Как и Калипсо, они были ревностными хранительницами тайных знаний.

В гомеровской поэме, покидая остров Калипсо, Одиссей видит созвездия Плеяд, Волопаса и Большой Медведицы. В ночном небе над древним островом Гоцо эти три созвездия сияют особенно ярко…

Одиссей и Феаки

Уклад жизни феаков, описанный в «Одиссее», стал источником, из которого гуманисты Европы веками черпали вдохновение для своих книг об идеальном общественном устройстве. «Одиссея» говорит о любви, которую питали боги к феакам. Отцом народа считался сам Посейдон, полюбивший нимфу Керкиру. После медового месяца, проведенного на некоем острове, у четы родился сын Навситой – вождь феаков. Прямые потомки Посейдона считались «богоравными», их цари были мудрее, а корабли быстрее, чем у обычных людей. Вычислить, где они жили, слушателям «Одиссеи» не составляло труда. В те времена уже знали об острове в Ионическом море, названном по имени матери феаков. Сейчас древняя Керкира носит искаженное латынью название – Корфу.

К феакам Одиссей прибыл с запада. И, судя по строкам поэмы, на берег он мог высадиться только в заливе Эрмонес, где сейчас находится один из самых популярных у туристов пляжей. Барьер зеленых гор закрывает его от ветра.

И главная примета – с этих гор сбегает в море речка, у которой Одиссей встретил Навсикаю.

Берар считал, что дворец Алкиноя стоял на северо-западе Корфу, в районе города Палеокастрица. А по версии первооткрывателя Трои Генриха Шлимана, Алкиной жил на восточном берегу, на полуострове Канони. Там была столица древней Керкиры и стоит нынешний город Корфу. На восточном берегу археологи нашли руины Керкиры VIII века до н. э. К тому времени остров стал колонией дорийцев из Коринфа. Схема античного города-порта с крепостными стенами и двумя воротами, выходящими на запад и на восток, совпадает с описанием города феаков из «Одиссеи». То ли дорийцы строили его по образу и подобию города, придуманного Гомером, то ли Гомер описал современный ему город в поэме о совсем другой эпохе. Есть также основания предполагать, что в Керкире почитали «высокого сердцем» царя феаков Алкиноя как бога. Западные ворота города, у которых заключали важнейшие торговые сделки, греки называли воротами Алкиноя.

Родина Одиссея

Когда феаки наконец доплыли до Итаки, Одиссей крепко спал. Проснувшись, он не узнал родного острова. Его покровительнице богине Афине пришлось заново знакомить Одиссея с его царством. Она предупредила героя, что его дворец заняли претенденты на трон Итаки, которые добиваются руки царицы Пенелопы. Будет лучше, если прибытие Одиссея останется тайной. Чтобы никто не узнал героя, богиня превратила его в нищего старика и поселила в хижине свинопаса Эвмея. Вскоре Афина привела туда Телемаха. Сын узнал отца. Одиссей и Телемах отправились во дворец. Одиссей освободил дворец от оравы женихов и наконец после двадцати лет разлуки обнял свою верную Пенелопу.

Сейчас, спустя три с лишним тысячелетия, история повторяется: Итаку по-прежнему не узнают. Ученые давно поговаривали о том, что далеко не все из многочисленных описаний Итаки в «Одиссее» подходят к острову, который сейчас носит это название. И вот недавно группа британских исследователей заявила: Итака Гомера – это вовсе не современная Итака, а северная оконечность соседнего острова Кефалония, жители которого, согласно Гомеру, тоже находились под властью Одиссея. Область Палики на Кефалонии, по этой версии, некогда была отдельным островом. И там совпадений с текстом Гомера обнаруживается куда больше, чем на Итаке. Так утверждает инициатор исследований, английский бизнесмен Роберт Биттлстоун. Остается только доказать, что Палики в эпоху Одиссея отделял от Кефалонии пролив.

Бухта Дексия напоминает скандинавский фьорд – настолько она узка. Сама Итака как бы распадается на две половины подобно американским материкам. Эти северная и южная Итаки соединены узким перешейком, посреди которого возвышается гора Аэтос. От Вафи в южной половине острова до горы – несколько километров.

В 1868 году преуспевающий коммерсант Генрих Шлиман, прежде чем отправиться в Турцию на поиски легендарной Трои, прибыл на Итаку – поклониться родине Одиссея. Он завещал потомкам искать дом царя Итаки на горе Аэтос, поскольку был впечатлен развалинами древнего сооружения на ее вершине. Хотя местные жители именуют эти руины Замком Одиссея, археологов, прибывших сюда «по наводке» Шлимана, ждало разочарование. Замок Одиссея оказался греческой крепостью VIII века до н. э. Дворцу гомеровского героя надлежало быть как минимум на пять веков старше.

С 1930 года область поисков Одиссея смещается в северную Итаку. Это случилось после того, как археологи объявили об открытии в этой части острова грота, претендующего на роль гомеровской Пещеры нимф. В прибрежных скалах недалеко от города Полис нашли 12 бронзовых треножников – в Древней Греции это были предметы культа. По количеству треножников судили о богатстве и знатности их обладателя, а 12 – «царское» число. Именно столько треножников подарил царь Алкиной Одиссею, признав в нем равного себе. Прибыв на Итаку, феаки спрятали спящего Одиссея вместе с этими подарками в укромном гроте. Совпадение с текстом казалось невероятным, и мир затаил дыхание в ожидании датировки находок. Если бы их отнесли к XIII веку до н. э., мы имели бы вещественное доказательство реальности гомеровского эпизода. Но нет. Треножники были датированы IX–VIII веками до н. э. – поздновато для Одиссея. Однако эта находка убедила ученых в том, что резиденцию царя Итаки нужно искать к северу от горы Аэтос. Тем более что здесь, недалеко от города Ставрос, есть место, называемое «Школой Гомера», – знаменитые развалины, которые могут иметь отношение к эпохе, описанной в поэмах. Это сооружения из каменных глыб, подобные тем, что в древности строили в Микенах на Крите. В 1990-х годах здесь нашли фрагменты погребальных масок и изображения на терракоте периода крито-микенской культуры (1500–1200 годы до н. э.).

И все-таки у современной Итаки есть неплохие шансы отстоять право называться истинной родиной Одиссея. Гомер говорит, что дворец был окружен тремя гаванями. Одна из них была вытянутой и глубокой. Предполагают, что это залив Афалес. Две другие напоминают бухты у городов Полис и Фрикес. Второй довод: Гомер говорил о двухэтажном дворце. И действительно, две каменные лестницы ведут вверх. Следующий довод: в «Одиссее» упоминается ручей, протекавший недалеко от дворца. В пятистах метрах от руин «Школы Гомера» таковой действительно имеется.

И наконец, четвертый и самый веский аргумент. Фотографии, сделанные со спутника, показали, что фундамент сооружений в «Школе Гомера» занимает куда большую площадь, чем тот участок, который до сего дня удалось расчистить.

Итака претендует на роль родины не только Одиссея, но и самого Гомера. Правда, это противоречит исторической традиции и серьезным научным изысканиям. Но ведь трудно отрицать, что любой человек лучше всего сможет описать город, в котором родился и вырос или долго жил. Есть ли такая местность, которую лучше всего знает Гомер? Есть. Это Итака!

По числу подробностей, упомянутых в поэмах, касающихся ландшафта и быта жителей, Итака стоит на первом месте. Гомер знает об Итаке многое. Например, какие острова входят в состав царства: «злачный Дулихий, пшеницей богатый», «лесной Закинф». Автор даже упоминает «утесистый остров между Итакой и Замом гористым», «его именуют Астером; он невелик». И на этом малюсеньком островке «корабли там приютная пристань с двух берегов принимает». О самой Итаке сын Одиссея Телемах говорит: «Мы из Итаки, под склоном Нейона лесистым лежащей». Здесь речь идет о городе Итаке и называется его гавань, довольно далеко расположенная от самого города, – Ретра: «…в пристани Ретре, далеко от города… под склоном Нейона лесистым». Когда Менелай хочет подарить коней сыну Одиссея, тот отказывается, поскольку горные долины Итаки не подходят для быстрых коней. Очень подробно Гомер описывает стада Одиссея – у царя было по двенадцать бычьих, козьих и овечьих стад. Удивительно, что Гомеру известно количество свиней, съеденных прожорливыми женихами Пенелопы. Знает аэд и то, что к моменту возвращения Одиссея в стадах осталось 360 боровов. Знает, как были расположены закуты и сколько животных было в каждом закуте. А подробное описание места высадки спящего Одиссея феакийцами на Итаку у Форкинской пристани? Описание священного грота с его двумя входами? И наконец, детальное описание дома Одиссея, «высокого чертога» (обращен был лицом на прекрасный двор с обширным пред окнами видом), и внутреннего убранства этого дома. Откуда он это знает? Если даже все эти детали Гомер выдумал, то как быть с женихами, «первыми людьми» Дулихия, Зама, Закинфа, Итаки? Большинство из них Гомер называет по именам, говорит о характерах, перечисляет родственников. Зачем это было придумывать? А ведь женихов было не один или два, а сто шестнадцать! Гомер знаком с историей Итаки:

Находился там светлый

Ключ; обложен был он камнем, и брали в нем граждане воду.

В старое время Итак, Нерион и Поликгор прекрасный

Создали там водоем.

Невозможно, чтобы человек, никогда не бывавший на Итаке, знал, где находится водоем, и помнил, кто из предков его создал. Но допустим, Гомеру могли все это рассказать. А вот где он мог почерпнуть такие сведения об Евриклее, няньке Телемаха:

«Куплена в летах цветущих Лаэртом она – заплатил он

Двадцать быков, и ее с благонравной своею супругой

В доме своем уважал наравне, и себе не позволил

Ложа коснуться ее, опасаяся ревности женской»?

Вывод один: Гомер был вхож в царский дом и скорее всего был ровесником Лаэрта, отца Одиссея. Ну а для самого Одиссея он мог быть дядькой-воспитателем.

Подобное допущение выявляет еще одну проблему. Если Гомер был современником Троянской войны, то время создания эпоса – XIII век до н. э. Как же им удалось сохраниться до VIII века, когда они были записаны?

Вот простое объяснение: народ полюбил эти поэмы, переписывал их, читал на празднествах, любовно хранил, передавая из поколения в поколение четыреста лет. Но простое не всегда истинно. Начиная с XIII века до н. э. рушится эгейская культура, и к IX веку до н. э. она полностью стирается из памяти всех народов, населявших регион. На Пелопоннесе умирает микенская культура, на Крите – минойская, на малоазийском побережье – фригийская, митаннийская, хеттская, лувийская и т. д. Да и о какой сохранности культуры можно говорить, когда период с XIII по X век до н. э. был насыщен такими грозными событиями, что культура просто не могла выжить. Гремели войны, периодически перемещаясь с малоазийского побережья на европейское. Крупнейшие землетрясения погрузили в море часть городов малоазийского побережья и некоторые острова. После каждого землетрясения новая волна беженцев, оставшихся без земли, захлестывала Пелопоннес и Малую Азию.

Как только на землях какого-либо народа появляются пришлые группы, культура коренного населения начинает видоизменяться. Если же народ согнать с его исконных земель, сделать переселенцами, перемешав с другими народами, и в течение 100–150 лет повторить эту процедуру дважды-трижды, то самобытность культуры такого народа исчезнет навсегда. Забудутся мифы и сказки, смолкнут любимые песни, исчезнут и письменные доказательства существования культуры вместе с изменением языка. В период с XII по VIII век до н. э. не могло существовать условий для сохранения поэм ни на Пелопоннесе, ни на Крите, ни в государствах Малой Азии. Таким местом мог быть только кусочек суши, который находился в стороне от политических катаклизмов и демографических потрясений, и на нем должны были существовать «тепличные» условия для сохранения поэм.

Взгляните на карту Эгейского моря, и вы увидите, что остров Итака является одним из немногих мест, удовлетворяющих всем условиям. Иначе трудно ответить на вопрос: почему главным героем «Одиссеи» и одним из главных героев «Илиады» является царь этого острова? Вряд ли поэт, проживавший в могучих Афинах и тем более в Спарте, главным героем войны сделал бы не «своего». Одно из возможных объяснений: Гомер был жителем острова Итака, ровесником Лаэрта, отца Одиссея, являлся воспитателем Одиссея и поэтому в поэмах описывал подвиги своего питомца.

Любопытно, что «Одиссея» кончается на самом трагическом для героя моменте. Царь после двадцатилетних мытарств возвращается на родину, но в поэме нет всенародного ликования, радости и других приличествующих случаю эмоций. Народ пытается убить возвратившегося царя. И чтобы доказать свое законное право на престол, Одиссей вынужден истребить всех женихов, то есть конкурентов в борьбе за царский трон. Это приводит к всенародному бунту против Одиссея. Поэма кончается на трагической ноте:

Если бы дочь громовержца эгидоносителя Зевса

Громко не крикнула, гибель спеша отвратить от народа:

«Стойте! Уймитесь от бедственной битвы, граждане Итаки!

Крови не лейте напрасно и злую вражду прекратите!»

…Так говорила богиня…

Скоро потом меж царем и народом союз укрепила

Жертвой и клятвой великой приявшая Менторов образ

Светлая дочь громовержца богиня Афина– Паллада.

Так какую же «клятву великую» Одиссею пришлось давать перед народом? Прежде всего необходимо ответить на вопрос, сколько лет осаждали Пенелопу женихи. Вряд ли они начали свои домогательства за двадцать лет до только что описанных событий, сразу после отплытия Одиссея. Надо исключить и годы Троянской войны – десять лет. В это время не только жены ждали ушедших на войну мужей, но и мужчины старались не заглядываться на жен своих воевавших товарищей.

Но вот пришла весть об окончании войны, а на Итаку не вернулся ни один воин. Ко всем ли женщинам, к которым не вернулись мужья, сразу стали свататься женихи? Вряд ли. Скорее всего, какая-то часть женщин, узнав от очевидцев о гибели своих мужей под Троей, стали считаться вдовами и только по прошествии срока траура могли на законных основаниях вновь выйти замуж. Что же делать тем, кому неизвестна судьба мужей? Они обязаны были ждать их. Как они могли считать себя свободными от уз прежнего брака и вновь выйти замуж? В древности срок «ожидания» мог и, возможно, был связан с религиозными представлениями.

Восстановим события: Одиссей собирает войско, снаряжает 12 кораблей и отплывает в Трою. Под Трою прибыло 40 царей на 1186 кораблях со стотысячной армией. Значит, на 12 кораблях Одиссей увез с Итаки, Дулихия, Зама и Закинфа тысячу мужчин. Говоря современным языком, «весь цвет нации». А вернулся из-под Трои один и без единой царапины.

Что же должен был сделать народ с таким героем-царем? Если бы Одиссей осмелился сразу после падения Трои вернуться на Итаку, то его публично казнили бы за потерю войска. И он был вынужден определенный срок скитаться, чтобы боги (и уж только потом люди) простили ему это страшное преступление.

Связь этого срока с религиозными представлениями выражена в поэме тем, что именно боги «отводят от Итаки» Одиссея. Но вот этот срок подходит к концу, и богиня Афина просит Зевса разрешить Одиссею вернуться домой. Раз возврат разрешают боги, то люди не имеют права предъявлять Одиссею обвинения. Преступления прощены за давностью лет. Можно предположить, что Одиссей вынужден был выжидать не менее девяти лет после окончания войны и его обязаны были все это время ждать и разыскивать (даже если он не совершал никаких преступлений) как без вести пропавшего. Если бы Одиссей погиб при свидетелях, то это в корне меняло бы отношение не только к нему, но и к его сыну.

Но Одиссей не оставил сыну «великой славы», а, решив вернуться, девять лет скрывался от возмездия. Его разыскивали, но найти не смогли. Где же пропадал этот «хитроумный муж из мужей»? На пустынном острове у одной из красивейших женщин, богини по имени Калипсо. Целых восемь лет Одиссей «хладный сердцем» ночами был с богиней, а днем плакал на утесе, ни разу не попытавшись сбежать к Пенелопе.

Остается признать, что женихи могли начать свататься к Пенелопе только спустя 19 лет после отплытия Одиссея в Трою, следовательно, они «разоряют» дом Одиссея не больше года.

Знает ли Одиссей о том, что к его жене обязательно будут свататься? Знает и поэтому торопится назад. Сватовство к почти сорокалетней женщине, имеющей двадцатилетнего сына, не блажь мужчин Итаки, а точный расчет, основанный на «должности» Пенелопы – она царица. Скорее всего, ее слово уже не было решающим, спор шел между самими женихами (то есть политическими группировками), кому быть царем Итаки.

Главная задача Одиссея – любой ценой удержаться на троне. Перед возвращением он гадает, вызывая тень своей матери Антиклеи. И первый вопрос, заданный им:

Скажи об отце и о сыне, покинутых мною:

Царский мой сан сохранился ли им? Иль другой уж на место

Избран мое и меня уж в народе считают погибшим?

Не следует ли из этой цитаты, что мужа Пенелопе должно выбрать народное собрание?

Тайно возвратившись, Одиссей форсирует события и устраняет всех конкурентов – женихов, убивая их. Это убийство

становится причиной народных волнений, но народное собрание раскалывается на сторонников и противников Одиссея. Ему вспоминают прежние прегрешения и предъявляют новые обвинения в связи с убийством женихов. Одиссей решает скрыться, но изгнание грозит не только ему, но и Телемаху. И хотя Одиссей утверждает, что женихи «от своих беззаконий погибли», и поэма кончается «великой клятвой» и союзом «меж царем и народом», трудно предположить, чтобы народ простил Одиссею новую гибель двухсот сограждан.

Гомер дважды упоминает об изгнании. Первый раз изгнание из Итаки предсказывает Одиссею тень Тиресия, второй раз сам царь Итаки пересказывает слова Тиресия Пенелопе после убийства женихов:

О Пенелопа, еще не конец испытаниям нашим;

Много еще впереди предлежит мне трудов несказанных,

Много я подвигов тяжких еще совершить предназначен.

Если рассматривать поэмы Гомера как описание подвигов его царя, то вся биография должна была составить трилогию: «Илиада» – первая часть, «Одиссея» – вторая, должна была существовать и третья поэма – о последовавших событиях жизни Одиссея до самой его смерти. К сожалению, такой поэмы нет. Может быть, Гомер не успел ее написать?

Список использованной литературы

Вардиман Е. Женщина в Древнем мире. – М.: Наука, 1990. – 333 с.

Вулли Л. Ур халдеев. – М., [Б.г.].

Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. – М.: Художественная литература, 1990. – 255 с.

Галанопулос А. Г., Бэкон Э. Атлантида: За легендой – истина. – М.: Наука, 1983. – 180 с.

Гомер. Илиада. – Л.: Наука, 1990. – 572 с.

Гомер. Одиссея. – Киев: Молодь, 1982. – 335 с.

Греция: храмы, надгробия и сокровища // Энциклопедия «Исчезнувшие цивилизации». – М.: Терра, 1997.

Гуляев В. И. Доколумбовы плавания в Америку: мифы и реальность. – М.: Международные отношения, 1991. – 191 с.

Дженкинс Н. Ладья под пирамидой. – М.: Наука, 1986. – 126 с.

Древняя Индия: страна чудес // Энциклопедия «Исчезнувшие цивилизации». – М.: Терра, 1997.

История Древнего Востока: Часть вторая. – М.: Наука, 1988. – 623 с.

История Древнего мира: Т. 1–3. – М., 1989.

Кленгелб-Брандт Э. Вавилонская башня: Легенда и история. – М.: Наука, 1991. – 158 с.

Клейн Л. С. Илион и Троя // Народы Азии и Африки. – 1986. № 4.

Клейн Л. С. Кто победил в Илиаде? // Знание – сила. – 1986. № 7.

Клейн Л. С. Найдена ли Троя? // Знание – сила. – 1985. № 3.

Кондратов А. М. Атлантиды моря Тетис. – Л.: Гидрометеоиздат, 1986. – 166 с.

Кондратов А. М. Великий потоп: Мифы и реальность. – Л.: Гидрометеоиздат, 1982. – 150 с.

Кондратов А. М., Шеворошкин В. В. Когда молчат письмена. – М.: Наука, 1970. – 226 с.

Кравчук А. Троянская война. – М.: Наука, 1991. – 224 с.

Молчанов А. А. Посланцы погибших цивилизаций. – М.: Наука, 1989. – 190 с.

Низовский А. Сто великих археологических открытий. – М.: Вече, 2004. – 543 с.

Погребенные царства Китая // Энциклопедия «Исчезнувшие цивилизации». – М.: Терра, 1998. – 168 с.

Сыма Цянь. Исторические записки («Ши цзи»): Т. IV. – М.: Наука, 1986. – 453 с.

Фрэзер Д. Д. Фольклор в Ветхом Завете. – М.: Политиздат, 1990. – 538 с.

Штоль Г. Генрих Шлиман. – М.: Молодая гвардия, 1991. – 431 с.

Примечания

1

Локоть — 45 см.

2

Стадий — 176,6 м.

Content

А. Э. Ермановская
Древний мир

Был ли всемирный потоп всемирным?

Безмолвная цивилизация Инда

Загадки солнечного культа

Царства Китая

В поисках Вавилонской башни

Придуманная война, или где ты был, Одиссей?

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…

Одиссей и Лотофаги

Одиссей и Циклоп

Одиссей и Эол

Остров великанов

Одиссей и Цирцея

Одиссей и сирены

Сцилла и Харибда

Одиссей и Калипсо

Одиссей и Феаки

Родина Одиссея

Список использованной литературы

Примечания