В. В. Булавина, М. И. Лидис, С. И. Лунин

Эпоха Возрождения

Дракуаа: герой или вампир?

Граф Дракула… Уже само имя героя нашего повествования должно внушать ужас. Практически каждый знает, что Дракула – это вампир, жуткий персонаж известной книги Брема Стокера, кочующий по театральным подмосткам и голливудским фильмам. Вспомните, например, «классику» жанра ужасов – снятый еще в 1922 году фильм «Носферату – симфония ужаса» или впечатляющий фильм Френсиса Форда Копполы «Дракула Брема Стокера», снятый в 1992 году. Граф Дракула, безжалостный и жестокий, стал «прародителем» и нескольких других, похожих на него экранных монстров. Дракулу без всякого преувеличения можно назвать самым известным румыном на свете (хотя персонаж Брема Стокера был вовсе не румыном, а венгром).

Кем был граф Дракула на самом деле – безумной фантазией малоизвестного писателя с комплексом неудачника? Вампиром? Или реальным историческим персонажем, чье имя теперь окутано зловещими легендами? Что же, не будем держать в неведении читателя – Дракула не просто выдумка писателя, у литературного героя был исторический прототип, не имевший к демоническому предводителю вампиров, которого знают все, почти никакого отношения. Но, как говорится, нет дыма без огня, и не бывает так, чтобы мирного и неприметного человека вдруг беспричинно превратили в монстра! Действительно, Влад Цепеш (так звали в действительности того, кто теперь известен нам под именем Дракулы) был фигурой заметной и неоднозначной: устрашающие легенды о нем появились еще при его жизни. Постепенно эти легенды становились все более кровавыми и все больше отрывались от реальности. Они сохранились до сих пор в народном фольклоре Венгрии и Румынии и вдохновили Стокера на создание знаменитого романа о графе Дракуле. Поэтому и рассказ наш будет состоять из нескольких частей. Вы узнаете подлинную биографию Влада Цепеша – видного румынского политического деятеля, жившего в XV веке, и то, каким он предстает в легендах, произведениях литературы и многочисленных «ужастиках».

Влад, сын Влада

Благоразумие отца есть самое действительное наставление для детей.

Демокрит

Человек, который что-либо слышал о Дракуле, знает, что тот творил свои злодеяния в Трансильвании, так что теперь, с легкой руки уже многократно упомянутого Брема Стокера, слова «Трансильвания» и «Дракула» неразрывно связаны (хотя это и несколько противоречит реальным историческим событиям). Этот край расположен поблизости от Украины: если мы пересечем Буковину, а затем Карпатские горы, то окажемся в Трансильвании – стране замков, крепостей, немецких городов, венгерских и румынских сел, вина, паприки, чеснока и… осиновых кольев. Эта область – обширное холмистое плато, частью покрытое лесами и густыми кустарниками, частью представляющее собой голую степь, – находится на северо-западе современной Румынии, там, где смыкаются отроги Восточных и Южных Карпат.

Если же мы перейдем через Южные Карпаты, то окажемся в Валахии, еще одной исторической области Румынии. На территории Валахии находится, в частности, и столица современной Румынии – Бухарест. Южной границей Валахии служит Дунай, а северной – Карпатские горы.

В глубокой древности на территории Трансильвании и Валахии жили многочисленные и воинственные племена даков. В конце I века н. э. энергичный военный вождь Децебал сумел объединить под своей властью дотоле разрозненные дакские племена и создать некое подобие государства. Его держава настолько усилилась, что даки стали соперничать с римлянами, нападая на пограничные укрепления империи. Война с римлянами шла так успешно, что император Домициан заключил с даками мирный договор, согласно которому Рим обязывался выплачивать им ежегодный денежный «подарок», по сути – дань. Однако римляне, естественно, не собирались вечно мириться с такими унизительными условиями. Разразились знаменитые Дакийские войны. Талантливый полководец император Траян после продолжительной войны сумел подойти к столице даков – Сармизегетузе. Осада была тяжелой. Практически все население города – как мужчины, так и женщины – оказывало сопротивление. Поняв, что отстоять город не удастся, многие из них покончили с собой. Сам Децебал бежал и попытался укрыться в покрытых густыми лиственными и хвойными лесами мрачных трансильванских горах. Но некоторые из его приближенных предпочли пойти на сговор с победителями и выдали убежище Децебала римлянам. Опасаясь жестоких преследований, он не стал дожидаться пока его схватят и бросился на меч…

Так, со 106 года н. э. Дакия оказалась под властью Римской империи. Кстати, по поводу победы над непокорными даками Траян устроил роскошный триумф и воздвиг на римском Форуме колонну высотой в 40 метров, покрытую барельефами, изображающими события войны. Венчала колонну статуя победоносного императора.

Под властью римлян эти территории превратились в процветающий край, где за многие столетия перемешались и римляне, и даки – так появился новый народ, называвший себя либо румынами (то есть римлянами), либо же валахами, что на языке южных славян означало «латиняне». Удивительно, но ровно 1800 лет спустя после присоединения Дакии к Римской империи, в 1906 году, итальянское правительство признало романское происхождение румын. Сейчас в Бухаресте возвышается подаренная Италией в 1906 году статуя Капитолийской волчицы – той самой, что, по преданию, вскормила основателей Рима – Ромула и Рема – и стала символом Вечного города.

На протяжении Средних веков Трансильвания не раз подвергалась нашествиям. На эту землю претендовали как ближайшие соседи, так и воинственные кочевые племена, приходившие из Азии. С XII века Трансильвания оказалась под властью венгерского короля. После нашествия монголов, поскольку население области сильно сократилось, венгерский правитель Бела IV пригласил заселить опустевшие земли жителей других стран. Так в Трансильвании поселились германские колонисты, сохранившие свою политическую автономию (они сами выбирали себе судей и дали стране германское название – Зибенбюрген – Семиградье).

Но недолго продолжался мир. В XIV–XV веках пришла новая беда – турецкое нашествие, которое всколыхнуло всю Европу. Именно в эти времена – времена противостояния Запада и Востока, христианского и исламского мира, времена Османских завоеваний и падения Константинополя – и жил валахский господарь, ставший прототипом вампира Дракулы – Влад Цепеш.

В XV веке территория современной Румынии, несмотря на культурное и языковое единство, политически была разделена на несколько частей. Трансильванией, как уже было сказано, владели венгры, а Валахия была отдельным княжеством, зажатым между грозной Османской империей и охватывавшим тогда значительную часть Восточной Европы Венгерским королевством. На северо-востоке Валахия граничила с другим средневековым румынским княжеством – Молдовой.

Наш герой родился и провел свои детские годы в небольшом трансильванском городке Сигишоаре, расположенном неподалеку от границы с Валахией. Этот городок сохранился до наших дней практически в том самом виде, в каком его застал Дракула. Тот же готический монастырь, в котором Дракула стоял заутреню. Те же часы на 64-метровой башне бьют каждые пятнадцать минут. Те же кривые улочки, мрачноватые дворики и требующие вот уже пятьсот лет ремонта домишки. В этих домах все еще живут люди. Сохранился и дом, в котором родился Влад Цепеш. Правда, сейчас там находится ресторанчик – место паломничества множества туристов…

Точная дата рождения Влада не известна, но мы можем уверенно сказать, что он появился на свет зимой, в промежутке между 1428-м и 1431 годами (последняя дата вызывает наибольшее доверие). Мальчика назвали Владом в честь отца. За свою не столь уж долгую жизнь (он прожил меньше пятидесяти лет) исторический прототип графа Дракулы успел получить несколько прозвищ, в которых легко запутаться, да и значения их (такие как «сын дьявола» и «сажатель на кол») без должного разъяснения могут сбить с толку.

Итак, нашего героя звали Влад. Это его настоящее имя, все остальные – прозвища, прижизненные и посмертные. Влад три раза занимал престол господаря (или – володаря) Валахии, поэтому известен историкам как Влад III (хотя некоторые считают его четвертым валашским монархом, носившим это имя). Именно Валахия стала той сценой, на которой разыгрывал свой кровавый спектакль Влад III, которого народ помнил как защитника родины, не побоявшегося турок, справедливого, но до безумия жестокого правителя, по приказу которого были казнены многие тысячи людей. Провинившихся Влад предпочитал сажать на кол, поэтому турки прозвали его «Казыклы-бей», то есть «князь-кольщик». После смерти такое же прозвище Влад получил и от румынского народа: Цепеш на русский язык можно перевести как «колосажатель», «любитель сажать на кол».

Объяснить возникновение другого прозвища – Дракула – несколько сложнее. Отцом нашего героя был Влад II, сын господаря Валахии Мирчи Старого. В молодости он отправился ко двору короля Венгрии и императора Священной Римской империи Сигизмунда. Тот был последним правителем Священной Римской империи из Люксембургской династии и известен, в частности, как человек, который положил конец Великому расколу католической церкви. Дело в том, что в XIV – начале XV века католичесский мир разделился на враждующие партии: на престоле находились одновременно несколько пап, что вносило путаницу в дела церкви. К тому же постепенно набирали силу и популярность учения реформаторов, – таких как Ян Гус. Чтобы разрешить эти проблемы, в 1414–1418 годах императором Сигизмундом был созван собор в Констанце. Туда приехали представители всех враждующих группировок, прибыл и мятежный Гус, которому император дал гарантии безопасности. Когда на соборе Гус был осужден и признан еретиком, Сигизмунд произнес знаменитую фразу: «Я гарантировал тебе свободный проезд до Констанца, но не возвращение из него». Папой стал Мартин V. Так расколу был положен конец, а Ян Гус в 1415 году был сожжен на костре, что вызвало возмущение среди его многочисленных приверженцев в Чехии и дало начало кровопролитным гуситским войнам.

Молодой румынский рыцарь Влад заслужил дружеское расположение Сигизмунда, самого могущественного монарха в Европе, и потому был назначен маркграфом Трансильвании, а потом пользовался поддержкой императора и в борьбе за валашский престол.

В 1431 году император пожаловал Владу членство в так называемом ордене Дракона, в котором состояли тогда и польский король Ягайло, и сербский деспот (правитель) Стефан Лазаревич. Созданный по указу Сигизмунда, этот орден был очень престижной организацией. Своей основной целью он ставил объединение монархов и других влиятельных людей Восточной Европы в мощный союз для борьбы с врагами христианства, прежде всего турками. Члены ордена Патроном ордена считали святого Георгия. Рыцари, состоявшие в ордене, носили на одежде изображение побежденного святым Георгием дракона, висящего на кресте с перебитой спиной и раскинутыми крыльями. Для них дракон был олицетворением страшного зла – турецких полчищ, которые угрожали Европе.

В соответствии с орденским уставом и Влад взял на вооружение образ дракона, но несколько перестарался. Дракон украсил не только его одежду, флаги, но попал и на монеты, которые чеканил валашский господарь, и даже на стены церквей, построенных по его распоряжению. Вот поэтому Влад II и получил от румынского народа прозвище Дракул, то есть «дракон», под которым и вошел в историю.

Мало того, что это слово само по себе вызывает противоречивые ассоциации, с течением времени оно получило совершенно не относящийся к Владу II, но «удачный» для странной и страшной биографии его сына смысл. Слово dracul, в языке XV века обозначавшее дракона, в современном румынском превратилось в разговорное наименование черта. Любителям ужасов это может показаться четким указанием на дьявольскую природу отпрыска Влада II – Влада Дракулы («сына черта» согласно значению этого слова в современном румынском языке), но такое толкование нельзя считать научным. Историки все же сходятся в том, что прозвище отца нисколько не намекало на его связь с темными силами.

Таким образом, Влад II известен нам как Влад Дракул, а его сын – как Влад Дракула. Сам же Влад III чаще всего именовал себя «Владом, сыном Влада», но два письма он подписал именно этим прозвищем (впрочем, его можно считать и фамилией). Использовали его и иностранные государи, писавшие Владу III. Собственно, по-румынски оно звучит немного по-другому, а именно «Дрэкуля», то есть «драконенок», «сын дракона».

Итак, герой нашего расказа остался в истории под тремя именами: Влад III, Влад Дрэкуля (Дракула) и Влад Цепеш. На этом заканчивается наш филологический экскурс.

Юные годы

Детство – счастливейшие годы жизни, но только не для детей.

Майкл Муркок

Холодным зимним днем в городке Сигишоаре на свет появился сын властителя Валахии, которого назвали Влад, а позже к этому имени прибавилось и другое – Цепеш. Согласно легендам, это событие произошло в тот самый момент, когда его отца принимали в Орден дракона в Нюрнберге – 8 февраля 1431 года. Любители во всем видеть перст судьбы подчеркивают это совпадение (хотя скорее всего это более поздняя выдумка).

Влад не был единственным ребенком в семье, у него было еще трое братьев: старший – Мирча и младшие – Раду, позже прозванный Красивым, и еще один Влад. Что ж, это имя в то время было очень популярным, только непонятно, как же родители умудрились дать одно и тоже имя сразу двум своим сыновьям. И это, увы, вносит еще большую путаницу в и так непростое дело «расследования» о Владе Цепеше. Была у Влада и сестра по имени Александра.

Если об отце нашего героя немало рассказали сохранившиеся исторические источники, потому что он был маркграфом Трансильвании и володарем Валахии, то о матери Дракулы нам известно немного. В исторических источниках ее либо никак не именуют, либо называют Княжной. Не известно нам ни то, как она выглядела, ни каким был ее характер. Но мы можем утверждать, что она была знатного происхождения, и ее родственники (а, следовательно, и родственники Влада Цепеша) были влиятельными людьми в Литве и Молдове, ибо ее отец – Александр Добрый – был господарем княжества Молдова.

Отец Влада происходил из рода правителей Валахии – легендарных Басарабов. Несмотря на то, что он был младшим сыном, а свою юность провел в турецком плену в качестве заложника, именно он стал претендовать на престол господаря после смерти отца – Мирчи Старого (в 1418 году), брата Михая (в 1419 году) и Александра (в 1431 году).

Жизнь государей эпохи Возрождения была полна интригами, заговорами, убийствами и наветами. Надо было очень постараться, чтобы удержаться у власти, особенно в такой стране как Валахия.

Валахия, несмотря на то, что была зажата между двумя сильными державами – Османской империей и Венгерским королевством, – являлась суверенным государством. Как заметил мудрый лорд Болингброк из пьесы «Стакан воды», маленькое государство получает шансы на независимость в том случае, если на его территорию претендуют сразу два больших. Валахии ее суверенитет достался непросто – правивший в начале XIV века Басараб Великий в тяжелой борьбе отстоял независимость своей страны от Венгрии.

Называя правителя Валахии Дракулу лишь графом, Брем Стокер уклонился от истины. Пусть вас не обманывает слово господарь, от которого веет чем-то домашним и, казалось бы, безобидным. Статус господаря и князя-воеводы предполагал все прерогативы полноправного монарха: то есть и с послами общаться, и договоры заключать, и не перед кем в своих действиях не отчитываться.

И все-таки, несмотря на независимость, Валахия оказалась перед серьезным выбором – на какое государство «сделать ставку», какую из империй избрать в союзницы? Собственно, пример современной Украины показывает, что «вектор политики» может меняться, но полностью не зависеть от соседей невозможно. Напрашивается и другая аналогия с Украиной, правда уже с XVII веком. Валахия, как и Украина, была православным государством, и выбор перед ней стоял нелегкий: попасть под влияние Венгрии – значило подвергнуться окатоличиванию. Османская же империя в вопросах вероисповедания была более толерантной, и потому дед Цепеша, Мирча Старый – мудрый стратег и политик, который по праву заслужил славу румынского Карла Великого, – из двух зол выбрал, на его взгляд, меньшее и заключил союз с османами.

Валашский престол в XV веке напоминал баскетбольный мяч, который мотался между «корзинами» двух супердержав, а господари вели себя как знаменитый слуга двух господ Труфальдино из Бергамо, оказываясь попеременно данниками то Порты, то венгерских правителей. Борьбу могущественных государств валашские господари использовали в своих целях, заручаясь поддержкой одного из них, чтобы с очередным дворцовым переворотом свергнуть ставленника другого.

К тому же в семье Басарабов были довольно сложные отношения между ее членами. Дело в том, что валашская корона не переходила по наследству автоматически – от отца к старшему сыну. Господаря выбирали бояре из числа претендентов, в жилах которых текла кровь прошлых господарей. Кандидатами могли стать и незаконнорожденные сыновья властителей (естественно, если они были признаны своими отцами). Само собой разумеется, что выборы монарха приводили к постоянным междоусобицам, нередко сопровождавшимся убийствами. Жизнь в Валахии не отличалась спокойствием, случалось всякое.

Так, с 1418-го по 1436 год (всего за 18 лет) в Валахии сменилось четыре правителя. В 1418 году умер дед Влада Цепеша – Мирча Старый и престол был отдан его старшему сыну Михаю I. Его правление было недолгим, в 1419 году он умер, а трон занял сын валашского господаря Дана I, правившего еще до Мирчи, – Дан II. После его смерти володарем стал средний сын Мирчи – Александр. Затем началась неразбериха. Ведь и потомки Мирчи, и потомки Дана имели равные права на престол. Но ни Михай, ни Александр не оставили потомства. Из прямых же наследников Мирчи жив был только Влад Дракул, отец Цепеша. Однако были живы и потомки Дана. Дальнейшие события напоминали отношения Монтекки и Капулетти – в борьбе схлестнулись два валашских семейства, «равных знатностью и славой»: семья Дрэкулешти (потомки Мирчи) и Дэнешти (потомки господаря Дана II). И, увы, не нашлось Ромео и Джульетты, которые смогли бы прекратить это противостояние. Так что родственники только и думали о том, как бы завладеть валашским престолом, и не стеснялись в средствах, уничтожая друг друга при первой возможности.

Можно добавить, что в таких же враждебных отношениях семейство Дрэкулешти находилось и с куда более могущественным венгерским родом Хуньяди. Эту фамилию можно встретить и в ее латинском варианте – Корвин, то есть Ворон. Корвины предпочитали не румынский, а латинский вариант собственного имени. Пожалуй, самыми знаменитыми представителями этой династии были Иоанн Корвин (или же Янош Хуньяди) и его сын Матвей (Матьяш). Надо заметить, что и тот, и другой сыграли важнейшую роль в жизни Влада Цепеша.

Янош Хуньяди, не будучи монархом, сосредоточил в своих руках огромную власть. Одно время он носил звание регента Венгерского королевства, фактически став первым лицом в этом огромном государстве. Молдову и Валахию, то есть те части Румынии, которые не подчинялись королевству напрямую, венгры все равно считали своим вассальными землями. Поэтому мадьярские правители, в том числе и Янош Хуньяди, считали возможным распоряжаться судьбой Валахии по своему усмотрению. Янош решал, кому там быть господарем, и его поддержка становилась решающим фактором успеха того или иного претендента. Янош был талантливым полководцем и одержал ряд побед над османскими завоевателями, создал антитурецкое сопротивление. Несомненно, Дрэкулешти, рискнувшие пойти против грозного Иоанна Ворона, навлекли на себя грозную опасность.

Путем политических интриг и при поддержке Сигизмунда Люксембургского – императора Священной Римской империи и венгерского короля, о котором мы уже говорили выше, отец Влада Цепеша смог захватить престол Валахии. В истории этого государства он известен как Влад II. Он пришел к власти в 1436 году, когда его второму сыну было всего пять лет, а третий – Раду чел Фурмос (Радош Красивый) только появился на свет.

Владу II необходимо было принципиально решить все тот же главный для Валахии политический вопрос – у кого из влиятельных соседей просить поддержки: у Венгрии или Османской империи? Казалось бы, ему, пришедшему к власти при поддержке венгерского короля, следует поддерживать тесный союз с Венгрией. Но как раз в это время усилилось турецкое давление. Кроме того, «за спиной» маленькой Валахии находилась богатая Трансильвания, где бурно развивались ремесла и торговля, росли самоуправляемые города, основанные саксонцами. Семиградские купцы были заинтересованы в мирном сосуществовании Валахии с турками-агрессорами. И Влад-старший вынужден был признать вассальную зависимость Валахии от Порты.

Конечно, с точки зрения венгров, главной заботой которых была борьба с турками, Влад II Дракул повел себя трусливо и предательски. Венгров не заботила безопасность маленького княжества, для них эта земля была всего лишь театром военных действий. Новый же господарь, напротив, всячески старался избавить Валахию от такой участи и уклонялся от войны с Османской империей, из-за чего навлек на себя обвинения в измене христианству.

Часть этих обвинений следовало бы переложить на саму Венгрию – после смерти императора Сигизмунда антитурецкая коалиция временно развалилась, а пресловутый Орден дракона потерял былое значение. Турция же усилила свою экспансию на Балканах, поэтому Владу II пришлось подчиниться османам: Валахия приобрела статус «мумтаз эйялети» – привилегированной провинции в составе Османской империи. Вопреки ожиданиям семиградцев, Владу II пришлось вместе со своей армией принять участие в османском походе на Трансильванию в 1438 году. Но все-таки он служил туркам вынужденно и не без лукавства – сначала он убеждал гарнизоны трансильванских крепостей сдаться, а через несколько лет, когда удача отвернулась от турок, так же бескровно изгонял османские гарнизоны из недавно захваченных твердынь.

Но и венгры не бездействовали. В 1442 году они добились того, что Влад II был лишен престола. Тот не смутился из-за такого поворота дел и, оставив в Валахии старшего сына, с двумя другими поехал за помощью к султану. В те времена столицей Османской империи был Адрианополь (вскоре, в 1453 году, султан Мехмед II Завоеватель захватит Константинополь, который станет новой столицей Порты). Для того чтобы убедить султана в собственной преданности, Влад II решил оставить здесь в заложниках своих сыновей. В те времена это была распространенной практикой. С заложниками обычно обращались хорошо, но в случае мятежа в вассальном государстве их немедленно казнили. Какой отец нарушит договор, если знает, что при этом его детям угрожает опасность?

В Адрианополь вместе с правителем Валахии отправились его средние сыновья – Влад, будущий Цепеш, и Раду. Как и предполагалось, в османской столице у Влада II нашлись влиятельные друзья, с помощью которых он через год вернул себе власть. Сыновья Влада II были не единственными детьми-за-ложниками, и наверняка они общались со своими товарищами по несчастью. В судьбе Влада этот плен сыграл большую роль – именно здесь он увидел казни и пытки, которые потом применял по отношению к своим врагам, здесь он стал хорошим воином, обучался искусству политики. Что касается полученного им образования, то историки знают, что Цепеш в отрочестве выучил латинский, немецкий и венгерский языки, прошел курс обучения военному искусству по европейскому образцу, а за то время, пока жил у турецкого султана, узнал обычаи и военные приемы своих будущих противников, овладел и турецким языком. Официальная переписка, которую Влад вел на латыни, стилистически безупречна. Позднее он мастерски пускал в ход знания и умения, полученные в юные годы – многими победами над османскими войсками он обязан прекрасному знанию их тактики.

С заложниками обращались хорошо, если их отцы выполняли условия соглашений. Однако Влад II в 1444 году вновь перешел на сторону Венгрии, поэтому Владу-младшему в неволе пришлось несладко: его держали в темнице (в крепости Эгригёз), пороли за упрямство. Существует легенда, будто в том же году он бежал из плена и сражался в битве под Варной, однако нам это представляется совершенно невероятным. Скорее всего, турецкого пленника спутали с его старшим братом Мирчей.

Тем временем Влад-старший продолжал маневрировать меж двух огней. Несколько лет ему удавалось поддерживать равновесие, но ссора с могущественным родом Корвинов погубила его.

Янош Хуньяди стал его личным врагом. Вот как это произошло. В 1444 году собравшиеся из разных стран Европы войска (называвшиеся по традиции крестоносцами) отправились в поход против турок, уже второй по счету – первый состоялся в 1396 году и окончился поражением христиан. Неудача ждала и это мероприятие, которым руководил король Польши и Венгрии Владислав III Ягеллон. Вторым по старшинству в армии борцов за веру считался многоопытный венгерский полководец Хуньяди. 10 ноября 1444 года войска крестоносцев были разбиты турками, Владислав погиб, а Янош бежал с поля битвы, что в глазах многих свидетельствовало о его трусости. Однако большинство историков считают такой вывод поспешным. Король Владислав был неопытным военачальником, но желал доказать, что ни в чем не уступит Яношу Хуньяди. Пренебрегая советами своего «соперника», Ягеллон совершил ряд грубых ошибок, которые и привели к поражению крестоносцев.

Итак, европейцев постигла неудача, и спасшегося венгерского полководца многие назвали главным виновником этого.

Влад Дракул схватил Хуньяди и бросил в темницу, откуда Корвин, тем не менее, через некоторое время выбрался. А вскоре он стал регентом при малолетнем венгерском короле.

Еще больше двух властителей рассорил вопрос о господаре Молдовы. Янош и Влад II поддерживали разных кандидатов. Чаша терпения Корвина переполнилась, и он послал в Валахию войска. В декабре 1447 года Влада Дракула схватили и обезглавили.

Вражда Хуньяди и Дрэкулешти на этом, естественно, не закончилась. Время от времени их отношения переходили в союзнические (но неравноправные), а когда взаимный интерес исчезал, они возвращались в прежнее состояние.

Валахия осталась без господаря. Вновь встал вопрос о престолонаследии. Претендентов было более чем достаточно. Во-первых, старший сын Влада II – Мирча. Он к тому времени уже успел побыть правителем – замещал отца в 1442 году. Но, увы, он пришелся не по нраву жителям Тырговиште (тогдашней столицы Валахии) и вскоре после смерти отца его тоже ожидала мучительная смерть – ослепление и погребение заживо. Могли взойти на трон и средние сыновья Влада II, которые находились в заложниках у султана. Ну а младший сын погибшего господаря был в то время еще слишком мал. Надо заметить, что он воспитывался и жил в Трансильвании, выбрал церковную карьеру, из-за чего получил прозвище Кэлугэрул (Монах), но в 1481 году все же стал господарем (Владом IV) и с небольшим перерывом правил до своей смерти в 1495 году.

После смерти Мирчи турецкий султан решил использовать в своих интересах находившихся под его влиянием валашских принцев и отпустил старшего из них – Влада Цепеша – на свободу с тем, чтобы тот занял трон Валахии. Его брат, Раду Красивый, еще долго оставался заложником. В конце концов он принял ислам. Говорили, что прозвище ему дали женщины из гарема султана, и что будущий султан Мехмед II сделал его своим любовником, несмотря на отчаянное сопротивление румына, спасавшегося от такой «чести» на верхушке дерева. Надо заметить, что Раду все-таки стал володарем Валахии, причем не без вмешательства османов. Но это случилось намного позже: он пришел к власти в 1462 году и оставался господарем до своей смерти в 1475 году, хотя несколько раз на какое-то время лишался власти.

Итак, после смерти отца и старшего брата, Влада освободили из плена. В 1448 году турецкие войска вторглись в Валахию и Цепеш впервые взошел на трон под именем Влада III. Его первое правление продлилось всего два месяца. Дело в том, что в борьбу за престол, объединившись, вступили и Дэнешти, и Корвины. Янош Хуньяди во главе большого войска вторгся в многострадальное княжество и сместил Влада III Дракулу с престола, поставив наместником Владислава Дэнешти II. Наш герой вынужден был бежать. У него был небогатый выбор. Возвращаться к раздраженному его неудачей султану было опасно. Бежать в Венгрию – значило быть убитым по приказу Хуньяди, в Трансильванию – тоже опасно, поскольку там в то время хозяйничали венгры. Литва находилась слишком далеко от родины, куда Влад еще надеялся вернуться. Рядом была Молдова, и именно туда отправился 17-летний неудавшийся правитель Валахии. По легенде, он бежал, подковав свою лошадь задом наперед, чтобы запутать преследователей.

Выбор Дракулы пал на Молдову еще и потому, что тамошний господарь Богдан II приходился ему близким родственником по материнской линии. В Молдове Влада встретили благожелательно. Здесь Дракула провел несколько лет, принял участие в войне с Польшей. Он подружился со своим кузеном, будущим молдавским господарем Стефаном Великим. Борьба за молдавский престол была не менее острой, чем за валашский. В 1451 году боярская оппозиция организовала заговор, Богдан II был убит году, и жизнь друзей – Влада и Стефана – также оказалась под угрозой. Спасаясь, они покинули Молдову и отправились в Трансильванию, прямо в когти Корвина. Влад хорошо понимал, что, появившись в Семиградье, он может поплатиться и за свои грехи, и за отцовские. Однако молодой румын добился от могущественного правителя Венгрии прощения, поступил к нему на военную службу и при его поддержке стал претендовать на Валахию уже как противник султана.

Почему Корвин оказал поддержку представителю столь нелюбимых им Дрэкулэшти? Его расчет был точным. Как опытный политик он понимал, что подчиненный ему валашский володарь является сильным козырем в Балканской политике. В то же время находившийся на валашском троне сын Дана II уже вполне освоился с высоким положением и мог теперь претендовать на новые территории и большую власть. Так и случилось. В 1456 году Владислав Дэнешти II начал предъявлять претензии на венгерские земли и принялся опустошать богатые саксонские села на юге Трансильвании. Это стало решающим доводом в пользу того, чтобы помочь Владу Дракуле вернуть престол отца и деда. В Валахию были отправлены эмиссары Корвина, которые подготовили заговор. Когда Дракула подошел к Тырговиште, заговорщики убили Владислава Данэшти, а Влад со своими сторонниками захватил власть. Так начались восемь лет второго правления Влада Цепеша-Дракулы.

Влад Цепеш – правитель Валахии

Благородный правитель непременно должен иметь усердных прямодушных слуг. Верхи должны иметь подчиненных, которые говорят правду в глаза. Когда в продолжительном обсуждении мнения правителя и советников расходятся, то правитель должен почтительно слушать, когда говорят правду в глаза. Именно в этом случае правитель будет долго жить и сохранит страну.

Если правитель решает трудные дела страны, он может быть уверен в себе, он непременно достигнет того, к чему стремится. Однако не приходилось слышать, что кто-то достиг желаемого и избежал бедствий, если притеснял преданных слуг, губил благородных мужей, развращал низы, наносил вред верхам.

Мо Цзы

Вернув себе престол отца, Влад III оказался в том же положении – между османским молотом и венгерской наковальней. Тем не менее, в отличие от покойного родителя, Влад Цепеш не стал идти на временные союзы с турками, намереваясь при случае их предать. При всем своем почтении к силе, могуществом именно Османской империи правитель маленькой Валахии открыто пренебрегал, стремясь выяснять с ней отношения исключительно на поле битвы. Такая отчаянная тактика, надо сказать, нередко себя оправдывала. Во всяком случае, в противостоянии с турками Влад III оказался более последовательным и непреклонным, чем его отец, молдовский кузен Стебан и даже сам Иоанн Корвин.

Надо сказать, что когда непреклонный Дракула стал валашским воеводой (титул, равнозначный господарю), обстоятельства, казалось бы, меньше всего позволяли дразнить могущественного османского султана. В 1453 году турки взяли Константинополь, за несколько следующих лет управились с мелкими христианскими государствами в Греции и теперь сосредоточились на сербских, боснийских, румынских и венгерских землях. Победоносному Яношу Хуньяди некоторое время удавалось сдерживать их агрессию, – в 1456 году он разбил турок при Белграде, но в том же году умер от чумы.

Влад III остался один на один против Османской империи. Впрочем, внешние враги дали ему передышку, и он мастерски воспользовался этим шансом, чтобы навести порядок у себя дома. История правления Цепеша, в отличие от событий его детства, известна хорошо. Он вел обычную для господарей жизнь: жил в Тырговиште, время от времени наведываясь в Бухарест (собственно, он и превратил это местечко в столицу) и другие города, принимал послов, устанавливал законы, судил подданных, охотился. Влад укрепил некоторые замки (в том числе Поенари, где сохранился его дом), возвел немало церквей и щедро одаривал православное духовенство.

Одна из церквей была воздвигнута по указанию Влада III и в честь покойного господаря Владислава II, убитого его же сторонниками. Это очень характерно для Цепеша: не колеблясь, уничтожить соперника, а потом похоронить его с почестями и построить храм в память о погибшем.

Обосновавшись в Тырговиште, Влад III сразу занялся расследованием убийства старшего брата Мирчи, произошедшим в этом городе в 1448 году. Господарь велел вскрыть могилу, и его худшие опасения подтвердились: Мирче выкололи глаза, а потом похоронили несчастного заживо – он перевернулся в гробу.

Летопись, принадлежащая перу стороннего наблюдателя (современника Влада III), рассказывает, что вскрытие могилы Мирчи случилось на Пасху, поэтому горожане в тот день нарядились в свои лучшие одежды. Тогда-то Влад III и показал впервые свой жестокий нрав: он приказал заковать горожан в кандалы прямо в праздничном платье и послал работать – отстраивать один из княжеских замков – до тех пор, пока их одежды не превратятся в тряпье.

Этот яркий эпизод вполне согласуется с представлениями о жестоком характере Влада Цепеша. Но нам следует пристальнее взглянуть на факты. Второй раз Влад III пришел к власти в Валахии в августе 1456 года. Откуда же в летописном рассказе взялась Пасха? Можно предположить, что речь идет о 1448 годе, когда турки посадили Влада на престол вскоре после убийства Мирчи, однако и это недолгое (первое) правление Цепеша пришлось на осень.

Вот вам пример того, как хроника, вроде бы заслуживающая доверия и нейтрально описывавшая деяния сына Дракула, вносит путаницу в историю его жизни, то ли объединяя в одно разные события, то ли сообщая нам не более чем легенду. Конечно, сам факт расследования гибели Мирчи выглядит правдоподобно, но наказание горожан, посмевших нарядиться в праздник, скорее всего одна из многочисленных небылиц, представлявших Влада III полубезумным деспотом, изощренно каравшим подданных по малейшему поводу.

Выяснив по меньшей мере частичную недостоверность сведений, приведенных летописцем, мы и к следующим анекдотам о Владе Цепеше будем относиться с осторожностью. Тем более что вторая жуткая легенда, относящаяся к началу правления Влада III, явно пересекается с первой.

Согласно этой легенде, молодой господарь созвал бояр – опять-таки на Пасху. Когда знатная компания уселась за стол, хитрый (русские летописцы выражались по-другому: «зломудрый») Влад III задал им вопрос с подвохом: скольким воеводам служил каждый из них? Кто тридцать вспомнил, кто семнадцать… Молодые – поменьше, но хотя бы семерых знал каждый. В ответ на это Влад справедливо указал им на то, что важнейшей причиной такой частой смены правителей является предательское поведение самих бояр.

Нравоучением он не ограничился и приступил к расправе, насчет способа совершения которой в легендах можно найти три варианта. Первый: володарь посадил всех на кол (излюбленный способ казни Цепеша). Второй: запер бояр в палатах и сжег. Обе эти версии мы можем отбросить сразу. Документы позволяют утверждать, что случая исчезновения в Валахии всех бояр в один день не было. Конечно, Влад III за первые годы своего правления казнил почти половину великих бояр (одиннадцать человек), но расправлялся с каждым отдельно.

К тому же хватало настоящих заговорщиков. Мы можем уверенно говорить о том, что на четвертом году правления Дракуле удалось раскрыть масштабный заговор. Тогда-то он за короткий срок и казнил множество бояр, что, возможно, нашло отражение в вышеупомянутой легенде. Не все бояре, которых казнил Влад III, строили козни против своего воеводы, но сомневаться в целесообразности действий Цепеша (пусть даже с политической точки зрения) не стоит. После своего второго прихода к власти Влад III оставался володарем шесть лет, и за это время он провел основательную «чистку» боярских рядов – к 1462 году в живых осталось лишь два человека, принадлежавшие к старой аристократии. Зато боярами становились выходцы из свободных крестьян и люди иного происхождения, в том числе иноземцы. Аристократам было за что ненавидеть Драконова сына, но время требовало подобной жестокости – по всей Европе происходило становление сильных централизованных государств, а главным тормозом этого процесса было сопротивление крупных феодалов.

Впрочем, жестокость Влад III проявлял не только по отношению к виновным в измене, но и к другим своим подданным, считая ее лучшим способом удержать их от нарушения закона. Однако господарь перегибал палку. Через какое-то время люди стали бояться его настолько, что предпочитали перебегать к туркам, лишь бы освободиться от власти грозного воеводы.

Но вернемся к легенде о наказании бояр. Третий вариант расправы: кандалы и отправка в Поенари, где боярам предстояло трудиться на строительстве замка до тех пор, пока с них сама собой не упадет одежда. (Существует такая версия, что немедленно были казнены только старые бояре, а молодые отправились строить замок). Конечно, легенды довольно вольно обращаются с фактами. Очевидно, хитроумный вопрос Влада III боярам был задан в одно время, а массовая жестокая казнь состоялась в другое. Не исключено и то, что речь идет о казни сторонников свергнутого в 1456 году Владислава II, что в XV веке было распространенной практикой.

Что касается постройки замка, то Влад Цепеш, естественно, сгонял туда подданных против их воли, не привлекая наемных работников. Обычно такую повинность отбывали зависимые крестьяне, не подлежащие призыву в войско. Можно предположить, что время от времени на стройку попадали и аристократы, наказанные верховной властью.

Совершенно прозрачен и намек, заключавшийся в переносе зверских казней на время Пасхи – неопровержимое доказательство безбожия Влада III, прозвище которого («сын Дракона» или «сын дьявола») только способствовало подобным инсинуациям. Вот так из разрозненных обрывков и осколков правды мастера информационной войны позднего средневековья и создавали леденящие кровь рассказы о чудовищно жестоком правителе.

Повествуя о насыщенной событиями жизни Влада Дрэкули, невозможно сохранять строгую последовательность – уж слишком хитро переплетаются в источниках сухие факты и красочные легенды. Наверное, стоит вернуться к осевой линии биографии Влада III и описать главные события, происходившие во время его царствования. Так будет легче разобраться в остальных страшных историях, повествующих о жизни валашского правителя.

Основной заботой Влада III с самого начала его правления стала оборона государства – подготовка к отражению турецкой агрессии (венгерская временно отошла на второй план). Помимо упомянутых расправ с неверными боярами и назначения своих людей на место казненных сановников, господарь занимался наведением порядка на дорогах – ведь Валахия кишела разбойниками – и укреплением авторитета центральной власти по всей стране.

Не забывал Влад III также о торговле и внешней политике. При поддержке Цепеша на молдовский трон в 1457 году вступил его друг Стефан, прозванный впоследствии Великим (этим он обязан успешному отражению польской агрессии, надолго связавшей ему руки). Венгры оставались союзниками Влада, пока он был готов воевать с турками, а других соседей Валахия, собственно, и не имела.

Влад успешно справлялся с самыми разнообразными задачами – строил церкви, монастыри и замки, усиливал армию, пополнял казну так, чтобы не обездолить подданных, укреплял границы.

Кстати, в отношении границ Влад III не придерживался концепции «естественных рубежей», которых в Румынии хватало – Карпаты, Дунай, Днестр и прочее, – а считал линию границы линией фронта, двигать которую каждый правитель должен в меру своей военной мощи. Конечно, Влад не избегал обычаев своего времени и старался обосновывать свои претензии исторически, предъявляя права на «наследство». Прежде всего аппетит Цепеша возбуждала богатая Трансильвания, а вот захватывать турецкие земли Влад не рискнул бы.

Покойный Влад II Дракул еще в начале 1430-х годов получил, как мы помним, от Сигизмунда титул маркграфа Трансильвании, а с ним и некоторые ленные владения в этой земле. В Венгрии валашских господарей в любом случае считали своими вассалами, так что не видели принципиальной разницы в том, будут у Дрэкулешти земли к югу или к северу от Карпат. Затем Янош Хуньяди выгнал «драконью» семейку из трансильванских владений и отдал земли Влада II его заклятым врагам из рода Дэнешти. В 50-х годах XV века Влад Цепеш вошел в доверие у могущественного венгра, в том числе и благодаря действиям на поле битвы, поэтому Корвин перед смертью отнял трансильванские владения у Дэнешти и вернул их наследнику Влада II. Естественно, стоило Яношу умереть, как многие его решения потеряли силу. Венгерский король Ласло V не захотел отдавать Трансильванию молодому Цепешу.

Что же представляла собой Трансильвания в середине XV века? Это было герцогство, часть Венгерского королевства, торговый край, в котором первостепенное значение имели богатые города. В России эту землю именовали Семиградьем (само слово «Трансильвания» – латинское и означает «Залесье».) Семь городов – Бистриц, Германнштадт, Клаузенбург, Кронштадт, Медиаш, Мюльбах и Шэссбург – населяли колонисты, выходцы из Германии, Нидерландов и Франции, которые начали переселяться в Трансильванию в середине XII века. Местное население звало их саксами. Свои дела саксы решали сами, в органах городского самоуправления, и подчинялись не столько герцогу, сколько центральной власти напрямую.

Кроме немецких поселенцев, в Трансильвании жили венгры, секлеры – тоже венгры, но сохранившие немало старинных обычаев (потомки тех, кого назначали охранять границу Венгрии еще в XII веке), и румыны, в большинстве своем – бесправные крестьяне. Румынских аристократов венгры нередко принуждали переходить из православия в католичество, за отказ – лишали привилегий.

Придя к власти в Валахии, Влад Цепеш немедленно стал готовиться к вмешательству в дела в Семиградья, выжидая удобного случая для нанесения удара. Помешать ему могли венгерские феодалы и саксы. Первые после смерти Яноша Хуньяди стали делить власть. В 1457 году король Ласло V обезглавил своего тезку, старшего сына покойного регента, а через несколько месяцев сам умер от яда. Начался шестилетний период междоусобиц. В конечном счете у власти утвердился второй сын Корвина Матьяш, ставший одним из величайших правителей в истории Венгрии. (Королем он стал еще в начале 1458 года, но долго воевал с другими претендентами.)

В таких обстоятельствах Влад мог временно не опасаться венгров. С купцами же семи саксонских городов он попробовал для начала договориться: написал им несколько посланий, в которых уговаривал их подчиниться на условиях сохранения за ними всех прав и привилегий. Саксы же, вероятно, еще не понимали с кем имеют дело, поэтому поддержали (в том числе, деньгами) другого претендента на трансильванские владения покойного Влада II Дракула. Знали бы они, какое наказание ждет их впоследствии…

Цепеш начал борьбу с купцами Семиградья еще на своей территории. Дело в том, что саксы обладали влиянием и в Валахии – местные валашские купцы практически не занимались внешней торговлей, да и у себя дома едва были способны конкурировать с оборотистыми немцами. Влад III принял меры по защите валашских торговцев, одновременно ведя наступление на привилегии трансильванцев. Через какое-то время немецкие купцы вообще утратили право на торговлю в Валахии. Исключением стали три ярмарки, куда господарь разрешил привозить товары из-за границы. Местные купцы могли свободно покупать импортные товары на ярмарках или еще раньше – сразу после того, как иностранный торговец пересекал границу, причем последний не имел права отказаться от сделки.

Еще до введения этого закона Влад III перешел к прямым военным действиям – вторгся в Трансильванию и разгромил претендентов на свое наследство. (Одного он убил, остальные были вынуждены затаиться). Строптивых жителей Семиградья Влад III принялся воспитывать любимым способом – сажать на кол. Сколько человек он казнил, нельзя сказать точно. Направленные против Цепеша памфлеты утверждали, что деспот в 1459 году казнил тридцать тысяч жителей Кронштадта, в следующем году – десять тысяч купцов и прочих граждан Германнштадта. На гравюре того времени показано, как Цепеш пирует среди леса из кольев, на которых корчатся его жертвы, по соседству с палачом, разрубающим на части тех, кому не хватило кольев. Если бы все это было правдой, от богатого Зибенбюргена просто ничего бы не осталось. На самом же деле Влад казнил непокорных саксов «лишь» десятками за раз, зато значительно урезал привилегии трансильванских общин.

Покорив Трансильванию, Влад не стал именоваться герцогом, а принял титул господаря этой земли. Зависимость от Венгрии формально сохранялась, на деле же Цепеш рассчитывал на признание самостоятельности Трансильвании. Здесь, как мы увидим, он просчитался.

Решив свои дела на Западе, воевода обратил свой взор на юг – на границу с Турцией. Пока шли боевые действия в Трансильвании, там было все спокойно, так как Влад III старательно изображал покорность и соблюдал договор, заключенный еще в 1440-х годах. Впрочем, и османы, и валахи понимали, что мир долго не продержится.

Султану война казалась неизбежной просто потому, что мир с соседями для него был невозможен в принципе. Весь белый свет делился для турецких политиков на «территорию ислама» и «территорию войны» (обиталище неверных), которую силой оружия следует обратить в «территорию ислама». Османская империя этим и занималась. Конечно, соседями турок были не только христиане – жители Балкан, Византии (остатки которой турки покорили в 1460-х годах) и Закавказья, – но и мусульмане, но осман это не очень смущало.

Возможно, правители Порты уже находились под влиянием византийской традиции, хранившей память о Римской империи, хозяева которой тоже ставили перед собой цель объединить весь мир в границах своей державы. Сам византийский император к 1453 году владел всего лишь клочком земли на краю Европы и несколькими островами по соседству, но память о славном прошлом его подданные (ромеи, как они сами себя называли) берегли, как святыню. После захвата турками Константинополя, «второго Рима», ставшего с тех пор Стамбулом, поток ученых людей из Византии устремился на Запад (что стало одним из стимулов Ренессанса) и в Россию (куда они принесли имперское наследие с двуглавым орлом в придачу). Большинство византийцев, однако, остались на родине, некоторые из них принимали ислам и поступали к туркам на службу.

Валахия при вступлении на престол Влада III находилась в состоянии перемирия с Османской империей. Такое перемирие среди напуганных турецкой угрозой европейцев в XV веке считалось огромной удачей (это потом христианам стало полегче – румыны, к примеру, так никогда и не попали под прямую власть турок) и доставалось не бесплатно. Валахии султан предписал присылать ему дань серебром и лесом. Первые годы Цепеш исполнял эти обязательства безукоризненно, лично отвозил дань в Стамбул и всячески выражал свою лояльность, хотя и он, и Мехмед II понимали, что при первом же удобном случае дружба сменится войной.

Турки войны не боялись и готовились превратить вассальное задунайское княжество в обычный пашалык, то есть провинцию Османской империи. Как и хитроумные сакские купцы, они не знали, что готовит им беспощадный валашский господарь.

Влад III, после того как наносил поражение очередному турецкому бею, вторгшемуся в его земли с болгарской территории, всякий раз посылал султану письма с уверениями в покорности. Румынский воевода писал, что убежден: эти «разбойники» нарушали волю своего господина, желавшего только мира со своим верным вассалом Владом, и султан делал вид, будто так оно и было на самом деле.

Тем временем европейские правители, битые турками в 1396 и 1444 годах, задумали еще один крестовый поход. Святой престол в Риме открыл крестоносцам свою казну. В такой обстановке Цепеш, уверенно чувствовавший себя в своих валашских и трансильванских владениях, решил, что его час настал. Как и в борьбе с немецкими купцами, Влад III начал с экономических мер – в 1459 году он перестал отсылать султану положенную дань.

Надежды Цепеша на европейскую коалицию не оправдались: почти все «защитники веры» отказались вступить в очередную войну с султаном. Кто-то был занят войной с соседями-христианами, у кого-то, несмотря на помощь папы римского, не хватало денег. Уклонилась от исполнения своего «священного» долга и Венгрия. Междоусобицы там еще не закончились, хотя Матьяш Хуньяди к тому времени и сидел на королевском троне довольно прочно. В конце концов Влад III опять остался один на один со страшным противником.

Чтобы выиграть время, господарь отписал в Стамбул, что готов заплатить дань, но пока, в связи с непредвиденными обстоятельствами, не может привезти ее в столицу Порты. Турки ответили Владу, что пришлют за данью посла, причем леса и серебра придется отдать больше обычного, а к ним добавить еще и овец и полтысячи юношей, из которых сделают янычар.

Цепеш не спешил с ответом. В конце 1461 года он получил от султана письмо с предложением приехать в крепость Джур-джу, чтобы встретиться там с Юнус-беем и обсудить с ним пограничные разногласия. Юнус-бея (грека, поступившего на султанскую службу) валашский господарь знал как одного из лучших дипломатов Османской империи, которого направляли только на самые ответственные участки. Влад III почуял ловушку, поэтому предложил встретиться в чистом поле, на ничейной земле. Согласие турок на эти условия только укрепило его подозрения (он писал об этом и королю Матьяшу). Дракула угадал: Мехмед II послал к нему пронырливого грека только для того, чтобы выманить забывшего свои обязанности вассала на турецкую землю, где его ждала страшная участь.

Итак, в один прекрасный день Влад III приехал в назначенное место. Сопровождали его три тысячи воинов, стадо овец и пол сотни юношей – первая часть обещанной дани. Навстречу «наивному» румыну шло посольство Юнус-бея, подкрепленное четырехтысячным отрядом уверенного в своем превосходстве Хамза-паши.

Однако связанного по рукам и ногам Цепеша султан так и не получил. Более того, не дождался он и двух сановников, направленных на поимку воеводы, и сопровождавших их войск. Все они словно сквозь землю провалились. На самом деле они пали жертвой полководческого таланта Влада III. Воспользовавшись сильными морозами, из-за которых Дунай и прилегающие болота покрылись льдом, Цепеш пустил в дело кавалерию, которая стремительно приблизилась к ничего не подозревавшим туркам, окружила их со всех сторон и разбила наголову. Остатки турецкого отряда сдались в плен, спастись бегством не удалось никому.

На этом Влад III не остановился и умело использовал создавшуюся обстановку. Так как в Джурджу ничего не знали о судьбе Хамза-паши, воевода подошел к крепости и выдал самого себя за османского агу, а свое войско за часть его отряда.

Сказались годы, проведенные в плену у султана – Цепеш с легкостью изображал турка. Как только валашские воины попали внутрь, доверчивых турок постигла быстрая и безжалостная расправа.

Тот же прием Влад применил для захвата еще нескольких крепостей (в том числе Туртукая, прославившего потом Суворова). Каждый раз он не давал османам ни малейшего шанса даже на бегство. Фактор неожиданности он использовал часто и в дальнейшем.

Из письма, отправленного «сыном Дракона» венгерскому королю, мы знаем точное число жертв той кампании – 23809 человек и еще около девятисот сгоревших заживо. Матьяша Хуньяди такой результат вполне удовлетворил, более того, он уведомил о нем папу римского, приписав себе все заслуги Цепеша. Через какое-то время признание заслуг валашского господаря вылилось в династический брак – Влад Дракула женился на кузине (или, возможно, родной сестре) венгерского монарха.

Среди жертв Цепеша большую половину составляли солдаты. Остальными, скорее всего, оказались колонисты. Румын или болгар среди них не было – турки, захватив в свое время эти земли, отправили местное население на невольничьи рынки, если не прямо на небеса. Многие, конечно, успели тогда переехать на север. На их место султан поселил мусульман, возможно, албанцев.

При расправе Цепеш соблюдал зверский обычай: не жалел никого, простых людей приказывал рубить или сжигать в домах, а офицеров, чиновников и мулл сажал на кол – непременно в центре крепости или села. Он сумел выделиться даже среди беспощадных военачальников и монархов той эпохи своей неумолимой, драконьей жестокостью.

Через какое-то время вести об этих побоищах разнеслись по всем землям к югу от Дуная, так что половину тамошних турецких владений Владу III не пришлось завоевывать – враги бежали еще до его появления. Паника оказалась настолько велика, что люди стали покидать даже далекий Стамбул.

Султан в то время находился далеко от столицы, при нем была и значительная часть армии. Узнав о проблемах в своих владениях на Дунае, он приказал покарать мятежника Казыклы-бея и поручил это великому визирю Махмуду-паше, выделив тому в помощь тридцать тысяч воинов. Уже весной 1462 года османская армия выступила в поход. Махмуд-паша занял брошенные пограничные крепости, двенадцать тысяч солдат оставил там в качестве гарнизонов, а с остальными вторгся на территорию Валахии.

Переправившись через Дунай, османские конники (сипахи) разделились на несколько отрядов и занялись грабежом. Цепеш не нападал на них, выжидая удобного момента. Когда турки оставили разоренные ими села и отправились обратно к Дунаю, отягощенные добычей и множеством захваченного в рабство народа, такой момент настал. Влад III, располагавший куда меньшим войском, нанес туркам сокрушительный удар, перебил десять тысяч человек и заставил Махмуда-пашу бежать, бросив и добычу, и пленников.

Не лишенный чувства юмора, Влад III не забыл послать султану объяснительную записку. Он-де всего лишь карает ослушника визиря, а верность «миролюбивому» султану хранит как и прежде. Конечно, Влад III глумился над турецким султаном, и оба они прекрасно это понимали. Мехмеду было уже не до шуток – все европейские владения Османской империи оказались под угрозой. Приди валашскому воеводе на помощь Венгрия или тем более коалиция крестоносцев – султана могли бы отбросить за Босфор и Дарданеллы. Но этого не случилось.

В том же 1462 году, летом, к Дунаю подошла турецкая армия во главе с Мехмед ом II. При нем находился и предполагаемый новый турецкий ставленник на валашском троне – младший брат Влада Раду Красивый (о нем мы писали выше). Численность этого войска оценивают по-разному, но цифра в шестьдесят тысяч выглядит наиболее вероятной. Такой орде Влад III не решился бы противостоять в открытом бою – даже мобилизация ополчения дала ему не более тридцати тысяч человек. (Мобилизация происходила по древней традиции – по всей Валахии гонцы провезли окровавленные сабли.)

Спасти положение могла бы Венгрия. Но помощи Валахия не получила. Матьяш Хуньяди прямо не отказывался от войны с турками – ведь за нее он получал деньги от папы, – но и предпринимать что-либо не спешил. Венгерские войска, медленно продвигаясь на юг, достигли Валахии, когда там уже вовсю шла война, и остановились на границе, предоставив румынам разбираться самим. Охотнее Цепешу помог бы молдовский кузен Стефан (есть версия, что они заключили тайный союзный договор). Но его руки были связаны – с трудом отбиваясь от поляков, он не мог позволить себе воевать на два фронта.

Отчаиваться Цепеш не стал – это было не в его характере. Выход у него оставался один – партизанская война, которую он и начал. Свое не слишком большое войско Цепеш разделил на две части. Основную часть он ненадолго задействовал в обороне дунайского берега, а после направил в засаду в леса северной Валахии; семь тысяч отборной конницы он выделил для постоянных налетов на врага. Всадники действовали малыми группами, стремительно передвигались и тревожили турок при малейшей возможности. Надо ли объяснять, как тяжело приходилось османской армии на чужой земле и с врагом, на которого нельзя было обрушить всю свою мощь. Ночной привал войскам Мехмеда всякий раз приходилось устраивать в укрепленных лагерях, огородившись повозками.

Впрочем, турки во владения Цепеша пришли уже не в лучшем состоянии. Дело в том, что придунайские земли оставались пустыми – в сожженных селах не было ни людей, ни еды, ни даже воды (Влад III приказал отравить все колодцы). Приходилось довольствоваться тем, что имелось в обозе. Невозможным оказался и подвоз провизии по Дунаю. Не говоря уже о том, сколько бы стоила транспортировка припасов по Черному морю и от устья Дуная вверх по течению, путь турецким судам преграждала крепость Килия, для которой молдовские господари выпросили в свое время у Яноша Хуньяди венгерский гарнизон. Турецкий флот не мог пройти мимо крепости он попадал под обстрелом ее пушек, а попытки подавить Килию огнем корабельной артиллерии успеха не приносили.

Рассказывали, будто на берегу Дуная турки едва не повернули обратно – их глазам открылась жуткая картина тысяч гниющих трупов турецких солдат и колонистов, посаженных на кол. Впрочем, как мы знаем, Цепеш казнил таким образом лишь офицеров, мулл и чиновников, так что здесь мы имеем дело с очередной сказкой.

После того как Мехмед II переправил свою армию на северный, валашский, берег Дуная, туркам не стало легче. Крестьяне оставили свои села, сожгли дома и хлеб, увели скот. Добывать провиант самостоятельно османы не могли – если мелкий отряд отправлялся на поиски еды и уходил в сторону от основных сил, судьба его была предрешена. Ко всему прочему, против султана работала еще и сама репутация свирепого Казыклы-бея (так османы называли Дракулу), которую он умело поддерживал.

Каждую ночь турки просыпались от волчьего воя. Это могли быть и настоящие звери, но чаще турок устрашали валашские воины. (Еще во времена Римской империи местные жители, даки, пугали захватчиков, притворяясь волками.) Владу III играли на руку слухи о том, что он оборотень, пособник черта.

Павшие духом, страдавшие от голода и жажды османские войска стали удобным объектом для атаки. Конечно, слабость турок не стоит преувеличивать – они оставались грозной силой и двигались к Тырговиште.

Решительный удар Влад нанес в ночь с 16 на 17 июня 1462 года. Его главной целью было убийство султана, после чего захватчики просто бежали бы, несмотря на свое численное превосходство.

Итак, глубокой ночью Цепеш подошел к турецкому лагерю с семью тысячами конников, переодетых в турецкое платье. Стремительно обрушившись на внешнее кольцо укреплений, воины Влада прорвали его и, не нарушая строй, стали прорубаться сквозь ряды турок по направлению к центру – к ставке султана. В лагере никто не мог понять в чем дело, османы метались в панике и вступали в поединки с кем попало, не отличая своих от врагов.

Но, к несчастью для валашского воеводы, Мехмед II остался жив. Обычно это объясняют тем, что султану удалось спрятаться и вместо него румыны убили какого-то пашу или бея. Позднее в неполном успехе валашских воинов стали обвинять еще и одного из бояр Влада, который не подошел к месту битвы со своим отрядом.

Тем не менее войско Дракулы не только разгромило турецкий лагерь, но и сумело уйти, не понеся почти никаких потерь. (Сам Влад получил легкое ранение.) Турки потеряли убитыми значительную часть своих воинов, по рассказам современников тех событий – свыше тридцати тысяч человек. Заметим, что эти цифры могут быть несколько преувеличены, снова тридцать тысяч – то самое число, которым исчислялись казненные Владом в 1459 году жители Кронштадта (явная ложь) и уничтоженные его войсками зимой 1462 года турецкие солдаты и колонисты (что подтверждается письмом к Матьяшу Хуньяди).

Османская армия все же сохранила боеспособность и подошла к Тырговиште. Надо сказать, что ученые не пришли к единому мнению относительно хронологии тех событий. Одни источники утверждают, что турки заняли столицу Валахии за две недели до ночной битвы, 4 июня. Согласно другим, Мехмед II приблизился к этому городу после сражения, но даже не пытался его занять. Здесь нас ожидает еще одна легенда.

Рассказывают, что издали туркам показалось, будто город окружен красивым садом. Приблизившись к Тырговиште, они почувствовали страшный смрад, а вскоре им открылось леденящее кровь зрелище. Столица Валахии была обсажена кольями, на которых красовались полусгнившие трупы турецких солдат, отправившихся зимой вместе с Хамза-пашой и Юнус-беем, чтобы заманить Влада III ловушку. До этого султан не получал о них никаких сведений, и вот он узнал судьбу своего отряда… Предводители той злосчастной экспедиции висели впереди – в своем богатом платье, на самых высоких кольях.

Легенда утверждает, что какое-то время султан задумчиво смотрел на этот сад смерти, а потом, сказав, что захватить страну, которой правит человек, способный на такое, невозможно, повернул назад, на Стамбул. Вероятно, Мехмед II, закаленный в битвах воин, завоеватель Византии, понял, что ему представился достойный повод для отступления, так как армия, вымотанная походом, совершенно пала духом – каждый турок мысленно примерял на себя судьбу солдат Хамза-паши. Кроме того, никому не хотелось вновь испытать тот ужас, который вызвала в турецком лагере ночная атака кавалерии Влада III.

Султан не ошибался в своих опасениях – мы помним, что основная часть валашской армии пряталась в горах, где Цепеш готовил османам западню. На западной границе Валахии стояли венгерские войска, на востоке те же самые венгры засели в неприступной крепости Килия, запиравшей Дунай. Помимо этого в события на восточном участке боевых действий неожиданно вмешалось еще одно государство. Молдавский господарь Стефан Великий со своим войском отогнал от Килии турецкие корабли и осадил саму крепость, на которую имел все права. Султан опасался открыто выступать против Стефана, так как последний находился теперь в формальном союзе с Польшей, и Мехмед II не мог позволить себе воевать с еще одной могущественной европейской державой. Позже Османская империя намеревалась пойти войной на Молдову, используя как повод нападение на свой флот, но отказалась от этой затеи – Стефан был готов отбить любое нападение.

Это он доказал на деле, когда Матьяш Хуньяди вторгся в Молдову под тем же предлогом – чтобы отомстить Стефану за нападение на Килию. Армия Венгерского королевства потерпела у Байе поражение. Но мы забегаем вперед. Если вернуться к событиям лета 1462 года, то заметим, что молдавский господарь крепостью не овладел и отступил от нее, когда на подмогу венграм прибыл отряд валашских войск. Воевать с Владом III Стефан не захотел. (Он смог занять желанную крепость через несколько лет.)

Турецкие войска отступали. Кавалерия Цепеша еще раз дала им бой: обрушилась на авангард походной колонны, разгромила его, но повернула вспять при появлении основных сил османов. В итоге Мехмед II переправился через Дунай лишь с половиной тех войск, которые совсем недавно вел на крошечную Валахию. В Эдирне (Адрианополь) султан въехал без всякой помпы – ночью. А все-таки устроенные позже торжества по поводу «успешного» завершения похода не смогли скрыть того факта, что турки потерпели позорное поражение.

Блестящая победа над Мехмедом II стала высшей точкой в биографии Влада Цепеша. Позже его стали преследовать несчастья. Влад III устоял перед военной мощью турок, но его погубили интриги и клевета.

Основные силы турецкой армии ушли, но в Валахии остался младший брат Влада Раду, претензии которого на престол поддерживала турецкая конница и, как выяснилось, не только она. Раду стал переманивать на свою сторону румын, до того сражавшихся за Влада III из страха перед свирепым господарем и не менее грозным султаном. Теперь положение, в первую очередь с точки зрения знати, изменилось. К Раду толпами побежали подданные Цепеша, не испытывавшие, как оказалось, особой любви к своему государю, и Владу ничего не оставалось, кроме как отступить. Его армия таяла, почти все аристократы перешли на сторону соперника.

Привлекательность Раду заключалась и в том, что с ним можно было формально подчиниться Османской империи, прекратить войну и в то же время избежать турецкого ига, грозившего ей этим летом – султан уже не стремился сделать Валахию своей провинцией.

Влад III упустил победу, которая, казалось, была уже у него руках. Последней надеждой валашского витязя была венгерская армия во главе с королем Матьяшем Корвином. Она все еще стояла в Трансильвании. Туда и пришлось в конце концов отступить Цепешу. Влад намеревался провести переговоры с венгерским королем и убедить того выступить против Раду. Однако последний раньше нашел общий язык с коварным венгром. В августе 1462 года, согласно тайной договоренности с Раду, венгерские войска заперли отряд Влада в тесном ущелье, разгромили его и взяли в плен Цепеша. Король велел бросить его за решетку.

Годы в плену

Если ваша жизнь есть борьба со встречным ветром, то прекратите это бессмысленное занятие и используйте время для разговора с самим собой, обдумывания собственной жизни. Тогда можете с удивлением обнаружить, что ветер переменил направление.

Лууле Виилма

Итак, Казыклы-бей избежал когтей турецкого льва, но стал жертвой ворона, о чем злорадно сообщали турецкие хронисты. «Ворон» не только напоминал о родовом имени Корвинов-Хуньяди, но и намекал на то, что погубивший многих людей Влад III сам превратился в падаль.

Но как такого опытного и хитрого воина, каким был Влад Цепеш, смогли застать врасплох? Согласно одним источникам, его захватили в плен местные, трансильванские феодалы, формально подчинявшиеся королю Венгрии, но часто действовавшие независимо. Они продержали Влада в одной из небольших отдаленных крепостей примерно год и лишь затем выдали Матьяшу.

Однако наиболее подробное описание происшедшего, которое сохранила нам история, выглядит иначе. В нем говорится, что Влад встретился с королем, провел с ним долгие и трудные переговоры, получил обещание широкой военной поддержки в ближайшем будущем, а сразу – отряд чешских наемников под началом знаменитого Яна Жискры.

В отряде Жискры служили лихие ребята, настоящие бандиты. Чешская освободительная борьба того времени привлекла под свои знамена много ловких и смелых людей, для которых суть борьбы была не слишком важна. На войне они чувствовали себя в своей стихии, и когда она заканчивалась (неважно – победой какой из сторон), не стремились вернуться к мирной жизни. В те времена спрос на воинов был велик, и они становились кондотьерами – наемниками, жившими солдатским жалованьем и военной добычей. Среди наемников в разные времена лучшими становились то швейцарцы, то шотландцы, то немцы.

Но в описываемое нами время лучшими наемниками были, пожалуй, чехи, из них по большей части и состояла армия Матьяша. У этих людей были свои принципы – они верно служили тем, кто им исправно платил, но нисколько не задумывались над тем, чему или против чего служат.

Влад повел своих бойцов на место, где, как ожидалось, к нему присоединится венгерская армия. Но по пути Жискра, отряд которого был придан в помощь Владу, неожиданно получил от Матьяша приказ арестовать Дракулу, что им и было исполнено.

В качестве места заточения Влада в первый год плена этот источник называет крепость Пешт, то есть Цепеш сразу попал в руки короля. Образ действий Матьяша при этом напоминает планы Юнус-бея, который также советовал султану принять Дракулу и обласкать его, а захватить в плен лишь по пути назад.

Почему король Венгрии пошел на такой шаг, как арест Цепеша? Дело было, конечно, не в том, что ему вновь припомнилась давняя вражда с Дрэкулешти, ведь Матьяш теперь поддерживал другого претендента на валашский престол из того же рода – Раду Красивого. Есть более вероятная причина предательства «любимого и верного друга» (так обращался Матьяш Корвин в письмах к Владу Дракуле).

В победах над Портой были заинтересованы в большей или меньшей степени, пожалуй, все европейские монархи. Все понимали, что турецкую агрессию необходимо остановить. Заинтересованным лицом в борьбе с мусульманской державой был и папа римский. Поэтому европейские правящие круги выделяли королю Венгрии весьма крупные по тем временам средства на антитурецкую компанию.

Влиятельные лица в Западной Европе, от которых зависело финансирование проводимой королем Венгрии войны, были весьма обеспокоены расправой над недавним победителем султана, и потребовали у Матьяша объяснений. Долгое время Матьяш не отвечал на запросы венецианского сената и папской канцелярии по поводу ареста Влада III, отделывался отговорками, а потом был вынужден выбрать из трех фальшивок одну, выглядевшую, на его взгляд, убедительнее остальных, и послать ее папе римскому в качестве оправдания. Эти фальшивки были сочинены купцами трансильванских общин. Приписываемые Владу письма на имя султана содержали «просьбы о прощении» и предложение сотрудничества. Влад якобы предлагал для искупления своей вины отдать султану всю Трансильванию и помочь завоевать Венгрию.

Большинство современных историков считают письма грубо сфабрикованной подделкой: они написаны в несвойственной Дракуле манере, выдвинутые в них предложения абсурдны, но самое главное – подлинники писем, эти важнейшие улики, решившие судьбу князя, были «утеряны», сохранились только их копии на латинском языке, приведенные в «Записках» папы Пия II. Подпись Дракулы на них, естественно, не стоит. Так что блестящая победа Дракулы над войсками султана оказалась бесполезной: Влад победил врага, но не смог противостоять «друзьям». Предательство молдавского князя Стефана, родственника и друга Дракулы, неожиданно перешедшего на сторону Раду, и еще одного «друга» – венгерского короля Матьяша Корвина стали причиной его длительного заточения.

Итак, что заставило Матьяша выдвинуть столь вздорные обвинения и жестоко расправиться со своим союзником, который в свое время помог ему взойти на венгерский престол? Причиной несчастий Влада Дракулы стали деньги. По свидетельству автора «Венгерской хроники» Антонио Бонфини, Матьяш Корвин получил от Пия II сорок тысяч гульденов на проведение крестового похода, но использовал их не по назначению. Иными словами, постоянно нуждавшийся в деньгах король просто прикарманил значительную сумму и переложил вину за сорванный поход на своего вассала, который будто бы вел двойную игру и интриговал с турками.

К тому же узурпатор венгерского престола Матьяш Корвин считал свое положение шатким: другие претенденты, притязания которых на трон были достаточно обоснованными, принадлежали к могущественным королевским династиям и не оставляли попыток свергнуть его. В такой ситуации ему совсем не хотелось сталкиваться с турецким султаном, что произошло бы, приди он на помощь Цепешу. Арест Влада Цепеша решил сразу несколько проблем: на него можно было переложить ответственность за «исчезновение» денег, свалить неудачу в борьбе с Османской империей, в которую по его собственной вине превратилась победа Дракулы, на самого победителя. Наконец, можно было уладить отношения с Портой, поскольку Раду – новый правитель Валахии – был турецким ставленником.

Однако обвинения в государственной измене, предъявленные человеку, известному в Европе непримиримой борьбой с Османской империей, тому, кто чуть не убил и фактически обратил в бегство покорителя Константинополя Мехмеда II, были достаточно абсурдными. Желая понять, что случилось на самом деле, Пий II поручил своему посланнику в Венгрии Николасу Модруссе на месте разобраться в происходящем. Вот как последний описывал внешность находившегося в венгерских застенках узника: «Он был не очень высоким, но очень коренастым и сильным, с холодным и ужасным видом, сильным орлиным носом, вздутыми ноздрями и тонким красноватым лицом, на котором очень длинные ресницы обрамляли большие, широко открытые зеленые глаза; густые черные брови делали его вид угрожающим. Его лицо и подбородок были выбриты, но имелись усы, вздутые виски увеличивали объем его головы, бычья шея связывала его голову с туловищем, волнистые черные локоны свисали на его широкие плечи».

Модрусса не оставил свидетельств того, что говорил в свою защиту пленник короля Матьяша, но описание его внешности оказалось красноречивее любых слов самого Влада. Вид Дракулы на самом деле был ужасен: распухшая, заметно увеличившаяся в объеме голова и налитое кровью лицо указывали на то, что князя пытали, чтобы заставить признать ложные обвинения, например, подписать сфабрикованные письма и тем самым узаконить действия Корвина. Но Влад, переживший в юности, еще до прихода к власти, ужасы турецкого плена, мужественно встретил новые испытания. Он не оговорил себя, не поставил свою подпись на фальсифицированных документах, и королю пришлось придумывать другие обвинения, не требовавшие письменного признания пленника.

Бывшего господаря обвинили в жестокости, которую он проявлял по отношению к сакскому населению входившей в состав Венгерского королевства Трансильвании. По свидетельству Модруссы, Матьяш Корвин лично рассказывал ему о злодеяниях своего вассала, а затем предъявил некий анонимный документ, в котором обстоятельно, с немецкой пунктуальностью сообщалось о кровавых похождениях «великого изверга». В доносе говорилось о десятках тысяч замученных мирных жителей и впервые содержались рассказы о заживо сожженных нищих, о посаженных на кол монахах, о том, как Дракула приказал прибить гвоздями шапки к головам иностранных послов и прочие подобные истории. Неизвестный автор сравнивал валашского князя с тиранами древности, утверждая, что во времена его правления Валахия напоминала «лес из посаженных на кол». Он обвинял Влада в невиданной жестокости, но при этом совершенно не заботился о правдоподобии своего рассказа. В тексте доноса встречается множество противоречий. Приведенные в документе названия населенных пунктов, где будто бы было уничтожено по 20–30 тысяч человек, до сих пор не могут быть идентифицированы историками.

Что послужило реальной основой для этого доноса? Мы знаем, что Дракула действительно совершил несколько рейдов в Трансильванию, уничтожая скрывавшихся там заговорщиков, среди которых были претенденты на валашский престол. Но, несмотря на эти локальные военные операции, князь не прерывал коммерческих отношений с трансильванскими городами Сибиу и Брашов, что подтверждает деловая переписка Дракулы того периода. Очень важно отметить, что, помимо появившегося в 1462 году доноса, нет ни одного более раннего свидетельства о массовых убийствах мирного населения на территории Трансильвании в 50-е годы XV века.

Невозможно представить, как уничтожение десятков тысяч человек, регулярно происходившее на протяжении нескольких лет, могло бы остаться незамеченным в Европе и не нашло бы отражения в хрониках и дипломатической переписке тех лет. Следовательно, рейды Дракулы в принадлежавшие Валахии, но расположенные на территории Трансильвании анклавы в момент их проведения рассматривались в европейских странах как внутреннее дело Валахии и не вызывали никакого общественного резонанса. На основании этих фактов можно утверждать, что анонимный документ, впервые сообщивший о злодеяниях «великого изверга», не соответствовал действительности и оказался очередной фальшивкой, сфабрикованной по приказу короля Матьяша вслед за «письмом к султану» для того, чтобы оправдать незаконный арест Влада Цепеша.

Но для папы Пия II – а он был близким другом германского императора Фридриха III и в силу этого сочувствовал саксонскому населению Трансильвании – таких объяснений оказалось достаточно. Он не стал вмешиваться в судьбу высокопоставленного пленника, оставив в силе решение венгерского короля. Сам же Корвин, чувствуя шаткость выдвинутых им обвинений, продолжал дискредитировать томившегося в заточении Дракулу, прибегнув, говоря современным языком, к услугам «средств массовой информации». Поэма Михаэля Бехайма, созданная на основе доноса; гравюры, изображавшие жестокого тирана, разосланные по всему миру; наконец, тиражи брошюр (из которых до нас дошли тринадцать) под общим названием «Об одном великом изверге» – все это должно было сформировать негативное отношение к Дракуле, превратив его из героя в злодея.

Влада Цепеша посадили в Пештскую крепость, где обращение с ним было, согласно его княжескому рангу, почтительным, но суровым. Влад был лишен возможности вести переписку, и, следовательно, не мог защитить себя от «черного пиара», заказанного венгерским монархом. Это обстоятельство во многом повлияло на дальнейшее распространение легенд о «ненасытном кровопийце», «зломудром колосажателе» Владе Дракуле.

Из Пештской крепости Влад был переведен в Вышеград – королевский замок в четырех милях от Буды вверх по Дунаю. Большую часть своего плена он провел именно там.

Заточение Дракулы в легендах описывается наиболее красочно. Там фигурируют мрачные подземелья, роман Цепеша с дочерью Матьяша – чтобы видеться с любовником-арестан-том, она приказала прорыть подземный ход. Затем эта женщина даже вышла за Цепеша замуж, для чего ему пришлось принять католическую веру. Все это сказки. Женой Дракулы в то время была не дочь Матьяша (у которого, по всей видимости, вообще не было детей), а его двоюродная сестра. Бракосочетание состоялось еще до ареста Цепеша. Да и сам его плен нисколько не соответствовал распространенному представлению об узниках, сидящих в сырых и темных подземельях, питающихся водой и хлебом… Возможно, так и проходили первые месяцы после его ареста. Но когда Матьяш Корвин убедился, что интерес к персоне пленника угас и под стенами крепости не стоят войска с требованием освободить героя, контроль над арестантом ослабили. Влада поселили в башне Соломона, где он жил вместе с женой, так что для встреч с ней ему не нужно было использовать подземный ход. В заточении родились и сыновья Влада. Старшего нарекли традиционным семейным именем – Влад, а младшего в честь деда назвали Мирчей. В католическую веру Влада никто не обращал: отказ от православия сразу бы лишил его фигуру политической ценности как одного из претендентов на валашский трон. Матьяшу было значительно выгоднее заботиться о добром здравии пленника, который оставался сильной картой в политической игре: реальный претендент на престол Валахии в распоряжении Корвина! Это, с одной стороны, поднимало престиж короля Венгрии, с другой – оказывало психологическое давление на других господарей.

Так Влад Дракула проводил год за годом в башне Соломона в Вышеграде. Вышеградский замок заслужил в то время название «второй Альгамбры», «рая земного». Там было все – от сотен залов до висячих садов, от фонтанов и прудов до библиотеки и площадок для проведения рыцарских турниров. Башня Соломона была роскошным пятиэтажным сооружением, отводимым для содержания самых знатных пленников. Всего за полвека до Дракулы, эти «апартаменты» занимал, живя в заточении, будущий германский император Сигизмунд Люксембургский – покровитель и друг отца Влада Цепеша. Получив свободу и одержав верх в политической схватке, Сигизмунд поселился в той же башне, лишь приказав ее благоустроить. Теперь эти императорские покои достались Владу. Так что, пожалуй, Цепеш в неволе имел все, кроме свободы.

Матьяш, похоже, и не собирался освобождать своего пленника. Как мы уже убедились, пленным Влад приносил ему значительно больше пользы. Устрашающие легенды и рассказы о Дракуле постепенно обрастали все новыми подробностями и распространялись по миру. Рассказывали, например, что он, сидя в темнице, не оставил своих жестоких привычек. Он «ловил мышей и птиц и мучил их так: одну на кол сажал, другой голову отрубал, третью, перья ощипав, отпускал». Таким кровожадным представлен Влад Цепеш и в старорусском «Сказании о Дракуле».

Действительно ли пленник был столь жесток, что, не имея возможности «работать» с человеческим материалом, переключился на животных? Фактически в этом месте описываются те самые виды казни, которые считались «любимой забавой» валашского господаря: сажать на кол, обезглавливать, сдирать кожу. С другой стороны, эпизод с птицами и мышами содержит бытовые подробности, выдающие полное незнание автором того, как в реальности был обставлен плен Цепеша. Так, сообщается, что мышей он ловил сам, а птиц покупал на базаре, и что деньги на жизнь (и, в частности, на покупку бедных птичек) он зарабатывал портняжным ремеслом. На самом деле ни мрачных застенков, полных крыс, ни необходимости портняжничать, чтобы заработать на жизнь, ни игрушечных казней не было.

Вероятнее всего летописец, побывав при дворе короля Матьяша, пересказывал ходившие там слухи и анекдоты, принимая их за правду… Бывший господарь Валахии имел вполне достаточно средств, чтобы «прокормиться», не роняя собственного достоинства, не занимаясь работой, которая традиционно считалась женской. Да и средства на содержание почетного пленника и родственника (все-таки Влад был зятем Корвина) выделялись вполне достаточные, даже для покупки изысканных деликатесов и роскошных одежд. Можно было бы еще предположить, что Цепеш развлекался шитьем в качестве хобби, однако это противоречит всем другим сведениям о нем. Куда вероятнее, что Влад, искусный наездник и заядлый турнирный боец, посвящал свое время излюбленному занятию – тренировкам на турнирном поле.

Похоже, что и сюжет с невинно убиенными птицами и мышами обязан своим существованием «злым языкам» из окружения Матьяша Корвина. Да и сам король, по свидетельству послов, аккредитованных при венгерском дворе, любил рассказывать иностранцам анекдоты о Цепеше. Но не только королю Венгрии было выгодно распространение таких слухов.

Подобное развлечение вполне устраивало и соперников Влада в борьбе за престол – прежде всего семью Дэнешти. Можно проследить, как тексты писем Дана Младшего, одного из претендентов на валашский трон, с которым Влад успел расправиться, обрастая дополнительными подробностями, превращались в небылицы, тешившие слух иностранцев. Эти истории распространялись и купцами-колонистами…

Время шло. Ушел из мира Пий II, и новым главой католической церкви стал Сикст IV. Как и прежде, одним из основных вопросов международной политики оставался вопрос о том, как противостоять турецкой угрозе. Ведь в борьбе с османами католический мир постепенно сдавал свои позиции. Так, Валахия – родина Влада Цепеша – во времена правления Раду Красивого постепенно «отуречивалась», подчиняясь Османской империи. Это не могло не беспокоить папу и европейских правителей. В этой ситуации Цепеш, известный прежде всего как непримиримый борец с турками, становился самым желанным для них кандидатом на престол Валахии. Начались долгие переговоры о его освобождении. Похоже, что первые настойчивые просьбы об освобождении Влада появились в 1468 году, тогда же произошло и «смягчение» условий его заключения. На освобождении Влада настаивал и правитель Молдовы Стефан Великий.

Постепенно Влад Дракула из пленника превратился скорее в почетного гостя, которому все же не позволяли уехать из «гостеприимного» дома. Теперь Дракула вместе с женой был переведен из Вышеграда под домашний арест в Пешт. Здесь условия его заключения нисколько не ухудшились – Владу отвели большой дом с двором и прислугой. Вскоре Дракулу стали приглашать на приемы, он был допущен к венгерскому двору, встречался с иностранными послами. В Пеште ему было позволено и ношение оружия – правда, в пределах дома. Ну а о том, что он не разучился владеть оружием, нам повествует еще одна история о Цепеше. Она приводится в Кирилло-Белозерской рукописи, но, в отличие от рассказа о казнях животных, выглядит куда правдоподобнее и не содержит сказочных элементов. Все бытовые подробности в ней исторически достоверны.

Однажды пристав, с командой подчиненных преследовавший злоумышленника, обнаружил того спрятавшимся во дворе дома Дракулы. Но только он успел схватить злодея, из дома выскочил Цепеш с саблей в руках и отрубил приставу голову. Преступник сбежал, а спутники погибшего ретировались и доложили о случившемся начальству. Начальник подал жалобу королю. Матьяш послал кого-то к Дракуле с вопросом: зачем тот совершил это преступление? Последовал ответ Цепеша: никакого преступления он не совершал. Пристав, по его мнению, не имел права входить на его двор без спросу. Следовало обратиться к самому Дракуле, который и решил бы, что делать с преступником – выдавать венгерским властям или миловать. Всякого, вошедшего без разрешения во владения Дракулы, ждет та же участь. Король, услышав ответ Влада, долго смеялся и оставил дело без последствий.

Как видно, Цепеш считал себя вправе чинить суд в своем доме и настаивал на признании своих прав царствующей особы. И Матьяш Корвин был вынужден признать законность требований собственного пленника, поскольку они вполне соответствовали нормам права того времени. Признание за Дракулой феодальных привилегий свидетельствует и о том, что его не переставали признавать если не господарем, то претендентом на валашский трон.

Между тем переговоры об освобождении Дракулы все продолжались, а Турция усиливала давление, начав угрожать самой Венгрии. Папа римский возобновил призывы к походу на турок, подкрепляя их обещаниями помочь крупными денежными суммами. Стефан Великий, укрепив свое положение, добился того, что Молдову стали считать главной силой, противостоящей в то время султану. У Матьяша снова появилась возможность бороться с Турцией чужими руками.

В 1475 году наступил благоприятный момент для освобождения Дракулы: умер брат Влада – валашский господарь Раду, и на престол стал претендовать Лайош Басараб. Но Корвин не хотел рисковать – за битого двух небитых дают. Дракула был талантливым и опытным политиком, а также одним из немногих военачальников, которые смогли нанести поражение Мехмеду II. Было понятно, что после смерти ставленника султана Раду Красивого в Валахии опять разразится война. Матьяш Корвин принял решение освободить Дракулу и поддержать его в борьбе за престол Валахии. 10 января 1475 года Влад Дракула был освобожден из заточения, которое длилось около двенадцати лет.

Последний бой и последний приют

Самое легкое в жизни – умереть, самое трудное – жить.

А. Азад

Сразу же после освобождения Влад III Цепеш включился в борьбу против турок. Считается, что это было основным условием его освобождения. Корвин начал антитурецкую кампанию, и Дракула стал главнокомандующим его армии. Под его командованием была осадой взята крепость Шабац в Сербии. Затем, уже без венгерского короля, Цепеш продолжил бои в этом крае. Одна из крепостей – Сребреница – была захвачена при помощи коронного приема Влада: он переоделся вместе с полутора сотнями бойцов в турецкую одежду и обманным путем проник в крепость, поддержав затем штурмовавших изнутри.

Цепеш продолжал воевать на сербском фронте до весны 1476 года. Все больше стало раздаваться голосов в поддержку его кандидатуры на престол. Наконец в ноябре 1476 года Влад Цепеш при поддержке Стефана Великого и венгерских отрядов под началом Стефана Батория одержал победу над Лайошем Басарабом и был снова – уже в третий раз – провозглашен господарем Валахии. Судьба подарила Дракуле возможность пережить еще один взлет.

Несмотря на то, что Владу удалось вновь занять престол, большая часть страны ему не подчинялась, и поэтому война с турецкими отрядами, поддерживавшими Лайоша, продолжалась. Какими силами располагал Дракула в этой войне? Прежде всего на его сторону перешла часть войск, до того выступавшими на стороне Лайоша. Но этим войскам не следовало доверять. Стефан Великий не мог долго вести боевые действия в Валахии, так как положение в Молдове также было сложным. Оставив для охраны Цепеша отряд из двухсот лучших бойцов, Стефан возвратился домой. Отозвал свои войска и Матьяш Корвин. Так что вести боевые действия Дракуле пришлось – в который уже раз – самостоятельно.

Около месяца кампания складывалась для него удачно – Цепеш бил турок, постепенно оттесняя их все дальше на юг. Однако в самом конце 1476 года или в первые дни 1477 года Влад погиб в бою. Обстоятельства его гибели излагаются по-разному, все источники сходятся лишь в одном: положение дел складывалось в пользу воинов Цепеша, и именно смерть командира, которую приписывали роковой случайности, боярскому заговору или проискам султана, привела к поражению и почти полному уничтожению четырехтысячной валашской армии.

День гибели Дракулы точно неизвестен, никаких документов об этом не сохранилось. Однако удалось разыскать одно письмо за его подписью, датированное 2 января 1477 года. Так что можно было бы утверждать, что Влад Дракула погиб не ранее этого дня, если бы не существовавшее в господарских канцеляриях обыкновение готовить и подписывать письма чуть раньше проставленной на них официальной даты (вероятно, соответствовавшей моменту отправки).

Относительно причин смерти Влада Цепеша источники выдвигают различные версии, которые объединяет признание лишь одного обстоятельства – он умер в бою. Но пал ли он в битве с турками, был ли убит по ошибке (или не по ошибке) собственными воинами… По одной из версий, он попросту умер в седле – без всякой видимой причины.

Со смертью Влада III Дракулы-Цепеша закончился последний, третий период его правления, и подошел к закату «золотой век» дунайской истории. Век, когда балканские народы переживали очередной вал турецкого нашествия. На юге пали Афины, Морея (государство на Пелопоннесе), Трапезунд. Завершилась славная история Великой Византии. На руинах Константинополя, на глазах у пораженной Европы встал Истамбул, новая сиятельная столица Порты.

На западе Франция переживала последствия Столетней войны. Ее конец совпал со взятием Константинополя турками. Людовик XI вел неустанную борьбу с Карлом Смелым, герцогом Бургундским, которая закончилась знаменитой битвой при Нанси в 1477 году, году гибели Влада Дракулы. На востоке же в 1472 году великий князь московский Иван III растоптал басму хана Ахмата с повелением покориться Золотой Орде. Пройдет восемь лет, и Стояние на Угре положит конец ненавистному монголо-татарскому игу.

Рядом с Валахией, на севере, собирал земли легендарный Матьяш Хуньяди – король-солнце венгерской нации, сюзерен, шурин и виновник злоключений Влада. Под боком правил кузен и единоверец Влада, могучий Штефан чел Маре, Стефан Великий, господарь несокрушимой Молдовы, гений молдавской государственности.

Мы не зря еще раз вспомнили о Стефане Великом и Матьяше Корвине – легендарных правителях Молдовы и Венгрии. И они, и Влад Дракула были не только современниками, но и людьми, связанными родственными отношениями и схожими методами правления, только вот в памяти потомков их образы весьма разнятся. Все эти правители вошли в историю. О каждом из них слагали легенды, пели песни, рассказывались анекдоты… Но именно Владу Дракуле была уготована тяжелая участь еще при жизни – из героя, талантливого полководца и правителя превратиться в персонаж, вызывающего ужас, отвращение – и порой даже восхищение (и такое случается!) своими злодеяниями. В том, как происходило это превращение, предстоит еще разобраться, а пока поговорим о том, где обрел последний приют этот человек.

Во время своего правления Влад Дракула не только предпринимал военные кампании и сажал на кол всех кого не лень (как это представлено в заметках летописцев), но и был покровителем православной церкви, развивал систему образования и оказывал поддержку валашской торговле. Благодаря щедрой помощи Дракулы были сооружены церкви и монастыри, в том числе и знаменитый Снагов монастырь. Именно там, в Снагове, и был погребен Влад Цепеш.

По рассказам монахов, Дракула, как инициатор и «спонсор» строительства монастыря, был погребен под полом церкви у царских врат. Бытует и такое объяснение места захоронения Цепеша: священник, выносящий Святые Дары, каждый раз попирает ногами нечестивца. Но это объяснение явно придумано позже. На самом деле такое расположение могилы было почетным и вполне приличествовало господарю, к тому же вложившему в монастырь значительные средства. Похоже, что новое объяснение появилось под влиянием дурной славы Дракулы уже в XIX веке. Тогда, в начале века, епархией руководили подряд несколько не очень грамотных епископов, считавших Дракулу исчадием ада. При них было уничтожено несколько настенных изображений Влада в разных монастырях и храмах. В 1815 году могилу в Снагове осквернили: надпись с надгробия была сбита.

В 1932 году могила Цепеша была найдена и исследована археологом Дину Россетти. Поскольку монастырь несколько раз попадал в зону военных действий и разрушался, могильные плиты могли быть перепутаны, и Россетти не мог утверждать, что под плитой со сбитой надгробной надписью, находящейся возле царских врат, окажется именно могила Цепеша. Но начинать поиск следовало с этого места.

Оказалось, что могила пуста. Возможно, и до того было известно, что под плитой у царских врат нет никакого захоронения, и именно это и положило начало слухам о том, что Дракула, как настоящий вампир, оставил могилу и пошел наводить ужас на порядочных людей… Но Россетти не отчаялся, продолжил поиски и обнаружил останки Влада под другой плитой, расположенной напротив почетного места, прямо возле входа. Такое положение могилы было не по рангу Цепешу, но его могли выбрать из желания скрыть истинное место погребения.

Что же нашел Россетти, раскопав могилу? Тело господаря к тому времени уже полностью истлело. Сохранились золотые, серебряные и фаянсовые украшения, золотое шитье, детали одежды из шелка и бархата. Поверх всего лежал толстый слой ржавой пыли – все, что осталось от оружия, положенного в гроб. Влада можно было опознать лишь по косвенным признакам: деталям костюма, отвечающим эпохе и его княжескому сану, соответствию места погребения легендам, а также по надетому на шею украшению – веночку из фаянсовых и серебряных цветов, украшенных гранатами, впоследствии опознанному как приз за победу на турнире. Известно, что Дракула в молодости активно участвовал в турнирах, проводимых Яношем Хуньяди в Вышеграде, и даже ездил на большой турнир в Нюрнберг, откуда и мог привезти трофей. Так что можно предположить, что в могиле, найденной Россетти, действительно похоронен валашский господарь.

Интересно, что одет покойник был очень тщательно, в парадные одежды, со множеством украшений. И это, конечно, опровергает те рассказы, согласно которым Цепеш был изрублен на множество частей, а затем монахи собрали его останки на поле боя и похоронили, как смогли, в той одежде, в которой он сражался. Похоже, что в организации похорон принимало участие близкое к Владу лицо, хорошо знавшее его интересы и, возможно, пожелания по поводу погребения. Скорее всего, это была женщина. На эту мысль наталкивает и еще одна находка – под полами одежды был обнаружен шелковый мешочек, в который был вложен женский перстень с несохранившимся камнем.

Кем была эта таинственная незнакомка? У нас, увы, слишком мало сведений о женщинах, близких Цепешу, чтобы утверждать что-либо с уверенностью. Известно, что кузина Матьяша Корвина, которая была супругой Цепеша и оставила ему наследника, к моменту гибели мужа уже была мертва. Предания сообщают еще об одной возлюбленной Дракулы, которая, по легенде, бросилась с башни Поенарского замка, осажденного турками… По некоторым сообщениям, последние годы жизни Влад провел с дочерью одного из верных ему бояр. Возможно, она и давала указания, как обрядить Цепеша для погребения.

Историки нашли сведения и о дальнейшей судьбе славного рода Дрэкулешти. Влад оставил после себя двоих или троих сыновей. Каждый из них претендовал на престол Валахии, а один – Мирча по прозвищу Злодей – даже некоторое время продержался на троне (через много лет после гибели отца). Его потомки, объединившиеся с другими представителями рода, продолжили историю семейства Дрэкулешти, обосновавшись в местечке Питешть. Они уже не претендовали на княжеский ранг, но в местном масштабе были достаточно влиятельны. Кое-кто из современных румын считает, что имеет полное право выводить свой род от легендарного господаря, хотя его фамилию не сохранил никто.

Валахия после гибели Влада на долгое время подпала под турецкое влияние. Один за другим сдавались османам города. Европейские страны были не в состоянии дать султану отпор. Но теперь, после смерти Дракулы, можно было свалить вину за это на погибшего. Так что распространение небылиц о нем усилилось. В ход было пущено не так давно изобретенное книгопечатание. Надо отметить, что король Матьяш, оставивший о себе память как о строителе церквей, покровителе искусств и наук, одним из первых внедрил в своем королевстве книгопечатание. Имели доступ к печатному станку и купцы в Германии, тесно связанные со своими трансильванскими соплеменниками. И те, и другие на протяжении довольно длительного времени печатали устрашающие истории о Дракуле, в которых фантазии перемешались с реальностью, а количество жертв «зломудрого правителя Валахии» увеличилось в тысячи раз. И издавали эти книги, между прочим, уже вовсе не по политическим соображениям, а лишь из корысти – рассказы о Дракуле стали одними из первых печатных бестселлеров в истории. Впрочем со временем читающая публика переключилась на другие «шедевры», и о валашском «злодее» забыли на несколько веков. Рассказы о Дракуле сохранились лишь в старинных изданиях, летописях и народной памяти – преданиях румынских крестьян.

Из героев в злодеи

Каждый, кто идет в жизни собственным путем, – герой. Каждый, кто осуществляет то, на что способен, – герой…

Герман Гессе

Так был ли Влад Цепеш злодеем? И в какой степени привычный нам художественный образ соответствует реальному человеку? Есть ли вообще сходство между Владом III и графом Дракулой? Все эти вопросы встают перед нами, если мы задумываемся над судьбой валашского правителя.

Как мы уже выяснили, Влад III был сильным и смелым человеком, талантливым полководцем и способным администратором. Это подтверждают даже настроенные против него исторические источники. В частности известно, что володарь, воодушевляя воинов личным примером, дрался во время боя в первых рядах. Цепеш всегда лично возглавлял войско, предпочитал рискованные операции с малым войском планомерным долговременным осадам и затяжным военным кампаниям. Сохранились подписанные им грамоты, в которых он дарил крестьянам земли, жаловал привилегии монастырям, в договорах с Турцией скрупулезно и последовательно отстаивались права всех граждан Валахии. Мы знаем, что Дракула настаивал на соблюдении церковных обрядов погребения для казненных преступников, и этот важный факт полностью опровергает утверждение о том, будто он сажал на кол исповедовавших христианство жителей румынских княжеств. Известно, что он строил церкви и монастыри, основал Бухарест, с отчаянной храбростью сражался с турецкими захватчиками, защищая свой народ и свою землю. Многие, включая султана Мехмеда II, высказывали мнение, что будь Цепеш чуть удачливее и располагай он большими ресурсами, он бы сотворил многое.

Во многих народных сказаниях Цепеш предстает как «царь-заступник», идеальный правитель, которым можно только восторгаться. Румынские крестьяне несколько веков рассказывали, что при нем мамалыгу варили якобы не на воде, а на молоке, так как молоко было дешевле воды. Еще одна легенда утверждает, что во времена княжения Влада можно было положить посреди улицы золотую монету, а через неделю прийти и поднять ее с того же самого места – ведь тогда царила справедливость. Похоже, что Влад и при жизни был чрезвычайно популярен в народе, да и сейчас нередки попытки представить Дракулу национальным героем, который в сжатые сроки расправился с преступностью в стране, собрал мощную армию, добился независимости маленького государства в окружении «крупных хищников» – Турции и Венгрии.

Таким образом, перед нами предстает два образа Дракулы. Одного мы знаем как национального героя Румынии, мудрого и храброго правителя, мученика, преданного друзьями и около трети жизни проведшего в тюрьмах, оболганного, оклеветанного, но не сломленного. Однако нам известен и другой Дракула – герой анекдотических повестей XV века, маньяк, а позже и вовсе проклятый Богом вампир. И этот последний образ наиболее популярен.

Влад Дракула прожил яркую и трагичную жизнь: он трижды восходил на престол Валахии, и все три его правления были недолгими; он много лет жил в турецком плену, потом еще больше времени провел в плену у родственника, Матьяша Корвина. Не предавал друзей, но сам был неоднократно предан. Так почему же, вопреки фактам, свидетельствующим о том, что валашского князя «подставили» и оклеветали, молва продолжает приписывать ему злодеяния, которые он никогда не совершал?

Противники Дракулы ссылаются на множество источников – деятельность Влада Цепеша была изображена в десятке книг – сперва рукописных, а затем и печатных, созданных в Германии и в некоторых других европейских странах. Среди немецких следует выделить печатные памфлеты XV века, повествующие о «садистических» деяниях господаря-изверга, а также стихи венского миннезингера Бехайма аналогичной тематики. Точка зрения венгров представлена итальянским гуманистом Бонфини, автором латинской хроники, подвизавшимся при дворе Матьяша Корвина. О православном государе, сжигавшем католические монастыри, писали католики.

Греческие хронисты относятся к Дракуле с большей симпатией. Однако и эти историки – Дука, Критовул, Халкокондил – главным образом пересказывают истории о его свирепых «шутках». Так что все эти многочисленные произведения разных авторов сообщают о жестокости Влада! А хроник, в которых Цепеш предстает в качестве творящего благочестивые дела правителя, увы, нет.

Опровергнуть такие аргументы несложно. Анализ произведений, в которых говорится о злодеяниях Дракулы, доказывает, что все они либо восходят к рукописному доносу 1462 года, оправдывавшему коварный арест валашского князя и написаны явными врагами Цепеша, либо людьми, находившимися при венгерском дворе во времена правления Матьяша Корвина, который, как мы уже говорили, был заинтересован в распространении небылиц о Дракуле, да и сам нередко рассказывал зловещие истории о своем узнике.

Однако кроме европейских документов (немецких, венгерских и прочих) существует и ряд русских хроник, в которых изображается деятельность Влада Дракулы. С этими документами разобраться несколько сложнее.

Самой первой русской «хроникой зверств Дракулы» было «Сказание о Дракуле воеводе», написанное русским послом в Венгрии дьяконом Федором Курицыным. На Руси в те времена было очень мало сведений о «далеком Западе», а «Сказание о Дракуле воеводе» было вообще первым проникновением валашской тематики в русскую письменность. Сказание специфично тем, что основано на сведениях, собранных за границей, и за границей же и создавалось. Историки доказали, что сведения для своей повести о Дракуле Курицын также черпал из венгерских и немецких источников. Русский посол вернулся на родину в 1485 году с уже готовым «Сказанием». Похоже, оно стало довольно популярным, известно несколько рукописных копий этой повести, старейшая из которых была переписана в 1490 году иеромонахом Кирилл о– Белозерского монастыря Ефросином. Поэтому «Сказание» нередко называют Кирилл о– Белозерской рукописью.

Федор Курицын имел возможность написать свое сочинение на основе письменных источников и устных рассказов, услышанных во время пребывания в Венгрии и Молдавии. Задержанный в 1484 году в Турции, дипломат получил и вынужденный досуг, который мог использовать для письменных занятий, и к этому времени, видимо, и следует относить время написания «Сказания» – то есть через семь лет после смерти Цепеша.

Однако можем ли мы утверждать, что Курицын мог адекватно оценить события, происходившие в Валахии? Важно учитывать, что автор, описывая Валахию, собирал сведения в Венгрии (и, возможно, в Молдове). Валахия оставалась для него непознанной страной, в которой он никогда не был, и потому католическая Венгрия в повести Курицына зримее и понятнее, чем православная Румыния. Валахия у Курицына мифична, ведь автор, с одной стороны, использовал для создания текста устные анекдоты, в которых информация подавалась согласно фольклорно-мифологическим законам, с другой стороны, «Сказание» само строилось в традициях былинного творчества. Румыния изображена сказочным государством без каких-либо этнографических особенностей и названия столицы. Валахия предстает страной Дракулы и суровых и сильных (вроде Влада Монаха) воевод, а сам Дракула – демоническим государем со всеми подобающими атрибутами: жестокостью, остроумием, даром колдуна. Однако его образ отнюдь не противопоставляется привычному на Руси образу властителя. Скорее, этот образ изначально строится как ирреальный, похожий на правителей в ставших популярных позднее сказаниях о «повелителях Востока».

Уже само начало «Сказания» настраивает читателя против главного героя: «Был в Мунтянской земле (то есть в Валахии) воевода, христианин греческой веры, имя его по-валашски Дракула, а по по-нашему Дьявол. Так зломудр был, что каково имя, такова была и жизнь его». Так что толкование имени Дракулы как «сына Дьявола» встречается уже через несколько лет после смерти Влада. Это связано с тем, что во время «информационной войны», которую вел Корвин против Цепеша, имя валашского господаря «сын Дракона» стали рассматривать как указание на апокалиптического «великого дракона, древнего змия, называемого диаволом и сатаною, обольщающего всю Вселенную».

Все «Сказание» посвящено жизни Влада Дракулы, которая изобилует зверствами и убийствами. Однако, в отличие от немецких и венгерских источников, русские летописцы пытались найти для жестокостей Влада более благородные объяснения и расставляли акценты так, чтобы те же самые поступки выглядели в данных обстоятельствах и более логично, и не так мрачно. Недаром легенды о Дракуле стали популярны во времена значительно более жестокого деспота – Ивана Грозного, который, по-видимому, многому научился у описанного в летописях «сына Дьявола». Так что можно утверждать, что русские источники относились к Дракуле скорее благожелательно.

Популярными легенды о Дракуле стали и в Западной Европе, где кровожадную изощренность воспринимали в качестве некоей восточной экзотики, абсолютно неуместной в «цивилизованной» державе. Но и там нашлись подражатели: Джон Типтофт, граф Уорчестер, наслушавшись об эффективных «дракулических» методах во время дипломатической службы при папском дворе, в 1470 году стал сажать на кол линкольнширских мятежников. Но его кровавая инициатива не нашла поддержки: самого графа Уорчестера казнили. Согласно приговору, его поступки противоречили законам страны.

Предания о «жестоком правителе Дракуле», распространяясь по миру, проникли и в Валахию, где широко растиражированные истории о деяниях «великого изверга» трансформировались в псевдофольклорные повествования. Эти сказания на самом деле не имеют ничего общего с теми народными преданиями, которые были записаны фольклористами XIX века в районах Румынии, непосредственно связанных с жизнью Дракулы. Они колоритны, во многом совпадают с иностранными источниками, но в качестве опоры для поиска истины служить не могут. Что же касается турецких хроник, то оригинальные эпизоды, не совпадающие с немецкими произведениями, заслуживают более пристального внимания. В них турецкие хроникеры, не жалея красок, описывают жестокость и храбрость наводившего ужас на врагов Казыклы-бея и даже признают тот факт, что он обратил в бегство самого султана.

Проанализировав источники XV столетия, можно уверенно утверждать, что Дракула не совершал приписываемых ему чудовищных преступлений, так что сравнения со Сталиным, Гитлером и другими «демоническими личностями» неуместны. Влад Цепеш действовал в соответствии с жестокими законами войны и не менее жестокими нравами своего времени. Уничтожение агрессора на поле боя нельзя приравнивать к геноциду мирного населения, в коем Дракулу обвинял заказчик анонимного доноса. Рассказы о зверствах в Трансильвании, за которые Цепеш и получил репутацию чудовища, оказались клеветой, преследовавшей конкретные корыстные цели.

Один из современных исследователей-любителей решил проблему соотношения правды и лжи о Цепеше просто. Он решил: раз немецкие источники поносят Влада, а русские – выгораживают, возьмем только те рассказы, которые содержатся и там, и там. Эти уж точно будут соответствовать истине. Увы, такой метод неправилен. Русские манускрипты написаны, как уже доказано учеными, на основе немецких. Они изображают Цепеша в несколько более умеренных тонах, но уж если ему было приписано какое-то деяние, то оно так и осталось приписанным, лишь с другим объяснением. Так что если в немецком источнике содержалась ложь, то в русском она тоже осталась. Но что делать, других описаний этих событий не найдено.

Не найдем мы и хроник, восхваляющих Влада Цепеша. И это также легко объяснимо. Ведь в XV веке, как и ранее, в Валахии вообще не велись хроники. Ни княжеские, ни монастырские. Сохранились лишь деловые письма самого Дракулы да поздние записи фольклорных преданий. Но даже если бы хроники и велись – слишком недолгим оказалось правление Дракулы. Он просто не успел, а возможно, и не посчитал необходимым обзавестись придворными летописцами, в обязанности которых входило бы восхваление правителя. Иное дело – прославившийся своей просвещенностью и гуманизмом король Матьяш, «со смертью которого умерла и справедливость», или правивший без малого полвека молдавский князь Стефан, предавший в свое время Дракулу и посадивший на кол две тысячи румын, но при этом прозванный Великим и Святым. Так что в «информационной войне» против Дракулы его противники победили, оклеветав Влада на века.

Дракула – вампир?

Вот умер человек. Кладем его в могилу —

И вместе с ним добро, что сделать он успел.

И помним только то, что было в нем дурного.

Уильям Шекспир

Сказания, хроники, летописи, легенды… Во всех этих источниках Влад Дракула предстает как жестокий правитель, тиран. Но откуда взялись легенды о том, что он был вампиром?

Возможно, вас ждет разочарование, но настоящий Дракула кровь не пил. В Румынии, где историю правления этого князя дети изучают в школах и установлен памятник валашскому господарю Владу Цепешу, а его именем назван небольшой город под Бухарестом, это знает практически каждый. Возможно, правителем он был жестоким. Источники утверждают, что он жег, сдирал кожу, вспарывал животы, отрубал руки и ноги, отрезал носы, забивал гвозди в голову и, конечно же, в огромных количествах сажал на кол. Но чтобы пить кровь…

Оклеветал Влада ирландец Брем Стокер, когда писателю понадобилось имя для главного героя его нового романа о вампирах. Знакомый будапештский профессор, ставший в награду за содействие в написании книги прототипом борца с вампирами в романе, подсказал автору имя Дракулы, репутация которого соответствовала колориту романа.

Роман вышел в 1897 году и стал бестселлером. Затем образ вампира графа Дракулы был подхвачен кинематографом и благодаря своей эффектности стал чрезвычайно популярен. Количество фильмов о Дракуле исчисляется сотнями, и все время появляются новые. Естественно, кинообраз бесконечно далек от реального облика исторического Цепеша.

Далек от реального облика Дракулы и герой Стокера. Кроме имени и приблизительного места действия, ничего реального в романе не осталось. Дракула назван в романе графом, хотя даже еще не будучи господарем, то есть князем, он имел право на титул герцога. Местом его жительства в романе названа северная Трансильвания, а в реальности Влад был связан в основном с южными районами этой страны, был господарем в Валахии. Никакие легенды никогда не связывали Дракулу с вампиризмом, хотя с его именем ассоциировались мифы об оборотнях, которые в XIX веке переплелись с мисЬами о вампирах.

Впрочем, Стокер писал свой нашумевший роман не на голом месте, он опирался на тот же самый фольклор, сбору которого посвятил немало времени и сил. Возникли ли эти легенды при жизни Влада Цепеша – или это произошло позже?

В упоминавшемся русском «Сказании о Дракуле воеводе» есть немало мистических моментов: например, там рассказывается такая история: «Изготовили мастера для него (Дракулы) железные бочки; он же наполнил их золотом и погрузил в реку. А мастеров тех повелел изрубить, чтобы никто не узнал о его окаянстве, кроме тезки его дьявола». Казалось бы, в сопоставлении с прочими описываемыми деяниями Дракулы, убийство им мастеров кажется ординарным злодейством, и можно недоумевать, почему именно здесь автор «Сказания» вспоминает о дьяволе. Дело, вероятно, в том, что этот эпизод указывает на колдовские, сатанинские качества воеводы. Ведь, согласно фольклорным представлениям, клады прячут разбойники и колдуны, разбойники используют волшебные предметы, едят человеческое мясо, умеют превращаться в зверей и птиц, им ведомы запретные слова, которым повинуются люди, животные и предметы. Фольклорные грабители не только умеют грабить, они знают, как хранить награбленное. Такое знание доступно не всякому смертному и, судя по фольклорным текстам, это знание – волшебное. На Руси также бытовало поверье, что клады прячут с зароком и даются тому только, кто исполнит зарок, а согласно румынским преданиям, одной из причин неупокоенности мертвеца бывают спрятанные им при жизни сокровища. С помощью приведенного эпизода автор «Сказания» как бы подчеркивает, что валашский господарь не просто тезка дьявола, но и действует словно колдун, по определению с дьяволом связанный. Так что история закапывания Дракулой клада с последующим убийством свидетелей перекликается с целым пластом подобных историй о колдунах.

Интересным кажется и то, что в поздних легендах о смерти Дракулы источники на удивление единодушны относительно того, что стало с телом князя после смерти: его проткнули насквозь, а затем отсекли голову – по одной из версий, чтобы отправить турецкому султану в знак преданности. Однако любой поклонник жанра ужасов знает, что именно так и следует поступать с телами вампиров. Стала популярной и легенда о том, что Дракулу монахи захоронили так, чтобы входящие попирали прах ногами.

Еще одной причиной, по которой распространилось мнение о том, что Дракула стал вампиром, явился сюжет о переходе Влада в католичество. Документальных подтверждений тому нет, напротив, Цепеш был похоронен не как католик, но как православный, в монастыре. Но, тем не менее, распространилась легенда о том, что томившийся в тюрьме володарь был вынужден принять католичество, чтобы получить свободу. Авторам немецких печатных брошюр это его деяние послужило поводом к некоторому оправданию Дракулы, в соответствии с распространенным сюжетом о злодее (разбойнике, тиране), исправившемся после крещения и покаяния. У румын же, напротив, существует поверье: православный, отрекшийся от своей веры, непременно становится вампиром, ведь переходя в католичество, православный, хотя и сохранял право на причащение Телом Христовым, отказывался от причастия Кровью, поскольку у католиков двойное причастие – привилегия клира. Соответственно, вероотступник должен был стремиться компенсировать «ущерб», а коль скоро измена вере не обходится без дьявольского вмешательства, то и способ «компенсации» выбирается по дьявольской подсказке. В XV веке тема вероотступничества была очень актуальна. Именно тогда, например, гуситы воевали со всем католическим рыцарством, отстаивая «право Чаши» (т. е. право причащаться Кровью Христовой, будучи католиками-мирянами), за что их и прозвали «чашниками». Борьбу с «чашниками» возглавлял император Сигизмунд Люксембург, и как раз тогда, когда отец Дракулы стал «рыцарем Дракона».

Получается, что зловещая репутация вампира могла складываться еще при жизни валашского воеводы. Современники вполне могли видеть в Дракуле упыря, однако следует учитывать, что их представление о вампирах существенно отличалось от нынешнего, сложившегося благодаря литературе и кинематографу. В XV веке упыря считали колдуном, чернокнижником, обязательно заключившим союз с дьяволом ради благ мирских. Такому колдуну-вампиру кровь нужна для совершения магических обрядов. К примеру, современник Дракулы знаменитый Жиль де Ре, маршал Франции, вошедший в историю благодаря изуверским казням и пыткам, подозревался в колдовстве: предполагалось, что он, будучи магом, использовал кровь и внутренности жертв. Не исключено, что и кровавые расправы Влада Цепеша воспринимались аналогично – колдуну-вероотступнику тем более полагалось быть изощренно жестоким, сладострастно экспериментировать с человеческим телом и кровью. Любопытная параллель есть и в русской литературе: колдун-оборотень из повести Гоголя «Страшная месть» – вероотступник, причем перешедший именно в католичество, и он, подобно Дракуле, хранит в земле несметные сокровища.

Не следует легкомысленно относиться к легендам, ведь еще несколько десятилетий назад подобное отношение к вампирам вообще вызвало бы негодование у многих жителей Трансильвании. Для них и их предков вампир (он же упырь, вурдалак, вукодлак) вовсе не был страшной сказкой. Он часто воспринимался гораздо прозаичнее – как вполне конкретная напасть, нечто вроде смертельно опасной заразной болезни. Именно в Трансильвании и прилегающих к ней областях Южной Европы люди на протяжении столетий верили в существование живых мертвецов и приводили в подтверждение своей веры множество случаев, нередко подтвержденных десятками свидетелей.

Если обобщить эти, в общем-то, похожие истории, вырисовывается следующая картина. Вампирами, как правило, становятся люди, отрекшиеся от Христа, но захороненные в земле, освященной по христианскому обряду. (А так, по легенде, и обстояло дело с Владом Цепешем). Они не могут найти упокоения и мстят за это живым. Интересно, что вампиры предпочитают нападать на своих родственников и близких друзей.

Вампиризм в представлениях жителей Трансильвании действительно напоминает заразную болезнь – укушенный вампиром после смерти сам превращается в вампира. Интересно, что описаны случаи передачи вампиризма через животных. След от укуса напоминает укус пиявки, только расположен на шее или в области сердца. Если не принять своевременных мер, пострадавший начинает быстро терять силы и умирает без иных видимых причин через одну – две недели. Меры же для лечения человека, подвергшегося нападению вампира, народная традиция предлагает довольно специфические. Это отнюдь не цветы чеснока, крест и оградительные молитвы как в романе Стокера. В Южной Европе главным и самым действенным средством в такой ситуации считалась земля с могилы вампира, перемешанная с его кровью. Этим снадобьем следует натереть место укуса, а самого вампира обязательно уничтожить. Но его сначала нужно обнаружить. Для этого достаточно раскопать все подозрительные могилы, там и скрывается вампир, которого несложно отличить от обычного мертвеца. Тело вампира не подвержено тлению и трупному окоченению, конечности сохраняют гибкость, глаза обычно открыты. У него продолжают расти ногти и волосы, а во рту полно свежей крови.

Самым испытанным и распространенным средством уничтожения вампиров в Трансильвании, как и во многих иных местах, считается осиновый кол, который нужно загнать упырю в сердце. Однако не всегда данная мера оказывается достаточной. Поэтому кол обычно сочетают с отрубанием головы и последующим сожжением трупа. Стрельба же серебряными пулями у «знатоков» считается не более чем нелепыми дилетантскими фантазиями в стиле голливудских вестернов. Интересно, что в рассказах о появлении вампиров и борьбе с ними крайне редко можно встретить упоминание о священнике и практически отсутствует обращение к церковным Таинствам как средству защиты от живых мертвецов. Похоже, все связанное с вампирами и верой в их существование есть порождение наиболее темной стороны народной фантазии, по сей день тесно связанной с язычеством. Вместе с тем, иногда рассказы о вампирах и их жертвах становятся формой проявления народного юмора. Так, наряду с многочисленными зловещими преданиями, известен рассказ о трусливом крестьянине, которому случилось поздно вечером возвращаться домой мимо деревенского кладбища. Поравнявшись с крайними могилами, он услышал, как кто-то грызет кость. Крестьянин страшно испугался, решив, что слышит звуки, сопровождающие ужасную трапезу вампира. Вспомнив средства, рекомендованные в таких случаях, наш храбрец решил подобраться поближе и натереться землей с могилы предполагаемого вампира. Осторожно пробираясь на звук по кладбищу, он действительно увидел разрытую яму. Затаив дыхание, крестьянин подошел ближе и увидел собаку, которая грызла кость. Едва он успел облегченно вздохнуть, как собака, решившая, что пришелец хочет отнять кость, бросилась на него и укусила за руку. На сюжет этого народного анекдота А.С. Пушкин написал шутливое стихотворение «Вурдалак».

Трусоват был Ваня бедный:

Раз он позднею порой,

Весь в поту, от страха бледный,

Чрез кладбище шел домой.

Бедный Ваня еле дышит,

Спотыкаясь, чуть бредет

По могилам; вдруг он слышит, —

Кто-то кость, ворча, грызет.

Ваня стал; – шагнуть не может.

Боже! думает бедняк,

Это, верно, кости гложет

Красногубый вурдалак.

Горе! малый я не сильный;

Съест упырь меня совсем,

Если сам земли могильной

Я с молитвою не съем.

Что же? вместо вурдалака —

(Вы представьте Вани злость!)

В темноте пред ним собака

На могиле гложет кость.

Шутки – шутками, легенды – легендами, но окончательно Влад Цепеш стал вампиром все-таки с легкой руки Брема Стокера, в конце XIX века. Это было время, когда писатели активно использовали народные сказания и древние источники как основу для своих произведений. Сам Стокер долгое время исследовал народные поверия, чтобы использовать их в романе, знакомился с историческими источниками. Интересно, что в это же время к «вампирской» теме обратились еще два, несомненно, куда более талантливых писателя: Проспер Мериме и Алексей Константинович Толстой. Однако их «Локис» и «Упырь» не повлекли за собой такой длинной череды продолжений, перепевов, экранизаций, как «Дракула» Стокера. Его успех обусловлен отнюдь не только литературными достоинствами книги, а потрясающим, стопроцентным попаданием в выборе героя – своеобразным обаянием настоящего Влада Цепеша, господаря валашского Дракулы.

Благодаря многочисленным экранизациям романа Стокера, образ Дракулы стал своего рода символом Трансильвании. На месте, где, якобы, находилось жилище Влада, сооружен «средневековый» замок. В нем ежегодно проходит международный фестиваль Дракулы. Конечно, этот фестиваль не имеет ничего общего с ужасами настоящей «черной мессы» и больше напоминает знаменитый американский Хэллоуин. В Румынии сооружен огромный «Дракулаленд», в котором можно приобщиться к развлечениям в стиле хоррор… Так Дракула из национального героя почти официально превратился в своеобразный румынский бренд. Город, в котором родился Влад Цепеш – Сигишоара – стал вселенской столицей вампиризма.

Дракуломания ширится и притягивает и ученых. Так, в 1994 году группа румынских историков учредила «Трансильванское общество Дракулы» – «ассоциацию, стоящую вне политики и стремления получать доходы, но целиком посвященную анализу феномена проникновения в Румынию западноевропейского мифа о Дракуле». Хотя меркантильные вопросы оказались историкам все же не чужды, поскольку большинство туристических маршрутов по «следам боевой славы» Влада Цепеша находится в ведении общества. «Общество Дракулы» раз в четыре года проводит в Сигишоаре весьма представительный международный научный конгресс. Еще бы – одних только клубов поклонников графа в мире насчитывается более 4 тысяч!

Мифическому Дракуле посвящено множество романов и повестей, статей в газетах и журналах, и даже множество томов научной литературы. Фильмография «Дракулиады» на сегодняшний день насчитывает около сотни картин – от экранных шедевров до откровенных пародий. Не говоря уже о множестве ролевых компьютерных игр вроде «Камарильи», «Маскарада», «Дракулы» и прочих.

Но как бы не распространялся масскультурный миф о «графе Дракуле», все-таки не стоит забывать, что Влад Цепеш был реальным историческим правителем, человеком неординарным и неоднозначным, непохожим ни на одного из своих экранных и литературных героев. Взгляните на прижизненный портрет Дракулы. Человек, изображенный на холсте, совсем «не тянет» на кровожадного садиста и маньяка. В выражении его лица, отмеченного печатью глубокого ума и твердой воли, есть что-то философское, а сочетанием улыбающихся глаз и саркастической складки рта он напоминает Монтеня (если судить по дошедшим до нас портретам последнего), жившего веком позже. Привлекают внимание большие, страдальческие, красивые глаза Влада. Можно предположить, что на долю этого человека выпали жестокие испытания и лишения, что он скорее мученик, нежели изверг, жертва, а не палач.

Секреты Леонардо

Секреты Леонардо

Подобно тому как хорошо прожитый день приносит счастливый сон, так и хорошо прожитая жизнь влечет за собой счастливую смерть.

Леонардо да Винчи

Леонардо да Винчи… Таинственный гений, о котором нам так мало известно. Исследователи теряют покой из-за улыбки Джоконды. В своих прозрениях Леонардо опередил науку на много столетий. И лишь сейчас мы можем по достоинству оценить множество его идей и попытаться проникнуть за завесу тумана – «сфумато» (той «туманной» техники живописи, которую придумал Леонардо и которую до сих пор никому не удалось повторить), чтобы осознать всю многогранность этого уникального таланта.

В одном из каменных домов городка Винчи, расположенного в горах Тосканы, 15 апреля 1452 года родился, пожалуй, самый прославленный гений Возрождения (а может, и всех времен) – Леонардо. Исследователь загадочных явлений, создатель тревожащих воображение улыбок, в которых кроется бесконечная глубина, рук, указывающих в неизвестность, он казался современникам волшебником.

Загадка Леонардо начинается с его рождения. Он был незаконнорожденным сыном женщины, о которой почти ничего не известно. Мы не знаем ни ее фамилии, ни возраста, ни внешности, не знаем, была ли она умна или глупа, училась ли чему-либо или нет… Биографы Леонардо называют ее молодой крестьянкой. У нас нет причин не верить им. Правда, легенды, которые рассказывают в городе Винчи о своем знаменитом земляке, гласит, что матерью Леонардо была хозяйка таверны красавица Катерина.

Об отце Леонардо, Пьеро да Винчи, известно гораздо больше, но тоже недостаточно. Он был нотариусом и происходил из семьи, которая обосновалась в Винчи в XIII столетии. Четыре поколения его предков также были нотариусами, достаточно предприимчивыми, чтобы стать землевладельцами и войти в число состоятельных горожан, носящих титул «сеньор», который по наследству перешел и к отцу Леонардо.

Мессир Пьеро, которому на момент рождения сына было около двадцати пяти, обладал впечатляющими «мужскими достоинствами»: дожив до семидесяти семи лет, он четыре раза состоял в браке, трех своих жен успел похоронить, был отцом двенадцати детей, причем последний ребенок появился на свет, когда Пьеро да Винчи было семьдесят пять. По всей видимости, в нотариальной практике он также добился существенных успехов: когда ему было уже за тридцать, он переехал во Флоренцию и основал там свое дело. Его уважали, особенно в среде аристократии.

В эпоху Возрождения к незаконнорожденным детям относились достаточно спокойно. Часто виновники их появления на свет признавали свое отцовство, давали детям хорошее образование, герб, завещали имущество.

Известно, что «непогрешимый» папа Александр VI Борджиа качал на своих святейших коленях четырех собственных детей. Не отказался от сына и первенца и господин Пьеро – маленький Леонардо был признан своим отцом и крещен в его присутствии. Однако в дом отца он был взят далеко не сразу. Вскоре после рождения его вместе с матерью отправили в деревню Анхиано, расположенную недалеко от Винчи, и где мальчик оставался около четырех лет, в течение которых мессир Пьеро успел в первый раз жениться – на шестнадцатилетней девушке, занимавшей на социальной лестнице более высокую ступень, чем мать Леонардо.

Но, увы, надеждам на быстрое появление сына и наследника не суждено было сбыться – молодая жена оказалась бесплодной. Возможно, по этой причине Леонардо в возрасте приблизительно четырех с половиной лет и был взят в городской дом, где оказался на попечении многочисленной родни: дедушки, бабушки, отца, дяди и приемной матери. В налоговом реестре, относящемся к 1457 году, он был официально упомянут как незаконнорожденный сын Пьеро да Винчи.

О том, каким было детство Леонардо, нам тоже мало что известно. В уже более поздние годы он увлекался ботаникой, геологией, наблюдениями за полетом птиц, игрой солнечного света и тени, движением воды. Все это свидетельствует о его любознательности и еще о том, что в молодости он много времени проводил на свежем воздухе, прогуливаясь по окрестностям городка. Эти окрестности, которые мало изменились за последние пятьсот лет, и сейчас едва ли не самые живописные в Италии. Винчи располагается на склоне горы Монте-Альбано, одной своей стороной спускаясь в долину Арно, где находится

Флоренция. Другой стороной городок поднимается вверх, к скалам, где среди мшистых уступов находятся многочисленные пещеры и текут холодные стремительные ручьи. На склоне горы, там, где позволяют условия, крестьяне распахивают небольшие поля и разбивают виноградники. Старые оливы, чьи кроны обрезаны в форме бокалов, чтобы лучше улавливать солнечный свет, рядами стоят вдоль дорог. Повсюду можно увидеть множество миндальных деревьев. Среди них темнеют кипарисы, напоминающие хвосты огромных лисиц. Воздух так чист, что с горы Монте-Альбано можно увидеть Средиземное море, которое находится в шестидесяти пяти километрах от городка.

Среди более семи тысяч страниц рукописей и рисунков Леонардо, сохранившихся до наших дней, нет ни одной, которая касалась бы его юности. У него вообще чрезвычайно мало заметок, имеющих отношение к собственной жизни. Лишь однажды, излагая на бумаге теорию формирования рек, он обронил название деревни, в которой жил в детстве – Анхиано… и тут же зачеркнул это слово.

Его образование было таким же, как у всякого живущего в маленьком городке мальчика из хорошей семьи: он учился чтению, письму, основам математики и «языку ученых» – латыни. Это было, пожалуй, самое сложное испытание для Леонардо – латынь никак ему не давалась, но он вынужден был «бороться» с ней до конца своих дней: большая часть книг, представлявших для него ценность, была написана именно на этом языке, несмотря на то, что как раз в эпоху Возрождения все чаще стали использовать народный итальянский язык в литературе, а ко времени смерти Леонардо на итальянском уже было опубликовано множество книг. Между тем Леонардо прекрасно сознавал недостатки своего образования, отсутствие в нем системы и глубины и впоследствии чувствовал необходимость защищаться, так как постоянно находились критики, которые говорили, что он «не эрудит».

Можно также предположить, что в школе вызывала сложности не только латынь, но и… письмо! Человек, которого можно без сомнения назвать гением, и писал не как «простой смертный»: почерк Леонардо удивителен, он пишет справа налево, а буквы перевернуты так, что текст легче читать с помощью зеркала. Исследователи выдвинули массу версий, пытаясь разгадать эту тайну. Одна из версий гласит, что он хотел защитить свои научные идеи от любопытствующих, другая, – что он был еретиком и постоянно жил в страхе разоблачения и наказания. Но и та, и другая версия не выдерживают критики, ведь еретиком Леонардо был не больше, чем многие другие люди его времени, а свои мысли он не только не скрывал, но даже наоборот, при любой возможности стремился публиковать. К чему же тогда такие сложности в написании текстов? Наиболее логичным объяснением особенностей его почерка является предположение, что он был левшой и для него было просто удобнее так писать. Но при необходимости, например, когда он отсылал кому-то письмо, он писал, как все люди.

Школьные занятия, прогулки, игры, домашние дела – неужели таков весь список дел, который занимал время юного Леонардо? Неужели он ни разу не взял в руки кисть или карандаш? Ответ на этот вопрос содержится в одном из самых старых рассказов о его жизни. В истории рассказывается, как однажды к отцу Леонардо подошел крестьянин из его поместья и показал ему круглый щит, вырезанный из древесины фигового дерева. Он попросил мессира Пьеро взять этот щит с собой во Флоренцию (куда тот отравлялся по долгу службы) для того, чтобы какой-нибудь художник там его расписал. Конечно, если бы мессир Пьеро не был хорошо знаком с этим крестьянином, тот не обратился бы с такой просьбой к сеньору. Однако крестьянин был замечательным птицеловом и рыболовом и поставлял дичь и рыбу семейству Пьеро, поэтому отец Леонардо согласился. Но вместо того чтобы передать щит профессиональному художнику, он отдал его Леонардо, зная, что сын увлекается живописью. Юноша, польщенный этой просьбой, решил нарисовать на изделии голову горгоны Медузы. Согласно античным мифам, взгляд Медузы убивал. Леонардо же решил изобразить чудовище так, чтобы напугать зрителей. Чтобы писать «с натуры» он натаскал в подвал ящериц, пиявок, гусениц, змей, бабочек, кузнечиков, летучих мышей и создал, глядя на них, изображение ужасного чудовища выползающего из глубины мрачной пещеры. Из разверстой пасти монстра струился яд, из глаз вырывался огонь, из ноздрей валил дым… Леонардо был так поглощен своей работой, что не замечал зловония, которое распространяли мертвые твари, принесенные им в жертву искусству. А что же отец? Он уже и забыл об этой просьбе, когда Леонардо, закончив работу, показал ее отцу. Тот так испугался ужасающей картины, что начал пятиться назад. Тогда Леонардо остановил его и сказал: «Это произведение служит тому, ради чего оно сделано. Так возьмите же и отдайте его, ибо таково действие, которое ожидается от произведений искусства».

Мессир Пьеро горячо одобрил мысль сына, но после этого купил у старьевщика щит с нарисованным на нем пронзенным сердцем и отдал его крестьянину. Работу же Леонардо Пьеро повез во Флоренцию и продал купцам за сто дукатов. Весьма немалые по тем временам деньги… Надо заметить, что купец тоже заключил очень выгодную сделку, ведь этот щит он продал миланскому герцогу уже за триста дукатов.

Конечно, история умалчивает о том, что сделал мессир Пьеро с вырученной сотней, но определенная натянутость, возникшая в отношениях между отцом и сыном, заставляет подозревать, что Леонардо получил за свою работу только отцовское одобрение. Мы не знаем, почему отец и сын не были близки – быть может, тому виной происхождение Леонардо, его обида за мать или характер Пьеро да Винчи. Много лет спустя, когда старик умер, Леонардо посвятил этому лишь несколько строк в одной из своих записных книжек, в которые он обычно заносил научные наблюдения: «9 июля 1504 года, в среду в семь часов умер мессир Пьеро да Винчи, нотариус, во дворце Подеста, мой отец, в семь часов. Ему было восемьдесят лет, и он оставил десятерых сыновей и двоих дочерей». Равнодушие автора этих слов видно по тому, что Леонардо как будто в рассеянности дважды повторяет: «в семь часов», – и ошибается в возрасте отца на три года.

Но каковы бы ни были их отношения, мессир Пьеро не мог не заметить таланта своего сына. Мальчик рос, дела отца шли все более успешно – его так часто приглашали во Флоренцию, что появились мысли о переезде. Но переселение семьи состоялось, когда покинул мир дед Леонардо и уже ничто не держало честолюбивого адвоката в Винчи. Решение покинуть маленький городок и переселиться в шумную Флоренцию стало судьбоносным для Леонардо – ведь только в большом городе он мог продолжить свои занятия живописью под руководством мастера. И когда ему было около пятнадцати лет, отец разрешил ему стать учеником в мастерской художника.

Об этом периоде жизни Леонардо не осталось никаких достоверных сведений, однако после его смерти, еще в XVI веке, появилось несколько его коротких биографий. Наиболее серьезная и подробная работа принадлежит Джорджо Вазари, художнику, который стал первым историком искусства Возрождения. Вазари не мог лично знать Леонардо, первое печатное издание его «Жизнеописаний наиболее знаменитых живописцев, скульпторов и архитекторов» появилось в 1550 году, тридцать один год спустя после смерти Леонардо, когда великий художник стал уже легендой. Однако Вазари был неутомимым исследователем. Он разыскал множество учеников мастера и его знакомых. Всеми силами он стремился узнать правду. Вот как Вазари описал историю появления Леонардо в мастерской Верроккьо: «Поистине дивным и небесным был Леонардо, сын мессира Пьеро из Винчи… Заметив это и приняв во внимание высокий полет этого дарования, мессир Пьеро отобрал в один прекрасный день несколько его рисунков, отнес их Андреа Верроккьо, который был его большим другом, и настоятельно попросил его сказать, достигнет ли Леонардо, занявшись рисунком, каких-либо успехов. Пораженный теми огромнейшими задатками, которые он увидел в рисунках начинающего Леонардо, Верроккьо поддержал мессира Пьеро в его решении посвятить его этому делу и тут же договорился с ним о том, чтобы Леонардо поступил к нему в мастерскую, что Леонардо сделал более чем охотно и стал упражняться не в одной только области, а во всех тех, куда входит рисунок».

В те времена мальчики поступали на обучение к мастеру в четырнадцать-пятнадцать лет и учились ремеслу художника на протяжении шести лет. После этого они должны были сдать экзамен, чтобы подтвердить свое мастерство. После успешно сданного экзамена им позволялось вступить в гильдию живописцев – гильдию святого Луки – и обзавестись собственной мастерской. Такая судьба была уготована и Леонардо.

Флорентийцы, в отличие от жителей многих других итальянских городов-государств, испытывали к живописцам глубокое почтение. Например, Джотто, живший здесь за восемьдесят лет до Леонардо, пользовался огромным уважением среди горожан. Во Флоренции даже обсуждался вопрос о том, чтобы приравнять изящные искусства (живопись и скульптуру) к другим высоким искусствам: философии, математике, музыке… Дело в том, что средневековая система образования, сохранявшаяся и в эпоху Возрождения, имела иерархическую структуру. Начальное образование получали или в школах (монастырских или городских), или у домашнего учителя – «репетитора». Затем наиболее богатые и знатные молодые люди могли получить высшее образование в университетах, которые в Италии в XIV веке были уже фактически во всех крупных городах. В университетах молодые аристократы осваивали «семь свободных искусств»: грамматику, риторику, диалектику, геометрию, арифметику, астрономию и музыку. Лишь освоив эти искусства, можно было приступить к изучению теологии, права или медицины. Все остальные науки считались не более чем ремеслом. Такое положение вещей не устраивало флорентийских мыслителей: в 1400 году писатель Филиппо Виллани предлагал поставить изящные искусства на ту же ступень, что и «семь свободных искусств» в существующей иерархии знаний.

В таком свободомыслящем городе для живописцев открывались широкие возможности, которыми мог воспользоваться и Леонардо. Однако средневековое представление о художнике как о простом ремесленнике еще во времена ученичества да Винчи не было полностью изжито. Среди представителей высших классов считалось, что заниматься этим искусством можно только в качестве развлечения.

Впрочем, многие современники Леонардо уважали мастеров – Сандро Боттичелли, Антонио дель Поллайоло, Фра Бартоломео и Андреа дель Сарто, которые отнюдь не были аристократами, а сыновьями соответственно дубильщика, торговца домашней птицей, погонщика мулов и портного. То, что эти знаменитые мастера эпохи Возрождения добились признания, заслуга не только их собственная, но и сложившегося общественного мнения, которое оказалось подготовленным к более широкому взгляду на вещи.

Леонардо тоже стремился повысить свой общественный статус. Его произведения, его личность и интеллект были уникальны, и он имел право полагать, что его не стоит называть ремесленником, точно так же, как в наше время не принято говорить о скульпторах как о простых кузнецах или каменщиках.

Итак, Леонардо поступил в обучение к одному из самых талантливых живописцев Флоренции. Он стал подмастерьем у Андреа дель Верроккьо. Несмотря на то, что этот ученик превзошел мастера, следует признать, что он был художником большого таланта, настоящим мастером во всем: превосходным скульптором и бронзолитейщиком, талантливым живописцем, ювелиром, рисовальщиком костюмов и флагов и даже устроителем празднеств. Леонардо было чему поучиться, поскольку заказы на все эти виды работ приходили в большую мастерскую

Верроккьо во время его ученичества. Надо также отметить, что произведения Верроккьо, как и других мастеров того времени, были, на самом деле, результатом коллективного творчества – ученики выполняли определенные работы по поручению мастера: готовили холсты и краски, помогали в работе над скульптурами, а наиболее талантливые даже рисовали часть картины, хотя самую ответственную часть работы мастер выполнял собственноручно. Так что, возможно, к созданию бюстов и портретов флорентийцев – картин «Благовещение», множества «Мадонн», резных саркофагов для семьи Медичи, бронзовых статуй «Давид», «Фома Неверующий», «Мальчик с дельфином», которые и сегодня украшают Флоренцию, приложил свою руку и Леонардо.

Дело находилось для всех подмастерьев, ведь Верроккьо, по словам Вазари, никогда не сидел без работы. «Он всегда трудился либо над какой-либо статуей, либо над живописным полотном; он быстро переходил от одной работы к другой, только бы не терять формы». Из его мастерской вышла величественная конная статуя Коллеони в Венеции, здесь же отлили огромный медный шар и крест, которые водрузили на купол Флорентийского собора, тут готовились пышные придворные торжества в честь визита во Флоренцию Галеаццо Мария Сфорца, герцога Миланского.

Какими были отношения между Леонардо и Верроккьо? Об этом Леонардо никогда не рассказывал в записных книжках. Но их, вероятно, связывала настоящая дружба, поскольку он жил в доме Верроккьо и продолжал там жить даже после того, как был принят в гильдию святого Луки. Это случилось в 1472 году, когда Леонардо исполнилось двадцать лет. Закончились годы ученичества, когда он, следуя обычному порядку, вначале занимался растиранием красок и другой черной работой, а по мере накопления опыта и возрастания мастерства стал выполнять простейшую часть работы, на которую Верроккьо получал заказы. В основном Леонардо перенимал опыт непосредственно у учителя, однако в мастерской работали старшие и более опытные ученики и подмастерья, например известный Пьетро Перуджино, который был на шесть лет старше Леонардо и у которого тот наверняка научился множеству приемов. В свою очередь, Леонардо сам помогал младшим ученикам. Один из них – Лоренцо ди Креди – настолько хорошо знал стиль великого художника, что не всякий эксперт может различить их работы.

Годы учебы, познания анатомии и законов перспективы проходили незаметно. Леонардо радовал своего учителя успехами, и вот настал момент, когда маэстро привлек ученика к участию в работе над композицией «Крещение Христа», в которой Верроккьо поручил да Винчи написать фигуру ангела. «И хотя тот был юнцом, однако выполнил это так, что ангел Леонардо вышел много лучше, нежели фигуры Верроккьо». Это пишет Вазари и добавляет, что учитель так был расстроен явным превосходством своего ученика над собой, что с тех пор не прикасался к кисти. Конечно, такая драматизация сюжета использована Вазари для убеждения читателя в гениальности Леонардо. Но дело не в том, бросил Верроккьо писать или нет, а в том, что ангел, созданный двадцатилетним Леонардо, уже демонстрировал неповторимый стиль своего создателя – еще невиданную по мягкости светотень, обаятельность решения образа, оригинальность и виртуозность рисунка. Леонардо и в самом деле стал мастером.

Леонардо в то время был красивым высоким темноволосым молодым человеком. Вазари писал так: «Люди видели Божий дар в Леонардо да Винчи. Его красоту невозможно было преувеличить, каждое его движение было грациозно само по себе, а его способности были столь невероятны, что он мог с легкостью преодолевать любые трудности». Его сила была такова, что «правой рукой он мог согнуть дверную колотушку или подкову, как будто они были из свинца». Ко всему прочему у Леонардо было «мужество и высота духа поистине королевские». Его таланты не ограничивались живописью – он «мог петь и божественно импровизировал на лире». Впрочем, сочетание занятий музыкой и изобразительным искусством вообще было очень распространено в эпоху Возрождения. «Умение Леонардо вести беседу привлекало к нему все сердца, и хотя собственностью он не обладал никакой и работал не много, все же он держал слуг, а также лошадей, к которым всегда был неравнодушен. Воистину он любил всех животных… Часто проходя мимо рынка, на котором продавали птиц, он возвращал пленницам утраченную свободу, выпуская их всех из корзин, а торговцу платил запрашиваемую цену». Возможно, любовь к птицам и животным появилась у него еще в детские годы, когда он жил в у горы Монте-Альбано. В письме одного его флорентийского знакомого высказывалось предположение, что именно эта любовь и привела Леонардо к вегетарианству.

В молодости Леонардо был очень общительным человеком, любил красивую одежду, всякого рода розыгрыши и затеи. Согласно Вазари, «он часто высушивал бычьи кишки, так что они становились совсем маленькими и могли уместиться на ладони. В то же время в одной из комнат он держал кузнечные мехи, с помощью которых мог надуть кишку до такого размера, что она заполняла всю комнату (которая была довольно большой), заставляя присутствующих разбегаться по углам».

Был ли он на самом деле таким, каким его видели биографы, или это была только маска очень одинокого человека? В его дневнике есть такая запись: «Если ты одинок, то полностью принадлежишь самому себе. Если рядом с тобой находится хотя бы один человек, то ты принадлежишь себе только наполовину или даже меньше в пропорции к бездумности его поведения; а уж если рядом с тобой больше одного человека, то ты погружаешься в плачевное состояние все глубже и глубже». Написано ли это им в момент отчаяния или же таким было его действительное мироощущение? Увы, нам не дано понять гения.

Доподлинно известно, что Леонардо не замыкался в мастерской Верроккьо, а посещал и других коллег по цеху. Недалеко находилась мастерская Антонио дель Поллайоло, который был соперником Верроккьо. Этот знаменитый флорентиец был одним из первых художников Возрождения, которые посещали анатомический театр, чтобы изучить мускульную систему человека. Ведь чтобы нечто правильно изобразить, надо хорошо знать изображаемый предмет. В Средние века полагали, что тело человека, поскольку оно является «сосудом греха», не следует изображать реалистично, а стоит сосредоточить усилия лишь на изображении лица человека – «зеркала души». Однако открытие перспективы и возвращение к идеалам античности привели живописцев к мысли, что тело человека надо изображать в точности таким, каким его создал Бог – во всей его красоте. Дель Поллайоло создал удивительную гравюру – «Битва обнаженных», при взгляде на которую становится понятно, насколько хорошо мастер изучил анатомию человека и постиг искусство изображения обнаженной натуры. По всей вероятности, Леонардо часто бывал в мастерской дель Поллайоло и перенимал его опыт. Он также наверняка имел возможность разговаривать с такими людьми, как Боттичелли и Алессо Бальдовинетти, которые часто прогуливались по городу и затевали прямо на улице оживленные диспуты по вопросам искусства.

Но не только мастерские современников стали для Леонардо его «университетами». Он был окружен произведениями своих предшественников: стоило совсем недалеко отойти от мастерской, и перед ним были работы Мазаччо, первого великого художника раннего Возрождения, или современных ему мастеров – Паоло Уччелло, фра Филиппо Липпи и Андреа дель Кастаньо, чью «Тайную вечерю» молодой Леонардо, скорее всего, изучал очень тщательно. Во Флоренции находились скульптуры и рельефы Донателло и Гиберти. Все эти люди не просто достигли вершин в избражении натуры благодаря изучению анатомии и эмоционального состояния человека, но и совершенно по-новому подошли к старым религиозным сюжетам. Именно опираясь на их успехи, Леонардо и другие художники – Микеланджело, Браманте, Джорджоне, Рафаэль, Тициан – возвели сверкающий купол Высокого Возрождения.

Мастера воспитывали подопечных не только собственным примером, но и с помощью учебников. Их было несколько, и особенно среди них выделялось «Руководство мастеру», написанное Ченнино Ченнини в 1390 году. Оно было почти полностью посвящено выработке практических навыков и представляло собой свод советов, которым ученик должен был следовать, чтобы стать настоящим профессионалом. Лишь во вводной главе содержался материал по общим вопросам искусства, глубоко запечатлевшийся в памяти Леонардо. Годы спустя он воспроизвел его в собственных трактатах: «Этот род деятельности, известный под названием живопись, требует воображения и мастерства кисти, так как призван открывать невидимое, спрятанное в тени видимых предметов, и запечатлевать его с помощью кисти, придавая ясный вид на самом деле несуществующему». В подзаголовке к первой главе Ченнини излагает краткое содержание своей книги: «Как рисовать на разного рода поверхностях; как получить множество оттенков черного цвета; как следует хранить горностаевые хвосты (используемые для изготовления кистей), чтобы их не сожрали мыши». Много места он уделяет технике фрески, объясняя художнику, что тот должен смочить и отштукатурить ровно такую площадь на поверхности стены, какую он намеревается разрисовать за день, так как на следующий день он уже не сможет внести в нарисованное никаких изменений. Именно это ограничение вдохновило Леонардо на поиск новых методов настенной живописи: он вдохновлялся самим актом творчества, и ему казалось непереносимым, что он не может вносить изменений в свои картины, когда хочет. Его позднейшие эксперименты чаще всего приводили к потрясающим результатам, но иногда становились и гибельными для его картин – многие из его произведений необходимо было реставрировать еще при жизни мастера, а многие из них нуждаются в совершенно особых условиях хранения.

Пытливый ум Леонардо стремился проникнуть не только в секреты искусства, но и в тайны науки, и еще в детские годы он задавал учителям математики такие вопросы, которые ставили тех в тупик. Живя во Флоренции, он имел шанс познакомиться с выдающимися учеными. Одним из них был Бенедетто дель Аббако, занимавшийся коммерцией, механикой и инженерным делом. Должно быть, именно идеи Бенедетто на всю жизнь пробудили в Леонардо интерес к изобретательству и разнообразным механизмам. Как пишет Вазари, Леонардо «был первым (хотя и был молод), кто выдвинул проект выкопать соединенный с рекой Арно судоходный канал от Пизы до Флоренции. Он также сделал чертежи мукомольных мельниц, подъемных и других механизмов, которые приводятся в движение силой воды». Среди других людей, оказавших влияние на Леонардо, можно назвать Паоло дель Поццо Тосканелли, выдающегося ученого-математика, астронома и врача, который сделал также и некоторые открытия в области географии, изучая соответствующие книги и карты и анализируя отчеты путешественников. Тосканелли верил, что до восточных стран можно добраться, если все время плыть на запад через Атлантику. В 1474 году, за восемнадцать лет до путешествия Колумба, Тосканелли послал ему карту и письмо, в котором убеждал предпринять такую попытку. Возможно, именно аргументы Тосканелли убедили Колумба искать новые пути в Индию.

Насколько тесно общался Леонардо с этими людьми, сказать трудно, но вполне вероятно, что он специально искал их общества, ведь всегда был неудержим в своем стремлении к знаниям, и если кто-либо обладал интересующими его сведениями, он шел прямо к цели и спрашивал о том, что его интересовало. «Пусть маэстро Лука покажет тебе, как умножать корни», – напоминал он себе в одной записке, а в другой писал: «Пусть монах из монастыря Брера объяснит тебе De Ponderibus».

Похоже, что Леонардо поступал согласно выдвинутой им самим максиме: «Приобретай в юности то, что с годами возместит тебе ущерб, причиненный старостью. И, поняв, что пищей старости является мудрость, действуй в юности так, чтобы старость не осталась без пищи».

Однако наибольшее влияние на Леонардо оказал знаменитый ученый и архитектор Леон Баттиста Альберти, написавший трактаты по живописи, скульптуре и архитектуре, в которых он теоретически обосновал «новый канон», или «новый стиль», созданный Филиппо Брунеллески и характерный для творцов Возрождения.

Филиппо Брунеллески, как и Леонардо, был сыном нотариуса, и всю свою жизнь посвятил «украшению» Флоренции зданиями и скульптурами. Он создал тот новый язык архитектуры, который был подхвачен его последователями и означал решительный разрыв со средневековым прошлым. Поэтому Брунеллески зачастую называют человеком, который положил начало эпохе Возрождения. Созданный им «новый стиль» искал опору и вдохновение в архитектуре Древнего Рима, а также в классических деталях зданий романского стиля в Тоскане, в византийских и исламских постройках. Этот стиль отличается ясной логикой композиционного решения и визуальной гармонией – отдельные части зданий объединены системой пропорций и повторяемостью строгих геометрических форм, они подчеркнуты с помощью излюбленного приема Брунеллески – контраста ярко освещенных стеновых панелей и деталей украшения, выполненных из более темного камня. Брунеллески требовал пристального внимания и к резным элементам, таким как капители, пилястры, обломы, что привело к утверждению во флорентийском строительном деле новых эталонов мастерства и красоты. Гуманизм и поэтичность творчества, жизнеутверждающая сила его образов, сочетание монументальности и изящества, творческой свободы и научной обоснованности замыслов мастера – так можно охарактеризовать «новые идеалы», сформированные Брунеллески. Пожалуй, никому другому из мастеров не удалось столь органично соединить теоретические представления с их практическим осуществлением. Грандиозный купол (диаметром 42 метра) собора Санта-Мария дель-Фьоре, здание Воспитательного дома (Оспедале дельи Инноченти), ризница церкви Сан-Лоренцо, капелла Пацци во дворе церкви Санта-Кроче, церкви Сан-Лоренцо и Санто-Спирито – вот неполный перечень зданий, созданных гением Брунеллески и придавших неповторимость облику блистательной в те времена Флоренции – «Новым Афинам».

Таким образом, сама архитектура Флоренции должна была служить молодому Леонардо школой, ведь дворец блистательной семьи Медичи и дворец Ручеллаи строились уже полностью по новым канонам, а фасад церкви Санта-Мария Новелла, апсида церкви Сантиссима-Аннунциата и огромный дворец Питти во времена ученичества Леонардо все еще находились в лесах, по которым ученики могли прохаживаться и своими глазами наблюдать за ходом внутренних работ.

Филиппо Брунеллески революционизировал искусство, разработав принципы линейной перспективы, благодаря которым пространство, ограниченное живописным полотном или рельефом, могло иллюзорно растягиваться до больших размеров. «Эффект глубины» достигался использованием линий, сходящихся в воображаемой центральной точке. После открытия Брунеллески, которое тут не стали использовать Донателло, Мазаччо и Гиберти, живопись уже просто не могла оставаться плоскостной и двумерной. Но, увы, великий зодчий Брунеллески, который к тому же был инженером и математиком, не описал созданную им теорию линейной перспективы в трактатах. Подобный труд выпал на долю ученого и архитектора Леона Баттисты Альберти.

Альберти поднял идеи Брунеллески на уровень научной теории и написал трактаты по живописи, скульптуре и архитектуре, с которыми познакомился Леонардо. Именно Альберти высказал мысль о том, что, кроме необходимого технического мастерства, современный художник должен обладать также познаниями в геометрии, оптике и перспективе; он должен хорошо знать человеческое тело, потому что «движения тела отражают движения души». Больше всего Альберти занимало соотношение между математикой и искусством. Он говорил, что во Вселенной существуют определенные пропорции, которые выражают Божественный замысел. Поисками этих пропорций и занимался Леонардо долгие годы, полагая, что в математике содержится ключ ко всем знаниям.

Блестящий молодой человек, мастер живописи, по словам Вазари, «он был настолько приятным в общении, что привлекал к себе души людей». Вазари, однако, как и многие другие исследователи, не дает нам никаких подробностей о личной жизни Леонардо. Удивительно, что столь привлекательный молодой человек не был известен своими любовными победами. Да и вообще, мы располагаем мизерным числом точных дат и фактов, относящихся к периоду жизни да Винчи между двадцатью и тридцатью годами. Лишь один документ, датированный 8 апреля 1476 года (тогда Леонардо было около двадцати четырех лет) может что-то прояснить. Этот документ уже «затаскан» падкими на сенсации комментаторами.

Речь идет об анонимном письме, в котором Леонардо и еще трое молодых людей обвинялись в том, что они занимались любовью с семнадцатилетним Джакопо Сантарелли, служившим в мастерской моделью. Факт поистине скандальный! Но, чтобы разобраться, необходимо помнить, как документ попал в руки историков. Дело в том, что флорентийские правители в качестве средства поддержания своей власти установили рядом с палаццо Веккьо некий ящик, прозванный барабаном (тамбуро). В этот ящик каждый мог опустить анонимное обвинение, которое расследовалось в том случае, если находились свидетели описанного случая. В вышеназванный день, 8 апреля 1476 года, в тамбуро было обнаружено обвинение в адрес Леонардо. Дело было передано в суд, но обвинитель так никогда и не был найден, ни один свидетель не появился, и хотя дело попало в суд, в конечном итоге все это ни к чему не привело. Чем был вызван подобный донос? Возможно, сыграла роль зависть. Как же отнестись к этому факту? В наши дни существует тенденция игнорировать этот документ, да и вообще не поднимать вопрос о гомосексуальности Леонардо. Однако некоторые обстоятельства жизни, его замечания о любви, его отношение к женщинам не позволяют нам быть уверенными в беспочвенности обвинений. Вскоре после этого случая Леонардо покинул гостеприимный дом Верроккьо и открыл собственную мастерскую. Неизвестно, на какой улице она была и сколько времени просуществовала, но точно установлено, что Леонардо больше не работал у учителя, и к 1480 году уже сам выполнил несколько крупных заказов.

Какие сюжеты занимали в то время Леонардо? Как свидетельствует Вазари, у Леонардо была привычка бродить по улицам в поисках красивых или уродливых лиц, причем уродства, по его мнению, не следовало избегать. Задолго до знаменитого философа Баумгартена, который полагал, что «безобразное» является не менее значительной категорией эстетики, чем «прекрасное», Леонардо рассматривал уродство как оборотную сторону красоты. Он был «настолько счастлив, когда замечал какое-нибудь забавное лицо, все равно, бородатое или в ореоле волос, что начинал преследовать человека, столь привлекшего его внимание, и мог заниматься этим весь день, стараясь составить о нем ясное представление, а когда возвращался домой, то рисовал голову так хорошо, как будто человек этот сидел перед ним». Да Винчи хранил свои впечатления не только в памяти, он носил с собой книжечку для эскизов, которую советовал иметь при себе и другим художникам, о чем написал в своем большом «Трактате о живописи»: «Ты сможешь частенько поразвлечь себя, когда выходишь отдохнуть и прогуляться на свежем воздухе, если будешь наблюдать и делать зарисовки людей, они разговаривают, или спорят друг с другом, или смеются, или бросаются друг на друга с кулаками… все это ты запечатлишь быстрыми штрихами в маленьком карманном альбомчике, который всегда будешь носить с собой. И пусть в нем будет слегка подцвеченная бумага, чтобы ты не смог стереть нарисованного, а всякий раз должен был перевернуть страничку. Такие зарисовки нельзя ни в коем случае стирать, их надобно сохранять с крайним прилежанием, потому что существует столько форм и действий, что память неспособна их удержать. Поэтому тебе следует хранить эти наброски: они примеры для тебя и твои учителя». Этот отрывок может очень хорошо объяснить, почему сохранилось около 7 тысяч заметок и рисунков, которые он очень редко выбрасывал, но не более дюжины потемневших, плохо сохранившихся картин.

28 декабря 1479 года Леонардо, должно быть, прогуливался по Флоренции со своим альбомчиком. Ему тогда было двадцать восемь лет без нескольких месяцев. За год до этого произошло кровавое, но не слишком удачное покушение на Медичи, предпринятое членами семейства Пацци, и вот теперь один из заговорщиков, который в свое время бежал в Турцию, был возвращен во Флоренцию и повешен на одном из общественных зданий. Леонардо видел тело, видел сочетание страсти, презрения и ненависти на мертвом лице, и сделал набросок. На том же самом листе он пометил: «Маленькая шляпа рыжевато-коричневого цвета, костюм из черного атласа, отороченная черным куртка, голубой камзол, отороченный черным, и белые бархатные нашивки. Бернардо ди Бандино Барончелли. Черные чулки».

О чем свидетельствуют столь бесстрастные слова Леонардо? Неужели об ужасающем равнодушии – разве не мог он, хотя бы одной короткой фразой, выразить свое отвращение, сострадание или любую другую эмоцию? Или же в Леонардо жил прежде всего художник, который в этот момент действовал единственно возможным для истинного творца образом, делая заметки для картины или детального рисунка, который надеялся создать, вложив в него все чувства, но не стремясь сделать это с помощью слов? Никто не может с точностью сказать, как было на самом деле. Следует обратить внимание на слова самого Леонардо: «Живопись представляет чувству с большей истинностью и достоверностью творения природы, чем слова или буквы, но буквы представляют слова с большей истинностью, чем живопись. Мы же скажем, что более достойна удивления та наука, которая представляет творения природы, чем та, которая представляет творения творца, то есть творения людей, каковыми являются слова; такова поэзия и подобное, что проходит через человеческий язык».

В 1481 году, когда Леонардо было двадцать девять лет, он пережил довольно чувствительный удар по самолюбию. Папа Сикст IV, вне всякого сомнения предварительно посоветовавшись с Медичи, пригласил лучших тосканских художников для работы в Ватикане. Среди приглашенных были Боттичелли, Гирландайо, Синьорелли, Перуджино, Пинтурико и Козимо Росселли – казалось бы, все «звезды живописи», но не было Леонардо. В чем была причина такого пренебрежения? Возможно, семейству Медичи была не по нраву неконъюнктурность Леонардо да Винчи – ведь он, в отличие от других художников, не принимал участия в политической жизни Флоренции и, возможно, не питал к ней никакого интереса. А это считалось большой ошибкой в городе, управляемом семейством богатых флорентийских коммерсантов – Медичи, которым было суждено в XVI–XVIII веках стать великими герцогами Тосканскими.

В период раннего Средневековья Медичи имели лишь небольшие земельные участки в долине Муджелло близ Флоренции, но в XII–XIII веках несколько их представителей перебрались во Флоренцию, а уже к 1300 году Медичи входили в местное правительство и гильдию менял. В XIV веке во Флоренции было множество Медичи: в 1373 один из представителей рода сокрушался по поводу того, что в результате эпидемии чумы в семье осталось всего лишь 50 (!) взрослых мужчин. Неудивительно, что между представителями этого семейства существовали заметные имущественные различия: одни преуспевали и выдвигались в городе на первые роли, другие были простыми лавочниками и ремесленниками. Однако даже наиболее состоятельные Медичи хотя иной раз и вступали в брак с представителями социальной и экономической элиты, ни по богатству, ни по статусу долгое время не поднимались до уровня известных банковских и торговых домов, таких как Барди или Перуцци. Среди Медичи были даже бандиты: пятерых членов рода приговорили к смертной казни за разнообразные преступления – от грабежей до убийств. Это создавало всему семейству плохую репутацию, которая, разумеется, не улучшалась от того, что его представители часто затевали тяжбы друг с другом.

Такая репутация и отсутствие единства не позволяли семейству Медичи в XIV веке играть значительную роль в управлении Флоренцией. Недоверие к роду косвенно повлияло на возвышение той его ветви, которая получила впоследствии европейскую известность: поскольку над Медичи тяготели подозрения в политической неблагонадежности, им было запрещено занимать государственные должности. Если не удается добиться славы, нужно добиться хотя бы богатства – так рассудили Медичи и обратили всю свою энергию на предпринимательство. Семейство, наряду с производством шелка и тканей, занялось банковскими операциями и вскоре имело филиалы банков по всей Европе. Такое богатство открывало определенные перспективы в политике. Тем более что в результате неудачной военной кампании против Лукки в 1433 году и учреждения кадастра (особого управления по сбору налогов – прототипа современной налоговой инспекции) – меры необходимой, но вызвавшей недовольство среди горожан – правящая до того верхушка была отстранена от управления городом, а семья Альбицци, ранее возглавлявшая городское правительство, была вообще изгнана из Флоренции. Перспективы для Медичи открывались самые радужные.

Политическая карьера семейства началась с Козимо ди Бичи, который пришел к власти мирным путем, и с этого времени история города шестьдесят лет (1434–1494 гг.) была связана с семьей Медичи. К этому моменту Медичи принадлежали участки земли недалеко от Флоренции, дома и виллы, денежная рента, солидные паи в различных банковских конторах и торговых предприятиях. Козимо же приумножил доставшееся ему по наследству богатство, особенно благодаря торговле. У него были две банковские конторы в Риме, по одной в Венеции, Неаполе, Пизе, Милане, Женеве, Лионе, Авиньоне, Брюгге, Лондоне, два завода по выпуску шерстяных и шелковых тканей. Он торговал всем – и особенно деньгами, давая их в долг князьям и королям. К 1451 году его капитал составил 72 ООО флоринов – огромная сумма, о которой иные короли могли только мечтать.

После смерти Козимо главой рода стал Пьеро, который до 1469 года являлся фактическим правителем Флоренции и, несмотря на тяжелейшую подагру, проявил неожиданную энергию в борьбе с попытками лишить семейство политического веса. Его старший сын Лоренцо, прозванный Великолепным, не только сохранил за семьей ведущие позиции в городе, но и упрочил их. Однако политическое влияние Медичи устраивало не всех, поэтому в 1478 году созрел «заговор Пацци». Недовольные правлением Медичи хотели убить наиболее влиятельных представителей рода – Лоренцо и его младшего брата Джулиано. Но пал от руки заговорщиков только младший брат. Как раз одного из виновных и зарисовал Леонардо висящим на стене дома.

Леонардо жил во времена правления Лоренцо Великолепного, который был организатором и активным участником литературной жизни города. Поэтические произведения Лоренцо – стихотворения, оды, стансы, лауды – отражают настоящий литературный талант. Рожденный для власти, он чувствовал себя свободно в окружении аристократии. При его дворе чередовались приемы, празднества, увеселения, и это был воистину королевский двор. Женитьба Лоренцо связала Медичи с одной из древнейших римских аристократических фамилий – Орсини, а брак его сына породнил с самим папой. Кардинальский чин, пожалованный его младшему сыну Джованни в 1498 году, когда мальчику было лишь четырнадцать лет, знаменует собой вершину, на которую взошло это купеческое семейство.

Флоренция считалась республикой, однако фактически ею управлял круг аристократов и интеллектуалов, группировавшихся вокруг двора Медичи, а главным инструментом власти был банк Медичи, через который протекало все богатство города, основанное на мануфактурном производстве, торговле шелком и шерстью, ювелирном деле и изготовлении предметов роскоши.

Леонардо да Винчи, который не смог или не захотел искать покровительства Медичи (а они славились как меценаты, ценители прекрасного), не мог отделаться от чувства, что во Флоренции у него нет будущего. К тому же ему мешала репутация, которую он приобрел еще в ранней молодости и которая с годами только укреплялась: блестящий и многосторонний, но медлительный и неблагонадежный, склонный оставлять работу недоделанной. Со своей стороны, Леонардо не чувствовал себя раскованно и при дворе Медичи. Герцоги были гуманистами-неоплатониками и питали глубокий интерес к классической древности. То же можно было сказать и о Леонардо, но в ином смысле – художника привлекало искусство античности, прежде всего скульптура. При дворе же Медичи забавлялись тем, что вели себя как древние римляне, часто облачались в тоги и обращались друг к другу на изысканной латыни. А Леонардо, напротив, не очень любил латынь и считал увлечения придворных комичными. Как бы то ни было, но правители Флоренции мало что сделали для Леонардо.

Да Винчи обратил свои взоры на север Италии и начал искать покровительства у могущественного Лодовико Сфорца. В 1482 году он уехал в Милан и начал новую жизнь вдали от Тосканы. Эти двадцать лет, проведенные в Милане, были наиболее плодотворными для Леонардо, за это время он получил признание и уважение – именно то, чего был лишен во Флоренции.

Для того чтобы получить покровительство Сфорца, необходимо было доказать свои способности. Леонардо подошел к решению этой проблемы оригинально. Чтобы расположить к себе Сфорца, он написал ему письмо, в котором довольно подробно описал свои таланты как военного эксперта, а об искусстве упомянул лишь вскользь. Вскоре после написания письма Леонардо отправился в Милан на музыкальное состязание. Вот как об этом пишет Вазари: «Когда умер миланский герцог Галеаццо и в тот же сан был возведен Лодовико Сфорца, Леонардо был с большим почетом отправлен к герцогу для игры на лире, звук которой очень нравился этому герцогу, и Леонардо взял с собой этот инструмент, собственноручно им изготовленный большей частью из серебра в форме лошадиного черепа, – вещь странную и невиданную, – чтобы придать ей полногласие большой трубы и более мощную звучность, почему он и победил всех музыкантов, съехавшихся туда для игры на лире. К тому же он был лучшим импровизатором стихов своего времени. Внимая же столь удивительным рассуждениям Леонардо, герцог настолько влюбился в его таланты, что даже трудно было этому поверить». Некоторые исследователи полагают, что инструмент, который взял с собой Леонардо (его рисунки сохранились), был сделан из конского черепа и оправлен серебром, поскольку столь странная причуда была как раз в духе Леонардо – безобразное его привлекало. Однако форма инструмента отвечала не только его эстетическим воззрениям – полость черепа давала хороший резонанс и усиливала звук. Среди других инструментов, сделанных по рисункам Леонардо, можно вспомнить колесный барабан, который, когда его толкали, отбивал ритм; автоматические молоток и колокольчик, издававший в определенные моменты чистый звук; органную виолу с упругим смычком. В его бумагах также сохранился фрагмент нотной записи, представляющий собой часть канона.

Итак, таланты Леонардо были представлены Лодовико Сфорца «во всей красе» – победитель музыкального турнира, живописец и мастер военного дела. И все это, как и другие таланты, было объединено в одном человеке – Леонардо да Винчи. Для эпохи Возрождения вообще был характерен «энциклопедизм» знаний и разносторонняя направленность талантов ее лучших представителей. Нет ничего удивительного и в интересе мастеров «изящных искусств» к военному делу – человек, способный нарисовать и отлить бронзовую статую, с тем же успехом мог отлить и пушку. Создание фортификационных сооружений было немаловажной отраслью архитектуры, поэтому вместо дворцов и часовен архитектор мог взяться за строительство башен и бастионов. И Джотто, и Микеланджело рисовали планы оборонительных сооружений Флоренции. Известно, что и Леонардо в своем бесконечном стремлении к получению новых знаний изучал написанный в то время трактат Роберто Вальтурио «О военном деле». Идеи Леонардо черпал из разных источников, переосмысливая и во многом дополняя чужие проекты. Придуманные им «закрытые колесницы, безопасные и неприступные» в примитивном виде появились еще в древнеримскую эпоху. Это были колесные конструкции, несшие тяжелые деревянные щиты и предназначавшиеся для взятия городских стен. Их назначением было прикрывать воинов, которые действовали тараном. Леонардо значительно развил идею, превратив колесницу в прикрытую панцирем вооруженную повозку, говоря современным языком, – в танк, укомплектованный пушкой и управляемый изнутри восемью воинами, для чего ими использовались рычаги и приводы. Сомнительно, чтобы человеческие мускулы могли передвигать столь тяжелую машину на значительные расстояния, особенно по неровной и скользкой местности. Но, похоже, как и во многих других своих изобретениях, Леонардо был увлечен скорее самой идеей, нежели ее воплощением. Создав эскиз «танка», он немедленно взялся за разработку других идей, оставив на потом решение вопроса о движущей силе машины.

Из книг он почерпнул также идею колесницы, снабженной косами, и усовершенствовал ее, создав механизм, вращающий лезвия горизонтально. Известен рисунок Леонардо, на котором изображена такая колесница в действии, но при этом сам изобретатель сделал пометку, что подобные машины принесут больший вред тем, кто их использует, нежели тем, против кого они направлены. Среди его артиллерийских орудий необычного типа следует назвать пушку с тридцатью шестью стволами, собранными в три яруса, по двенадцать в каждом – пока один ярус стреляет, другой охлаждается, а третий заряжается. В этой идее не было ничего невыполнимого – многоствольная пушка стала предшественницей автоматического ружья и соответствующей ракетной установки. Леонардо сделал также эскиз корпуса снаряда, который взрывается при ударе, рассеивая вокруг куски металла. Человек, который воплотил в жизнь эту идею, жил в конце XVIII столетия, был британским офицером и носил имя, ставшее знаменитым – Генри Шрапнель.

В своем письме Лодовико Сфорца Леонардо писал: «У меня есть планы мостов, очень легких и прочных, весьма пригодных к переносу… Я нашел способы, как разрушить любую крепость или какое-либо другое укрепление, если, конечно, оно не построено на скале… У меня есть также чертежи для изготовления пушек, очень удобных и легких в транспортировке, с помощью которых можно разбрасывать маленькие камни наподобие града… Я знаю, как добраться в определенное место через пещеры по секретным путям безо всякого шума, даже если для этого придется проходить узкими траншеями или под рекой… Я могу делать закрытые колесницы, безопасные и неприступные, которые со своей артиллерией врываются во вражеский строй, и ни один человек не сможет им противостоять… Я могу создать такую пушку, мортиру или другое артиллерийское орудие, что оно будет выгодно отличаться от тех, которые обычно используются… Я могу создать катапульту, баллисту или другую машину удивительной силы». Леонардо знал, что политическое положение Сфорца было довольно неустойчивым, поскольку герцог узурпировал власть в Милане. И это давало надежду на то, что он будет рад принять создателя оружия. Однако оказалось, что герцог вовсе не заинтересовался военными изобретениями Леонардо. Сфорца был хитрым и осторожным правителем, предпочитающим войне интригу. Но его заинтересовал другой проект да Винчи – создание конной статуи. Эта идея вынашивалась герцогом давно, но после предложения Леонардо она превратилась в осуществимый проект. Статуя должна была символизировать собой могущество Милана и самого Лодовико Сфорца.

Милан славился тогда как сказочно богатый город. Одним из источников его процветания был текстиль, оружейные мастерские – другим. Так что, предлагая свои услуги в качестве мастера военного дела, Леонардо мог быть полезным Милану. Плодородная равнина Ломбардии кормила этот город с населением сто тысяч жителей и самым блистательным в Италии герцогским двором. Сфорца тратил огромные суммы на покупку драгоценных камней, устройство пышных зрелищ, содержание целой армии слуг, конюхов и поваров, здесь же пел великолепный хор фламандских певцов. Нравственная же атмосфера двора охарактеризована придворным историком Корио: «Отцы продавали здесь своих дочерей, братья – сестер, мужья – жен».

Однажды Лодовико Сфорца сказал, что папа – его капеллан, император Священной Римской империи – его генерал, а французский король – мальчик на побегушках. Несмотря на всю свою непомерную тщеславную суету, замок герцога представлял собой символ мощи: огромный и мрачный, он был центром миланской жизни. В нем хранились сокровища, призванные услаждать ум и глаза.

Сфорца развлекали музыканты из Германии и Италии, сюда стекались маги и ученые всех мастей. Здесь жил самый знаменитый в Италии астролог – Амброджо да Росате, к которому за составлением гороскопа обращался лично папа Иннокентий VIII. Возможно, к его услугам прибегал и Леонардо, ведь в его заметках встречаются упоминания о расходах «на предсказание будущего». Да и сам он, поскольку изучил астрологию, мог составлять предсказания. Однако да Винчи приехал в Милан не из интереса к гороскопам и не в поиске праздных развлечений. Он рассчитывал на интерес Сфорца к искусству, ведь тот приглашал к своему двору художников и архитекторов. Но Лодовико, увы, относился к искусству как к символу своего высокого положения и не знал, как использовать знания и умение мастеров, к тому же платил он им до смешного мало.

Первое задание, которое Сфорца поручил Леонардо, касалось конной статуи. Да Винчи, полностью оправдывая свою репутацию «медлительного художника», работал над ней с перерывами шестнадцать лет. К чести миланского герцога надо заметить, что за столь долгий срок он не потерял интереса к этому монументу, который должен был стать олицетворением власти семьи Сфорца в Милане, поскольку было решено воздвигнуть конную статую Франческо Сфорца – основателя династии. Мы можем понять, насколько важное и ответственное поручение было дано художнику – ведь речь шла не просто об искусстве, но о государственной идеологии. Однако серьезность поручения не отразилась сколько-нибудь серьезно на гонораре – герцог платил художнику либо очень мало, либо вовсе не платил. Поэтому сбережения Леонардо таяли, как снег на весеннем солнце, и необходимо было искать другие заказы. Эта необходимость сблизила Леонардо с другим художником – Амброджо да Предисом.

Тем не менее Леонардо продолжал питать иллюзии относительно Сфорца: он засыпал герцога идеями, от которых тот отмахивался, как от назойливых мух. Так в 1484–1485 годах, после того как чума унесла жизни почти пятидесяти тысяч жизней миланцев, Леонардо предложил свой рецепт борьбы с этой страшной болезнью. Дело в том, что чума периодически выкашивала население Европы в течение всей эпохи Возрождения, и во многом именно эта «Божья кара» дала мощный толчок развитию медицины: каждый врач мечтал найти лекарство от этой болезни или способ ее предотвратить. Леонардо полагал, что основная причина болезни – перенаселение и антисанитарные условия, ведь в городах в то время царили грязь и смрад, мусор выбрасывался прямо на улицу, а к ним присоединялось и содержимое ночных горшков. Зловонный воздух и кучи отбросов, при этом солнечный свет едва проникал в узкие улочки… Такой Милан – не дворцы и храмы, а обычные дома, – выглядел весьма непривлекательно. Леонардо предложил кардинальное решение проблемы – построить новый город, который будет состоять из десяти районов, по тридцать тысяч жителей в каждом, в каждом районе – своя канализация. Согласно его проекту, улицы должны были быть широкими (ширина самых узких из них должна была равняться средней высоте лошади). Эти новаторские предложения не вызвали никаких серьезных перемен в эпоху Возрождения, но несколько столетий спустя Государственный совет Лондона признал предложенные Леонардо пропорции идеальными и отдал приказ следовать им при разбивке новых улиц. Да Винчи также предложил систему двухуровневых городских дорог: верхний уровень – для пешеходов, нижний – для движения экипажей. Лестницы, соединяющие оба уровня, предполагалось делать винтовыми, с площадками для отдыха. К сожалению, такие улицы так никогда и нигде не появились.

Кроме создания разнообразных проектов и работы над статуей, Леонардо занимался устройством дворцовых развлечений. В те времена и этот род деятельности входил в компетенцию художника. Такая ситуация сохранялась вплоть до XVIII века. В отличие от многих других занятий, это доставляло Леонардо истинное удовольствие, ведь, устраивая торжества, можно было воплотить свои самые смелые фантазии. Его стали почитать как «мастера диковин». Так в 1490 году, когда Лодовико женил двадцатилетнего Джана Галеаццо на Изабелле Арагонской (внучке неаполитанского короля), Леонардо подготовил фантастическое представление. В одном из залов дворца он сконструировал огромную гору с расселиной, прикрытой занавесом. Когда занавес открывался, становилось видно небо с двенадцатью знаками Зодиака и планетами, каждая из которых была представлена в образе древнеримского божества, имя которого носила. Под музыку появлялись три Грации и семь Добродетелей, которые восхваляли невесту. Вазари пишет, что, когда в Милан прибыл французский король, «в связи с этим попросили Леонардо сделать какую-нибудь диковинную вещь, он сделал льва, который мог пройти несколько шагов, а затем у него разверзалась грудь и он оказывался весь полон лилий (символов королей Франции)».

Леонардо также выступал при дворе как лютнист и певец, декламатор сатир, баллад и «пророчеств», которые он сочинял сам. Многие из «пророчеств» Леонардо на самом деле были загадками, а их название содержало отгадку. «Появится множество общин, члены которых спрячутся со своими детьми в мрачных пещерах и там смогут пропитать себя и свои семьи в течение долгих месяцев, обходясь без света, искусственного или природного…» Это довольно мрачное пророчество Леонардо видится в новом свете, если знать его название – «Муравейники».

Но значительная часть пророчеств – это не просто загадки, но и свидетельства дара предсказателя. Например, следующее: «На земле всегда будут происходить опустошительные войны… И смерть нередко будет уделом всех борющихся сторон. С беспредельной злобой эти дикари уничтожат множество деревьев в лесах планеты, а затем обратят свою ярость на все, что еще найдется живого вокруг, неся ему боль и разрушение, страдание и смерть. Ни на земле, ни под землей, ни под водой не останется ничего нетронутого и неповрежденного. Ветер разнесет по всему миру лишенную растительности землю и присыплет ею останки существ, наполнявших когда-то жизнью разные страны». Что ж, эта антиутопическая картина может стать реальностью, если человечество станет применять ядерное оружие – тогда, действительно, не останется ничего нетронутого…

Некоторые из «пророчеств» Леонардо, без сомнения, никогда не были произнесены вслух. Например, те, в которых он критиковал церковь и власть: «Великое множество людей начнут торговать публично и беспрепятственно очень дорогими вещами, без разрешения на то хозяина этих вещей. Вещами, которые никогда им не принадлежали и над которыми они никогда не имели власти. И человеческое правосудие не будет препятствовать этому». Название этого пророчества – «О торговле раем».

Кипящая и бурлящая, веселая и распутная жизнь двора не захватила Леонардо, которого одолевала меланхолия. Он писал, обращаясь к самому себе: «О Леонардо, почему так много страданий?» Осознавая пустоту «прожигателей жизни», мыслитель замечал: «Речная вода, которую ты осязаешь рукой, является последней, которая уже утекает, и первой, которая только примчалась; то же происходит и с мгновениями времени».

Не только праздники занимали силы и мысли да Винчи, он продолжал свои научные занятия. Леонардо изучал затмения солнца и заметил, что для того, чтобы наблюдать солнце без ущерба для зрения, следует смотреть на него через булавочные проколы в листе бумаги. Он работал в библиотеке, трудился над собственными заметками. Именно на годы жизни в Милане приходятся его первые пространные записи, которые, наравне с живописью, составляют наследие гения. Леонардо начал излагать на бумаге все, что его интересовало, причем в произвольном порядке, что, конечно, не облегчает исследователям анализа рукописей. Такие записи он вел до конца жизни, причудливо переплетая свои мысли с чужими, делая выписки из книг. Сам да Винчи полагал, что ему удастся со временем «привести в порядок» все записи, о чем свидетельствует одна из них, от 1508 года: «Эта книга станет справочником. Она сложилась из множества страниц, которые я в нее вписал, надеясь впоследствии привести все в порядок… Верю, что, прежде чем закончу ее, я должен буду приводить ее в порядок множество раз, и поэтому, о Читатель, не проклинай меня за то, что интересующих меня предметов слишком много, а память не в состоянии удержать их все…»

Занимался Леонардо и архитектурой, поскольку занимал должность придворного архитектора и инженера. Он руководил завершением и перестройкой многих зданий, давал советы по фортификации. В 1488 году вместе с самым знаменитым архитектором эпохи Высокого Возрождения Браманте и несколькими другими архитекторами он представил на конкурс проект центрального купола Миланского собора: планы и деревянную модель. Леонардо и Браманте, который также был и выдающимся живописцем, были в дружеских отношениях, несмотря на то, что по проектам Браманте было построено множество сооружений, а ни один из архитектурных проектов Леонардо так и не был принят при его жизни, хотя они зачастую поражают своей грандиозностью. Некоторые из его проектов, в которых идея круга возведена в абсолют, так перегружены куполами, что напоминают памятники многокупольной византийской или русской архитектуры. Или другой впечатляющий проект – Леонардо совершенно серьезно предлагал турецкому султану построить колоссальный мост через Босфор, столь высокий, что под ним смогли бы проходить самые большие суда. Эта идея, как известно, была со временем воплощена в жизнь, причем многократно – на сегодняшний день построено четыре моста через Босфор. Герцогу же Леонардо предлагал построить для членов семьи мавзолей в египетском стиле диаметром около 60 метров и высотой около 15 метров.

Много времени Леонардо уделял изучению математики, полагая, что именно в ней содержатся ответы на загадки мироздания. Он писал: «Тот, кто порицает высшую точность математики, кормится за счет путаницы и никогда не отступится от уловок софистических наук, порождающих бесконечную болтовню». Его ближайшим товарищем в то время был францисканец Лука Пачоли, преподаватель математики, который дружил со многими художниками. Это общение было плодотворным – Пачоли написал учебник «О Божественной пропорции», а Леонардо сделал для него иллюстрации. В основном это были изображения многогранников, которые, как считалось, имеют магическое значение.

Обрел ли Леонардо счастье при дворе Сфорца? Похоже, что придворная жизнь не была ему по нраву. Ряд его проектов провалились. Неутешительные результаты давали эксперименты с фиксацией красок, ничем закончились дорогостоящие попытки повернуть реку Арно, катастрофой обернулась идея автоматизировать кухню Лодовико Сфорца… Все это заставляло Леонардо страдать от неуверенности в себе, сомневаться в ценности своих произведений и замыслов. В то же время поражает его стойкость перед лицом житейских невзгод. Он подкреплял свою волю к работе позитивными утверждениями, которые записывал себе в книжку. Вот лишь некоторые образцы подобных «самовнушений»:

«Я ни на миг не перестаю пахать свою борозду».

«Никакие препятствия не в силах меня сломить».

«Твердостью можно одолеть любые преграды».

«Я буду продолжать свой труд во что бы то ни стало».

«Я никогда не устану приносить пользу».

За время пребывания в Милане Леонардо много раз переезжал с место на место, иногда жил во дворце герцога. Любивший комфорт да Винчи, как только появлялась возможность, переезжал на более удобную квартиру, а испытывая денежные затруднения, вновь переселялся в помещение попроще. У него всегда были слуги, а во времена финансового благополучия их насчитывалось не менее шести. В 1490 году Леонардо взял в услужение десятилетнего мальчика по имени Джан Джакомо де Капротти. Вазари сообщает: «Это был изящный и красивый мальчик с густыми вьющимися волосами, которые Леонардо очень нравились». Позже Джан Джакомо стал одним из его учеников. Однако ангельская внешность мальчика не соответствовала его характеру. Леонардо прозвал его Салаино, что означает «чертенок», и говорил о нем как о «вороватом, нечестном, упрямом и жадном» мальчишке, который, несмотря на заботы о нем, продолжал воровать все, что попадалось под руку. Тем не менее, дружеские отношения между учеником-слугой и мастером затянулись на четверть века. Вазари замечает: «Леонардо многому научил его в искусстве, а некоторые работы, которые в Милане приписывают Салаи, были подправлены Леонардо». Было у Леонардо и еще несколько учеников.

Между тем жизнь Леонардо в Милане подходила к концу, поскольку политическое и финансовое положение Сфорца пошатнулось. Лодовико затевал слишком много дорогих афер, и у него не было больше возможности (да и желания) платить своим мастерам изящных искусств. Леонардо оказался в бедственном положении. Но для Сфорца все закончилось еще хуже: в 1499 году король Франции Людовик XII напал на Милан и покончил с правлением герцога. Сам Лодовико был доставлен во Францию в качестве пленника. Согласно преданию, последние дни своей жизни он потратил на то, чтобы вырезать на стене своей тюрьмы слова «Infelix Sum» – «Я несчастный».

После пленения Сфорца Леонардо еще некоторое время оставался в Милане. Он, казалось, спокойно отнесся к трагедии бывшего покровителя и сделал следующую запись в своих записных книжках: «Герцог потерял свое положение, свои владения и свободу и ни одно из своих начинаний не увидел осуществленным». Что имел ввиду Леонардо? Неудачи финансовых афер? Политические ошибки Сфорца? Разрушение его мечты о долгом правлении рода? Или же он имел в виду так и не воздвигнутую конную статую, над которой работал в течение многих лет?

Конная статуя, которую часто называют просто «Конь», стала грандиозным скульптурным проектом Леонардо. К воплощению мечты Лодовико Сфорца да Винчи приступил в 1483 году, когда уже около года прожил в Милане. Ему удалось создать только глиняную модель, которая поражала своей красотой и мастерством исполнения. Но и от этой глиняной модели высотой около восьми метров не осталось и следа, сохранилось лишь множество эскизов. По ним мы и можем судить об этой скульптуре.

Как уже было сказано, Леонардо очень любил животных и восхищался лошадьми. В скульптуре, которая является статичным видом искусства, мастер стремился передать момент движения и потому первоначально задумал изваять статую лошади, вставшей на дыбы. Сохранилось несколько десятков подобных изображений, некоторые в виде беглых набросков, другие – тщательно вырисованные. Они разбросаны по его тетрадям и выполнены как в юности, так и в старости. Однако когда да Винчи вплотную подошел к воплощению своего замысла в скульптурной форме, он немедленно столкнулся с технической проблемой. Ведь задуманная им фигура должна была иметь устойчивую опору, чтобы не упасть под собственным весом. Сначала Леонардо полагал, что переднюю ногу лошади может поддерживать поверженный воин – такое решение проблемы было вполне традиционным. Но на других рисунках он экспериментирует сразу с тремя опорами. Значительно позже он отказался от проектов со вздыбившейся лошадью и обратился к традиционному, более «спокойному» варианту – шагающим или стоящим лошадям – прилежно изучая их вид в профиль и в фас.

Чем же так увлекала идея конной статуи Лодовико Сфорца и Леонардо? В отношении да Винчи интерес вполне понятен – поставленная перед ним задача была своего рода вызовом ему как мастеру. У Сфорца же были свои резоны. В Северной Италии в раннем Средневековье существовала традиция воздвигать конные статуи над могилами аристократов. Одна из таких фигур – памятник Бернабо Висконти – стоит в Милане и по сей день. Возможно, Лодовико думал о продолжении этой рыцарской традиции.

Конечно, конных монументов, созданных во славу какого-то выдающегося человека, в Италии было довольно мало. Во-первых, конная статуя Марка Аврелия в Риме. Эта скульптура пережила опустошительные набеги варваров и религиозный фанатизм средневековых христиан, которые уродовали статуи, обычно отбивая им носы в полной уверенности, что перед ними идолы, которых надо непременно уничтожить. Но этот образчик античного искусства остался неповрежденным из-за невежества христиан. Они полагали, что перед ними статуя Константина Великого – первого римского императора, принявшего христианство. Отбивать нос или как-то иначе калечить Константина было бы святотатством. Так что эта скульптура могла служить для Леонардо образцом, несмотря на то, что она была ему знакома лишь по описаниям и, возможно, по изображениям.

Примером для Леонардо могли быть еще два подобных монумента. В Падуе стоял знаменитый монумент Донателло «Гаттамелата», созданный в честь известного кондотьера Гаттамелаты, предводителя наемных войск. Но и с этим памятником Леонардо был знаком только по рисункам. В Венеции же находился «Коллеони» – памятник другому предводителю, единственный из перечисленных бронзовых всадников, который художник знал хорошо. Но и эту статую Леонардо не видел в законченном виде, хотя заказ поступил в мастерскую Верроккьо, когда да Винчи еще находился во Флоренции; зато он наверняка видел рисунки и модели, возможно, даже сам вносил некоторые предложения в ходе работы над монументом.

Все эти три конные скульптуры очень различаются по стилю исполнения и композиции, но в некотором отношении весьма близки: во-первых, их размеры приближены к естественным (хотя «Марк Аврелий» немного выше), во-вторых, у каждой передняя нога лошади приподнята – под ней у римского коня лежало тело поверженного врага, у Донателло нога коня покоится на шаре, и только в работе Верроккьо, самой поздней из трех, под ногой коня вообще нет опоры. Последнее было нетрадиционным решением для той эпохи, ведь чтобы правильно рассчитать распределение веса, нужно было сделать очень сложные и точные математические расчеты. Неполное знание законов статики вынуждало скульпторов быть чрезвычайно осторожными. Несмотря на то, что Леонардо был вынужден, как и его предшественники, учитывать ограничения, налагаемые физическими законами, он все же решил превзойти всех – и не просто превзойти, а ошеломить мир. Его конная статуя должна была не только отличаться беспримерной красотой, но и быть самой грандиозной, дерзкой по замыслу. Ее размеры должны были превышать естественные более чем в два раза, и эту колоссальную тяжесть Леонардо предполагал «поднять на дыбы»!

Чтобы воплотить в жизнь честолюбивый замысел, Леонардо долго и внимательно изучал самых лучших лошадей, стоявших в конюшнях миланских дворян. Он сделал множество набросков и зарисовок, из которых можно было бы составить великолепный анатомический атлас лошади. Много внимания он уделял проблеме равновесия: рисовал всадника с оружием в руках, пытаясь сместить центр тяжести, заставлял его прятать оружие за спину. Временами он отчаивался решить проблему и все-таки рисовал поверженную человеческую фигуру под передней ногой лошади – как дополнительную опору. Однако при этом скульптура должна была быть динамичной – его всадник был активен, он стоял или поворачивался в седле, будто командуя людьми в пылу сражения. Современники, проявлявшие интерес к работе Леонардо, были уверены в том, что статуя так никогда и не будет отлита. Скульптор стал объектом насмешек для своих соперников. Однажды другой титан Возрождения – Микеланджело, с которым Леонардо был в весьма натянутых отношениях, встретив его, насмешливо сказал: «Ты нарисовал лошадь, собирался отлить ее в бронзе, но не смог этого сделать и со стыдом оставил свою затею. Только подумать, что эти жирные миланские каплуны тебе поверили!» Эта насмешка была тем более оскорбительной, что вины Леонардо в том, что статуя и в самом деле не была отлита, не было. Этому помешали отнюдь не технические трудности, которых, впрочем, тоже хватало. Одна из основных проблем заключалась в том, что приблизительно 90 тонн металла (а именно такое количество предполагалось затратить на статую), доведенного до очень высокой температуры, будут остывать неравномерно. Эту проблему Леонардо взялся решить, спроектировав систему горнов. В трактате «О весе» он детально рассмотрел вопрос равновесия – на рисунках видны железные скрепы внутри полой конструкции статуи. Леонардо все-таки оставил идею создать коня, вставшего на дыбы, и предпочел ей фигуру шагающей лошади, но не из технических соображений. Статуя создавалась для того, чтобы увековечить память о героическом отце Лодовико Сфорца. Если бы конь стоял на задних ногах, то все взгляды были бы прикованы именно к нему, а не к наезднику.

Монумент, напоминающий о замыслах да Винчи, все-таки был создан. В другое время и в другой стране. Воплощением дерзких идей Леонардо можно назвать знаменитого «Медного всадника», красующегося на берегах Невы. В 1782 году Этьенн Морис Фальконе создал в Санкт-Петербурге памятник Петpy I – полную динамики статую, которая наверняка бы понравилось гениальному итальянцу…

К ноябрю 1493 года Леонардо закончил полномасштабную модель шагающей лошади… без всадника. Она была выставлена на всеобщее обозрение во время свадебных торжеств одного из членов семейства Сфорца. Это произведение было столь впечатляющим, что на следующий день Леонардо, как говорится, «проснулся знаменитым». Ни одна из его картин или идей не принесли ему такой известности, как эта лошадь, созданная всего лишь из глины, но превосходно исполненная и поражающая своими размерами. Несмотря на то, что это была только модель и ничего больше, именно она принесла Леонардо в сорок один год славу, которой он так долго добивался.

К сожалению, знаменитая модель, на которую ушло столько времени, просуществовала очень недолго. Лодовико Сфорца, стремясь как можно быстрее увидеть статую в бронзе, начал собирать материал для отливки. Но в 1494 году ему пришлось отложить проект, поскольку весь этот металл потребовался его сводному брату Эрколю д’Эсте для отливки пушек. Несколько лет модель стояла в Милане, считаясь одним из сокровищ итальянского мира и ожидая отливки. Но этого момента она так и не дождалась. В 1499 году, когда французы захватили Милан и свергли Лодовико Сфорца, отряд гасконских стрелков, воодушевленный своей победой и ломбардским вином, использовал лошадь в качестве мишени. Лучшего объекта они, по-видимому, не нашли. Еще бы! Эта лошадь благодаря своим размерам давала возможность даже самым плохим стрелкам почувствовать в себе способности снайпера. В статуе было проделано множество дыр, сквозь которые внутрь корпуса начала проникать вода. Глина, увы, не очень прочный материал. Потребовалось всего несколько дождливых и морозных сезонов – и «великая лошадь» развалилась на части.

Труд, на который ушло столько сил, пропал. Лодовико Сфорца – покровитель Леонардо в течение почти двух десятилетий – был захвачен в плен. Как тут было не отчаяться? Но да Винчи, напротив, почувствовал себя освобожденным. Как многие одинокие люди, и к тому же гении, Леонардо не испытывал привязанности к какому-либо политическому режиму или месту жительства, он был космополитом. Конец правления герцогов Сфорца означал для него лишь то, что он должен искать себе нового покровителя и к этому нужно приложить определенные усилия. К 1499 году Леонардо уже проставился благодаря статуе «Конь» и знаменитой фреске «Тайная вечеря». Это давало надежду на успешное решение проблем. Вероятно, чувства Леонардо, покидавшего Милан, можно выразить парафразом знаменитого монолога Андрея Болконского: «Нет, еще не кончилась жизнь в пятьдесят лет».

Леонардо ощущал творческий подъем, его неуверенность сменилась спокойным достоинством, его ум стремился проникнуть в самые сокровенные загадки мироздания, наука привлекала его больше, чем искусство, и ученый начал теснить в нем художника.

Уехавший из Флоренции безвестным мастером, Леонардо рассчитывал вернуться туда в ореоле славы. Вместе со своим другом Лукой Пачоли и слугой-учеником Салаино, он отправился в город своей юности, по пути заехав в Мантую и Венецию для осмотра достопримечательностей.

В Мантуе он ознакомился с фресками Андреа Мантеньи. Там же произошел и довольно курьезный эпизод: он встретил умную и на редкость настойчивую даму – маркизу Изабеллу д’Эсте, свояченицу герцога Сфорца. Она страстно желала, чтобы Леонардо написал ее портрет. Никакие отговорки на ее решение повлиять не могли. Она добивалась своего со всей властностью и хитростью, на какие была способна: настырность, льстивость и неразборчивость в средствах – все пошло в ход. Леонардо, который почти всегда отказывался от неинтересного заказа и умел защитить собственное достоинство и покой, оказался загнанным в угол настойчивой Изабеллой. К началу 1500 года Леонардо создал детальный эскиз размером с предполагаемую картину (так называемый «картон») с профилем Изабеллы д’Эсте. Раздраженный скучной работой Леонардо постарался изобразить маркизу «без прикрас» – тупое выражение лица, вялый подбородок… Казалось бы, такой портрет должен был охладить желание заказчицы приобрести свой потрет. Но Изабелла решила получить его во что бы то ни стало, много лет она преследовала Леонардо, требуя картину, написанную уже маслом. Но Леонардо оставался непреклонным. Изабелла так и не дождалась портрета.

Как от чумы бежал да Винчи от назойливой маркизы. Его путь лежал в Венецию. Там Леонардо пробыл недолго, около трех месяцев, но эта поездка оставила свой след – в жизни другого мастера – Джорджоне.

К этому моменту Джорджоне был подающим надежды 22-летним живописцем, который только вырабатывал свой стиль. Вазари пишет в «Жизнеописаниях», что когда Джорджоне «увидел несколько вещей Леонардо, тонко и глубоко моделированных глубокой тенью, то они так ему понравились, что он на всю жизнь сделал их своими образцами и в масляной живописи следовал им постоянно». Однако Джорджоне все-таки нашел свой собственный стиль, и не следует считать его подражателем Леонардо. Влияние да Винчи касается прежде всего общей концепции живописи.

В Венеции Леонардо общался не только с живописцами. Будучи военным инженером, он столкнулся здесь с интересной задачей – обеспечить оборону города на случай нападения турок. В те времена Венеция была крупным центром торговли, здесь сосредоточились огромные богатства, которые привлекали захватчиков. Среди итальянских городов-государств у Венеции были наиболее обширные связи – торговые и политические – с Востоком. Ее претензии на гегемонию в Средиземном море привели к конфликту с турецким султаном. Османские войска постоянно угрожали венецианцам, нападая на них на суше и на море. В свое время турки вторглись в окрестности Венеции, по ночам с колокольни святого Марка можно было видеть их костры, а днем – их галеры со стрелками, курсировавшие в непосредственной близости от берега. Нападение на город было вопросом времени. Леонардо произвел топографическое обследование окрестных территорий и пришел к неутешительному выводу: для того чтобы захватить Венецию, войскам султана необходимо будет лишь переправиться через реку Изонцо. Он посоветовал сконструировать дамбу со шлюзом, который в нужный момент можно будет открыть и затопить нападающих. Кроме того, он с увлечением занялся проблемой уничтожения турецкого флота.

Для этого потребовался его талант изобретателя. Леонардо создал разнообразные приспособления для ныряния, а также что-то вроде маленькой подводной лодки, с помощью которой можно было незаметно подобраться к неприятельским кораблям. Такую идею вынашивали еще древние греки. Так, Аристотель писал о нырятельном колоколе. Леонардо также были известны описания масок и дыхательных трубок, используемых восточными ловцами жемчуга. По-видимому, он изобрел некое устройство для обеспечения воздухом человека, находящегося под водой. Увы, Леонардо, который так охотно делился знаниями, в данном случае был непреклонен и держал в секрете свое изобретение «по причине злой человеческой природы».

Леонардо, который был уверен, что уничтожит турок, потребовал себе огромную долю добычи, которая еще только могла быть захвачена на вражеских кораблях. Но все его усилия оказались напрасны: по неизвестным причинам изобретатель покинул город, а венецианцы избавились от турок самостоятельно.

Весной 1500 года Леонардо вернулся во Флоренцию. Казалось, это был все тот же город – те же дома, те же улицы. Но кое-что изменилось – настроение города, его духовная атмосфера… Сменилась власть – Лоренцо Великолепный к тому времени умер, а семейство Медичи потеряло политическое влияние во Флоренции и было изгнано. Аристократически-философский дух, характерный для Флоренции во времена Лоренцо, сменился религиозной истерией.

Приближался «рубеж времен». Даже мы, в нашу «светскую» эпоху, могли видеть вспышку религиозности, связанную с рубежом тысячелетий, когда усилилась популярность разного рода сект, ожидавших конца света, предсказанного в Апокалипсисе. За тысячу лет до этого, когда приближался 1000 год от Рождества Христова, весь христианский мир был охвачен куда большей паникой. Пятьсот же лет назад приближалась новая – «серединная» – дата, и во Флоренции произошло нечто подобное. Казалось, конец света вот-вот должен наступить, о чем предупреждал сограждан в 90-е годы XV столетия фанатичный монах Савонарола. Он приобрел огромное влияние на горожан, произнося громоподобные проповеди: «Вниз, вниз отправляйтесь со всем вашим золотом и украшениями, вниз, туда, где тела идут на корм червям!» И флорентийцы сооружали огромные «костры покаяния», куда бросали драгоценности, богатое платье, манускрипты и картины. Этот взрыв фанатизма вскоре обернулся против самого Савонаролы: в 1498 году он был повешен, а его тело было сожжено на площади Синьории. Но даже после этого флорентийцам не удалось вернуться к прежней бесшабашности, к той легкости и изысканности, которой славился их город во времена Лоренцо Великолепного.

Изменился и характер произведений искусства. Исчезли спонтанность и веселость, яркие краски сменились приглушенными оттенками. Ушли из этого мира учителя Леонардо: Верроккьо умер уже давно, Гирландайо и Антонио дель Поллайоло также лежали в могилах. Разъехались или умерли многие друзья Леонардо. Не нашел приюта да Винчи и в доме отца, с которым у него были напряженные отношения. «Звезды» живописи – Боттичелли и Филиппино Липки – отказались от античных сюжетов и обратились к религиозным темам, а 25-летний Микеланджело затмевал своей славой всех художников – флорентийцев.

Впрочем, во Флоренции Леонардо приняли достаточно благосклонно и сразу предложили заказ: монахи-сервиты из монастыря Благовещения заказали ему алтарную картину и предоставили помещение в своем монастыре, куда художник переехал вместе со своим окружением, включая молодого Салаино. Уважение к да Винчи выразилось и в том, что ему, в отличие от большинства художников эпохи Возрождения, предложили самому выбрать сюжет для картины. Леонардо решил использовать сюжет, который интересовал его в течение пятнадцати лет – Мадонна с младенцем и ее матерью, святой Анной.

Для монастыря Благовещения Леонардо создал картон, о котором сохранились только письменные свидетельства (сам он, к сожалению, был утерян). Вазари писал: «Когда он был закончен, комната, где он стоял, постоянно была наводнена мужчинами и женщинами, молодыми и старыми; такую толпу можно видеть только на самых торжественных праздниках. Все спешили посмотреть на чудо, сотворенное Леонардо». Эта знаменитая презентация состоялась весной 1501 года, о чем докладывали неутомимой маркизе Изабелле д’Эсте ее эмиссары. На эскизе «все фигуры нарисованы в натуральную величину, но размещаются на сравнительно небольшом картоне, потому что сидят или наклонились, и каждая расположена одна перед другой, справа налево». Однако этой работе было суждено так и остаться картоном, поскольку Леонардо захватили новые идеи и новая работа. «Даже сам вид кистей выводил его из себя».

Леонардо оставил живопись ради карьеры военного инженера – его пригласил на работу самый жестокий, безжалостный и коварный тиран эпохи Возрождения – Чезаре Борджиа. Один из незаконных детей папы Александра VI, Чезаре отличался смелостью, непримиримостью по отношению к врагам и честолюбием. Однажды (когда отец назначил Чезаре кардиналом), он заколол кинжалом своего врага, который стоял так близко от Александра VI, что кровь обагрила папские одежды. Выбор церковной карьеры для сына оказался более чем неудачным. Понимая это, папа освободил его от всех обетов и решил сделать властителем Романьи – обширной области на севере Центральной Италии, расположенной между Тосканой и Адриатическим морем, на которую претендовал Ватикан. Но претензии необходимо было подкрепить военной мощью. Именно во время завоевания Романьи и прилегающих к ней областей Чезаре призвал к себе Леонардо и в 1502 году назначил его своим архитектором и главным инженером. Несмотря на сомнительную репутацию Борджиа, Леонардо принял приглашение. Ему предоставили полную свободу действий, чрезвычайные полномочия и доступ ко всем имеющимся сведениям относительно фортификационных сооружений. Первое задание Леонардо получил в городке Пьомбино, который к тому времени уже был захвачен Чезаре Борджиа. Здесь он как главный инженер спроектировал систему рвов и каналов, чтобы осушить окрестные болота.

Несмотря на отвращение в это время к кисти, к карандашу Леонардо относился спокойно. Он продолжал делать зарисовки, делал научные наблюдения. Позднее эти наброски Леонардо использовал в работах, посвященных концу света.

После выполнения первого задания Леонардо отправился в город-спутник Флоренции – Ареццо. Тут его талант живописца был использован при создании подробных карт местности, которые он создал в помощь войскам Борджиа. Казалось, его не смущает тот факт, что Чезаре собирается напасть на его земляков тосканцев.

Чезаре же продолжал свои атаки на итальянские государства. Он вероломно захватил герцогство Урбино. Местный герцог был другом Чезаре, и потому его не удивила просьба последнего одолжить ему на время артиллерию. А вскоре «друг» начал угрожать ему его же собственным оружием. Чтобы спасти свою жизнь, герцог Урбинский был вынужден спасаться бегством. Был ли Леонардо удивлен или потрясен коварством работодателя? Даже если его охватывали подобные чувства, он не решился доверить их бумаге. Вместо этого он нарисовал грандиозный план крепости Урбино и голубятни, красота которой произвела на него сильное впечатление.

В Урбино Леонардо познакомился со знаменитым Никколо Макиавелли, который был послом Флорентинской республики при Чезаре Борджиа. Леонардо и Макиавелли объединяло много общего: оба были рассудительны, талантливы и наблюдательны. Пожалуй, их можно было назвать друзьями. Возможно, даже «друзьями по несчастью» – ведь оба сопровождали Чезаре во время его военных кампаний летом и осенью 1502 года. Леонардо рисовал карты, делал наброски каналов, ветряных мельниц и других объектов. Макиавелли же избрал иной объект для наблюдения – самого Борджиа. Результаты его рассуждений зафиксированы в знаменитой книге «Государь».

Однако всякому терпению приходит конец. Борджиа совершил поступок, который заставил Леонардо покинуть службу у него. Дело в том, что тиран рассорился со своими офицерами – кондотьерами. Поскольку он задерживал оплату, кондотьеры выступили против Чезаре и осадили его в городе Имола. Тогда разногласия были улажены, но не забыты. В декабре 1502 года Борждиа убедил «своих дорогих братьев» в том, что им нечего бояться, и пригласил четырех из них к себе на пир в Синигаглию. Их ждала расправа – двое из них были задушены, а двое отосланы на расправу в Рим. Среди двух задушенных кондотьеров был друг Леонардо – Вителлоццо Вителли. Простить его смерть да Винчи не смог, и весной 1503 года оставил службу, возвратившись во Флоренцию. Казалось, вместе с Леонардо удача покинула Борджиа – вскоре умер его отец и покровитель – папа Александр VI, а в 1507 году Чезаре Борджиа был убит во время случайной стычки.

Потеряв одного друга, Леонардо укрепил дружбу с другим – Никколо Макиавелли, который также отшатнулся от Борджиа. Макиавелли, используя свое положение секретаря Совета десяти во Флоренции, выхлопотал для Леонардо серьезный заказ – «Битву при Ангиари». Флорентийцы пожелали, чтобы стены зала заседаний Синьории были украшены сценами из военной истории города, и постановили, чтобы эту работу выполнили два титана Возрождения – Леонардо да Винчи и Микеланджело.

Сражение при Ангиари произошло в 1440 году. Тогда флорентийцы нанесли поражение миланцам. Это был совершенно незначительный бой, в котором погиб всего один человек. Битва не была сколько-нибудь интересной с тактической точки зрения. Леонардо же заинтересовал один эпизод – бой между несколькими кавалеристами, развернувшийся вокруг боевого знамени. Исходя из сохранившихся эскизов, можно утверждать, что он был намерен написать общую панораму сражения, в центре которого происходила именно эта схватка. Центральный рисунок Леонардо для «Битвы при Ангиари» изображает клубок людей и животных, столь переплетенных между собой, что работу можно принять за эскиз для скульптуры. Лошади и всадники находятся в движении: в то время как воины с ненавистью кидаются друг на друга, животные кусаются и брыкаются. Картину можно рассматривать как выражение отношения Леонардо к войне, которую он, вероятно, под влиянием впечатлений, полученных на службе у Чезаре Борджиа, называл «самым зверским сумасшествием».

По словам Вазари, «между Микеланджело и Леонардо существовала большая вражда. Поэтому из-за соперничества с ним Микеланджело с разрешения герцога Джулиано покинул Флоренцию… Леонардо, услыхав об этом, тоже уехал и отправился во Францию». Однако, прежде чем разъехаться в разные стороны, соперникам предстояло написать свои картоны к картинам.

Вражда между художниками не была открытой. Тем не менее в книге Леонардо «Сравнение искусств» есть язвительное замечание, адресованное без труда узнаваемому человеку: «Я не вижу различия между живописью и скульптурой, кроме разве что этого: скульптор выполняет свою работу с большим физическим усилием, а живописец – с умственным. Это может быть доказано, так как скульптор во время работы тратит много сил на удары по мрамору или камню, чтобы освободить заключенную в них фигуру от ненужных кусков. Это требует невероятного физического напряжения, часто сопровождаемого обильным потом, который соединяется с пылью и превращается в корку грязи. Лицо скульптора сплошь покрыто этой коркой и припудрено мраморной пылью, будто он пекарь, да и весь он усыпан мелкими частичками, как будто только что прошел снег. Его дом грязен, пылен и заполнен осколками камня. У живописца (а мы говорим о лучшем из живописцев, точно так же как говорили о лучшем из скульпторов) все происходит совсем иначе. Он сидит в непринужденной позе перед своей работой, красиво одетый, и светлой кистью накладывает прекрасные краски, он носит такие украшения, какие ему нравятся, его жилище чисто и полно чудесных картин. Нередко он позволяет себе работать под аккомпанемент музыкальных инструментов или под чтение вслух прекрасных произведений, которые он может слушать с превеликим удовольствием, не тревожимый ударами молотка или какими-либо другими звуками».

Микеланджело разрабатывал сюжет для картины «Битва при Кашине». И, несмотря на то, что художники работали в разных мастерских, между ними существовало негласное соперничество. Рисуя лошадей, Леонардо делал то, что, по общему мнению, он умел делать лучше всех. Микеланджело, со своей стороны, при работе над «Битвой при Кашине» старался продемонстрировать свое непревзойденное искусство изображения обнаженного мужского тела. В течение нескольких лет оба картона стояли в Большом зале и были, по выражению Бенвенуто Челлини, «всеобщей школой».

Судьба самих картин сложилась неудачно: Микеланджело даже не начал рисовать картину, ограничившись лишь картоном. Картина же Леонардо погибла – экспериментируя с закрепителями красок, художник не нашел правильного решения. Краски медленно таяли в течение приблизительно шестидесяти лет, пока не осыпались вовсе. Однако перед тем как объявить картину погибшей, с нее сняли несколько копий и переписали заново; это сделал Вазари – биограф Леонардо.

Одновременно с работой над картоном для «Битвы при Ангиари» Леонардо начал работать над той картиной, которая стала, пожалуй, известнейшим полотном в истории человечества – над «Моной Лизой». Эта картина заставляла автора отдавать ей все силы, и потому художник потерял интерес к «Битве при Ангиари». Положение усугублялось тем, что, как мы писали выше, Леонардо продолжал экспериментировать с красками. По словам Вазари, «задумав писать маслом по стене, он для подготовки стены составил такую грубую смесь, что она, по мере того как он продолжал роспись этого зала, стала стекать, и он бросил работу, видя, как она портится». Картина была так серьезно повреждена, что нужно было начинать все сначала, к чему у Леонардо не было ни малейшей охоты. Однако это был дорогостоящий заказ, и флорентийский Совет десяти придерживался того мнения, что художник должен либо привести картину в порядок, либо нарисовать другую, либо вернуть назад полученные деньги. Казалось, положение безвыходное. Но Леонардо сумел выкрутиться из сложившейся ситуации при помощи Шарля д’Амбуаза, который управлял

Миланом от лица Людовика XII Французского. Д’Амбуаз восхищался Леонардо. Возможно, подражая своему королю Людовику XII, который тоже был потрясен талантом Леонардо. Согласно некоторым источникам, когда король увидел «Тайную вечерю», он спросил у своих инженеров, нельзя ли как-нибудь снять ее со стены и перевезти во Францию, даже если для этого потребуется разрушить монастырь. Людовик был очарован и другими работами Леонардо, находившимися в Милане.

Флорентийцы, желавшие получить от Леонардо деньги или картину, вместо этого получили письмо от Шарля д’Амбуаза, в котором тот просил отправить художника в Милан для выполнения некоторых работ. Конечно, Совет десяти, несмотря на «героическую» победу над миланцами в битве шестидесятилетней давности при Ангиари, не собирался вступать в конфликт с французами и согласился отпустить Леонардо. При этом было поставлено условие: Леонардо должен был вернуться через три месяца. Однако события развивались так, что это оказались очень долгие три месяца.

Срочная работа для французского короля была не более чем хитрым маневром, предпринятым для выхода из щекотливой ситуации. Когда в 1506 году 54-летний Леонардо приехал в Милан, французы относились к нему с большим почтением и не вспоминая о какой-то работе. Возможно, они просто считали, что его присутствие украсит миланский двор. Вскоре истек трехмесячный срок, и Совет десяти потребовал возвращения Леонардо. На сей раз Совету ответил сам король Людовик XII, который готовился к новому набегу на Италию. Он вызвал к себе флорентийского посла и сказал: «Напиши Совету, что я желаю извлечь пользу из службы маэстро Леонардо здесь… так как хочу иметь несколько его работ, и проследи, чтобы Совет дозволил ему приступить к выполнению немедленно и повелел оставаться в Милане до тех пор, пока я туда не приеду. Напиши, чтобы это произвело впечатление, сделай это как можно скорее и дай мне взглянуть на письмо». Посол поступил, как ему было приказано, после чего Леонардо был освобожден от обязательств перед Флоренцией и позднее смог даже посетить ее безо всяких препятствий со стороны Совета.

Французы предоставили Леонардо полную свободу действий. Платили ему хорошо и, очевидно, не предъявляли слишком больших требований. Не считая нескольких случайных поездок, он провел шесть лет в Милане, все больше погружаясь в свои научные исследования. Французский король говорил, что ему хотелось бы иметь от Леонардо «несколько маленьких изображений Богоматери, а также другие работы, по моему настроению, и, наверное, я прикажу ему написать мой портрет». Но если даже Леонардо и выполнил какие-то королевские заказы, то от них не осталось и следа. Однажды он предпринял путешествие на север, в Альпы, взобрался на Монте-Роза, где сделал записи о свете среди снежных полей и ледников. Временами он работал над прокладкой каналов в Ломбардской долине – некоторые из его великолепных рисунков шлюзов и плотин, схемы течений датируются как раз этим периодом. Временами Леонардо брался за кисть, хотя все чаще перекладывал работу на учеников, создав в 1506–1508 годах лишь одну работу – второй вариант картины «Мадонна в скалах».

К 1508 году карьера Леонардо как художника, по сути, закончилась, хотя ему оставалось прожить еще более десяти лет. В последние годы жизни он много болел, и смог создать только два живописных полотна. Его подстерегал еще один удар судьбы – в 1512 году объединенные швейцарские, испанские, венецианские и папские силы прогнали французов из Милана, что обернулось для Леонардо настоящей катастрофой. В шестьдесят лет он внезапно оказался без всякого покровительства и средств к существованию. Его слава померкла, и с ним остались лишь Салаи и молодой ученик Франческо Мельци.

Новые правители Милана не испытывали неприязни к Леонардо – они его просто не замечали. И потому он снова отправился в путь. Его целью стал Рим, где папой в то время был Лев X – Джованни Медичи, сын Лоренцо Великолепного. Поскольку за Медичи закрепилась слава меценатов, Леонардо ожидал помощи от понтифика. В Риме его приняли хорошо, предоставили комнаты в ватиканском дворце Бельведер, но определили очень небольшое жалование – 33 дуката в месяц. И забыли. Леонардо и в Вечном городе остался наедине с собой. Он разбирал свои рукописи, продолжал работу на трактатами и вел весьма скромную жизнь. Великий художник заболел, и нам неизвестно, что это была за болезнь, но, вероятно, именно она привела к параличу правой руки и позже к смерти. К этому времени относится единственный автопортрет, выполненный им красным мелком (сангиной). В Риме же была написана и последняя картина Леонардо – «Святой Иоанн Креститель».

Казалось, все, что можно – сделано, и самому Леонардо казалось, что впереди – лишь смерть и забвение. Но смерть все не приходила. Быть может, потому что негоже гению встречать смерть в безвестности. Вновь помогли французы. Людовик XII умер, но произведениями гения восторгался и его преемник – Франциск I. Молодой король предложил Леонардо перебраться во Францию, в усадьбу недалеко от королевского замка в Амбуазе. При этом Франциск поставил единственное условие – не лишать его удовольствия беседовать с Леонардо. Последний отправился на север, в чужую страну, захватив с собой драгоценный груз: свои записки и рисунки, «Святого Иоанна Крестителя», «Святую Анну с Марией и младенцем Христом» и еще одну картину – «Портрет некоей флорентийской дамы», которой, вероятнее всего, была знаменитая «Джоконда».

По приезде во Францию, в 1516 году, Леонардо окружили заботами и присвоили почетный титул «Первый художник, инженер и архитектор короля». Король Франциск отвел ему апартаменты в уютной усадьбе Клу, находившейся менее чем в километре от дворца, и часто навещал его там. В своих «Воспоминаниях» Бенвенуто Челлини писал, что «король Франциск столь глубоко любил его (Леонардо) великие таланты и испытывал столь великое удовольствие, слушая его речи, что в году было очень мало дней, которые бы он провел без бесед с ним… Он говорил, что не верит, что на земле когда-либо жил человек столь обширных знаний, как Леонардо, причем в области не только скульптуры, живописи и архитектуры, но и философии, потому что он был великим философом». В Клу Леонардо навестил и кардинал Луи Арагонский, который считал его «самым превосходным художником нашего времени». Несмотря на донимавшие его болезни и паралич руки, Леонардо продолжал работать. Его интересовала прокладка каналов в долине Луары и ее притоков (сохранилось два гидрографических рисунка Леонардо с названиями французских рек). Возможно, он рисовал планы, а может быть, даже руководил закладкой фундамента огромной крепости, которую Франциск задумал построить в Роморантене. Также не исключено, что Леонардо принимал участие и в подготовке придворных празднеств. По крайней мере, на это намекает описание одной из мистерий, поставленной в находившемся недалеко от Амбуаза замке Блуа – там был представлен механический лев, который вполне мог придумать и сконструировать именно Леонардо.

На склоне лет Леонардо занимали размышления о смерти, которые он выразил в поэтических образах: «Смотри: некто надеется и жаждет вернуться к своим истокам, на свою родину – он, как мотылек, который летит на свет. Человек всегда испытывает влечение с веселым любопытством встретить новую весну, новое лето и вообще много новых месяцев и годов, – но даже если время, по которому он так тоскует, когда-нибудь наступит, ему всегда будет казаться, что уже слишком поздно: он и не заметил, что его влечение содержит внутри себя зародыш его собственной смерти. Однако это влечение – квинтэссенция, дух всех элементов, который через душу проникает в человеческое тело и постоянно жаждет вернуться к своим истокам. Ты должен знать, что эта самая тоска – квинтэссенция жизни, служанка Природы и что Человек – это слепок мира».

Леонардо покинул этот мир 2 мая 1519 года, оставив свое имущество ученикам и сводным братьям. Таинственный гений не открыл и перед смертью многих своих секретов…

Вазари, подводя итог жизни Леонардо, писал: «Утрата Леонардо сверх меры опечалила всех, кто его знавал, ибо не было никогда человека, который принес бы столько чести искусству живописи. Блеском своей наружности, являвшей высшую красоту, он прояснял каждую омраченную душу, а словами своими мог склонить к «да» или «нет» самое закоренелое предубеждение. Силой своей он способен был укротить любую неистовую ярость… В своем великодушии он готов был приютить и накормить любого друга, будь он беден или богат, лишь бы только он обладал талантом и доблестью. Одним своим прикосновением он придавал красоту и достоинство любому самому убогому и недостойному помещению. Потому-то рождение Леонардо поистине и было величайшим даром для Флоренции, а смерть его – более чем непоправимой утратой. В искусстве живописи он обогатил приемы масляного письма некоей темнотой, позволившей современным живописцам придавать своим фигурам большую силу и рельефность. В искусстве скульптуры он показал себя в трех бронзовых фигурах, стоящих над северными вратами церкви Сан-Джованни и выполненных Джованни Франческо Рустичи, но скомпонованных по советам Леонардо, и фигуры эти по рисунку и по совершенству – лучшее литье, какое только было видно по сей день. От Леонардо мы имеем анатомию лошадей и еще более совершенную анатомию человека».

Таким образом, достижения да Винчи никогда не дадут угаснуть ни имени его, ни славе. Недаром Джованни Баттиста Строцци почтил его следующими словами:

Так сам-один сей может побеждать

Всех прочих – Фидия и Апеллеса

И им вослед явившуюся рать.

Загадки личности Леонардо

Знания, не рожденные опытом, матерью всякой достоверности, бесплодны и полны ошибок.

Леонардо да Винчи

Казалось, мы довольно подробно знаем биографию Леонардо, сохранились его рисунки, наброски, картины и заметки. Он остался в воспоминаниях современников и в легендах. Но почему же тогда образ гения теряется в дымке, почему мы не в силах понять да Винчи? Почему нас снова и снова будоражат тайны Леонардо?

Самой любопытной остается тайна его личности. Оставив 18 томов записей, посвященных всем возможным науках, Леонардо, тем не менее, не доверял бумаге сокровенных размышлений. Лишь единственный вопрос, обращенный к себе, многократно повторяется в его записях: «Скажи мне, сделано ли тобою что-нибудь хоть когда-нибудь?.. Сделано ли что-ни-будь?.. Скажи мне, сделано ли?..»

Тайна Леонардо да Винчи – это тайна универсальности, идеала, потерянного в Новое время, утраченного в погоне за деталями, уточнениями, за которыми не видна стройная картина мироздания. Леонардо является доказательством того, что универсальное возможно.

Наша культура, разорванная между научной, религиозной и художественной концепциями виденья мира, может быть понята как единое целое. И именно в творчестве и личности Леонардо, возможно, и следует искать символ этого единства.

Леонардо уникален. Это было признано благодаря Вазари, который через много лет после смерти гения представил его потомкам так: «Величайшие достоинства, которыми когда-либо обладал человек, как ниспосланные свыше, так и врожденные, – или нет, все же сверхъестественные, чудесным образом соединившиеся в одном человеке: красота, грация, талант были таковы, что, к чему бы этот человек, столь счастливо одаренный, ни обращался, любое его действие было божественно; он всегда оставлял всех других людей позади, и это воочию доказывало, что он ведом рукой самого Господа». Итак, Вазари «обожествил» Леонардо, и даже рассказ о его кончине соответствовал этому «божественному образу»: «Тогда с ним случился припадок, предвестник смерти. Король встал и приподнял его голову, чтобы помочь ему; он делал все возможное, чтобы облегчить ему боль. Леонардо, поняв, что никогда не сможет удостоиться большей чести, отдал Богу душу на руках короля. Его божественный дух его покинул». На самом же деле король Франциск в день смерти Леонардо был очень далеко от его дома, в резиденции Сен-Жермен-ан-Лейе под Парижем, но разве это важно, когда речь идет о таком человеке, как Леонардо да Винчи? Вазари рисует идеальную картину, чтобы подчеркнуть величие гениального человека, сама цель помещения в биографии легендарного эпизода важнее, чем историческая достоверность.

Леонардо был признан «гением от Бога», и потому все то, к чему прикасалась его рука, оказывалось бесценно и достойно восхищения. Появилась целая армия подражателей Леонардо, умножавших число копий его работ. Исследователи второй половины XVI, затем XVII и XVIII веков восхваляют каждый предмет, который хотя бы косвенно связан с именем Мастера.

Но XIX век принес с собой развенчание идеалов – новые направления художественного творчества порвали со «скучным академизмом» и классикой, технический прогресс вознес человека над «темным Средневековьем» и эпохой Возрождения. И вот Джон Рескин, блестящий английский эссеист XIX века, профессор изящных искусств, заявил, что Леонардо, в конце концов, был всего лишь человеком и что его картины написаны всего лишь красками, наложенными на загрунтованную поверхность. Сам Леонардо оказался лишь «рабом архаической улыбки». В своих атаках на ценности прошлого еще более резок был французский импрессионист Пьер-Огюст Ренуар: «Леонардо да Винчи мне надоел. Ему бы следовало заниматься своими летательными машинами. Его Христос и апостолы насквозь сентиментальны. Я абсолютно уверен, что эти еврейские рыбаки готовы были пожертвовать своей шкурой за веру, не испытывая необходимости выглядеть как умирающие утки во время грозы».

Едва ли не самыми сокрушительными оказались нападки со стороны Зигмунда Фрейда – человека, который открыл «бессознательное» и снял табу с проблемы взаимоотношения полов и сексуальности. Работая с тем материалом, который он принимал за исторические факты, Фрейд в 1910 году написал эссе «Леонардо да Винчи. Воспоминания детства», где высказал догадку, что художник, в первые годы своей жизни остро переживавший отсутствие отца, оказался в эротических отношениях со своей матерью, крестьянкой Катериной, а позже, когда был взят в дом Пьеро да Винчи, сделался объектом чрезвычайной привязанности своей бездетной приемной матери. Фрейд придал очень большое значение детскому сну, или фантазии, пересказанной самим художником, в которой говорилось об эротической встрече с огромной птицей, опустившейся на колыбель ребенка. Сопоставив эту фантазию Леонардо со следующей его записью: «Акт воспроизводства (и все, что имеет к нему отношение) столь отвратителен, что человеческие существа очень скоро бы вымерли, если бы не обладали при этом приятными лицами и расположенностью к чувственности», – Фрейд пришел к заключению, что, по всей вероятности, Леонардо был скрытым гомосексуалистом, который сублимировал свои наклонности в преувеличенном желании получить новые знания.

В своих рассуждениях отец психоанализа совершил ошибку, удивительную для ученого: он черпал данные из широко известного художественного произведения Д. Мережковского «Леонардо да Винчи». К тому же Фрейд пользовался неточным переводом записок Леонардо, в котором птица из его детской фантазии называлась ястребом. Опираясь на неправильный перевод, австрийский ученый пустился в продолжительные, сложные рассуждения о древнеегипетских сексуально-религиозных обычаях, связанных с ястребами. После замечания о том, что египтяне поклонялись ястребиноголовой богине-матери по имени Мут, Фрейд торжественно восклицал: «Мы можем спросить, является ли такая звуковая близость к нашему слову «мать» (Mutter) просто случайной?» Но правильный перевод названия птицы не «ястреб», а «коршун», и это нарушает выстроенную Фрейдом цепочку размышлений.

Однако несмотря на множество неточностей в работе (о которых говорил и сам Фрейд), он побудил других взглянуть на таинственного «гения» как на живого человека, совершающего ошибки и подверженного комплексам в той же мере, как и все прочие люди. Был разрушен идеализированный, неземной образ Леонардо, и многим захотелось внимательнее исследовать его жизнь и творчество. Каково, например, было его отношение к вере, и был ли он, собственно, верующим? Насколько ценны изобретения гения для науки? Можно ли повторить опыты Леонардо? Каково было отношение Леонардо к женщинам? Насколько уверенно мы можем говорить о гомосексуальности Леонардо? Все эти, как и множество других, вопросы были поставлены исследователями. И некоторые из этих вопросов имеют вполне определенный ответ.

Например, был ли Леонардо верующим? О нем определенно нельзя говорить как об атеисте, но он был склонен скорее размышлять о религии, нежели принимать все на веру – без доказательств. Тем не менее, сам Леонардо просил похоронить его по христианскому обычаю и троекратно прочитать мессу – на это свое желание он четко указал в завещании.

Историография предлагает нам уже сформированные «образы Леонардо». Например, образ гениального художника, или образ ученого, или образ «безумного изобретателя». Но ведь сам Леонардо полагал, что живопись выражает ту же истину, что и подлинная наука. И поэтому мы не можем «разорвать» искусство и науку, ведь все тексты Леонардо – это своеобразный подстрочник к его искусству, а в науке можно искать разгадку его живописи – именно ее научность и делает ее загадкой.

Что же оставила нам история для изучения? Немногочисленные картины, которые разбросаны по музеям всего мира, около 7 тысяч не датированных и неупорядоченных заметок и рисунков, которые сшиты в «кодексы» и своим соседством обязаны не пожеланиям Леонардо, а лишь принадлежностью тому или иному владельцу. Наконец, более поздние биографии и легенды, которые нуждаются в «демистификации». Можем ли мы разгадать тайны Леонардо? По плечу ли нам такая задача? Свидетельства современников показывают, что Леонардо искусственно создавал свою загадку, рассчитывая на внешний эффект. Его записные книжки «зашифрованы» – прочесть их можно только с помощью зеркала, да и то не всегда, а в его конструкторских чертежах скрыты (намеренные?) ошибки.

Наиболее популярный образ Леонардо представлен нами в первой части очерка. Внебрачный сын потомственного нотариуса и безвестной крестьянки из Винчи, умерший «другом и отцом» французского короля. Исключительно одаренный от природы, он обладал стремительностью ума, всегда готового к импровизациям, острым глазом, красотой облика и впечатляющей физической силой. Эти качества он дополнял королевской осанкой, изысканностью манер, находчивостью в словесных придворных турнирах, вызывающим покроем яркой одежды, ловкостью в атлетических упражнениях, длинными, как у восточных магов, волосами и закрывающей всю грудь «прекрасной вьющейся бородой», а также странными развлечениями – страстью к конструированию невиданных химер и чудищ. Он одинаково легко сходился с простолюдинами, герцогами и королями. Он имел все, чтобы блистать при дворах, владеть умами и волновать сердца современников. Даже глубоким старцем он задает моду при французском дворе, сам король подражает ему в одежде, прическе, манерах. Франциск I говорил: «Не думаю, чтобы был когда-либо человек, знавший столько, сколько Леонардо… Это величайший философ».

Однако безукоризненность этого светлого образа нарушает тень – контраст между универсальностью и продуктивностью гения. Вазари полагал, что причина его малой плодовитости в растрачивании драгоценного времени на научно-технические затеи, «над которыми никогда не уставал работать его мозг». Так биограф сформировал негативное отношение к универсальности Леонардо. Его интерес к науке – живую увлеченность научными и техническими исследованиями – многие расценивали как измену «чистому искусству». Леонардо начали обвинять в увлечении анатомией и особенно математикой. Цуккари замечает: «Леонардо был очень достойным человеком своей профессии, но слишком мудрившим в отношении применения чисто математических правил при изображении движений и извивов фигур с помощью наугольника, линейки и циркуля».

Тем временем Леонардо да Винчи перестал быть «своим» и для ученых. Его рукописи разошлись по всей Европе, оседая частью в коллекциях любителей редкостей, а частью на чердаках. Ученый Д. Кардано, расхваливая Леонардо как живописца, но замечая при этом, что его попытка изобрести летательный аппарат «кончилась прескверно», отказывает ему в звании философа и прямо противопоставляет его такому «испытателю природы», как анатом Везалий. Галилей связывает с именем Леонардо только искусство живописи. Так был сформирован самый устойчивый образ Леонардо как автора картин, которые могут быть образцом для подражания, но не более того. Но в этом случае становилось не вполне верным и отношение к живописи да Винчи.

Но со временем ситуация изменилась. Исследование постепенно «всплывавших» рукописей Леонардо создало более полное и правильное представление о научных изысканиях да Винчи. В конечном итоге оказалось, что гений Леонардо сравним с выдающимися мыслителями античности – ведь да Винчи в своих открытиях «предвосхитил» едва ли не все завоевания научной революции XVII века и промышленной революции века следующего.

Первый доклад о Леонардо-ученом был сделан в самом конце XVIII века в Париже. Это было сообщение Д. Вентури о физико-математическом содержании 13 рукописей, прихваченных консулом Бонапартом из Милана в качестве военного трофея. После систематического изучения научных трудов Леонардо к концу XIX века обнаружилось, что художник Леонардо является одним из величайших ученых всех времен. «В сравнении с ним Микеланджело кажется лишь простодушным создателем героических гигантов, а Рафаэль – наивным портретистом мадонн, не проснувшихся к жизни», – писал один из исследователей его наследия. В «Обществе Леонардо да Винчи» во Флоренции о художнике часто говорят как об Учителе, не называя по имени.

Но период безудержно восторженного отношения к Леонардо-ученому тоже миновал, и в 1910 – 1920-е годы ученые решились уточнить роль Леонардо в формировании новоевропейской науки. Проблемой занимались крупнейшие историки науки: Дюгем, Торндайк, Олыпки. И что же? В итоге гениальность Леонардо вновь оказалась под вопросом, а Ольтттки даже высказал сожаление о времени, затраченном великим художником на свои научные причуды! Да и не ученый он вовсе. Талантливый дилетант – и не более. Образу Леонардо как ученому не хватает глубины, уединенности в тиши кабинета, страсти к знанию ради знания. Гений надумал нажить состояние на своих открытиях…

Исследователи торжествовали: неудивительно, что из проектов обогатиться за счет научных прозрений ничего не вышло, – просто Леонардо «не дорос» до науки. Многие историки убеждены, что успехам Леонардо на научном поприще мешал его неуемный темперамент художника. Искусствоведы, напротив, сожалеют о его научных пристрастиях: Леонардо, заключал Бернсон, повредил интеллектуализм. Сходные оценки когда-то давали и русскому композитору и химику Бородину, дескать, его увлечение музыкой вредило занятиям наукой, а занятия наукой вредили его таланту композитора.

Однако развенчание гениальности происходит и по другим причинам. «Божественный» Леонардо, по мнению некоторых его биографов, на поверку оказался «мелкой душонкой» – ожесточенным, озлобленным пессимистом, по сравнению с воззрениями которого унылая философия Шопенгауэра звучит более чем жизнеутверждающе. По характеристике Эфроса «Басни» Леонардо – «самый мрачный из басенных сборников мировой литературы». По свидетельствам В. Лазарева, «он не идет дальше прописных, всем известных истин, находящихся на языке у любого мещанина». Не делает ему и чести тот факт, что он по своей воле оказался на службе у вероломного Борджиа и даже, похоже, дружил с этим «моральным изгоем» Макиавелли. Характеристики для гения не самые лестные. Оказалось, что в истории Леонардо есть неприятное противоречие – он запечатлел удивительные образы, которые вовсе не совпадали с его «истинной сутью». Так что некоторые искусствоведы хотели бы, чтобы чудесные мадонны принадлежали кисти более достойного человека. Да и иные ученые полагают, что лучше бы его открытия совершил более моральный и последовательный человек.

Однако все-таки наиболее распространено восторженное отношение к Леонардо: в искусстве он считается основателем классической формы европейской живописи, в науке – одним из ее основателей с солидным послужным списком, а в технике сохраняет за собой место непревзойденного изобретателя.

Безусловно, он был человеком, имеющим свои сильные и слабые стороны, как любой человек. Но в то же время он феномен. Даже во времена торжествующего энциклопедизма Леонардо стоял особняком, возвышаясь среди титанов.

Загадки творчества: улыбка Джоконды

Самый жестокий обман, от которого страдают люди, – это обман, проистекающий из их собственных мнений.

Леонардо да Винчи

Каковы первые ассоциации, которые вызывает у нас имя Леонардо да Винчи? Прежде всего мы вспоминаем «Джоконду» с ее загадочной улыбкой. Что символизировала ее улыбка? О чем думает эта таинственная женщина? В чем тайна ее взгляда? Поиск ответов на эти вопросы занимает историков и искусствоведов и по сей день. Находясь в одной комнате с «Джокондой», остро ощущаешь ее присутствие. Она следит за тобой взглядом, не отпускает…

Сам Леонардо так и не смог до конца жизни «отпустить» эту картину, возя с собой в многочисленных странствиях. В чем причина этого? Попытаемся разобраться.

Большинство видевших «Мону Лизу» согласятся с характеристикой, данной У. Патером: «Она уникальна». Эта картина всем настолько знакома, настолько глубоко запечатлелась в памяти людей, что трудно поверить, что когда-то она выглядела иначе. Тем не менее этот факт: в наше время «Мона Лиза» выглядит не так, как тогда, когда вышла из рук Леонардо. Когда-то слева и справа на картине были нарисованы невысокие колонны, которые теперь обрезаны. Видя их, человек понимал, что дама сидит на балконе, а вовсе не подвешена в воздухе, как это иногда кажется. Что касается цветовой гаммы лица, то Вазари упоминает о малиновых тонах, которые теперь совершенно не просматриваются, поскольку темная лакировка изменила соотношение цветов и создала «подводный» эффект, который усугубляется специфическим светом, слабо льющимся на картину из потолочных окон Большой галереи Лувра. Эти изменения, однако, не меняют сути картины: шедевр сохранился, и мы должны быть благодарны, что он находится в таком прекрасном состоянии. Ведь каотине уже более 500 лет. Считается, что да Винчи написал этот портрет молодой женщины примерно в 1503 году и полное его название: «Портрет госпожи Лизы Джокондо». Потому ее называют либо «Джоконда», либо «Мона Лиза».

Это произведение – один из самых известных шедевров в истории искусства. Ни в одной другой картине Леонардо не удавалось добиться столь удивительных успехов в специфической технике – сфумато. Великолепная воздушная перспектива, удивительное мастерство исполнения и загадочная улыбка женщины предопределили уникальное место картины в искусстве. Однако «Мона Лиза» получила всемирную славу не только из-за таланта Леонардо, который впечатляет и любителей, и профессионалов, но и благодаря шумному скандалу, разразившемуся в 1911 году.

С начала XVI столетия и до XX века эта картина, приобретенная Франциском I после смерти Леонардо, была одним из полотен в огромной коллекции живописи, собранной французскими монархами. С 1793 года одна была помещена в Центральном Музее Искусств в Лувре для всеобщего обозрения, став одним из главных достояний национальной коллекции. Но 21 августа 1911 года картина была похищена. Грабитель не стремился перепродать картину на «черном рынке», он сам был сотрудником Лувра и известным итальянским мастером по изготовлению зеркал. Звали его Винченцо Перуджа. Он не хотел причинять полотну какой-либо вред, а пытался вывезти его на родину – из патриотических побуждений. При попытке продать картину флорентийскому антиквару он был пойман. Так спустя три года картина была возвращена музею. На протяжении всего этого времени «Мона Лиза» не сходила с обложек газет и журналов разных стран. Так картина и стала предметом своеобразного художественного культа во всем мире.

До сих пор остается неясным, кто именно изображен на картине. По этому поводу было высказано много спорных и подчас абсурдных мнений. Большинство исследователей склоняются к мысли, что на картине изображена жена флорентийского торговца дель Джокондо. Сторонником этой версии был и Вазари. Он-то и утверждал, что Мона Лиза была женой Франческо дель Джокондо, на чей портрет Леонардо потратил четыре года, все же оставив его неоконченным.

Некоторые полагают, что это полотно прославляет красоту Екатерины Сфорца. Еще ряд исследователей считают, что эта картина и есть тот самый портрет, на который так долго «охотилась» Изабелла д’Эсте. Кто-то считает женщину на картине неким «собирательным образом» – Идеальной Женщиной. Выдвигаются и более оригинальные версии. Например, что Джоконда – это молодой юноша в женском одеянии, и знаменитая улыбка вызвана самим замыслом Леонардо. Некоторые даже полагают, что в таком виде Леонардо да Винчи изобразил самого себя.

Множество версий, конечно, не упрощают работы исследователей, зато загадка притягивает в Лувр ежегодно миллионы посетителей. Слава картины привлекала посетителей в дом Леонардо еще при жизни художника – сам кардинал Луи Арагонский посетил Леонардо, чтобы посмотреть его «картинную галерею», насчитывающую всего три работы, среди которых была и Джоконда.

Вазари высказывает свое восторженное отношение к этой картине: «Любой человек, желающий увидеть, как хорошо искусство может имитировать природу, может с легкостью в этом убедиться на примере головы, так как здесь Леонардо воспроизвел все детали… Глаза наполнены блеском и влагой, как у живых людей… Нежный розовый нос кажется настоящим. Красный тон рта гармонично совпадает с цветом лица… Кто бы ни смотрел внимательно на ее шею, всем казалось, что у нее бьется пульс…» Он также объясняет легкую улыбку на ее лице: «Леонардо якобы пригласил музыкантов и клоунов, чтобы развлечь скучающую от долгого позирования даму». Мы не можем судить, насколько эта история соответствует действительности, но скорее всего Вазари просто добавил ее к биографии Леонардо для развлечения читателей.

И все-таки остается неясным, почему, отказавшись принять заказ у влиятельной Изабеллы д’Эстэ, Леонардо согласился написать портрет третьей жены малоизвестного флорентийского купца. И откуда у него нашлось время на написание портрета, ведь он должен был напряженно трудиться над созданием «Битвы при Ангиари»? Вазари не дает нам однозначного ответа, и потому его версия по поводу того, с кого писалась картина, оказалась не единственно возможной. Впрочем, если на портрете изображена все же Мона Лиза, наверняка она произвела сильное впечатление на художника, а это – вполне достаточное основание для того, чтобы импульсивный Леонардо отказывался в течение трех лет от других выгодных предложений.

Портрет удался – по словам Вазари, это была «точная копия натуры». Но Леонардо превзошел возможности портретной живописи и сделал из своей модели не просто женщину, а Женщину с большой буквы. Индивидуальное и общее слились здесь воедино. Леонардо смотрит на свою модель с удивительной отрешенностью: Мона Лиза одновременно кажется сладострастной и холодной, прекрасной и… отвратительной.

Внимательный анализ композиции приводит к выводу, что Леонардо не стремился создать индивидуальный портрет. «Мона Лиза» стала воплощением идей художника, высказанных им в своем «Трактате о живописи», ведь подход Леонардо к своим работам всегда имел научный характер. Поэтому «Мона Лиза» стала красивым, но в то же время недосягаемым и бесчувственным образом. Несмотря на то, что взгляд Джоконды направлен на нас, между нами и ею создан барьер – ручка стула. Тем не менее, наш взгляд постоянно возвращается к ее освещенному лицу, окруженному, как рамкой, темными, скрытыми под прозрачной вуалью волосами, тенями на шее и дымчатым пейзажем заднего плана. Картина невелика (77x53 см), но производит впечатление монументальной. Эта монументальность держит нас, простых смертных, на почтительном расстоянии и одновременно заставляет стремиться к недосягаемому. Неспроста веками мужчины смотрели на нее с восхищением, замешательством и чем-то близким к ужасу…

Гений открытий

Опыт никогда не заблуждается; заблуждается лишь твое суждение, коль скоро оно обещает тебе обильные плоды, которые будут произрастать из одного только разума и не будут корениться в твоих экспериментах.

Леонардо да Винчи

Какие чувства вызывала всесторонняя одаренность Леонардо у его современников? Наверное, восхищение (им восхищались короли Франции и правители Италии), наверняка зависть среди коллег по цеху, возможно – насмешки, которых не избежал ни один изобретатель, скорее всего – удивление среди самых просвещенных людей. Леонардо занимался палеонтологией и теплофизикой, гидравликой и геометрией, анатомией, физикой. космологией, химией, живописью, скульптурой. Намного проще сказать, чем он не занимался. В его голове рождались замыслы валяльных, музыкальных, летательных, землеройных, вычислительных и многих других машин. Он проводил навигационные и ирригационные исследования. На склоне лет, пытаясь привести в порядок собственные записи, он написал, что из этого материала можно создать 113 книг по природе, 120 книг по анатомии, 10 книг по живописи, 7 о тенях, а также книги о движении, летании и прочем. Но ни одного из своих трактатов он не завершил, ни одной из задуманных энциклопедий не составил. Нет свидетельств, что хотя бы одно из его бесчисленных изобретений было «внедрено» при его жизни. Увы, гений, предвосхитивший многие открытия последующих веков, предчувствовавший появление новой науки, не оказал практического влияния на ее развитие – его научно-технические рукописи стали широко известны лишь тогда, когда все, что ими предвосхищалось, было самостоятельно открыто другими. Так что наука и техника, за некоторыми несущественными исключениями, развивались независимо от Леонардо.

В набросках да Винчи нет логической выверенное™ и глубины, которые отличают сочинения многих его современников. Его теория искусства смущает специалистов по эстетике, его философия – философов, его физика – физиков. Но все они вынуждены также признать, что имеют дело с гением. Как же можно понять творческий гений Леонардо?

Наука Леонардо – это уникальный образец, зачаточная форма того, что появилось позднее благодаря совокупным усилиям многих поколений ученых, благодаря Тарталье, Галилею, Декарту, Ньютону, Лейбницу, Бэкону и многим другим. Леонардо – предтеча, но не провозвестник новой науки, он искал новое, всеохватывающее единство мира, которое придет на смену средневековой гармонии. Сам факт существования подобного человека, о котором хорошо знали в ведущих державах той эпохи, с его поисками совершенства, отношением к окружающей среде, взглядами, которые мы и называем идеологией Возрождения, мог оказать влияние на развитие новых идей, создание не столько собственно научного мировоззрения нового типа, сколько нового отношения к проблемам отношений человек – космос, разум – чувство. Наука Нового времени выросла не только из науки предыдущей эпохи, но и благодаря тем изменениям в мироощущении и общественном сознании, которые осуществил Ренессанс, в том числе поэты, художники, общественные деятели.

Л. Леонов писал: «Во все века людям хватало наличных сведений для объяснения всего на свете. Всплески же большой обзорной мысли легко уподобляются пробужденью среди ночи – во исполнение детской потребности окинуть взглядом свое местопребывание и, удостоверясь в чем-то, снова нырнуть в блаженное небытие. И никогда не успеваем мы разглядеть толком ни самих себя, ни очертаний колыбели, где мы спим. Таким образом, разновременные домыслы о ней суть лишь собственные, возрастные наши отражения в бездонном зеркале вечности…»

Трудно кроме Леонардо найти в науке человека, к которому можно было бы с теми же основаниями отнести эти слова, ведь он – образцовый пример такого «всплеска большой обзорной мысли». Мысли, которая не терпит ни предшественников, ни последователей, которая относится ко всему известному с предубеждением, ко всему будущему – с подозрением.

Леонардо как бы оказывается один на один с реальностью, стремясь постигнуть эту реальность заново, но не опираясь на традиции, а сам, силой своего гения. И потому его мучают проблемы, которые полагали давно решенными, он пытается постичь все на свете – ведь его разум пытлив и не признает авторитетов. Леонардо задается вопросами:

«Есть ли приливы в замкнутом море?»

«Луна, плотная и тяжелая, плотная и тяжелая – как держится Луна?»

«Производит ли звук трение небес?»

«Порождается ли глазом закругленность радуги или солнцем посредством тучи?»

«Я спрашиваю, что быстрее – искра, взлетающая вверх и живая, или та, что возвращается вниз – мертвая?»

«Спроси жену Бьяджино Кривелли, как петух выводит и высиживает цыплят, будучи опьянен?»

«Опиши язык дятла и челюсть крокодила».

Идеал знания Леонардо совсем не соответствует нашему «корпоративному» идеалу, в котором ученые опираются на уже имеющиеся доказательства. Леонардо не верит в науку как уходящую в века коллективную акцию овладения истиной. В отличие от Галилея, Декарта, Бэкона и прочих основоположников современной науки, он не верит не только бывшим, но и будущим авторам. Наука для него не только одна – она личное дело, дело одного человека. И то, что подлинная реальность может оказаться совсем иной, чем она представляется всем остальным, его не пугает.

Многие обвиняют Леонардо в незавершенности достижений, но искал ли он «завершенного знания»? Леонардо виделся современникам чудаком, который занят странными поисками. Восхищаясь его умом, никто не отваживался пойти тем же путем вслед за ним. В Европе в то время он был едва ли не единственным человеком, систематически проводящим и описывающим оптические, механические, гидравлические и прочие опыты. Нет никаких свидетельств, что в эти годы еще хотя бы один человек возился с грузами на наклонной плоскости, уравновешивал плечи рычагов, описывал результаты столкновения тел… Конечно, мы пять столетий спустя понимаем, что тем самым он мог заложить фундамент новой, экспериментальной науки, но для самого Леонардо это был личный поиск, не менее сакральный, чем поиск чаши Грааля.

Вот как Леонардо сам расценивал свои поиски: «Видя, что я не могу выбрать для изучения предметы большой пользы и большого удовольствия, потому что люди, до меня рожденные, захватили все полезные и необходимые темы, я поступлю так, как тот, кто по бедности своей последним приходит на базар. Не имея возможности удовлетворить себя никаким иным способом, он забирает все то, что другие видели и не избрали, а отвергли как малозначительное. Я возложу на себя эту легковесную ношу из товаров, пренебреженных или отвергнутых многими покупателями, и пойду не по большим городам, но по бедным деревушкам, распродавая товар за такую цену, которая ему подобает».

Это позиция человека, который входит в уже познанный мир, и непознанное видится ему лишь крохами, которые не подобрали другие, более удачливые, а сам он уподобляется коробейнику или уличному торговцу. Наука Леонардо полемична. Это спор со «стариками» – теми, кто полагал единственными предметами, достойными изучения, Бога и душу. Для Леонардо же основными проблемами являются те, что даны нам в ощущениях. Он писал: «Наука – полководец, а практика – солдаты». И в этом смысле он восстает против средневековой системы знаний, полагая, что личный опыт заслуживает безграничного доверия.

«Хоть я и не умею так хорошо, как они, цитировать авторов, я буду цитировать гораздо более достойную вещь, ссылаясь на опыт – наставника их наставников». Ощущение противопоставляется им суждению, как свет тьме, а явь грезам. Гордо именуя себя учеником опыта, он искренне убежден, что все его «дела родились из простого и чистого опыта».

Так Леонардо обосновывал принципы, которые сегодня для нас являются очевидными, ведь мы воспитаны в духе экспериментальной науки. Для Леонардо «опыт» – это не только специальный эксперимент, но прежде всего опыт житейский – «переживание», «пережитое», порождаемое общением не только с вещами, но и с людьми. В мастерской он видит, что предметный опыт может просветлять опыт житейский. Он заключает: «Знания, не рожденные опытом, матерью всякой достоверности, бесплодны и полны ошибок» – или в другом месте: «Наши пять чувств суть верные слуги нашей души».

Не стоит удивляться тому, что проекты Леонардо не были осуществлены при жизни – он сам не очень и стремился к этому. Все его открытия и находки были важны сами по себе, безо всякого воплощения. Его радовало осознание самой возможности сделать нечто иначе, чем прежде, он искал знание ради знания. В науке Леонардо был в полном смысле теоретиком – как использовать полученное знание, пусть думают другие. В 1956 году миланский инженер Л. Рети опубликовал интересный труд, в котором выдвинул идею о том, что неопубликованные заметки Леонардо долгое время после его смерти имели хождение в определенной среде и вызвали интерес у ряда ученых. Для Леонардо же самоценностью обладала истина, раскрываемая с помощью искусства и науки, что суть едино, поскольку искусство, по мнению Леонардо, – это «королева наук», – оно не только дает знание, но и «передает его всем поколениям во всем мире». Именно поэтому в его работах вопросы искусства и науки неразделимы.

В «Трактате о живописи», например, он добросовестно начинал излагать практические советы молодым художникам, но потом незаметно переходил к общим рассуждениям о перспективе, пропорциях, геометрии и оптике, затем об анатомии и механике, заканчивая их мыслями о механике Вселенной в целом. Такое изложение носило характер расходящихся по воде кругов, которые вызывает одна маленькая капля. Научный метод Леонардо сводился к следующему: 1) внимательное наблюдение; 2) многочисленные проверки результатов наблюдения с разных точек зрения; 3) зарисовка предмета и явления, возможно более искусная, так чтобы они могли быть увидены и поняты с помощью коротких сопроводительных пояснений. Современные ученые возражают против такого метода, поскольку он эмпиричен и не подкреплен теорией. Конечно, в сравнении с методами работавших позднее Галилея, Ньютона или Эйнштейна он действительно кажется примитивным, но в некоторых областях этот метод позволил Леонардо получить достоверные научные результаты и сделать интересные открытия.

Таких результатов достиг Леонардо в области ботаники. Острая наблюдательность позволила ему зарисовать растения с такой точностью, что некоторые из его иллюстраций могут быть успешно использованы в современных учебниках. Многие даже считают его основоположником ботаники, которая до него существовала исключительно в виде прикладных знаний фармакологов и магов. Леонардо был первым, кто описал законы филлотаксии, управляющие расположением листьев на стебле, а также законы гелиотропизма и геотропизма, которые описывают влияние солнца и гравитации на растения. Он открыл возможность определения возраста растений с помощью изучения структуры их стеблей, а возраста деревьев – по годовым кольцам.

Еще одна область, где плодотворным оказалось применение метода наблюдений, была анатомия. Леонардо был первым, кто описал клапан правого желудочка сердца (носящий сейчас его имя) и изобрел технику просверливания мелких дыр в черепе умершего и заполнения расплавленным воском полостей мозга в целях получения отливок. Наверное, он был первым, кто предложил стеклянные модели органов: известно, что он собирался сделать из стекла аорту быка, чтобы можно было наблюдать, как по ней течет кровь, и даже намеревался вставить в нее мембрану, которая играла бы роль клапана. Во время частых (и для пациентов, очевидно, не слишком приятных) посещений больницы Санта-Мария Новелла во Флоренции он познакомился со столетним человеком, который безболезненно умирал: симптомами его плохого состояния были лишь слабость и озноб. Однажды старик сел на постели, улыбнулся и «без всяких жестов, без единого вздоха, без малейшей жалобы ушел из этой жизни». Обследуя его тело, чтобы определить причину «столь легкой смерти», Леонардо нашел проблему в артериях и сделал их доскональное описание: вероятно, его можно считать первым в медицине детальным описанием смерти от артериосклероза. Он многое узнал об артериях и их функциях, немало знал о сердце, писал о его пульсации и клапанах, однако при этом был занят поиском некоего подобия океана в человеческом организме, с его приливами и отливами, как писал об этом древний врач Гален. Когда вчитываешься в записи Леонардо о циркуляции крови, то видишь, как он ходит рядом с истиной, но не может разглядеть ту закономерность, которую спустя сто лет открыл миру английский физиолог У. Гарвей.

Величайший вклад Леонардо в развитие анатомической науки состоит в создании большого количества рисунков, которые и в наши дни помогают врачам передать студентам знания. Жившие до Леонардо преподаватели медицины мало интересовались анатомическими рисунками; более того, многие из них оспаривали их необходимость на страницах книг, считая, что они отвлекают студентов от текста. И в таком подходе нет ничего удивительного, ведь в эпоху Средневековья ценился именно текст, который подвергался многочисленным толкованиям. Система же Леонардо включала в себя показ объекта в четырех ракурсах, чтобы его можно было досконально осмотреть со всех сторон; все нарисованное Леонардо было настолько ясно и убедительно, что после него уже никто не мог отрицать значения рисунка (и, следовательно, наглядного метода) в преподавании медицины. После появления медицинского учебника в семи книгах «О строении человеческого тела» Везалия, изданного в 1543 году и иллюстрированного созданными по принципу Леонардо гравюрами на дереве, анатомический рисунок до наших дней не претерпел серьезных изменений.

Леонардо также сделал значительный вклад в развитие геологии: он сумел объяснить происхождение морских отложений, найденных в горах Италии. Леонардо полагал, что места, где есть такие отложения, когда-то были дном мирового океана. Эта идея противоречила учению церкви о том, что суша и море были отделены друг от друга Богом на третий день творения, более трех тысяч лет назад. Но существующее тогда объяснение, что морские отложения появились на суше во время Всемирного потопа, не устраивали да Винчи. Он отмечал, что отложения найдены в разных геологических слоях, и это с неопровержимой логикой указывало на возможность не одного, а многих грандиозных наводнений. В Библии сказано, что вода во время Потопа поднялась на десять локтей над самой высокой горой в мире, покрыв всю Землю. Такие воды, как полагал ученый, были бы неспособны к движению, так как вода может двигаться только в одном направлении – падать вниз. «Как же воды величайшего Потопа уходили, если ясно, что у них не было возможности двигаться? Если же они все-таки уходили, то как при этом двигались, если не могли падать вниз? В данном случае естественные объяснения бессильны, и поэтому, чтобы разрешить свои сомнения, мы либо должны объяснить все чудом, либо признать, что вся вода была превращена в пар солнцем».

Особый «профессиональный» интерес у Леонардо был ко всему, что связано со зрением, поэтому его привлекало и изучение оптики. Он знал, что зрительные образы на роговице глаза проецируются в перевернутом виде, и проверил это с помощью изобретенной им камеры-обскуры. Оптические иллюзии его просто завораживали. Некоторым из них он дал объяснения, считающиеся правильными и сегодня. На расстоянии ярко освещенный предмет кажется больше, чем освещенный слабо: Леонардо замечает, пользуясь теми же терминами, что и современный учитель физики, что «угол падения всегда равен углу отражения». Результаты своих исследований Леонардо использовал при написании картин. Создавая инструмент для измерения интенсивности света, он нарисовал фотометр, не менее практичный, чем тот, который был предложен американским ученым Б. Румфордом три века спустя. Постоянно исследуя тень, Леонардо открыл феномен лунной тени и полутени; ему был знаком такой предмет, как очки, и в старческом возрасте он, очевидно, сам изготавливал их для себя. Также он объяснил, что разноцветное сияние оперения некоторых птиц или же пятен масла на поверхности воды объясняется преломлением лучей.

Но все эти наблюдения Леонардо не пытался систематизировать, его не привлекала идея поисков «универсальных законов Природы», хотя в механике он очень близко подошел к пониманию закона инерции – первого закона Ньютона. Согласно этому закону, тело пребывает в состоянии покоя или равномерного прямолинейного движения до тех пор, пока действующие на него силы не заставят его изменить это состояние. Леонардо не сводит свою мысль к одному предложению или параграфу, однако она несомненно присутствует в разбросанном виде в его заметках. В одном месте можно прочитать: «Ничто не может двигаться само собой, движение вызвано воздействием чего-то другого. Этим другим является сила». Еще он написал, что «движение стремится к сохранению, или, скорее, движущиеся тела продолжают двигаться до тех пор, пока в них продолжает действовать сила движителя (начального импульса)». Закон так и не был сформулирован да Винчи, но сам исследованный им принцип инерции много лет назывался «принципом Леонардо».

Именно работы по механике, где он выступает как инженер и изобретатель, принесли Леонардо славу ученого. Некоторые его изобретения оказались бесполезными, другие было невозможно внедрить в производство по техническим причинам, но о многих можно сказать, что они предвосхитили позднейшие великие изобретения. Так он придумал хитроумный «будильник» – струя воды медленно течет из верхнего сосуда в нижний, и когда тот переполняется, то своей тяжестью надавливает рычаг, который подбрасывает ноги спящего человека вверх. Чтобы увеличить силу рычага, Леонардо использовал то, что называется механическим реле, ведь с его помощью «сила удваивается и резко подбрасывает вверх ноги спящего, и тот встает и идет по своим делам».

Леонардо также разрабатывал идею привода. Он создал множество рисунков шкивов и блоков в разных комбинациях, стремясь к тому, чтобы от каждого из них была какая-то польза. Его привлекала возможность умножения силы: на одном из его рисунков показано три зубчатых колеса разных диаметров, соединенных между собой с помощью «фонаря», или конического привода, благодаря чему достигалось увеличение скорости вращения. Такое устройство очень напоминает разноскоростной привод, который долгое время использовали в автомобилях. Интересно, что у Леонардо в рисунках мы можем найти и прото-автомобиль на рессорах, который, будь он сконструирован, смог бы проехать несколько десятков метров по ровной дороге.

Любящий комфорт Леонардо сделал и несколько изобретений для облегчения повседневной работы. Например, механический вертел для поворачивания мяса над огнем. Его мысль заключалась в том, чтобы соединить вертел с неким подобием пропеллера, который бы вращался под действием идущих вверх из печи потоков нагретого воздуха. Ротор был прикреплен длинной веревкой к ряду приводов, с которых усилия передавались на вертел с помощью ремней или, возможно, металлических спиц. Чем сильнее разогревалась печь, тем быстрее вращался вертел, что предохраняло мясо от подгорания. На другом рисунке Леонардо зарисовал цепную передачу, в которой соединенные звенья цепи очень напоминают те, которые используются в современном велосипеде. Это изобретение Леонардо нашло применение во Франции в 1832 году. Он изобрел и механическую пилу, в которой лезвие двигалось вертикально. К управляемому педалью токарному станку он добавил тяжелое маховое колесо, которое обеспечивало постоянное и продолжительное движение. Леонардо изобрел машину, которая могла пробивать дыры в заготовках и чеканить монету, и другую машину, с помощью которой листы бумаги, обычно загружаемые вручную в печатные прессы, загружались туда автоматически.

Интересным было также изобретение, названное архитронито. Это было паровое ружье, в котором происходил быстрый выброс пара, обеспеченный вмонтированным в ствол клапаном. Пар мог посылать пулю на расстояние 800 метров.

Перечень изобретений Леонардо можно продолжать до бесконечности: легкие лыжеподобные башмаки для хождения по воде, перепончатые перчатки для плаванья, вращающийся вытяжной колпак для дымоходов; вращающиеся мельницы для производства тонких листов металла; усовершенствованный насос с центрифугой; машины для производства металлических винтов; идея переносных разборных домов; машины для производства веревки; шлифовальные машины; масляная лампа с наполненной водой стеклянной сферой для усиления яркости света…

Леонардо – сегодня

Существует три разновидности людей: те, кто видит; те, кто видит, когда им показывают; и те, кто не видит.

Леонардо да Винчи

В XX и XXI веке интерес к личности и наследию Леонардо да Винчи не только не угас, но и усилился. Это было вызвано и скандальным похищением «Джоконды» из Лувра, и попытками сконструировать действующие модели по чертежам Леонардо, а в последнее время и нашумевшим романом и фильмом «Код да Винчи». До сих пор тайны Леонардо продолжают будоражить умы и не прекращается поиск утраченных работ гения.

Например, недавно в монастыре Сантиссима Аннунциата, комнаты которого в свое время снимали художники Ренессанса, в заваленной нише была обнаружена студия с фресками пятисотлетней давности. По мнению ученых, фрески принадлежат Леонардо, ведь его стиль легко узнаваем. Ученые не исключают возможности, что именно в этой комнате художник создал «Мону Лизу», и томная красавица Джоконда Лиза Герардини часто приходила сюда.

Это не единственная находка последних десятилетий. Известный искусствовед из Калифорнийского университета Карло Педретти полагает, что удалось обнаружить ранее неизвестную картину Леонардо да Винчи – полотно «Мария Магдалина», написанное в 1515 году и находящееся сейчас в частной коллекции. Ранее считалось, что автором картины был ученик Леонардо Джампиетрино. Однако Педретти полагает, что полотно могло быть написано и самим Леонардо: «Качество живописи позволяет предположить, что Леонардо принял непосредственное участие в создании картины, а не ограничился советами своему ученику».

Изобретения и открытия Леонардо и сегодня помогают современным ученым. Так именно его анатомические рисунки позволили британскому хирургу-кардиологу разработать качественно новый способ лечения выпадения митрального клапана сердца. Он уже прооперировал по новому методу 80 пациентов. Доктор утверждает, что, именно изучая анатомические изыскания Леонардо, он понял, как помогать пациентам без побочных эффектов, возвращая их к полноценной жизни.

Не менее интересна судьба механизмов, придуманных Леонардо. Лишь в XX веке некоторые из них все-таки решили сконструировать, используя чертежи да Винчи. Уже воссоздано более сорока механизмов. Конечно, модель дельтаплана уступает современным разработкам, да и другие изобретения далеки от совершенства. Но как тут не удивиться тому, что они вообще работают! Вот уж действительно, «если запастись терпением и проявить старание, то посеянные семена знания непременно дадут добрые всходы». Всходы творчества Леонардо ощущаются и в живописи, и в науке, и в инженерном деле, и в медицине. Кажется, что гений его безграничен и непостижим, но, возможно, нам все-таки удалось хотя бы приподнять покров таинственности, который окутывал самого загадочного из титанов эпохи Возрождения.

Таинственный орден иезуитов

Человек сотворен для того, чтобы хвалить Господа Бога своего, почитать Его и служить Ему, и чрез то спасти свою душу. Все же остальное, обретающееся на земле, создано ради человека, для того чтобы помочь ему достичь цели, ради которой он сотворен. Отсюда следует, что человек настолько должен пользоваться всем созданным, на сколько оно ему помогает в его цели, и настолько должен от него отказываться, насколько оно ему в этом мешает.

Игнатий Лойола

Эпоха Возрождения подарила миру не только талантливых живописцев и литераторов, великих ученых и шарлатанов. Это было также время великих злодеев, инквизиции, время жестокой религиозной борьбы.

В XIV–XV веках усилилось недовольство римско-католической церковью, это породило стремление к ее преобразованию во всех слоях западного христианского общества. Среди причин кризиса католической церкви были и злоупотребления папства, и падение нравственности в среде духовенства. Критика обрушилась на церковь со всех сторон. Вспомните только новеллы из «Декамерона» Боккаччо, в которых монахи предстают невоздержанными, сластолюбивыми и жадными.

Памятуя о той высокой роли, которую играла церковь на заре Средневековья, высшее католическое духовенство стремилось восстановить свою политическую гегемонию, вновь подчинить себе всю светскую жизнь в государстве. Но какому же правительству и какому монарху понравится такое вмешательство в их дела? Так что церковь в эпоху Возрождения вызывала недовольство и государей, и ученых, и епископов, и простолюдинов. Ведь она не только заявляла о своих претензиях на полную власть над обществом, но и старалась реализовать их, пуская в ход свое политическое влияние, военную и финансовую мощь, а также используя слабость центральной власти. Папские послы, сборщики церковных налогов (а они становились все больше) и продавцы индульгенций действовали во всех странах Европы.

От церкви ждали перемен, но папский престол был глух к этим призывам. Тогда на исторической сцене появились великие реформаторы – Ян Гус, Мартин Лютер, Жан Кальвин. Они уже не ожидали перемен, они их требовали. Европу охватили продолжительные войны, в которых христиане шли против христиан, консервативно настроенные католики боролись с теми, кто хотел реформ.

Именно в этот период появился один из самых влиятельных и таинственных христианских орденов – «Общество Иисуса». Основанный Игнатием Лойолой, этот орден получил в народе другое название – орден иезуитов. Современные словари знают два значения слова «иезуит». Во-первых, так называют членов «Общества Иисуса», а во-вторых – так именуют хитрых, двуличных людей. В массовом сознании эти значения так переплелись, что сегодня невозможно говорить о каком-либо непредвзятом отношении к членам ордена, основанного Лойолой. Но если задуматься над тем, что же мы знаем о том, кто такие иезуиты, то кроме того, что это бессердечные, хитрые и лицемерные люди, вероятнее всего, большинство не сможет сказать ничего. Быть может, припомнятся такие иезуитские коллегии, школы и университеты, которые существуют и по сей день. Возможно, кто-то вспомнит о миссионерах в Индии и Китае, Японии и странах Африки и Латинской Америки. Но каковы же в действительности эти люди, так ли они вероломны и лицемерны? Для ответа на эти вопросы нам следует обратиться ко времени возникновения ордена и снять покров таинственности с деятельности иезуитов.

С кем боролись иезуиты

Чтобы достичь истины во всяком предмете, мы должны всегда быть готовы поверить, что то, что нам представляется белым, на самом деле – черное, если так решит церковная власть.

Игнатий Лойола

Возникновение «Общества Иисуса» стало своеобразным ответом на те потрясения, которым подверглась церковь во времена Реформации. Те, кто стремились к преобразованиям, выдвигали определенные требования к папскому престолу: отказ папы от светской власти, прекращение насилия и произвола со стороны церкви; введение строгой дисциплины среди духовенства и улучшение нравственности его представителей; уничтожение индульгенций, вызывавших особое недовольство. (Напомним, что индульгенциями назывались грамоты об отпущении как прошлых, так и будущих грехов. Эти грамоты выдавались от имени папы за деньги или какие-либо заслуги перед церковью. Стяжательство церковников вызывало отвращение. Торговля индульгенциями уменьшала стремление людей заслужить отпущение грехов, ведь снова на практике реализовывался принцип: «Кто богат, тот и прав».) Многие реформаторы требовали также приблизить церковь к народу – создать систему религиозного образования, перевести Библию на национальные языки и разрешить на них проводить службы.

Одна из первых реальных попыток сломить папское могущество была предпринята в начале XV века, и связана она с Пражским университетом. Профессор богословия этого университета Ян Гус выступил против злоупотреблений римской церкви. Он написал сочинение «О церкви», в котором доказывал, что истинная церковь представляет собой совокупность не только духовенства, но и всех верующих. Обособленность и привилегированное положение духовенства он считал не соответствующим христианскому учению и требовал уравнения всех христиан перед Богом. В культе это выражалось в причащении мирян тем же способом, что и духовенства (Телом и Кровью Христа), что было характерно для православия. Эти требования по сути были похожи на те, что станут лозунгами Великой Французской Революции: «Свобода! Равенство! Братство!». Но эта революция произойдет столетия спустя, а пока Гус выступал за равенство в церкви. Он предлагал провести секуляризацию церковных земель. Дело в том, что в Средние века церковь была самым крупным феодалом, ей принадлежали огромные территории: поля, леса, реки. Эти вот владения Ян Гус и предлагал секуляризовать, то есть передать право владения этими землями государству. Конечно, призывы мятежного профессора не устраивали папу, и потому в 1413 году Ян Гус был отлучен от церкви. Затем в 1415 году на Вселенском соборе в Констанце его обвинили в ереси, а после этого, несмотря на народный протест и начавшиеся беспорядки, сожгли на костре.

Продолжил дело Гуса Ян Жижка. Сторонники Яна Жижки отрицали духовную и светскую иерархию, соблюдали нравственную чистоту, выступали против иконопочитания, требовали отменить тайную исповедь. Их противостояние с католической церковью переросло в вооруженное столкновение. Но в 1434 году восстание Жижки было подавлено. Тем не менее пример Яна Гуса вдохновил многих других, жаждавших перемен в церкви.

Попытки осуществить реформу церкви наблюдались даже в Италии – в непосредственной близости от папы. В качестве церковного реформатора здесь выступил доминиканский монах Иероним Савонарола. Избранный в 1491 году настоятелем монастыря Сан-Марко во Флоренции, Савонарола провел там серьезные преобразования. Надеясь в будущем на всеобщую реформу, Иероним предполагал, что начинать надо с малого – с реформы одного монастыря, одного города. Савонарола распродал монастырское имущество, обязал всех монахов работать. Он также ополчился на светскую литературу, исповедовавшую принципы гуманизма. Неудивительно, что монахам не понравились действия настоятеля, да и сам папа был от них не в восторге. Потому в 1497 году папа Александр VI отлучил Савонаролу от церкви. Его ожидала участь не лучшая, чем Гуса: в 1498 году Савонарола был повешен, а затем его тело сожгли.

Однако это были лишь цветочки, ягодки с поля всеобщего возмущения римско-католическая церковь стала собирать в XVI веке, когда идеи преобразования церкви захватили лучшие умы того времени, в веке, который по праву называется веком Реформации, что и означает в переводе с латинского «преобразование». Реформация, приведшая к расколу церкви и созданию новых вероучений, проявилась с разной силой в разных странах католического мира и затронула многие из них, это сказалась на положении церкви как крупнейшего землевладельца и нанесла удар по католицизму как идеологии, защищавшей феодализм.

Видные теоретики Реформации создали учения, отвечавшие новым веяниям XVI–XVII веков. Критике в основном было подвергнуто учение католической церкви «о греховности» земного существования человека. Ведь для того, чтобы привить простым людям сознание их полного ничтожества и примирить со своим положением, римская церковь пускала в ход догму об изначальной «греховности» земного существования человека. Церковь объявляла каждого человека не способным «спасти свою душу». «Спасением» и «оправданием» всего земного мира ведает, согласно католическому учению, только папская церковь, наделенная особым правом распределять в мире «божественную благодать» через совершаемые ею таинства (крещение, покаяние, причащение и др.). Реформация отвергла догму римской церкви об обязательном посредничестве духовенства между человеком и Богом. Центральным местом новых учений времен Реформации стала доктрина о непосредственной связи человека с Богом – «оправдании верой», то есть «спасении» человека не с помощью строгого выполнения обрядов, а на основе внутреннего Божьего дара – веры. Смысл учений об «оправдании верой» заключался в отрицании привилегированного положения духовенства, в отказе от церковной иерархии и главенства папы. Это позволило осуществить требование «дешевой» церкви, давно уже выдвигавшееся бюргерством. Идеи Реформации укрепляли позиции светской власти и формировавшихся национальных государств в борьбе против претензий римского папы.

С выводом об «оправдании верой» идеологи Реформации связывали свое второе основное положение, принципиально отличавшееся от католического учения, признание «священного писания» единственным авторитетом в области религиозной истины. Это влекло за собой отказ признания «священного предания» (то есть решений римских пап и церковных соборов) и открывало возможность для более свободной и рациональной трактовки вопросов религии.

В результате Реформации во многих странах Европы появилась новая протестантская церковь. Началось реформационное движение, а вместе с ним создание протестантизма в Германии. Во главе его встал августинский монах Мартин Лютер, который в конце октября 1517 года выступил с 95 тезисами против индульгенций. Слова и действия Лютера получили широкую поддержку немецкого общества и дали мощный стимул к борьбе против католической церкви. Причем, в отличие от гуманистов, осуждавших отпущение грехов за плату, Мартин Лютер опровергал саму догму о возможности спасения души лишь при посредничестве католического клира и на основе установленного церковью обряда. В тезисах Лютера было достаточно противоречивых суждений, но в них уже наметились основы его учения. Главное место в этом учении занимает концепция трех «только»: человек спасается только верой; он обретает ее только через милость Божию, а не вследствие личных заслуг; авторитетом в делах веры является только «священное писание».

Эта новая религия, названная в честь ее создателя лютеранством, превратилась в знамя общественной оппозиции, ее главные выводы воспринимались массами как основание не только для церковных, но и для социально-политических перемен.

Еще одним видным деятелем Реформации был Томас Мюнцер, возглавивший наиболее радикально настроенные слои населения – крестьян. Мюнцер принадлежал к числу образованнейших людей своего времени. В самом начале своей проповеднической деятельности он был ревностным сторонником учения Лютера. Последний направил его проповедником в города Ютеборг и Цвиккау. Но постепенно наметился отход Мюнцера от лютеранства. Идеи, провозглашенные им, вносили в движение дух решительности и страстного нетерпения. С 1524 года Мюнцер принимал участие в крестьянской войне в Германии. Он разработал программу, в которой выдвинул идею создания «Христианского объединения», которое бы помогло народу освободиться без кровопролития, только братским увещеванием и объединением. Вступить в «Христианское объединение» предлагалось не только угнетенным, но и господам: князья обязаны были снести свои замки, отказаться от титулов, чтить только одного Бога. За это им отдавали все имущество духовенства, находившееся в их владениях, и возвращали заложенные имения. Согласитесь, эта программа была еще более утопической, чем «Манифест Коммунистической партии». Однако крестьянские отряды XVI века были значительно менее готовы к войне с хорошо обученными и вооруженными войсками своих противников, чем советская рабоче-крестьянская армия. В решающем сражении у Мюльхаузена в 1525 году войска Томаса Мюнцера были разгромлены. Победители казнили многих мятежников, в том числе и самого Мюнцера.

Однако князья поняли, какие выгоды они могут получить в результате реформы церкви. И потому с середины XVI века реформацию в Германии возглавляли уже не богословы, а светские правители. Документом, выразившим основы лютеранства, к адептам которого примкнули князья, стало «Аугсбургское вероисповедование». В том же Аугсбурге, где был составлен этот манифест лютеран, в 1555 году был заключен договор между князьями и католическим императором Священой Римской империи, не сумевшим вернуть в лоно церкви высокопоставленных сторонников Реформации. В основу Аугсбургского религиозного мира был положен принцип: «Чья страна, того и вера». Таким образом, с этого момента именно князья выбирали для своих держав государственную религию. Почти столетие спустя, по окончании Тридцатилетней войны, в 1648 году, было заключено соглашение, которое закрепило равноправие католиков и протестантов в германских землях. Лютеранство, возникшее в эпоху Возрождения, в наши дни является одним из наиболее крупных протестантских течений – в конце XX века общее число лютеран составляло примерно 80 миллионов человек.

Чем же была вызвана такая популярность идей Лютера? Секрет заключался в том, что Лютер предложил идею двух царств, которые на привычном нам языке следует назвать религиозной и общественной жизнью. Эти два царства в понимании отца Реформаци должны существовать и рассматриваться отдельно. Содержание религиозной жизни составляет вера, христианская проповедь, деятельность церкви, а общественной – мирская деятельность, государство и разум.

Победы Реформации в Германии вызвали волну подобных движений и за пределами этой страны. Лютеранство утвердилось в Австрии, скандинавских странах, Прибалтике. Отдельные лютеранские общины появились в Польше, Венгрии и Франции. В это же время в Швейцарии возникли новые разновидности протестантизма – цвинглианство и кальвинизм, названные так по именам главных проповедников преобразований – Ульриха Цвингли и Жана Кальвина.

Цвингли полагал, что следует отказаться от обрядов, используемых католической церковью. Он также был сторонником республиканского принципа, который и положил в основу новой церкви – каждая община самостоятельна и сама избирает своего священника. Однако это течение не получило такого распространения, как идеи Кальвина.

Жан Кальвин родился в семье секретаря епископа в городе Нуайон на севере Франции. Отец готовил его к карьере юриста, направив учиться в известный в то время Буржский университет. После окончания университета Кальвин занимался преподавательской и литературной деятельностью. Несколько лет он жил в Париже, где стал протестантом.

В 1536 году в связи с гонениями на сторонников реформаторской церкви он переехал в Женеву, которая в ту пору являлась убежищем для протестантов. Тогда же в Базеле вышла его основная работа «Наставление в христианской вере», в которой содержались главные положения кальвинизма. Учение Кальвина было направлено, с одной стороны, против католицизма, с другой – против течений народной Реформации, представителей которых он обвинял в полном безбожии. Исключительным авторитетом Кальвин признавал «священное писание» и не допускал вмешательства человека в дела религии.

Одним из основополагающих догматов кальвинизма является учение об «абсолютном предопределении»: еще до «сотворения мира» Бог предопределил судьбы людей, одним уготован рай, другим – ад, и никакие усилия людей, никакие «добрые дела» не могут изменить то, что предначертано Всевышним. С самого начала кальвинизму были свойственны мелочная регламентация личной и общественной жизни верующих, нетерпимость ко всякому проявлению инакомыслия, пресекаемого самыми жесткими мерами. В 1538 году кальвинистские правила жизни были возведены в ранг закона, запрещавшего роскошь, увеселения, игры, пение и прочее, а с 1541 года Кальвин стал духовным и светским диктатором Женевы. Недаром Женеву тогда называли «протестантским Римом», а Кальвина «женевским папой».

Кальвинизм радикально реформировал христианский культ и церковную организацию. Почти все внешние атрибуты католического культа (иконы, облачения, свечи) были отброшены. Основное место в богослужении заняло чтение и комментирование Библии, пение псалмов. Церковная иерархия была ликвидирована. Руководящую роль в кальвинистских общинах стали играть старшины (пресвитеры) и проповедники. Пресвитеры и проповедники составляли консисторию, которая ведала религиозной жизнью общины. Догматические вопросы входили в ведение особых собраний проповедников – конгрегаций, превратившихся впоследствии в местные и общенациональные съезды представителей общин.

Католическую церковь, привыкшую властвовать в духовных и светских делах, реформационное движение застало врасплох. После первых жестоких и несколько спонтанных попыток подавления протестов (сожгли на костре Яна Гуса, Яна Жижку, казнили Томаса Мюнцера), католики пытались пойти на соглашение с протестантами, но продолжали оказывать уже более систематическое посильное сопротивление Реформации. Это сопротивление получило название Контрреформации. С начала 40-х годов XVI века в католицизме возобладала идея отказа от любых уступок и послаблений всем новым течениям в римской церкви. Для того чтобы ликвидировать Реформацию, католическая церковь была вынуждена изменить свою внутреннюю структуру, систему власти и управления. В системе средств проведения Контрреформации особую роль играли новые религиозные ордена, в том числе и «Общество Иисуса», а также инквизиция и книжная цензура.

Главную роль по охране католицизма взяли на себя инквизиция и цензура. Инквизиция, получившая свое название от латинского слова «расследование», была создана еще в XIII веке для подавления ереси катаров в Южной Франции, но в 1541 году была реорганизована: в Риме был создан верховный инквизиционный трибунал с неограниченной властью, распространявший свое влияние на все католические страны. Основателем и первым руководителем новой инквизиции стал кардинал Караффа. Не все страны согласились принять новую инквизицию. Во Франции, Венеции и Флоренции она действовала под контролем светских властей.

Тем не менее инквизиция приобрела огромное влияние. Она усилила дух авторитарности и нетерпимости церкви, подозрительности и беспощадной жестокости к врагам католицизма. Казни протестантов стали обычным явлением. На эшафотах, сооруженных инквизицией, погибли писатель Франческо Пуччи и философ Джордано Бруно. Творец знаменитого «Города Солнца» Томазо Кампанелла 33 года провел в тюрьмах. Галилео Галилей был вынужден отречься от своих научных открытий.

Террор инквизиции дополнялся строгой книжной цензурой. Множество замечательных литературных произведений, внесенных в «Индекс запрещенных книг», были сожжены на кострах вместе с портретами их авторов. В 1543 году появился запрет на издание любых сочинений без дозволения инквизиции. Инквизиторы наблюдали за торговлей книгами и их пересылкой. Печально знаменитый «Индекс» был издан папой и признан обязательным для всей церкви. По закону преследованию подлежали люди, читавшие, хранившие, распространяв-тттие запретные книги, а также люди, не доносившие на нарушителей этого закона.

Но совершенно особую роль в контрреформационной деятельности церкви сыграло «Общество Иисуса», или орден иезуитов, официально утвержденный папской буллой в 1540 году. Основателем и первым генералом ордена был испанский дворянин Игнасио (Игнатий) Лойола – ярый приверженец папы и католической веры.

Первый иезуит

Человек, который пытается изменить других, теряет время напрасно, если он не начал с себя.

Игнатий Лойола

Игнатий Лойола родился в 1491 году в Басконии, то есть стране басков, которая расположена на севере Испании. Как и положено настоящему дону, он получил по-дворянски длинное и звучное имя – Иньиго Лопес де Рекальде де Онас-и-де Лойола. Впоследствии биографы-иезуиты, сводя историю к мифу, рассказывали, что мать его – Марина Соне – удалилась разрешаться от бремени в хлев и положила младенца в ясли. Когда же возник вопрос об имени новорожденного, малыш якобы отчетливо произнес: «Меня зовут Иньиго». Семья Лойолы была одной из знатнейших в Испании того времени. И, пожалуй, если бы он был первым сыном (которому, по обычаю, переходило наследство предков), орден иезуитов не был бы создан, а наш очерк не написан. Однако Лойола оказался самым младшим, тринадцатым ребенком в семье, причем восьмым сыном. Огромное наследство ему «не светило», да и родители были не склонны самостоятельно воспитывать мальчика, и потому Иньиго через какое-то время отправили жить к крестному в город Аревало. Так, с детских лет, Лойола оказался оторванным от отца и матери, что, впрочем, было не редким случаем в те времена.

Истории известны имена десяти братьев и сестер дона Иньиго. Старший брат дон Хуан – наследник родового замка – был убит в неаполитанской войне. Дон Мартин наследовал замок и имущество после смерти старшего брата. Занятно, что в результате, несколько веков спустя, родовой замок Лойола достался «потомкам» дона Игнасио, то есть иезуитам. Он был выкуплен одной монаршей особой и подарен братству Иисуса. Приумножить славу предков третьему сыну – дону Бертраму – помешала ранняя смерть. Четвертый брат – дон Окоа – умер еще ребенком, как и одна из сестер – донна Мария. Искал славы и приключений пятый брат Иньиго – дон Эрнандо. В своих путешествиях он добрался до самой Индии, где и закончилась его жизнь. Шестой брат – дон Педро – наоборот никогда не покидал родные места и стал священником в церкви святого Себастьяна в Аспетии. Донна Магдалена, донна Марианна и донна Катарина вышли замуж. Улыбнулась ли им удача, были ли они счастливы, общались ли они со своим младшим братом – нам, увы, неизвестно.

Крестного отца, который воспитывал малолетнего Иньиго, звали Хуан Веласкес, он был казначеем кастильского двора. Ребенок воспитывался как положено дворянину того времени: учился читать и писать по-кастильски, фехтовать, ездить верхом, сочинять вирши, играть на мандолине. Благодаря знатности семьи и родственным связям, у ребенка были покровители, и в 16 лет, то есть в 1507 году, дон Иньиго стал пажом при дворе королевской четы Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской. Он поселился в Барселоне – городе, знаменитом своей древней историей, – здесь находилась резиденция двора.

Дон Иньиго тогда был хорош собой и чрезвычайно энергичен. Говорят, что он участвовал в дуэлях и был любимцем дам. Известны его изображения, на которых он выглядит на редкость привлекательным мужчиной, а некоторые его не самые приличные похождения документально описаны. Так известно, что однажды Иньиго с братом устроили засаду и напали на священников из другого, враждебного рода. После этого Лойоле пришлось бежать из города. Но его все же нашли и отдали в руки правосудия. Тогда он объявил, что носит священнический сан, так как в младенчестве ему выбрили тонзуру и посвятили Богу, следовательно, гражданскому суду он-де не подвластен. Это было более чем странное заявление, но семья Лойола была могущественной – и обвинение с ее младшего отпрыска сняли.

Будущий святой тогда не отличался примерным поведением, и в 1515 году даже предстал перед судом за участие в неких «серьезных и вероломных преступлениях». Однако протекция дона Хуана была сильнее любых обвинений, и молодой человек отделался легким испугом. К церковной жизни дона Иньиго и вовсе не тянуло, и, по признанию соратника, написавшего его биографию, «до 26 лет он был человеком, преданным мирской суете, и прежде всего ему доставляли удовольствие ратные упражнения, ибо им владело огромное и суетное желание стяжать славу». Словом, как и полагалось дворянину, Лойола был гулякой и забиякой, да к тому же еще и неучем, поскольку не знал ни слова по латыни и читал только рыцарские романы, переведенные на испанский язык. Романы эти кружили впечатлительному дону голову, и он с удовольствием предавался мечтам о ратных подвигах и служении даме сердца. Его непомерная амбициозность давала о себе знать уже тогда – в качестве дамы сердца он выбрал себе столь знатную особу, что не смел назвать ее имени своему биографу даже на склоне лет.

Со смертью дона Хуана в 1517 году придворная карьера дона Иньиго не закончилась, его взял к себе на службу вице-король Наварры, недавно присоединенной к Испании провинции, находившейся неподалеку от родных мест Лойолы. Тут-то молодому идальго и представился случай стяжать рыцарскую славу. За обладание Наваррой в то время боролись Испания и Франция. На войне Лойола проявил храбрость, энергию и распорядительность. Он стал офицером и к 1520 году имел чин капитана. Затем его назначили военным комендантом столицы Наварры – Памплоны. В мае 1521 года крепость была осаждена французами. Биограф первого иезуита в свое время писал: «Когда все полагали, что нужно сдаться, дабы спасти свои жизни, ибо было ясно видно, что защищаться они не смогут, он привел алькальду (главе местной администрации) столько резонов, что все же сумел убедить его защищаться, хотя это и противоречило мнению всех кабальеро, каковых, впрочем, приободрили его боевой дух и его отвага. Когда же настал день, в который ожидался обстрел, он исповедовался одному из своих товарищей по оружию. И вот, когда обстрел шел уже довольно долго, одна бомбарда угодила ему в ногу, отчего та целиком сломалась; а так как осколок прошел через обе ноги, то и другая была тяжко повреждена.

И вот, когда он упал наземь, защитники крепости тут же сдались французам, которые, овладев ею, весьма хорошо отнеслись к раненому, обращаясь с ним вежливо и дружелюбно…» Так 20 мая 1521 года крепость Памплона была взята штурмом. Французские солдаты, восхищенные храбростью дона Иньиго, вместо того чтобы доставить его в тюрьму и потом требовать выкуп у богатых родственников, отправили его домой, в родовой замок.

По словам биографа, «там он чувствовал себя очень плохо, и, когда созвали всех врачей и хирургов из многих мест, они решили, что ногу нужно снова сломать и сызнова поставить кости на свои места: как они говорили, то ли потому, что кости были дурно составлены прежде, то ли потому, что они разошлись по дороге, но они были не на своих местах, и так излечиться было невозможно. И снова устроили эту резню, в которой он – равно как и во всех прочих, которые ему довелось претерпеть и ранее и впоследствии – не вымолвил ни слова и ничем не выказал своих страданий, разве что крепко сжимал кулаки». С ногой было так плохо, что лекари полагали, что молодой человек умрет. Но 29 июня

1521 года, как раз в день святых Петра и Павла, он почувствовал облегчение. Тогда же ему явился святой Петр и обещал излечить храброго рыцаря. Дон Иньиго сочинил в честь первого апостола гимн.

Несмотря на то, что нога срослась, кость торчала из колена и одна нога оказалась короче другой. Причем «кость там настолько выступала вперед, что это было безобразно. Больной не в силах был это перенести, ибо он «хотел следовать мирскими путями», а этот нарост его уродовал. Это был серьезный удар для красавчика-кабальеро. Однако Иньиго не только не смирился с собственным «уродством», но и придумал своеобразное решение проблемы: он попросил врача просто отпилить кость. Не в силах отговорить благородного дона, который «решился на мученические страдания по собственному почину», врачи с ужасом провели операцию. Но нога от этого длиннее не стала. Лойола пытался вытягивать вторую ногу и носил ужасные протезы, но и это не дало эффекта. Так до конца дней он хромал. И при этом не раз совершал длительные пешие путешествия по Италии, Франции и Испании!

Выздоравливая в замке, Иньиго Лойола скучал и решил развлечься чтением. Конечно, дон хотел читать романы, особенно ему хотелось перечитать «Амадиса Галльского». Но таковых не оказалось. Зато в домашней библиотеке нашлась книга «Жизнь Иисуса» и некоторые жития святых – «Цветок Святых» – и прежде всего основателей духовных орденов святого Франциска и святого Доминика. Лойола стал читать эти книги. Тогда же он грезил о некоей даме, о которой он говорил, что «она не графиня, не герцогиня, но выше их». Историки последующих веков решили, что речь шла о какой-то особе королевской крови. Но возможно, что здесь речь идет о романтической любви к Прекрасной Даме, которая для него, Лойолы, естественно, выше и лучше всех на свете. Это было вполне в духе того времени и выглядит более правдоподобно, чем тайная любовь к королеве или принцессе. Лойола мечтал о своей возлюбленной, и это доставляло ему душевные муки, но жития святых людей приносили ему возвышенное успокоение. Заметив разницу, он задумался. Так начались его духовные упражнения. Жития святых и краткий пересказ евангелий стали предметом пристального изучения Лойолы. Со временем воображение стало оперировать новыми образами, он все чаще мечтал не о пирах и охотах, а «о том, чтобы пойти в Иерусалим босиком, питаться одними травами и совершать все прочие подвиги покаяния, которые, как он увидел, совершали святые». Безграничное честолюбие идальго нашло новый объект – он мечтал о том, чтобы мучиться сильнее святых мучеников и в самоотречении оставить позади самых известных аскетов.

По словам биографа, «читая о жизни нашего Господа и святых, он впадал в размышления, рассуждая сам с собой: «А что было бы, если бы я сделал то, что сделал святой Франциск, и то, что сделал святой Доминик?» И так он размышлял о многих предметах, казавшихся ему достойными, всегда ставя перед собой задачи затруднительные и тяжелые; и, когда он ставил себе эти задачи, ему казалось, что он находит в себе способность справиться с ними на деле. А размышления его состояли в том, что он говорил сам себе: «Святой Доминик сделал то-то – значит, и я должен это сделать; святой Франциск сделал то-то – значит, и я должен это сделать».

Вскоре воображение больного так распалилось, что он стал грезить наяву, более того, разнообразные видения не покидали его до конца жизни. Когда же в одну из бессонных ночей перед ним возник образ Мадонны с младенцем Иисусом, у Лойолы окончательно развеялись сомнения в своей высокой миссии. Теперь он жил только одной идеей – добраться до Иерусалима и обратить турок в христианство. Никого из домашних дон Иньиго в свой замысел не посвятил, потому что после ранения стал очень скрытным. Худо-бедно поправившись, Лойола с головой отдался религии, и остановить его уже ничто не могло.

В марте 1522 года он тайно покинул замок. Лойола пошел к горе Монсеррат, где находился монастырь, в котором находилась чудотворная икона Пресвятой Богородицы. 25 марта

1522 года, в день Благовещенья Богородицы, дон Иньиго повесил у иконы свои доспехи и оружие и провел перед ней всю ночь, молясь то стоя, то коленопреклоненным, не выпуская паломнического посоха из рук. Он скинул рыцарское одеяние, в котором пришел, и добыл себе грубую одежду отшельников. После этой ночи дон Иньиго стал называть себя рыцарем Пресвятой Девы и воином Иисуса. Такое романтическое посвящение рыцарем своих доспехов и оружия Деве Марии было описано в любимом романе Лойолы «Амадис Галльский» и было повторено им вплоть до мелочей.

Духовные скитания

Досуг без духовных занятий – гибель для человека.

Артур Шопенгауэр

Путь рыцаря Пресвятой Девы лежал в Барселону. На дороге он повстречал мавра, и они отправились вместе. В пути они дискутировали на религиозные и философские темы. Мавр сказал, что Дева Мария, после того как родила Христа, должно быть, девственницей уже не была. Это чрезвычайно поразило и разгневало Лойолу. Они доехали до развилки, и дон Иньиго отпустил поводья своего мула, решив, что если тот пойдет вслед за нечестивцем, то он, Лойола, убьет мавра, а если мул пойдет по другой дороге, богохульник останется жив. К счастью для рассудительного мавра, мул свернул на другую дорогу.

В Барселоне и ее окрестностях свирепствовала чума, и жители городов и селений отказывали страннику в убежище, пище и питье; они прогоняли всех незнакомцев. Лойола чуть не умер, но добрался до бенедиктинского монастыря святого Луки около города Манреса и стал помогать ухаживать за больными в тамошнем госпитале. Посвятив себя посту и молитве, он находил скудную больничную пишу даже чересчур роскошной и часто отказывался от нее. Ему казалось, что вся его жизнь – сплошной грех. Временами им овладевало искушение выброситься из высокого окошка монастыря. Монахам столь рьяный католик не очень нравился, тем более что он вел жизнь значительно более суровую, чем они сами. Но постепенно к нему привыкли. Дни он проводил в молитве или просил подаяние, одетый в рубище, под которым висели камни и вериги. По ночам он спал на голой земле.

Неудовлетворенный «удобством» монастыря, Лойола обнаружил недалеко от города пещеру и поселился там. Все время он проводил в религиозном созерцании, иногда спускался для работы в госпитале с больными, а затем продолжал свои духовные упражнения. Люди заговорили о нем как о новом праведнике. Приехал его брат Мартин и уговаривал не юродствовать, не позорить честь своей благородной фамилии, но Иньиго был непреклонен и остался жить в пещере. Такая духовная стойкость отшельника была предметом восхищения местных жителей, которые стали на все лады восхвалять молодого аскета.

Духовная жизнь принесла Лойоле не только страдания плоти, усугубляемые тяжелым постом, который испортил его желудок на всю оставшуюся жизнь, но и радости духа. В этот период у Лойолы случился тот мистический опыт, который он посчитал важнейшим из всего, что было у него в жизни. Он нашел, что Бог существует во всем на свете, и потому обращаться к нему можно в любое время и во всяком месте. Такое понимание позже было отражено в уставе ордена иезуитов – у них не было специально отведенного «формального» времени для молитв, они не замыкались в монастырях и совсем не боялись жить в миру.

Так как целью Лойолы была Святая земля, город Господень – Иерусалим, то как только нога его зажила, он смог отправиться в путешествие. Взяв общее (вместе с другими паломниками) благословение у папы Адриана VI (кстати, на редкость аскетичного понтифика), Иньиго в 1523 году отправился в Палестину. Путь паломников пролегал через Рим,

Венецию и Яффу, и 4 сентября 1523 года Лойола все же добрался до Иерусалима. Здесь он решил не просто заниматься духовными упражнениями, но и поделиться своим мистическим опытом. Он начал проповедовать. Его проповеди привлекали слушателей, хотя весьма отличались от «канона», а некоторые высказывания можно было и вовсе объявить еретическими. Поэтому отец-провинциал францисканского ордена в Иерусалиме вскоре запретил такую «самодеятельность» и посоветовал Лойоле прежде, чем начинать проповедовать, изучить богословие. Для этого рыцарь веры пустился в обратный путь, в Барселону. В то время продолжалась франко-испанская война. Лойолу, путешествующего по фронтовым и прифронтовым районам, ловили, принимали за шпиона, грозились убить и унижали. Но ему все-таки удалось добраться до Барселоны.

Здесь дон Иньиго приступил к обучению. Начинать надо было с самых азов, ведь 33-летний ученик даже не знал основ латыни. Но Лойола проявил большую силу воли и изумительное терпение. Его биографы по этому случаю вспоминали итальянскую присказку: «Если испанцу нужно вбить в стену гвоздь, а молотка под руками не будет, то он своею головой вобьет гвоздь в стену». Он занимался вместе с детьми в начальной школе. Преподаватель, пораженный рвением великовозрастного ученика, не брал с него никакой платы. Кормить и помогать ему взялись две благочестивые дамы – Изабела Розель и Агнеса Паскваль. В это время Лойола опять пытался проповедовать, но его вновь заподозрили в ереси…

В 1526 году Лойола поступил в университет Алькалы. Его излюбленной одеждой стал черный плащ и шляпа-сомбреро – позже форма иезуитов также станет черной. Похоже, что Лойола обладал природным даром убеждения, ведь ему удалось за короткий срок собрать вокруг себя студентов и женщин, которым он проповедовал Писание и учил молиться. О нем и его последователях заговорили в городе. А две женщины, вдохновленные опытом Лойолы, покинули свои семьи и отправились в странствие. Все это вызвало раздражение и подозрение со стороны инквизиции, которая в Испании была особенно сильна. Его вновь задержали за проповеди без звания священника, за то, что он собирал вокруг себя молодых людей. Однако дон Иньиго отделался лишь 42-дневным заключением. Вскоре сбежавшие от своих мужей паломницы вернулись, и незаконного проповедника отпустили, но с самым тяжелым для него запретом – запретом проповедовать.

Лойоле не оставалось ничего другого, кроме как покинуть негостеприимную Алькалу. Летом 1527 года он с тремя последователями уехал из города и отправился в один из старейших европейских университетов – Саламанкский. И тут Иньиго не только день и ночь просиживал за учебниками, но и делился своими размышлениями о Боге. Увы, жители Саламанки не проявили особого энтузиазма по отношению к этим проповедям. Из-за происков доминиканцев его опять задержали по подозрению в ереси. В ответ на эти подозрения студент показал свои заметки о духовных упражнениях инквизитору. Внимательно прочитав предоставленные «документы», инквизитор не увидел там ереси, но посмеялся над его наивностью: сказал, что учить Лойола может разве что детей, да и то элементарным религиозным истинам, и обязал дона Иньиго четыре года изучать богословие, раз уж тот хочет рассуждать о сложнейших христианских догматах. Так благородному дону пришлось продолжить обучение. Но уже не в Саламанке, а в Париже, куда он прибыл в 1528 году.

Парижский университет, иначе называемый Сорбонна, в то время был ведущим богословским учебным заведением в Европе. Любопытно, что в стенах Сорбонны зародились как религиозное вольнодумство, так и орден иезуитов, который успешно с ним боролся. Впрочем, Лойола учился в Париже не в самом университете, а в коллегии Монтегю, где вновь изучал латинский язык и литературу, а также в коллегии святой Варвары – тут он обучался философии. В обеих коллегиях он проучился 18 месяцев.

В Париже Лойола стал все так же упорно, настойчиво, но теперь уже с большей осторожностью, добиваться своей заветной цели – собирать вокруг себя верных сподвижников. Поскольку Парижский университет был в те времена чуть ли не самым либеральным местом в Европе, инквизиции здесь можно было опасаться значительно меньше, чем в Испании, и Лойола развернул широкую деятельность. Теперь он искал не слабовольных маргиналов, а умных, волевых, талантливых студентов и преподавателей. Самое удивительное, что к нему тянулись как раз такие люди. К тому времени Лойола, которого регулярно посещали видения, научился контролировать свою психику с помощью специально разработанных им упражнений и сумел упорядочить и осмыслить свой духовный опыт. Видения были им строго классифицированы и описаны, а подвиги аскезы подверглись «бюрократическому» учету. Другими словами, Лойола, испытавший на себе многое из того, чему подвергались святые из книг, сумел превратить свой опыт в систему упражнений, имеющую аналог разве что в йогических практиках или в системе НЛП (нейролингвистического программирования).

«Духовные упражнения», разработанные Лойолой, действительно обладали серьезной силой воздействия. Практикующему предлагалось пройти четыре ступени, условно названные «неделями». На первой ступени ученику, подвергавшему себя разного рода лишениям, надлежало думать о своих грехах, воображать свой труп, изъеденный червями, представлять адские муки и т. п. На прочих ступенях требовалось мысленно рисовать евангельские сюжеты. Таким образом под руководством Лойолы люди получали уникальный психический опыт, который обычно оказывался самым ярким переживанием за все уже прожитые ими годы, и, дойдя до видений и измененных состояний сознания, они становились верными последователями своего учителя.

Самым трудным было убедить человека начать заниматься по методу Лойолы, и тут новоявленный католический гуру шел на любые ухищрения. Яркий пример – история с влиятельным преподавателем Франсуа Ксавье. Для начала студент, имевший богатых спонсоров, открыл профессору кредит, но этого оказалось мало. Однажды Ксавье предложил «бедному паломнику» сыграть партию в бильярд. Лойола скрепя сердце согласился, но только при условии, что проигравший будет месяц подчиняться победителю. Он обыграл профессора, и Ксавье вынужден был пройти тренинг Лойолы, после чего до конца своих дней оставался ревностным приверженцем его идей.

Со временем, благодаря общению как с образованными людьми из элиты общества, так и широкому проповедничеству в массах, Лойола развил ораторский дар. Его живое слово, в отличие от сухой схоластической риторики профессоров, стало привлекать студентов. Иногда сокурсники слушали его проповеди вместо назначенных лекций. После одного из таких случаев преподаватель пожаловался приору коллегии. Последний внес в духовный совет, управлявший учебным заведением, требование высечь виновного. Но председатель совета монах Говеан выслушал Лойолу, растрогался, заплакал и объявил на совете, что Лойола – святой человек.

Однако и в Париже «святого человека» задержала инквизиция, но поскольку повода к серьезным обвинениям против Лойолы не нашлось, вскоре верховный инквизитор Ори отпустил будущего иезуита с миром. В 1532 году Лойола получил заветное звание бакалавра, а год спустя, после богословских курсов в доминиканском монастыре святого Якова, он получил и звание магистра богословия.

Рыцари веры

Не бойся направить другого по ложному пути, ты ли знаешь, какой – истинный?

Вантал

В жизни Лойолы, с тех пор как он поклялся быть рыцарем Пресвятой Девы, можно увидеть определенную последовательность поступков, приближавшую его к основной цели – стяжанию славы на поприще защиты католической веры. Основными чертами его характера были, с одной стороны, склонность к самым необыкновенным мечтаниям, стремление к великим подвигам; с другой стороны, он отличался огромной силой воли в достижении намеченных целей. Со временем он развил в себе и способность предугадывать возможные препятствия и преодолевать их. К тому же Лойола, обладавший даром убеждения, умел на каждом жизненном этапе находить соратников. Поэтому, когда его замысел создать дружину духовных рыцарей для защиты веры окончательно сформировался, он не остался в одиночестве. Его поддержали шесть последователей: Петр Фабер, Франциск Ксаверий, Якоб Лайнес, Альфонс Сальмерон, Николас Альфонс Бобадилья и Симон Родригес.

Лойола был их лидером, при этом все они чувствовали удивительное духовное единение, возможно, даже помышляли о том, чтобы жить единой общиной. Путешествия Лойолы не прекращались. Чтобы добыть деньги на пропитание и обучение для себя и своих товарищей. он отправился во Фландрию, а затем Англию, где сумел (скорее всего благодаря благотворительности отдельных богатых людей) получить средства, которых ему и его соратникам хватило на несколько лет.

Собрав кружок из шести учеников, Лойола понимал, что такой союз, вдохновляемый идеей обратить к католичеству нехристианские народы Востока, не может быть долговечным, если он не скреплен какими-либо духовными обетами. Единство «духовных рыцарей» проявлялось не только в помыслах, но и визуально – у последователей Лойолы появилась своеобразная униформа – длинные черные одеяния и очень широкие черные шляпы. Но время студенчества подходило к концу и вставал вопрос о том, что же делать дальше «духовным рыцарям», как им сохранить свое единство?

Лойола решил подкрепить духовные узы святыми обетами. 15 августа 1534 года в подземной часовне Монмартра, на месте которой был замучен первый парижский епископ св. Дионисий (по-французски – Сен-Дени), которого считали небесным покровителем Франции, собрались новые подвижники христианской веры. Под статуей святого, державшего в руках свою голову, товарищи торжественно принесли обет бедности и милосердия, а также обет посетить Святую Землю, когда закончатся их занятия. Клятва заканчивалась словами – «Ad maiorem Dei gloriam» – «Для вящей славы Господней». На алтаре часовни Иньиго написал три большие буквы – J.H.S. (Jesus Hominum Salvator – Иисус людей Спаситель). Впоследствии эти буквы стали девизом иезуитов. Так Лойола, наконец, стал во главе организации, которую, по его мнению, ждало большое будущее. В этом он оказался совершенно прав.

Ксавьер, Сальмерон и Лайнес хотели поехать и уладить свои дела в Испании – на случай, если они не вернутся из паломничества в Палестину. Однако Лойола заявил, что сам поедет в Испанию и все уладит, заодно с делами о собственном наследстве. 25 января 1535 года все семеро иезуитов разными дорогами выехали из Парижа, чтобы встретиться в Венеции и отправиться оттуда в Палестину для обращения неверных в христианство. Иньиго Лойола направился в Испанию. Какое-то время он провел в родовом замке в Аспетии. Что делал Лойола в Испании в течении полутора лет, неизвестно. Говорят, что в родном городе его встретили с радостью. Но в замке он жить не стал, а обитал в приюте для бедных и проповедовал, раздавал милостыню. Тогда же он получил свою долю наследства. Затем Лойола направился в Италию.

6 января 1537 года все семеро сподвижников прибыли в Венецию. К ним присоединились шестеро новых участников проекта, которых Лойола нашел в Венеции. Зимой корабли в Палестину не ходили, а возможно, Лойола уже знал о будущей войне Венеции с турками и поэтому затягивал с началом паломничества. Тогда его единомышленники стали ухаживать за больными в приютах. Духовные власти, узнав о нахождении в городе сразу дюжины членов неизвестной организации, всполошились. Лойола же, не дожидаясь на этот раз отправки в камеры инквизиции, стал вести тайные переговоры с архиепископом Караффой, который заступился за иезуитов.

Архиепископ Караффа, который позже стал папой Павлом IV, вместе с неким Гаэтано да Тьене в 1527 году учредил полумонашеский священнический орден театинцев, ставивший своей конечной целью исправление нравов духовенства. На некоторое время Лойола и Караффа сблизились на этой почве, и начальник воинства Иисуса жил в монастыре театинцев под Венецией, служил в госпиталях этого ордена вместе со своими соратниками. Однако вскоре он понял, что театинское учреждение его не совсем удовлетворяет. Лойола пытался обсудить некоторые возможные изменения с Караффой и из-за этого рассорился с покровителем.

Поскольку проповедовать без позволения церкви было запрещено, требовалось благословение папы. В Рим за благословением сам Иньиго не поехал, а послал своих соратников, Ксаверия и Лайнеса, вручив им рекомендательные письма от влиятельных духовных лиц. К удивлению многих, папа Павел III пошел «Обществу Иисуса» навстречу. В ситуации повальной критики со стороны и реформаторов, и приверженцев католической церкви впервые за долгие годы перед папой предстали на редкость образованные и обходительные люди, готовые, не щадя сил и энергии, были готовы защищать папский престол. Павел III разрешил энтузиастам отправиться в Палестину, благословил путешественников, позволил принять им священнический сан у любого епископа, а также дал 60 дукатов на дорогу до Иерусалима. Вот так в ходе своей первой религиозно-политической миссии иезуиты сразу же достигли многих поставленных целей. 24 июня 1537 года «слуги Спасителя Иисуса», в том числе и Лойола, стали священниками. Их рукоположил епископ из Далмации.

Но война между Венецией и Турцией, начавшаяся весной 1537 года, расстроила планы миссионеров. Мечта Лойолы, казалось, вновь перешла в разряд неосуществимых. Корабли в Палестину не плавали – а Иерусалим стал недосягаемым. Тогда Иньиго и его сподвижники принялись проповедовать в Италии. В один и тот же день и час они появились на разных улицах, взобрались на камни, стали махать большими черными шляпами и громко призывать к покаянию.

Осенью 1537 года Лайолой было принято решение организовать «Иисусову дружину» – братство Христовых воинов: «Мы соединились под знаменем Иисуса Христа, чтобы бороться с ересями и пороками, поэтому мы образуем Дружину Иисуса». Через год после этого иезуиты двинулись в Рим.

Неподалеку от Вечного города Лойолу посетило его второе знаменитое видение. Он услышал голос Бога, который обращался к нему как к своему Сыну и обещал оказать ему покровительство в Риме, а затем поставить рядом со своим Сыном… На Рождество, 25 декабря 1538 года, Лойола отслужил свою первую мессу.

Вскоре, на Великий пост, Лойола созвал всех своих соратников в Рим, чтобы обсудить будущее. Поход на Иерусалим из-за войны отменялся, и надо было думать, что они будут делать вместе, да и будут ли вообще. Они молились и спорили и в результате решили создать новый орден.

Лойола произнес речь: «Небо закрыло нам путь в Землю Обетованную с той целью, чтобы отдать нам весь мир. Немного нас для такого дела, но мы умножаем и начинаем формировать батальон. Однако никогда отдельные члены не окрепнут в достаточной степени, если между ними не будет общей связи. Поэтому нам необходимо создать Устав для семьи, собранной здесь во имя Бога, и дать не только жизнь новорожденному обществу, но и вечность. Помолимся же все вместе, а также и каждый отдельно, чтобы воля Господа исполнилась. Мы, рыцари, призваны самим Богом, чтобы духовно покорить весь мир, поэтому вполне необходимо, чтобы наше товарищество образовало боевую дружину, способную просуществовать до конца мира. Сомневаться же в вечности мы не имеем права, потому что она формально обещана нам господом Богом и Иисусом Христом. Решено – создать орден. Если вы мне доверяете, то мы назовем наше товарищество Обществом Иисуса. Это название выше других, и оно внушено мне двукратно свыше в моем манреском убежище и в последнем видении близ Рима. Поэтому, дорогие братья, не ищите другого названия».

Между тем политическая борьба вокруг новой организации только начиналась. Конкурирующие монашеские ордена – августинцы и доминиканцы – натравили на Лойолу инквизицию, заявив, что он и его последователи являются хорошо законспирированными лютеранами. Обвинение было тяжким, но недоказуемым, ив 1538 году Лойола был оправдан по всем статьям. Теперь удар нанес он сам. Его организация взялась бороться с проституцией в Риме. Поскольку Вечный город кишел продажными девицами, задача казалась невыполнимой, но Лойола блестяще с ней справился. Деньги теперь уже многочисленных спонсоров (как всегда, это были в основном богатые дамы) были направлены на строительство «Обители святой Марфы» – приюта для уличных женщин, желавших сменить профессию. По улицам папской столицы стали ходить пышные процессии с крестами и хоругвями – за самим Лойолой следовали раскаявшиеся путаны, облаченные в красивые белые одежды и с венками на головах. Процессии останавливались возле домов крупных благотворителей и воздавали почести щедрым хозяевам. Проституток на улицах стало заметно меньше, папская курия могла рапортовать, что порок побежден, а авторитет Лойолы вырос как в народе, так и среди аристократов.

На последователей Лойолы обратил внимание Павел III. Он воспитывался при дворе Лоренцо Медичи, позднее, когда был кардиналом, вел светский образ жизни, имел наложниц и даже признанных детей от них. Он вел себя как обычный знатный человек эпохи Возрождения и был поклонником изящных искусств. Двух своих малолетних внуков он сделал кардиналами. Но на пост кардинала, к своей чести, он выдвигал не только родственников и знакомых, но и людей того заслуживающих – строгих монахов и умных реформаторов. Оказал он покровительство и иезуитам.

Знаменитый парижский профессор и доктор богословия патер Ортис, находившийся в Риме по поручению императора Карла V, представил Лойолу Павлу III. Папа, после часовой беседы, принял предложение Лойолы создать «Общество Иисуса» для борьбы с ересью и позволил будущим иезуитам проповедовать во всех церквях. Он прочел устав, представленный

Лойолой, и воскликнул: «Здесь перст Божий!» Устав также был рассмотрен лучшим римским богословом и знатоком канонов кардиналом Гвидиччиони, нашедшим его превосходным. Формальное разрешение на создание ордена было дано папой 27 сентября 1540 года в булле «Regimina militandis ecclesiae».

В Уставе говорилось: «Товарищество или «Общество Иисуса» состоит из тех, которые во имя Бога желают быть вооруженными под знаменем Креста и служить одному Господу и первосвященнику римскому, Его викарию на земле. Принятые в общество должны дать обет целомудрия, бедности, послушания генералу ордена и повиновения правящему церковью папе. Генерал ордена не ограничен в своей власти, но он обязан составить конституцию или устав Общества с согласия большинства сочленов, в управлении же делами Общества ему предоставляется полная свобода».

Предложенный на рассмотрение устав Общества пленил Павла III сразу несколькими пунктами. Прежде всего, в нем говорилось, что иезуиты «обязуются верно повиноваться нашему святому отцу – папе и всем преемникам его». Во-вторых, новый орден ставил перед собой уникальные цели и был намерен достигать их уникальными методами. «Общество Иисуса» не было традиционным монашеским орденом, члены которого ведут созерцательную жизнь в монастырях. Иезуиты вообще не становились монахами – это были священники или даже миряне, принявшие монашеские обеты, а также обет повиновения римскому понтифику. 22 апреля 1541 года члены вновь образованного ордена принесли свои обеты.

«Общество Иисуса»

Не зовись учителем, пока не научишься быть учеником, не учи других, пока сам не учен, не равняйся тщеславно с теми, кто сильней тебя и умней.

Посторонние басни из Ульмского издания 1476 г.

Главной задачей «Общества Иисуса» провозглашалось воспитание юношества. Орден должен был создать собственные учебные заведения, а также кафедры при университетах Европы, где молодежь воспитывалась бы в католическом духе. Второй своей задачей иезуиты считали миссионерство: каждого члена ордена обязывали быть готовым в любой момент отправиться проповедовать в любую точку мира и нести там службу до поступления новых распоряжений. Наконец, иезуиты намеревались бороться с ересью и всеми силами укреплять политическое влияние пап. Для этого в их арсенале были особые приемы. Прежде всего, иезуиты могли становиться духовниками знатных и влиятельных лиц, не исключая коронованных особ, что давало возможность влиять на ситуацию на самом высоком уровне. Но даже оставшись без доступа к сильным мира сего, иезуит мог быть полезен папе, поскольку обязан был наблюдать за общественным мнением и следить за развитием событий в тех городах и странах, куда его направит приказ генерала, и обо всем докладывать наверх.

С этих пор везде, где выступали иезуиты, они получали известность как законоучители, проповедники, духовники, организаторы церковной благотворительности. Во время голода 1538 года Иньиго постоянно кормил более трехсот бедняков и раздавал хлеб тысячам людей. Лойола учил детей катехизису, а взрослых – духовным упражнениям, работал в госпиталях. Современники оставили нам портрет пятидесятилетнего Лойолы – «человек среднего роста, слегка прихрамывающий, лысый, с лицом оливкового цвета, впалыми щеками, большим лбом, сверкающими и глубоко посаженными глазами».

Павел III быстро оценил перспективы, открывавшиеся перед римско-католической церковью благодаря деятельности иезуитов, и осыпал общество Иисуса такими привилегиями, о которых ни один орден не смел и мечтать. Так, иезуитам было разрешено проповедовать, учить и отпускать грехи, где им только вздумается, а также освобождать (!) от наказаний, наложенных церковью. Иезуиты сполна воспользовались этими возможностями и сделали все для переманивания чужих прихожан. Иезуиты назначали менее обременительные, нежели другие священники, наказания за грехи, и паства потянулась исповедоваться к «воинам Иисуса».

Под жестким руководством Лойолы орден быстро стал набирать силу, и через несколько лет отцы-иезуиты уже учили молодежь во всех крупных европейских университетах, исповедовали представителей самых знатных фамилий и обращали в католичество жителей самых отдаленных стран. Упомянутый

Франсуа Ксавье, например, приняв имя Франциск Ксаверий, успешно проповедовал в Индии, Китае, Индонезии и Японии. Иезуиты стали поставлять римскому престолу хорошо подготовленные кадры для занятия церковных должностей, заметно усилили политическое влияние Рима в европейских делах и несли «свет католицизма» о народам, которые раньше знали о христианстве только понаслышке.

Эпоха Возрождения была началом информационной эпохи. Лойола как искусный политик понимал все выгоды, которые получали хорошо информированные и образованные люди. Потому для успешной деятельности ордена все его члены должны были получить хорошее образование, и эта особенность резко выделяла «Общество Иисуса» среди других духовных орденов. Но это было не единственной особенностью Общества. Традиционно другие монашеские ордена назывались по имени своих учредителей. Лойола же первым прервал эту традицию, назвав основанное им братство «Общество Иисуса». Следует отметить, что, на самом деле, слово «иезуит», как и название «орден иезуитов» вошло в обиход уже после смерти Лойолы. Но об этом речь пойдет позже.

Быстро растущая популярность Общества была результатом победы в «информационной войне». В 1548 году были изданы «Духовные упражнения» Игнатия (так он стал называть себя приблизительно с 1540 года) Лойолы – морально-религиозная доктрина иезуитов, которая пережила несколько изданий еще при жизни автора. Эту книгу можно с полной уверенностью причислить к разряду бестселлеров. Автор «Духовных упражнений» сразу же оговаривает, что эта книга «для руководителя, а не упражняющегося», то есть эти упражнения должны делаться под строгим контролем наставника, чтобы упражняющийся не впал в заблуждения или не нанес себе вред. «Под именем Духовных Упражнений разумеется всякий способ испытания совести, размышления, созерцания, молитвы словесной и мысленной и других духовных действий». «Духовные Упражнения» состоят из четырех частей, которые формально названы неделями, однако могут продолжаться больше или меньше недели.

Еще в первые годы существования «Общества Иисуса» оно расценивалось папской курией как главное средство католического обновления и идущей параллельно за ним католической контрреформации. Орден подчинялся не епископам, а только самому папе. Несмотря на обилие монашеских орденов и достаточно частое возникновение в то время новых, этот орден распространил свою деятельность по всему миру с головокружительной быстротой. Его непременным условием была строгая военная дисциплина, удивительным образом сочетавшаяся с гибкостью в методах работы. Централизация и иерархическая структура ордена не только не препятствовали, но скорее содействовали самостоятельности и инициативности его членов. Помимо обычных монашеских обетов целомудрия, нестяжательства и послушания, члены ордена связывали себя особой клятвой верности папе римскому. Устав, принятый в 1558 году, требовал, чтобы иезуит выполнял все, что предпишет начальник, даже если при этом ему придется совершить грех, вплоть до смертного.

Во главе «Общества Иисуса» пожизненно стоял генерал, полновластно управлявший всеми делами ордена. При нем действовал совет с функциями совещательной и контролирующей власти. И генерала, и совет избирало общее собрание, или генеральная конгрегация, которой формально и принадлежала высшая власть. Общество строилось по иерархическому принципу, члены его подразделялись на несколько классов. Оно имело прочную организацию на местах. Иезуиты разделили мир на провинции во главе с провинциалами; несколько провинций входило в ассистенции. Возглавлявшие их ассистенты были членами центрального руководства. Независимость ордена от светских и духовных властей превращала его в автономное религиозно-политическое сообщество в любой стране.

Орден иезуитов не был монашеским в традиционном понимании этого слова. Его члены были освобождены от соблюдения правил монастырской жизни, от некоторых монашеских обетов. Даже внешне иезуиты напоминали скорее светских ученых, чем монахов. Активная светская деятельность, высшее положение в обществе были целью членов ордена. Это позволяло им находиться в центре политической и общественной жизни, а значит иметь огромные возможности оказывать на нее решающее влияние, как того требовали интересы католической церкви.

Орден стал конкурентноспособным по отношению к реформационным течениям, поскольку священник-иезуит, как и протестанский священник, стремился к участию во всех сфеpax светской жизни, в которой он чувствовал себя как рыба в воде. Вначале иезуиты работали, в основном, в трех направлениям: проповедовали и исповедовали на языке местного населения, на том же языке писали литературные произведения и содействовали развитию театра, воспитывали молодежь. Они, так же, как представители Реформации, в центр своей деятельности ставили школьное обучение. Использование современных педагогических приемов (таких, например, как введение оценок), обучение на национальном языке, совершенствование и развитие языка, бесплатное народное образование – все это преследовало одну цель – возрождение веры в массах. Политика для иезуитов была, вопреки общепринятому мнению, не самоцелью, а средством.

Таким образом, орден иезуитов перенял и трансформировал на свой лад идеи и методы гуманистической культуры. Если Лютер и Кальвин завоевывали души рациональной и пуританской верой, основанной на Священном писании, то Лойола и его сподвижники достигали этого страстной, фанатичной верой, обращением к чувствам и фантазии паствы.

Главными средствами достижения целей для иезуитов были воспитание и дипломатия. Их система обучения была рассчитана в первую очередь на молодежь из верхов общества, орден специально занимался воспитанием детей из знатных семей. Это было своеобразное «выращивание элиты». Но при этом иезуиты обращали внимание и на «низы» общества и создавали сиротские приюты и народные школы.

Иезуиты были ловкими политиками. Они поражали своей эрудицией, страстными проповедями, трезвыми советами. При дворах королей они были духовниками и наставниками, в моменты социальных потрясений они не гнушались самой черной работы.

Сам Лойола, дорвавшись наконец до неограниченной власти, подходил к проблеме ее использования творчески. К примеру, одного иезуита, славившегося своей ученостью, он определил работать на своей кухне, а другого, происходившего из знатного рода, отправил эту кухню подметать. Так Лойола учил членов Общества смирению и послушанию, как бы подводя мысль своих сторонников к тому, что, несмотря на заслуги, почести, славу, знатность, если ты вступил на путь «воинов Иисуса», следует подчиняться руководителю и наставнику, быть готовым к любым испытаниям.

В организации, которая быстро пустила корни почти во всех странах Европы, Лойола навел строгий порядок: так, между различными службами, учреждениями и представительствами Общества была налажена регулярная корреспонденция, причем нижестоящие функционеры были обязаны периодически писать доклады о своих начальниках. Естественно, все нити управления стремительно растущей структурой были в руках Игнатия Лойолы.

И всего лишь через десяток лет после основания орден купался не только в привилегиях, но и в деньгах. По уставу лично иезуиты не должны были владеть имуществом, зато имели право пользоваться им «к вящей славе Господней» иезуитские учреждения. Приобреталось оно любыми средствами. Так, один высокопоставленный иезуит убедил впавшего в маразм венецианского богача завещать ордену все имущество на сумму около 40 тысяч дукатов. Наследники, однако, оспорили завещание, и венецианский суд был готов удовлетворить их иск, но эмиссары Лойолы подкупили любовницу венецианского дожа, и тот устроил так, что деньги отошли «воинам Иисуса».

К концу жизни воплотились заветные мечты Игнатия Лойолы. Он был единоличным хозяином самой могущественной организации Европы, которую создал своими руками почти из ничего. 31 июля 1556 года первый генерал «Общества Иисуса», Иньиго Лопес де Рекальде де Онас-и-де Лойола, более известный как Игнатий Лойола, скончался. Но созданная им структура развивалась и работала как часы. Сам же Лойола продолжал восхождение по карьерной лестнице даже после смерти. В 1609 году католическая церковь признала его блаженным, а в 1622 году исполнилась мечта его жизни – Игнатий Лойола был причислен к лику святых. Сейчас, по некоторым данным, члены «Общества Иисуса» настаивают на том, чтобы их отца и основателя возвели в равноапостольный ранг. Так что Лойола, искавший и нашедший славу еще при жизни, многократно увеличил ее после смерти. Как тут не вспомнить его же слова: «Здоровье не лучше болезни, богатство не лучше нищеты, почести не лучше унижения, долгая жизнь не лучше короткой. Лучше то, что ведет и приводит к цели». Если слава, сохранение и развитие ордена и католической церкви действительно были целью Лойолы, он этих целей достиг.

Коварные иезуиты?

Не делай никогда того, чего не знаешь. Но научись всему, что следует знать.

Пифагор

После смерти своего первого генерала орден достиг неимоверного могущества: под его руководством основывались города, короли восходили на трон благодаря его поддержке, например, польский король Стефан Баторий. В Европе членов ордена именовали по-разному. В Венецианской республике – театинцами, отождествляя их таким образом с монашеским орденом, основанным в 1524 году Гаэтаном из Тьенны и кардиналом Джампьетро Карафа; в Терради-Лаворо – езуинами; в Романье – священниками святой Лючии, так как впервые они стали поучать в болонской церкви, посвященной этой святой. В герцогстве Феррарском их величали скофиотти, от названия головного убора, носимого проповедниками. В письме, отправленном из Испании, отец Араоз утверждает: «Некоторые называют нас инигистами (от мирского имени Игнатия Лойолы), иные – папистами, иные – апостолами, иные – театинцами или реформированными священниками». Лишь в Германии их сразу стали звать иезуитами.

Слово «иезуит» не было изобретено ни Игнатием, ни членами основанного им «Общества Иисуса». Более того, его не использовали в самом Обществе. Его невозможно найти ни в уставе ордена, ни в официальных документах, принятых Обществом, начиная с его утверждения папой Павлом III и вплоть до 1975 года. В написанных Игнатием Лойолой «Конституциях» встречаются лишь выражения следующего типа: «те, кто живут в послушании Обществу», «члены Общества», «любой из нашего Общества» и им подобные. В официальных документах Святого престола, вплоть до наших дней, употребляются описательные выражения, как, например: «священники… монашествующие… регулярные клирики Общества Иисуса» и «сыны святого Игнатия». И нет ни слова об иезуитах.

Однако 30 декабря 1544 года Петр Канизий в письме, отправленном из Германии, писал: «…что касается нас, я могу тебе сказать, что здесь нас называют иезуитами». Через год он вернулся к этой теме и утверждал: «Мы продолжаем успешно развивать деятельность нашего института, несмотря на зависть и поношение со стороны некоторых, которые даже обзывают нас иезуитами». По прошествии двух столетий слово «иезуит» приняло смысл, отличающийся от значения, которое оно имело изначально и которое получило, вероятно, благодаря жившему еще до основания ордена монаху-картезианцу Людольфу Саксонскому. Именно в его книге, появившейся в Германии около 1350 года, то есть за 190 лет до основания и официального утверждения «Общества Иисуса», мы читаем: «Согласно Августину… имя Иисус есть имя личное, но слово Христос есть имя нарицательное и священное; имя Христос есть имя благодати, тогда как имя Иисус есть имя славы. Следовательно, если через крещальную благодать мы зовемся христианами, то в небесной славе мы будем называться – самим Иисусом – иезуитами, то есть спасенными во имя Его». Итак, в тексте, где впервые упоминается слово «иезуит», оно обладает положительным и воодушевляющим значением.

Первое издание этой книги было осуществлено в 1474 году в Страсбурге. После этого книга была переиздана 400 раз. Она часто издавалась в XV и XVI веках на разных языках: французском, каталонском, кастильском, португальском. Эта книга получила достаточно широкое распространение еще до изобретения книгопечатания, особенно среди священников, для которых она была драгоценным источником духовных назиданий и размышлений. Такое широкое и быстрое распространение книги заставляет полагать, что слово «иезуит» было известно в Европе задолго до основания «Общества Иисуса». Если святой Игнатий читал «Жизнь Христа» Людольфа Саксонского – об этом мы имеем его собственное свидетельство в его «Автобиографии» – то, вероятно, слово «иезуит» не ускользнуло от его внимания. Не исключено, что во время своего пребывания в Париже он заметил, что это слово обладает и ироническим, отрицательным значением. Действительно, слово «иезуит» даже в те времена часто употреблялось как синоним слов «лицемер» и «фарисей». Подтверждением этому является вопрос из практического руководства для готовящихся к исповеди, изданного в Антверпене в 1519 году: «Не уклонился ли я от научения Слова Божьего по страху быть осмеянным и названным фарисеем, иезуитом, лицемером, ханжой?»

В отличие от Германии и Австрии, в XIV и XV веках в Италии почитание имени Иисуса получило широкое распространение. Народ называл именем «Gesuati» членов «Ордена апостолических клириков Святого Иеронима». Этот орден был основан в 1360 году блаженным Джованни Коломбини. Его члены, приветствуя друг друга, произносили фразу «Будь славен Иисус Христос», этими же словами они начинали и заканчивали свои проповеди. По причине своей краткости и удобности (так оно непосредственно указывало на принадлежность к ордену) наименование «иезуиты» пользовалось широкой популярностью в обществе, которое, однако, никогда не вкладывало в него какого-либо отрицательного смысла.

Однако после основания «Общества Иисуса» термин «иезуит» приобрел почти по всей Европе негативный характер. Сторонники Реформации поставили своей целью сделать «иезуитов» символом коварства и лицемерия, а следовательно – бесчестности. Такой подход применяли в лютеранской Германии, галликанской Франции, протестантской Англии. Антииезуитизм поддерживали янсенисты, члены мистико-религиозного ордена иллюминатов. Негативное отношение к иезуитам, то есть членам «Общества Иисуса», привело в дальнейшем к упразднению (правда, ненадолго) «Общества Иисуса». Постепенно антииезуитизм потерял свою остроту, однако словари зафиксировали, что слово «иезуит» означает: «член Общества Иисуса» и «хитрый, коварный и лицемерный человек».

Укоренение термина «иезуит» в качестве специального термина, обозначающего членов ордена Игнатия Лойолы, произошло чрезвычайно быстро. Создается впечатление, что его употребление было разрешено и поддержано Тридентским собором; и хотя участники не пользовались им в своих постановлениях, тем не менее употреблял и в ходе своей работы. Действительно, документ «Деяния Собора» свидетельствует о том, что соборные отцы обычно называли иезуитами членов «Общества Иисуса». Так отца Диего Лайнеса именовали «генералом иезуитов».

Широкое распространение слова «иезуит» в католическом мире не было ни поддержано, ни осуждено «Обществом Иисуса», хотя его членам по-прежнему давалась рекомендация избегать употребления этого слова. Но «Общество Иисуса» признало, что для католического мира слово «иезуит» есть не что иное, как верное и наиболее лаконичное истолкование выражений «сотоварищество Иисуса» и «сотоварищ Иисуса» и, следовательно, заслуживает уважения. Однако сами «сотоварищи Иисуса» хорошо понимали, что в этой «терминологической войне» невозможно победить, можно лишь воздерживаться от оценок. Так в 1613 году в «Толковании общих правил» «Общества Иисуса» можно прочесть: «Наименование «иезуит» происходит не от нас, и поэтому мы никогда не пользуемся им – ни в официальном, ни в частном порядке… Мы принадлежим Сотовариществу Иисуса, мы – сотоварищи Иисуса… Хотя слово иезуит стало обиходным, мы, тем не менее, не принимаем его, так как оно не было нам дано ни Блаженным Игнатием, ни Святейшим Престолом; однако мы не отвергаем его, ибо не в наших силах приостановить или задержать порыв общественного мнения».

Несмотря на то, что сами члены ордена не употребляли слово «иезуит», оно постепенно вошло в быт в светских и церковных кругах. Это вынудило Общество приспосабливаться к духу времени. Таким образом, этот термин стал применяться и внутри ордена, но только в частном порядке. Оно появилось в официальных документах лишь в XX веке. Первое официальное употребление слова «иезуит» зафиксировано на тридцать второй Генеральной Конгрегации Общества, которая проходила в 1975 году, то есть 435 лет спустя после основания «Общества Иисуса». В одном из постановлений этого собрания мы читаем: «Что значит быть иезуитом? – Осознать, несмотря на свою греховность, что ты призван стать сотоварищем Иисуса, каким был Игнатий, Игнатий, который умолил Деву Марию «утвердить его с Ее Сыном» и который узрел тогда Самого Отца, Который попросил Иисуса, обремененного крестом, взять с собой этого странника». Таким образом, после более чем 400-летнего сопротивления, члены «Общества Иисуса» все-таки признали себя иезуитами.

Однако так ли уж были неправы те, кто считал сторонников Лойолы лицемерами и ханжами? Быть может, в этом есть доля правды? Что ж, попытаемся ответить на эти вопросы.

Главной первоначальной целью, которую поставило себе «Общество Иисуса», была защита католической церкви от распространившегося духа сомнения и свободомыслия. Для этой защиты необходимо было нападение – на сторонников Реформации. Казалось бы, сама идея ордена предполагала жестокие бои и отчаянную борьбу с противниками католицизма, недаром во главе Общества стоял генерал.

Но это вовсе не означало, что такие образованные люди и умелые политики выберут путь открытого столкновения. Они стремились достичь своей цели, с одной стороны, проповедью, воспитанием подрастающего поколения, отстранив от этого другие ордена, с другой – разработкой своеобразных учений о грехе, добродетели и нравственности.

Для успешного противостояния врагам церкви иезуитам необходимо было выработать собственную догматику. В основу философии «Общества Иисуса» легли работы средневекового мыслителя, знаменитого теолога святого Фомы Аквинского, которого иначе называли Аквинатом. Тезис Фомы о непогрешимости папы и о господстве его над государями они развили до крайности, прибегая к подлогам и даже изменениям текста Священного Писания. А из положения о неограниченной власти папы, которому, – конечно же для блага христианской церкви и спасения душ, – приписывалось право освобождать подданных от присяги властителям и низлагать последних, иезуиты выводили не что иное, как принцип народовластия. Признавая власть папы непосредственным установлением Бога, а власть государей проистекающей из воли народа и потому подлежащей контролю народа, а в последней инстанции – контролю папы, сторонники Лойолы, строго говоря, разработали теорию революций, неповиновения законам, сопротивления государям и даже «тираноубийства». Так что источником идей Жан-Жака Руссо и других просветителей, бывших предтечами Великой французской революции, могло, как это ни парадоксально, быть учение иезуитов.

«Общество Иисуса» появилось не во времена Средневековья, когда нравственные законы считались нерушимыми, а нарушение заповедей Христовых – приравнивалось к святотатству. Орден иезуитов появился во времена Возрождения, когда церковь охватило моральное разложение, а в политике царил обман. Если вспомнить самое знаменитое руководство для политиков эпохи Возрождения – работу Николо Макиавелли «Государь», мы найдем там следующие замечания: «Государю нет необходимости обладать всеми добродетелями, но есть прямая необходимость выглядеть обладающим ими»; «В наши времена уже очевидно, что те государи, которые мало заботились о благочестии и умели хитростью заморочить людям мозги, победили в конце концов тех, кто полагался на свою честность»; «Человеку, который желает при всех обстоятельствах пребывать добродетельным, остается лишь гибнуть среди множества тех, кто не добродетелен». Таким образом был провозглашен главный политический принцип: «Цель оправдывает средства». Нравственные теории иезуитов также оправдывали обман и клятвопреступление, если они совершались ради великой цели, допускалось даже нарушение Христовых заповедей, если того требовали обстоятельства. Так иезуиты – беспринципные политики – стремились установить «согласие» между Божьей правдой и человеческой неправдой.

Помимо славы хитрецов, сторонники Лойолы снискали и славу снисходительных духовников, от которых без труда можно было получить отпущение любого греха. Для разработки своих нравственных теорий обучавшиеся теологии члены «Общества Иисуса» использовали казуистику – ту отрасль средневекового богословия, которая занималась применением общих нравственных законов к конкретным случаям и разрешением возникающих при этом вопросов, так называемых casus conscientiae.

Согласно учению иезуитов, у нас во многих случаях нет полной уверенности в том, что мы поступаем в соответствии с нашими обязанностями. Выбирая один из двух вариантов ответа на данный вопрос, каждый может опираться на известные основания, но ни один из вариантов не может считаться несомненно достоверным, а является лишь вероятным, правдоподобным. При этом оба противоположных мнения могут иметь под собой равное основание, а могут и не иметь. Само правдоподобие может опираться либо на основания внутренние, либо на основания внешние, например, на авторитет сведущих лиц, заслуживающих уважения и доверия учителей и авторов. От более или менее правдоподобного мнения отличается более или менее безопасное мнение. Более безопасное мнение – то, следуя которому, легче избегнуть нарушения законов, чем следуя противоположному. Из различных казуистических сочетаний мнений, более или менее правдоподобных и более или менее безопасных, иезуиты оправдывали все, что дает больше всего поблажек человеческим слабостям.

Это так называемая система пробабилизма, которая сводится к тому, что менее безопасному мнению можно следовать и тогда, когда оно менее правдоподобно. Кроме того, всякий может, не взвешивая оснований «за» и «против» по существу и не составляя себе собственного убеждения в дозволенности или недозволенное™ данного действия, поступать сообразно с тем мнением, которое считается правильным со стороны признанных авторитетов. В конечном счете пробабилизм заглушал голос совести, заменяя его суждениями признанных авторитетов. Таким образом, пробабилизм идет гораздо дальше, чем идея о том, что цель оправдывает средства – положение, которое действительно вытекает из теории и практики иезуитов. Сторонники пробабилизма полагали, что должен быть одобрен поступок безнравственный как по цели, так и по средствам, если только для его обоснования может быть приведено «правдоподобное» мнение. Так, например, на вопрос, заданный убийце: «Он ли убил такого-то?», человек, совершивший убийство, может смело отвечать «нет», подразумевая про себя, что он не посягал на жизнь убитого им человека «до его рождения». Двусмысленные клятвы, подтасовка намерений стали своего рода «визитной карточкой» иезуитов. Для них нравственные принципы христианства не были руководящей нормой; наоборот, они руководствовались нравами и обычаями при формулировании христианских принципов. Такую систему нравственного богословия и сами члены Общества называли иногда theologia accomodativa, то есть богословием, приноровленным к воззрениям и нравам людей известного времени и места. И если мы, люди «самых честных правил», можем осуждать такие нравственные принципы, то иезуитам именно такие убеждения помогали в их миссионерской деятельности. В Китае они вели себя как китайцы, в Японии – как японцы. Принимая принципы, бытующие в той или иной местности, члены ордена утверждали, что не забывают самого главного – веры.

Первым иезуитом, защищавшим принципы пробабилизма, был Васкез, живший в конце XVI века. Вскоре пробабилизм уже определял поступки каждого члена ордена. И до сих пор сторонники Лойолы не отступили от этих принципов, несмотря на то, что папы требовали этого. Так папа Александр VII созвал генеральный капитул доминиканцев и намеревался издать буллу против пробабилизма, но, отвлеченный от этой мысли иезуитом-кардиналом Паллавичини, ограничился осуждением 45 тезисов иезуитов. Папа Иннокентий XI в 1679 году осудил еще 65 положений иезуитской морали (в частности, тезисы, относящиеся к двусмысленностям и мысленным оговоркам). Но все же «сотоварищи Иисуса» не отказались от своих доктрин, подобно тому как в других случаях они не останавливались перед явным неповиновением папе, как только его стремления не совпадали с интересами ордена. Начиная с Павла III и до Климента XIV не было почти ни одного папы, которому бы не приходилось бороться против заносчивости и непокорности членов «Общества Иисуса». Учрежденный для укрепления папского авторитета, со временем орден приобрел в церкви такое влияние и власть, что подчинил себе даже ее главу и заставил пап служить своим интересам.

Тайны организации

Организацию и поныне самого многочисленного ордена можно уподобить кольчуге, состоящей из крепких и гибких колец, она делает орден прочным и в то же время гибким. Воля, сила и совесть каждого члена ордена переданы в руки генерала, чья резиденция со времен Лойолы находится в Риме. По правилам ордена, каждый иезуит обязан видеть в генерале самого Христа, «должен предоставить Провидению в лице своих начальников так управлять собой, как если бы он был трупом». Как мы уже говорили, генерал избирается пожизненно генеральной конгрегацией ордена, в состав которой входят все (руководители провинций) провинциалы и по одному выборному депутату от каждой провинции. Генеральная конгрегация также избирает 5 ассистентов и одного наблюдателя, которые помогают генералу советом, но их заключения для генерала необязательны. Ассистенты и наблюдатель внимательно следят за политикой генерала, и если его действия грозят опасностью для интересов ордена, они могут созвать чрезвычайную генеральную конгрегацию, которая вправе низложить главу организации и даже приговорить его к суровому наказанию. Чрезвычайная генеральная конгрегация может быть также созвана конгрегацией прокураторов (депутатов от провинций), которая собирается каждые три года для доклада о положении дел и совещаний. Однако еще не было случая созыва генеральной конгрегации для суда над генералом, и ни один генерал не был низложен. Генерал также может созвать чрезвычайную генеральную конгрегацию, обыкновенные же конгрегации собираются лишь по смерти генерала.

Постановления общего характера могут исходить только от генеральных конгрегаций. В 1646 году папа Иннокентий X в целях ограничения власти генерала постановил, чтобы генеральные конгрегации собирались каждые 9 лет, но постановление это было вскоре отменено Бенедиктом XIV. Местным начальником ордена в пределах известной территории, образующей провинцию, является провинциал, назначаемый генералом, у которого тоже есть ассистенты и наблюдатели. Провинциал наблюдает за учителями и учениками высших школ и коллегий; деятельность престарелых членов ордена или иезуитов, неспособных к научным занятиям, он вправе ограничить исповедью. Провинциалу непосредственно подчинены начальники домов, в которых живут профессы. Ректоры коллегий, наблюдающие за ученой и учебной деятельностью ордена, также окружены советниками и наблюдателями. Наконец, начальниками низшего звена являются ректоры новициатов и резиденций (менее значительных орденских домов и миссионерских станций).

Контроль над личным составом ордена организован так, что в руках генерала сосредоточены полные сведения о каждом члене Общества: об уровне его образованности, занятиях, способностях и наклонностях. Все члены ордена делятся на четыре степени. Желающие быть допущенными в орден поступают в разряд выжидающих, и в течение 20 дней живут в домах испытания, где подвергаются наблюдениям и расспросам со стороны испытующего – экзаменатора. Те из них, которые физически здоровы и в достаточной степени умны, принимаются в разряд испытуемых (новициев) и в течение двух лет проходят суровую школу орденской дисциплины. Затем испытуемый дает обещание целомудрия и послушания и поступает в разряд схоластиков. Если до этого момента испытуемый свободно, без объяснения причин, мог выйти из ордена, то с переходом в разряд схоластиков он не может покинуть организацию без разрешения начальства. Орден же в отношении всех своих членов, к какой бы степени они не принадлежали, всегда сохраняет право исключать их из своего состава без объяснения причин.

Схоластики в течение 5 лет изучают в какой-нибудь иезуитской коллегии общие науки и философию, затем в течение такого же периода состоят преподавателями этих наук, после чего посвящают 5 лет изучению богословия и по достижении 30-летнего возраста могут быть посвящены в священнический сан. Но для лиц, получивших образование или поступивших в орден уже посвященными в духовный сан, период пребывания во второй степени может быть сокращен. После этого схоластики принимают обычные монашеские обеты и получают повышение до степени коадъюторов. Коадъюторы делятся на два разряда: духовных коадъюторов, то есть священников, занимающихся обучением юношества, миссионерством, исповедованием и проповедничеством, и светских коадъюторов. Все коадъюторы действуют в интересах ордена, но им еще не известны все тайные пружины механизма, частью которого они являются. Многие иезуиты всю жизнь остаются коадъюторами.

Высшую степень составляют профессы, то есть те из иезуитов, кто к обычным трем монашеским обетам, присоединили еще и четвертый – повиновения папе. От латинского названия этого обета (professi quatuor votorum) происходит и название этого разряда в иерархии «Общества Иисуса». Только профессы допускаются к высшим должностям в ордене, они избирают из своей среды генерала и являются в Рим в качестве членов генеральной конгрегации. Прежде дома профессов содержались исключительно за счет милостыни. Лишь немногие из профессов-иезуитов были епископами, что легко объяснимо, ведь орден постоянно боролся с епископской властью, стремясь вознестись выше ее. Однако в коллегии кардиналов до 1740 года почти постоянно состоял хотя бы один член «Общества Иисуса», но при этом ни один из признанных иезуитов не был возведен на папский престол.

Тут-то мы и сталкиваемся с одной из многих загадок ордена. Дело в том, что наравне с признанными профессами существовало и множество людей, занимавших в иерархии иезуитов высшую ступень. Но по тем или иным причинам эти «тайные профессы» свою принадлежность ордену не афишировали. И мы можем только догадываться и строить предположения о том, кто же еще в действительности был членом «Общества Иисуса». Возможно, именно этим членством могут объясняться те или иные мотивы, которыми руководствовались в своих действиях политические деятели и церковные иерархи, ведь дисциплина ордена всецело направлена на то, чтобы все индивидуальные стремления и силы его членов подчинить общим интересам организации. Доказательством этого служит клятва членов ордена Иисуса:

«Я… сейчас заявляю и клянусь в присутствии всемогущего Бога, Защитницы Девы Марии, благословенного архангела Михаила, святого Иоанна Крестителя, святых Петра и Павла и всех остальных святых, тебе, мой духовный отец, высший генерал общества Иисуса, основанного святым Игнациусом Лойолой в правление Папы Павла III и простирающегося до сего дня, возведенного через Деву-Богородицу, жезлом Иисуса, в том что Его Святейшество Папа является наместником Иисуса и есть истинный и единственный Глава католической или всеобщей церкви на всей земле и что, имея ключ, чтобы связывать и отпускать, который дан Его Святейшеству моим Спасителем Иисусом Христом, он имеет власть отстранять от правления еретических королей, принцев, государства, республики, правительства, которые без Его святейшего подтверждения являются незаконными и должны с уверенностью быть уничтожены. Далее я заявляю, что буду помогать всем или кому-либо из представителей твоего Святейшества в любом месте, где бы я ни находился, стоять на их стороне, советовать и делать все возможное, чтобы истреблять еретические протестантские или вольные учения законным или другим способом и разрушать всякую власть, на которую они претендуют.

Я обещаю и заявляю также, что никогда не откажусь от того, чтобы согласиться принять какую-то еретическую религию, с целью распространять там интересы матери-церкви и содержать в тайне и с доверием все планы ее представителей, и если они захотят время от времени давать мне инструкции, которые будут прямо или косвенно сообщаться устным, письменным или каким-то другим путем, то все исполнять, что ты, мой духовный отец, мне предложишь, поручишь или откроешь… Далее я обещаю, что не хочу иметь никакого собственного мнения или собственного желания или какого-то духовного сомнения, но готов подчиняться каждому отдельному приказу, который могу получить от моего высшего генерала армии, Папы и Иисуса Христа; что я безропотно пойду в любую часть земли и буду покорен во всем, что мне будет передано… Кроме того, я обещаю, при каждой удобной возможности, объявлять открыто или тайно безжалостную войну против всех еретиков, протестантов и либералов, как мне это приказано, с целью вырывать их с корнем и сметать с лица земли; и я не буду обращать внимание ни на возраст, ни на еще какие-то другие обстоятельства. Я буду их вешать, жечь, опустошать, кипятить, обезглавливать, душить и закапывать этих еретиков живыми, распарывать животы женщинам и разбивать головы их детей о стену, чтобы только навсегда истребить их проклятую кровь. И если я не смогу убивать их открыто, то буду делать это отравленным кубком, удавкой, кинжалом или свинцовой пулей, не взирая на почтенность, положение, звание или авторитет этих людей. Я буду действовать всегда таким образом, как и когда мне будет приказано каким-либо агентом Папы или Главой братства святой веры общества Иисуса».

Таким образом, мы видим, что выше всех добродетелей для членов ордена Иисуса поставлено отречение от своей воли, беспрекословное повиновение всякому велению начальства, суровая дисциплина и «обезличивание». Для того чтобы неофит поборол все личное, отрекся от себя и собственных желаний, на него возлагают отталкивающие, унизительные поручения до тех пор, пока первоначальное отвращение к ним не преодолевается. Так для составления каждого письма необходимо просить разрешение начальства; ни одно сочинение не может быть выпущено иезуитом в свет без одобрения орденской цензуры; все помыслы и искушения должны быть раскрыты перед духовником; о всем подмеченном у собрата по ордену немедленно должно быть доложено начальству. Дважды в день иезуит должен испытывать свою совесть. Не имея привязанности к родителям и родственникам, от которых он должен отречься еще при поступлении в разряд испытуемых, лишенный патриотизма и политических пристрастий иезуит должен быть сильным и гибким. Походка, жестикуляция, голос, осанка – все регламентировано уставом. И поныне последователи Лойолы в торжественных случаях одеваются в длинное черное одеяние с четырехугольной черной шапочкой времен Возрождения.

Член братства не должен иметь никакой собственности, довольствуясь самым малым и, в случае нужды или повеления, должен питаться милостыней. Принимать вознаграждение за исполнение духовных треб, проповедей и обучение строго воспрещено. Так гласят правила ордена, но частными постановлениями пап они были настолько изменены, что не помешали ордену сосредоточить в своих руках громадные богатства и даже основать во всех странах банкирские конторы и торговые дома. Таким образом, не имея личной собственности, иезуиты приобретали собственность во славу своего ордена.

Как мы уже говорили, основными сферами деятельности ордена являются богослужение, исповедь, воспитание юношества и миссионерство. Однако богослужение иезуитов несколько отличается от канонического богослужения католиков. «Сотоварищи Иисуса», стремясь сильнее воздействовать на чувства молящихся, пускают в ход символические изображения, используют всевозможные народные суеверия и с особым рвением культивируют культ Мадонны, возможно в память о первом обете Лойолы – быть «рыцарем Девы Марии». Так в проповедях иезуиты утверждают, что трудно спастись через Христа и легко – через Марию.

Легкие пути – не для членов ордена. Еще в домах испытания, на самой первой степени посвящения все его члены обязаны пройти курс «Духовных упражнений», разработанный Лойолой и ставший одним из канонических текстов для католиков уже в 1548 году. Основателю «Общества Иисуса» принадлежит великое открытие: лучший способ воспитать человека в соответствии с определенным идеалом состоит в завоевании его воображения. Он не останавливался на пожеланиях и проповедях – он требовал действия: выбора цели жизни. Для достижения этого необходим умело разработанный комплекс упражнений, причем таких, которые лучше всего соответствовали бы поставленной цели. Работая над «Духовными упражнениями», Лойола хотел подчинить задачам своей организации способность ее членов к самостоятельному мышлению, привить иезуиту фанатичную веру. Как пишут историки, «он никогда не имел в виду полного и разностороннего развития личности, как о том мечтал Леонардо да Винчи, он никогда не предоставлял доброй воле индивидуума заботы об определении размеров и характера своего умственного развития».

Каждый иезуит должен проделать духовные упражнения в течение 40 дней дважды в своей жизни – при вступлении в «Общество Иисуса»» и по окончании обучения. Для поддержания стойкости духа иезуиты ежегодно в течении 8 дней повторяют эти упражнения. Место для выполнения процедуры – уединенная келья. Посвящаемый должен пробыть в ней в течение всего срока упражнений в молчаливом сосредоточении, общаясь только с духовным наставником и исповедуясь ему. Необходимо уйти в себя, живя лишь одними мыслями и воображаемыми образами.

Как утверждают исследователи деятельности Лойолы, главная особенность «Духовных упражнений» в том, что их «нужно не прочитать, а пережить». «Человек, каковы бы ни были его убеждения, с самого начала «упражнений» выворачивается наизнанку, его жизнь перевертывается вверх дном; он отвергает теперь то, что раньше почитал», – отмечает А. Тонди, пробывший в среде иезуитов 16 лет и «проживший» книгу Лойолы.

Какими же правилами руководствуются иезуиты? Книга открывается введением «Начало и основания», дающим «понимание жизни», которое должен усвоить иезуит. Далее следуют упражнения, расписанные по дням и часам на четыре недели. Вкратце рассмотрим логику построения курса и содержание упражнений.

Предмет для размышлений на первой неделе – фундаментальные положения: «Грех», «Божий суд» и тому подобное. Целью упражнений является пересмотр своей жизни. На второй неделе обучающийся должен научиться созерцать «Царство Христово» и далее размышлять о смирении, любви к Христу. Эти упражнения имеют целью наставить в следовании, послушании и служении Христу. Упражнения третьей недели призваны усилить в иезуите любовь к Христу и церкви, укрепить его в раскаянии и самоотречении. Содержание упражнений на этом этапе – размышления и созерцания на тему «Жизнь Иисуса». Следующий цикл упражнений должен повысить остроту разума, вызвать эйфорию и целенаправленность воли при размышлении над событиями жизни Христа от Рождества и до Вознесения. Осознавая путь Иисуса, испытуемый становится как бы ближе к нему, погружаясь в веру и раскрывая свою душу навстречу Богу.

Цикл упражнений построен таким образом, чтобы психика человека перенастроилась на новый лад. Упражняющийся как бы находился внутри ядра, которым выстрелили из пушки – путь назад отрезан. Между прочим, современные психологи выяснили, что практически необратимая перестройка психики происходит как раз за 40 дней. И именно 40 дней продолжается воздействие на испытуемого иезуита, который по истечении этого срока становился «другим человекам» в буквальном смысле этого слова, ведь ему открылся новый мир.

Рассмотрим подробнее методику проведения упражнений. Во-первых, существуют предварительные упражнения, то есть осуществляется «подводка» обучающегося. Каждый вечер, прежде чем лечь спать, иезуит должен самостоятельно продумать то, что он будет созерцать на следующее утро. Утром, во время одевания и в течение получаса, предшествующего «созерцанию», иезуиту рекомендуется мысленно повторить то, чем ему вскоре предстоит заняться.

Во-вторых, обучающийся должен представить конечный результат конкретного упражнения: он просит у Бога того, чего он хочет достичь в качестве практического результата «созерцания», по возможности чего-нибудь реального, полезного для его собственных «духовных нужд».

В-третьих, прежде чем приступить к выполнению упражнения, приближаясь к месту, на котором он будет произносить молитву, обучающийся должен остановиться от него в двух-трех шагах и внушить себе, что Бог смотрит на него. Далее следует подготовительная молитва. Следующий шаг тоже еще не само упражнение, а «подготовка почвы». Следует представить себе объект, который ему предстоит «созерцать». Основная часть «созерцания» разделена на пункты и параграфы, то есть упражнение разбито на небольшие и сравнительно легкие «шаги». Первые объекты созерцания легки для воображения: эпизоды из жизни Иисуса, Марии и т. д. Последующие более сложны и абстрактны: тайны загробного мира, чистилище, ад, милосердие, грех. В любом случае предмет упражнения должен быть таким, чтобы занять не менее часа.

Практически каждое упражнение основано в той или иной степени на самовнушении. Например, «следует повторять самому себе, что ад существует, представлять себя, насколько это возможно, навеки пребывающим во всепожирающем огне, в абсолютном мраке, безо всякой надежды, и повторять это сто раз в течение часа».

Есть в арсенале иезуитов и другие упражнения. Так, обучающийся должен представить армию сатаны на равнинах Вавилона и самого сатану, обращающегося к своим демонам с речью. Затем необходимо сменить картину и «увидеть» иерусалимскую равнину и Христа среди своих учеников. Смену картин предписано повторять несколько раз. Благодаря полярному противопоставлению двух сцен, это упражнение является непосредственной подготовкой к основному акту – выбору жизненного пути.

«Духовные упражнения» направлены на тренировку трех основных способностей человека: памяти, воли и интеллекта. Помимо этого используется упражнение на «применение чувств». Оно состоит в созерцании предмета с помощью зрения, слуха, вкуса, обоняния и осязания. Например, таков способ созерцания ада: «Представь себе ад, в длину, ширину и высоту объятый пламенем; услышь жалобные вопли и стоны, пронзительные крики, проклятья, смешанные с ропотом бушующего пламени; почувствуй запах дыма, серы, смолы и всякой гнили, наполняющий страшную пропасть; ощути горчайший вкус слез, проливаемых грешниками; прочувствуй жар всепожирающего пламени…» Эти впечатления, ко всему прочему, усиливались предписанными самоистязаниями, «бичеванием тела до крови, впрочем, чтобы язвы не доходили до костей».

Тонкий знаток человеческой психики и весьма изобретательный автор «Упражнений» в течение первой недели погружает обучающегося в царство ужаса. Дни и ночи проходят в невыразимом смятении. Для введения иезуита в такое состояние служат, например, упражнения следующего типа. Новопосвященному предлагается присутствовать даже… при собственной кончине. «Он видит своих родных, рыдающих вокруг его кровати, слышит погребальный звон колоколов, видит себя в гробу, зарытым в землю, и, наконец, присутствует при разложении собственного тела». В конце недели обучающийся сдается, уступает внушению, исповедуется и успокаивается. Переход из отрицательного к контролируемому положительному эмоциональному состоянию является своеобразным педагогическим приемом. Кроме того, автором «Упражнений» используются специальные методы молитвы, а также надзор за исполнением упражнений.

Оценки современных исследователей «Духовных упражнений» различны и часто противоречивы. Однако следует прислушаться к оценке А. Тонди, как человека, испытавшего на себе силу «Упражнений»: «До создания ордена у церкви не было ничего подобного и, кроме ордена иезуитов, нет и теперь». Действительно, почти 500-летняя деятельность организации свидетельствует об эффективности «Упражнений».

Одним из важнейших источников могущества для иезуитов послужила исповедь. Ведь в качестве духовников члены ордена овладевали совестью не только масс, но и правителей, высокопоставленных лиц и политических деятелей. Члены ордена содействовали и своеобразной «реформе» исповеди. Так под влиянием иезуитов становилось все более привычным исповедоваться как можно чаще, причем не только каяться в совершенных уже грехах, но и спрашивать на исповеди совета. Конечно, духовники помогали исповедовавшимся найти «путь истинный». Таким образом члены ордена становились негласными советниками королей и аристократов. Все большее значение стали придавать самому факту исповеди, ее подробности и частому повторению, а не действительному раскаянию.

Однако наиболее мощным орудием подчинения умов послужило для ордена его активное участие в воспитании юношества. Причем содействовать делу образования Лойола предполагал фактически с момента основания ордена. Первый иезуитский коллегиум для учеников-мирян был открыт в Мессине на Сицилии в 1548 году. Вскоре, в 1551 году, была открыта Римская коллегия, у входа в которую красовалась табличка с надписью: «Бесплатная школа грамматики, гуманитарных наук и христианской доктрины». Через 4 года, в 1555 году, эта коллегия была признана университетом, который и поныне существует – это знаменитый Григорианский университет. В последующие столетия иезуитами было учреждено 24 университета и около 600 коллегиумов.

Иезуиты основали множество школ, стараясь при этом сделать образование максимально дешевым, а в идеале – бесплатным. Эти идеи несколько позже были развиты философами Просвещения, которые, как и иезуиты, уделяли много внимания распространению образования, хотя и с другими целями. Иезуитские школы предназначались для детей всех сословий, но главным образом в них учили сыновей знати и особенно одаренных детей. Конечно, можно обвинять орден в том, что его образовательная политика была направлена прежде всего на распространение идей общества. Но если задуматься, можем ли мы вообще представить себе школу, в которой бы не внушали ту или иную идеологию? Вольно или невольно школьные учителя открывают перед нами мир таким, каким его видят сами, и это касается не только иезуитов.

Итак, сконцентрировав свое внимание на образовании, иезуиты приобрели глубокое влияние на умы молодежи. Образование, которое они давали, было наилучшим из всего, что тогда существовало. И это подтверждается историческими примерами: так, иезуиты обучили Декарта математике лучше, чем он мог бы научиться ей где-либо еще. Хотя, конечно, конечной целью всех учебных заведений ордена была подготовка духовенства, воспитание мирян в духе благоговения перед авторитетом духовного сана. Орден учреждал в основном средние и высшие школы. В этих школах гуманизм был обращен на службу средневековой римской церковности. Учебные программы, составленные в 1584 году при генерале Аквавиве, своим гуманизмом очень напоминали планы евангелических школ, и потому подверглись порицанию со стороны испанской инквизиции и были отвергнуты папой Сикстом V. Иезуиты их переработали, и эти учебные планы все же были введены в действие, и, несмотря на определенные дополнения и изменения, можно сказать, что по этим планам учатся и в наше время.

Как и жизнь в ордене, школьная жизнь и преподавание также были регламентированы до мельчайших деталей. Даже в отношении вопросов, не относящимся к области веры и благочестия, учитель должен был отказаться от собственного мнения и следовать воззрениям признанных авторитетов. В высших классах иезуитских коллегий изучали философию и богословие, причем занятия велись на латыни. Подобно средневековым университетам, в качестве единственного руководителя в области философии иезуитами был принят Аристотель, в области экзегетики (учения о толковании Священного писания) – блаженный Иероним, а в области догматики – Фома Аквинский. Особое внимание в воспитании молодежи было обращено на развитие ораторских и диалектических способностей, ведь впоследствии, служа ордену, иезуиты должны убеждать, оспаривать, доказывать. Как тут обойтись без ораторского искусства!

Для развития талантов служили так называемые академические собрания, на которых воспитанники читали рефераты, произносили речи, защищали и оспаривали тезисы. Методы обучения, разработанные иезуитами, во многом применяются и в современной педагогике. Например, «академические собрания» позже превратились в практические занятия и семинары, защита и оспаривание тезисов легли в основу одной из самых распространенных «университетских игр», победители которой смело могут рассчитывать на успех в политической деятельности – речь идет об игре «Дебаты», получившей распространения во всем мире.

Как и само «Общество Иисуса», так и иезуитские школы были организованы по принципу строгой иерархии. В школе ученики высших классов служили учителями для низших классов. В отношениях учеников поддерживалась атмосфера соревнования. Каждый ученик имел своего соперника и в его же лице наблюдателя и доносчика. Так что устройство школ во многом повторяло устройство ордена. Строгий формализм, механическая дрессировка, предупреждение всякой самодеятельности и самостоятельности мысли – таковы основы иезуитской педагогики. При всем этом иезуитские школы в течение двух столетий пользовались доверием общества; даже протестанты отдавали туда своих детей, и такие люди, как Гуго Гроций и Декарт, считали их образцовыми. Из других орденов только ораторианцы во Франции, пиаристы в Италии и Польше могли соперничать с иезуитами на педагогическом поприще. Надо отметить, что и до сих пор «Общество Иисуса» имеет средние и высшие школы в Бельгии, католические университеты в Англии, Австрии и Северной Америке.

Источником могущества ордена являлось и миссионерство. Распространение христианства среди язычников было названо Лойолой одной из основных задач ордена, и в лице его соратника Франциска Ксаверия христианство приобрело одного из ревностнейших и неутомимейших своих миссионеров. Ксаверий стал первым иезуитским миссионером в нехристианском мире. Иезуиты достигли значительных успехов в распространении христианства в восточных странах благодаря тому, что считались с местными обычаями. В Китае астрономы-иезуиты М. Риччи, И.А. Шалль фон Белль и Ф. Вербист были приняты при императорском дворе. В Индии Р. де Нобили следовал образу жизни брахманов. Иезуитские миссионеры играли также важную роль в освоении Нового Света. Благодаря их усилиям в испанской и португальской Америке более миллиона индейцев-кочевников было собрано в оседлые общины, именуемые редукциями. Захватывающая история иезуитских миссий в Канаде отражена в многотомной хронике – «Донесения иезуитов». В той же

Северной Америке в 1637 году иезуит Ж. Маркетт сопровождал торговца мехами Л. Жолие, исследовавшего Миссисипи, а в конце XVII века другой иезуит, Э. Кино, составил карту юго-западной части Северной Америки.

Успехи иезуитских миссионеров, к сожалению для ордена, оказались недолговечными. В Китае, Японии, Индии, Африке они старались совместить христианские обряды и догматы с языческими обычаями и суевериями: они предлагали средства спастись, не перерождаясь внутренне, и сделаться христианином, не переставая быть язычником. Разрешая мнимообращенным в христианство разные виды идолослужения при условии оговаривания про себя, что поклонение относится к истинному Богу, иезуитские миссионеры сами становились похожи на жрецов, перенимали их обычаи, выдавая себя за христианских брахманов, бонз и мандаринов. В Ост-Индии они то подлаживались к знати, то выступали перед порабощенной чернью в качестве апостолов свободы. В Японии они приобрели приверженцев среди дворянства, враждовавшего с жреческой кастой; в Китае возбуждали к себе уважение в качестве землемеров и звездочетов, в испанских колониях Южной Америки они выступили в защиту униженных индейцев и в своем социально-теократическом государстве в Парагвае явились провозвестниками христианского завета любви к ближнему. Католический мир не мог относиться равнодушно к сомнительным и авантюрным приемам миссионерской пропаганды иезуитов, которые, к тому же, всячески вредили миссионерам из других орденов. В XVII и XVIII веках миссионеры августинского, доминиканского, капуцинского и других орденов, прелаты и папские легаты, прибывавшие «на место» для расследования иезуитских злоупотреблений, уличали иезуитов перед папским престолом в отступничестве от Христовой веры. Но осуждение папы не было опасным для «сотоварищей Иисуса» в столь отдаленных странах, а в крайних случаях они даже прибегали к заступничеству языческих властей. Например, в 1700 году они обратились с жалобой на папу к китайскому богдыхану, который решил спор в их пользу. В колониях, куда иезуиты являлись в качестве миссионеров, они вели также и торговые операции, дававшие большие богатства ордену.

Однако какова же была численность членов столь могучего ордена? Лойола изначально предполагал, что число членов ордена не должно превышать 60 человек, однако уже в 1543 году это ограничение было снято. И неудивительно. Создание ордена совпало со вступлением в 1534 году на папский престол Александра Фарнезе, принявшего имя Павла III. Новый папа взял курс на обновление монашеских орденов и поощрение появления в них новых инициатив, прежде всего в плане борьбы с Реформацией.

Упоминаемая нами в начале очерка крестьянская война в Германии под руководством Томаса Мюнцера и начатый Мартином Лютером процесс Реформации нанесли серьезный удар по позициям католицизма. В 1534 году от католического мира отпала Англия, где монарх был провозглашен и главой церкви.

В 1542 году Павел III создал в Риме Высший апостольский трибунал, названный Священной канцелярией, препоручив ему вести процессы против еретиков во всем мире. Священная канцелярия имела право приговаривать к смертной казни, тюремному заключению и конфискации имущества. Возлагая большие надежды на Священную канцелярию, папа решил также поддержать и иезуитов в их пламенной борьбе за католическую веру, поэтому вскоре они стали одним из наиболее действенных орудий против еретиков.

Первой «пробой сил» ордена в масштабе всей католической церкви стал собор, продолжавшийся с 1545 по 1563 год в Триденте (сейчас этот город называется Тренто). Собор был созван для обсуждения положения католической церкви в связи с реформационным движением. В общем, всех на этом соборе занимал один главный вопрос: «Что делать?» Интриги французского королевского двора мешали торжеству ортодоксального католицизма, и папская власть неоднократно прерывала заседания, но в 1562 году с помощью иезуитов в ходе заседания собора произошел перелом. Павел III добился своего: все сочинения протестантов и их учения были преданы анафеме, при этом иезуиты яростно отстаивали верховенство папы над епископами, церковными соборами и светскими властями. Они даже попытались утвердить положение о непогрешимости папы, когда он с кафедры дает толкования по вопросам веры. Однако такая инициатива не нашла одобрения даже у католических государей и в окончательные решения собора включена не была. Догмат о непогрешимости папы был официально утвержден лишь триста лет спустя на Ватиканском соборе 1869–1870 годов, разумеется, не без помощи преемников Лойолы. Но вернемся к первым шагам иисусовых братьев.

Члены общества лихо включились в движение Контрреформации. Лайнес и Сальмерон участвовали как богословы в подготовке и проведении Тридентского собора, ученые-богословы Петер Канизий и Роберто Беллармино написали множество полемических сочинений, в которых опровергались «еретические» учения той эпохи. Надо отметить, что в создании полемических произведений не было авторов, равных иезуитам по силе слова и чувства, продуманности и яркости образов. Священники-иезуиты были бесстрашны и готовы к подвигам во имя веры. Они отваживались отправляться в области, где восторжествовал протестантизм, в том числе в Германию и Англию, поддерживая оказавшиеся во враждебном окружении католические общины.

Однако орден зачастую сталкивался со множеством препятствий – со стороны различных сословий, населения разных областей, политических группировок и других монашеских орденов, которые видели в иезуитах прежде всего своих недругов или соперников. Пытаясь обосноваться в Испании, иезуиты сразу же испытали неприязнь со стороны правящего монарха Карла V, который наотрез отказался взять себе в духовники члена «Общества Иисуса», и долгое время им не удавалось утвердиться на родине создателя ордена.

Выпускники Сорбонны, члены ордена Иисуса встретили сопротивление и со стороны свободолюбивых французов. Парижский университет и французский парламент объявили орден «бесполезным». Тем не менее иезуитам в 1562 году удалось основать коллегию в Клермоне, но при этом они фактически должны были отказаться от многих своих привилегий. Да, с большим трудом «Обществу Иисуса» удалось проникнуть во Францию. Ведь там в первой половине XVI века получил широкое распространение галликанизм – идейное течение, последователи которого ратовали за создание национальной, независимой от Рима, церкви. Парижский парламент, Сорбонна, кальвинисты и даже часть католиков – все они объединились против ордена иезуитов. Но, покровительницей иезуитов стала жена Генриха II, знаменитая итальянка, французская королева Екатерина Медичи. Благодаря ее стараниям иезуиты хлынули во Францию и пользовались здесь большим политическим влиянием.

В Португалии, напротив, члены ордена сразу встретили восторженное отношение со стороны властей. Сам король Жуан III, боровшийся с реформаторским движением и ересями, попросил у иезуитов помощи в столь нелегком деле. Об авторитете ордена в этой стране свидетельствует и тот факт, что уже после 1543 года у большинства аристократов Португалии духовниками были иезуиты. И, конечно же, они утвердились в португальских колониях, прежде всего в Бразилии.

Самая напряженная борьба ожидала сторонников Лойолы в Нидерландах и Германии, где иезуитам противостояло мощное народное реформационное движение. Но иезуиты недаром славились хитростью и терпением. В Нидерландах и Бельгии они начали проповедовать свои идеи с большой осторожностью и только в больших городах. Постепенно число их сторонников возросло, и они основали коллегии в Антверпене, Маастрихте, Брюсселе, Генте, а позже и в других городах.

Еще более сложной была обстановка на родине Реформации – в Германии, где религиозный вопрос имел первостепенную политическую важность. Здесь нельзя было рассчитывать на мирные средства и снова началась религиозная война… В тех немецких землях, где властвовали князья-католики, иезуиты основывали свои коллегии, подчиняли своему влиянию университеты и смотрели сквозь пальцы на нарушения прав протестантов. Потом начались гонения: закрытие протестантских церквей, изгнание и убийства пасторов, насильное обращение населения в католицизм. В Баварии, Австрии, Тироле, Чехии, Швабии и других землях католическая церковь, в которой видную роль играли иезуиты, перешла в наступление. Постепенно протестанты, которых в то время было в три раза больше, чем католиков, уступали свои позиции…

Видя беспрецедентные «подвиги» во славу Иисуса, численность последователей Лойолы постоянно увеличивалась. В 1534 году их было шестеро. На момент смерти основателя – в 1556 году – орден насчитывал свыше 1000 членов (в том числе 35 профессов), 100 домов и 14 провинций. Иезуиты, благодаря щедрым покровителям, основывали школы и коллегии, которые были главным орудием их влияния. Так император Карл V помог открыть коллегию в Палермо, его брат, король Фердинанд – коллегии в Праге, Вене и Инсбруке. В Испании коллегия, основанная в Сарагосе в 1542 году, поспособствовала созданию еще 25 других подобных заведений. В Португалии, где орден в лице Жуана III нашел первого покровителя, а в лице его внука, короля Себастьяна – покорного ученика, возникли коллегии в Лиссабоне, Эворе, Опорто, Браге и Коимбре. Они служили основой по-истине теократического могущества: не только верой и науками, но и жизнью и нравами португальского народа руководили иезуиты. Они также были главными виновниками присоединения Португалии, после смерти Себастьяна, к испанской короне. Членство в ордене иезуитов оказалось настолько престижным, что в него вступали могущественные политики. Так герцог Борджиа стал третьим генералом ордена. Он основал в Риме коллегию, которая послужила первым шагом к открытию еще 120 учебных заведений на территории Италии. В Риме же были учреждены так называемые национальные коллегии, которые служили и служат воспитанию новых поколений иезуитов. Впервые такая коллегия была учреждена Лойолой в 1552 году для Германии. Позже она служила образцом при учреждении других коллегий – Английской, Греческой, Маронитской, Иллирийской, Шотландской, Ирландской и Венгерской. В 1616 году орден уже насчитывал 39 провинций, 1593 члена, 803 дома, 467 коллегий, 63 миссии, 165 резиденций и 136 семинарий.

Таинственные иезуиты, действительно ли они скрывали «страшные тайны» или же их могущество весьма преувеличено? Некоторые исследователи утверждают, что орден и сейчас является весьма влиятельным и оказывает постоянное давление на политиков во всем мире. Генерала ордена иногда называют «черным папой», который стремится распространить свое влияние на весь мир. Но, быть может, не стоит впадать в панику и не следует преувеличивать возможности «всемогущих» членов «Общества Иисуса»?

Иезуиты сегодня

Прямой путь – кратчайшее расстояние между двумя неприятностями.

В. О. Ключевский

Посмотрим на день сегодняшний, не забывая при этом, что уже с момента создания «Общества Иисуса» отношение к нему было неоднозначным. В единое целое сливались восхищение и недоверие, признательность и зависть, а слово «иезуит» уже много веков носит негативный оттенок. Даже ревностные католики нередко сомневаются в святости католического святого Игнатия, известного в миру как Иньиго Лойола. Но стоит ли обвинять во всех смертных грехах этих людей, которые, как утверждают, готовы отречься от семьи, друзей и дома ради любви к Иисусу Христу, полного посвящения себя церкви, совершенной верности вере, полученной от апостолов, ради стремления продолжить свое познание Бога?

Чем же занимаются иезуиты, рассеянные по всему миру? Какова их миссия сегодня, в начале XXI века? «Иезуиты есть везде», – так говорят о них и сторонники, и враги, то есть «Общество Иисуса» пребывает и с богатыми, и с бедными, в деловых кругах и в трущобах, в университетах и в деревенских школах, среди ученых и рядом с неграмотными. И цель каждого иезуита осталась неизменной со времен Игнатия Лойолы: вовлекать как можно большее количество людей в дело служения ордену. Однако при этом орден находит множество сторонников во всем мире, и его мощь до сих пор пугает его врагов.

Территориально «Общество Иисуса» делится на «провинции». В тех странах, где иезуитов много (например, в Испании, Соединенных Штатах Америки, Индии), существует по несколько провинций. И наоборот, некоторые провинции объединяют по нескольку стран, если членство ордена в этих странах мало. Другой территориальной единицей ордена является «регион», который зависти от какой-либо провинции. Например, существует греческий регион, зависящий от французской провинции и насчитывающий около двадцати иезуитов. Существуют и «независимые регионы», которые фактически являются небольшими провинциями. Так все иезуиты, которые проживают на территории СНГ, принадлежат к «Независимому Российскому Региону». В декрете об основании «Независимого Российского Региона» генеральный настоятель писал, что создание такой структуры должно осуществить, «с одной стороны, более эффективное апостольское служение для живущих на территории бывшего Союза верных Католической Церкви, а с другой стороны, более плодотворно – евангелизацию и экуменический диалог». Эти заявления весьма двусмысленны: так, под «плодотворной евангелизацией» скрываются идеи «окатоличивания» населения стран СНГ, в том числе и Украины. Иезуиты своей пастырской работой в приходах Сибири,

Средней Азии, Украины и Беларуси не только помогают укрепиться католикам в вере, но и способствуют принятию католичества теми, кто надеется найти в нем поддержку и опору в своей нелегкой жизни. Хорошо ли это? Тут однозначного ответа нет… В любом случае следует помнить, что за милым улыбающимся лицом проповедника или «спонсора» вполне может стоять тень Игнатия Лойолы.

Могущество «Общества Иисуса» настораживает. Тем более, что прямой «наследницей» Общества считают, (и небезосновательно!), таинственную организацию «Опус Деи». Это самая организация, которую Дэн Браун, конечно, не без художественного вымысла, описал в бестселлере «Код да Винчи». Что, собственно, известно об этой организации, кроме нашумевшего заявления члена кабинета министров Великобритании Рута Келли, что он получает духовное руководство от членов этой организации, и того, что сам папа римский прислушивается к мнению «Опус Деи»; или того, что основатель организации Хосе Мария Эскрива де Балагер был в 2002 году канонизирован католической церковью…

«Опус Деи», что переводится с латинского как «Дело Божие», был основан в Мадриде 2 октября 1928 года католическим священником Хосе Марией Эскрива, чтобы пробудить во всех слоях общества глубокое осознание того, что миряне призваны к святости и апостольскому служению в исполнении их повседневного труда. По официальным данным, на сегодняшний день «Опус Деи» насчитывает около 84 000 членов среди жителей пяти континентов. (В то же время «Общество Иисуса», по официальным данным, насчитывает около 20 тысяч членов – и тут есть над чем задуматься: не является ли в действительности «Опус Деи», которую с момента основания поддерживали лидеры католической церкви, «прикрытием» для иезуитов?) «Опус Деи» с момента основания начал распространять свои идеи среди студентов и рабочих, хотя не оставляли без внимания и другие слои общества. В 1946 году «Опус Деи» начал работать в Португалии, Великобритании, Италии, Франции, Ирландии, США и Мексике, с 1950 года началось распространение деятельности «Опуса Деи» на другие страны мира: Германию, Голландию, Аргентину, Канаду, Венесуэлу, Японию, Филиппины, Нигерию, Австралию, Кению, Заир, Камерун, Гонконг, Швецию, Финляндию, Индию, Израиль, Литву, Казахстан… И вместе с этим все увеличивалось число противников организации, которые обвинили «Опус Деи» в психологических манипуляциях, физическом прессинге (как сходны эти обвинения с критикой иезуитов!). «Опус Деи» называют даже фундаменталистской организацией, противостоящей современному обществу.

Конечно, «Опус Деи» отрицает обвинения в сектантстве, позиционируя себя как передовой отряд католической церкви в современном мире. По мнению членов этой организации, если они и впадали в сектантство, то католическая церковь всегда сдерживала и осуждала эти тенденции. Духовная традиция этого движения основывается на книге Эскривы «Путь», представляющей собой сборник из 999 молитвенных медитаций-размышлений. «Опус деи» учит, что каждая минута нашей жизни должна быть богоугодна и богоприятна. Каждый должен делать свое дело с глубокой набожностью, праведной верой и хорошим поведением. Особенно подчеркивается принцип служения Богу через труд. Духовная практика предусматривает также ежедневные молитвы, чтение Библии и участие в мессе. Также каждую неделю члены «Опус Деи» проводят «братские беседы» со своими духовными наставниками, обсуждая свои успехи, неудачи и планы на будущую духовную жизнь, в которой важнейшими являются три составляющие – самоотречение, «апостолат» (вовлечение новых членов) и сексуальное воздержание.

Членом «Опус Деи» может стать любой католик, который достиг 18-летнего возраста. Однако полноправным членом организации, то есть нумерарием, может стать только тот, кто дал обет безбрачия (целибат) и жертвует организации все средства, за исключением расходов на самое необходимое – жилье и питание.

Наибольшей критике подвергается специфическая практика членов «Опус Деи», вызывающая ужас у посторонних, «умерщвление плоти». Нумерарии получают цепь с шипами, которой обвязывают себя вокруг бедер ежедневно на два часа, а также бьют себя хлыстом по спине. Как гласит конституция «Опус Деи», это совершается для наказания тела и избавления от зависимости от греховного, плотского начала. Членам организации также полагается ежедневно принимать холодный душ и проводить несколько часов в молчании.

Конечно, подобные практики и ранее существовали в христианстве, прежде всего у монахов, однако члены «Опус Деи» не удаляются от мира, не закрывают себя в келье. Напротив, в нарушение всех церковных традиций, Хосе Мария Эскрива считал, что путь к святости должен проходить не через монастырь, а через реальную жизнь со всей ее грязью. Попробуйте, говорил он, стать честным бизнесменом, адвокатом, журналистом. Сохранить чистоту в этом случае намного тяжелее, чем сидеть в келье, искусственно отгородившись от мира. И потому большинство членов организации – миряне, которые имеют свои семьи и стараются по мере сил честно делать свое дело. Эскрива прекрасно понимал, что именно это – не брать взяток, не осуществлять махинаций с налогами и тому подобное – куда сложнее, чем «умерщвлять плоть».

Масоны, иезуиты, члены «Опус Деи» – всех их обвиняли и обвиняют в секретной деятельности, в попытках захватить власть над миром… Но не следует забывать, что мы страшимся того, чего не знаем, а когда узнаем лучше, перестаем верить и во «всемирный масонский заговор», и в душераздирающие слухи о «черном папе», и в существование зловещих иезуитских сетей, опутывающих весь мир. Не стоит преувеличивать влияние этих организаций. Как, впрочем, и преуменьшать.

Нострадамус и его пророчества

Феномен Нострадамуса

Знаменитые люди делятся на две категории: одних человечество не хочет забыть, других – не может.

Владислав Гжещик

Жизнь – это череда выборов.

Мишель Нострадамус

Мы так привыкли к его имени, так часто вспоминаем его тексты, что зачастую даже не задумываемся над тем, как он их писал. Что такое его пророчества – блеф или прови́дение?

Нострадамус – поэт в астрологии, а его поэтические катрены (пророчества в четверостишиях) – бесценный дар для историков. Он наш с вами современник, так как предсказывал события сегодняшнего дня. Он донес до нас практику ветхозаветных пророчеств, – мы верим в то, что за этим «что-то есть».

Я сижу ночью, один, в тайном кабинете,

Опершись на медную подставку,

Язычок пламени, выходящий из одиночества,

Приносит успех тому, кто верит не напрасно.

(Центурия 1, катрен 1)

О Мишеле Нострадамусе (1503–1566) написаны сотни книг, сняты документальные и художественные фильмы, а число статей в периодике вообще не поддается учету. Каждый образованный человек слышал о Нострадамусе, который остается одним из самых известных деятелей эпохи Возрождения. Но его пророчествам, где предсказано будущее человечества до 3797 года – так, по крайней мере, утверждал он сам, – повезло больше, чем самому пророку. Вместе с тем творческое наследие французского врача, ученого, астролога и поэта, Мишеля Нострадамуса до сих пор является предметом недобросовестных спекуляций и толкований в желтой прессе. Научные же исследования, посвященные жизни и творчеству Нострадамуса, стали появляться недавно, лишь в XX в.

Эпоха Возрождения с ее географическими открытиями, интересом к античному наследию, научными открытиями – в различных областях расширила привычный мир европейца, и это требовало новой философии и осмысления. Во многих областях мировоззрения назрел трагический конфликт; «наука» отделялась от «паранауки» – астрологии, алхимии, герметизма; католический мистицизм и мессианство – от протестанского практицизма и буржуазности; «рыцарь на белом коне» должен был научиться уклоняться от чугунных пушечных ядер и посылать вперед пехоту с огнестрельным оружием.

Великие мыслители, такие как Марсилио Фичино и Эразм Ротердамский, Джордано Бруно и Томазо Кампанелла, пытались создать новую картину мира, в которой человек занял бы подобающее ему место венца творения. И такую цель преследовали не только философы. Ученые, художники, писатели и поэты также видели в этом свое призвание, и это объединяет жителей Утопии Мора, членов братства Телемской обители Рабле и героев картин Леонардо да Винчи. Поэтому трудно уловить грань, отделяющую в том же Леонардо художника от изобретателя – на построение нового мира и определения в нем места человека деятели Возрождения обращали все свои таланты и силы.

Последующая «победа науки» привела к тому, что мистика и герметизм (наука о связи человека с природой, со всем сущим) в работах того же Бруно, Парацельса и Кампанеллы были отвергнуты и советскими, и западными учеными. Не секрет, что учения, основанные на представлениях о единстве человека и природы, и все, что было с этими учениями хоть как-то связано, последовательно изгонялось из исторической науки. Замалчивались герметические изыскания уже упоминавшихся Бруно, Парацельса и Кампанеллы, игнорировался герметический аспект теории Коперника, что приводило к упрощению и искажало суть его конфликта с церковью. Со времен появления труда швейцарского ученого Я. Буркхардта, видевшего в ренессансной астрологии досадное суеверие, западные историки пренебрегали этой темой. Отдельные работы, выдержанные в другом ключе, не изменили общей картины, и отношение к Нострадамусу – яркий тому пример.

До открытий Кеплера (опубликованных в 1609 году) между астрологией и астрономией для мыслителей того времени вообще не было противоречий. Они пользовались одними и теми же инструментами, астролог-романтик Кампанелла активно выступил в поддержку Галилея, а герметист Бруно – в поддержку теории Коперника.

В сочинениях врача Джироламо Фракасторо, например, прозрения о причинах эпидемий и рекомендации по их профилактике соседствуют с описанием конфигураций планет, которыми якобы обусловлены эти эпидемии; идеальное государство Кампанеллы построено на астрологических предписаниях; медицинские трактаты Парацельса сменяются книгами предсказаний; а пророчества Леонардо да Винчи не столь известны, как его полотна или технические проекты, однако имеют с ними тесную смысловую и творческую связь. Конечно, можно игнорировать Кампанеллу как автора астрологических сочинений, Бруно – магических трактатов, но их вклад в мировую культуру не ограничивается этими трудами. Нострадамус же для мира победившей науки – всего лишь астролог, оставивший после себя книгу туманных пророчеств и, следовательно, с традиционной точки зрения, не заслуживающий глубокого исследования.

В результате Нострадамус и его пророчества оказались целиком отданы на откуп дилетантам, цели которых зачастую были весьма неприглядными. Так, ведомства Геббельса и Шелленберга по всему миру распространяли – разумеется, за подписью Нострадамуса – предсказания о торжестве «третьего рейха». Включенному в штат министерства пропаганды астрологу Крафту было поручено должным образом «оформить» предсказания. Крафт и его помощники успешно справились с заданием. Уже весной 1940 года немецкие самолеты разбрасывали над Бельгией и Францией листовки, начинавшиеся словами: «Нострадамус предсказал…». Интересно отметить, что английская секретная служба отнеслась к инициативе Геббельса с полной серьезностью и приняла ответные меры. Затратив 80 тысяч фунтов стерлингов, она изготовила огромное количество листовок со своими текстами, в которых Нострадамус предвещал победу союзников, и распространила их в городах оккупированной немцами Западной Европы.

Остававшиеся до XX века плохо изученными, пророчества Нострадамуса открывают исследователям новые, подчас совершенно неожиданные стороны, больше, чем о будущем, рассказывая о времени, в котором жил их автор.

Трудности расшифровки катренов – отдельный вопрос. Они полны аналогиями не только явными (анаграммами, т. е. перестановками букв, историческими, астрологическими и т п.), в них – те самые тайные знания, которые для нас в большинстве своем сейчас утеряны. В стихах Нострадамуса множество символов. В одном случае Марс или Венера – лишь обозначения планет, в другом – страны, в третьем – события (войны или мира), наконец – символ отношений, взятых из античности (любовь). Для образованных людей того времени такая игра символов была привычна, сейчас же о многих смыслах и значениях, вложенных пророком в свои тексты, мы можем только догадываться. Самозваные толкователи демонстрируют нам, казалось бы «ясный и понятный» текст Нострадамуса:

Солнце в двадцатом градусе Тельца (10 мая):

произойдет такое сильное землетрясение,

Что большой театр, полный людей, будет разрушен.

Воздух, небо и земля потемнеют, станет пасмурно,

Когда неверные обратятся к Богу и святым.

(Центурия 9, катрен 83)

Казалось бы, вся ясно, но не будем спешить – творчество астролога и поэта Возрождения должны комментировать специалисты, а они редко дают однозначный ответ. Для ученых и любителей, как в свое время в календарях майя, в наследии Нострадамуса полно белых пятен и возможностей для открытий и дерзаний.

Начало биографии – трудный вкус времени

С одной стороны приближается мир,

а с другой стороны – война.

Никогда еще не было такого яростного преследования.

Будут раздаваться стенания мужчин и женщин,

кровь невинных прольется на землю.

Но Франция отплатит захватчикам.

(Центурия 9, катрен 6)

Мишель родился хмурым зимним полднем в четверг, 14 декабря 1503 года, в день св. Никасия, на пятом году правления французского короля Людовика XII, в маленьком прованском городке Сен-Реми в семье нотариуса Жака Нострадамуса и Рене ле Сен-Реми.

Интересно, мог ли кто-нибудь тогда предположить, что история начинает отсчитывать часы и дни жизни замечательного пророка, чья судьба будет такой же трудной и тернистой, как у пророков всех времен, но в отличие от предшественников, он сможет печатать свои пророчества, а предвиденьем дотянется до нашего времени. Вряд ли об этом догадывались и родители новорожденного Мишеля де Нотр Дама – крещеные евреи из маленького городка, они радовались младенцу и защищали его от всех напастей.

Имя Нострадамус (Notre Dame) является свидетельством того, что обращение отца нашего героя в католическую веру происходило в церкви Девы Марии, а потом, согласно обычаям того времени, оно было заменено латинизированной формой – Нострадамус.

Мальчика ждала непростая судьба, ведь он жил во Франции, которая в те времена не была воплощением веротерпимости. Его родители крестились по необходимости, они подчинились жестокому указу короля Людовика XII. Если бы они сохранили веру предков, им пришлось бы эмигрировать, а в случае отказа их ожидали тюрьма или костер… Рыцарственный и незлобивый король Генрих II, при котором прошла часть жизни Нострадамуса, учредил Огненную палату, – специальное государственное учреждение по делам ереси, веры и антигосударственной деятельности – и попасть в ее лапы мог любой. Кроме того, существовали и другие виды гнета, в данном случае – для состоятельных горожан: налоговый, цеховой, церковной общины, инквизиции, городской коммуны (совета) или суда – королевского, герцогского, епископского (в зависимости от того, кому принадлежал город). А ведь были еще опасности войны и осады, голод из-за частых неурожаев, болезни и эпидемии… Были и понятные нам общечеловеческие горести – несчастная любовь и неудачный брак, непослушные дети; но были и соответствовавшие тому времени и обстоятельствам – Божий гнев, порча, сглаз, несчастливое расположение звезд. Родственники составили гороскоп маленького Мишеля и молились за него – и по-католически, и по-иудейски. Их старания не пропали даром: сын вырос, а не пал жертвой детской смертности, которая в те годы для богатых составляла 100–150 смертей на тысячу рождений.

Все было не так плохо, как может показаться на первый взгляд: его родители не стали жертвой религиозной нетерпимости, семья была обеспеченной – предки торговали зерном. Родственники Мишеля по материнской линии отличались способностями в области математики и медицины. Дед Мишеля по матери, Жан де Сен-Реми, был известным врачом. В течение многих лет он служил лейб-медиком одного из крупнейших феодалов Франции Рене Доброго (1434–1480), герцога Анжуйского и Лотарингского, графа Прованского и Пьемонтского, носившего также титулы короля Неаполитанского, Сицилийского и Иерусалимского. Дед Мишеля по отцу Пьер де Нотр Дам тоже преуспел на медицинском поприще. Он был лейб-медиком сына Рене Доброго Жана, герцога Калабрийского. А после смерти герцога (его отравили шпионы короля Арагона) Пьер де Нотр-Дам, как и Жан Сен-Реми, стал лейб-медиком Рене Доброго. Наличие двух врачей на одном посту не привело, как это часто бывает, к соперничеству. Напротив, медики сдружились, а после смерти Рене Доброго решили поселиться в одном городе и впоследствии поженить своих детей. Среди предков Нострадамуса по отцовской линии было вообще немало врачей, например, Петр Абрахам Саломон сопровождал номинального короля Иерусалима, графа Рене Прованского во время одного из крестовых походов. Отец Мишеля принадлежал к древнему иудейскому роду Иссахар (Иссахар – пятый сына Иакова от Лии), которому приписывался особый пророческий дар.

Так что мальчику на роду было написано заниматься и медициной, и предсказаниями. Кто знает, не разговоры ли дома во время тайных иудейских богослужений развили у Мишеля особый мистический дар – проникать взглядом сквозь время.

До эмиграции во Францию предки Нострадамуса долго жили в Испании, где переняли от арабов искусство врачевания и от сефардов склонность к каббалистике. Первыми учителями Мишеля были его деды. Дед Жан учил его началам математики, латыни, греческому и древнееврейскому языкам. Именно он смог передать внуку горячую любовь к постижению тайн звездного неба, так что с тех пор окружающие стали называть юного Мишеля не иначе, как «маленьким звездочетом», настолько он преуспел в математике и астрологии, называвшейся в то время небесной наукой.

Оба деда-лекаря были образованным и здравомыслящими людьми. Под их руководством мальчик освоил медицину, в том числе и научился использовать травы. Он блестяще говорил на нескольких языках. Познакомился он и с такими искусствами, как алхимия и каббалистика. Знакомство с античностью сделало греко-римский пантеон, возможно, более близким Нострадамусу, чем сонм христианских святых.

Мишель с детства рос в атмосфере тайны: его родители втайне продолжали исповедовать иудаизм. Но у «маленького звездочета» уже формировался свой образ мира и символ веры.

После смерти деда Жана в 1518 году Мишель начал учебу на факультете искусств в Авиньоне, где довольно долго жили папы. Это к тому же был родной город его деда по отцу, Пьера де Нотр-Дама. В 1521 году он закончил учебу и получил степень магистра искусств. Затем в возрасте 22 лет он поступил в университет в Монпелье, слава которого гремела тогда по всей Европе. Через некоторое время не без удивления Мишель обнаружил, что его знания если и не превосходят, то по крайней мере не уступают знаниям прославленных профессоров, настолько качественным было его домашнее образование.

Проучившись в Монпелье три года, Нострадамус выдержал экзамены на степень бакалавра и получил долгожданную лицензию врача. Как позже рассказывал сам Нострадамус, с 1521-го по 1529 год он много путешествовал «по разным землям и странам» в качестве практикующего врача, астролога и, если была необходимость, составителя календарей. Мишель лучше узнал свою страну, свой народ – веселый и недоверчивый, религиозный и находчивый.

Нострадамус не оставался подолгу на одном месте. Странствовал и лечил больных в Провансе, посещал лекции знаменитых алхимиков в Нарбонне. Оттуда он отправился в Каркассон, затем в Тулузу, из Тулузы – в Бордо, где свирепствовала особо опасная форма чумы. Из Бордо вернулся в город своей юности Авиньон. Здесь он работал в богатой папской библиотеке над трудами по магии и оккультным наукам и в то же время продолжал углублять свои познания в фармации.

Равное внимание к конкретным знаниям и к мистическим наукам было вообще характерно для ученых Возрождения, особенно в его последней, самой блестящей и в то же время трагической стадии. В это время надежды на близкое торжество разума постепенно развеивались, а так как надеяться на что-то все же необходимо, то непомерно возрос интерес ко всему сверхъестественному, всему, что было «выше» не оправдавшего себя земного разума.

В 1526 году в Эксе Нострадамуса застала чума. Как врач, как человек высоких душевных качеств и прогрессивных взглядов, Мишель не мог не броситься на борьбу со злом. Осенью 1529 года, получив практический опыт и расширив свои теоретические познания, Нострадамус возвратился в Монпелье для защиты докторской диссертации. Эта процедура тогда состояла из длинной череды экзаменов, которая завершалась публичным диспутом соискателя с профессорами. Защищая диссертацию, Нострадамус доказывал пользу своих неортодоксальных лекарств, которые он четыре года применял на практике. После защиты новоиспеченному 26-летнему доктору была по традиции вручена докторская шапочка, золотое кольцо и книга Гиппократа.

С 1536 года Нострадамус практиковал в Ажане на Гаронне, где познакомился со знаменитым ученым-гуманистом Юлиусом Цезарем Скалигером. Два года, проведенные в Ажане – важный период в жизни Нострадамуса. Дружба со Скалигером, по-видимому, сильно повлияла на мировоззрение прованского врача. В 1552 году он писал о Скалигере: «человек сведущий и ученый, второй Марсилио Фичино в платонической философии, словом, личность, которую я не знаю с кем можно сравнить, кроме Плутарха или Марка Варрона». Скалигер обладал глубокими познаниями не только в гуманитарных науках, но и в медицине, ботанике, математике.

В 1548 году Нострадамус поселился в Салон-де-Кро. Там он вторично женился (первый раз это произошло в Ажане) – теперь уже на знатной венецианке, богатой вдове Анне Понсар Жемелле. В выборе невесты, помимо природного обаяния, не последнюю роль сыграл ее гороскоп, лично составленный Мишелем. Надо сказать, этот брак оправдал себя: Анна прожила с Нострадамусом 18 лет, родила ему трех сыновей и трех дочерей и была с ним вполне счастлива.

Именно с этого момента и начинается двойная жизнь Нострадамуса. С одной стороны, жители Салона знали его как прекрасного специалиста и открытого человека с прекрасным чувством юмора, с ним всегда можно было поговорить по душам. С другой – по ночам в его окнах долго горел свет и, присмотревшись, можно было увидеть силуэт склонившегося над бумагами Нострадамуса. Он писал свои бесконечные послания людям, которые еще не родились. Современники говорили, что в глубине глаз этого мудрого и сострадательного человека всегда читалась легкая грусть или усталость, независимо от того, смеялся ли он, объяснял тайны гороскопа или делился с соседями чисто житейским опытом. Но в то же время в этих светло-серых с теплым оттенком глазах читалась твердость – сказывалась привычка заглядывать в далекое будущее, со всеми его убийствами, войнами и несправедливостью.

Борец с чумой

Ужасная война готовится на Западе.

На следующий год придет чума

Столь страшная, что ни молодой, ни старый,

ни животное [не смогут выжить].

Кровь, огонь, Меркурий, Марс, Юпитер во Франции.

(Центурия 9, катрен 55)

Вера медиков Возрождения в свои снадобья и методы была безграничной, лечение – успешным, однако религиозный фатализм зачастую препятствовал их работе: «лекарствами и дьявол может, а ты спасись верой!».

Болели люди XVI века, конечно, от недоедания и антисанитарных условий. Не будем сбрасывать со счетов минусы географических открытий: в Европу чума приходила, как правило, из Азии. В свое время (166–167 гг.) Римскую империю не спас тогдашний уровень медицины и гигиены – потери от азиатской оспы были огромны.

Как же трудно было молодому доктору Нострадамусу заставить соотечественников, паникующих, растерянных, не бежать из родных мест или молиться, а день за днем соблюдать предписанные им правила. Вокруг вился черный дым, трупы не успевали хоронить, не смолкал колокольный звон, стоны и плач…

Первый раз Нострадамус столкнулся с эпидемией чумы, когда ему было 23 года. Будучи к тому времени уже искусным фармацевтом, он изобрел противочумное средство, рецепт которого изложен в одной из его книг (ароматический состав из трав, который предписывалось держать во рту всем, кому грозило заражение). Созданные на основе розовых лепестков, богатые витамином С, эти розовые пилюли в сочетании с родниковой водой и правилами гигиены действительно предотвращали заражение. В своих воспоминаниях Нострадамус сообщал рецепт снадобья из гвоздик, красных роз и других растений, который он с успехом, по его словам, применял в зачумленных местностях. Сейчас трудно сказать, насколько было действенно его лекарство. Главное, что лекарь не бежал, как некоторые его коллеги, что он активно боролся с заразой и смертью, воспринимая их как собственных врагов.

Молодой доктор-еврей, недавний выпускник университета, которому на каждом шагу приходилось сталкиваться с презрительным и недоверчивым отношением старших – и уже потому, как они сами считали, «умнейших» лекарей – он обращал мало внимания на то, как было принято лечить в те времена, и считался только с тем, что подсказывали ему логика, здравый смысл и практика. Нострадамус-врач понимал, что многие методики, принятые в то время – вроде кровопускания или широкого использования слабительных препаратов – иногда не только бесполезны, но и просто вредны. Однако понимал он и то, что до поры до времени никому и ничего доказать не сможет.

Нострадамус окунулся в самую гущу чумной эпидемии и, разочаровавшись в методах своих коллег, начал врачевать пациентов своими собственными, изобретаемыми на ходу способами – свежим воздухом и лекарствами из трав. Свои розовые пилюли он раздавал на улицах городов пригоршнями. Ему удалось остановить развитие эпидемии в нескольких крупных городах Франции, в том числе Каркассоне, Тулузе, Нарбонне и Бордо. Конечно, мы не говорим о молодом враче, в одиночку спасающем людей. Работали бригады врачей, санитаров, добровольцев, светских людей и монахов – для многих служителей церкви и послушников борьба с чумой, молитвы, отпущение грехов и общение с умирающими было обязательным. К тому же среди монахов и священников того времени было множество образованных людей и целителей. Воспользоваться же услугами врача, не одобренного церковью, было грехом и преступлением.

Вернувшись в Монпелье в 1529 году, Нострадамус сдал экзамен на звание доктора и некоторое время являлся преподавателем медицинского факультета университета в этом городе.

Около 1534 года он вновь отправился в путешествие – по Лангедоку и Провансу, став странствующим врачом. Однако уже в 1536 году он поселился в Ажане, где проводил свободное время в обществе своего друга и учителя Скалигера, прозванного французским Эразмом. Нострадамус откликнулся на приглашение этого прославленного ученого и философа, чтобы вплотную заняться медицинской практикой. Там же он устроил, наконец, свое личное счастье, обзаведясь нежно любимой красавицей-женой и двумя очаровательными ребятишками.

Но так жестоко устроен этот мир, что за все в итоге приходится платить свою цену. Такой платой за несколько лет безмятежного счастья для Мишеля оказалась потеря абсолютно всего, начиная с семьи, в которой он видел смысл своего существования, и кончая медицинской практикой.

Черная полоса в его жизни наступила в 1538 году, когда в Ажане вспыхнула эпидемия чумы. Как всегда, спокойно и уверенно врач вступил в бой со своим старым врагом, но когда на лицах его жены и детей показались зловещие пятна, Нострадамус понял, что потерпел поражение. Ему, спасшему тысячи человек, не суждено было уберечь самых близких людей. К тому же по неизвестной нам причине у него произошел разрыв со Скалигером.

Этот удар оказался далеко не последним. Похоронившего семью и убитого горем Нострадамуса ожидали сюрпризы от «благодарных» жителей Ажана, многие из которых были обязаны ему жизнью. Как это часто бывает, многочисленные завистники и конкуренты поспешили втоптать в грязь ослабевшего от невзгод человека, объявив его шарлатаном. Авторитет Нострадамуса как врача был подорван. Нашлись «доброжелатели», уличившие доктора в ереси. Медик получил приказ явиться к инквизитору Тулузы в связи с некоторыми своими высказываниями. Среди прочих упоминался случай, произошедший еще в 1534 году, когда Мишель, наблюдая за работой мастера, изготавливавшего бронзовую статую Девы Марии, заявил, что она больше всего похожа на черта.

Праведник снова отправится в изгнание,

Эпидемия чумы в районе Нонсеггля,

Ответ красному его собьет с толку,

Король уйдет к Лягушке и Орлу.

(Центурия 6, катрен 46)

Нострадамус счел необходимым покинуть Ажан. Вновь начался долгий период странствий. В 1539–1544 годах его видели в Венеции, Турине и других итальянских городах, а также в Эльзасе. В мае 1544 года 43-летний врач принял участие в борьбе с эпидемией чумы в Марселе, затем в Экс-ан-Провансе, где она бушевала с мая 1544-го по январь 1545 года.

Когда Нострадамус прибыл в столицу Прованса, ему показалось, что он попал в ад: трупы во множестве валялись на улицах, врачей в городе не было – все они либо уже умерли, либо умирали, либо бежали из города, называя его проклятым местом. Смерть бушевала здесь несколько лет, и некогда цветущий край охватило отчаянье. Местные власти и верхушка общества бежали из города, лавки закрылись, улицы поросли сорной травой. Паника в Эксе достигла такого размаха, что, по свидетельству очевидца, «люди заворачивались в две простыни и устраивали себе похороны при жизни».

В течение последующих двухсот семидесяти дней Нострадамус без устали боролся со смертельной болезнью. По его распоряжению с улиц города убрали трупы. Всем больным и здоровым было предписано соблюдать строгие правила гигиены, а на знаменитые розовые пилюли врач тратил все деньги, которыми располагал, и раздавал их потом бесплатно.

Усилия и опыт не пропали даром: чума отступила, и Мишель Нострадамус из изгоя превратился в героя – жители засыпали его подарками и выражениями благодарности. За успехи на медицинском поприще парламент Экса в 1546 года наградил Нострадамуса пожизненной пенсией.

Еще некоторое время после этого врач продолжал свои скитания, кочуя из города в город вслед за чумой, в 1547 году Нострадамус посетил Лион, где вместе со своими коллегами также принимал участие в противоэпидемических мероприятиях. Наконец в 45 лет он почувствовал тягу к оседлой жизни и обосновался в городке Салон-де-Кро, где женился на уже упоминавшейся Жемелле. В Салоне Нострадамус приобрел дом и продолжил медицинскую практику, совершая время от времени ближние и дальние поездки.

В медицинской деятельности сам Нострадамус особенно ценил знания. «Если я буду практиковать, то когда же я буду пополнять свои знания? Тот, кто беспрерывно занимается практикой врачевания, ограничивает себя в знаниях». По его представлению, истинный врач с помощью знаний (в том числе тайных) и опытов находит лекарства и методы успешного лечения, а использовать их на практике должны уже другие. Вместе с тем, леча больных средствами, тайну которых он никому не открывает, врач может и сам достичь практического успеха, – так достигается и авторитет (единственного лекаря, который может правильно использовать свои методы), и необходимый уровень гонораров.

Катрены

В жизни – как в пути: самая короткая дорога обычно самая грязная, да и длинная не намного чище.

Френсис Бэкон

Да, Нострадамус – уникальная фигура в истории. Пожалуй, его первым после библейских пророков можно назвать этим словом – пророк. Предсказатель, которому можно доверять. Почему? Потому что его авторитет освящен веками, а пророчества неоднократно сбывались. Непонятен только его способ постижения истины. Кто он – ясновидящий, удачливый астролог, феномен иного рода?

В настоящий момент академическая наука не располагает возможностями, которые могли бы однозначно ответить на вопрос о том, возможны ли предсказания вообще? Исследователи, занимающиеся паранормальными явлениями, уже давно ответили на этот вопрос положительно.

Начнем с того, что во времена Нострадамуса предсказания – астрологические или мистические, богодухновенного толка, а также памфлеты и пародии на них, как у Рабле, – были обычной практикой, такой же привычной, как газеты, телевидение и интернет для нас. То, что сбывается далеко не все, никого не смущало. Во-первых, предсказаний было достаточно много, потому многие все же сбывались. Во-вторых люди полагали, что не зря же они прибегают ко всевозможным средствам, стараясь предупредить предсказанные катаклизмы. Этими средствами были как молитвы и мессы, так и усилия алхимиков, каббалистов, всевозможных знахарей и ведьм. И если бы не нужда в подобных «специалистах» и у аристократов, и у черни, ни один из них не ушел бы от суда инквизипии или светского суда.

Как правило, большинство ученых, в том числе «материалистов» – астрологов, врачей, химиков – пытались практиковать и «тайные знания», заручившись при этом самой высокой и надежной поддержкой. Скрываться и отшельничать, конечно, романтично, но на практике ученый очень высоко ценил собственную персону и ради обеспечения нормального существования и условий для работы шел на все – подлог, шарлатанство, клевету, шпионаж. Если мы внимательно рассмотрим биографии многих выдающихся деятелей того времени, то обнаружим весь этот красочный набор, будь то меняющий покровителей да Винчи, ювелир и убийца Челлини или вынужденный заниматься политической пропагандой священник Рабле. Большинству из тех, кто состоялся как ученый, приходилось часто продаваться и продавать, сохраняя при этом веру в себя и свои знания, бешеный научный темперамент, желание работать. На этом фоне Кеплер, придворный астролог императора Рудольфа, выглядит благополучно, а Бруно, Галилей, Кампанелла – неплохо, так как они успели опубликовать свои достижения и оставить учеников, в отличие от тех, кто сгорел или погиб в застенках, не оставив истории даже своего имени.

Нострадамус разделил участь многих ученых той эпохи. В свое время он бежал из родной страны в Италию, где несколько лет скрывался от инквизиции, переосмысливая всю свою жизнь. Именно в этих скитаниях пробудился его пророческий дар, вся прошлая жизнь рухнула, а новая начиналась с чистого листа.

В конце 40-х годов Нстрадамус снова занялся астрологией, которая подкрепляла и дополняла его видения. В то время нельзя было говорить о медицинском поприще без упоминания астрологической карьеры, впрочем, как нельзя было говорить и об астрологическом поприще без медицинских знаний.

После очередной поездки в Италию прорицатель выпустил свой первый предсказательный альманах – на 1551 год. На обложке этого издания и появился впервые латинизированная форма его имени – Nostradamus, под этим именем в дальнейшем выходили и другие его сочинения. Именно альманахам он был обязан своей прижизненной славой – за очень редкими исключениями темой обсуждения среди современников Нострадамуса были именно его альманахи, а не «Пророчества». Славе пророка способствовал всеохватный характер его предсказаний; Нострадамус – новатор ренессансного политического пророчества, затрагивающего положение церкви, политических сил и государств. Конечно, и до него астрологи предсказывали политические события, но лишь он превратил свои альманахи в подобие периодического издания.

Итак, в 1550 году вышел первый альманах Мишеля Нострадамуса с пророчествами, состоящими из двенадцати четверостиший-катренов, каждый из которых содержал предсказание на один из месяцев грядущего года. Альманах сразу завоевал огромную популярность и в то же время инквизиции при всем желании не к чему было придраться – обтекаемые фразы катренов и ссылка на точную науку астрологию не давали к этому никакого повода. Поверим современникам ученого – на фоне других таких же изданий де Нотр-Даму оказывали большее доверие, значит, не без оснований. В дальнейшем такие альманахи публиковались регулярно каждый год, вплоть до смерти автора.

Альманахи на 1551–1554 годы до наших дней не дошли. Первый же сохранившийся альманах был выпущен в 1554 году и описывал события, которые должны были произойти в следующем, 1555 году.

Немалую роль в выработке Нострадамусом его неповторимого стиля, туманного и лаконичного, сыграли издатели. Вот что писал предсказателю его лионский издатель Жан Брото: «19 сентября я получил два альманаха. Я потрясен Вашим многословием. Сегодня в моде лаконизм. Я даже решил напечатать лишь один – по Вашему выбору – добавив к нему полезные фрагменты другого».

Издательский опыт оказался успешным, и в 1554 году Нострадамус начал работу над «Центуриями». Замысел ученого состоял в следующем: написать десять центурий по сто катренов-четверостиший в каждой, то есть тысячу катренов. (Само слово центурия переводится как «сотня», «столетие»). Выходил своеобразный прогноз на ближайшую тысячу лет (хотя на самом деле, как вы убедитесь в дальнейшем, описанный период намного меньше). В 1555 году в Лионе вышли в свет первые три центурии, позже, в том же году, – часть четвертой и тома с пятого по седьмой. Эти «Пророчества магистра Мишеля Нострадамуса», выпущенные довольно скромным тиражом, принесли автору бешеную популярность во Франции – наверное, не было в то время человека, который хотя бы краем уха не слышал о знаменитом пророке. Но находилось немало скептиков, называвших катрены обычной тарабарщиной, а также завистливых конкурентов, обвинявших автора в связи с нечистой силой.

Как следует из предваряющего первые семь центурий послания Нострадамуса сыну Сезару, впервые озарение пришло к нему при сожжении им оккультных писаний. За свой дар предвидения Нострадамус благодарил Бога, в то время как точные расчеты и астрологические выкладки служили ему лишь подтверждением этого дара.

«Так как обычно принято утверждать, что знание о будущих событиях точным знанием являться не может, то дело обстоит таким образом, что я поначалу не верил в свою возможность предсказывать посредством моих природных данных, унаследованных от предков. Я все время недооценивал свои способности, данные мне природой…» – писал пророк в «Послании Генриху II».

В 1558 году Нострадамус издал вторую часть «Центурий», в которой поместил послание к Генриху, раскрывавшее «методику» предсказательной работы. «Мои ночные пророческие расчеты, – пишет он, – построены скорее на натуральном инстинкте в сопровождении поэтического исступления, чем по строгим правилам поэзии. Большинство из них составлено и согласовано с астрономическими вычислениями, соответственно годам, месяцам и неделям для областей, стран и большинства городов всей Европы, включая Африку и часть Азии… Хотя мои расчеты могут не оказаться правильными для всех народов, они, однако, определены небесными движениями в сочетании с вдохновением, унаследованным мной от моих предков, которое находит на меня в определенные часы… Это так, как будто глядишь в горящее зеркало с затуманенной поверхностью и видишь великие события, удивительные и бедственные…»

Отвечая на очевидно уже тогда высказывавшиеся упреки в том, что его катрены, как правило, совершенно невразумительны, Нострадамус пишет: «Опасность нынешнего времени, достойнейший король, требует, чтобы такие тайны открывались только в загадочных выражениях, имея, однако, при этом только один смысл и значение и ничего двусмысленного». Здесь мы видим явный намек на то, что Нострадамус не желал возобновлять свое знакомство с инквизицией.

Пророчества Нострадамуса написаны поэтическим языком, и стихотворный размер своими жесткими законами, вероятно, сковывал автора, поиск рифм иногда затрудняет выражение мысли, приходится жертвовать содержанием. Казалось бы, пророческий текст должен быть прежде всего информативным; легко догадаться, что законы поэзии приведут к искажению авторской мысли. Почему же Нострадамус выбрал тот жанр, в котором предсказателю теснее всего?

Ответ стоит искать в том, как понимали поэзию четыреста пятьдесят лет назад сами поэты. Вот что пишет, например, «король французских поэтов» Пьер Ронсар: «Для первого мудреца поэзия была не чем иным, как аллегорической теологией». Еще древние поэты, по его словам, общались с оракулами и предсказателями и то, что те сообщали в скупых и туманных словах, доносили до простых смертных изысканным поэтическим языком.

В 1548 году Пьером Ронсаром и Жоашеном дю Белле была создана поэтическая группа «Плеяды», целью которой было обновление поэтического языка и создание национальной поэтической школы, используя в качестве образцов для подражания лучшие образцы античной культуры. Общественная же роль поэта в концепции «Плеяд» далеко выходила за рамки привычных представлений – поэт становился важным членом общества. Поэтическое творчество – тяжелый труд, осененный божественным вдохновением, поэт свободен и не должен подвергаться гонениям за свое творчество; напротив, сильные мира сего обязаны прислушиваться к его откровениям, как национальный пророк поэт указывает обществу на опасности, которые его ожидают. Изменение социальной роли поэта, провозглашенное «Плеядами», сделало возможным появление книги Нострадамуса..

Божественный Глагол станет субстанцией.

Включит небо, землю, оккультное золото с мистическим молоком.

Тело, душа, дух будут обладать полным могуществом,

Как под его ногами, так и в Небесном чертоге.

(Центурия 3, катрен 2)

С появлением пророчеств Нострадамуса вслед за натурфилософией Ронсара в поэзию шагнула астрология и мистика, причем – немаловажная деталь – мистика, сделав стихи Нострадамуса туманными, оставила неизменным общий напряженный мотив, сводимый к библейским строкам: «Горе, горе тебе, великий город Вавилон, город крепкий! Ибо в один час пришел суд твой».

Лякруа дю Мен, современник великого прорицателя, писал: «Все ученые люди немало почитают пророчества упомянутого Нострадамуса, и среди них я назову господина Дора, столь почитаемого своим веком и настолько удачливого толмача или толкователя этих катренов или пророчеств упомянутого Нострадамуса, что он кажется гением упомянутого автора, как бы подпророком». Королевский поэт Жан Дора, учитель Ронсара и дю Белле, действительно был первым комментатором и толкователем предсказаний Нострадамуса. В мемуарах придворного дю Вердье отмечено, что королевский поэт активно интересовался «центуриями Нострадамуса, содержащими некие пророчества, которым он давал истолкования, подтвержденные многими событиями, и говорил, что они были продиктованы написавшему их Мишелю Нотр-Даму ангелом». Показательно, что де Шавиньи, секретарь Нострадамуса, составивший первые печатные толкования предсказаний Нострадамуса, был учеником Дора. Признание же Нострадамуса «Плеядами» было не случайным: в их глазах появление национального поэта-про-рока было прямым возрождением античных традиций, которого они так жаждали.

Мишель Монтень, напрямую обращаясь к античному опыту, писал в эссе «О суетности»: «Поэзии, и только поэзии, должно принадлежать в искусстве речи первенство и главенство. Это – исконный язык богов. Поэт, по словам Платона, восседая на треножнике муз, охваченный вдохновением, изливает из себя все, что ни придет к нему на уста, словно струя родника; он не обдумывает и не взвешивает своих слов, и они истекают из него в бесконечном разнообразии красок, противоречивые по своей сущности, и не плавно и ровно, а порывами. Сам он с головы до пят поэтичен, и, как утверждают ученые, древняя теогоническая поэзия – это и есть первая философия». Нострадамус придерживался таких же взглядов. Это следует из двух первых катренов «Пророчеств», описывающих процесс «проникновения в будущее»:

[Пророк] сидит ночью, в удалении, в кабинете,

Один, в покое, на бронзовом сиденье,

Тонкий язык пламени, исходящий из одиночества,

Заставляет изрекать вещи, вера в которые не напрасна.

(Центурия 1. катрен 1)

С веткой в руке, посреди Бранхид,

Волной смачивает и край [одежды], и ноги.

Пар и голос трепещут [его] рукавами.

Божественное сияние. Божество располагается рядом.

(Центурия 1, катрен 2)

В библиотеке Нострадамуса, по свидетельству его сына Сезара, имелся том Платона на греческом языке. Также кроме Платона провидец в своей концепции пророчества опирался на работы еще одного античного автора. Речь идет о текстах греческого философа-неоплатоника IV века Ямвлиха Халкидского. В латинском переводе Фичино под названием «О египетских мистериях» эти работы появились в конце XV века в Лионе, что облегчало Нострадамусу знакомство с этим источником. Сочинения Ямвлиха пользовались широкой популярностью в ученых кругах Европы XV–XVI веков. Вот что пишет Ямвлих о процессе прорицания: «Женщина, дающая оракулы в Бранхидах, или исполняется божественным сиянием, держа в руках жезл, изначально предоставленный неким богом, или предрекает будущее, сидя на оси, или восприемлет бога, смачивая ноги или край одежды в воде или вдыхая исходящий от воды пар. Во всех этих случаях она, приготовляя необходимое для встречи бога, получает его частицу извне».

Сходство первых катренов «Пророчеств» и вышеприведенного текста Ямвлиха несомненно. Нострадамус изображает себя на месте жрицы, а источник в Бранхидах превращается в рабочий кабинет исследователя. Делая поправку на эпоху, Нострадамус все же пребывает в уверенности, что знакомство с обрядом прорицания (в изложении неоплатоников) поможет получить ему частицу Бога, чтобы свидетельствовать о будущих событиях. Для него, как и для членов «Плеяд», поэзия и пророчество были неразрывно связаны между собой, а пророчество, как и творчество вообще, было возможно лишь при условии «прямого подключения» поэта (или пророка, что одно и то же) к божественному источнику вдохновения, будь то сон или треножник музы, и в этом процессе не остается места для разума. Нострадамус – человек своего времени, для него естественно было использовать известные и вновь открытые данные и умения, откуда бы они не пришли – из Библии, каббалы, античного наследия или работ арабских авторов.

Мишель Нострадамус и королевская семья

Не мучь безмерно душу каждый час

Исканьем в мире власти и богатств.

Абдуррахман Джами

В жизни Мишеля Нострадамуса, пророка и ученого, была одна неожиданная удача, хотя не исключено, что благодаря своим видениям он заранее был готов к ней.

В 1555 году Нострадамус получил от королевской семьи приглашение посетить Париж. Королева Екатерина Медичи и ее супруг король Генрих II пригласили ученого в свою резиденцию Сен-Жермен, и 15 августа того же года ученый прибыл туда. В те дни он плохо себя чувствовал и колебался, ехать ли ему в столицу, тем более что многие отговаривали его от этой поездки. Но благодаря ценившим творчество Нострадамуса поэтам королева, которая живо интересовалась астрологией, отнеслась к ученому благосклонно. Екатерина хотела узнать у Нострадамуса о судьбе династии. К сожалению, астролог ничем не мог ее утешить, он предвидел угасание рода Валуа.

На альманах, выпущенный в 1555 году, как на повод для упомянутого высочайшего приглашения, указывает один из критиков Нострадамуса Лоран Вид ель: «Об июле [1555 года] ты говоришь: королю следует остерегаться человека или группы людей, которые замыслят такое, о чем я-де не смею писать, в соответствии с тем, на что указывают звезды, согласно оккультной философии: конечно, ты рассчитывал, что король пожелает узнать правду». Во дворце прорицатель стал виновником скандала: придворные, раздраженные его уклончивыми ответами, попытались задержать астролога с помощью своих лакеев. В довершение всего Нострадамус узнал, что ему предстоит встреча с представителями органов правопорядка, желавшими подробнее узнать, какой именно наукой занимается Нострадамус, и не связана ли она с запрещенной магией.

Это вынудило провидца покинуть Париж уже через десять дней. Трудно сказать, какие впечатления о королевском дворе и придворной жизни получил Нострадамус, но, скорее всего, они были не лучшими. Однако он все-таки успел предостеречь короля от поединка, указав на опасность, угрожавшую его глазам, но тот, в отличие от супруги, не слишком верил астрологам. Этот последний рыцарь на троне Франции подчеркивал свое пренебрежение к трусам, опасавшихся дурных знамений. Екатерина же не могла повлиять на монарха, поскольку истинной королевой Франции была не она, а любовница Генриха Диана де Пуатье. Скульптор и ювелир Бенвенуто Челлини изображал ее в своих работах в образе прекрасной молодой охотницы, но кроме ума и красоты она отличалась жадностью, властолюбием и мстительностью. Тихая, непривлекательная Екатерина вынуждена была терпеть унизительное покровительство со стороны фаворитки.

Издание «Центурий» 1558 года поначалу не добавило популярности Нострадамусу. Генрих II никак не отреагировал на предпосланное книге адресованное ему послание. Казалось, что эта книга обречена на провал. Тем не менее год спустя она стала бестселлером. Что же произошло?

13 апреля 1559 года между Францией и Испанией был подписан мир в Като-Камбрези, завершивший 65-летний период так называемых Итальянских войн, в которых Франции по очереди, а иногда одновременно, приходилось сражаться с половиной европейских стран. Мир не принес Франции ни славы, ни территориальных приобретений, но он сохранял целостность королевства. Французский двор отметил это событие двойной свадьбой: короля Испании Филиппа II и дочери Генриха II Елизаветы, и сестры французского короля Маргариты с герцогом Филибером Савойским.

В ходе праздничных торжеств должен был состояться рыцарский турнир, хотя турниры уже начинали выходить из моды. На полях сражений тяжелые рыцарские латы уже не оправдывали себя, потому что сильно стесняли движения, а от пуль не предохраняли. Но защитой от холодного оружия они, как и раньше, были надежной. Обычной турнирной тактикой было ударом тупого копья выбить противника из седла, после чего тяжесть лат уже не позволяла ему самостоятельно встать с земли, и он признавался побежденным. В общем, этот вид спорта считался вполне безопасным, поэтому, когда на третий день турнира (1 июля 1559 года) на поле выехал сам Генрих II, никто не полагал, что жизнь монарха находится под угрозой.

Генрих II и его соперник, капитан шотландской гвардии граф Габриэль Монтгомери, помчались друг на друга и «преломили копья», то есть каждый нанес противнику такой удар, что копье в его руках сломалось, но противник не был выбит из седла. Затем они разъехались в разные стороны, взяли новые копья – и все повторилось. То же произошло и в третий раз, но теперь соперники стали разворачивать коней в непосредственной близости друг от друга, а Монтгомери еще сжимал в руке обломок копья. Одно неудачное движение – и острый отщеп обломка попал в прорезь на шлеме Генриха II, пронзил королю глаз и проник в мозг. Десять дней спустя король скончался в страшных мучениях.

Некоторые мемуаристы примерно через полстолетия после этих событий уверяли, что граф Монтгомери, увидев, какую страшную рану он нанес королю, в отчаянии отбросил злополучный обломок копья и закричал: «Черт бы побрал этого Гаурико с его проклятыми предсказаниями!» Дело в том, что известный итальянский астролог Лука Гаурико якобы еще в 1552 году предупреждал Генриха II, чтобы он не вступал в поединки, особенно в 1559 году (на 41-м году его жизни), ибо это грозит ему ранением глаза, а может быть, и смертью. Король же, как это нередко бывает, превратно понял предсказание. Он считал, что приличествует поединок только с другим монархом. А так как он состоял в дружбе с королем Испании, то было крайне маловероятно, что тот вызовет его на дуэль, как это было когда-то с их отцами (отец Генриха II – Франциск I вызвал на дуэль отца Филиппа II – Карла V). Если же речь идет о смерти на поле боя, добавил Генрих, то она почетна для дворянина и лучшего конца он себе и не желает. Справедливости ради, следует сказать, что в гороскопе Генриха II, составленном Лукой Гаурико и опубликованном как раз в том самом 1552 году, когда Гаурико якобы предупредил короля, сказано, что Генрих II проживет 69 лет 10 месяцев и 12 дней.

Со смертью Генриха мгновенно закатилась звезда Дианы де Пуатье. Екатерина стала всеми уважаемой и влиятельной королевой-матерью. Надо полагать, доверие королевы к астрологу из Прованса после смерти короля только укрепилось, поскольку катрен Нострадамуса, опубликованный еще в издании «Пророчеств» 1555 года, был истолкован как предсказание этого грустно-радостного для Екатерины события:

Молодой лев победит старого

На ратном поле в поединке.

В золотой клетке выколет ему глаза.

Из двух флотов – один, затем умереть мучительной смертью.

(Центурия 1, катрен 35)

О чем говорится в этом четверостишии? О том, что молодой лев на поединке одолеет старого. Но Монтгомери был лишь на шесть лет моложе Генриха II, и ни тот, ни другой не использовали в качестве эмблемы льва. В катрене говорится, что молодой лев выколет старому глаза (а не один глаз) в золотой клетке, которую толкователи отождествляли со шлемом. Но шлем Генриха II не был ни золотым, ни позолоченным. Наконец, загадочное выражение «Deux classis ипе» («два флота – одно»). Слово classes в предсказаниях Нострадамуса обычно связывается с латинским classis – «флот», но в данном случае интерпретаторы вспомнили о греческом слове klasis – «перелом». Получилось «два перелома – одно», что как будто намекает на переломленное копье или на травму короля, но не слишком проясняет мысль автора.

Все эти неувязки были видны с самого начала, но внезапная нелепая смерть еще не старого, полного сил короля во время, казалось бы, забавы настолько поразила окружающих, что поиски какого-либо знамения, предвещавшего это событие, были вполне естественными и совершенно в духе времени. Тут-то и подвернулась книга Нострадамуса с предсказанием о дуэли и выкалывании глаз. С этого момента интерес к пророчествам врача из Салона стремительно начал расти, и вскоре его катрены стали не только предметом пересудов придворных и горожан, но и темой донесений послов, аккредитованных при французском дворе.

Сам Нострадамус утверждал, что на гибель Генриха указывает другой катрен. В альманахе на 1562 год он опубликовал послание к своему другу Жану де Возелю, который, по словам Нострадамуса, правильно понял многие его пророчества, и в частности следующий катрен:

В год, когда во Франции будет править одно око,

Двор будет в очень досадном смятении.

Великий из Блуа убьет своего друга.

Королевство ввергнуто в беду и двойное сомнение.

(Центурия 3, катрен 55)

Бурная реакция современников на более чем туманное четверостишие Нострадамуса о молодом и старом льве показывает, что они не были избалованы точными предсказаниями. Даже самое приблизительное сходство предсказанного с реальными событиями полазило их воображение.

17 ноября 1560 года новый король Франции Франциск II, болезненный юноша неполных 18 лет, заболел лихорадкой, а уже 20 ноября венецианский посол Микель Суриано доносил дожу: «Все придворные вспоминают тридцать девятый катрен десятой центурии Нострадамуса и обсуждают его втихомолку». Этот катрен гласил:

Первый сын, вдова, несчастливый брак,

Без детей два острова в раздоре:

До восемнадцати, в незрелом возрасте,

А другой вступит в брак еще моложе.

(Центурия 10, катрен 39)

Комментаторы более позднего времени извлекли из этого четверостишия бездну информации. Франциск II (правил в

1559–1560) был первым сыном Генриха II. Жена Франциска II – шотландская королева Мария Стюарт – прожила с ним менее двух лет, и этот брак можно считать несчастливым. Детей у них не было. Относительно двух островов, находившихся в раздоре, заговорили, когда Мария Стюарт вступила в борьбу с английской королевой Елизаветой I. Хотя всем известно, что Англия и Шотландия находятся на одном острове, это предсказание почему-то производило особенно сильное впечатление. Строки «а другой вступит в брак еще моложе» отнесли ко второму сыну Генриха II королю Карлу IX (правил 1560–1574). Правда, он женился на принцессе Елизавете Австрийской в двадцатилетием возрасте. Комментаторы обходят эту трудность, указывая, что обручился он с ней еще в одиннадцать лет.

Но все эти толкования появятся в будущем. В конце же 1560 года внимание современников было сосредоточено на смертельной болезни Франциска II. 3 декабря тосканский посол Никколо Торнабуони писал герцогу Козимо Медичи: «Здоровье короля очень неопределенное, и Нострадамус в своих предсказаниях на этот месяц говорит, что королевский дом потеряет двух молодых членов от непредвиденной болезни». Альманах предсказаний Нострадамуса на 1560 год до нас не дошел, и мы не знаем в каких выражениях было сделано это предсказание, скорее всего, в самых туманных, если судить по его книгам дошедшим до нас. Но Франциск II действительно умер 5 декабря 1560 года. И в том же месяце умер юный граф Рошсюр-Йон, младший отпрыск одной из ветвей королевского дома. Этот факт вызвал новые отклики в дипломатической переписке.

Испанский посол Шатонне, такой же правоверный католик, как и его монарх, оценивал в этот момент пророческую деятельность Нострадамуса без всякого юмора. В своем донесении Филиппу II от 12 января 1561 года он сообщал: «Было замечено, что в один месяц умерли первый и последний члены королевского дома. Эти катастрофы потрясли двор вместе с предсказанием Нострадамуса, которого лучше было бы наказать, чем позволять публиковать свои пророчества, которые ведут к распространению суеверий».

Суриано, посол флорентийского правителя Козимо Медичи (родственника Екатерины Медичи – матери Франциска II), естественно, занимал диаметрально противоположную позицию. «Имеется другое предсказание, – писал он в мае 1561 года, – широко распространенное во Франции, исходящее от этого знаменитого и божественного астролога по имени Нострадамус, которое угрожает трем братьям, говоря, что королева-мать увидит их всех королями». (Иначе говоря, двое из них умрет без потомства еще при жизни Екатерины).

Собственно говоря, это предсказание не сбылось. У Екатерины Медичи после смерти старшего сына – Франциска II, действительно, осталось три сына, но королями из них стали только двое, а третий умер, не дождавшись своей очереди на трон. Но позднейшие комментаторы ловко обошли это препятствие, указав на тот факт, что Нострадамус предсказал им три короны, а любимец Екатерины Генрих III был королем и в Польше, и во Франции.

Популярность Нострадамуса начала приносить ему реальные плоды. В декабре 1561 года он был приглашен ко двору герцога Савойского в Ниццу для составления гороскопа новорожденного наследника Карла-Эммануила. Нострадамус галантно предсказал ему карьеру великого полководца (ведь видным полководцем был его отец) и сильно промахнулся.

Прорицатель почти безвыездно жил в Салоне и не принимал активного участия в жизни двора – исключение составляла его переписка с Екатериной Медичи и их редкие встречи во время ее визитов в Прованс. В октябре 1564 года известность Нострадамуса достигла своего пика. В Салон прибыл четырнадцатилетний король Карл IX, путешествовавший по югу страны в сопровождении матери-регентши Екатерины Медичи и огромной свиты, а 18 октября того же года Нострадамус был принят ими в замке де л’Эмпери.

Вот что сказано об этой встрече в донесении испанского посла Франциска де Алава, которое, видимо, произвело немалый переполох при дворе Филиппа II: «Нострадамус на приеме объявил королеве Екатерине и Карлу IX, что тот женится на королеве Елизавете Английской». Тревожное для Испании сообщение, потому что такой брак повлек бы за собой антииспанский союз Франции и Англии. Однако, это предсказание не исполнилось. Такова, по-видимому, судьба всех ясных и четких предсказаний Нострадамуса. Но испанский посол об этом не знал и продолжал писать о прорицателе из Салона с большим раздражением: «Чтобы Ваше Величество могло убедиться, насколько легковерны здесь люди, – сообщал он в следующем донесении Филиппу II, – я скажу, что королева, когда она проезжала через город, где жил Нострадамус, призвала его к себе и подарила ему 200 экю. Она велела ему составить гороскоп короля и королевы. И так как он самый дипломатичный человек в мире и никогда не говорит того, что может кого-нибудь огорчить, он решил в этих двух гороскопах польстить королю и королеве, да так, что они приказали ему следовать за их двором, обращаясь с ним по-королевски, пока они не разделились и не расстались с ним в Арле. Королева сказала мне сегодня в ответ на мои слова, что я надеюсь, большое благо выйдет из будущей встречи (с ее дочерью Елизаветой, королевой испанской), – «Вы знаете, – сказала она, – Нострадамус утверждает, что в 1566 году во всем мире наступит всеобщий мир, и Франция будет мирной, и ее положение укрепится». И, говоря это, она имела такой уверенный вид, как будто цитировала Евангелие от св. Иоанна или св. Луки».

И это предсказание Нострадамуса, увы, оказалось чрезвычайно далеким от действительности. В 1566 году религиозные войны, раздиравшие Францию, отнюдь не закончились. Они продолжались еще три десятилетия. Да и мир во всем мире оставался делом неопределенно далекого будущего.

Ко времени визита королевского двора в Салон (18 октября 1566 года) относят еще одно предсказание Нострадамуса, которое в точности сбылось, несмотря на крайне малую вероятность его осуществления. Вместе с Карлом IX и Екатериной Медичи в Салон прибыл малолетний Генрих Бурбон, король Наваррский, дальний родственник правящей династии Валуа. Говорят, что Нострадамус проявил большой интерес к этому ребенку. Он попросил воспитателя показать ему юного принца. На следующее утро во время церемонии одевания предсказателя ввели в комнату, и пока Генриху подавали рубаху, он смотрел на принца, а затем сказал, что тот получит все наследство и «если Бог явит вам (воспитателю) милость, и вы доживете до тех пор, вашим хозяином будет король Франции и Наварры».

На картине кисти Дени Вальверана, хранящейся в музее замка де л’Эмпери, изображены Екатерина Медичи, сидящая в кресле, ее сын Карл IX, стоящий за ее спиной, и Нострадамус, одна рука которого покоится на раскрытой книге, а другая – на голове обнаженного мальчика – принца Генриха Наваррского, будущего короля Генриха IV.

То, что казалось невероятным, все же произошло. Шансы Генриха Наваррского пережить трех здравствовавших в 1564 году сыновей Екатерины Медичи и их потенциальное потомство действительно были ничтожны. Но предсказание сбылось через 26 лет, в 1590 году, когда род Валуа угас по мужской линии – после смерти Генриха II французский трон последовательно занимали три его сына: Франциск II, Карл IX и Генрих III, а затем к власти пришел Генрих Бурбон.

В 1564 году Карл IX назначил Нострадамуса своим лейб-медиком, пожаловав ему при этом 200 золотых дублонов, щедрость Екатерины вдвое увеличила эту сумму. При этом ученый оставался в Салоне, что делало эту должность чистой воды синекурой.

Королевская щедрость оказалась очень к месту, теперь ученый мог спокойно лечить людей, издавать альманахи предсказаний, заниматься астрологией и растить своих детей. Нострадамус всерьез занялся судьбами представителей французского королевского дома, и толкователи катренов пришли к приведенным ниже выводам.

По мнению тех, кто доверяет Нострадамусу, ему был заранее известен последовательный ряд правителей Франции от Генриха II Валуа до Наполеона III (то есть с 1559-го по 1870 год), а также целый ряд событий, происходивших в данный период во Франции (см. табл. 1 и 2).

Таблица 1. Предсказания о последовательности правителей Франции

Таблица 2. Предсказания о событиях, происходивших во Франции

Катрены – совпадения и иллюзии

Собственно, катрен – это часть сонета стихотворной формы, которая была очень популярна в эпоху Возрождения. Катрен представляет собой четверостишие с двумя рифмами. Для своих пророчеств Нострадамус выбрал стихотворный размер, заимствованный у античных поэтов – пентаметр.

«Пророчества» объединяют десять центурий, каждая из которых (кроме четвертой и седьмой) включает в себя сто катренов, причем каждый катрен имеет свой порядковый номер. Все катрены объединены общим смыслом, заданным темой центурии. Первое издание «Пророчеств» в начале лета 1555 года предварялось предисловием, написанным в форме обращения к сыну предсказателя Сезару, и содержало 353 пророческих четверостишия; четвертая центурия была неполной и включала в себя лишь 53 катрена. Известно, что 353 – символическое число; 353 дня содержит обычный еврейский год и столько же лет содержит «большой цикл» каждой из семи планет и светил (Солнца, Луны, Меркурия, Венеры, Марса, Юпитера, Сатурна).

В 1557 г. Нострадамус выпустил второе издание «Пророчеств» – оно содержало 286 новых четверостиший, и его общий объем составлял уже 639 катренов в семи центуриях, последняя из которых содержала лишь 39 катренов. Известно о многих изданиях «Пророчеств», выходивших в 1558–1566 годах, однако ни одно из них до сих пор не обнаружено. Первое дошедшее до нас расширенное издание «Пророчеств магистра Мишеля Нострадамуса» датируется лишь 1568 годом. Оно содержало 303 новых катрена (а общее их число теперь выросло до 942) в десяти центуриях, а также большое пророчество в прозе, написанное в виде послания к королю Франции Генриху II, прозванному Счастливым.

Что же представляют из себя эти знаменитые пророчества Нострадамуса? Вот что пишет сам автор в письме сыну: «Долгое время я делал многие предсказания, далеко вперед событий, которые с тех пор произошли в указанных мной местностях. Все это мне удалось совершить благодаря Божьей силе, вдохновившей меня.

Однако из-за возможности вреда и для настоящего, и, в особенности, для будущего я предпочитал молчать и воздерживался от записи этих предсказаний. Ибо царства, секты и религии претерпят огромные изменения, станут диаметрально противоположными нынешним. И это так мало соответствует тому, что хотели бы услышать главы царств, сект, религий и вер. И поэтому они осудили бы то, что узнают будущие столетия, и то, что окажется правдой. А как сказал Спаситель: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас». Эта причина удерживала мой язык от речи на людях, а перо от бумаги. Но позже, имея в виду пришествие простонародья, я решил в темных и загадочных выражениях все же рассказать о будущих переменах человечества, особенно наиболее близких, тех, что я предвижу, пользуясь такой манерой, которая не потрясет их хрупкие чувства. Все должно быть написано в туманной форме, прежде всего пророческое… Я составил книги пророчеств, каждая из которых состоит из ста астрономических катренов, или пророчеств. Это вечные пророчества, ибо они простираются от наших дней до 3797 года».

Действительно, для неподготовленного читателя стиль катренов очень и очень туманен. Если кто-то надеется, бегло ознакомившись с оригинальным текстом «Пророчеств» или с их хорошим переводом, получить ясное представление о том, что и когда, по мнению Нострадамуса, ожидает мир в будущем, он сильно ошибается. Качественный перевод его предсказаний сделать очень трудно, так как катрены изобилуют анаграммами, словами греческого, латинского и прованского происхождения, сокращениями и словами, ныне вышедшими из употребления, а также очевидными и неочевидными опечатками. К тому же автор за очень редким исключением не датировал свои предсказания.

Предсказания Нострадамуса не простираются до XXXVIII века. И вообще на 942 катрена он дает только двенадцать абсолютных дат (от 1580 до 1999 года), да еще полтора десятка относительных (которые можно вычислить по сочетанию созвездий на небе или еще как-либо). Эти относительные датировки также, как правило, не касаются третьего тысячелетия. Так что основная масса предсказаний Нострадамуса к нашему времени уже должна была бы сбыться. Но поскольку они изложены, как и обещано им, «в темных и загадочных выражениях», спор о том, осуществилось ли в полной мере хотя бы одно из его предсказаний (не говоря уже о подавляющем большинстве), идет, не утихая, уже не первое столетие.

Приведем несколько примеров вольного обращения с пророчествами Нострадамуса, относящихся к совсем недавнему для нас прошлому.

В 1999 году, в седьмом месяце

С неба придет великий король ужаса,

Чтобы воскресить великого короля Монгола (или Монголов)

Который до-после Марса [будет] править счастливо.

(Центурия 10, катрен 72)

Долгое время катрен переводился именно так, и его толковали следующим образом: в 1999 году человечество ждет конец света. Однако оказалось, что если очистить текст от позднейших вставок и ошибок издателей, то катрен выглядит так:

В седьмом месяце 1999 года

Великий небесный царь-искупитель

Воскресит великого короля Анголмуа,

Который до-после Марса [будет] править счастливо.

Как видим, в таком виде катрен обретает совершенно иной смысл. Видимо, Нострадамус полагал, что на границе XX и XXI веков на политической арене появится новый Франциск I.

После теракта в США 11 сентября 2001 года в масс-медиа публикуется множество «пророчеств Нострадамуса» об этих драматических событиях. В качестве доказательств ссылаются, например, на такие строки:

В городе Бога будет большой гром.

Два брата будут разорваны в клочья, в то время как крепость выстоит.

Великий правитель не устоит.

Третья большая война начнется, когда город горит.

«Город Бога», разумеется, Нью-Йорк. «Два брата» – башни ВТЦ. «Крепость» – Пентагон, поврежденный, но не поверженный. «Великий правитель» – нынешний президент США. Последняя строка говорит сама за себя… Но Нострадамус никогда не писал таких стихов!

Так что для серьезного анализа следует обратиться к прижизненным изданиям и тщательно выверить катрены на предмет опечаток и других явных ошибок (например, выявление недостающих слогов). Лишь через всестороннее рассмотрение «Пророчеств магистра Мишеля Нострадамуса», их изучение в историческом, филологическом и лингвистическом контексте лежит путь к истине.

Большая часть предсказаний Нострадамуса, как и следовало ожидать, посвящена его родине – Франции. Поклонники великого прорицателя отыскали в его катренах многих видных людей Франции XVI–XX веков, всех королей, обоих императоров – Наполеона I и Наполеона III – Пастера, де Голля и многих других.

Однако в творениях Нострадамуса содержатся не только туманные намеки на события. Иногда он описывает то, что должно произойти, очень поздно. Хотя событие не произошло, трудно понять, о чем идет речь. Приведем пример: за триста лет до открытия немецким астрономом Галле в сентябре 1846 года планеты Нептун Нострадамус предсказал это событие.

Юпитер связан с Венерой больше, чем с Луной,

Явившейся во всем своем блеске.

Венера скрыта, в свете Луны исчез Нептун,

Поражаемый тяжелым копьем Марса.

(Центурия 4, катрен 33)

До того, как планета была открыта в Берлинской обсерватории Иоганна Готфридом Галле, на нее обратил внимание английский астроном Челлис, принявший ее, однако, за «Нову» – вновь образовавшуюся звезду. Это случайное открытие Нострадамус описывает во всех существенных деталях – свет Луны мешает наблюдателю, не видна Венера, расстояние от Юпитера до Венеры ближе, чем до Луны и т. д.

Другое предсказание содержит точную дату переворота в астрономии:

Число астрономов необычайно возрастет,

На них обрушатся гонения и проклятия, их книги будут запрещены,

1607 год ознаменуется церковным судом,

Так что никто из них не будет гарантирован от преследований церкви.

(Центурия 8, катрен 71)

В 1607 году голландец Липперсхей изобрел подзорную трубу, что позволило Кеплеру и Галилею совершить великие открытия на звездном небе и доказать, что не Солнце вращается вокруг Земли, а Земля – вокруг Солнца. В 1610 году Галилей с помощью самостоятельно изготовленной им аналогичной трубы открыл четыре спутника Юпитера, а в декабре того же года сообщил Джулиано Медичи об открытии им фаз Венеры: «Посылаю Вам шифрованное сообщение еще об одном моем необычайном наблюдении, которое приводит к разрешению важнейших споров в астрономии и которое содержит решающий аргумент в пользу пифагорейской и коперниканской систем». При этом астрономы столкнулись с сопротивлением церкви, не желавшей примириться с тем, что Земля становится второстепенной планетой, начались преследования ученых. Галилей был приговорен к тюремному заключению. Кардиналы, посетившие его обсерваторию, отказались даже взглянуть в телескоп, лишь бы не убеждаться в существовании лун Юпитера. Ведь если Галилей был прав, то Рим переставал быть центром единственной и неповторимой Земли, лежавшей, в свою очередь, в центре мироздания.

В 1616 году был опубликован декрет Святой конгрегации, запрещавший книги Коперника. Декрет сопровождался постановлением верховного инквизитора Беллармино, в котором говорилось, что «учение Коперника о движении Земли вокруг Солнца, являющегося центром и отнюдь не двигающегося с востока на запад, противно Святому писанию, а потому его нельзя ни придерживаться, ни защищать».

Нострадамус и современники

Не бойся врагов – в худшем случае они могут тебя убить. Не бойся друзей – в худшем случае они могут тебя предать. Бойся равнодушных – они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия существует на земле предательство и убийство.

Эберхард

На фронтисписах сразу трех разных альманахов на 1557 год фигурирует следующее заявление:

Всем, кто столько раз предавал меня смерти.

Я буду бессмертен – и живой, и мертвый,

И долго после моей смерти имя мое будет жить во Вселенной.

После вынужденных скитаний в трудах ученого появляется – чтобы уже никогда не исчезнуть – тема собственной насильственной смерти. У Нострадамуса имелись серьезные основания для таких чувств, ведь нападки его противников не ограничивались эпиграммами и памфлетами. Весной 1561 года он едва не стал жертвой фанатично настроенных крестьян, обвинявших его в принадлежности к лютеранству; здесь сыграли свою роль его связи с немецкими лютеранами, пользовавшимися его астрологическими услугами. В письме, адресованном своему немецкому другу и клиенту Л. Тюббе, он сообщает: «В этом городе (в Салоне), как и везде, среди знати назревают ненависть и споры из-за религии; неистовство начинает расти как среди тех, кто защищают папистскую традицию – то есть в массах, особенно среди простых людей, – так и среди тех, кто выражает учение истинного благочестия… На Страстной пятнице… пять сотен людей, вооруженных железными палками, бросились из церкви подобно фанатикам. Среди «лютеров» они называли Нострадамуса… я бежал в Авиньон».

В декабре того же года, когда очередной альманах появился на книжном рынке, губернатор Прованса Клод Савойский, проезжая через Салон, арестовал Нострадамуса и заточил его в своем замке. Вот что губернатор писал королю: «Что касается Нострадамуса, то я приказал его схватить и забрать со мной, запретив ему делать альманахи и предсказания, что он мне и пообещал. Соблаговолите отдать мне распоряжение сделать с ним то, что Вам заблагорассудится». Судя по тому, что Нострадамус остался жив и продолжил свои публикации, ответ короля не был слишком суровым. Но весной 1562 года гонения повторились, и жители, заподозренные в протестантизме или в симпатии к гугенотам, покинули город. В письме от 13 мая 1562 года, также адресованном Тюббе, Нострадамус вновь отдавал предпочтение реформатам, которых назвал «христианами» в противовес католикам, именовавшимся им «папистами»: «Был назначен новый губернатор; в течение четырех дней все сторонники религии были вынуждены уехать, в то время как паписты поднимали войска. Совсем недавно мы узнали, что христиане взяли Лион». Нострадамус писал о папистской «гидре», которая «делала все, чтобы запретить евангелические проповеди», но «в то же время каждый город имел своих служителей слова Господня (то есть протестантов)». Это письмо написано уже в ходе религиозной войны: «Что касается нового гороскопа, мои секретари еще не смогли его переписать; если я его не высылаю, то только потому, что я пока не успел его окончательно отредактировать, в чем мне мешают религиозные войны… Заподозренные в принадлежности к христианской религии бежали; я остался один со своей семьей… по причине народного бешенства». Сожженные и разграбленные дома заподозренных в протестантизме, расправы с кальвинистами вызывали у Нострадамуса возмущение: «Какое чудовищное варварство, направленное против христиан! Мы живем в мерзкие времена, и грядут еще худшие; как бы я хотел не видеть этого более!».

Судя по пророчествам, Нострадамус считал, что борьба вокруг религиозных учений приведет к упадку христианской веры:

Увы! Увидят большой народ в беспокойстве

И Святой закон в полном упадке,

И все христианство из-за других законов (религий),

Когда будет найден новый источник золота и серебра.

(Центурия 1, катрен 53)

Потерян, найден, сокрыт в течение долгого века,

Будет почитаем пастырь-полубог (Иисус Христос).

Когда Луна закончит свой большой цикл (конец XIX века),

Будет обесчещен другими обетами.

(Центурия 1, катрен 25)

Кроме вовлечения в религиозные споры Нострадамус, как и многие гуманисты Возрождения, не остался в стороне и от споров о праве народа на свободу и ликвидацию тирании насильственным путем. Он весьма эмоционален в своем отношении к тиранам:

Скоро заговорят о том, что лицемерная лживая тварь

Проворно поднялась из низов наверх,

Потом в кратчайшее время [он], вероломный и нерешительный,

Станет во главе Втероны.

(Центурия 1, катрен 12)

Нострадамус допускал, что при отстранении тиранов от власти возможно даже кровопролитие:

Древний город, творение Антенора (Падуя),

Не сможет более терпеть тирана:

Фальшивый однорукий в храме перережет [ему] горло,

А его сторонников народ предаст смерти.

(Центурия 6, катрен 76)

Сто раз умрет бесчеловечный тиран,

На его место поставлен сведущий и снисходительный.

Весь сенат будет под его рукой,

Будет рассержен злым смельчаком.

(Центурия 9, катрен 90)

Но, насколько можно судить по катренам, сама идея свободы ради свободы вызывала у Нострадамуса скепсис – убийство тирана не обязательно ведет к торжеству справедливости и социальной гармонии. Признавая право народа на убийство тирана, Нострадамус по-видимому, считал республику нестабильным образованием – господство черни, по его мнению, неминуемо вело к новым раздорам и войнам. Поэтому, свержение тирана, обретение свободы может привести к ухудшению положения в обществе. Поэтому мы читаем в его «Пророчествах»: «Области, города, селения, царства и провинции, которые сойдут со своих изначальных путей, чтобы стать свободными, поработят себя еще сильнее, и втайне будут рассержены своей «свободой». И, потеряв совершенную религию, они начнут избивать левых, чтобы вернуться направо».

Вольный город станет рабом свободы…

(Центурия 4, катрен 16)

Ученый был сторонником гуманной, просвещенной монархии, он считал, что, мудрый, рассудительный и «снисходительный» монарх, покровитель искусств, посылается народу Богом и служит образцом для подражания на протяжении многих веков.

До конца своей жизни предсказатель страдал от непонимания окружающих, интриг завистников и ненависти врагов. Круг его друзей был весьма узок, и в 1552 г. он жаловался: «В Салоне, где я проживаю, я нахожусь… среди скотов и варваров, смертных врагов словесности и досточтимой образованности». Несмотря на всеевропейскую славу, Нострадамус оказывался под огнем критики представителей самых разных слоев: священнослужителей и дворян, политиков и ученых, астрологов и тех, кто выступал против астрологии, протестантов и католиков и даже членов собственной семьи.

Знакомый Нострадамуса, поэт-протестант Якоб Секувираг напоминал в личном письме прорицателю греческие изречения: «ничего лучше скромности», «сохраняй чувство меры». Он писал: «Поверь мне, люди не читают твои сочинения с такой же доброй верой, которую ты излагаешь; столь велика порочность нашего века».

Уже после смерти провидца его сын Сезар отказывался напечатать неизданные рукописи своего отца, среди которых были и письма, – он утверждал, что в них содержится «нечто отбрасываемое и сомнительное».

Многие из современников обвиняли Нострадамуса в сношениях с падшими духами, шарлатанстве, растлении умов народа и королевской семьи, тайной приверженности иудаизму, самонадеянности и хвастовстве, алкоголизме и непрофессионализме.

На наш взгляд, объем критики был прямо пропорционален популярности его трудов, которая имела место во всех слоях общества – как во Франции, так и за ее границами.

Нострадамус оставил после себя также несколько непророческих сочинений. Прежде всего это «Истолкование иероглифов Гораполлона», написанное в 1547 г. и посвященное Жанне д’Альбре, принцессе Наваррской, которое было напечатано лишь в 1968 году. Полное название другого непророческого сочинения «Превосходная и очень полезная книжечка, полезная всем, кто желает познакомиться с многочисленными превосходными рецептами, разделенная на две части. Первая рассказывает о разных способах приготовлять разные румяна и ароматы для украшения и отбеливания лица. Вторая показывает способы и приемы изготовления варенья многих видов, из меда, сахара и обработанного теплом вина, полностью разбитая на главы, как об этом пространно сообщается в содержании». Помимо изложенного в ней имеется рецепт противочумного препарата и кое-что из биографии автора.

Третья непророческая книга Нострадамуса – «Парафраза Галена, его увещевания Менодоту в изучении изящных искусств, особенно медицины». Это перевод греческого трактата врача и философа II в. н. э. Галена из Пергама, и, надо сказать, не лучший перевод.

Смерть и после смерти

Никто не возвращается из царства мертвых,

никто не появляется на свет без слез,

никто не спрашивает, когда хочешь появиться,

никто не спрашивает, когда хочешь уйти.

Киркегор

1 июля 1566 года Нострадамус сказал своему секретарю Шавиньи: «На рассвете ты уже не застанешь меня в живых!» Около 3 часов утра 2 июля 1566 г. он поднялся с постели, страдая от приступа подагры (как говорят, болезни гениев), и упал мертвым на скамью. Очевидцы случившегося утверждали, что смерть его была спокойной. Он знал день своей кончины и написал в июне 1566 года в экземпляре Эфемерид Стадиуса (таблицах, содержащих расчеты положений планет и других небесных тел на определенные промежутки времени) напротив даты 2 июля: «Здесь приближается смерть».

Итак, к моменту своей кончины Нострадамус был довольно богатым и уважаемым человеком, конфидентом королевы-матери и лейб-медиком короля.

Тело Нострадамуса было положено в саркофаг и погребено в церкви францисканцев-миноритов в Салоне. Согласно завещанию предсказателя, оно было замуровано в стене храма в вертикальном положении. Возможно, это желание объясняют свидетельства современников о том, что Нострадамус в свое время кричал оскорблявшим его простолюдинам: «Подите прочь, сволочи! Вы никогда не наступите своей грязной ногой на мое горло – ни сейчас, ни после моей смерти!».

Эпитафия, высеченная на прислоненной на древнеримский манер к стене храма плите, гласила: «Великому Господу. Здесь покоится прах знаменитого Мишеля Нострадамуса, который был признан достойнейшим из смертных описывать события будущего своим почти божественным пером, следя за движением звезд и всей Вселенной. Он прожил на свете 62 года 6 месяцев и 17 дней. Он умер в Салоне в 1566 г. Да не позавидуют потомки его покою. Анна Понсар Жемелле желает своему мужу подлинного счастья».

Фраза «Потомки да не позавидуют его покою» оказалась действительно пророческой.

В 1791 году Революционный марсельский батальон взломал гробницу и разбросал по церкви останки Нострадамуса и его сына Сезара. Мэр Салона, Давид, уговорил марсельцев оставить прах в покое, сказав, что Нострадамус в свое время предсказал революцию. По легенде, на следующий день некий якобинец, который был среди поджигателей церкви францисканцев, был найден убитым. Так исполнилось пророчество Нострадамуса, предрекавшего горе всякому, кто вскроет его могилу.

Тот, кто откроет найденный склеп,

И сразу же не закроет его,

К тому придет горе, и ничего не сможет доказать,

Даже если будет королем Бретонским или Нормандским.

(Центурия 9, катрен 7)

Спасенные останки были захоронены в часовне Сен-Рока Девы Марии при салонском храме св. Лаврентия. Плита, также сохраненная мэром, была прикреплена к стене. В таком состоянии могила существует до сих пор.

Жена Нострадамуса пережила его на 16 лет. Знаменитый астролог оставил после себя шестерых детей – троих сыновей и троих дочерей. Сезар (1552 – ок. 1630), на которого отец возлагал большие надежды и которому посвятил первое издание «Пророчеств», стал деятелем искусств. Ему принадлежит единственный прижизненный портрет Нострадамуса-отца. Он был поэтом, драматургом и историком. Людовик XIII произвел Сезара в камергеры и даровал дворянство.

Андре (1557–1601), второй сын салонского прорицателя, был арестован за убийство на дуэли; после помилования он вступил в орден капуцинов. Третий сын Нострадамуса, Шарль (1556–1629), также стал стихотворцем и входил в число лучших прованских поэтов своего времени; старшая дочь Мадлен вышла замуж за кавалера Поля де Шокен, Анна и Диана остались незамужними.

Популярность Нострадамуса после его смерти не пошла на убыль. Напротив, с каждым десятилетием она продолжала расти, захватывая все более далекие от Франции страны. «Центурии» переводят на многие языки, издание выходит за изданием. Книга Нострадамуса, как заметил один из исследователей его творчества, едва ли не единственная книга, кроме Библии, которая в течение четырехсот лет публиковалась практически непрерывно.

За это время успела накопиться и обширная библиотека работ о Нострадамусе. Первые книги о нем появились еще при его жизни. Они были, как правило, резко враждебны по отношению к предсказателю. В 1557 году появилась «Первая инвектива сеньора Геркулеса Французского против Нострадамуса, переведенная с латинского языка». Кто именно укрылся под именем Геркулеса Французского – неизвестно, но это был явно человек, принадлежавший к кальвинистскому кругу и возмущенный нечестием Нострадамуса, который пытался раскрыть Божьи тайны. В следующем году появилась анонимная книга «Чудовище кощунства», автором которой, видимо, был известный кальвинистский проповедник Т. де Без. Самое мягкое из сравнений, которое он находит в своем памфлете для Нострадамуса – это сравнение с Геростратом. «Ты подобен тому безумцу, – пишет он, – который, не будучи в состоянии обессмертить себя достойными и похвальными деяниями, хочет увековечить свое имя бесчестным делом – сожжением Эфесского храма».

Полное в этом вопросе единодушие с кальвинистами проявили католические идеологи Лоран Вид ель и дю Павийон. В своих работах, изданных примерно в то же время, они объявили предсказания Нострадамуса «ложными и возмутительными», а его самого называли наглым шарлатаном. В 1560 году к этому хору негодования присоединились представители еще одной ветви христианства – англиканской – в лице У. Фулька, написавшего трактат о «бесполезности астрологических предсказаний» на примере Нострадамуса.

Стойкое неодобрение со стороны церковных авторитетов, однако, не могло отвадить публику от чтения предсказаний Нострадамуса. В числе его читателей (и почитателей) были очень влиятельные лица. Так, в 1622 году могилу Нострадамуса посетил король Людовик XIII, а в 1660 году – Людовик XIV в сопровождении своей матери, королевы Анны Австрийской и кардинала Мазарини. При таком высоком покровительстве стремление церкви сжечь книгу Нострадамуса осталось нереализованным. Лишь в конце XVIII века Ватикан занес «Пророчества» в список запрещенных книг.

Число же работ, превозносящих Нострадамуса и отыскивающих у него все новые удивительные пророчества, довольно быстро превзошло число работ критических.

Первым апологетом и комментатором Нострадамуса стал его ученик Жан-Эме де Шавиньи, мэр города Бона, бросивший этот пост и многообещающую карьеру ради занятий астрологией. В книге «Первое лицо французского Януса», вышедшей в 1594 году, он систематизировал «уже сбывшиеся» предсказания Нострадамуса, выстроив их в историческую цепочку – от 1556 до 1589 года. Значительную их часть он привязал к деяниям Генриха Наваррского, который к этому времени вошел в силу. Большое число несбывшихся предсказаний де Шавиньи отнес к нему же (с оговоркой, что все это сбудется, если Генрих, принявший католичество, не впадет снова в ересь).

Итак, с конца XVI в. и вплоть до наших дней, каждый следующий комментатор Нострадамуса приспосабливал его предсказания к своему времени, сообразно своим личным пристрастиям. То, что в XVI веке относили к Генриху Наваррскому, в XIX веке относили к Наполеону, а в XX веке – к Гитлеру. Иногда издатели пускались на прямой подлог. Так, в 1649 году во Франции во время Фронды вышло подложное издание «Столетий», в которое были включены катрены, разоблачающие кардинала Мазарини.

В 1983 году научное исследование жизни и творчества Нострадамуса вошло в новую фазу. В Лионе была основана «Ассоциация друзей Мишеля Нострадамуса» под руководством сотрудника муниципальной библиотеки Лиона М. Шомара. Ассоциация выпускает журнал «Тетради Мишеля Нострадамуса», в котором публикуются новые работы о знаменитом провидце. Ассосиация же опубликовала факсимильные переиздания источников, напрямую связанных с Нострадамусом. Вышли в свет и факсимиле уникальных прижизненных изданий «Пророчеств» 1555 года и будапештского экземпляра «Пророчеств» 1557 года, письма Нострадамуса королеве Екатерине Медичи, книги самого М. Шомара, а также сборники статей строго исторического характера, в которых принимают участие не только французские, но и итальянские и английские исследователи.

В том же 1983 году французский историк Ж. Дюпеб выпустил книгу «Нострадамус. Неизданные письма». В ней собрано свыше 50 писем, в разное время адресованных Нострадамусу, и несколько написанных им самим, большая часть которых опубликована впервые. Эти письма рассказывают нам о личности и взглядах провидца, его отношениях с поклонниками и клиентами. В письмах Нострадамус откровенно делится с друзьями своими соображениями и взглядами, предстает живым, ранимым человеком, обеспокоенным судьбами и страны, и близких ему людей.

Сейчас в Салоне организован музей Нострадамуса, и улица, на которой жил предсказатель, носит его имя. В городе установлен памятник – единственный в мире памятник профессиональному астрологу и прорицателю.

Вокруг Нострадамуса. Разброс мнений

Во многих вещах не сомневаются потому, что общепринятых мнений никогда не проверяют, а между тем они могут быть столь же ошибочными, как и те, которые проверяют.

Мишель Монтень

Предвидение будущего получается не от оракулов и авгуров, а от мудрости.

Эразм Роттердамский

Условно весь спектр мнений о выдающемся деятеле французского Возрождения можно разделить на три большие группы: однозначные поклонники – «верю, это несомненное чудо!»; противники и насмешники – «шарлатан во всем – в медицине, астрологии, пророчествах»; и, наконец, те, кто пробует серьезно разобраться в личности Нострадамуса и его наследии.

Вот пример опуса представителей первой группы:

«Десять жемчужин из тиары пророка. Все чаще и чаще человечество задается вопросом, возможно ли избежать своей судьбы, если все распланировано вплоть до мельчайших деталей и не подлежит изменению, и не следует ли в таком случае соглашаться с народами, верящими в фатализм, детерминизм и предопределение? Что ж, с этой точки зрения пророчества Нострадамуса призваны поколебать наше мировоззрение и вселить в наши сердца надежду на выживание. Однако для того, чтобы сохранить эту надежду, человеку недостаточно одного только разума. В каждом из столетий Создатель пробуждает пророков, призванных служить человечеству сталкерами на земных его путях. К такого рода сталкерам относился и Мишель Нострадамус».

Представители второй группы либо просто замалчивают имя Нострадамуса, например, в книгах о французском Возрождении, об астрологии и т. д., либо полностью отрицают его заслуги в чем бы то ни было, рисуя образ скорее анекдотический, чем реальный. Эти авторы говорят, что пророчества рассчитаны на легковерных или мистически настроенных обывателей, но по сути это не более, чем враки.

Но читателю несомненно интересно мнение серьезных ученых. Практически первым, кто вернул французского ученого современной науке, был историк-американец Ю. Паркер, который в 1920 году защитил докторскую диссертацию по теме «Пророк Мишель Нострадамус». Значительным вкладом в развитие этой же темы в первой половине XX века стали статьи французского ученого Э. Лepya, объединенные позднее в книгу «Нострадамус. Его происхождение. Его жизнь». Эта книга – обстоятельный рассказ о жизни, трудах и эпохе Нострадамуса, а также исследование его родословной.

Работами о Нострадамусе, полностью отвечающими научным критериям, являются две книги канадского историка П. Брендамура. Первая из них – «Астрофил Нострадамус», вторая – «Нострадамус. Первые центурии, или Пророчества (издание Масс Бономма 1555 г.) Издание и комментарий «Послания к Сезару» и первых 353 катренов Пьера Брендамура». Как следует из названия, это критическое издание первой публикации 353 катренов и письма Нострадамуса к сыну Сезару, опубликованных в 1555 г. Это первый в нострадамоведении научный анализ такого важного источника, каким являются «Пророчества». Катрены снабжены подробным комментарием, в котором приводятся не только разночтения между различными изданиями «Пророчеств» XVI века, но и их лексикоисторический анализ. Цель, которую ставил перед собой Брендамур, – представить подготовленному читателю аутентичный текст «Пророчеств», очищенный от опечаток и «белых пятен», и с объективными комментариями. В спорных случаях, когда прочтение отдельных фрагментов текста Нострадамуса затруднено, Бренд амур предлагает свои варианты, большинство из которых хорошо аргументировано.

Большое значение имели две работы, не так давно вышедшие во Франции. Первая из них – труд исследователя из Лиона М. Шомара «Библиография Нострадамуса. XVI–XVII–XVIII вв.». Работу Шомара во многом продолжил другой французский исследователь – Р. Беназра. Его труд «Хронологический нострадамоведческий справочник (1545–1989)» правильнее назвать энциклопедией. Кроме того, в книге помещены некоторые тексты, не переиздававшиеся ранее в широкой печати (в частности, собраны все катрены из уцелевших «Альманахов»).

Конечно, Мишель Нострадамус не ушел с полос желтых газет, но наконец-то он занял свое место и в академической науке как историческая личность с немалым, представляющим интерес и достойным изучения литературным багажом. Итак, каково же мнение ученых?

Брендамур, например, считает, что, астрологические расчеты Нострадамуса были далеки от совершенства. Это заметно и в «Альманахах», где автор допускал грубые ошибки в расчете времени наступления лунных фаз, и в некоторых составленных им индивидуальных гороскопах. Так, гороскоп его секретаря де Шавиньи имеет неправильную структуру, а положение планет не соответствует указанному времени рождения. Что же касается астрологических пассажей в «Пророчествах», то они, несмотря на их частоту и пестроту, малоинформативны. Они почти никогда не позволяют уточнить дату события:

Две зловредные [планеты] соединятся в Скорпионе.

Великий властитель умерщвлен в своей зале.

Бедствие – церкви; новым королем

Объединены нижняя и северная Европа.

(Центурия 1, катрен 52)

Соединение двух планет, в традиционной астрологии считавшихся «злыми» – Марса и Сатурна – происходит один раз в 30 лет и вряд ли может служить здесь точным указателем.

Редкие же конфигурации планет, по которым можно установить дату описываемых в катренах событий, всегда заимствовались Нострадамусом из современной ему литературы:

Глава Овна, Юпитер и Сатурн.

Боже всевышний, какие перемены!

Затем через долгий век его злое время вернется.

Галлия и Италия, какие волнения!

(Центурия 7, катрен 51)

Весы увидят господство Гесперов,

Держа царствование над небом и землей…

(Центурия 4, катрен 50)

Тут стоит вспомнить строки римского автора Марка Манилия: «Геспер, то есть Луна, принадлежал Весам, когда основывался Рим, ныне владеющий миром, решающий судьбы брошенных на весы народов».

Приведенные примеры свидетельствуют о том, что Нострадамус, называвший себя астрофилом («любящим звезды»), в отличие от многих собратьев по цеху, не придавал особого значения точным вычислениям. Для него главным были не числа, а «пророческий энтузиазм», в котором астрология играла лишь вспомогательную роль. Поэтому он сам не был уверен в своих расчетах, предпочитая списывать даты «судьбоносных» конфигураций (например, соединений Юпитера и Сатурна) у других авторов (иногда даже античных), попутно расцвечивая их стихами в зависимости от своего видения грядущих событий. В большинстве же случаев астрологические ассоциации в «Альманахах» и особенно в «Пророчествах» были призваны в первую очередь укрепить авторитет автора, считает канадский историк.

Вообще же, заметим, чисел и дат в катренах ничтожно мало. Испытывая безграничную веру в могущество астрологии, Нострадамус пренебрегал требуемыми ею сложными расчетами. Под маской ученого скрывался поэт, чей полет фантазии часто вступал в противоречие с математикой. Астрология была для него скорее источником вдохновения, нежели научной специальностью.

Медицинская практика во время странствий Мишеля Нострадамуса научила его прежде всего быть убедительным, уверенным в себе (как иначе заставить пациента поверить, выздороветь?), быстро реагировать на любые изменения – хоть в политике, хоть в состоянии пациента.

Естественнонаучные воззрения и интересы Нострадамуса не выходили за рамки современных ему представлений. Его интересовали трактаты Галена и Гораполлона; он практиковал фитотерапию, конкретные же результаты лечения «по Нострадамусу» – с точки зрения современной медицины – также не являются чем-то из ряда вон выходящим.

Новаторство Нострадамуса проявилось в создании нового литературного жанра – политического пророчества, написанного в стихотворной форме. Этот жанр, с энтузиазмом принятый современниками предсказателя, остался привлекательным и для последующих поколений. Авторитет Нострадамуса на протяжении веков оставался устойчивой величиной. В наше время на Западе спрос на публикации Нострадамуса и о Нострадамусе не только не падает, но даже растет.

Верил ли Нострадамус в то, что делал и писал сам? На наш взгляд, кредо Нострадамуса четко выражено в предисловии к альманаху на 1566 год: «О мой Господин, Господь вечный, Отец, Сын и Святой Дух, в этот ночной час и в этот миг воскресенья 11 марта 1565 года, когда Солнце входит в первый градус знака Овна, соединив руки, я обращаюсь к Тебе с трепетной молитвой, чтобы Ты в милосердии Своем простил меня и открыл мои чувства, память и рассудок, дабы я смог правдиво объяснить знаки и предзнаменования нынешнего 1566 года, произведя точное суждение по звездам; чтобы Ты даровал мне способность судить о них ясным и чистым умом, удаленным ото всякой земной беседы, с душой, очищенной ото всей мерзости и низости греха, – чтобы я, следуя верной тропой истины, смог возвестить французскому народу, что звезды обещают нам в нынешнему году».

Этот тон свидетельствует об искренности автора. Бог, планеты и народ – вот чье доверие страстно желал оправдать Нострадамус. Он был уверен в своем пророческом даре, чувствовал себя обязанным не зарывать его в землю и использовать на благо всех подданных французской короны.

Нострадамус интересен нам, людям, живущим столетия спустя, в землях, которым он, со всем своим географическим пафосом, не сумел дать четкое название. Тем не менее мы благодарны ему не меньше, чем жители Салона или Экса, потому что его образ и его творчество вносят в нашу жизнь элемент мистически-прекрасного ожидания и ощущение величия истории человечества.

Загадка Уильяма Шекспира

То, в чем нет загадочности, лишено очарования.

А. Франс

Казалось бы, какие тайны могут быть связаны с Уильямом Шекспиром, одним из наиболее читаемых авторов Возрождения? С тем самым Шекспиром, знакомым каждому со школьной скамьи… Помните ли вы знаменитый монолог Гамлета? Ведь в школе приходилось заучивать наизусть эти строки, и класс разделялся на поклонников перевода Пастернака или перевода Лозинского. Быть может, в памяти и стерся весь монолог, но «гамлетовский вопрос» остался: «Быть или не быть?»

Итак, Шекспиру забвение, похоже, не грозит. Пьесы «Гамлет», «Ромео и Джульетта», «Король Лир», «Сон в летнюю ночь» неизменно пользуются успехом и у завзятых театралов, и у остальной публики. Шекспира цитируют и школьники в своих сочинениях, и маститые писатели. Строки из сонетов великого писателя читают влюбленные своим избранницам (отнюдь не только Смуглым Дамам). Герои Шекспира появляются и на экране – как в традиционных постановках, в оригинальных трактовках, где герой разгуливает в современных костюмах. Да и сам Великий Бард (так называют Шекспира англичане) не так давно стал героем «оскароносного» фильма «Влюбленный Шекспир».

И тем не менее, несмотря на существование целой науки – шекспироведения, Уильям Шекспир остается загадкой. Литературоведы спорят о том, был ли действительно сын торговца шерстью автором бессмертных произведений, или же за его фигурой, как под маской, спрятался другой гений. Историки разыскивают все новые письменные свидетельства о жизни Шекспира (ведь таких источников поразительно мало), ищут исторические прототипы героев его произведений. Червь сомнения гложет искусствоведов, изучающих портреты Шекспира: действительно ли на них изображен автор «Гамлета»?

Мы не можем оставить эти вопросы без ответа. Ведь зачем нужна загадка, если нет отгадки? И загадки Шекспира тем интереснее, что «отгадок» пока что не одна, а множество, что оставляет пространство для дальнейших исследований и полета фантазии.

Человек по имени Уильям Шекспир

Подозревать честного человека – значит нанести ему безмолвное оскорбление.

П. Сир

Биографических сведений о великом драматурге сохранилось довольно мало. Однако известно, что человек по имени Уильям Шекспир (как записано в старых книгах – Gulielmus fllius Iohannes Shakspere) родился 23 апреля и был окрещен 26 апреля!564 года в Страдфорде-на-Эйвоне – городке в графстве Йоркшир. И сейчас, несмотря на увеличивающийся наплыв туристов, этот тихий провинциальный городок в Центральной Англии хранит очарование эпохи царствования королевы Елизаветы I. В Страдфорде сохранился тот небольшой коттедж на улице Хенли, в котором и был рожден Великий Бард. Сейчас это дом-музей, притягивающий к себе туристов со всего мира. Такое паломничество в «Шекспировский домик» началось еще в старину, и если вам вдруг доведется путешествовать по Англии, загляните в Страдфорд. В домике Шекспира многочисленные предметы быта, мебель и одежда XVI века позволят вам окунуться в атмосферу елизаветинской эпохи, а на оконных стеклах, заботливо сохраненных с XVIII века, вы увидите автографы Вальтера Скотта и историка Томаса Карлейля.

Итак, у Джона Шекспира родился третий сын – Уильям. Отец Великого Барда был потомственным фермером, которому посчастливилось перебраться в город, пусть и небольшой, и открыть собственное дело. В Страдфорде-на-Эйвоне, куда с женой Марией (которая тоже была дочерью фермера) Джон Шекспир перебрался в 1552 году. Тут он занялся изготовлением перчаток и торговлей шерстью. Дела шли довольно успешно, и, несмотря на отсутствие образования (в XVI веке отсутствие «школьного» образования не было столь тяжким грузом, чтобы мешать восхождению по карьерной лестнице), вчерашний крестьянин неоднократно становился членом городского совета, а однажды получил должность городского судьи. Некоторые источники утверждают, что через четыре года после рождения Уильяма Джон Шекспир даже стал мэром Страдфорда. Но после продолжительной «белой полосы» в жизни Джона наступили черные дни, и он практически разорился.

О детстве и юности Уильяма Шекспира (хотя правильнее было бы писать Шекспер, мы отдаем дань сложившейся в отечественной литературе традиции) почти ничего не известно. Было ли у него хотя бы начальное образование? Точного ответа на этот вопрос нет, однако принято считать, что он несколько лет ходил в городскую грамматическую школу, где научился читать, писать и считать, а также овладел азами древних языков – греческим и латынью. Больше, видимо, он нигде не учился. По крайней мере, в списках студентов колледжей и университетов Англии конца XVI века имя Шекспира не значится.

Возможно, юный Уильям помогал отцу в делах (и это считают основной причиной его ухода из грамматической школы). Возможно, он занимался самообразованием (хотя в таком маленьком городке, как Страд форд, вряд ли была большая библиотека). Возможно, он проводил свое свободное время в театре (в городе был небольшой театр). А быть может, он был гулякой и «сердцеедом»? И такое предположение не лишено оснований, потому что в воспоминаниях его лондонских друзей, Уильям предстает не как глубокомысленный писатель, а как любимец женщин и завсегдатай трактиров… Но это все – только догадки. Об истинных увлечениях молодого Уильяма история свидетельств не сохранила.

Однако известно, что семейным человеком он стал в восемнадцать лет, 27 ноября 1582 года женившись на Анне Хетеуэй из соседней деревни Шоттери. Что могло заставить довольно красивого молодого человека взять в жены женщину на восемь лет старше него? Неотразимой красавицей Анна не была. Неужели Уильям польстился на скромное приданое? Или это была большая любовь? Похоже, что причина была в другом. Если учесть, что первый ребенок (Сюзанна) Анны и Уильяма родился через шесть месяцев после свадьбы, становится понятным, что этот брак был вынужденным.

Почему же Анна не вышла замуж раньше? Ведь в те времена принято было женить и совсем еще девочек (вспомните, Джульетте было лишь четырнадцать). Вероятно, дело было в том, что семья Хетеуэй была очень большой и не отличалась достатком. Поэтому Анне как одной из старших приходилось выполнять много домашней работы – у нее не было времени, а у семьи – денег, чтобы найти Анне жениха. Уильям Шекспир, несмотря на свою молодость, был для нее выгодной партией.

Супруги поначалу жили в доме родителей Шекспира, там же родились и его дети: сначала малышка Сюзанна, а вскоре и близнецы – Хэмнет и Джудит. Но, связав себя семейными узами, обрел ли Уильям Шекспир счастье? Об этом браке говорят разное: одни исследователи настаивают, что это был ад, по крайней мере для мужа, а если верить другим – долгая райская жизнь двух голубков. И те, и другие могли получить сведения лишь из текстов произведений Шекспира, так что их выводы одинаково сомнительны.

Обратимся к фактам. Прожив лишь несколько с семьей жизнью, в 1585 году Уильям Шекспир с одной из бродячих актерских трупп отправился в Лондон. С этого времени и вплоть до 1612 года Шекспир бывал в Страдфорде-на-Эйвоне лишь наездами, не особо обременяя себя вопросами воспитания детей. И супруга его, и обе дочери были неграмотны. Единственный сын Шекспира – Хэмнет – умер в возрасте одиннадцати лет.

Казалось бы, если семейная жизнь сложилась, зачем бежать от родных, тем более так далеко – в Лондон? (Это сейчас из Лондона можно добраться в Страдфорд за два часа, а в XVI веке такое путешествие могло растянуться на несколько дней и стоило бы недешево). С другой стороны, если Шекспиру было так плохо с Анной, зачем он постоянно возвращался в Страдфорд и никогда не считал себя лондонцем, хотя жил и работал именно там? Уезжая, он оставил жене средства к существованию. А когда драматургия начала приносить хороший доход, купил своей семье дом в Страдфорде, названный «Новое место», чтобы его дети и супруга заняли достойное положение среди горожан. Кстати, этот дом также сохранился до наших дней. Считается, что это дом с привидением (когда-то там жил человек, повешенный за жестокое убийство). Интересно, знал ли об этом Шекспир, совершая покупку? Как бы там ни было, Анну Шекспир призраки, похоже, не смущали, поскольку она прожила в «Новом месте» 23 года.

Была ли Анна счастлива с мужем, которого не видела месяцами? Страдала ли она от разлуки? Знать, что твой любимый где-то далеко, одной вести хозяйство, самой справляться с житейскими проблемами – для этого надо иметь сильный характер. Но есть, наверное, в такой жизни и свои плюсы – супруги не успевают надоесть друг другу, и чем дольше разлука, тем приятнее возвращение… Создается впечатление, что Анна Шекспир была склонна спокойно относиться к тяготам жизни. У нее было отменное здоровье (она пережила своего мужа и умерла в возрасте 67 лет). Успехи и слава Уильяма, хороший дом добавляли ей веса в страдфордском обществе. Возможно, она была вполне довольна своей судьбой.

Итак, Шекспир отправился в Лондон. Оказавшись в незнакомом городе без средств и друзей, он, как утверждает популярное предание, первое время зарабатывал на жизнь тем, что караулил у театра лошадей, на которых приезжали знатные господа.

Предполагается, что в лондонский театр Шекспира привел его земляк Ричард Бербидж, великий английский трагический актер. Поначалу Шекспир следил за тем, чтобы актеры вовремя выходили на сцену, возможно, он переписывал роли, возможно, иногда заменял суфлера, а может, ему начали поручать маленькие роли… Но точных сведений о первых годах жизни Шекспира в Лондоне (1585–1592) у нас нет. В этом нет ничего удивительного – кем тогда был Шекспир? Работником сцены, второразрядным актером, ничем не выделяющимся из множества коллег по цеху. Для того, чтобы выделиться, чтобы получить успех в театральной среде, ему нужны были деньги, покровители и талант.

Кроме жены и детей, возможно, Шекспиру приходилось материально поддерживать и своих родителей, ведь, как уже было сказано, его отец к концу жизни фактически разорился. Конечно, доход от актерского ремесла был не столь велик, чтобы выдержать все эти траты. И уж тем более заработков не хватило бы на то, чтобы дать достойную жизнь семье в Лондоне. Вероятно, именно это и было той причиной, по которой Уильям уехал добиваться успеха один, оставив родных в Страд-форде.

Между тем денежные проблемы не заставили Шекспира «смириться». Его предприимчивость поражает: он покупал и продавал дома, земельные участки и строительные материалы в Страдфорде, давал деньги в рост и за долги таскал своих соседей – кузнеца и аптекаря – по судам. Об этой его деятельности нам достоверно известно, так как сохранилось значительное количество документов. Возможно, занятия коммерцией были результатом отцовского воспитания. Хотя скорее, это был вынужденный шаг актера, понимающего отсутствие у себя большого актерского дарования. Ведь сам Шекспир не сыграл ни одной главной роли, даже будучи совладельцем театра и признанным драматургом. Нам известно лишь о том, что он был неподражаем в единственной роли, сыгранной в собственной пьесе: это… Тень отца Гамлета! Согласитесь, что этого недостаточно, чтобы назвать Шекспира выдающимся актером.

Но каким бы ни был актер, в XVI веке он должен был иметь покровителей. В противном случае его просто считали бы бродягой. Действительно, жизнь актера и бродяги была во многом похожа. Постоянные разъезды по стране вместе с труппой (вспомните книгу Теофиля Готье «Капитан Фракасс», там есть прекрасные зарисовки жизни актеров). Даже если театр обосновывался в каком-то одном городе, актеров вряд ли бы признали его достойными гражданами. Для того, чтобы давать представления, приходилось регулярно добиваться разрешения от властей.

Кем же были покровители Уильяма Шекспира? Мы знаем имена этих весьма высокопоставленных друзей – лорд Саутгемптон и лорд Эссекс. Похоже, общение с этими светскими людьми должно было благотворно сказаться на молодом человеке из провинции. Первые годы жизни в Лондоне были для него временем учебы: он изучал столичные нравы и правила хорошего тона – то, что могло бы открыть ему дорогу в светское общество и помогло там удержаться. Англия того времени – это страна с жестким сословным делением, человек без денег и титулов должен был очень постараться, чтобы его приняли в обществе английских высокородных джентльменов. Нужно было иметь правильную осанку, походку, хорошие манеры, уметь ездить верхом и сражаться на шпагах. Джентльмен должен был знать несколько языков (обязательно латынь и греческий), уметь слагать стихи, и произносить комплименты. Не правда ли – это довольно сложное искусство? Все это не давало большинству простых англичан (независимо от достатка) проникнуть в высшее сословие практически так же, как не давала изменить свое положение в обществе кастовая система индийцам.

Прошло несколько лет. Постепенно Уильям Шекспир постигал тайны профессии актера и режиссера. Он активно включился в жизнь театра, а благодаря своим покровителям стал вхож в аристократические круги. Его карьера складывалась удачно: в 1594 году он стал членом, а также, судя по всему, и пайщиком труппы Бербиджа «Слуги лорда-камергера» (в те времена актеры могли быть как наемными работниками, так и совладельцами-пайщиками актерских трупп и театров). В 1595 году «Слуги лорда-камергера» получили новую лицензию и новое название – «Королевская труппа Якова I». Существуют документы, подтверждающие, что Шекспир был одним из совладельцев как труппы, так и большого здания, известного просто как «Театр». Это был первый публичный общедоступный театр в Лондоне, пользовавшийся популярностью как у обычных горожан, так и у аристократов. Но здание стояло на арендованной земле, и в 1599 году срок аренды истекал. Владельцы «Театра» решили построить новое, значительно большее здание в другом месте. Шекспир как совладелец и труппы, и театра принимал активное участие в его сооружении.

Новый театр возвели на южном берегу Темзы, за пределами Сити, то есть той территории Лондона, которая находилась под юрисдикцией лондонского муниципалитета. Это объяснялось тем, что городские власти были настроены враждебно по отношению к массовым зрелищам, увеселениям и любому театру.

При постройке использовали доски и другие строительные материалы, оставшиеся от разобранного здания «Театра». Новый театр представлял собой овальное помещение (в форме римского амфитеатра), огороженное высокой стеной, без крыши. Сцена примыкала к задней части здания; над ее глубинной частью возвышалась верхняя сценическая площадка, так называемая «галерея»; еще выше находился «домик» – строение с одним или двумя окнами. Таким образом, в театре было четыре места действия. Во-первых, просцениум, глубоко вдававшийся в зал и окруженный публикой с трех сторон, на котором разыгрывалась основная часть действия. Во-вторых, глубинная часть сцены под галереей, где разыгрывались интерьерные сцены. Сама галерея, которая использовалась для изображения крепостной стены или балкона (здесь появлялся призрак отца Гамлета и разыгрывался знаменитый эпизод на балконе из «Ромео и Джульетты»). И наконец «домик», в окнах которого тоже могли показываться актеры. Все это позволяло вести динамичное повествование, использовать в сценарии разные места действия и менять объекты зрительского внимания, – что помогало поддерживать интерес к происходящему на площадке. Это было чрезвычайно важно: не нужно забывать, что внимание зрительного зала не поддерживалось привычными нам вспомогательными средствами – спектакли шли при дневном свете, без занавеса, под непрерывный гул публики, оживленно и громко обменивавшейся впечатлениями. Надо заметить, что никаких дополнительных удобств для зрителей (включая туалеты) не было; нужды при необходимости справлялись запросто, по ходу спектакля – прямо в зрительном зале. Так что, отсутствие крыши можно было расценивать скорее как благо, нежели как недостаток.

Мы можем удивляться подобным «варварским» нравам, но люди эпохи Возрождения снисходительно относились к разного рода тяжелым запахам: мылись они крайне редко, на зиму мазали тело гусиным жиром и зашивали одежду, чтобы было теплее. Стоит ли удивляться тому, что самым популярным фруктом, который зрители приносили с собой на представление, был апельсин? Ведь его можно не только съесть или запустить в актера – его можно надкусить, поднести к носу и хотя бы таким образом отделаться от ароматов, царящих вокруг.

Новый театр очень скоро стал одним из главных культурных центров Англии: на его сцене ставились пьесы выдающихся драматургов Возрождения. За несколько лет театр стал настолько популярен, что в 1603 году удостоился наименования «королевская труппа» и получил патент, дававший право «свободно применять свое умение представлять комедии, трагедии, хроники, интерлюдии, моралите, пасторали, драмы и прочее».

Вход в театр был украшен статуей Атланта, поддерживающего земной шар. Этот земной шар был опоясан лентой со знаменитой латинской надписью: «Totus mundus agit histrionem», что в переводе означает «Весь мир – театр». Благодаря этой статуе театр и получил название, под которым его теперь знает весь мир – «Глобус».

В «Глобусе» Уильям Шекспир играл маленькие роли и числился в составе труппы как совладелец и актер, хотя его сценические таланты все так же оставались довольно скромными. Считается, что главной задачей Шекспира в труппе Бербиджа было сочинение пьес и их постановка. Свидетельства о первых «пробах пера» Шекспира относятся к 1592 году. То есть к тому времени, когда он уже жил в Лондоне семь лет и был довольно хорошо знаком с театральной жизнью.

Удивительно, но о жизни Шекспира как писателя у нас еще меньше сведений, чем о других его занятиях! Не сохранилось никаких материальных следов его творческой работы – ни рукописей, ни черновых набросков. Даже писем к друзьям – и тех нет. Удалось отыскать лишь шесть его подписей под официальными документами. И эти документы никоим образом не касались писательства. Такой дефицит источников поражает, и многие исследователи еще в XVIII–XIX веках стали задаваться вопросом, являлся ли Уильям Шекспир автором тех многочисленных произведений, которые ему приписываются. Десятки экспертов спорят о том, кто был подлинным автором этих шедевров – сын торговца шерстью или кто-то другой.

Уильям Шекспир – великий бард?

Мудрец мучительный, Шакеспеар,

Ни одному не верил ты обману.

Макбету, Гамлету и Калибану.

Во мне зажег ты яростный пожар.

И я живу, как встарь король Леар,

Лукавых дочерей моих, Регану

И Гонерилью, наделять я стану,

Корделии отвергнув верный дар.

В мое труду послушливое тело

Толпу твоих героев я вовлек.

И обманусь, доверчивый Отелло,

И побледнею, мстительный Шейлок.

И буду ждать последнего удара,

Склонясь над вымыслом Шакеспеара.

Ф. Сологуб

Наиболее распространенно мнение, что именно тот самый Уильям Шекспир из Страдфорда-на-Эйвоне и является автором множества талантливых произведений: его перу приписывается 37 пьес, две поэмы и 154 сонета. Безусловно, эти творения – вершина литературы эпохи Возрождения.

Творческое наследие Шекспира свидетельствует не только о его гениальном художественном мастерстве, но также и об огромном, ни с чем не сравнимом богатстве его языка. Подсчитано, что словарь Шекспира включает около 20 тысяч слов, то есть в три – четыре раза больше, чем у его самых образованных и литературно одаренных современников. Англичанин нашего времени, имеющий высшее образование, употребляет не более 4 тысяч слов, а в языке малообразованного провинциала елизаветинской Англии их было не более тысячи. А между тем Шекспир, выходец из провинции, не получивший толком даже начального образования, не только имел громадный словарный запас, но и ввел в английский язык около 3200 новых слов (об этом свидетельствует Оксфордский словарь)!

«Классическая» версия гласит, что Шекспир был гением. Для гения же нет ничего невозможного. Или почти ничего. Так что в литературоведении утвердилось мнение, что Шекспир был настолько талантлив, что смог восполнить собственные пробелы в образовании и действительно написал все приписываемые ему произведения.

Он жил в удивительное время. Говоря современным языком, это был период «модернизации», когда рушились истины, казавшиеся до этого несомненными и вечными. Передовые люди эпохи искали новые пути в искусстве и литературе. В Англии бурно развивается научно-философская мысль и английская литература. Молодые ученые, писатели, поэты, художники с жадностью изучали искусство античного мира, мечтали о возрождении живой силы этого искусства. И поэтому для Англии именно XVI век стал временем Ренесанса. В лучших произведениях эпохи Возрождения авторы стремились прежде всего изображать живого человека с его мыслями и чувствами, а не иконописный образ, типичный для средневекового искусства. Именно таким – мыслящим и неоднозначным – предстает человек в творениях величайшего представителя английского Ренессанса Уильяма Шекспира.

Шекспир был прежде всего драматургом – писал для театра, и благодаря ему английский театр пережил небывалый расцвет и прославился на весь мир. Драматургия Шекспира неразрывно связана с теми общедоступными театрами, куда наряду с аристократами и зажиточными горожанами ходили и зрители из простого народа. Шекспир писал свои пьесы не для узкого круга «знатоков изящного» – он выносил свое творчество на суд широкого зрителя. Надо заметить, что зрителей в театрах было не намного меньше, чем сейчас в больших концертных залах. Так, в знаменитом «Глобусе» могли разместиться от 1200 до 3000 зрителей. Но, конечно, точную вместимость зала установить было невозможно – сидячие места для основной массы простолюдинов предусмотрены не были; они теснились в партере – яме перед высокой сценой, стоя на земляном полу. Привилегированные зрители располагались с некоторыми удобствами: в ложах вдоль стен. Самые же богатые и знатные сидели по бокам сцены, на переносных трехногих табуретах. Представьте себе толпу в тысячу человек, которая пришла на спектакль. Какой гам стоял в театре! В то время спектакли длились довольно долго, и вся эта масса людей, как правило, из простонародья (билет в яму стоил всего 5 пенсов), находилась в постоянном движении. Они обсуждали события дня и костюмы знатных господ, отпускали скабрезные шутки, подсказывали реплики актерам и переругивались между собой. Неудивительно, что самыми дорогими местами в театре были не те, с которых лучше видно (это сейчас дороже всего стоят билеты в партере), а на галерее над сценой, откуда можно было хорошо расслышать голос актеров.

Перед драматургами эпохи Возрождения стояла сложная задача: с одной стороны, сделать пьесу содержательно насыщенной и изящной с литературной точки зрения, чтобы угодить знати и образованной публике; с другой стороны, спектакль следовало сделать занимательным для публики из простонародья. Шекспиру это удавалось. Сюжеты его пьес и динамичны, и занимательны, они заставляют плакать и смеяться, все время держат зрителя в напряжении. И потому его постановки привлекали людей в театр не меньше, чем сейчас привлекают зрителя суперпопулярные блокбастеры.

И хотя в театре не было таких «продвинутых» спецэффектов, создание которых стало возможным благодаря компьютерной технике, в XVI веке сценические «эффекты» все-таки были: использовались дымовые шашки, гремел гром, опускались и поднимались механизмы, лилась бутафорская кровь, палили пушки… Как раз из-за такой бутафорской пушки в 1613 году театр «Глобус» сгорел дотла: искры попали на соломенную крышу, потом загорелся весь театр. Это случилось во время постановки пьесы Шекспира «Генрих VIII». Зрители не сомневались, что эмоциональный накал представления вызвал к жизни души короля Генриха и Анны Болейн, которые принялись со страстью выяснять отношения – атмосфера накалилась, что и привело к пожару. По счастью, обошлось без жертв. Все три тысячи человек, набившиеся в крошечный театрик, успешно спаслись. Только у одного преданного театрала загорелись штаны, но кто-то из приятелей затушил их пинтой пива. В то время Великий Бард уже жил в Страдфорде, удалившись от лондонской суеты, бросив театр и совершенно прекратив свою деятельность драматурга.

Творил Шекспир около двадцати лет. В 1592 году он впервые заявил о себе как о писателе, а в 1612 году закончил последнюю пьесу «Буря», распродал лондонское имущество и уехал домой.

Шекспироведы выделяют три периода в творчестве драматурга. Первый (1592–1601) – период оптимизма, светлого восприятия действительности, жизнеутверждающее настроение в творчестве. Герои произведений Шекспира этого времени – яркие, сильные, эмоциональные, отважные люди. Такой образ героев вполне согласуется с идеалами эпохи Возрождения. Комедии «Укрощение строптивой», «Комедия ошибок», «Сон в летнюю ночь», «Много шума из ничего», «Двенадцатая ночь» наполнены ликующей радостью жизни. В них выражена важная для эпохи Ренессанса мысль: человека нужно судить не по платью, не по знаниям, не по сословию и богатству, а главное в человеке – поведение и личные качества.

В этот период Шекспир создает не только увлекательные комедии, но и пьесы на сюжеты из английской истории – исторические хроники, такие как «Ричард II», «Генрих IV», «Генрих V» и другие, которые мы можем найти в полном собрании сочинений Шекспира. Немного скучноватые для современного читателя, исторические хроники были очень популярны в те времена, когда изучение истории еще не было обязательным предметом. Увидеть на сцене прошлых правителей Англии, посочувствовать их переживаниям, выразить восторг по поводу их свершений, ужаснуться их жестокости – всего этого жаждала лондонская публика.

К начальному периоду творчества Шекспира также относится трагедия «Ромео и Джульетта». Эта романтическая история о юных влюбленных, которых разделила вражда между их «равными знатностью и славой» семьями, до сих пор не оставляет равнодушной зрителей и читателей, которые действительно полагают, что «нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте».

Если в начале творческой деятельности Шекспир писал по преимуществу комедии, то во второй период (1601–1608) его больше интересовали трагические стороны жизни, а его произведения стали менее жизнерадостными. В сочинениях этого времени чувствуется горечь автора, краски становятся мрачнее. Почти по одной в год пишет он свои великие трагедии: «Гамлет», «Отелло», «Король Лир», «Макбет», «Антоний и Клеопатра», «Кориолан», «Тимон Афинский»… В этих трагедиях главные герои – люди, верящие в добро и высокие идеалы, – сталкиваются с жестокой действительностью и погибают. Эти пьесы, увы, не порадуют любителей хеппи-энда, но в них чувствуется сила настоящего искусства, которое доступно лишь избранным, гениям. Конечно, Шекспир (или тот, кто скрывался за его именем) писал великолепные комедии, поэмы и сонеты, но все-таки наиболее сильным эмоциональным накалом обладают его трагедии.

Во второй период Уильям Шекспир не перестал сочинять и комедии, но, за исключением «Виндзорских насмешниц», написанных в 1601–1602 годах, они уже не носят характера беспечного веселья и содержат в себе столь отчетливо видимый трагический элемент, что их скорее следует называть драмами, нежели комедиями. Такова, например, пьеса «Мера за меру».

Произведения третьего – и последнего – периода творчества Шекспира, продолжавшегося с 1608-го по 1612 год, окутаны сказочно-фантастическим ореолом, в них автор мечтает о безмятежном, ирреальном счастье… В этот период Шекспир пишет почти исключительно трагикомедии, то есть пьесы с остродраматическим содержанием, но счастливым концом. В его произведениях «Цимбелин», «Зимняя сказка» и «Буря» (это последняя написанная Шекспиром пьеса) проявляется мечтательное, лирическое отношение к жизни. Автор как бы примиряется с мирозданием и говорит устами одного из своих героев: «Как прекрасно человечество!».

Казалось бы, на такой возвышенной ноте можно было бы и закончить повествование о Шекспире. Все ясно – где родился, когда женился, чем занимался, что писал. Осталось лишь указать дату смерти Великого Барда – 23 апреля 1616 года. В этот день Уильяму Шекспиру исполнилось 52 года.

Но можем ли мы утверждать, что в этот апрельский день смерть настигла автора блестящих сонетов и гениальных пьес? И это – тоже одна из загадок Уильяма Шекспира.

Уильям Шекспир: гений или мистификатор?

Шекспир – самый известный из всех никогда не существовавших людей

М. Твен

Имя Шекспира, как и имена многих других выдающихся людей, овеяно легендами, преданиями и тайнами. Поклонники таланта Великого Барда стекаются в Страдфорд-на-Эйвоне со всего мира, чтобы поклониться могиле драматурга, посетить дом, где он жил, посмотреть его пьесы в Страдфордском мемориальном театре, в котором ставят только пьесы Шекспира. Множество людей читали и читают солидные биографии Шекспира, в которых, однако, за недостатком источников кое-что приукрашено, кое-что придумано, но не ставится под сомнение вопрос об авторстве произведений, приписываемых Уильяму Шекспиру.

Между тем, еще в XIX веке появились исследования, которые поставили под сомнение тождественность личности Уильяма Шекспира и того автора (или авторов), которого можно действительно называть Великим Бардом. Сомнения относительно личности Шекспира зародились на закате аристократической эпохи «истинных джентльменов». В основе этих сомнений, помимо естественного обывательского изумления перед необыкновенной одаренностью драматурга, его работоспособностью и плодовитостью, лежал, несомненно, и интеллектуальный снобизм, то есть неготовность признать, что божественным даром мог оказаться наделен человек невысокого социального статуса и совершенно заурядной биографии. Но не будем уподобляться авторам устаревших учебников и биографий, написанных в соответствии с «требованиями партии и правительства», и гневно обвинять «реакционных литературоведов», отрицающих «народный характер английского гения», а вспомним строку, написанную Великим Бардом: «Чтобы оценить чье-нибудь качество, надо иметь некоторую долю этого качества и в самом себе». Ведь это весьма распространенное свойство ума – мысленно соотносить себя с гением и мучительно завидовать тому, что избранником муз стал кто-то, по нашему мнению, не подходящий на роль жреца Великого Искусства. «Комплекс Сальери» свойственен тем, кто, как в XVI, так и в XXI веке, не в силах допустить, что актеришка из провинциального Страдфорда мог затмить «университетские умы» и столичных драматургов. Воистину, «где ж правота, когда священный дар, когда бессмертный гений не в награду…»

«Шекспировский вопрос» возник из-за противоречия между тем, что известно об авторе из его произведений, и теми документально подтвержденными бесспорными фактами из жизни Уильяма Шекспира из Страдфорда. В самом деле, мог ли этот «простак из Богом позабытой дыры Страдфорда» быть одновременно и гениальным творцом? Мог ли сын торговца столь изысканным и утонченным образом излагать весь комплекс знаний и представлений людей той эпохи, анализировать моральные проблемы и поднимать вопросы, которыми задавались лучшие умы того времени? Действительно ли потрясающие стихотворные строки «Гамлета» написаны тем, о ком мы даже не можем с уверенностью сказать, умел ли он писать вообще?

Так, начиная с XIX века, шекспироведение разделилось на два враждующих лагеря: страдфордианцев (то есть признающих автором Шекспира из Страдфорда) и антистрадфордианцев (пытающихся найти реального автора, скрывающегося под маской Шекспира). Последних объединяет сомнение, но они не могут найти бесспорного «кандидата в Шекспиры», который бы мог действительно быть Великим Бардом. С XIX века на роль Автора выдвигали около тридцати разных претендентов – от философа Френсиса Бэкона и драматурга Кристофера Марло до пирата Френсиса Дрейка и даже королевы Елизаветы. Были версии, что под именем Шекспира скрывается целый коллектив авторов – и к этому подталкивает, несомненно, многогранность творческого наследия Шекспира: в его творческом арсенале трагедии, комедии, исторические хроники, барочные драмы, лирико-философская поэзия.

Эти версии более или менее правдоподобны, и большинство заслуживают нашего внимания. Но прежде всего следует оценить серьезность тех аргументов, которые объединяют антистрадфордианцев. Вопрос первый: почему у нас так мало сведений о личности Шекспира? Нет никаких свидетельств того, что кто-то считал его писателем при жизни! Через 50– 100 лет после смерти драматурга стали искать такие документы и с удивлением узнали, что вся его семья – отец, мать, жена и даже дети – была неграмотной. Этот аргумент страдфордианцы парируют контраргументом – дескать, отец Шекспира и его жена – всего лишь фермеры, и знать грамоту им было вовсе не обязательно, а дети его – девочки, так что и в их необразованности нет ничего удивительного, потому что в XVI веке лишь в среде аристократов встречались образованные женщины. Но удивительно и другое: ведь и от самого Шекспира не осталось ни одного клочка бумаги, написанного его рукой, кроме шести подписей под официальными документами. И все. А ведь писатель, который создал так много литературных произведений, не мог их не записывать. Не мог не иметь черновиков, набросков… Тем не менее не сохранилось ни одного письма, рукописи или даже записки, написанной Шекспиром. Возникает вопрос: «был ли мальчик»? Были ли вообще такие рукописи, написанные Уильямом Шекспиром?

Мы даже не можем с уверенностью утверждать, что он сам хорошо умел писать. Если вы взглянете на сохранившиеся подписи, то увидите весьма нетвердый почерк человека, который, похоже, не привык к перу. Между тем, автор «Гамлета» и «Ромео и Джульетты» – это высокообразованный человек, который хорошо знает французский (так в «Генрихе V» целая сцена написана на французском), итальянский языки, латынь и греческий. Он прекрасно ориентируется в истории Англии, в древней истории. Сюжет «Гамлета» взят из книги француза Бельфоре, переведенной на английский язык только в XVII веке. Сюжеты «Отелло» и «Венецианского купца» заимствованы из итальянских сборников, вышедших на английском языке только в XVIII веке. Сюжет «Двух веронцев» взят из испанского пасторального романа, до появления шекспировской пьесы никогда не публиковавшегося на английском. Также установлено, что Великий Бард был знаком с творчеством Монтеня, Ронсара, Ариосто, Боккаччо, ему была прекрасно известна греко-римская мифология и литература, он использовал сочинения Гомера, Плавта, Овидия, Сенеки, Плутарха, причем читал их не только в переводах, но и в оригинале. Не была автору чужда и философия. Так знаменитый «гамлетовский вопрос»: «Быть или не быть?» – это цитата, автором которой является древнегреческий философ Парменид. И монолог Гамлета как бы продолжает мысль Парменида: «Быть или вовсе не быть – вот здесь разрешенье вопроса. Есть бытие, а небытия вовсе нету».

Учеными отмечена также основательность познаний автора в английской юриспруденции, риторике, музыке, ботанике (специалисты насчитали в его произведениях 63 названия трав, деревьев и цветов), в медицине, военном и даже морском деле (доказательством последнему – команды, отдаваемые боцманом в «Буре»). Ему были прекрасно известны Северная Италия, Падуя, Венеция. В произведениях Шекспира автор предстает как чрезвычайно эрудированная личность, человек, знающий быт самых высокопоставленных кругов тогдашнего английского общества, включая монархов, знакомый с придворным этикетом, титулатурой, родословными. И это тот самый Уильям Шекспир, который не принадлежал к высшему обществу, не был придворным, не получил систематического образования, никогда не покидал пределы Англии? Даже если предположить, что он занимался самообразованием, то он должен был, по-видимому, отдавать этому все свое свободное время и иметь большую библиотеку. Но не найдено ни одной книги из его библиотеки (в то время как и сейчас продолжают находить книги с подписями и экслибрисами многих его современников). Каждый писатель того времени оставил хоть какую-то рукопись или письмо. Но нет ни одного письма или заметки современника с упоминанием о Шекспире вроде: «Я видел Шекспира, нашего актера, драматурга». Создается впечатление, что такого писателя никто в Англии того времени не знал! Нет даже никаких документальных подтверждений того, что кто-то из актеров труппы «Глобуса» считал Шекспира драматургом. Зато об актере Уильяме Шекспире известно, что он был завсегдатаем таверны…

Загадочны и сохранившиеся портреты Шекспира. Известно несколько таких картин. Самый ранний портрет датирован 1588 годом. Относительно этого полотна эксперты Национальной портретной галереи Великобритании уверены: изображенный там человек вовсе не Уильям Шекспир. Спорный портрет был написан неизвестным художником, на нем изображен сероглазый юноша с темными вьющимися волосами, одетый в достаточно дорогой по тем временам костюм. Стоит вспомнить, что в 1588 году 24-летний Шекспир только что присоединился к труппе странствующего театра, и у него родилось сразу двое детей-близнецов. Молодой человек просто не мог позволить себе одеваться в такую дорогую одежду, в какой он изображен на полотне.

Еще одной сенсацией стало заявление специалистов британской Национальной портретной галереи о том, что известный портрет Уильяма Шекспира, который, как полагали, был создан при жизни драматурга и датировался 1609 годом, написан в начале XIX века. На портрете изображен лысеющий человек с усами. Картину искусствоведы называли «Шекспир Флауэра», по фамилии мецената Десмонда Флауэра, семья которого долгое время владела портретом, а позже подарила картину Шекспировскому обществу.

Как оказалось, для написания портрета использовалась желтая хромовая краска, которую начали применять не ранее 1814 года. Эксперты, изучив под микроскопом пигменты краски, пришли к выводу, что портрет был написан в период с 1818-го по 1840 год, хотя на полотне художник и указал, что закончил работу в 1609 году. Таким образом, и этот портрет оказался подделкой.

Считается, что единственный портрет «настоящего» Шекспира находится в первом издании (его называют Первым Фолио) произведений Барда. На картине изображен человек в средневековом костюме с широким воротником, на котором, как на блюде, лежит огромная голова с непропорционально вытянутыми лбом и подбородком и безжизненными глазами. Игра теней создает ощущение, что изображенное лицо – всего лишь маска, даже виден край этой маски – линия от уха к подбородку. Быть может, это знак того, что под именем Шекспира скрывается совсем иной человек? Возможно.

Чтобы разгадать тайны великого Шекспира, исследователи перерывают старые архивы, ищут скрытый смысл в его произведениях, изучают историю… И выдвигают различные версии.

Френсис Бэкон?

Большой подозрительностью отличается лишь тот, кто мало знает.

Ф. Бэкон

Как мы уже говорили, «антистрадфордисты» появились еще в XVIII веке, и их первым претендентом на титул Великого Барда стал Френсис Бэкон. Так в 1772 году друг знаменитого актера Дэвида Гаррика – Герберт Лоренс писал: «Бэкон сочинял пьесы. Нет надобности доказывать, насколько он преуспел на этом поприще. Достаточно сказать, что он назывался Шекспиром». Такое категорическое высказывание Лоренса заставило призадуматься и других поклонников таланта Шекспира. Он стали искать новые доказательства авторства Бэкона.

Еще одним убежденным «бэконианцем» был Игнатиус Донелли. Этот видный американский политик XIX века считал, что именно Френсис Бэкон был склонен к разного рода мистификациям, и произведения Шекспира – одна из его шуток. Один из самых выдающихся умов эпохи Возрождения, Бэкон, будучи судьей, способствовал раскрытию тайн, и он же, долгое время занимаясь тайнописью и криптографией, умел их создавать. Бэкон много путешествовал, знал несколько европейских языков. Сам называл себя «тайным поэтом», к тому же владел загадочным манускриптом, где его рукой были написаны названия нескольких пьес Шекспира, имя драматурга и цитаты из его произведений.

На основании всех перечисленных фактов Игнатиус Донелли предположил, что «великий мистификатор» Френсис Бэкон создал произведения, приписываемые Шекспиру. И относиться к ним надо не столько как к произведениям искусства, сколько как к сложнейшему шифру. Донелли предполагал, что в этой великой криптограмме Бэкон несомненно упомянул и о своем авторстве. Путем ряда манипуляций с текстами пьес Шекспира Донелли извлек из них следующие фразы: «Шекспир не написал ни одного слова в них», «автор этих пьес – Френсис Бэкон» и так далее. Итог своих трудов он опубликовал в виде книги «Великая криптограмма».

Эта книга вызвала определенный резонанс: многие не согласились с доводами, выдвигаемыми Донелли, и решили опровергнуть его утверждения теми же методами. Так почти немедленно соотечественник Донелли – Пайл – написал пародийную книгу «Крошечная криптограмма», в которой из текста «Гамлета» извлек следующую фразу: «Донелли, писатель, политик и шарлатан, откроет тайну этой пьесы». Пользовался он при этом методом дешифровки, предложенным самим Донелли. После этого священник Николсон, используя тот же метод, получил фразу: «Господин В. Шекспир написал эту пьесу и работал у занавеса».

Развенчивание метода Донелли не смутило других бэконианцев. Они стали искать новые подтверждения правильности своей версии. Так в пьесе «Король Генрих IV» на одной из страниц 33 раза встречается слово «Френсис». Для того, чтобы добиться такого результата, автор употреблял и нормальные, и откровенно неуклюжие предложения: «Сейчас, Френсис?», «Нет, Френсис, но завтра, Френсис…» или «Френсис, в четверг», «в самом деле, Френсис, когда ты будешь», «Но Френсис…». Анализируя эту страницу, бэконианцы приводят в пользу своей версии и «мистические доказательства»: при посвящении Бэкона в орден розенкрейцеров (организацию мистически-религиозного толка) ему был присвоен секретный номер – 33. Его-то он и указал на этой странице.

Доказательством послужили и некоторые стихотворения Шекспира, которые можно рассматривать как акростихи, то есть стихи, в которых первые буквы строк образуют зашифрованное слово – фамилию Бэкон.

Убежденной «бэконианкой» была и американская писательница, однофамилица великого философа и политика – Делия Бэкон. В книге «Разоблачение философии пьес Шекспира», изданной в 1857 году, она ссылалась на близость многих философских идей Бэкона шекспировскому мировоззрению. Так Френсис Бэкон был одним из основателей современного масонства и был членом упомянутого ордена розенкрейцеров. Философские положения в пьесах Шекспира демонстрируют, что их автор был хорошо знаком с доктринами и идеями розенкрейцеров. Сторонники авторства Бэкона считают, что он зашифровал в пьесах секретное учение братства розенкрейцеров и истинные ритуалы масонского ордена. Исследователь Берд Киви в статье «Если дело дойдет до суда» сообщает: «Например, в старинном издании трагедии «Буря» первое слово пьесы – боцман – начинается, как обычно, с буквицы, окруженной замысловатыми виньетками. Но в 1930-е годы среди этих виньеток разглядели многократно повторенное имя – Francis Bacon.

Еще одним весомым аргументом в пользу «бэконианской» версии является поразительное сходство между портретами Бэкона и единственным настоящим портретом Шекспира, помещенным в посмертном издании его сочинений. Несмотря на то, что на этом портрете лицо Шекспира напоминает маску, эта маска имеет сходство с лицом Бэкона. Было ли это случайностью? Или же издатели, посвященные в тайну Шекспира, намекнули читателю на действительного автора сочинений?

Однако в качестве «оригинальных» доводов в пользу тождества «Шекспир=Бэкон» использовались не только результаты изучения текстов шекспировских пьес. Приводились аргументы и такого, например, рода. Шекспир, судя по его высказываниям, был антисемитом. Семиты, в свою очередь, испытывают отвращение ко всему, что связано со свиньями. Значит, и к фамилии Бэкон. Круг замыкается… Вот так!

Между тем, чтобы понять, мог ли под именем Шекспир писать Френсис Бэкон, следует обратиться ненадолго к истории его жизни. И он, и Шекспир были почти одного возраста – Френсис Бэкон, сын Николаса Бэкона, одного из видных сановников при дворе королевы Елизаветы, родился 22 января 1561 года в Лондоне. Уильям Шекспир, сын торговца шерстью, родился в Страдфорде-на-Эйвоне 23 апреля 1564 года.

Бэкон уже по праву рождения принадлежал к высшему сословию. Однако не к той потомственной аристократии, которая владела огромными поместьями и громкими титулами. Он принадлежал к семье потомственных высших государственных служащих, обладающих огромной политической властью. Бэрли, дядя философа, был министром в течение сорока лет. Отец Френсиса, Николас Бэкон, двадцать лет был лордом-хранителем печати – эта должность примерно соответствует современной должности премьер-министра. Сэр Томас Смит, еще один дядя философа, в течение восемнадцати лет тоже занимал должность министра, сэр Френсис Уолсингем, третий дядя, – тоже был министром почти столько же времени. Все они умерли уважаемыми людьми, пользовавшимися уважением даже монарха. Совсем не такова была судьба кардинала Кромвеля, Соммерсета, Нортумберленда – других видных политических деятелей Англии.

Мать Френсиса Бэкона также происходила из влиятельной семьи. Ее отец – сэр Энтони Кук – был признанным ученым, наставником Эдуарда VI. Сэр Энтони дал всем своим дочерям превосходное образование. Они выделялись своими познаниями даже среди самых ученых дам того века. Кэтрин, ставшая потом леди Киллигрю, писала латинские стихи гекзаметром и пентаметром, а Милдред, жена лорда Бэрли, была лучшей эллинисткой среди молодых англичанок. Мать Френсиса Бэкона тоже хорошо знала языки, а кроме того, богословие. Она вела переписку по-гречески с одним епископом и переводила книги с латинского и итальянского.

Конечно, воспитываясь в такой семье, Френсис тоже получил великолепное образование, возможно, он помогал матери в переводах… В 1573 году он поступил в знаменитый Тринити-колледж Кембриджского университета. Однако для талантливого, честолюбивого и весьма любознательного молодого человека знаний, которые он мог почерпнуть в Кембридже, было недостаточно, и через три года Бэкон в составе английской миссии отправился в Париж, где продолжил обучение. Он очень серьезно относился к учебе. Так позже он писал: «Некоторые книги следует пробовать, другие проглатывать и только немногие – пережевывать и переваривать». Со времен ученичества у Бэкона появилась привычка записывать цитаты из прочитанных книг и в специальную книжечку заносить собственные мысли. Потом эти записные книжки он использовал для своих научных (а возможно, и художественных?) трудов. Пребывание Бэкона на континенте было прервано трагическим известием о смерти его отца, и эта неожиданная смерть вынудила его в 1579 году вернуться в Англию и начать самостоятельную жизнь.

Бэкон был весьма честолюбив – ведь все его родственники достигли успеха, однако сам он никак не мог получить место при дворе. Тогда он решил обратиться к изучению юриспруденции и весьма преуспел на этом поприще. Он даже возглавил юридическую корпорацию. Молодой законник расценивал юриспруденцию как подготовку к политической карьере. В 1584 году Бэкон впервые был избран в палату общин. Начав с хлестких оппозиционных выступлений, он затем стал рьяным сторонником короны. Возвышение Бэкона как придворного политика началось после смерти Елизаветы, при Якове I Стюарте. Король осыпал Бэкона чинами, наградами и подарками. 1604 году он был назначен членом Тайного совета, в 1607 году Бэкон стал первым докладчиком по уголовным делам, а в 1612-м – генерал-адвокатом. При этом он продолжал выступать в парламенте, доказывая, в частности, необходимость объединения Англии и Шотландии. Такому уму нетрудно было найти бездну неопровержимых доводов в пользу этой идеи, которая была мила сердцу и самого короля Якова.

Годы хлопотливой придворной службы не помешали Бэкону, рано почувствовавшему вкус к философии, написать и выпустить в свет сочинения, впоследствии прославившие его как выдающегося мыслителя, родоначальника философии Нового времени. Еще в 1597 году вышла из печати его первая работа – «Опыты и наставления», содержащая очерки, которые он затем дважды будет дорабатывать и переиздавать. Трактат «О том, как подвинуть науку», который впоследствии появился в расширенном виде под заглавием «О приращении наук», вышел в 1605 году. В 1609-м была напечатана «Мудрость древних», сочинение, которое, если бы оно было написано другим, считалось бы образцом ума и учености, но очень мало добавило к славе Бэкона. В это время он начал писать свой знаменитый труд – «Новый Органон». Отрывки из этой необыкновенной книги были заранее показаны нескольким выдающимся ученым, которые, хотя и не разделили взглядов Бэкона, чрезвычайно подивились мудрости коллеги.

Занятия наукой, литературой, политикой… Можно лишь поразиться тому, сколько сил было у этого выдающегося человека. Между тем Бэкон был еще и одним из инициаторов и начинателей великого труда составлении свода английских законов. Свои научные труды он посвятил истории Англии в правление дома Тюдоров, естественной истории, создал он и философский роман. Даже безделки, которыми занимался он в часы досуга, носят печать его незаурядного ума. Так его перу принадлежит великолепное собрание шуток. Его он продиктовал на память, без помощи каких-либо источников, в часы вынужденного безделья из-за болезни.

В дни отдыха от государственных и судебных дел Бэкон обычно удалялся в свое поместье Горембери. Здесь его занятием была литература, а одним из хобби – садоводство, которое он называет «чистейшим из занятий человеческих». В этом поместье он воздвиг «свою крепость», которая стоила ему десять тысяч фунтов (огромная сумма по тем временам) и где он уединялся от общества и полностью посвящал себя книгам. Иногда компанию ему составляли несколько одаренных молодых людей. Бэкон обнаружил блестящие способности у одного из них – Томаса Гоббса. Посещали Бэкона и другие талантливые ученые, поэты, литераторы. Так известно, что гостем философа был и Бен Джонсон – драматург и поэт, соратник Шекспира. Джонсон писал о Бэконе: «Любовь моя к нему никогда не зависела от его мест и почестей. Я уважал и уважаю Бэкона за его собственную великость – тут он кажется мне величайшим и удивительнейшим из людей, какие производили века…»

Между тем в Англии наступила пора абсолютистского правления Якова I: в 1614 году он распустил парламент и до 1621 года правил единолично. Нуждаясь в преданных советниках, король приблизил к себе Бэкона, к тому времени ставшего искусным царедворцем. В 1616 году Бэкон стал членом Тайного совета, в 1617 году – лордом-хранителем большой печати. В 1618 году Бэкон – верховный канцлер и пэр Англии, барон Веруламский, с 1621 года – виконт Сент-Олбанский.

Во время «беспарламентского» правления в Англии полновластным хозяином положения чувствовал себя любимец короля лорд Бэкингем. Его стиль правления можно охарактеризовать так – расточительство, мздоимство, политические гонения. Противостоять Бэкингему Бэкон не мог, а возможно, и не хотел. Когда в 1621 году королю все-таки пришлось созвать парламент, то обида парламентариев, наконец, нашла себе выход. Началось расследование коррупции должностных лиц. Бэкон, представ перед судом, признал свою вину. На суде он вел себя скромно. Приговор был весьма суров – заключение в Тауэр, однако король отменил решение суда. Впрочем, Бэкон и до помещения в темницу считал себя заключенным и писал об этом: «Человек, властвуя над другими, утрачивает собственную свободу».

Отстраненный от политики, Бэкон отдался любимому делу, в котором не было места интригам и сребролюбию, но зато были нужны познавательный интерес и глубокий ум – научно-философскому исследованию. 1620 год был ознаменован выходом в свет «Нового органона», задуманного как вторая часть труда «Великое восстановление наук». В 1623 году вышла в свет первая его часть – обширное произведение «О достоинстве и приумножении наук». Бэкон «пробовал перо» и в жанре модной в XVII веке философской утопии – он написал «Новую Атлантиду». Среди других сочинений выдающегося английского мыслителя следует упомянуть также «Мысли и наблюдения», «О мудрости древних», «О небе», «О причинах и началах», «История ветров», «История жизни и смерти», «История Генриха VII». И это далеко не полный перечень всех научных работ Бэкона.

Великому проповеднику научного опыта суждено было сделаться их мучеником. Как-то ему пришло в голову, что снег можно употребить с пользой – для предохранения веществ животного происхождения от порчи. В один холодный день в начале весны 1626 года он вышел из кареты близ Хайгета, чтобы проделать соответствующий опыт. Бэкон зашел в избу, купил курицу и сам начинил ее снегом. Вероятно, эта процедура затянулась, поскольку ученый простудился. Все произошло очень быстро. Бэкон занемог и был не в силах вернуться к себе в гостиницу. Граф Арундельский, с которым он был хорошо знаком, жил близ Хайгета. Бэкона отнесли к нему в дом. Здесь он пролежал еще неделю и умер 9 апреля 1626 года. Ум его сохранил, по-видимому, свою живость до самого конца. Он не забыл о курице, которая стала причиной его смерти. В последнем письме, которое, по его собственным словам, он писал, едва держа перо, он рассказывал, что опыт со снегом удался бесподобно.

Безусловно, Френсис Бэкон был выдающимся человеком, талантливым во многих областях. Однако возможно ли, чтобы этот человек был автором не только принесшего ему славу «Нового Органона», но и «Гамлета» и «Отелло», «Макбета» и «Бури»? Многие исследователи отмечают, что идеи произведений Шекспира весьма сходны с философскими идеями Бэкона, а трагедии Шекспира по глубине осмысления мира и человека не уступают философским трактатам. Возможно, что их автором действительно был Френсис Бэкон. Однако, если это так, почему он публично не объявил о своем авторстве?

Тут надо отметить, что Бэкон подписывал далеко не все свои произведения. Некоторые он публиковал под псевдонимами, авторство некоторых «подарил» друзьям. Например, установлено, что книги Джона Барклая «Аргенис» и «Сатирикон» на самом деле принадлежат перу Бэкона.

Возможно, нежелание философа публиковать собственные художественные произведения под своим именем можно пояснить словами Муслихаддина Саади: «Старательно тайны свои береги, сболтнешь – и тебя одолеют враги». Первые произведения Шекспира вышли в 1592 году – как раз в это время Бэкон старался зарекомендовать себя серьезным политиком. Литературные опыты могли неблаготворно повлиять на дальнейшее продвижение по службе, поскольку в это время занятие драматургией считалось низменным, недостойным людей высшего света. Вернее, различные литературные жанры оценивались по-разному. Так комедия считалась плебейским жанром, чуть выше в литературной иерархии стояли трагедия и драма. Поэзия, особенно сочинение элегий, была более «благородным» жанром, в котором вполне могли упражняться, не роняя чести, и представители высшего света.

Не ясно, как именно мог познакомиться молодой честолюбивый юрист с актером, играющим второстепенные роли, но если Бэкон действительно осуществил блестящую мистификацию, необходимо разобраться в том, почему он решил стать именно «Шекспиром».

Возможно, эта фамилия – аллюзия на образ Афины Паллады – древнегреческой богини мудрости и богини-воительницы. Кроме того, Афина была символом борьбы с невежеством – она олицетворяла собой принцип, который провозгласил и которым руководствовался Бэкон: «знание – сила». Исследователи символики Средневековья и Возрождения пишут, что к концу XVI века в искусстве и литературе Афина совместила в себе популярные образы воинствующего бога Ареса, античного героя Аякса и христианского воителя святого Георгия, каждый из которых изображался с копьем. Ее называли десятой музой, музой, «потрясающей копьем», что по-английски и звучит как shake speare. Бэкон, называвший Афину Палладу своей музой, мог взять в качестве псевдонима именно эти слова.

Бэкон «не написал ни одной рифмованной строки» – именно такой аргумент является основным у противников версии о том, что он и является Великим Бардом. Но сложно себе представить, чтобы человек, имевший очевидный литературный дар, так и не попробовал свои силы в поэзии.

Время, когда творил Великий Бард, совпадает с периодом становления Бэкона как политика и ученого: с 1592-го по 1612 год. В 1612 году его назначили на весьма ответственный пост генерал-адвоката. Невинная мистификация могла серьезно помешать дальнейшей карьере. Возможно, этим и объясняется быстрый и, казалось бы, ничем не обоснованный отъезд из Лондона актера Уильяма Шекспира. У генерал-адвоката не оставалось ни времени, ни желания продолжать прятаться под маской. Удивительно, но факт – чем больше писал Шекспир, тем меньше творил Бэкон. Справедливо и обратное замечание. Символичной и загадочной является и заключительная сцена «Бури» – последнего произведения Шекспира. В этой сцене изгнанный врагами миланский герцог, который затем стал волшебником Просперо, устроил с помощью своих чар счастливый брак дочери и вернулся на покинутую когда-то родину. Достигнув всех заветных целей, Просперо отказывается от владычества над подвластным ему миром волшебных духов. «От этих сил теперь я отрекаюсь, – восклицает он, – лишь одного осталось мне желать: мне музыки небесной нужны звуки». Чтобы сделать отречение полным, Просперо уничтожает сам источник своей волшебной власти – жезл и книгу с магическими заклинаниями. «Я раздроблю тогда мой жезл волшебный, и в глубь земли зарою я его, а книгу так глубоко потоплю, что до неё никто не досягнет». Эти слова приобретают новое звучание, если увидеть в них решение самого автора пьесы бросить литературную деятельность. Ведь Великий Бард – тоже величайший волшебник, ему подвластна магия слов, при помощи которых он, как Просперо, то насылал на души страшные бури, то навевал человечеству золотые сны. Но все это уже в прошлом. Чародей-творец все испытал, все изобразил, все истолковал, ему нечего больше сказать. Книга жизни прочитана – и можно её закрыть. Но ради чего он отрекается от своей волшебной власти? Как понять фразу «мне музыки небесной нужны звуки»? Если предположить, что автор пьесы все-таки Бэкон, то эта фраза приобретает особый смысл. Автор как бы говорит, что его литературная деятельность закончена, и он отрекается от нее ради поиска Истины, которая скрывается в Природе. Он отрекается от литературы ради науки.

Посмертное полное собрание сочинений умершего в 1616 году Шекспира, так называемое Первое Фолио, было подготовлено под негласным патронажем Бэкона. Причем издание вышло в свет именно тогда, когда ушла из жизни последняя свидетельница, которая могла развенчать миф о Шекспире – его жена. А несколько лет спустя этот мир покинул и сам Френсис Бэкон.

Шекспиров было двое?

Выдать чужой секрет – предательство, выдать свой – глупость.

Вольтер

Версия, согласно которой именно Френсис Бэкон был Великим Бардом, не устраивала многих исследователей «загадки Шекспира». Так весьма оригинальные идеи на этот счет выдвинула Марина Литвинова – известная российская переводчица. Когда она исследовала творчество Великого Барда, ее охватило неясное, интуитивное ощущение: под маской Шекспира скрывается не один, а двое авторов. Однако обо всем по порядку.

Исследуя материалы и документы английского Ренессанса, Литвинова натолкнулась на работы известных сатириков

XVII века – Джона Марстона и Джозефа Холла. В одной из своих сатир Холл писал о некоем человеке по имени Лабео, осыпая его градом насмешек. Прототипом Лабео, вероятно, является Шекспир, поскольку упоминаются его работы «Венера и Адонис» и «Исторические хроники». Холл говорит: «Уж коли ты пишешь, пиши один», и далее: «Я ругаю его, но с него, как с гуся вода, – он всегда может спрятаться за другого». Из этого Литвинова сделала вывод, что под псевдонимом Шекспир работали по меньшей мере два автора.

Другой писатель, Марстон, отвечая на сатиру Холла, прямо указал на то, кто кроется под именем Лабео – Бэкон. (Марстон упомянул его девиз «Mediocria flrma» («Золотая середина»). Естественно, впоследствии такое утверждение стало еще одним из аргументов в пользу версии бэконианцев.

Марина Литвинова обратилась к работам Спеддинга – крупнейшего знатока творчества Бэкона, в которых он утверждает, что Бэкон… не обладал поэтическим даром. Это подтвердило ее мысль о том, что под именем Шекспира писали два человека: Бэкон как автор идей, замыслов, прозаических текстов и некто, обладающий поэтическим талантом.

Еще одним доводом в пользу этой идеи стал уже упоминаемый нами портрет Шекспира на титульном листе Первого Фолио его произведений. Кроме уже упомянутых странностей вроде лица-маски, были и другие. Внимание привлекают к себе рукава костюма – левый пришит задом наперед, спереди таким образом оказывалась задняя пройма. Такой казус никто не мог обойти вниманием, его объясняли промахом молодого художника… Но это звучит не очень убедительно. В то время по всей Европе и, в частности, в Англии обычным делом были всевозможные криптограммы, «говорящие» титульные листы. Такие титулы украшали сочинения Кеплера, Бэкона, Бертона, Селенуса. Объяснять особенности титульного листа Первого Фолио ошибкой неопытного гравера значит забыть об этой издательской практике. Первое Фолио делали два самых крупных издателя, за которыми стояли лорд Пембрук и Френсис Бэкон.

Об ошибке не могло быть и речи: они прекрасно знали, каково значение пьес Шекспира, и Первое Фолио издавали на века – для потомков. Тогда в чем дело? Возможно в том, что на портрете изображены две правые руки, одна спереди, другая – сзади. И это означает только одно: авторов было двое.

В свете такого предположения становится понятным, почему на титульном листе первого издания сонетов Шекспир изображен зеркально по отношению портрету на Первом Фолио, причем одна его рука от плеча плотно закрыта накидкой, так, как будто ее и вовсе нет. Этот ребус легко разгадывается: сонеты писал один из двух – Поэт. Интересно, что первое слово подписи к этому портрету было – «зеркально». Эта «зеркальность» нашла место и в других изданиях произведений Шекспира. Так одним из составителей Первого Фолио был известный поэт, друг и соратник Шекспира, а также друг Френсиса Бэкона – Бен Джонсон. Публикацией же сонетов занимался никому не известный издатель, господин Джон Бенсон. Возможно, здесь кроется ключ к разгадке тайны Шекспира?

Исследователи не сходятся во мнениях насчет степени таинственности фигуры Шекспира для современников. Одни полагают, что для людей того времени никакой тайны не было. Круг, в котором вращался автор или авторы этих пьес, был хорошо осведомлен, знал все подробности о жизни тех, кто писал под псевдонимом Шекспир, а некоторые даже делали их героями своих стихов и пьес. Другие исследователи убеждены, что если бы в тайну был посвящен широкий круг лиц, эта тайна неизбежно перестала бы быть таковой.

На наш взгляд, вполне возможно, что авторы так и не раскрыли никому из современников своего секрета. И на то были причины. К концу XVI века размышления над вопросами бытия стали опираться на научные открытия, перевернувшие прежние представления о мире, приходилось создавать и воспринимать новую реальность. Но ломка старого всегда опасна. Опасности обступали ученых и мыслителей, вставших на путь войны с постулатами догматического христианства. В 1553 году в Женеве был осужден и сожжен ученый, врач и астроном Мигель Сервет, в 1600-м в Риме взошел на костер Джордано Бруно. Титанам Возрождения пришлось использовать язык иносказаний, возвышенные аллегории, за которыми зачастую скрывались весьма революционные идеи. Кстати, многие мыслители полагали, что если знания сделаются достоянием слишком широкого круга лиц, благородные идеи и учения станут с течением времени орудием в руках нечистоплотных политиков. Возможно, люди Ренессанса были правы, ведь в наши времена это происходит сплошь и рядом.

В эпоху Возрождения тайны скрывали, а не открывали, а на разгадки лишь намекали. Культу тайны были подчинены и эмблематика, и геральдика. Поэт и гуманист Филипп Сидней, например, взял себе в качестве эмблемы изображение Каспийского моря, потому что по натуре был человеком замкнутым, закрытым, как и этот водоем. Зачастую прибегали к тайнописи разных видов – для того, чтобы обойти какой-то запрет. Это было вполне в духе елизаветинской эпохи, тогда знаменитое выражение «весь мир – театр, и люди в нем – актеры» было, возможно, еще более справедливо, чем сейчас. Итак, если тайна действительно была, в нее были посвящены немногие.

Марина Литвинова предполагала, что одним из двух творцов «Гамлета» и «Ромео и Джульетты» был Бэкон, человек, которого тайны окружали с самого рождения. Некоторые исследователи находят доказательства того, что он был… внебрачным сыном королевы Елизаветы. Он рос при ее дворе, под ее опекой, и она всегда отличала этого красивого и хрупкого ребенка, поражающего взрослых своим умом и разнообразными талантами. Елизавета называла его «своим юным канцлером». На своей брачной церемонии был облачен в пурпурные одежды, что разрешалось только особам королевской крови.

Будучи еще юношей, Бэкон побывал во Франции. Эта страна поразила его. Молодому человеку казалось, что в этой стране поэтов и любви жизнь бьет ключом – в противоположность пребывающей в плену схоластики унылой Англии. И это впечатление только усиливали долгие годы учебы в чопорном и замкнутом Кембридже. Во Франции, казалось, античное наследие находит новую благодатную почву, здесь внутренний мир человека становился достоянием литературы и, наконец, здесь уже был создан общенациональный французский язык. Именно это достижение стало для Бэкона примером, которому нужно было последовать и в Англии. Идея создания общенационального языка вдохновляла его, о такой необходимости он писал в своей работе «О достоинствах и приумножении наук». И можно ли считать простым совпадением тот факт, что эту идею реализовал таинственный Уильям Шекспир, чей словарь превосходил словарь любого из писателей и поэтов мира? Быть может, создание общенационального языка и было той целью, ради которой стоило устраивать мистификацию?

Но кто же был соратником Бэкона, кто помог ввести в заблуждение миллионы людей из разных стран и эпох? Когда мысленным взором окидываешь то время и круг людей, к которому принадлежал Бэкон, пожалуй, первым, на кого следует обратить внимание, оказывается граф Рэтленд. К нему фортуна была более благосклонна, чем к Френсису, хотя поначалу ничто этого не предвещало. Крутая перемена в его жизни, как и у Бэкона, была связана со смертью отца, который умер молодым – в тридцать шесть лет. Одиннадцатилетний Роджер стал пятым графом Рэтлендом, богатым, независимым и знатным. В его распоряжении оказалось несколько замков и богатейшая библиотека. По законам Англии того времени, если отпрыск благородного семейства терял отца, государство брало на себя заботу о его образовании – ведь ему предстояло заседать в палате лордов! Таких детей называли «дитя Короны». Опекуном Роджера стал лорд Бэрли, дядя Френсиса Бэкона. Граф Рэтленд оказался не единственным подопечным родственника Бэкона, в подобной ситуации находились также юные графы Саутгемтон и Бэдфорд. Граф Рэтленд был среди них младшим. Конечно, эти титулованные дети были всего лишь детьми: несчастными, поскольку лишились отцов, но талантливыми, открытыми, бесшабашными. Эти блестящие молодые люди стали друзьями, им предстояло составить цвет английской нации. Они собирались за обеденным столом своего опекуна, где появлялись наиболее знатные и могущественные люди Англии. Нередко там показывался и Бэкон, который стал учителем Рэтленда, будучи старше его всего на пятнадцать лет.

Роджер Рэтленд был щедро одарен природой, все схватывал на лету. У него были великолепные математические способности, необычайная склонность к языкам, безусловный актерский дар. Кроме того, он был поэтом, и это явилось одним из аргументов в пользу того, что Поэтом – соавтором Бэкона – был именно граф Рэтленд. Еще более утверждает в этой мысли странное совпадение. Если посмотреть на карту частных владений Англии XVI века, можно заметить, что буквально в 200–300 метрах от дома Рэтлендов стояли два театра, один из них так и назывался – «Театр» и построен был в в 1576 году – году рождения Рэтленда. В этом театре играла труппа, в составе которой был и актер Уильям Шекспир. Как мы уже говорили выше, «Театр» просуществовал до 1598 года, а позже труппа переехала на другой берег Темзы – в знаменитый «Глобус». Мальчишкой Роджер посещал этот театр, бывал на репетициях, сам разыгрывал сцены. Его воображение, необычайная впечатлительность и романтичность натуры находили здесь для себя отличную пишу.

Так соединилось множество случайных факторов, чтобы создать головоломку, которая до сих пор будоражит воображение исследователей. Соединились Мыслитель, Поэт и Актер. Мыслитель Френсис Бэкон, человек мощного ума, захваченный колоссальными планами в отношении нации и государства, избравший своей музой Афину Палладу, чье имя означает «потрясающая копьем». Поэт – лорд Рэтленд, ученик Бэкона, ученый и путешественник, человек большого поэтического дара. Актер – Уильям Шекспир, который мог изобразить из себя писателя и поэта. Пожалуй, это была его лучшая роль.

Талантливые, каждый по-своему, Бэкон и Рэтленд дополняли друг друга, по сути, создавая интеллект, превосходящий их обоих. Объем активного лексикона Шекспира – 20 тысяч слов, а словарный запас самого Бэкона 8—10 тысяч. Похоже, что именно об этом своем тандеме с Рэтлендом Бэкон писал: «Если бы люди сходили с ума на один лад, то они могли бы ужиться довольно хорошо».

Вас не убедили эти аргументы? Сторонники версии о двойном авторстве шекспировских пьес имеют и другие доказательства относительно того, что их писали Бэкон и Рэтленд.

Владения Рэтлендов, находившиеся невдалеке от «Театра», также примыкали к монастырю Холи-Велл, причем галерея от их дома вела прямо в монастырскую церковь, к хорам. Это обстоятельство объясняет появление известных строк одного из самых печальных сонетов Шекспира – 73-го. Дело в том, что в 30-е годы Генрих VIII распустил монастыри и, в частности, Холи-Велл, с которого были сняты металлические крыши для ремонта Вестминстера. Оголенные хоры стали для Рэтленда символом старости, заброшенности и незащищенности. Об этом он и пишет в 73-м сонете, говоря о своей душе.

То время года видишь ты во мне,

Когда один-другой багряный лист

От холода трепещет в вышине —

На хорах, где умолк веселый свист.

Во мне ты видишь тот вечерний час,

Когда поблек на западе закат

И купол неба, отнятый у нас,

Подобьем смерти – сумраком объят.

Во мне ты видишь блеск того огня,

Который гаснет в пепле прошлых дней,

И то, что жизнью было для меня,

Могилою становится моей.

Ты видишь все. Но близостью конца

Теснее наши связаны сердца!

Еще одним доказательством являются намеки и насмешки над Шекспиром, сделанные еще одним возможным «хранителем тайны о гении» – поэтом Беном Джонсоном. В разные периоды жизни Джонсон в своих пьесах и стихах нападал, жестоко высмеивал, а иногда наоборот – сочувствовал человеку, в котором легко узнается граф Рэтленд. В одной из его комедий герой носит имя Пунтерволо, что значит «летящее копье», прозрачный намек на shake speare. Герой много путешествует и только что вернулся из Италии – в реальности только что вернулся из Италии Рэтленд (он так много путешествовал, что даже в английский словарь национальных биографий вошел как путешественник). В другом своем произведении Бен Джонсон пишет, что муж графини Рэтленд предпочитает тот же романтический стиль, что и ее отец, знаменитый Филипп Сидней. Это уже прямое указание на то, что Рэтленд – поэт. В комедии Джонсона «Празднество Синтии» главный герой Аморфус – поэт, объект бесконечных насмешек автора. Множество мелочей заставляет узнать в Аморфусе Рэтленда. Последний был расточителен, остроумен и экстравагантен. Очевидно, он «подставлялся» под насмешки, возможно, таким позднее был Пушкин, который также многих раздражал и задевал. Но когда после раскрытия заговора Эссекса, в котором участвовал и Рэтленд, он оказался в Тауэре и ему грозила казнь, Джонсон написал аллегорическую пьесу, в которой герою Овилию-млалшему грозит смерть, и автор умоляет о его спасении, ибо он – Поэт. Некоторые исследователи считают, что речь идет о Шекспире. Но актеру Шекспиру смерть не грозила, а Рэтленд ждал ее со дня на день… Еще в 74-м сонете Рэтленд, предвидя такой поворот судьбы, писал:

Когда меня отправят под арест

Без выкупа, залога и отсрочки,

Не глыба камня, не могильный крест —

Мне памятником будут эти строчки.

Наконец, последний аргумент. Сохранился еще один титульный лист того времени – к книге Густава Селенуса «Криптография», вышедшей в 1624 году, вскоре после Первого Фолио. На этом титульном листе нарисована, вероятно, зашифрованная история появления Уильяма Шекспира. Здесь представлены все действующие лица: на нижний гравюре слева стоит Бэкон, по своему обыкновению пышно одетый, и держит над головой пишущего молодого человека геральдическую шляпу. (Недаром он писал: «Я только настраивал струны, чтобы на них могли играть пальцы искуснее моих».) В правой руке он держит шнур, один конец которого прикреплен к поясу сидящего, другой заткнут за пояс старца. Это – алхимический символ змеи, связывающий людей в единое братство, в данном случае Бэкона и Рэтленда. На серии же боковых гравюр видно, как рукописи пьес попадали к настоящему Шекспиру – на них изображен постепенно богатеющий актер.

На этом можно было бы и остановиться, считая, что загадка Шекспира разгадана. Но предложенная версия – одна из множества, и потому мы продолжим поиски истинного Автора.

Шекспир-Рэтленд?

Если хочешь, чтобы другие молчали, молчи об этом первый.

Сенека Младший

Одной из популярных версий, по-своему раскрывающих загадку Шекспира, является рэтлендовская теория. Ее выдвинул в 1907 году Карл Блейбтрей, а в 1918 году исследования в этом направлении были продолжены бельгийцем Дамблоном.

Русский читатель мог познакомиться с этой версией благодаря книге Шипулинского «Шекспир-Рэтленд», изданной еще в 1924 году. Автор этой книги был убежденным сторонником и пропагандистом этой теории и не жалел резких слов в адрес Шекспира из Страдфорда и авторов официальных биографий. Шипулинский считал, что для того, чтобы отождествлять неграмотного мясника, торговца, «кулака» и ростовщика с автором бессмертных трагедий, мало быть слепым, надо еще не понимать, не чувствовать Шекспира.

Одним из доказательств в пользу рэтлендовской версии является находка, сделанная русским исследователем Пороховщиковым, который работал в архиве родового замка Рэтлендов Бельвуар и обнаружил там рукопись песни из пьесы «Двенадцатая ночь» Шекспира, написанную рукою Рэтленда. Был ли это оригинал рукописи или же граф своей рукой записал понравившийся ему стих? Попытаемся разобраться, действительно ли граф Рэтленд был автором этих строк.

Несколько лет назад российское шекспироведение пережило шок. Это было связано с выходом в свет книги Ильи Гилилова «Игра об Уильяме Шекспире, или тайна Великого Феникса». Гилилов произвел обстоятельнейшие исследования шекспировского вопроса и привел в своей книге убедительные факты. Он пытался доказать, что под именем Шекспира писали Роджер Мэннерс (5-й граф Рэтленд) и его жена Елизавета Рэтленд. Эта книга была переведена на многие языки и вызвала большой переполох среди шекспироведов. Труд подвергся жестокой критике со стороны его противников, однако об этом чуть позже. Сейчас необходимо познакомиться с доводами Ильи Гилилова.

Как уже упоминалось выше, Роджер Мэннерс, 5-й граф Рэтленд, был английским аристократом времен королевы Елизаветы и короля Якова I. Рано оставшийся без отца, он стал подопечным лорда Бэрли (дяди Френсиса Бэкона) и воспитанником самого Бэкона. Получив прекрасное домашнее образование, граф Рэтленд продолжил учебу в университете, ведь в те времена считалось, что лишь выпускники университетов являются «настоящими джентльменами». Среди сокурсников Роджер получил прозвище Shake-Speare, или Потрясающий Копьем. Странное совпадение, не так ли.

Илья Гилилов приводит еще ряд доводов в пользу рэтлендовской теории.

Во-первых, Рэтленд владел французским, итальянским, латынью и древнегреческим. Он был эрудированным человеком, его словарь мог состоять из 20 тысяч слов, ведь именно такое количество зафиксировано исследователями в произведениях Шекспира.

Во-вторых, Рэтленд был другом графа Саутгемптона, которому Шекспир посвятил две свои первые поэмы. В то время Рэтленду было 17–18 лет. Из посвящений видно, что поэт и граф Саутгемптон находились на одной ступени социальной лестницы.

В-третьих, Рэтленд проявлял большой интерес к театру, его поместье находилось недалеко от первого в Англии публичного «Театра».

В-четвертых, Рэтленд учился в Падуанском университете вместе с датскими студентами Розенкранцем и Тильденстерном, что подтверждается сохранившимися списками студентов. Как известно, в «Гамлете» эти фамилии носят студенческие приятели принца датского.

В-пятых, во втором издании «Гамлета» появилось более детальное описания замка Эльсинор, как раз после поездки Рэтленда в Данию с посольством.

В-шестых, конец творческой деятельности Шекспира совпадает со смертью Рэтленда – лето 1612 года. В 1613 году Шекспир навсегда уезжает из Лондона в Страдфорд-на-Эйвоне.

В-седьмых, надгробный памятник Шекспиру в церкви Святой Троицы в Страдфорде сооружен теми же скульпторами, которые работали над надгробием Рэтленда в его фамильной усыпальнице.

В книге Гилилова много места уделено анализу сборника стихов Роберта Честера «Жертва любви», изданному в начале XVII века. В нем есть стихотворение «Феникс и Голубь», подписанное именем Shake-Speare. Существует несколько поэтических переводов этого стихотворения на русский язык. Однако и знаменитый Михаил Лозинский, и переводившая Скотта, Шекспира, Гюго Валентина Давиденкова переводят название стихотворения как «Феникс и Голубка». В нем Фениксом является мужчина, а Голубкой, соответственно, женщина. Гилилов же доказывает, что наоборот – Фениксом является женщина, а Голубем – мужчина, и считает, что в стихотворении под именами Феникса и Голубя выведены Роджер Мэннерс, граф Рэтленд и его жена Елизавета.

В сборнике есть стихотворения других поэтов – Роберта Честера, Бена Джонсона, Джона Марстона и Джорджа Чепмена. Все они также оплакивают некую ушедшую из жизни не имевшую потомства чету, которую связывала только платоническая любовь. Гилилов уверен в том, что сборник – это реквием по людям, которые писали под именем Шекспир, единственный отклик современников на смерть Великого Барда.

Начинаем плач наш гимном:

Верность и краса мертвы.

Феникс с горлинкой, увы,

Сожжены огнем взаимным.

Двое любящих их было,

Но была в них жизнь одна —

В двух, но не разделена:

Так любовь число убила.

Сердца два слились так тесно,

Что просвет неуловим

Между ней и между ним

В их гармонии чудесной.

Так голубка воспылала,

Что могла по праву сметь

Вместе с Фениксом сгореть.

«Я» и «ты» для них совпало.

И смешался ум в понятьях:

Как же два с лицом одним —

«Я», но с именем двойным?

Что ж, одним, двумя ли звать их?

Что же, это стихотворение действительно можно считать настоящей «разгадкой» тайны Шекспира. Между прочим, книга Гилилова способна убедить не только обывателей, она сделала убежденными рэтлендианцами многих ученых-шекспироведов. Рэтленд, как утверждает Гилилов, не желая публиковать пьесы под своим именем, договорился с актером и отдал ему авторство. И помог ему в этом сам Господин Случай: его университетское прозвище и фамилия актера почти одинаково пишутся и произносятся!

Чета Рэтлендов – одна из самых интересных и таинственных супружеских пар Англии XVI века. Их жизнь и смерть были окутаны тайной, несмотря на то, что они принадлежали к «цвету Туманного Альбиона» – Елизавета Рэтленд была дочерью Филиппа Сиднея, известного поэта, кумира целого поколения английской молодежи, приближенного ко двору человека, имя которого было тогда у всех на устах. Сама Елизавета обладала незаурядным даром, достойным, а может быть, превосходящим отцовский. Кроме того, позже она стала падчерицей фаворита королевы графа Эссекса, а ее крестной матерью была сама королева Елизавета! Жить в тени, имея таких родственников, было практически невозможно, но, несмотря на это, о Елизавете Сидней почти отсутствуют какие бы то ни было воспоминания современников, словно на любые упоминания о ней наложено табу. Особенно после того, как она выпита замуж за графа Рэтленда.

Граф Рэтленд – «университетский ум» и путешественник, человек, который, согласно письмам современников, проводил все время в театре в ущерб своим обязанностям при дворе. Храбрый воин, принимавший участие в военных действиях на море и в Ирландии, прекрасно разбиравшийся в морской навигации. Быть может, именно его переживания во время морской экспедиции описаны в шекспировской «Буре»?

Возможно, следует задуматься над странным соответствием между событиями и переживаниями графа Рэтленда и актера Шекспира? Веселое настроение первого периода творчества неожиданно сменяется печалью… Этот необъяснимый поворот, произошедший в 1601 году совпадает с «заговором Эссекса», когда Рэтленд с обнаженной шпагой шел в первых рядах участников мятежа, поднятого его родственником и другом. Дальнейшее известно. Жестокое подавление мятежа, арест, суд. Эссекс поплатился головой, Саутгемптон – свободой, а сам Рэтленд должен был выплатить огромный штраф и был отправлен под надзор родственника в провинцию. Эти трагические события во многом негативно отразились на жизни графа и его здоровье, которым он и так никогда и не блистал. А в творчестве Шекспира с той поры на смену беспечным комедиям пришли трагедии.

Рэтленд умер в возрасте 35 лет в Кембридже в 1612 году. Набальзамированное тело графа доставили в закрытом гробу в его родной замок Бельвуар и тут же ночью предали земле в фамильной усыпальнице, а торжественные похоронные церемонии совершили через два дня. Об обстоятельствах кончины Елизаветы Рэтленд историки долгое время ничего не знали, даже год ее смерти был под вопросом. И лишь сравнительно недавно из сохранившегося письма современника стало известно, что она приняла яд и умерла в Лондоне всего через неделю после необычайно поспешных похорон мужа. Также ночью, без огласки ее захоронили в соборе св. Павла в могиле отца, Филипа Сиднея. Молодая женщина, она не представляла себе жизни без мужа и покинула мир по собственной воле, прожив на свете менее 27 лет.

Жили в согласии, ушли из жизни почти одновременно – вот судьба четы Рэтлендов. А после… Полное молчание современников, которые, казалось бы, не могли не откликнуться на смерть столь заметных личностей. Люди, принимавшие у себя самых известных поэтов и писателей той эпохи, которых иначе называли «поэтами Бельвуарской долины» – по имени поместья Рэтлендов, не удостоились ни строчки? Неужели смерть знаменитого графа Рэтленда и не менее знаменитой Елизаветы, единственной дочери чтимого всеми литераторами Англии Филиппа Сиднея, которая сама была незаурядным поэтом, о чем писали боготворившие ее Бен Джонсон и Фрэнсис Бомонт, осталась незамеченной? Или все-таки эта смерть нашла свой отклик?

Так же, как и смерть великого поэта и драматурга Уильяма Шекспира, смерть бельвуарской четы окружена непостижимым для историков молчанием, причиной которого не могло быть незнание или тем более невнимание. Возможно только одно объяснение: писать об их смерти было нельзя – по общему тайному уговору или завещанию.

1612 год. Именно тогда ушли из жизни Роджер и Елизавета, именно тогда закончилась творческая биография Шекспира. Возможно ли такое совпадение? Сторонники «рэтлендовской теории» убеждены, что Шекспир бросил актерство и покинул Лондон в связи со смертью Рэтленд ов. Его контракт с мистификаторами естественным образом был разорван, и ему предложили покинуть Лондон навсегда.

Зачем же Рэтленду было скрываться под маской и отдавать лавры мировой славы малограмотному ростовщику? Илья Гилилов убежден, что это была тщательно подготовленная и успешно осуществленная литературная игра, причем не единственная в своем роде. Так в свое время в окружении Рэтленда сочинили несколько книг и приписали их перу полоумного пьяницы, которого выставили великим человеком. Читатель был в недоумении. А истинные авторы потешались целых 10 лет, пока тайна не была раскрыта. Возможно, участники одной забавы решили устроить еще более изящную…

Казалось бы, теория более чем убедительная. Однако и страд фордианцев, и антистрад фор дианцев всегда смущал возраст графа Рэтленда, в котором он должен был начать писать пьесы. Вот что пишет Аникст в своей статье «Кто написал пьесы Шекспира»: «Все аргументы в пользу авторства Рэтленда падают, как карточный домик, когда читатель узнает дату рождения графа. Он явился на свет 6 октября 1576 года. А первые пьесы Шекспира, как установлено, шли на сцене начиная с 1590 года. Выходит, что Рэтленд начал писать в 13–14 лет…».

Однако и этому аргументу Гилилов смог найти опровержение. Ведь говоря о малолетстве Шекспира-Ретленда, имеют в виду пьесу «Генрих VI», написанную предположительно в 1590 году. Но, ссылаясь на книгу «Сокровищница Умов» Френсиса Мереза, изданную в начале 1590-х годов, исследователь уточняет, что среди перечисленных в ней пьес Шекспира «Генриха VI» не было, и заявляет: «Итак, главный, решающий довод против авторства Рэтленда – его возраст – несостоятелен».

Неужели действительно загадка разгадана? И Великим Бардом следует назвать графа и графиню Рэтленд? Гипотеза Гилилова нашла своих сторонников. Один из переводчиков, выполнивших полный перевод сонетов Шекспира, Сергей Степанов – в своей книге «Шекспировы сонеты, или Игра в игре» предпринял новый подход к сонетам, по-новому их расположил и дал комментарии к каждому, исходя из убеждения, что его авторы – чета Рэтленд. Светлана Макуренкова, автор книги «Уильям Шекспир. Поэзия. Монологи» смело поместила на титульном листе портрет Рэтленда. Биографией Шекспира в этой книге является биография Роджера Мэннерса, графа Рэтленда.

Гилилов убедил многих исследователей, но не всех. Так известно, что рэтлендианская гипотеза строится во многом на анализе сборника Роберта Честера «Жертва любви» и годе его опубликования. Сохранились только четыре его оригинала: Хантингстонский (дата издания отсутствует); Фолджеровский (датирован 1601 годом); Лондонский (1611 год) и Уэльский (начальные и заключительные страницы вырваны, дата отсутствует). Гилилов строит свою теорию, датируя сборник 1612—

1613 годами, связав эту датировку с годом смерти супругов Рэтленд. Однако упорный оппонент рэтлендовской теории Борис Борухов, сообщает, что обнаружил документ, который ставит на гипотезе Гилилова крест. Документ представляет собою дневник одного из современников Шекспира из Страдфорда, в котором упоминается книга Роберта Честера. Документ подлинный, находится в хорошем состоянии, хранится в одном из крупных архивов и точно датирован. Он не оставляет никаких сомнений в том, что автор дневника держал сборник Роберта Честера в руках через несколько лет после выхода его первого издания, которое состоялось в 1601 году, и за несколько лет до публикации его второго издания в 1611-м. Таким образом, Честеровский сборник был действительно опубликован в 1601 году, и дата «1601», проставленная на его титульном листе, подлинная, а не мистифицированная, как утверждал Гилилов. И потому ни граф Рэтленд, ни его жена, графиня Елизавета, прототипами стихотворения Шекспира о Фениксе и Голубе быть не могут, поскольку Шекспир в 1601 году оплакивает своих аллегорических героев как умерших, а Роджер и Елизавета умерли одиннадцатью годами позже. Если документ, о котором пишет Борухов, действительно существует, Роджера Мэннерса и его жену можно исключить из списка претендентов на авторство произведений Шекспира.

Заговор Шекспиров?

Тайной не пребудет слово.

Есть тайна двух, но тайны нет у трех,

И всем известна тайна четырех.

Фирдауси

Еще одну оригинальную версию выдвинула российская исследовательница Инна Степанова. Согласно ее исследованиям, Великим Бардом можно назвать не одного и даже не двух-трех авторов. Этих авторов множество, и потому «шекспириаду» можно рассматривать как антологию английских поэтов XVI–XVII веков. Как же она пришла к такому выводу?

Степанова обратила внимание на то, что «шекспировский вопрос» возник давным-давно. еще в XVII веке, когда английский писатель Роберт Грин в своем памфлете «На грош ума, купленного за миллион раскаяния» советовал писателям не доверять актерам: «Ибо есть среди них ворона-выскочка, украшенная нашим оперением, кто с сердцем тигра в шкуре актера считает, что может помпезно изрекать белый стих, как лучшие из вас, и абсолютным Джоном-фактотумом в своем собственном чванстве воображает себя единственным потрясателем сцены в стране… Пусть эти обезьяны подражают вашим прошлым шедеврам, но никогда больше не знакомьте их с вашими новыми восхитительными созданиями». (Этот литературный пассаж требует толкования. «Фактотум» переводится как «доверенный слуга», «мастер на все руки», «человек на побегушках»). Через несколько дней после публикации памфлета, а точнее, – 3 сентября 1592 года, Грин скончался, после того как на дружеской пирушке «злоупотребил красным рейнским вином и маринованной селедкой».

Исследовательница полагает, что памфлет был направлен против Шекспира – актера театра «Глобус». Прежде всего потому, что «потрясатель сцены» – это замаскированное указание на Shakespeare (Шекспира) – «потрясающего копьем». В третьей части «Генриха VI», написанной и поставленной в начале 1590-х годов, есть фраза: «Сердце тигра в шкуре женщины». Грин опять меняет одно слово: «Сердце тигра в шкуре актера», но фраза узнаваема, это намек на Шекспира-актера, который якобы использовал тексты других писателей.

Но чем именно Шекспир вызвал такую резкую критику и за что его наградили кличкой Фактотум? Были ли основания для этого?

Биография Шекспира сообщает, что он появился в театральной труппе в конце восьмидесятых годов XVI века. В театральные сезоны 1589–1591 годов были поставлены спектакли по хроникам Шекспира «Генрих VI» (вторая и третья части), а после явного успеха спектаклей в 1591 году была поставлена и первая часть «Генриха VI». Официального сообщения об авторе-драматурге не было, а сами драмы не издавались до 1623 года. Любопытно, каким образом за такое короткое время работы Шекспира в театре, при таком незначительном количестве «написанных им» драм-хроник к августу 1592 года он сумел вызвать у Грина столь отрицательное отношение? Какие могли быть у Грина сведения или подозрения относительно Шекспира-драматурга?

Инна Степанова выдвинула несколько предположений.

Первое предположение. Есть точка зрения, разделяемая многими шекспироведами, что некоторые проблемы, затронутые в ранних произведениях Шекспира, были подсказаны ему талантливым и знаменитым современником – драматургом Кристофером Марло. Это касается возможно, сюжетов ранних хроник, образа Шейлока и некоторых других героев. Марло даже считали соавтором некоторых ранних пьес Шекспира – «Генриха VI» и «Тита Андроника». Во всяком случае, об этом написано в статье о Кристофере Марло в «Краткой литературной энциклопедии». Тем не менее, никаких данных, подтверждающих соавторство и вообще личное знакомство Шекспира и Марло, не существует. Степанова так объясняет факт схожести некоторых драматургических приемов и образов: при создании этих произведений, кем бы они не были написаны, использовались рукописи Марло, изъятые у него во время гласных и негласных обысков, а то, что они имели место, зная обстоятельства жизни этого литератора, сомневаться не приходится.

Второе предположение. Актер Уильям Шекспир был нанят главой тайной полиции сэром Уолсингемом в качестве «живого псевдонима» для драматических и поэтических произведений неизвестного нам автора, как уже написанных, так и будущих. Таким образом этот автор получил возможность писать и опубликовывать свои произведения под фамилией «Шекспир».

Таинственный автор писал, а Шекспир давал произведениям свое имя, получая оговоренный гонорар за фамилию и молчание. Таким образом было обеспечено сохранение тайны. Возможно, именно этими щедрыми гонорарами и объясняется, как именно Уильяму Шекспиру из Страдфорда удалось так быстро разбогатеть и купить паи в театральной труппе, здании театра и в аренде земли под ним, дом в Лондоне, единственный жилой каменный дом в Страд форде, сады, угодья, и при этом давать деньги в долг под солидный процент. Высоким покровительством можно объяснить и тот факт, что Шекспир из Страдфорда в декабре 1596 года получил «дворянство с гербом».

Мог ли Грин знать о «тайне Шекспира»? Возможно. Сам автор памфлета учился в Кембридже, где был активным участником студенческих гулянок, получил степень магистра, но оставил жену с ребенком, промотав ее приданое, и совсем опустился. Вскоре он сошелся с сестрой какого-то бывшего бандита, которая родила ему ребенка. Потом опомнился, взялся за ум – написал «На грош ума…», но заболел и умер. Глядя на эту бурную биографию, можно предположить, что Грин не миновал роли осведомителя или даже агента тайной полиции и вполне мог знать о роли Шекспира в жизни Марло.

Английская разведка в то время заслуженно считалась лучшей в мире. Возглавлял ее сэр Френсис Уолсингем. В Кембридже у него были агенты среди студентов. В частности, он завербовал друга своего племянника Томаса – Кристофера Марло и неоднократно посылал того за границу. Марло закончил Кембридж в 1587 году, отказался от сана священника, уехал в Лондон и стал профессиональным драматургом. После постановки двух частей его трагедии «Тамерлан Великий» и создания драмы «Трагическая история доктора Фауста» Марло был признан первым поэтом Англии. У него был огромный авторитет, особенно среди простолюдинов и молодежи. Но, видимо, слава вскружила ему голову, а свободолюбие привело к отказу от англиканской веры и богохульству. К тому же Марло был изобличен как двойной агент. Его неоднократно арестовывали, производили обыски, изымали рукописи…

18 мая 1593 года Тайный совет постановил в очередной раз арестовать Кристофера Марло. Его задержали в доме сэра Томаса Уолсингема, но отпустили, запретив выезд из Лондона. 30 мая 1593 года в пьяной драке в таверне пригорода он был убит – заколот ножом во время ссоры. Так окончилась жизнь того, кто через несколько лет будет признан «великим предшественником великого поэта Уильяма Шекспира». Другом, соавтором Марло и, возможно, также и сотрудником английской разведки был Роберт Грин.

Казалось бы, какое отношение имеет Кристофер Мало к «тайне Шекспира»? По мнению Степановой, самое непосредственное. Ведь «шекспириада» задумывалась и осуществлялась как своеобразный «ответ Марло», в котором бы его слава лучшего поэта Англии XVI века поблекла перед славой «великого Шекспира». В этой концепции роль актера Уильяма Шекспира незначительна – он хранил тайну «поэта Шекспира», получая гонорары до 1612 года, когда необходимость в его содержании отпала, поскольку в «Королевском театре» собралась группа молодых и талантливых драматургов.

Увы, эта версия не выглядит убедительной. Неужели можно предположить, что все знаменитые и любимые во всем мире произведения Шекспира создавались лишь для того, чтобы «насолить» двойному агенту, пьянице, клятвопреступнику и богохульнику, к тому же покойному, – Кристоферу Марло?

Однако выдвинутая Степановой гипотеза настолько любопытна, что заслуживает более подробного изложения. Исследовательница разделила творчество Шекспира на две части – «шекспириада» и «сонеты». Согласно ее версии, тайна Шекспира была на самом деле известна многим – это была своеобразный коллективный проект наиболее талантливых аристократов времен правления королевы Елизаветы и короля Якова. Но кто же именно был автором?

«Сонеты» могут поспособствовать ответу. Если считать, что в сонетах нет ни одной буквы, не пережитой, не прочувствованной поэтом, и что именно сонеты – ключ, отмыкающий сердце поэта, их написавшего, то можно предположить, что их истинным автором был английский аристократ Генри Хансдон. В июле 1596 года, чувствуя приближение смерти, он привел в порядок свои дела и подготовил к изданию сонеты. Сделал он это для того, чтобы исполнить обещания, данные своему сыну Джорджу, а также графу Саутгемптону и Смуглой Леди – Эмили Боссано, а это было обещание прославить их в сонетах «на века». Хансдон не имел никакого отношения к игре под названием «Шекспир», в которую были вовлечены талантливые поэты из высшего света Англии, связанные кровными узами или же узами дружбы. Эти молодые люди, которым покровительствовали правители Англии, создали «шекспириаду».

Однако вернемся к сонетам. Их автор решил, что имени своего не откроет, но даст «ключ» к раскрытию тайны всем, кто сможет им воспользоваться. Отобрав 150 сонетов (10 венков), первые 18 из них он пронумеровал. Это сонеты посвящены сыну и объединены одной темой – уговорами жениться и оставить наследника. Остальные сонеты поэт пронумеровал произвольно, чем нарушил хронологию, усложнив работу исследователей. К тому же многие сонеты написаны так, что непонятно, к кому они обращены – к мужчине или женщине и, конечно, там не упоминаются имена. Инна Степанова расшифровывала их, используя точный подстрочный перевод и сопоставляя основные события жизни Хансдона и его предполагаемых респондентов, обозначенных в сонетах.

На авторство Хансдона указывают, по ее мнению, два сонета – 135-й (это последний номер из серии «Юноше») и 136-й – последний в серии «Женщине». Эти парные сонеты на одну и ту же тему, удивительно остроумные по содержанию и форме, подводят к пониманию тайны. В таинственных литерах «WH», которые традиционно рассматриваются исследователями как инициалы того, кому посвящены сонеты, Степанова увидела следующее: «Н» – это Henry или Hunsdon, Will – не имя, а «желание», следовательно, автор говорит о желании Henry, о желании Hunsdon. То есть «Сонеты» появились по желанию Генри Хансдона…

Исследовательница, полагающая, что на самом деле творчество Великого Барда – это коллективное творчество многих авторов, не приводит никаких других имен творцов «шекспириады», кроме лорда Хансдона, полагая, что остальными займутся другие сторонники этой версии. Но последняя так и не получила распространения, прежде всего из-за своей сложности.

Тесно связано с версией Инны Степановой весьма распространенное мнение о том, что автором всего написанного Уильямом Шекспиром является Кристофер Марло. Если эта российская исследовательница настаивает на том, что «шекспириада» – это тайный заговор, составленный для того, чтобы умалить славу английского драматурга и предшественника Шекспира Марло, то другая часть антистрадфордианцев полагает, что «шекспировский вопрос» иначе связан с перипетиями «тайной войны» против него. Наиболее известный защитник кандидатуры Марло – американский журналист Калвин Гофман – издал в 1955 году нашумевшую книгу, в которой попытался доказать теорию Шекспира-Марло.

Кристофер Марло как «кандидат в Шекспиры» коренным образом отличается от других кандидатур тем, что он был действительно драматургом, и притом гениальным. Если бы не ранняя смерть, то у Шекспира, вероятно, был бы среди современников действительно равный ему соперник. Но, как мы уже писали, Марло погиб 29 лет отроду, в 1593 году, когда подавляющая часть произведений Шекспира еще не была написана.

Это, казалось бы, непреодолимое препятствие не смущает сторонников кандидатуры Марло, у которых находится ответ на любое возражение. Чтобы понять их аргументацию, надо напомнить несколько фактов из жизни Марло, о которой, между прочим, мы знаем не намного больше, чем о жизни Шекспира. Родившись в тот же год, что и Шекспир, сын сапожника из Кентербери Кристофер Марло сумел закончить Кембриджский университет и получить степень магистра. Еще в университете он поступил на службу к Френсису Уолсингему – начальнику английской разведки. Это не было чем-то из ряда вон выходящим. Агентами секретной службы были и другие представители тогдашнего литературного и театрального бомонда, например, шотландский поэт Энтони Мэнди, действовавший в английском колледже в Риме, драматург и актер Мэтью Ройстон, рано умерший талантливый драматург Уильям Фаулер, и, возможно, Бен Джонсон.

Известно, что Марло учился в Кембридже, однако в феврале 1587 года молодой человек не пришел на занятия, никого заранее не предупредив. Для сегодняшних студентов это нормальная ситуация. Но в те времена пропущенные занятия могли стать поводом для исключения. Итак, студент исчез, не сообщив никому, куда уехал. Вернулся он только через полгода – в июне. Когда же университетские власти вздумали было строго допросить студента о причинах его продолжительной отлучки, из столицы им намекнули на неуместность подобного любопытства. Чем же был занят молодой человек во время отъезда? Марло в качестве тайного агента Уолсингема или одного из его помощников посетил страны континентальной Европы. Он выдавал себя за неофита – человека, недавно перешедшего в католицизм. Марло заезжал в Реймс, где в то время находился один из центров подготовки католических священников из англичан-эмигрантов, там будущий драматург беседовал с отцом Парсонсом. Резко отзывавшемуся о королеве Елизавете студенту рассказывали о планах католического подполья в Англии.

Однако позднее отношения Марло с правительством явно испортились. Он примкнул к вольнодумному кружку блестящего мореплавателя и ученого Уолтера Ралея. Иезуиты утверждали, что Ралей и его друзья богохульствовали: например, говорили, что не зря слово «Бог» (God), прочитанное наоборот, дает слово «пес» (Dog). В правительственных кругах на кружок Ралея тоже смотрели с недоверием. Шпионы Роберта Сесила ведь не могли знать, что через три века часть усердных антистрадфордианцев объявит, что кружок занимался «коллективным написанием» пьес, которые приписали потом актеру придворной труппы Уильяма Шекспира.

Марло обвинили в атеизме и хотели предать суду. 20 мая 1593 года его вызвали на заседание Тайного совета. Однако он не был арестован, его обязали только каждый день отмечаться в канцелярии Совета до тех пор, пока не будет вынесен приговор по его делу. Неизвестно, чем было вызвано это относительно милостивое решение Совета – недостаточно обоснованным обвинением, какими-то сохранившимися у Марло связями или намерением вновь использовать его в интересах разведки. А может быть, сотрудники тайных служб попросту хотели втихомолку покончить с вышедшим из-под контроля и слишком много знавшим писателем, не связывая себя официальным судебным процессом.

Таким образом, Марло был отпущен до нового решения Совета, но оно так и не состоялось, так как через десять дней подсудимый был убит. Известно, однако, что Тайный совет за это время получил дополнительные обвинения против Марло, содержавшиеся в доносе одного из агентов – Ричарда Бейнса. Обвинения были, очевидно, настолько серьезными, что копия доноса Бейнса была направлена королеве. В этой бумаге отмечалось, что донос поступил 2 июня, то есть Марло в это время был уже два дня как мертв. В самой же копии указывалось, что Марло умер через три дня после получения Советом доноса. Очень странное обстоятельство, если это только не результат ошибки переписчика, который собирался, вероятно, написать: за три дня «до», а указал – через три дня «после» получения доноса наступила смерть неблагонадежного сочинителя пьес. Ибо иначе трудно понять, почему ничего не упоминается о действиях, которые должен был бы предпринять Совет, будь Марло еще жив в момент доставки документа. Таким действием мог быть только приказ о немедленном аресте.

Необходимо отметить еще один многозначительный факт. В доносе Бейнса наряду с Марло названы сэр Уолтер Ралей и математик Гарриот и указано, что обвинение должно быть распространено на ряд других связанных с ними высокопоставленных лиц, имена которых будут названы позднее. В копии доноса, посланной Елизавете, имя сэра Ралея было опущено.

Как же случилось, что Марло погиб? Произошло это в Дептфорде – селении, расположенном в нескольких милях от

Лондона. 30 мая 1593 года за одним столом в обыкновенном трактире собралась «мужская компания» из четырех человек: карточный шулер Инграм Фризер, его помощник и вор Николас Скирс, правительственный шпион и провокатор Роберт Пули, а четвертым был человек, которого, казалось бы, странно было встретить в такой компании, – Кристофер Марло. В трактире, принадлежавшем некоей Элеоноре Булл, они, как отмечалось позднее в протоколе, составленном следователем, «пообедали и после обеда мирно прогуливались, бродили по саду, примыкавшему к указанному дому, вплоть до 6 часов вечера. Вслед за тем они вернулись из упомянутого сада и совместно поужинали». После ужина Марло улегся на кровать в своей комнате, тогда как трое его компаньонов уселись на скамейку спиной к своему знакомому. Инграм Фризер сидел посередине. Вскоре возник спор. Фризер и Марло обменялись резкими словами – речь шла о денежных расчетах. Марло в ярости схватил нож, который болтался у его противника на ремне за спиной, выхватил его из ножен и ударил Фризера рукояткой, нанеся легкую рану. Фризер успел помешать Марло, схватив его за руку. В последовавшей схватке, говоря словами того же протокола, Фризер «вышеупомянутым кинжалом стоимостью 12 пенсов нанес названному Кристоферу смертельную рану над правым глазом глубиной два дюйма и шириной один дюйм; от смертельной раны вышеназванный Кристофер Марло тогда же и на том же месте умер». В течение длительного времени друзья Марло не знали обстоятельств его трагической гибели. Многие считали, что он пал жертвой чумы. По заключению же медиков, рана, подобная той, которая описана в протоколе, не должна была вызвать мгновенную смерть. Еще более странной на первый взгляд была судьба убийцы. Сначала его посадили в тюрьму. Однако уже через месяц он был помилован Елизаветой на том основании, что действовал в порядке самообороны. Этот факт выглядит более чем подозрительно, ведь подобная королевская милость редко оказывалась так быстро после свершения преступления. Еще более настораживает тот факт, что брат умершего в 1590 году министра Френсиса Уолсингема, который давал тайные поручения Марло, сэр Томас Уолсингем, также бывший покровитель драматурга, немедленно принял Фризера к себе на службу! Причем оказалось, что под началом Уолсингема убийца Марло служил ранее и продолжал это делать и двадцать лет спустя: его использовали для выполнения особо «деликатных» и уголовно наказуемых дел.

Интересно также еще одно обстоятельство. В мае 1593 года Роберт Пули (другой участник той достопамятной встречи в театре) уехал из Англии в Гаагу с очередным шпионским поручением. В день, когда был убит Марло, он только что возвратился с секретной информацией для сэра Томаса Уолсингема и после встречи с хозяином спешно направился в Дептфорд, в дом Элеоноры Булл, где встретился с Марло, Фризером и Скирсом. Вряд ли он сделал это по собственной инициативе. Однако зачем Марло – в то время уже не безусому юнцу – было проводить время со столь подозрительными и опасными личностями, если только он не знал твердо, что они получили приказ оказать ему помощь?

Долгое время в распоряжении исторической науки были лишь сбивчивые показания современников, передававших ходившие тогда слухи о том, как произошло убийство. В 1820 году один из ученых направил в городок Дептфорд письмо к местному священнику с просьбой поискать какие-либо сведения об этом событии в церковноприходских реестрах, в которых записывались рождения, браки и смерти. В ответ священник прислал выписку, гласившую: «1 июня 1593 года Кристофер Марло был убит Френсисом Арчером». Сто лет спустя, в 1925 году английский ученый Лесли Хотсон отыскал в государственном архиве подлинник заключения, составленного следователем, и приговор присяжных заседателей относительно убийства Марло. Присяжные сочли, что Марло был убит 30 мая 1593 года Инграмом Фризером, действовавшим для самозащиты. Убийство произошло в присутствии свидетелей – Скирса и Роберта Пули.

Сторонники версии Марло – Шекспир, конечно, не преминули воспользоваться разночтениями в имени убийцы. Калвин Гофман построил вполне убедительную гипотезу, согласно которой Марло опасался нового вызова в Тайный совет, пыток и осуждения. Чтобы их избежать, он обратился к сэру Томасу Уолсингему, который помог инсценировать убийство. Причем для этого он вовлек в заговор не только своих слуг и подчиненных – Пули, Фризера, Скирса, но и следователя по фамилии Данби, который провел следствие с непонятной торопливостью, не допросил даже хозяйку дома Элеонору Булл и приписал убийство неизвестному человеку – Арчеру, лишь потом заменив его имя на имя Фризера. Так может быть, драматург все-таки не умер, а вместо него убили какого-нибудь заезжего моряка, которого никто не знал в Дептфорде и которого было легко выдать за Марло? Возможно. Но что в таком случае стало с самим драматургом? По версии Гофмана, он некоторое время скрывался в имении Уолсингема, потом уехал на континент и в течение долгих лет посылал в Англию пьесы, которые прославились как шекспировские.

Теория остроумная, но она не опирается практически ни на какие доказательства. Гофман в первую очередь обращает внимание на то, что произведения Шекспира стали появляться вскоре после 30 мая 1593 года, то есть после смерти или же инсценировки смерти Кристофера Марло. Косвенным доказательством он считает и то, что в пьесах Шекспира и в пьесах Марло есть довольно много похожих мест. Также исследователь утверждает, что в некоторых шекспировских драмах будто бы содержится намек на судьбу Марло и что сонеты, посвященные таинственному «W. Н.», в действительности были адресованы Томасу Уолсингему, фамилию которого иногда писали через дефис – Walsing-Ham.

Но, увы, до тех пор пока Гофман и его сторонники не смогут привести хотя бы одно свидетельство того, что Марло видели живым после 30 мая 1593 года, можно утверждать, что эта теория основана на чистой фантазии, догадках и интуиции. По существу, как ехидно заметил один из страдфордианцев, единственное доказательство в пользу авторства Марло сводится к тому, что его убили, а Шекспир остался жить в годы, когда были написаны шекспировские пьесы.

В 1953 году в Кембриджском колледже «Корпус Кристи», в котором училось немало известных писателей, политиков и ученых, делали ремонт комнаты, почти не переделывавшейся с XVI века. Под толстым слоем штукатурки, относившейся к более позднему времени, была найдена раскрашенная доска. Тщательное исследование выявило, что на ней изображен какой-то молодой человек. Надписи под портретом не было. Однако это не смутило Калвина Гофмана. Он уверен, что на портрете изображен Кристофер Марло. И этот портрет похож на известный портрет Шекспира, опубликованный в Первом Фолио.

Намек на обстоятельства псевдосмерти Марло он усматривает в шекспировской комедии «Как вам это понравится». Там шут Оселок заявляет: «Когда твоих стихов не понимают или когда уму твоему не вторит резвое дитя – разумение, это убивает тебя сильнее, чем большой счет, поданный маленькой компании». Последняя фраза буквально переводится так – «большая расплата в маленькой комнате». Ну чем не намек на трагическую сцену в маленькой комнате дептфордской гостиницы?

Стараясь найти подтверждение своим догадкам, Гофман пошел на крайние меры. После долгих хлопот было получено разрешение разрыть могилу Томаса Уолсингема, где надеялись обнаружить рукописи Марло. В 1956 году могилу раскопали, и разочарованный Гофман должен был заявить: «Мы нашли песок, нет ни гроба, ни бумаг, один песок». В прессе иронически отметили, что пустота могилы отлично подчеркнула пустоту теории.

Как бы ни хотелось некоторым исследователям доказать, что произведения, приписываемые перу Шекспира, созданы Кристофером Марло, остается непонятным несколько моментов: если бы Томас Уолсингем действительно хотел помочь Марло, то между 20 мая и временем поступления нового доноса в Тайный совет он мог бы без труда организовать ему бегство за границу, не прибегая к громоздкой инсценировке убийства, подкупу свидетелей и должностного лица. Стал бы сэр Томас так рисковать своей репутацией? Пошел бы на должностные нарушения, которые, если открывшись, грозили арестом и следствием уже не только Марло, но и самому Уолиснгему? Скорее всего, нет. Что же касается расхождений в фамилии убийцы, то это, как показал еще в 1925 году Лесли Хотсон, было результатом ошибки священника, который плохо понимал скоропись елизаветинского времени. Одной из особенностей скорописи является пропуск определенных букв, сложная система сокращений слов и даже целых фраз, особенно цитат из Библии. Да и сами буквы писались совсем иначе, чем сейчас, и даже иначе, чем в XIX веке. И потому священник принял в фамилии Фризер, записанной со строчной буквы и через удвоенное «ф» (ffrizer), первые две буквы за одно большое А и просто «домыслил» остальные буквы. Так в деле возникла фамилия Арчер. Если посмотреть на фотокопию записи в регистрационной книге прихода, приведенную в книге Хотсона «Смерть Кристофера Марло», можно прочитать фамилию Фризер, что доказывает ошибку священника.

Более убедительна, на наш взгляд, версия, согласно которой Фризер, Скирс и Пули, которые оставались на службе в разведке, были вовлечены в заговор с целью не спасти, а, напротив, уничтожить Марло. И Томас Уолсингем в этом случае выполнял указания властей. Причиной, побудившей избавиться от Марло, мог быть не только его атеизм, в котором обвиняли драматурга, но и какие-то столкновения секретной службы с бывшим разведчиком и великим драматургом. А может быть, и боязнь Томаса Уолсингема, что Марло под пыткой выдаст какие-то тайны… В любом случае, по-видимому, не стоит искать документы, подтверждающие или же опровергающие эти догадки. Ведь во главе разведки при Елизавете стояли умелые и осторожные люди, которые не стали бы хранить «лишние» документы. Так что вряд ли историки в архивах смогут найти уцелевшие свидетельства причастности королевских министров к тому случаю в городке Дептфорде.

Следует добавить, что Шекспира до 30 мая 1593 г., возможно, вообще не было в Лондоне. Ведь первые сохранившиеся документальные свидетельства о нем как о столичном актере относятся к декабрю 1594 года. Шекспиру в это время было уже 29 лет, но он еще не проявил себя как писатель. А якобы посвященный Шекспиру в 1592 году рассказ Грина о «потрясателе сцены» относится, скорее всего, не к Шекспиру, а к другому актеру, возможно, Эдварду Аллену.

В отличие от Шекспира, Марло, который был всего на восемь недель его старше, к 1593 году уже достиг известности. Он был автором привлекших внимание публики пьес. Против версии «Марло-Шекспир» свидетельствуют и расхождения во взглядах Кристофера и Шекспира – они являлись сторонниками противоборствующих политических сил. Шекспир был связан со сторонниками графа Эссекса, а Марло был близок к Ралею, непримиримому врагу Эссекса. Есть основание считать, что в шекспировской комедии «Бесплодные усилия любви» даже содержатся сатирические выпады против Ралея, который, возможно, выведен в пьесе в виде комического персонажа дона Адриано де Армадо, «чудака-испанца». Мог ли Марло написать эти строки? Вряд ли.

Неудачные попытки Гофмана не помешали появлению других работ, поддерживавших авторство Марло – одного или в сотрудничестве с кем-то. Примером может служить изданная в 1968 году работа Д. и Б. Уинчкомбов «Действительный автор или авторы Шекспира». В этой книге делалась попытка поставить под сомнение факт убийства Марло и утверждалось, что драматург был еще более глубоко, чем предполагают, вовлечен в многие сражения «тайной войны». При этом отдельные интересные наблюдения соседствуют с чистыми домыслами. Уинчкомбы обращают внимание на то, с какой быстротой и категоричностью Тайный совет в своем решении от 9 июня 1587 года вступился за Марло, когда его дело разбиралось руководством Кембриджского университета. В решении, принятом Тайным советом, – в его составе находился и лорд Бэрли, являвшийся одновременно канцлером Кембриджского университета, – говорилось: «Ее Величеству не угодно, чтобы кто-либо, используемый, как Марло, в делах, затрагивавших благополучие страны, подвергался опорочиванию со стороны тех, кто не знал, чем он был занят». Обычно считают, что Марло ездил в Реймс для сбора сведений об иезуитах. Но это лишь воспроизведение ходивших тогда слухов, и не исключено, что их сознательно распускали для того, чтобы скрыть действительную миссию молодого агента.

Все, что нам известно о жизни Марло с 1587 по 1593 год, говорит о наличии у него вполне достаточных средств. Отношение к нему властей оставалось благосклонным. Об этом свидетельствует история с дуэлью. 18 сентября 1589 года Марло должен был драться на дуэли с неким Ульямом Бредли. Кристофер пришел на место назначенного поединка со своим другом поэтом Томасом Уотсоном. Бредли решил сначала скрестить шпаги с Уотсоном, очевидно, считая его более легким противником. Но ошибся – ему, правда, удалось ранить Уотсона, но тот нанес в ответ своему противнику смертельный удар. Через несколько дней власти нашли, что Уотсон убил Бредли в порядке самозащиты. Марло и Уотсона отправили в тюрьму – до очередной сессии суда. Однако драматурга выпустили уже через неделю под залог, а Уотсон оставался в тюрьме пять месяцев.

Важно отметить, что людей, которые свидетельствовали против Марло в роковом 1593 году, постигло суровое возмездие. При аресте 12 мая 1593 года драматурга Томаса Кида, жившего вместе с Марло, были найдены бумаги, которые официально обозначены в официальных протоколах как «порочные и еретические вымыслы, отрицающие божественность Иисуса Христа». Кид утверждал, что бумаги принадлежали Марло и остались с тех пор, как тот снимал это помещение, и что они случайно оказались в бумагах самого Кида. В своих показаниях Кид уверял, что Марло не раз высказывал при нем богохульные суждения, а также говорил о намерении убеждить высокопоставленных лиц принять сторону шотландского короля. Эти показания привели лишь к тому, что Кида оставили в тюрьме, подвергли пытке за «мятеж и ересь» и выпустили на свободу только в 1594 году, незадолго до смерти. Другой донос был послан, как мы уже знаем, неким Бейнсом. Возможно, что это простое совпадение, но второй обвинитель Марло тоже закончил свои дни в 1594 году – на виселице в Тайберне.

Вернемся к самому драматургу. Итак, 18 мая 1593 года был издан приказ об аресте Марло, 20 мая того же года в деле появилась запись, что он предстал перед лордами – членами Тайного совета. Ему было предписано ежедневно являться в помещение Совета до того времени, пока он не получит другого приказания.

По сравнению с наказаниями, постигшими его обвинителей, Марло отделался настолько легко, что возникает вопрос: не было ли ему просто предписано ежедневно посещать Тайный совет до получения нового секретного задания? Между прочим, если бы Марло должен был выполнять это решение совета, он никак не мог утром 30 мая оказаться в Дептфорде и проводить время в обществе Фризера, Скирса и Пули, которые все трое были (явно или неявно) агентами секретной службы. В этой связи то обстоятельство, что убийство произошло в месте, где его расследование должен был вести королевский следователь, а присяжными могли быть люди из находившегося неподалеку, в одной-двух милях, имения Томаса Уолсингема, должно привлечь особое внимание.

В описании убийства Марло, по мнению Уинчкомбов, имеется немало неясностей и темных мест. Особо настораживает, что все участники драмы как будто демонстративно прогуливались в саду, тогда как убийство было совершено в комнате. Роковой удар был нанесен в лицо, что затрудняло опознание тела. Мог ли это быть заговор с целью убийства поэта? По мнению Уинчкомбов, это маловероятно. У Тайного совета, если бы он хотел отделаться от Марло, были для этого куда более надежные средства, как показывает судьба Кида и Бейнса. К тому же Марло быстро бы почуял ловушку. Куда вероятнее, что он был участником представления и что взамен Марло следствию был представлен труп какого-то другого человека. Можно предположить, что драматург и в 1587 году, и после 1593 года выполнял важную тайную миссию при дворе шотландского короля Якова, наследника английского престола. По мнению Уинчкомбов, трактаты, которые сочинял Яков, были написаны не без помощи Марло. Драматург, вероятно, участвовал в восстании Эссекса.

Не ограничиваясь этим, авторы высказывают еще целый ряд подобных догадок, основанием для которых является весьма вольное истолкование отдельных мест из произведений Марло, Шекспира и других современных им сочинений. В результате в числу авторов шекспировских пьес Уинчком-бы добавили графиню Пембрук и еще одного «соискателя» – церковного деятеля, позднее епископа, Джона Уильямса. Если аргументы в пользу соавторства графини Пембрук хотя бы отчасти понятны – она была высокообразованной женщиной, переводчицей и поэтессой, то каковы же основания для возведения на шекспировский трон церковного деятеля? Джон Уильямс был близким другом графа Саутгемптона, которому посвящены поэмы Шекспира, он участвовал в сочинении кембриджскими студентами пьесы «Возвращение с Парнаса», в которой упоминался Шекспир. Будущий епископ, как и Марло, был знаком с графиней Пембрук, а портреты Шекспира, «возможно», срисованы с портретов Джона Уильямса… Известно также, что сей почтенный служитель церкви незадолго до опубликования собрания сочинений Шекспира установил дружеские связи с Беном Джонсоном, написавшим, как известно, предисловие к этому изданию. К тому же герб Уильямса имеет общие черты с элементами страдфордского памятника Шекспиру. Почерк так называемой «Нортумберлендской рукописи», которую бэконианцы считают доказательством, что Шекспир – это Бэкон, оказывается, напоминает почерк Уильямса. Наконец, известно, что бумаги Уильямса сгорели при пожаре в Вестминстерском аббатстве в 1695 году – это ли не свидетельство того, что бумаги были столь важны, что он передал их на хранение для опубликования… (Видимо, через полвека после своей смерти, поскольку Уильямс умер в 1650 году.)

Еще более нелепа следущая идея: оказывается, некоторые портреты Шекспира рисовались и с графини Пембрук, надевшей парик с плешью и привязавшей бороду! Авторы приводят много других аналогичных предположений и «доказательств», которые можно было бы перечислять и перечислять. Но пора остановиться, тем более что уже трудно понять, утверждают ли все это Уинчкомбы всерьез или просто потешаются над своими читателями. Воистину, «кто смотрит на все сквозь очки подозрительности, тому чудятся гусеницы даже в кислой капусте».

Шекспир был женщиной?

В женщине должна быть загадка.

К-ф «Служебный роман»

Многие исследователи, пытающиеся разгадать тайну Шекспира, не могут достаточно внятно объяснить, зачем же было автору скрываться под маской актера Шекспира. Однако если предположить, что автором была женщина, тем более женщина знатная, становится понятным и назначение «маски». Ведь в те времена литературные опыты женщин не поощрялись. В качестве известного исторического примера можно вспомнить, что русская императрица Екатерина II также писала пьесы под псевдонимом, правда, у критиков ее творения не имели успеха. Иное дело – творчество Шекспира…

Американский ученый Робин Уильямс полагает, что в действительности автором этих великих произведений была графиня Оксфордская – Мэри Пембрук. Ее поэтические произведения известны литературоведам, но поскольку на рубеже

XVI века женщина не могла открыто писать для такого «безнравственного» места, как театр, Мэри сочиняла драмы под мужским псевдонимом. В пользу этой теории говорит то, что некоторые сочинения посвящены сыновьям графини. К тому же Шекспира называли «нежным лебедем Эйвона», а лебедь был символом Мэри, и дом у графини стоял на Эйвоне; пережитые ею горести отразились в текстах пьес. Кроме того, эта гипотеза объясняет и бурно обсуждаемую скандальную бисексуальность Шекспира, ведь если двадцать один сонет посвящен замужней темноволосой женщине, то сто двадцать шесть – белокурому мужчине. Робин Уильямс считает, что графиня Мэри адресовала сонеты своей подруге (с которой ее связывали исключительно узы дружбы), а также своему молодому любовнику.

Согласно еще одной популярной версии произведения Шекспира написаны самой королевой Елизаветой. Намеком на авторство явился уже многократно упоминавшийся портрет Шекспира. Если сравнить его с портретами королевы, можно заметить просто удивительное сходство.

Для более же убедительной аргументации следует снова обратиться к сонетам, загадку которых пытались разгадать многие сотни, если не тысячи терпеливых и добросовестных исследователей. Когда были написаны эти «сладкозвучные», как писал один современник драматурга, сонеты, кто вдохновил поэта на их создание, о ком говорится в них?

Большинство серьезных шекспироведов пришли к выводу, что по крайней мере часть сонетов связана с покровителем Шекспира, молодым блестящим аристократом Генри Риели, графом Саутгемптоном. Но это тоже только гипотеза. Антистрадфордианцы постоянно превращают поэтические иносказания в намеки на обстоятельства жизни своего кандидата на титул короля драматургов. Впрочем, самые разные исследователи видят в текстах намеки не только на личность того или иного человека, связанного с Шекспиром, но и на события того времени.

Вторая строфа 107-го шекспировского сонета гласит:

Свое затменье смертная луна

Пережила назло пророкам лживым.

Надежда вновь на трон возведена,

И долгий мир сулит расцвет оливам.

Еще в XIX в. некоторые шекспироведы увидели в этих строках намек на поражение испанской Непобедимой армады. И вот почему. Современник Шекспира Петручио Убальдино в «Трактате об испанском флоте» писал, что боевой строй испанского флота напоминал полумесяц. Рога «луны» были обращены к английскому берегу – командование армады надеялось поймать в образовавшийся полукруг и истребить вражеские корабли. Авторитетный биограф Шекспира Лесли Хотсон присоединился в 1949 году к мнению, что сонет 107 намекает на разгром Армады. Хотсон склонен считать, что есть еще два сонета (123 и 124), содержащие отклик на события конца 80-х годов. Так, в сонете 123 можно прочесть:

Те пирамиды, что возведены

Тобою вновь…

Быть может, здесь имеется в виду реставрация по приказу папы Сикста V четырех египетских обелисков в 1586–1589 годах? В переводе Самуила Маршака, в котором даются все приводимые цитаты, первая строфа сонета 124 передана так:

О будь моя любовь – дитя удачи,

Дочь времени, рожденная без прав, —

Судьба могла бы место ей назначить

В своем венке иль в куче сорных трав.

Однако оригинал допускает и другое толкование. Речь может идти о «пасынке судьбы…, ненавистном для его времени». Хотсон склонен видеть здесь намек на французского короля Генриха III, ставшего ненавистным для парижан (особенно после того, как в конце 1588 года он приказал заколоть герцога де Гиза) и погибшего менее чем через год после этого от кинжала Жака Клемана. Подтверждение этой догадки Хотсон хотел бы видеть и во второй строфе сонета, где поэт говорит о своей любви:

…Ей не сулит судьбы слепая власть

Быть жалкою рабой благополучья

И жалкой жертвой возмущенья пасть.

Последняя строка в буквальном переводе – «пасть под ударом рабского возмущения (thralled discontent)». Таким образом, можно предположить, что сонеты 107–124 написаны в 1588 и 1589 годах. Обратимся теперь к сонету 104.

Ты не меняешься с теченьем лет.

Такой же ты была, когда впервые

Тебя я встретил. Три зимы седые

Трех пышных лет запорошили след.

Три нежные весны сменили цвет

На сочный плод и листья огневые,

И трижды лес был осенью раздет…

Последняя строка при дословном переводе звучала бы так: «Три благоухающих апреля сгорели в трех жарких июнях (Three April perfumes in three hot Junes burn’d)». Если предположить, что сонет 104 появился в 1589 году, первый сонет можно считать созданным в апреле 1586 или 1587 годов (в зависимости от месяца написания сонета 104).

Приведенные выше гипотезы имеют под собой некоторые основания, впрочем весьма шаткие, особенно отнесение первого сонета к весне 1586-го или 1587 года. Оно полностью исходит из недоказуемого предположения, что поэт немедленно откликался на все происходившие события. Это может соответствовать, а может и не соответствовать действительности.

Известный исследователь Д. Э. Суит в опубликованной в 1956 году книге «Шекспир (тайна)» соглашается с этими попытками датировки сонетов, но добавляет к ним и собственную версию. Так в «Ромео и Джульетте» упоминается, что «ныне минуло одиннадцать лет, как произошло землетрясение». Памятное землетрясение в Лондоне, пишет Суит, произошло в 1580 году, следовательно, «Ромео и Джульетта» создана в 1591 году, хотя традиционно эту драму относят к 1594 году. Но такая «подсказка» вызывает сомнения, ведь напрашивается вопрос: почему при упоминании в пьесе о землетрясении в Италии, в Вероне, где развертывается действие «Ромео и Джульетты», обязательно имеется в виду лондонское землетрясение?

Между тем именно такая догадка послужила одним из основных доказательств того, что под псевдонимом Шекспира скрывался не кто иной, как сама королева Елизавета. В чем суть аргументации? Во-первых, объясняет Суит, как следует из вышеизложенного, Шекспиром мог быть лишь человек, который уже в 1586–1589 годах стал лучшим поэтом в Англии – такое заключение делается из ранней датировки сонетов, которые очень быстро стали популярными в лондонской аристократической среде. В 1591 году, после написания «Ромео и Джульетты», этот человек становится лучшим драматургом. Большинство описанных выше претендентов на авторство произведений Шекспира явно не удовлетворяют этому условию.

Суит считает, что только Елизавета могла обладать теми широкими познаниями, тем интеллектом и талантом проникновения в чувства и помыслы людей, которые присущи Шекспиру. Известно, насколько королева была находчива и остра на язык, нет ничего удивительного в том, что в шекспировском словаре столько тысяч слов. Суит, разумеется, обнаруживает сходство между положением, в котором находятся герои шекспировских пьес, и Елизаветой, которую обманывал ее любимый – граф Лестер. К тому же разве не странно, что наряду с волевыми, решительными героинями шекспировских пьес – Порцией, Розалиндой и Виолой – появляются слабые мужчины: колеблющийся Гамлет, ревнивый до безумия Отелло, слепо внимающий льстецам Лир, Кориолан, храбрый воин, (подобно Эссексу), но подчиняющийся женщине с твердым характером – своей матери.

Вдобавок еще одно «доказательство» – Шекспир не сочинил элегию на смерть Елизаветы. И интересный факт – после 1603 года, то есть года смерти королевы, Шекспир не создал ни одного настоящего шедевра, даже если принять традиционную датировку его произведений. После этого года продуктивность драматурга резко падает – не потому ли, что появляются на свет лишь пьесы, написанные Елизаветой ранее? И наконец, последние поэмы («Тимон Афинский», «Перикл», «Цимбелин», «Зимняя сказка», «Буря», «Генрих VII») обнаруживают, по мнению Суита, явное падение творческих сил создателя «Гамлета». Разве это не подтверждение того, что речь идет о пьесах, предшествующих более зрелым произведениям «Шекспира», но опубликованных лишь после кончины подлинного автора – Елизаветы? То, что у королевы были причины избрать псевдоним, это ясно и без особых доказательств. Ей, конечно, нечего было и думать о том, чтобы печатать пьесы под своим именем. Занимательным является и тот факт, что после смерти Елизаветы ее завещание выполнила наперсница королевы Мэри Герберт, графиня Пембрук, героиня сонетов, которые при издании были – тоже возможно – посвящены ее сыну Уильяму Герберту (на титуле значатся таинственные W. Н., может быть, William Herbert?). Та же графиня Пембрук и опубликовала первое собрание сочинений Шекспира…

Пожалуй, эта версия – одна из наиболее убедительных, но, увы, подтверждений того, что Великим Бардом можно назвать английскую королеву, еще меньше, чем доказательств авторства Бэкона или Рэтленда. Пожалуй, если согласиться с высказыванием Ришелье: «Умение скрывать – наука королей», можно сказать, что Елизавета I постигла эту науку в совершенстве.

Загадки первого Фолио

…тайна в человеческой голове и в человеческой груди более недоступна и более сокровенна, чем на дне морском.

Ф. Энгельс

Еще одной интересной версией об авторстве произведений Великого Барда является версия Валентины Новомировой. Она полагает, что «разгадка тайн Шекспира» содержится не только в документах, мемуарах и сочинениях Шекспира. Эта разгадка находится в Первом Фолио – полном собрании пьес Уильяма Шекспира, изданном в 1623 году в Лондоне. И находится там, где ей и положено быть, – на титульном листе. Но сначала несколько замечаний.

Актер Уильям из Страдфорда-на-Эйвоне писал свою фамилию как Шакспер (Shakspere) и стал Шекспиром по иронии судьбы. Некоторые исследователи полагают, что это произошло из-за созвучия его фамилии с псевдонимом того, кто подписывал свои произведения «Shake-speare» – Потрясающий Копьем. Именно так переводится имя, стоящее под творениями Великого Барда, и именно так, через дефис, оно было написано под его первым произведением – поэмой «Венера и Адонис», вышедшей в 1593 году. (К этой поэме мы еще вернемся.) В 1594 году вышло второе произведение – поэма «Обесчещенная Лукреция». Обе поэмы навеяны творчеством античного поэта Овидия, обе довольно слабы, но в «Лукреции» имеется такой эпизод: героиня рассматривает картину, на которой изображены сцены из Троянской войны. Она видит толпу греческих воинов. Они внимают речам Нестора, воодушевляющего их на бой, но среди воинов не видно Ахилла:

Воображенье властно здесь царит:

Обманчив облик, но в нем блеск и сила.

Ахилла нет, он где-то сзади скрыт,

Но здесь копье героя заменило.

Пред взором мысленным все ясно было —

В руке, ноге иль голове, порой,

Угадывался целиком герой.

Выделенные строки при подстрочном переводе будут выглядеть приблизительно так: «Образом Ахилла служит его копье, зажатое в вытянутой руке; сам он, позади, остается невидимым, но не для глаз разума (не для мысленного взора)». В. Новомирова полагает, что эти строки, сюжетно с поэмой никак не связанные, написаны исключительно для того, чтобы объяснить: автор скрылся под псевдонимом – Потрясающий Копьем. Они также поясняют, почему он это сделал. Но, к сожалению, они не раскрывают его настоящего имени. Правда, есть намек: «В руке, ноге иль голове, порой, угадывался целиком герой». Иными словами, по части можно восстановить целое. Однако если исходить из того, то кто бы ни был автором этой поэмы, можно предположить, что он и не хотел, чтобы в образе Ахилла, погибшего под Троей, его узнали. Нам представляется более вероятным, что он намекал на другого человека и хотел, чтобы современники сочли того человека автором этой поэмы. А в 1594 году с Ахиллом современники могли отождествить только одного человека – Филиппа Сиднея, геройски погибшего в Нидерландах в 1586 году.

О Филиппе Сиднее известно, что он был великим поэтом. Современники называли его не иначе как «божественный», «несравненный», «величайший». Его сравнивали с фениксом, восстающим из пепла. Сиднея хоронили как национального героя, а поэты, его современники, оплакали его смерть как невосполнимую потерю для английской поэзии. И это притом, что ни одно произведение Филиппа Сиднея при его жизни опубликовано не было! Незадолго до смерти он распорядился, чтобы все его бумаги были уничтожены. Но его сестра, талантливейшая поэтесса и переводчица Мэри Герберт, графиня Пембрук, не только не сделала этого, но подготовила написанное братом к печати и издала в 1593 году. Есть основания полагать, что ей пришлось немало потрудиться, прежде чем широкая публика, наконец, познакомилась с творчеством великого Сиднея. Во всяком случае, известно, что она была очень привязана к брату и так и не смирилась с его смертью. Интересно и то, что первая поэма Шекспира также вышла в 1593 году, в 1594-м – вторая – та самая, где упоминается Ахилл, потрясающий копьем. Впрочем, предположение о том, что в поэме содержится намек на авторство Филиппа Сиднея, самой Новомировой называется «только предположением… которое к тому же никак не влияет на вопрос о личности Уильяма Шекспира».

Известно, что графиня Пембрук была восторженной почитательницей талантов брата, можно даже сказать, что в ее семье царил культ Филиппа. Да и сама графиня была поэтессой и главой своего рода «литературного кружка», в который входили выдающиеся поэты, например, Джонсон и Флетчер. И все они считали Сиднея своим учителем и преклонялись перед его именем и талантом. Однако слава выдающегося поэта не может основываться только на восторженных отзывах современников, ведь слава мимолетна, и чтобы «сохраниться в веках», необходимо, чтобы и потомки могли познакомиться с творчеством литератора.

Валентина Новомирова полагает, что именно эту заботу и возложила на себя графиня Пембрук и что именно для этого и был придуман в начале 90-х годов XVII века псевдоним – Потрясающий Копьем. Чем же подкрепляются такие догадки?

Не вызывает сомнения тот факт, что начиная с 1593 года пьесы Шекспира регулярно выходили в свет. И так продолжалось до 1612 года. В 1613 году Шекспир покинул Лондон и навсегда возвратился в родные места, где и скончался в 1616 году. Известно также, что в 1623 году был издан весьма объемный фолиант, то есть книга большого формата, в которую вошли все произведения Шекспира, за исключением «Перикла». Эта книга получила название – Первое Фолио (или Великое Фолио). Причем в 1632 году состоялось «переиздание» (Второе Фолио) – точная копия Первого.

Первое Фолио интересно во многих отношениях. Подготовкой книги к печати непосредственно руководили Мэри Пембрук, ее сыновья Уильям, граф Пембрук, и Филипп, граф Монтгомери. К работе над книгой были также привлечены поэты Бен Джонсон и Флетчер (возможно, и иные лица). В Фолио вошли 36 пьес Шекспира, из которых только 16 (по некоторым данным 18) выходили ранее отдельными изданиями. Остальные были предложены читающей публике впервые. Причем, пьесы, издававшиеся ранее, были переработаны, некоторые весьма значительно (например, изданная в 1595 году «Правдивая трагедия о Ричарде, герцоге Йоркском… как она была неоднократно представлена слугами графа Пембрука», в Фолио стала 3-й частью «Генриха IV»). Исследователи творчества Шекспира, особенно те из них, кто отрицает причастность Шекспира из Страдфорда к литературной деятельности, полагают, что некоторых пьесы Первого Фолио написаны другими авторами – Мэри Пембрук, Роджером и Елизаветой Рэтлендами (интересно отметить, что жена графа Рэтленда была дочерью Филиппа Сиднея и, соответственно, племянницей Мэри Пембрук), Томом Джонсом, Флетчером, Френсисом Бэконом…

Возможно, именно этим и объясняется тот поразительный факт, что словарь Шекспира включает 20 тысяч слов, – как говорится, с миру по нитке. И если о причастности большинства из названных (и не названных) лиц можно говорить только на основании сравнения литературного стиля их произведений со стилем пьес Шекспира, то указания на авторство Френсиса Бэкона и Роджера Рэтленда можно найти в самом Первом Фолио. Так, одна из буквиц, которые украшают начало каждой пьесы, вместо орнамента содержит надпись: «Френсис Бэкон». А на Роджера Мэннерса, графа Рэтленда в своем посвящении обыгрывая его фамилию, намекает Бен Джонсон:

…Look how the father’s face

Lives in his issue, even so, the race

Of Shakespeare’s mind, and manners brightly shines

In his well-turned and true-filed lines:

In each of which, he seems to shake a lance,

As brandished at the eyes of ignorance.

В подстрочном переводе А. Аникста эти строчки звучат так: «Подобно тому как облик отца можно узнать в его потомках, так рожденное гением Шекспира ярко блистает в его отделанных и полных истины стихах: в каждом из них он как бы потрясает копьем перед лицом невежества». Эти строки своеобразно истолковал уже упоминавшийся Иья Гилилов. Он обратил внимание на то, что если написать слово «manners», которое в данном контексте выглядит явно излишним, с большой буквы, получится фамилия графа Рэтленда, и сам текст обретет совсем иное значение: «Посмотрите – как черты отца проступают в его потомках, так и дух Шекспира, его происхождение, и Мэннерс ярко сияет в своих великолепно отделанных строках». Возможно, в данном случае Гилилов прав.

Уильяма Шекспира и его Первое Фолио окружают тайны. Почему-то в среде антистрадфордианцев принято считать, что автор пожелал остаться неизвестным. Однако если рассматривать Первое Фолио как ключ к разгадке тайн Шекспира, можно прийти к удивительным выводам: о том, чтобы его имя стало известным, и не только отдаленным потомкам, но и современникам, он особо позаботился при издании Фолио. Чтобы разгадать тайну, надо лишь обладать проницательностью и любопытством, а также взять в руки собрание пьес Шекспира (Первое Фолио) и раскрыть его. Это издание 1623 года начинается стихотворением, подписанным инициалами «В. I.». Стихотворение называется «К читателю». Шекспироведы полагают, что за инициалами «В. I.» укрылся Бен Джонсон. Это стихотворение расположено на развороте слева. А справа от него – титульный лист со знаменитым портретом Уильяма Шекспира. О стихотворении таинственного «В. I.» написано немало (и стихотворение того стоит), но еще больше внимания уделено портрету.

В предыдущих главах мы уже писали о странностях этого изображения – две правые руки, подобие маски на лице, да и само лицо непропорционально велико… Глаза изображены так, будто пытаются заглянуть под маску или за фигуру. Есть и еще одна странность: под камзолом виден еще один камзол. Вот в таком нелепом виде предстает Уильям Шекспир в первом полном издании его произведений. Можно было бы не задерживаться на портрете, сочтя его неудачной работой бездарного художника, если бы не упомянутое выше стихотворение, помещенное на одном с ним развороте, слева от него. Хотя автор стихотворения как раз и призывает читателя не смотреть на портрет и даже объясняет, почему этого не следует делать, однако, по словам Лонгфелло: «Ты выдал свою тайну, как птица выдает свое гнездо, тем, что слишком усердно старался скрыть ее». Если бы не призыв не смотреть на портрет, возможно, что несуразное изображение и в самом деле было бы проигнорировано читателями. Но стихотворение, похоже, для того и поместили рядом, чтобы этого не случилось. Прочитав его, читатель, вольно или невольно, вынужден обратить свой взор на портрет. Вот это стихотворение в том виде, как оно напечатано в Первом Фолио (с сохранением орфографии):

To the Reader

This Figure, that thou here feeft put,

It was for gentle Shakespeare cut;

Wherein the Grauer had a strife

with Nature, to out-doo the life:

O, could he but haue drawne his wit

As well in braffe, as he hath hit His face;

the Print would then furpaffe

All, that was euer writ in braffe.

But, since he cannot, Reader, looke

Not on his Picture, but his Booke.

Хотя стихотворение написано на английском языке начала XVII века, смысл его вполне понятен, хотя сделать адекватный перевод довольно сложно. Дело в том, что при переводе исчезает игра слов и смысла, заключенного в этих словах. На английском же все представляется вполне ясным, поскольку нюансы смысла сохраняются – насколько правильно эти нюансы будут поняты читателем, зависит уже от самого читателя. Итак, дословный перевод:

К читателю

Эта фигура, которая здесь на твое обозрение положена (помещена),

Она для благородного Шекспира вырезана;

Когда (поскольку) Гравер имел борьбу (конфликт)

С Природой (Натурой, Оригиналом), жизнь вышла вон (за дверь):

О, если бы он только нарисовал его разум

На меди так же хорошо, как он схватил

Его лицо, Печать (оттиск) тогда превосходила бы

Все, что когда-либо было написано на меди (медью).

Но, поскольку он не смог, Читатель, смотри

Не на его Картину (Портрет), но его Книгу.

В этом стихотворении содержится следующая игра слов:

• слово «print» может означать как отпечаток гравюры, так и печатный оттиск вообще. Но поскольку здесь это слово написано с большой буквы, следовательно, речь идет об оттиске той Фигуры, которая упоминается в первой строке;

• выражение «that was euer (совр. ever) writ in braffe (совр. brass)» следует понимать не как «все, что когда-либо вырезано на меди» (то есть гравюры), а как «все, что написано в меди (медными литерами, которые специально отливали для печатания книг)», то есть здесь речь идет уже не о гравюрах и портретах, а о типографском тексте, написанном (отлитом) в меди;

• слово «furpaffe» обычно переводят как «превосходила» (совр. surpass – превосходить), однако оно имеет и еще одно значение – «обгонять», «опережать», «стать перед кем-то или чем-то».

Теперь рассмотрим стихотворение с учетом дополнительных смысловых значений слов и начнем рассмотрение не с первой строки, а с третьей. В стихотворении говорится, что если бы Граверу удалось то, что ему не удалось, тогда гравюра опережала бы текст (предшествовала ему) на полном на то основании, но поскольку ему это не удалось, смотреть надо на текст, а не на портрет (гравюру). Иными словами, портрет не должен предшествовать тексту. Но ведь он ему предшествует! Однако автор стихотворения не предлагает читателю перелистнуть страницу, он только настойчиво намекает на то, что читатель должен видеть книгу, а не портрет.

Все эти рассуждения предназначены для того, чтобы подкрепить информацию, изложенную в первых двух строках и особенно во второй строке, поскольку эта строка обладает двойным смыслом. Соответственно, и на русский ее можно перевести двояко. Хотя один вариант перевода уже был предложен выше, для большей наглядности рассмотрим его еще раз:

Эта Фигура, которая здесь на твое обозрение положена (помещена),

Она для благородного Шекспира вырезана…

Этот перевод является общепринятым, но не единственно возможным. Второй возможный вариант перевода:

Эта фигура, которая здесь на твое обозрение положена (помещена),

Это (или она) для того, чтобы благородного Шекспира вырезали…

(Перевод и комментарии В. Новомировой)

То есть гравюру (фигуру) поместили только для того, чтобы читатель вырезал ее из книги, и тогда на нее не нужно будет смотреть. Таким образом, в стихотворении содержится не призыв не обращать внимание на портрет, а призыв вырезать «благородного Шекспира» из книги. Интересно, что если последовать совету таинственного «В. I.», текст книги нисколько не пострадает, ведь лист, на котором изображен портрет, с обратной стороны чистый. А за ним следует лист с посвящением издателей, где написано: «Самой благородной и несравненной паре братьев – Уильяму, графу Пембруку (далее титулы и должности) и Филиппу, графу Монтгомери (далее должности и дифирамбы), лордам. Достопочтенный…»

В книге эта страница оказывается непосредственно под титульным листом с портретом. Если действительно совершить «святотатство» над бесценным изданием и вырезать портрет Шекспира, оставив неприкосновенным заголовок над портретом (как это сделала Новомирова), то можно получить ошеломляющие результаты. Прочтем то, что получилось при наложении страницы с вырезанным портретом на следующую за ней:

«Г-на Уильяма Шекспира комедии, истории и трагедии» (отпечатанные в соответствии с подлинными печатными копиями) братьев Уильяма, графа Пембрука (далее титулы и должности), и Филиппа, графа Монтгомери (далее должности и дифирамбы), лордов. Достопочтенный…»

Таким образом, в результате операции, проделанной в строгом соответствии с указаниями, приведенными в стихотворении «К читателю», появляется новый титульный лист, который можно трактовать следующим образом: «Г-на Уильяма Шекспира комедии, истории и трагедии» – это название книги. Авторами же книги в этом случае являются братья – Уильям, граф Пембрук, и Филипп, граф Монтгомери, лорды.

Необходимо отметить, что титульный лист, образовавшийся после удаления портрета «благородного Шекспира», вполне соответствует английской книгоиздательской практике, согласно которой имя автора помещается не над названием книги, как это принято у нас, а под ним. То есть «все получилось так, как и должно быть».

В свете данной версии рассмотрим еще раз стихотворение «К читателю». Здесь обращает на себя внимание на слово «Grauer» – «гравер». Однако, если в этом слове произвести незначительные изменения, то из «гравера» получится «перчаточник»: grauer – гравер, glouer – перчаточник. Строки приобретают новый смысл – «…Перчаточник противоречит (не соответствует) Натуре (Оригиналу, с которого следовало писать портрет)»…

Не слишком ли мы вольно обращаемся со словами? Могли ли читатели XVII века, как и мы, произвести такого рода замену? Вполне, ведь подобные игры с заменами букв для той эпохи были явлением характерным. В то время поэтическое творчество было неразрывно связано с формотворчеством, поэтому арсенал приемов, позволявших наполнить произведение дополнительным – скрытым, но угадываемым – смыслом, не ограничивался такой простой забавой, как замена буквы. Можно утверждать, что авторы той эпохи были мастерами иносказаний и мистификаций, однако это была своего рода игра, в которой победители не бывали названы, а истина всегда скрывалась. И об этом метко сказал Джордж Бернард Шоу: «Лучше всего сохраняется в тайне то, о чем все догадываются».

Однако вновь обратимся к портрету, который мы вырезали и смотреть на который нам категорически не рекомендовали. На этом портрете изображено не лицо, а скорее маска, хотя, возможно, что и второе лицо, наложенное на первое. Как мы уже заметили, глаза изображенного на портрете стараются заглянуть то ли под маску, то ли за спину. Возможно, что это также еще один из намеков на то, где нужно искать указание на истинного автора, ведь под маской может скрываться какая-то информация. И если вырезать маску точно по контуру, мы увидим слова, набранные на другой странице крупным шрифтом: «Уильям и Филипп, лорды». Что это? Совпадение или умысел? Быть может, это и есть истинные авторы, прославившиеся под именем Шекспира? Возможно, ведь в таком случае разъясняются многие «странности»: становится очевидным, что у фигуры на портрете два лица, поскольку авторов двое, и эти два лица, а также две правых руки и имел в виду автор стихотворения «К читателю», когда писал, что гравер «вступил в конфликт с природой». С этим трудно не согласиться, поскольку он в одной фигуре попытался совместить двух человек. Отсюда и все нелепости портрета. Если бы гравер, как пишет автор стихотворения, не вступал в конфликт с природой, а изображал натуру такой, как она есть, мы бы видели на портрете двух человек, а не тот удивительный «портрет», на который нам советовали не только не смотреть, но и вообще убрать из книги. Становится понятным и намек в стихотворении «К читателю»: «…О если бы он только нарисовал его разум на меди так же хорошо, как он схватил его лицо…». Ведь граверу удалось запечатлеть лицо-маску, а вот «разум», то есть имена авторов, так и остались под маской, причем в буквальном смысле.

Изложенная версия весьма любопытна и строится на прочных основаниях – печатном издании. Но давайте «примерим маску» – посмотрим, могли ли в действительности братья – граф Пембрук и граф Монтгомери – быть авторами «комедий, историй и трагедий Уильяма Шекспира».

Мы уже упоминали первое произведение Шекспира – поэму, вышедшую в 1593 году и посвященную графу Саутгемптону. В посвящении автор говорит, что это его первое произведение. Могла ли эта поэма принадлежать перу графа Пембрука или графа Монтгомери, ведь тогда Уильяму было тринадцать лет, а Филипу девять? Возможно ли, чтобы в столь юном возрасте люди писали поэмы? Принципиально это возможно, ведь история знает немало примеров того, как потрясающий талант проявлялся у гениев в раннем детстве. Вспомним хотя бы вундеркинда Моцарта. Тем более что детей окружали вполне зрелые литераторы, в числе которых была и их мать – графиня Мэри Пембрук. К тому же в этом случае становится понятным посвящение, написанное ребенком, который обращается к старшему по возрасту, но не к стоящему выше на социальной лестнице. Ощущается почтительное отношение младшего к старшему, но равному по происхождению.

На «двойственность» авторов произведений Шекспира указывает и следующий фрагмент из поэмы «Венера и Адонис», написанной в 1593 году:

…И жалобно теперь она корит

Свои глаза, прибегшие к обману:

В нем два лица, и все двоится в нем,

Обманут взор больным ее умом.

Таким образом становится понятно, что поэму писали двое.

На авторство братьев косвенно указывают и другие издания произведений Шекспира: в 1632 году Фолио Шекспира было переиздано, а уже в 1640 году вышел сборник поэм и сонетов Шекспира, где был помещен портрет, похожий на портрет из Первого Фолио, но со значительными отличиями. Так, одна рука изображенной фигуры закрыта плащом, другая, затянутая в перчатку, держит лавровую ветвь. Одна рука может говорить о том, что на портрете изображен лишь один представитель той пары, которая скрывалась за именем Шекспир. Почему? Возможно, что творцов удивляла недогадливость публики, и после смерти Уильяма Пембрука (в 1630 году) Филипп решился еще немного «помочь» читающей публике понять, кто является автором книг, в том числе и поэтического сборника 1640 года. Возможно, поэтому под портретом он и поместил слова:

Эта Тень – и есть прославленный Шекспир? Душа века,

Предмет восторгов? источник наслаждения? чудо нашей сцены.

Эта эпитафия содержит еще одну аллюзию: доподлинно известно, что Уильям Шекспир из Страдфорда в театре играл роль Тени отца Гамлета, он даже на сцене был не королем, но только тенью. Об этом и говорит Филип Пембрук в «эпитафии» под портретом. И в его словах звучит боль автора, вынужденного наблюдать, как его произведения приписывают другому – Шекспиру из Страдфорда-на-Эйвоне. Но не нашлось волшебника, который бы сказал: «Тень, знай свое место!». Напротив, уже в третьем издании Фолио исчезли все вышеперечисленные загадки – лист с портретом «Шекспира» оказался слева и под ним уже не было текста с посвящением и именами авторов – братьев Уильяма, графа Пембрука, и Филиппа, графа Монтгомери, как и во всех последующих изданиях.

А может, все-таки Шакспер?

Всякий творец – заговорщик; и все фигуры на доске, разыгрывая в лицах его мысль, стояли тут конспираторами и колдунами. Только в последний миг ослепительно скрывалась их тайна…

В. Набоков

И все-таки все изложенные выше версии имеют множество недостатков: слабую аргументацию, надуманность совпадений и странную череду случайностей. У каждой из рассмотренных версий есть свои сторонники, которые объединены в единое направление, всех их называют «антистрадфордианцами». Большинство же читателей и ученых все-таки склоняются к мысли о том, что не было никакой мистификации – актер Шакспер и Великий Бард Шекспир – это одно и тоже лицо. Мы уже говорили о том, что у «подлинного» Автора не было видимых оснований десятилетиями хранить тайну своего имени и уж тем более избрать в качестве прикрытия актера той труппы, которая ставила пьесы. Ведь он регулярно попадал бы в нелепые положения, когда ему приходилось бы давать объяснения темных мест в написанных не им пьесах, производить на ходу нужные изменения, знать наизусть сотни и тысячи чужих строк. Если, как подчеркивают антистрадфордианцы, Шекспир-актер был всего лишь неграмотным пьяницей и вымогателем денег у подлинного автора, то сомнительно, что он десятилетиями мог играть роль «прикрытия». Зачем автору нужно было подобное прикрытие, когда значительно проще было взять псевдоним? Некоторые современники Шекспира так и поступали, причем их настоящие имена остались и поныне остаются неизвестными.

Что бы не говорили антистрадфордианцы, у нас есть несколько свидетельств, в том числе самого Бена Джонсона, что современники считали автором шекспировских пьес актера Шекспира из Страдфорда. Сама идея отрицания авторства актера Шекспира возникла по разным причинам. Нередко это поясняется стремлением приписать их одному из представителей верхов, а не простолюдину. Часто играла немаловажную роль и погоня за сенсацией, желание предложить новое эффектное решение вековой загадки. А порой в основе этого лежала искренняя любовь к великим творениям английского гения (недаром работы ряда противников авторства актера Уильяма Шекспира немало способствовали изучению шекспировских творений) и протест против того образа довольного собой, благонамеренного и чинного страдфордского обывателя, который на основе немногих биографических данных рисовало западное литературоведение.

Итак, соперничество страдфордианцев и антистрадфордианцев породило множество талантливых и оригинальных исследований творчества и жизни Шекспира. Ведь страдфордианцы активно реагировали на все новые версии, выдвигаемые их оппонентами, нанося один за другим удары по хрупким построениям своих противников и обвиняя их прежде всего в том, что они изучают Шекспира в отрыве от среды, в которой он вращался, без исследования творчества других драматургов той эпохи. Если же следовать этим правилам, уверяют они, то многие сомнения отпадут сами собой.

Как уже говорилось выше, о Шекспире не сохранилось почти никаких биографических данных и никаких рукописей, из-за чего возникают сомнения в его авторстве. Однако, если принять во внимание реалии XVI века, это не покажется странным, ведь Шекспир не является исключением – таковы наши знания почти о всех драматургах его времени. Их рукописи также затерялись. Шекспир в глазах современников был одним из известных сочинителей пьес и пользовался успехом наравне с другими авторами. Он не являлся для современников тем величайшим, непревзойденным гением, каким заслуженно стал для потомков. Лишь в XVIII и особенно в XIX веке к Шекспиру пришла мировая слава. Понятно, что в течение жизни нескольких поколений, для которых Шекспир «еще не был Шекспиром», его бумаги могли затеряться. Сочинители пьес занимали в то время достаточно незавидное положение в обществе. Когда Бен Джонсон издал свои пьесы под названием «Труды», это вызвало насмешки и издевательства. В ту эпоху еще не привыкли к высокой оценке творчества драматургов.

Почему Шекспир ничего не говорит в завещании о своих пьесах? Да просто потому, что они ему не принадлежали, их не было в Страдфорде. Рукописи составляли собственность театра и должны были храниться в его библиотеке. Исследователи изучили завещания ученых и государственных деятелей конца XVI – начала XVII века. В большинстве завещаний не упоминаются книги. Это относится даже к завещанию самого Френсиса Бэкона.

Шекспир был выходцем из достаточно зажиточной семьи, занимавшей довольно видное положение среди страдфордских горожан. Поэтому нет оснований считать, что он не посещал местную школу. Конечно, находясь в Лондоне, он должен был самостоятельно пополнять свои знания. Но такой путь был проделан многими другими современными ему драматургами. Книги же вовсе не были тогда так дороги, как полагают антистрад фордианцы. Дешевые издания («кварто») стоили несколько пенсов за томик, это цена была вполне доступной для пайщика театра «Глобус». В этих дешевых изданиях было опубликовано немало исторических хроник, переводов греческих и римских классиков, географических сочинений и т. п… К тому же тщательное изучение пьес Шекспира показывает, что представление о необычайной учености их автора – все-таки преувеличение. Сведения, которые содержатся в них, Шекспир мог почерпнуть из небольшого числа изданных в то время книг, а грубые ошибки, которые он допускает, в частности, в области географии, вряд ли могли быть сделаны такими высокообразованными аристократами, как граф Рэтленд или граф Пэмбрук, не говоря уже о крупнейшем ученом Френсисе Бэконе.

С другой стороны, пьесы Шекспира действительно отражают глубокое знание их автором одной области – законов театра, знание, естественное для профессионального актера и маловероятное для аристократических дилетантов, у которых в числе различных увлечений было и занятие драматургией. Ничего нет странного и в осведомленности, которую обнаруживает Шекспир в придворной жизни, ведь он актер придворного театра.

Знакомство с деталями быта и географии других стран могло быть почерпнуто не только из книг, но и из рассказов товарищей-актеров, поскольку английские труппы в эти годы не раз выезжали на континент, где давали спектакли, пользовавшиеся большой популярностью. Наконец, многие пьесы Шекспира являются переделками – хотя и гениальными переделками – более ранних пьес на ту же тему. Такой способ создания новых произведений для театра считался тогда вполне нормальным, а вот в аристократических кругах было не принято создавать «копии», там ценились «оригиналы».

Детали, на которые указывают антистрадфордианцы, могли быть, несомненно, почерпнуты Шекспиром из пьес, послуживших для него первоисточником, но не дошедших до нас. Эти же источники объясняют и загадку совпадений между отдельными местами в записных книжках Бэкона и пьесах Шекспира – и тот и другой, возможно, использовали одни и те же материалы.

Даже самые «неопровержимые» доказательства антистрадфордианцев рассыпаются, как карточный домик, при более внимательном их анализе. Например, «загадка» надгробного памятника Шекспиру. Если более подробно изучить книгу, в которой памятник Шекспиру изображен в виде, отличающемся от современного, то выяснится, что ее автор – Уильям

Дугдейл, писавший в середине XVII века – не питал особого пиетета к имени Шекспира. Памятник великого драматурга срисован им в числе других местных «древностей». Исследователи сравнили изображения в книге остальных памятников с их оригиналами и установили, что почтенный антиквар часто ошибался, очевидно, рисуя по памяти десятки бегло осмотренных им достопримечательностей. Автор же первой биографии Шекспира Роу попросту скопировал рисунок из книги Дугдейла. Таким образом, утверждение о «переделке монумента» превращается из почти неоспоримого факта в явную легенду. В 1725 году памятник бесспорно уже имел современный вид. Имеется также свидетельство страдфордского учителя Джозефа Грина. Он принимал участие в сборе средств на ремонт надгробия в 1749 году. В сентябре того же года, после уже произведенного ремонта, Грин отмечал, что было проявлено особое старание сохранить памятник в прежнем виде. Маловероятно, чтобы учитель из Страдфорда сделал свое печатное заявление, не опасаясь быть тут же уличенным во лжи сотнями свидетелей, если бы памятник подвергся изменениям. Да и не было причин специально оправдываться и лгать: тогда еще не существовало «шекспировского вопроса».

Литературоведческий анализ разрушает и миф об аристократических симпатиях Шекспира, показывая, что наивно отождествлять драматурга с персонажами его пьес, думая, что в уста своих героев Шекспир вкладывал некие «особый» зашифрованный смысл. Да и «код» в пьесах Шекспира, обнаруженный бэконианцами, как показали работы экспертов по дешифровке, также оказался выдумкой. При таких методах «расшифровки» из текста пьес можно извлечь любую фразу. Что касается подписей Шекспира, то детальный графологический анализ показывает, что все они на разных документах имеют характерные общие черты и, следовательно, принадлежат одному и тому же лицу. Еще одним спорным моментом является разное написание фамилии Шекспира. Но это тоже не было редкостью в елизаветинской Англии. Фамилии многих исторических деятелей и писателей той поры дошли до нас в десятках вариантов.

Отпадают также доказательства «неграмотности», поскольку актеры придворной труппы должны были хорошо читать, для того чтобы быстро разучивать роли. И даже опубликованное в 1930 году письмо драматурга Френсиса Бомонта Бену Джонсону (от 1615 года), в котором подчеркивается, что, мол, Шекспир достиг крупных успехов, не имея образования (schollershippe) не свидетельствует о его неграмотности, а является подтверждением его успехов в самообразовании. И это косвенным образом опровергает «аристократические» теории, ведь такая фраза о Шекспире никак не может относиться к аристократам, закончившим Кембриджский или Оксфордский университеты. Сам Джонсон, называя в своем известном отзыве Шекспира «нежным лебедем Эйвона» (то есть указывая на Страдфорд-на-Эйвоне), пишет, что тот знал «плохо латынь и еще хуже греческий язык». Антистрадфордианцы же считают и эти слова Джонсона результатом «заговора», имеющего целью скрыть подлинного автора. Но как же в таком случае отличить истину от «заговора»? Да и зачем «искать черную кошку в темной комнате, если ее там нет»?

За последние десятилетия собраны новые доказательства авторства Шекспира из Страдфорда. Так, например, было документально установлено, что пьесы Шекспира принадлежали королевской труппе. В 1619 году, когда два лондонских издателя хотели опубликовать некоторые из этих пьес, королевские актеры вмешались и добились распоряжения лорда-камергера, чтобы никакие пьесы, составлявшие собственность труппы, не печатались без ее согласия. Исследователь Хотсон установил связи актера Шекспира с представителями литературных кругов того времени. Выяснилось, что первую поэму Шекспира «Венера и Адонис» напечатал Ричард Филд, уроженец Страдфорда. Студенты в Кембридже ставили любительские спектакли «Путешествие на Парнас» (1598 год) и «Возвращение с Парнаса» (1602 год). В одном из них говорится об актере Шекспире, в другом – о поэте и драматурге Шекспире, причем в обоих случаях явно имеется в виду одно и то же лицо.

Шекспиру писали его друзья и родные – одним этим опровергается вымысел о его «неграмотности». «Занятие ростовщичеством», которое так усердно вменялось в вину актеру Шекспиру антистрадфордианцами, тоже не подтверждается фактами. В одном случае это обвинение связано с закупкой Шекспиром зерна на случай неурожая. Но такое большее, чем полагалось по закону, количество зерна было обнаружено у всех зажиточных жителей Страдфорда, причем у многих из них в погребах хранились значительно более крупные запасы, чем у Шекспира. Еще имеется мелкий иск о неуплате денег за солод, который вызывает бурное негодование у антистрадфор-дианцев. Но этот иск был предъявлен в те месяцы 1604 года, когда Шекспир находился в Лондоне, выступая свидетелем на одном судебном процессе. Проверили и книгу городского совета Страдфорда, там фамилия Шекспира встречается 166 раз, при этом в 14 различных вариантах написания. И еще одна любопытная деталь. В 1602 году против членов геральдической коллегии выдвигались обвинения в необоснованной выдаче разрешения на право иметь гербовые щиты. В ходе дебатов был составлен документ, сохранившийся в архивах. В нем указывается, что один из участников спора, Ральф Брук, привел пример с гербом «Шекспира-драматурга», воспроизведя при этом гербовый щит Шекспира из Страдфорда. Надо напомнить также, что в сонетах автор дважды говорит, что его имя Билл – сокращение от Уильям.

Так может быть, исследователи «ломают копья» там, где следует «пронзать копьем»? Может, все-таки правы те, кто, читая Великого Барда, поражаются его гению и не ищут тайн там, где их нет?

Тайны конкистадоров

Перекрашивая историю

История – собрание фактов, которых не должно было быть.

Станислав Ежи Лец

Конкистадоры… Завоеватели… Наследники доблестной испанской Реконкисты, солдаты, романтики, жестокие и настойчивые. Своим потом и кровью они окропили два огромных континента, прошли их, открыли. Разрушители империй, основатели Новых Испаний на индейских костях, носители цивилизации.

Художественно-исторические произведения, книги и фильмы XXI века реабилитировали наших предков: они не были глупыми, фанатичными, недалекими… Просто они вынуждены были иметь дело с технологиями абсолютно другого уровня, имели другой запас знаний, другие ценности. Но при всем этом именно они, каждый по своему, вносил свою лепту в накопление нужных знаний, чтобы в далеком будущем мы могли поразиться людям и нравам их времени.

Если раньше конкистадоров рисовали только черной краской, то сейчас мы можем расставить все по своим местам. Наши главные герои станут в меру реалистичными, в меру религиозными, ироничными и обаятельными; второстепенные будут туповатыми, преданными и смешными. Мы попробуем различить в пестрой толпе людей эпохи покорения Америки плохих и хороших, увидим индейцев и бледнолицых.

Мы руководствуемся другими принципами, носим другую одежду. В конце концов, мы на порядок лучше питаемся, и одно это при всей кажущейся приземленности этой темы не дает нам возможности полностью понять предков. Психиатр из Венесуэлы Ф. Луке утверждает, что конкистадоры были психически нездоровыми людьми, и это до сих пор отражается на здоровье венесуэльской нации. Возможно, он несколько преувеличивает. Однако серьезные ученые, начиная с классика французской исторической науки XX века Фернана Броделя, сходятся в том, что постоянное недоедание способствовало развитию психозов и как следствие – всеобщему мистицизму, фанатизму, приводило к совершению людьми прошлых веков удивительных, по нашим меркам, поступков. Большая часть человечества постоянно голодала, вплоть до XIX века. Во времена конкистадоров более или менее сытно питалась в лучшем случае 1/20 часть населения.

Не менее важен медицинский фактор. Нам сложно себе представить, какую роковую роль могли сыграть в жизни современников Колумба и Кортеса даже самые, казалось бы, ничтожные заболевания, как мучались наши предки. Грипп, воспаление легких, ангина, не говоря уже о туберкулезе или подзабытых сейчас оспе и чуме, запросто могли привести к фатальному исходу. Перелом ноги мог оставить человека калекой на всю жизнь, легкая царапина – привести к смерти в течение недели. Сумевшего повзрослеть ребенка можно было считать счастливчиком. Сумевшего состариться взрослого – мучеником. (А как еще можно назвать человека, который всю жизнь страдает от вшей и глистов – неизменных спутников человечества на протяжении долгих тысячелетий?) Нет ничего удивительного в том, что люди были агрессивны, озлоблены, жестоки.

Впрочем, современность если уж и умерила нашу агрессивность (в чем все-таки приходится сомневаться), то умерила и нашу любознательность, сделала более боязливыми. Мы тонем в информационных потоках, а люди эпохи Возрождения страдали от их отсутствия, поэтому даже откровенное вранье находило своих слушателей. Люди доверяли как книге, так и рассказу.

Нам известен испанский миф о конкистадорах-миссионерах, которые окрестили Новый Свет, принесли в него цивилизацию – монархию, суд, способы хозяйствования, товарно-денежный обмен, технический прогресс и европейскую культуру. Здесь все – правда. Кроме одного важного момента: Новый Свет никого об этом не просил, а само «окультуривание» происходило после завоевания, разрушения и ограбления. Общественность Южной и Центральной Америк поддерживает испанский миф, но добавляет в него героев с другой стороны баррикад – индейских вождей и повстанцев. Даже в XIX веке восстания индейцев иногда содержали лозунг «земля без белых». Но в целом современные жители юга США, Мексики, Центральной Америки, большей части Южной Америки и островов Карибского моря спокойно относятся к роли испанских завоевателей в истории своих стран. Историки и культурологи, поэты и ученые пишут «коллективный портрет» своих предков – айгоиканттев. испанттев. инлейттев.

Рассказы об алчных испанских мясниках создавались в «прогрессивной» Западной Европе в XIX веке и в «социалистической» Восточной – в XX. Под влиянием этих сочинений так и хочется немедленно пойти крушить гасиенды и отстраивать заново пирамиды майя… Нужно вернуть исконным обитателям Америки земли и золото… Но вместе с ними не следовало ли вернуть коренным американцам сифилис, нищету, регулярный голод и уровень жизни каменного века, который существовал у них до прихода завоевателей из Европы?

Как это не цинично звучит, но за цивилизацию приходиться платить. Европа и Азия шли к своим нынешним достижениям постепенно, и никто не в силах сосчитать, сколько жизней это стоило народам Старого Света. Американцы же, даже представляющие наиболее цивилизованные государства, на момент открытия Колумбом Америки находились на достаточно низкой ступени развития, более всего напоминавшей уровень, на который в свое время вышли страны Древнего Востока: календари, пирамиды, дороги, некоторые металлы и земледелие, рабский труд. Новый Свет отставал от Старого на полтора – два тысячелетия, и это если считать относительно цивилизованные народы. На двух огромных континентах лишь один народ – чибча-муиски (район современной Колумбии), торговцы солью, использовал золото для изготовления денег. Если правители, воины, жрецы и чиновники имперских центров государств инков, ацтеков и майя жили относительно неплохо, выжимая из подчиненного им населения все, что оно могло дать, то остальные индейцы все еще пребывали в каменном веке.

Отдавая должное конкистадорам, победителям и неудачникам, собиравшимся в отряды всего по сто человек и проходившим сотни километры по непроходимым джунглям – с боями, не зная отдыха, голодая, – следует признать тот факт, что несмотря на все эти трудности, колонизация состоялась бы, если бы ее вели и не те люди, которых сейчас мы знаем по именам. И конкистадоры понимали это, а посему спешили – кто первый… нет, не откроет, а ограбит, застолбит, получит во владение. Экспедиции организовывали за свой счет или на взятые в долг деньги, доны торопились вербовать солдат, им мешали губернаторы Новых Испаний, снаряжавшие свои походы… Из-за моря этот процесс старались регулировать Их Католические Величества, выдавая патенты на завоевание и владение. А так как у королей всегда не хватало средств на то, чтобы жить и воевать в Европе, они постоянно требовали «королевской пятины» и подарков из Нового Света. Это усложняло задачу завоевателям Америки, но они понимали, что даже если они отдадут значительную часть награбленного губернатору или монарху, в их руках все равно останутся несметные богатства – только надо действовать еще быстрее, еще агрессивнее.

В свое время римские легионы неумолимо продвигались в «варварские» страны Средиземноморья. Их не могли остановить военные поражения в отдельных битвах. Государство росло, развивалась его экономика, увеличивалась численность населения – и все это требовало выхода. Точно так же и Новый Свет был бы непременно освоен и покорен капитанами и солдатами из Европы, вплотную приблизившейся к новой, капиталистической эпохе, переживавшей период взлета культуры и подъема производительных сил. Причем собственно европейское военное искусство в ряду причин, по которым Америка оказалась так быстро покорена чужаками из-за океана, занимает не первое место.

История выдвинула на передний край Конкисты (завоевания), самых нетерпеливых, авантюристичных, удачливых. Возможно, если бы Испания находилась ближе к Америке, покорение велось более цивилизованными методами. Но метрополию и колонии разделяли тысячи километров Атлантического океана.

После Реконкисты, окончательной победы над арабами, Испания была сильной державой с опытной армией и многовековыми военными традициями. Оглядываясь на могущественных соседей: Португалию, Англию, Францию, испанцы спешили любым способом добыть и закрепить за собой новые земли. Спешили и португальцы, в первой половине XVI века добравшиеся до настоящей Индии и Пряных островов.

Из-за этой лихорадочной спешки и отдаленности от Европы индейские империи завоевывали не регулярные испанские войска, а «частные» экспедиции. Открытие Америки в его научном смысле состоялось «мимоходом», по ходу погони за призрачными сокровищами, открытие и освоение двух огромных континентов произошло так, как произошло – бессистемно, авантюрно и трагически для местного населения.

Произошла уникальная для того времени вещь. Это сейчас мир кардинально меняется v нас на глазах, в течение года.

А в то время история, созданная на памяти одного поколения, открытие и «активное освоение» громадных просторов после столетий замкнутости в европейских стенах – это было нечто из ряда вон выходящее. Наверное, так бы мы чувствовали себя, если бы началось освоение новых планет. После этой ослепительной вспышки, связанной с Великими географическими открытиями, в общественном сознании утвердились концепции, доступные раньше только большим ученым и философам – мир необъятен, человек должен быть деятельным, чтобы добиться успеха, возможности есть у каждого, кем бы ты ни родился. Не это ли изменение взглядов ускорило наступление религиозной Реформации с ее скрытым или явным эгалитаризмом, поощрением предприимчивости, гуманистическими мотивами?

Старый свет – готовность номер один

В жизни всегда есть место подвигам.

Максим Горький

1492 год. Наконец-то взята Гранада, последний оплот арабов на Пиренейском полуострове. Но куда дальше? Ведь дальше – море. Идальго, у тебя нет больше цели! Торговлей и ремеслом ты заниматься не можешь по закону, да и не хочешь по традиции, а по твоим землям идут стада овец-мериносов, многотысячные стада, рядом с которыми военные подвиги невозможны. Но ты – отважный воин, мастерски владеешь оружием, ты жаждешь власти и золота, ты стоек и беспощаден… Новый Свет ждет тебя!

Итак, Гранада пала в январе 1492 года, после ожесточенной десятилетней войны с новообразованным Испанским королевством (оно образовалось путем заключения династического брака Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской в 1479 году). Мавры были изгнаны. В марте венценосная чета подписала указ об изгнании всех евреев, не принявших христианство. В стране разворачивала свою деятельность жестокая испанская инквизиция, объектами преследования которой стали люди, открыто или тайно продолжавшие исповедовать иудаизм. В августе Христофор Колумб отплыл на поиски новых земель. По некоторым данным, он был крещеным евреем, как и спонсоры его экспедиции, и его интересовало не только золото, но и открытие пути для бегства соплеменников.

В январе 1493 года Колумб вернулся в Испанию, где продемонстрировал «индийцев» и золото. Перед Испанией открылась заманчивая перспектива. Католические владыки мечтали о рае, но не призрачном, а реальном. Открытие нового пути в Индию (а считалось, что Колумб достиг именно ее) сулило много золота и пряностей, которые стоили дороже золота. Кто же отправится в этот рай? Крестьяне и мелкие помещики, которым обещаны земельные угодья для разведения скота и пахотные земли? Солдаты, которым нечем платить? Гонимые еретики, бывшие мусульмане и иудеи – ремесленники, купцы, горожане? Развеем еще один миф – о том, что в открытые земли мог попасть любой желающий.

Новые земли считались собственностью испанской короны, и, в отличие от португальцев, испанцы старались овладеть всей территорией, а не ключевыми форпостами на побережье. Эмиграция в испанские колонии находилась под строгим контролем, въезд в них запрещался любому иностранцу, религиозному вольнодумцу и даже тем, чьи родственники были осуждены инквизицией. Первоначально каждый житель колонии должен был отдавать королю две трети добычи (позже – 20 %), отобранной у индейцев, или дохода от продажи товаров. Теоретически в «Индию» могли попасть все желающие, но для этого нужно было иметь судно, команду и кормчего. На месте прибытия этому желающему понадобились бы солдаты – для защиты от индейцев, так как не все из них были настроены благожелательно (а со временем от этой благожелательности вообще не осталось и следа). Некоторые племена, например карибы с Малых Антильских островов, сразу начали военные действия против испанцев, за что их первыми и уничтожили или обратили в рабство. Переселенцу не помешали бы запасы провианта и других необходимых для жизни вещей – ведь неизвестно, когда прибудет следующий корабль, да и прибудет ли.

Поэтому в путь отправлялись независимые, знающие военное дело испанцы, которым нечего было терять на родине. В новых краях они не собирались быть тихими хозяевами. Другой важной характеристикой этих идальго и кабальеро было чувство собственной правоты. Несколько столетий подряд их предки бились с маврами, были «самыми лучшими христианами на земле», оплотом католической церкви, освободителями и спасителями христианской Испании, надеждой и опорой местных жителей. Теперь католические величества просили их помочь в освоении богатых, но, возможно, опасных, территорий.

Эпоха Возрождения была временем великих изобретений, и, возможно, главным из этих изобретений стала каравелла – парусный корабль, способный пересечь океан. Каравелла открыла для европейцев все моря, и эти корабли появились у берегов неведомых прежде стран. Капитаны смотрели с палуб на незнакомые города, моряки торопились спустить шлюпки, чтобы вступить на новую землю. Позже, когда завоеватели Нового Света покрыли себя славой побед, потомки создали красивые легенды о благородных героях, а поэты увековечили их память в стихах:

Как вылет кречетов от их родимых скал,

Устав дырявые донашивать кафтаны,

Прощались с Палосом бойцы и капитаны;

Сон героический и грубый их ласкал.

И плыли покорить тот сказочный металл,

Которым славятся неведомые страны;

Клонили к Западу их мачты ураганы,

К таинственной земле их гнал широкий вал.

Эпические дни им обещало вскоре,

Фосфорецируя, тропическое море,

Баюкало их сон в мираже золотом;

Иль с каравелл они, склонясь на меч железный,

Смотрели, как встают на небе, им чужом,

Созвездья новые из океанской бездны.

Золотой мираж – легенда о богатствах Нового Света – призрачным видением стоял перед глазами бойцов и капитанов из Палоса (порт в Испании); началась Конкиста, завоевание Нового Света.

Веру в чудеса далеких земель укрепляло и подпитывало веское книжное слово. Стали появляться издания вроде «Всемирной хроники» – иллюстрированной энциклопедии с данными по истории и географии (издана в 1493 году), различных «Космографий», а также печатные издания карт и атласы – новинка, где множество карт было собрано в одном переплете.

Не менее интригующими были записки путешественников, таких, как Марко Поло, француз Де Северак, монах Порденоне. Эти книги рассказывали об Индии и Китае, их чудесах и богатстве. Другим источником вдохновения для будущих конкистадоров были рыцарские романы – жанр, в конце XV века переживавший расцвет в Испании. «Амадис Галльский», «Тирант Белый», «Рыцарь Сифар»… За 40 лет на рубеже XV–XVI веков было выпущено более 50 новых рыцарских романов. Рыцари совершали подвиги, побеждая всякую нечисть, и конечно, все время путешествовали. Не случайно, увидев Теночтитлан, автор хроники похода, Диас дель Кастильо восклицает: «Таких чудес не видел и Амадис Гальский!». Началась эпоха «книги для масс» – в снаряжение конкистадора наряду с арбалетом и мечом входит книга. Свидетельства этого мы можем найти и на современной карте мира.

«Деяния Эспландиана» – так называется рыцарский популярный роман, который был издан в 1497 году. Здесь был упомянут остров Калифорния, населенный амазонками и грифонами и расположенный «по правую руку от Индии». Когда в 1532 году тихоокеанская экспедиция Кортеса обнаружила пустынный полуостров, лежащий на запад от Мексики, она назвала его Калифорнией.

Еще до открытия Колумба сознание испанских идальго, не желавших видеть реалии своего времени, охотно погружалось в золотой сон о быстродостижимых богатствах и славных победах. А Новый Свет являл собой реальность – географическую, социальную, историческую, куда более яркую, чем рыцарские романы. Как уж тут устоять!

В дневниках и посланиях первооткрывателей Нового Света постоянно звучат восторг и удивление: «воистину чудесно все сущее в этой стороне, и чудесны великие народы острова… никто не сможет поверить подобному, пока сам не увидит всего…» – так писал Колумб. Ему вторил Фернандес де Овьедо, автор «Всеобщей и естественной истории Индий»: «Тайны сего великого мира наших Индий беспредельны и, приоткрываясь, всегда будут являть новые вещи ныне живущим и тем, кто вослед за ними придет созерцать и познавать творения Господа, для коего нет ничего невозможного». Об эпохе открытия Америки гораздо позже писал и великий поэт Генрих Гейне:

Вера в чудо! Где ты ныне, голубой цветок, когда-то

Расцветавший так роскошно в сердце юном человека!

Вера в чудо! Что за время! Ты само чудесным было,

Ты чудес рождало столько, что не видели в них чуда.

Прозой будничной казалась фантастическая небыль,

Пред которою померкли сумасбродства всех поэтов,

Бредни рыцарских романов, притчи, сказки и легенды

Кротких набожных монахов, ставших жертвами костра.

Как-то раз, лазурным утром в океане, весь цветущий,

Как морское чудо, вырос Небывалый новый мир..

Никогда в истории человечества перед людьми так широко не распахивалось все земное пространство. Пространство это обладало гипнотической притягательностью, околдовывало первопроходца, звало в новые походы. Но при этом из многих сотен экспедиций в Новом Свете таких, что обогатили их участников, было около десятка, из остальных конкистадоры, если и возвращались живыми, то с пустыми руками.

Каждый поход превращался в борьбу с враждебной природой и аборигенами. Нужно учитывать эти особые отношения европейца и девственного пространства Нового Света, иначе действия наших героев могут показаться маниакальными.

Почему они проиграли?

На улицах лежат сломанные дротики,

валяются клочья волос.

Дома стоят покинутыми,

сделались красными их стены.

Хроника науа, индейцев Мексики

Первое, что нам рассказывают о конкистадорах, это их жестокость и алчность.

В узких границах известного европейцу мира только христианский нравы и традиции считались нормой, какие бы безобразия и жестокости не творились под их прикрытием. Все, лежавшее за этими пределами, воспринималось как мир аномальный, непредсказуемый, опасный, и, конечно, все там было смещено, просто не могло быть «так, как у нас». Это распространялось на климат, обитателей, обычаи. Такой мир нужно было покорять без оглядки на те самые понятия, на которых базируется сама христианская мораль. Чтобы ее можно было применять в отношении к чужакам, они сначала должны стать своими, то есть христианами.

Пересекая океан, сам по себе невероятный, путешественники-завоеватели-поселенцы были уверены в существовании чудес: карликов и великанов, амазонок и сирен, собакоголовых и большеухих и прочих монстров. Напряженное ожидание столкновения с подобными чудесами приводило к тому, что первооткрыватели новых земель принимали за уже знакомое по легендам волшебство вполне обычные и объяснимые явления. В письмах и донесениях нередки записи о личном наблюдения монстров и множества других чудес. А разве не чудом был внешний вид туземцев, пирамиды из сотен тысяч черепов, курение, Саргассово море? Такое обилие необычного у прибывших в Америку чужаков вызывало психический дискомфорт, который вместе с конкретными проблемами – новыми болезнями, непривычным климатом и прочим – вызывал агрессию.

Конкистадоры, конечно, были жестокими – это трудно отрицать, порой страшно даже читать описания их деяний. Впрочем, так же неприятно читать о принятых у индейцев казнях и пытках. Конкистадоры – от губернатора до солдата, были детьми своего времени, патологических садистов было ровно столько, сколько в любом обществе любой эпохи. В это время в Европе, где продолжались религиозные и прочие войны, творились не менее ужасные вещи. Епископ Лас Касас и другие защитники индейцев, оставившие нам описания ужасов и статистику смертей, осуждали не столько саму жестокость, сколько глупую нерадивость в обращении хозяев со своими поддаными, уничтожение паствы, которая могла бы принести большие доходы церкви и короне.

Пресловутая алчность конкистадоров объясняется, с одной стороны, безысходным положением многих идальго – лишенных наследства младших отпрысков знатных семей, для которых в перенаселенной Испании не было уже ни земель, ни замков. Работать же считалось позором для дворянина. Второй причиной стала своеобразная мода – то, что мы привыкли называть «золотой лихорадкой» – массовый психоз на тему мгновенного получения благ, очередь за волшебными палочками. В отличие от клиентов финансовых пирамид, конкистадорам пришлось многое сделать самим, риск был смертельным, и удача улыбнулась немногим. Это не снижало накала страстей, ведь впервые со времен Александра Македонского или нашествия варваров из Азии в Европу вчерашний солдат становился губернатором провинции, незаконнорожденный – маркизом, бродяга и шулер – солидным хозяином сотен людей. Это была крупнейшая азартная игра в истории человечества.

Первым в своеобразной топ-десятке победителей стоит Эрнандо Кортес. Вкратце легендарная история жизни Кортеса выглядит так: неудовлетворенный сидением на одном месте авантюрист снарядил экспедицию на 11 кораблях, с экипажем в 600 человек и 100 лошадьми, и высадился на полуострове Юкатан (Мексика). В одной из первых битв его отряд победил тысячи индейцев неожиданным кавалерийским наскоком. Чтобы соратники не сомневались в успехе предприятия (600 солдат и, по слухам, миллионная империя впереди!), Кортес приказал снять пушки и сжечь корабли.

Заручившись поддержкой угнетенных ацтеками племен и подобрав себе подругу-переводчицу Марину (Малинче), Кортес выступил к столице империи ацтекской державы. Мотекусома II (нам более привычно называть его Монтесумой), правитель слабый и нерешительный, очень просил испанцев не идти в столицу и одарил их золотом. Это не только не помогло, но и распалило испанцев. После трехмесячной осады город был взят, империя пала, а ее правитель был убит.

Мы не будем подробно останавливаться на развенчании легенды, например в отношении численности войск. Еще с Кубы с Кортесом отплыли 200 индейских воинов, а впоследствии его туземные войска насчитывали сотни тысяч воинов (более 30 000 союзных тотонаков, тласкаланцев, тескокцев и других при осаде столичного Теночтитлана), а испанские – более двух тысяч. Зададимся другим вопросом: почему военизированное, захватническое государство, каким была ацтексая империя, как и империя Великих Инков, стала добычей талантливых, но немногочисленных завоевателей?

Да, испанцы имели превосходство в вооружении – железо доспехов и мечей, огнестрельное оружие, пушки, казавшиеся ацтекам живыми существами, «лошаде-всадников», пугавших иных до потери сознания (столь крупных животных у индейцев не водилось). Но это не помешало туземцам Юкатана (майя) сражаться за независимость в течение 195 лет, а индейцам

Южной Америки (арауканам), с оружием более чем примитивным, так никогда и не покориться военной мощи конкистадоров. Между прочим, ацтекские мечи со вставками из обсидиана, как и стрелы из зубов змей у аборигенов Южной Америки, пробивали испанские доспехи.

Испанцы, умевшие вести бой с использованием укреплений, артиллерии, конницы, воевали экономно и эффективно. Демонстрация силы, точечное уничтожение вождей, прорыв или тотальное уничтожение – конкистадоры всеми средствами добивались поставленной цели – завоевать, подчинить и ограбить. То же касалось дипломатии – применить все возможное коварство! Любыми способами! В кратчайшие сроки! Впереди – опасные страны, позади – свои испанские власти, и безденежных они найдут в чем обвинить. Рядом – соратники, которые не простят трусости, промедления, неудач; Конкиста – занятие для сильных.

Главной целью военных экспедиций, которые организовывали ацтеки, когда почти все племена вокруг были ими покорены, стал захват пленных – они были необходимы для совершения массовых жертвоприношений, поэтому врага было нужно не убить, а захватить. Военная элита государства была буквально помешана на своей доблести, мужество в бою было единственным пропуском для простолюдина в аристократическое сословие. Карательные походы ацтеков-мешика (так назывался народ-гегемон этой державы) против других племен велись по принципам неповторимой местной тактики. Особый колорит этим боевым действиям придавало убеждение ацтеков в том, что место в раю достанется только тому, кто примет почетную смерть в бою. Поэтому ацтеки не смогли быстро выработать способы противодействия европейцам.

Цнтрализация власти в государстве также сыграла на руку завоевателям. Династия Мотекусомы как раз подмяла под себя других правителей конфедерации окрестных городов; соседние племена, за исключением непокоренных тласкаланцев, нещадно эксплуатировались. Когда народ поднялся на защиту родины от испанцев, было уже поздно: Кортес получил подкрепление и знал, как взять Теночтитлан, его поддерживали ненавидящие угнетателей племена.

Писарро, как способный ученик, широко использовал опыт Кортеса – захват правителей в заложники, внесение разлада в ряды врага и т. д. Но ничего бы у него не вышло, если бы перед тем страна инков не была обескровлена пятилетней гражданской войной и эпидемией оспы, которую испанцы же когда-то и завезли. «Страна четырех земель» (так называлась Инкская империя), как и государство ацтеков, к приходу европейцев только завершила покорение соседних стран Южной Америки, что облегчило задачу завоевателям из Старого Света. Во всех развитых государствах доколумбовой Америки – у ацтеков, майя, инков-кечуа, чибча-муисков – существовала классовая пропасть между народом и правителями, покоренные племена ненавидели победивших, продолжалась внутренняя борьба за власть. Покоренные народы ацтеки облагали такой данью, что этому поражались даже испанцы; в государстве Верховного Инки, как и в городах майя, наживались на доходах и со своего народа – стоявшие на вершине социальной пирамиды, высокоумные создатели календарей в роскошных плащах из перьев жили в окружении жалких хижин и их нищих обитателей.

Де Кесада, завоевавший государства чибча-муисков (современная Колумбия), как и другие конкистадоры, талантливо использовал противоречия между «государствами» и «княжествами». Всего через 50 лет после открытия Колумба испанцы захватили два самых развитых государства Южной Америки – Мексику (государство ацтеков) в 1519–1521 годах и Перу (государство инков) в 1531–1533 годах.

Испанцы не уставали демонстрировать свое военное превосходство и проявлять устрашающую жестокость, и, кстати, ацтеки, высшей доблестью признававшие мужество на поле боя, восхищались многими испанцами. Последним хватало мужества, стойкости, хитрости, вероломства и силы, поражавших индейцев. Среди туземцев всегда находились люди, готовые перейти на сторону победителя, стать властителем-марионеткой, с помощью чужеземцев свести счеты с обидчиками. Но надо отметить, что после завоевания и начала грабежа и эксплуатации населения, повсеместно вспыхивали восстания, начинались партизанские войны.

Одной из важнейших причин, сыгравших роковую роль в падении этих империй, было существование у них издревле легенд и передаваемых из уст в уста пророчеств. Ацтеки верили, что современный им мир – мир Пятого Солнца. Солнцем должен был стать Тескатлипока – Дымящееся зеркало, но стал Уицилопочтли – бог войны, так как его народ – мешики – занял господствующее положение. Мир Пятого Солнца (как и предыдущие) должен был погибнуть от страшных катаклизмов – землетрясений и пр. Каждые 52 года мир подвергается опасности быть уничтоженным, поэтому ацтеки со страхом встречали окончание такого цикла и ждали начала нового, устраивая в это время различные церемонии, соблюдая посты и совершая жертвоприношения. Тогда же гасились все огни и зажигался новый, а от него – все остальные.

Добрый бог Кецалькоатль, научивший людей многим хорошим вещам, был обижен этими двумя богами. Он добрался до Мексиканского залива, где сел в лодку (или на плот из змей) и уплыл на восток, пообещав, что вернется в год Первого Тростника (по европейскому календарю —1519 год) и накажет своих обидчиков. Согласно некоторым вариантам легенд, Кецалькоатль называл и год гибели мира Пятого Солнца – 2012-й. Кецалькоатль иногда изображался в виде пернатого змея. Но иногда (и это главное) – как белокожий бородатый мужчина. Индейцы изумились увидев бородатых белокожих испанцев, тем более что даже шлем Кортеса был похож на древние изображения. Помимо этого было еще семь предзнаменований грядущих катаклизмов, например, редчайшее в этих широтах северное сияние, которое не на шутку перепугало ацтеков.

Аналогичным образом дело обстояло во многих других землях, предназначенных к завоеванию – легенды о «белых богах», ожидание конца света… У индейцев майя, например, было популярно пророчество жреца Чилама Балама: «Пророчество прорицателя Балама, певца из Кабаль Чен в Мани. В день 13 Ахава закончится двадцатилетие. Идут наши господа, о люди ица! Идут наши старшие братья, люди Тантун! Принимайте ваших гостей, бородатых людей восточных стран, несущих знак Бога, о отцы!… Оживите же ваши сердца, о люди ица! Наступит рассвет для тех, кто откроет сердца во время следующего двадцатилетия, о отцы! Горестны мои слова, [слова] прорицателя Балама, когда я объясняю речи истинного Бога для всего мира. О, отцы! Услышат все страны слово Бога, владыки неба и земли. Будет благим его небесное слово. Истинный Бог владыка наших душ. О, отцы! Откройте же их для него….

Очень тяжела ваша доля, подданные, младшие братья. Падший их дух, их сердце омертвело в разврате, они бормочут в ответ, они вносят грех, Накшит Шучит их спутник в разврате, по два дня они владычествуют, они узурпаторы на тронах, они бесчестны в разврате, они люди двухдневного могущества, на два дня их сидения, их сосуды, их шляпы, буйство днем, буйство ночью, они – зло мира, они крутят шеями, они озираются, они плюют на владык стран, о отцы!

Вот они идут; нет правды в их словах, они чужеземцы. Они скажут, что всех превосходят, что они сыновья Семи Пустых Домов, дети Семи Пустых Домов, о отцы! Кто тот пророк, кто тот жрец, который правильно истолкует эти письмена?»

Как рассказывает испанский хронист, после казни Инки Атауальпы, претендента на верховную власть, уже после немногих стычек с испанцами «туземцами овладела странная апатия…». А ведь это государство простиралось с севера на юг на 5 тысяч километров, и оно не было бы таким большим, если бы инки не умели воевать.

Итак, отметим основные причины успеха конкистадоров. Во-первых, упорство. «Счастливчик» Писарро, прежде чем попасть в обессиленное гражданской войной государство инков, организовал туда несколько неудачных экспедиций, успел поробинзонить, съездить в Испанию, чтобы заручиться поддержкой королевы… От его первого похода до вступления в страну прошло восемь лет. Во-вторых, превосходство испанцев в вооружении и тактике. В-третьих, поддержка со стороны местного населения, как тысячами воинов и носильщиков, так и отдельными советами преданных туземцев. Два крупнейших государства Америки, инков и ацтеков, к приходу европейцев закончили завоевание и подчинение окружающих их народов и племен и нещадно их эксплуатировали. Во внутреннем устройстве эти государства стремились к абсолютной централизации. Недовольство недавно покоренных народов и их бывших князьков помогло конкистадорам проявить чудеса дипломатии в поисках союзников. Показательно, что децентрализованные города-государства майя были окончательно завоеваны лишь через 150 лет.

Пятая важная составляющая успеха – особое отношение к завоевателям, подготовленное местными культами. Например, различные изображения креста и как религиозные символа, и как элемента орнамента были распространены по всей Америке. Воображение туземцев поражали и восхищали бороды пришельцев, их лошади, их черные рабы, в то время как конкистадоры видели в местных жителях отвратительных дикарей, монстров и очень редко – равных себе. Испанцы, в обязательном порядке посещавшие аутодафе, содрогались при виде обильных человеческих жертвоприношений Америки – они практиковались почти у всех туземцев, и иначе как дьявольским, языческим обрядом назвать эти церемонии испанцы не могли. А многие индейцы, наоборот, видели в испанцах предсказанных богов.

Доминиканский монах Диего Дуран в труде «Ритуалы и праздники древних мешиков» так описывает человеческое жертвоприношение: на вершине пирамиды языческого храма в ожидании жертв стояли 6 жрецов в длинных накидках, их лица были вымазаны сажей, а волосы подвязаны кожаными лентами, один из них держал деревянное ярмо, вырезанное в виде змеи. «Они по очереди хватали жертвы, один жрец за одну ногу, другой – за другую, еще двое за руки, потом жертву опрокидывали спиной на жертвенный камень, где на нее набрасывался пятый и закреплял ярмо на шее. Главный жрец разрезал грудь жертве и с поразительной проворностью вынимал сердце; теплое дымящееся сердце поднимали к солнцу, и этот пар предназначался ему в дар, затем жрец поворачивался к идолу и прикладывал сердце к его лицу [кормя его]. После того как сердце было вынуто, тело жертвы скидывали с пирамиды по ступеням».

По одной из современных версий, быстрое крушение государства ацтеков-мешиков было положительным явлением, «ибо страшно даже подумать, что устроили бы в Европе эти воины с их кровавым культом». Ацтеки, «помешанные» на войне, действительно, были неразборчивы в средствах – захватом новых земель они решали все государственные вопросы. (История знала такую империю – Ассирию. Ее уничтожили жители захваченных ею же стран, когда научились воевать так же хорошо). Однако сомнительно, чтобы золотая бабочка, символ бога войны Ицпапалотля, простерла свои крылья над Европой или Азией, хотя бы потому, что в Старом Свете было гораздо больше людей, что и привело к выходу европейцев за пределы своей части света.

Между прочим, возвращаясь к теме еды, нужно сказать, что, по одной из версий, в падении индейских империй не последнюю роль сыграло питание – большая часть населения питалась крахмалистыми растениями – кукурузой, картофелем, маниокой, бататом. С мясом, способствующим развитию агрессивности, у индейцев было плохо.

Впрочем, все эти важные факторы не могут исключить еще одного – роли отдельных личностей.

Самый удачливый конкистадор

Часто пешки, которыми умно распоряжаются, проходят в ферзи и решают исход партии; выигрывает ее самый ловкий или самый удачливый.

Жан Лабрюйер

Успех был полным, ошеломляющим, невиданным! Так во всяком случае казалось современникам, и не только в Европе, но и в Новой Испании. Богатейшее и обширное государство ацтеков было завоевано горсткой смельчаков. Если отвлечься от легенды и учесть, что все взрослое мужское население ацтеков-мешиков было военнообязанным, то соотношение сил Кортеса и ацтеков составляло 1: 21, а то и еще больше. С таким соотношением сил в Европе уже не воевали. С каким бы скепсисом и неприятием мы не относились к этим событиям пятисотлетней давности, они впечатляют.

Губернатор Кубы Диего Веласкес собирался колонизировать материковые земли и разрешил Кортесу, у которого было много связей и друзей, за свой счет организовать поисковую экспедицию. Люди Кортеса знали о существовании некоей страны на том берегу Мексиканского залива. Они собрали все свои деньги, заняли еще у друзей и созвали всех славных идальго, из тех, кто хочет славы и золота. Губернатор Кубы был недоволен размахом приготовлений, и славные рыцари-завоеватели в спешке отплыли, страшась наказания, на старых кораблях. Их потрепал ураган, но все же штурман Антон Алампнос в феврале 1519 года вывел корабли к южному берегу залива Кампече, в страну Табаско. По разным данным, славный поход начинали от 400 до 600 испанцев на 9 или 11 судах. Тремя отрядами, с боями, они продвинулись в глубь страны и заняли столицу, после чего встретили крупные военные силы табасков. Численный перевес туземцев был огромен, но предводители похода решили, что отступление без славы и добычи еще хуже.

(Что бы их ждало на Кубе? И как к их возвращению с пустыми руками отнесся бы губернатор?) Но, возможно, эта кампания и закончилась поражением конкистадоров, если бы не отряд кавалерии, ударивший в критический момент из засады. В результате бой был выигран, табаски понесли огромные потери. Касики (вожди) прислали дары, и Кортес получил самый ценный – будущую жену и переводчицу донью Марину, которую индейцы уважительно называли Малинче. Она не только владела многими местными языками и была принцессой по происхождению, но была искренне предана Кортесу и ненавидела бывших угнетателей ацтеков. «Юная, красивая, благоухающая», – так говорили о ней испанцы.

От Табаско флотилия прошла до острова Сан-Хуан-де-Улуа. 21 апреля 1519 года испанцы высадились на материк, и, чтобы обеспечить свой тыл, построили здесь город Веракрус. Хронист похода Диас писал: «Избрали мы управителей города, на рынке водрузили позорный столб, за городом построили виселицу».

Вскоре среди испанцев начались раздоры. Часть идальго, имевших поместья на Кубе, требовала возвращения на остров. Тогда Кортес пригрозил уничтожить весь флот. Часть пушек он снял с кораблей и взял с собой в поход несколько десятков матросов, немного усилив таким образом наступающий отряд и гарнизон Веракруса. Индейцы-тотонаки из города Семпоалы сами предложили испанцам помощь, если те будут сражаться против угнетателей-ацтеков. Как видим, использовали друг друга обе стороны. Впереди у конкистадоров лежала Тласкала, жители которой были враждебно настроены по отношению к Мотекусоме. Впрочем, по отношению к европейцам они были настроены точно так же. Несмотря на пушки, кавалерию и острые мечи пехоты, испанцам пришлось выдержать несколько затяжных и кровопролитных боев, прежде чем старейшины Тласкалы решили сотрудничать с пришельцами. Как сообщает Берналь Диас, первое столкновение с главными силами тласкаланцев произошло 2 сентября 1519 года, а через три дня произошло еще одно крупное сражение. Кортес утверждал в своих письмах к королю, что индейцев было 139 тысяч. Битва происходила на равнине, где и конница, и артиллерия могли развернуться. Тласкаланцы атаковали гуртом, и артиллерия косила их, как траву, а имевшие прекрасную подготовку испанские солдаты врывались в толпу неприятеля подобно римским легионерам. Вскоре у испанцев осталась всего дюжина лошадей, но победу Кортесу принесли острые клинки пехотинцев. Кроме того, в стане тласкаланцев произошел раскол. В итоге четырехчасовая битва завершилась полным разгромом индейцев. (Впрочем, все это описание должно вызывать массу вопросов, главный из которых: сколько же на самом деле было людей у Кортеса, а сколько у его противников, если испанцам удалось силами пехоты рассеять ряды врага.)

Вождь Хикотенкатль-младший не принял соглашения тласкаланцев с чужаками, и его воины под бело-красными стягами своими нападениями еще долго беспокоили испанцев, пока их предводитель не был убит. Казнь молодого вождя произвела такое устрашающее впечатление на тласкаланцев, что никто из них впредь не осмеливался в чем-то ослушаться испанцев.

Неудержимое наступление конкистадоров продолжалось. Тласкаланцы дали в помощь чужеземцам десятки тысяч воинов и носильщиков. Конкистадоры направили послов к старейшинам соседнего племени, назвали себя врагами Мотекусомы и обещали отменить подати, наложенные ацтеками на порабощенные народы. (Естественно, вместо этих податей вскоре были введены новые.)

Дальнейшее продвижение конкистадоров к Теночтитлану сопровождалось дипломатическими шагами. Тласкаланцам и другим союзникам позволялось брать у окрестных народов все, что им захочется. Когда донья Марина раскрыла заговор жителей «гостеприимного» города Чолулы, испанцы отдали его на уничтожение тласкаланцам. Но надежными эти друзья не были. К тому же, кроме индейцев, Кортесу и его соратникам приходилось опасаться и тех испанских участников похода, которые уже давно намеревались вернуться на Кубу.

В какой-то момент к Кортесу явилось посольство от Мотекусомы – шесть вождей со свитой из двухсот человек, которые принесли в подарок конкистадору золото, поздравления с победой и, что куда важнее, весть о том, что Мотекусома готов не только стать вассалом испанского короля, но и платить ежегодную дань при условии, что испанцы не вступят в столицу. Это была одновременно и взятка, и сделка. Таким образом, Кортес получил возможность вести тонкую игру. Он все еще не доверял тласкаланцам и позже признавал, что «продолжал обхаживать и тех и других, тайком благодаря каждую сторону за совет и делая вид, будто испытывает к Мотекусоме более теплые чувства, нежели к тласкаланцам, и наоборот».

В Тласкале Кортес собрал сведения о Теночтитлане и о самих ацтеках. Тласкаланцы сообщили ему, сколько подъемных мостов на дамбах и какова глубина озера, на котором стоял город. Они оценивали численность армии одного только Мотекусомы в 150 тысяч воинов. Союзники испанцев были уверены в том, что европейцы – их единственная надежда в борьбе против императора, поэтому Кортес получил такую широкую поддержку.

Далее Кортес оказался перед выбором. Теночтитлан лежал на западе. Пойти напрямик или отправиться через город Чолулу, как советовали послы Мотекусомы? Тласкаланцы предрекали ему западню в Чолуле. Пока Кортес ломал голову, пришло еще одно посольство от Мотекусомы, четыре вождя с дарами – золотыми украшениями, которые испанцы оценили в две тысячи песо. Послы, в свою очередь, предупредили Кортеса, что тласкаланцы выжидают удобного момента, чтобы перебить и ограбить конкистадоров. Это была столь очевидная попытка поссорить его с новыми союзниками, что Кортес оставил предостережения без внимания.

12 октября 1519 года испанская армия, усиленная пятью тысячами тласкаланцев, выступила в находящуюся в 40 километрах Чолулу, которая считалась верным союзником Теночтитлана. В этом городе находилось множество роскошных храмов – теокалли. Здесь процветали искусства и ремесла.

Утром 13 октября испанцев встретила процессия жителей Чолулу. Чужеземцев, которых со дня появления считали теулями (богами), окурили ароматом растительной смолы. По просьбе вождей индейцы из вспомогательных отрядов Кортеса разбили лагерь вне города, в то время как сами испанцы были расквартированы в Чолулу. Однако Кортес подозревал, что им готовят ловушку. Он пригласил к себе местных вождей, сделав вид, что назавтра собирается покинуть город, и попросил их выделить 2000 таманов (носильщиков). Вожди охотно согласились.

Рано утром во дворе дома, где жили испанцы, появились носильщики, а также местные вожди, которых пригласили для прощания. Кортес призвал вождей к себе и обвинил их в заговоре. По сигналу в город вошли тласкаланцы. Начались поджоги и разграбление города. Весть о жестоком наказании жителей Чолулы распространилась по всем провинциям империи ацтеков. Страхи Мотекусомы получили подтверждение, и властитель решил принять конкистадора в столице.

Экспедиция продолжила путь. На Сан-Хуан-де-Улуа состоялась первая встреча с могущественным правителем Мотеку-сомой II. По рассказам индейских послов можно было судить о величии империи ацтеков. Идея покорить государство, которое может выставить около двух миллионов воинов, отрядом из 600 человек должна была показаться чистой воды безумием…

Но 1 ноября 1519 года испанцы в строгом походном порядке выступили в направлении столицы. Теночтитлан (Мехико), который за расположение на озере называли «Венецией ацтеков», произвел грандиозное впечатление на европейцев, но к изумлению добавилось все возрастающее беспокойство, ибо, по выражению Берналя Диаса, «перед нами был большой город Мехико, а у нас было менее 400 солдат».

Мотекусома приветствовал чужеземцев поклоном. Затем произошел традиционный обмен подарками. В сопровождении торжественной процессии испанцы прошли ко дворцу отца Мотекусомы Асаякатля, где должен был состояться прием. Кортес понимал, что в случае разрушения мостов город превратится для его отряда в ловушку. Поэтому одной из первых его задач стало строительство четырех бригантин, которые сделали бы его независимым от дорог, идущих по дамбам.

Испанцев разместили в огромном здании. Обшаривая помещения, они нашли замурованную дверь. Кортес приказал вскрыть ее и обнаружил потайное помещение с богатым кладом из драгоценных камней и золота. Но испанцы понимали, что, по сути дела, они заперты и окружены врагами, и решили захватить самого Мотекусому как заложника. Известие из Веракруса о нападении ацтекского отряда на испанцев дало Кортесу повод для решительных действий. 14 ноября 1519 года он приказал арестовать своего гостеприимного хозяина прямо в его дворце, обвинив властителя в организации нападения в Веракрусе. Испанские офицеры заняли выходы из императорского дворца, а затем Мотекусома в простом, ничем не украшенном паланкине в сопровождении вооруженного эскорта был доставлен во дворец своего покойного отца. Так «властелин мира» стал пленником испанцев.

В своем докладе королю Карлу V Кортес представил свои насильственные действия как меру, необходимую для обеспечения безопасности испанцев и соблюдения интересов короля. Плененный император служил гарантом безопасности солдат Кортеса, ведь в этом авторитарном государстве никто не решился бы предпринять что-либо против европейцев без санкции Мотекусомы. Затем Кортес потребовал выдачи ацтекских военачальников, участвовавших в сражении с гарнизоном Веракруса, и сжег их на костре. Мотекусому же для острастки он временно заключил в оковы. Повелитель владык превратился в пленника. Он принимал подданных в присутствии своих тюремщиков, а когда посещал храмы – каждое такое посещение превращалось по-прежнему в пышную церемонию, – его сопровождали двести вооруженных испанских солдат, не спускавших с него глаз. От имени Мотекусомы Кортес стал с этого времени распоряжаться всей страной.

Следующим шагом Кортеса явилось официальное отречение Мотекусомы от престола. В декабре 1519 года в присутствии высших персон империи был проведен формальный акт принесения присяги на верность испанскому монарху, ввиду отсутствия представленному персоной Эрнана Кортеса. Подчинение ацтеков верховной власти Карла V было торжественно заверено нотариусом.

После перехода власти к Кортесу Мотекусоме ничего не оставалось, как только подарить сокровища отца чужеземцам. Индейцы ценили золото лишь в виде искусных украшений, испанцы же переплавляли драгоценные произведения искусства в слитки и ставили на них королевское клеймо.

Кортес заставил вождей ацтеков присягнуть испанскому королю, а затем потребовал от них как от вассалов уплаты дани золотом. Клад Мотекусомы был так велик, что на его просмотр ушло три дня. Все золото, включая художественные изделия, было перелито в слитки, нагроможденные в три большие кучи. Многие конкистадоры требовали немедленного дележа, так как все три кучи слишком заметно уменьшались изо дня в день. В краже подозревали Кортеса и его приближенных… Предводитель конкистадоров уступил. После раздела добычи, в результате которого он получил львиную долю, пай солдат оказался «столь мизерен, многие его даже не брали, и тогда… их доля шла в карман Кортесу!…»

Тревога завоевателей усилилась, когда до них дошла весть о прибытии в Веракрус эскадры Панфило Нарваэса, посланного Веласкесом с целью захватить «живыми или мертвыми» Кортеса и его солдат. Перед лицом общей опасности утихла рознь, вызванная разделом добычи. Кортес оставил в Мехико менее надежных людей, поручив им охрану Мотекусомы, и выступил в Веракрус.

У него было только 260 солдат и 200 индейцев с пиками, и все-таки он решил напасть на втрое более сильный отряд. Вперед, якобы для переговоров, он выслал несколько офицеров, приказав им нацепить на себя побольше золота, чтобы показать, как богато живут его люди. Таким образом он внес разлад в войско противника, а затем неожиданно атаковал его. Люди Нарваэса сражались неохотно и толпами переходили на сторону Кортеса. Нарваэс, потерявший в бою глаз, был взят в плен и закован в кандалы. Его офицеры (частью подкупленные Кортесом), и солдаты сдались. С некоторых кораблей Нарваэса были убраны все паруса и снасти, чтобы никто не смог сообщить Веласкесу о разгроме его экспедиции. Остальные суда под командой надежных капитанов были направлены на север для обследования мексиканского побережья. Через несколько дней Кортес приказал вернуть прежним врагам все оружие, лошадей и ценные вещи, отнятые у них, и расположил их к себе подарками и обещаниями.

На это время приходится еще одно важное событие. К несчастью, среди людей Нарваэса находился больной оспой. Страшная болезнь распространилась по всей Мексике, где о ней раньше не слыхали, и «унесла бесчисленное множество» мексиканцев. Многие ученые считают, что в этом и кроется причина того, что миллионы индейцев покорились чужеземцам. Население страны, страдавшее от невиданной напасти, впало в панику, многие селения просто вымерли.

Кортес, недавний возмутитель спокойствия, выскочка, стоявший во главе кучки авантюристов, стал независимым предводителем большой армии. Но в это время Эрнан получил тревожные сообщения из Теночтитлана – ацтеки напали на гарнизон. Впрочем, мексиканцы имели достаточно оснований для того, чтобы использовать отсутствие Кортеса для нападения на испанцев в Теночтитлане: пленение их правителя, опустошение дворцов, кража сокровищ из золота и серебра, осквернение храмов и разрушение изображений богов, невыполнение Кортесом обещания покинуть город после прибытия судов и, наконец, присутствие смертельных врагов, тласкаланцев, что, наверное, больше всего оскорбляло гордый народ ацтеков – мешиков.

В 1520 году восстала почти вся Мексика, испанские укрепления были разрушены или сожжены, а столичный гарнизон осажден ацтеками. Отряд Кортеса состоял из 1300 солдат, 100 всадников и 150 стрелков. Тласкаланцы, смертельные враги ацтеков, дали ему две тысячи отборных воинов. С таким войском Кортес беспрепятственно вступил в столицу. Вскоре, однако, восстание разгорелось с новой силой. Мексиканцы ежедневно бешено атаковали испанцев, среди которых начались голод, уныние и раздоры. Кортес потребовал, чтобы Мотекусома вышел на крышу дома и приказал своим подданным приостановить штурм, так как испанцы согласились уйти из города. Мексиканцы ответили градом камней и стрел. Верховный вождь ацтеков был смертельно ранен и умер на руках испанцев, но перед смертью «не выразил желания принять христианство».

Каждый день уменьшал силы испанцев и увеличивал силы их врагов. Запасы пороха истощались, съестных припасов и воды не было совсем. Перемирие, предлагаемое испанцами, с презрением отвергалось. Испанцы решили уйти из столицы, это произошло одной июльской ночью 1520 года. Кортес выделил из добычи королевскую долю – крупные золотые слитки. После этого он разрешил каждому брать сколько угодно сокровищ. Новички из отряда Нарваэса «набрали столько, что едва могли брести». Умудренные опытом солдаты Кортеса брали легкую ношу – драгоценные камни. Тяжелый груз навьючили на индейцев и раненых лошадей. Испанцы выступили в глухую полночь, но мексиканцы были готовы и ударили по ним. Переносной мост, приготовленный отступающими для переброски через канал, опрокинулся, началась паника. «Всякий, кто не умел плавать, неминуемо погибал… Немало было переловлено из лодок, немедленно связанно и отнесено для жертвоприношений…» Наконец испанцы выбрались на берег озера, окружавшего Теночтитлан. Они отступали в союзную Тласкалу, с трудом отражая натиск врагов. За пять дней погибли, утонули, были убиты и взяты в плен, а затем принесены в жертву около 900 испанцев и 1300 их союзников-индейцев. Особенно много людей погибло в начале отступления, в «ночь печали», во время переправы через озеро. Кроме того, потеряны были все пушки, почти все огнестрельное оружие и 80 лошадей.

Испанцев выручили тласкаланцы, боявшиеся мести ацтеков. Они дали завоевателям возможность оправиться от разгрома и выделили им в помощь несколько тысяч воинов. Опираясь на них, Кортес совершил карательные экспедиции против индейцев, нападавших на испанцев во время отступления. У них было очень много золота, и Кортес после того, как перерезал мужчин – их, по Диасу, «в плен не брали, так как надзор за ними хлопотлив», – приказал согнать в одно место женщин и детей, чтобы «узаконить добычу», то есть заклеймить как рабов и выделить королевскую пятину и, кстати, пятую часть в свою пользу. «Отобрали самых лучших и красивых, а нам оставили старых и уродливых». В то же время Кортес перехватывал у берегов Мексики одиночные корабли с солдатами, оружием, припасами и лошадьми, которые Веласкес посылал в помощь экспедиции Нарваэса: на Кубе еще ничего не знали о его судьбе.

Пополнив отряд людьми и снаряжением, Кортес с тысячами союзных индейцев в 1521 году начал новое, планомерное наступление на Теночтитлан. Перед началом штурма города у Кортеса было 650 человек пехоты, 194 стрелка, 84 кавалериста и вспомогательные индейские отряды численностью 24 000 человек, а также три тяжелые пушки и 15 полевых орудий.

Кортес приказал построить большие плоскодонные суда, чтобы окружить и взять измором столицу ацтеков. Он запретил окрестным племенам посылать часть урожая в виде дани в Мехико и оказывал им помощь, когда отряды ацтеков приходили за данью. Он разрешил тласкаланцам грабить ацтекские селения и предоставлял им часть добычи, чтобы слава о его «справедливости» разнеслась по всей стране. Словом, этот бесчестный, но талантливый человек в минуту величайшей опасности оказался на высоте. Обороной Теночтитлана руководил молодой Куаутемок, выбранный верховным вождем ацтеков после гибели Мотекусомы и проявивший личный героизм и выдающиеся военные способности. Теперь положение изменилось. Силы испанцев и число их союзников все росли, а силы ацтеков убывали. Когда построенные суда были доставлены на озеро, столица была обложена со всех сторон. Город отчаянно защищался более трех месяцев.

20 мая 1521 года начался штурм столицы. Бригантины уничтожили всю флотилию индейских каноэ. Но продвижение по дамбам шло с большими потерями, поэтому Кортес решил взять Теночтитлан осадой. Мексиканцы, имевшие большое превосходство в живой силе, продолжали сопротивляться. Кортесу дважды чудом удалось вырваться из рук индейцев лишь благодаря храбрости своих солдат. Тем не менее он продолжал предлагать ацтекам заключить мир.

Продолжалась осада ацтекской столицы, каждый день происходили жестокие бои; испанцам удалось разрушить акведук, и ацтекам приходилось пить соленую воду озера. Вскоре начались голод и эпидемия, трупы лежали в домах и на улицах.

Мы едим тростниковые стебли,

Мы жуем соленую землю, камни, ящериц,

Мышей, дорожную пыль и червей…

Так рассказывает предание о последних днях Мехико.

13 августа 1521 года испанцы ворвались в город и, подавив сопротивление оборонявшихся, захватили его. По разным данным, погибло и умерло от голода или болезней от 24 до 70 тысяч мексиканцев. Несколько дней ацтеки отстаивали отдельные кварталы. Когда города пал, «он был переполнен мертвецами… Порой их было так много, что они лежали друг на дружке, точно поленица дров. Ведь погибло здесь все взрослое мужское население не только Мехико, но и окрестностей». Кортес вывел своих людей из смрадного города и разрешил уцелевшим жителям уйти оттуда.

«И вот по всем дамбам в течение трех суток потянулась вереница живых скелетов, еле волочащих ноги, неслыханно грязных и оборванных, распространявших вонь». Когда этот исход прекратился, Кортес послал людей на разведку в город. Среди трупов они находили больных и слабых, не имевших сил подняться. Вода в колодцах была солоноватой и горькой. Горожане к концу осады питались корнями, которые выкапывали на улицах и площадях, и корой деревьев. «И все же никто не покусился на мясо мексиканца: врагов они ели, своих же никогда».

Точное число потерь испанцев тоже не установлено; по меньшей мере 100 человек попали в плен и были принесены в жертву языческим богам, примерно столько же погибло. Потери союзников приближались к 10 тысячам. Осада продлилась 75 дней, и, согласно сообщениям Кортеса, не было дня без боя с индейцами. Вождь ацтеков Куаутемок во время бегства попал в руки испанцев и, закованный в цепи, предстал перед Кортесом.

Однако сокровища, ради которых, собственно, и затевалась эта грандиозная операция, бесследно исчезли. Вероятно, часть своих богатств индейцы затопили в озере или спрятали в каком-то другом месте. Куаутемок даже под пытками не сказал, где спрятаны сокровища Мотекусомы.

Так завершилось завоевание самой большой страны Нового Света.

Грозный властелин и адмирал Южных морей

Кто никогда не совершал безрассудств, тот не так мудр, как ему кажется.

Франсуа де Ларошфуко

Историю делают личности, они придают ей необходимый колорит, более того, – современные историки сходятся на том, что без некоторых конкретных людей история могла сложиться иначе.

Наследник победивший династии, Грозный Властелин Мотекусома II, Шокойоцин – Высокочтимый младший, 9-й верховный правитель государства ацтеков-мешиков, Великий Повелитель владык осуществлял верховную военную, политическую и религиозную власть. Он вел постоянные войны, стараясь удержать завоеванные территории и присоединить новые; приносил многочисленные человеческие жертвы богам. Формально существовал триумвират – союз трех главных городов на озере Тескоко, но вот уже 70 лет, как правитель ацтекского Теночтитлана – неформальный владыка всех завоеванных земель, военный и внешнеполитический представитель союза.

Мотекусома жил как бог ацтекских преданий. Даже великолепие мадридского королевского двора померкло в глазах испанцев, когда они увидели богатство и роскошь могущественного властелина. На второй день пребывания в столице Кортес и его соратники были приглашены на пир Великого Повелителя владык: кушанья подавали представители ацтекской знати, Мотекусоме прислуживали самые красивые девушки, отобранные из всех племен, населявших его государство. Великий ел много мяса – лесную дичь, индеек, молодых собак. Ежедневно ему доставляли свежую рыбу из Мексиканского залива, чоколатль (шоколад) он пил из золотого кубка, послеобеденная трубка с табаком тоже была украшена позолотой. Повелителя владык развлекали шуты и артисты, у него было множество жен; каждый день он одевался в новую одежду (полотно, перья редких птиц, вышивка), обязанности жреца исполнял в золотом облачении; как все ацтеки, он был очень чистоплотен и часто купался. Дворец Мотекусомы состоял из большого количества одноэтажных зданий, но когда Кортес и 7 тысяч участников похода разместились в нем, они чувствовали себя в нем свободно. При дворце находился зверинец, только за одними птицами ухаживали 300 слуг; клетки для змей были выложены перьями редких птиц. При зверинце находилось отделение для карликов и прочих уродцев – многие родители предпочитали сами уродовать детей, чтобы обеспечить им сытую жизнь.

Задачей Мотекусомы было не только наслаждение достигнутым, главным было удержать в подчинении зависимые от мешиков владения, которые простирались от океана до океана и от линии Северного Тропика до джунглей Центральной Америки. Незавоеванными оставались только самые «крепкие орешки» – организованная тласкаланская конфедерация, воинственные хуастеки, рыболовы тараски. Да в самом озерном союзе постоянно назревали мятежи и путчи, не говоря уже о зависимых от ацтеков и униженных ацтеками народах. Тут нужен был вождь, который умел бы править в новых условиях. И хотя ацтеки лишь за 200 лет до описываемых событий пришли на берега соленого Тескоко и перестали быть чичимеками-варварами, но если бы не пришли «белые боги», то, скорее всего, ацтекская знать нашла бы подходящего правителя… Однако «боги» пришли, наступило время исполнения пророчества, засверкало небо – и знамения пошли нескончаемой лавиной.

Грозный властелин не мог игнорировать настроения окружающих, а они были тревожными, ведь легенды об ужасных катастрофах прошлого имели под собой реальные основания.

По крайней мере, так полагали сами ацтеки. Вспомним, что христианский мир по мере приближения 1000 года, когда ожидался конец света, тоже сходил с ума – люди бросали нажитое, уходили в монастыри… Если бы тогда в Европу пришли черти с рогами или ангелы с крыльями с огнестрельным оружием, это, наверное, многим показалось бы исполнением пророчеств.

Ацтекское правительство давно ожидало белых и даже заранее выстроило крепости на Юкатане. Мотекусома не знал только, как лучше использовать «белых богов»: ведь они шли через земли его врагов тласкаланцев, и те надолго их задержали. Народ и жрецы настаивали на уважении к «посланцам Кецалькоатля»; разведчики доносили правителю об удивительных вещах – предметах и животных, кораблях и пушках, рисовали их, а также говорили о существовании далеких земель, их властителях и богах… О том, что он будет захвачен, как и вся его страна, Мотекусома и не думал – он все-таки был воином, как каждый ацтек, и считал, что 7 тысяч воинов Кортеса и 150 тысяч гарнизона Теночтитлана – величины несоизмеримы. Когда же невероятное все-таки произошло и ему пришлось выполнять обязанности жреца в оковах, Мотекусома все еще надеялся на изменения в своей участи.

«Властелин мира» отдавал населению распоряжения и успокаивал его, заявляя, что предпочел разместиться поближе к своим европейским друзьям. В действительности же управлял страной Кортес. Ему полагалось передавать дань, предназначавшуюся императору ацтеков. При этом испанцы выказывали уважение королевскому званию Мотекусомы, признавая за ним право на все внешние атрибуты верховной власти. А когда Кортес, взяв только часть воинов, ушел на встречу с другим «богом», Нарваэсом, который должен был доставить его к губернатору Кубы, Монтесума воспрянул духом.

Мотекусому упрекают в слабости, нерешительности, даже предательстве. «Верховный повелитель владык» должен был приказать гарнизонам сражаться с чужеземцами, но он отрекся от своего народа, позволив Кортесу казнить тех, кто напал на испанцев в Веракрусе. Мотекусома слишком боялся потерять власть, как боялся и испанцев. Глубоко религиозный правитель Теночтитлана увидел в успехе противников волю богов. Его воли хватило лишь на то, чтобы не принимать лечения от этих богов, когда народ забросал его камнями. «Ты баба, Мотекусома! Ты позор ацтеков!», – кричали ему подданные, когда он вытттел их успокоить. Видимо, это задело пленника не меньше камней и стрел, он отказался принять христианскую веру, молча сорвал с себя повязки и умер. Поэтому он должен был попасть в рай ацтеков – солнечное царство Тлалокан. Мотекусома заслужил все упреки, которыми его награждали современники и потомки. Оторванный от страны и ее народа обитатель дворца, испуганный до предела верховный жрец, он надеялся на благосклонность пришельцев и задабривал их золотом.

«На Мотекусоме богатые одежды, плащ, украшенный драгоценностями, на голове – легкая корона из золота, на ногах – сандалии, тоже золотые, с кожаными тесемками, украшенные дорогими каменьями. Четверо приближенных несли его паланкин, инкрустированный золотыми пластинами, под балдахином из зеленых перьев, также украшенным золотом. Правителя сопровождали двести знатных вельмож, выделявшихся своей богатой одеждой, но босых. Перед паланкином шествовали три сановника с золотыми жезлами в руках, которые они то и дело поднимали, оповещая народ о появлении державного правителя», – таким предстал император ацтеков на первой встрече с посланцами белых богов. Торжественность и пышность, блеск драгоценных камней и золота. Золото повсюду: в короне, на ногах, на паланкине. Берналь Диас писал: «Он понял, что наша главная цель – отыскать золото». И он дал испанцам золото. Не будем забывать, что касиков-вождей, увешанных украшениями из этого драгоценного металла, многие испанцы уже видели. Они давно научились выбивать из индейцев золото – путем обмена на безделушки, взятия в заложники, угрозами, пытками – всеми доступными им способами. Правитель Мексики, увы, оказался ничем не лучше вождя какой-нибудь островной деревни. И заставил его подчиниться этом человек, превосходивший его смелостью, силой воли, умом – действительно выдающийся деятель эпохи Возрождения – Эрнан Кортес.

Кортес родился в Испании в 1485 году в городе Медельин, провинции Эстремадура – «матери конкистадоров» (уроженцами этой же провинции были и Васко Нуньес де Бальбоа, и Франсиско Писарро, и многие другие завоеватели Америки), в небогатой дворянской семье идальго Мартина Кортеса. В 14 лет юный Эрнан, согласно воле отца, боевого капитана, желавшего видеть сына юристом, отправился учиться в знаменитый университет Саламанки. Там он в течении двух лет изучал право, латынь, античную историю, риторику и другие предметы и хотя не проявлял особого усердия, но все же получил, если верить некоторым хронистам, степень бакалавра.

Через два года учебы он оставил университет и вернулся в родительский дом. Не находя себе дела (хотя, по некоторым источникам, какое-то время Кортес был нотариусом в Вальядолиде), он вел беспутную жизнь. Однажды под покровом ночи молодой Кортес, пытаясь проникнуть в дом к какой-то красотке, где ему было назначено свидание, почти добрался до цели, но неожиданно рухнул вниз с высоты третьего этажа. Когда по прошествии многих недель он поправился, ему пришлось покинуть отчий дом.

Сначала будущий покоритель ацтеков намеревался принять участие в военных действиях в Италии, но в 1504 году отправился на остров Эспаньолу (Гаити), куда из Испании направлялось множество молодых искателей приключений и добычи. Эрнан не без оснований надеялся на покровительство своего родственника – губернатора острова Николаса де Овандо. Овандо, обладатель одной из высших степеней в духовном рыцарском Ордене Алькантара – титула командора, а позднее – главный командор, в 1502–1509 годах был наместником на острове Эспаньола. По рассказам, судно, на котором плыл Эрнан из Испании, отделилось от флотилии (владельцы хотели первым продать свои товары на острове) и попало в бурю. Корабль сбился с курса, и определить его местонахождение было невозможно. Но однажды утром на рею опустился белый голубь и, немного отдохнув, вновь взвился в воздух, и скрылся вдали; последовав за птицей, мореплаватели достигли Эспаньолы. Позднее в этом увидели знамение – Всевышний, дескать, не допустил, чтобы Эрнан Кортес – будущий воитель за святую католическую веру – погиб в водах океана.

На Эспаньоле Кортес получил участок земли с индейцами и должность нотариуса. Но этого ему было мало, и молодой идальго заявил: «Я приехал сюда добывать золото, а не копаться в земле, как мужлан». Кортес любил пирушки, дамское общество, дрался на дуэлях и участвовал в карательных операциях против индейцев, чаще всего под командованием Диего Веласкеса, тогда еще помощника губернатора Эспаньолы Николаса де Овандо. Кортес отличился в первых же экспедициях. Из-за болезни он не смог принять участие в злополучном походе Диего де Никуэсы в Дарьенский залив. В том, что Кортес счастливо избежал этой опасности, некоторые хронисты опять увидели результат вмешательства свыше.

Вообще, в биографии Кортеса авторы его жизнеописаний видели немало свидетельств особого расположения Бога, чудесных совпадений. Так, хронист Писарро-и-Орельяна, утверждал, что Эрнан Кортес родился в 1483 году в один день с будущим отцом Реформации Мартином Лютером – еретиком, исчадием ада, всеми силами стремившимся истребить католическую церковь. Всевышний, мол, послал Кортеса в этот мир для того, чтобы он, в противовес Лютеру, поддерживал и распространял истинную – католическую веру.

В 1511 году Диего де Веласкес начал завоевание Кубы, и Кортес сменил покой поселенца на полную приключений жизнь конкистадора. Во время кубинского похода он, благодаря своей открытой, жизнерадостной натуре и мужеству, приобрел немало друзей. Кортес находился в фаворе у назначенного губернатором Веласкеса и даже стал личным секретарем своего покровителя. Он поселился в первом испанском городе на Кубе, Сантьяго-де-Барракоа, где дважды избирался алькальдом (городским судьей).

Но вскоре Диего Веласкес разгневался на Кортеса из-за ухаживаний последнего за юной Каталиной Хуарес ла Маркайдой из богатой, родственной Веласкесу семьи. К тому же Кортес присоединился к недовольным, считавшим, что их обделили добычей, не дали должностей и полагающихся земель. Он взялся доставить жалобу на Веласкеса на Эспаньолу. Однако губернатор узнал о заговоре и тотчас приказал арестовать Кортеса, заковать в цепи, бросить в темницу, а потом повесить. Но молодому конкистадору удалось избавиться от цепей и сломать оконную решетку. Он спустился через окно второго этажа и на улицу. Затем беглец укрылся в церкви, но Веласкес расставил вокруг нее стражу, зная, что рано или поздно тот покинет свое убежище. Через несколько дней Кортеса вновь поместили в тюрьму. Позже его доставили на каравеллу, но ему вновь удалось освободиться и бежать на лодке.

По словам хронистов, Кортес всюду находил себе друзей. Вскоре состоялось его примирение с Веласкесом, который простил Кортеса, женившегося на Каталине и таким образом породнившегося с влиятельной семьей. Многочисленные покровители смогли помочь ему избежать виселицы и добились для него надела земли (с индейцами), богатых рудников и должности алькальда на Кубе. Какое-то время Кортес прибыльно занимался торговлей скотом, потом снова взялся за оружие.

История покорения в 1519–1521 годах государства ацтеков нам уже известна. Вскоре после захвата Теночтитлана рядовые участники похода Кортеса проиграли в карты последние деньги из своей доли награбленного золота. Сам же Кортес вернулся на Кубу, а затем в Испанию, вернулся как победитель. Денег у него было больше, чем у самого Карла V. А за деньги можно приобрести все. Были преданы забвению все грехи Кортеса, все его преступления. Король наделил его титулом «адмирал Южного моря».

Дополнением к славе должна была стать жена из хорошего дома. У Кортеса уже имелась законная жена Каталина на Кубе, но теперь ему было разрешено все, и он женился еще раз – на Хуане де Суньига, племяннице герцога Бехорского, одного из влиятельнейших лиц при испанском дворе. Марину, свою незаменимую советчицу и переводчицу, свою возлюбленную и ангела-хранителя, которая родила ему сына, маркиз отдал одному из своих офицеров.

В 1522–1528 годах Эрнан Кортес – губернатор, позже генерал-капитан завоеванной им Новой Испании. До 1524 года испанские конкистадоры основали в Мексике несколько городов. Кортес большую часть времени проводил в Койоуакане, откуда лично руководил восстановлением Теночтитлана. В эти годы он проявил себя как талантливый администратор, колонизатор, военный. В 1524–1526 годах Кортес во главе войска совершил поход в Гондурас. С 1527 до 1540 года он снаряжал суда, организовывал экспедиции к Молуккским островам, (чтобы выяснить прямой путь на родину пряностей), на поиски пролива между Южной и Северной Америками (первая экспедиция на поиски такого пролива во главе с Кристобалем де Олидом была послана Кортесом еще в 1523 году); на север (экспедиция открыла полуостров Калифорния).

Сам Кортес на протяжении всей жизни пользовался доверием туземцев, для которых он часто выступал в качестве адвоката и которые, по свидетельству очевидцев, очень уважали его. Однако недоверие испанского двора к конкистадору и интриги королевских чиновников в самой Мексике не позволили Эрнану Кортесу осуществить свою мечту – распространить власть Испании до «Южного моря» и берегов Азии. Его, принесшего монарху в качестве трофея могущественную державу, завистники обвинили в стремлении к отделению от испанской короны.

Узнав о том, что противники за его спиной активно плетут против него интриги, Кортес отправился в Испанию для встречи с королем. В конце мая 1528 года конкистадор с внушительной свитой высадился в порту Палое. При дворе его приняли со всеми почестями. Кортес поклялся в своей верности монарху, и 6 июля 1529 года король пожаловал ему титул «маркиза долины» (имеется в виду долина Оахака в Южной Мексике, которую Кортес получил в наследственное владение), наградил большим крестом ордена Святого Иакова. Однако должности губернатора на этот раз Эрнан не получил. Назначенный генерал-капитаном Новой Испании и островов Южного моря, Кортес, однако, не обманывался относительно того, что новые большие экспедиции смогут закончиться успешно лишь в том случае, если первооткрыватель будет располагать губернаторскими полномочиями.

В июле 1529 года конкистадору были переданы новые участки земли в столице Оахака. Кортес стал сеньором 22 поселений, и 23 ООО индейцев были объявлены его вассалами. Женившись на Хуане Суньига, дочери графа де Агилара, Эрнан получил доступ в дома испанской аристократии – грандов. Имя завоевателя гремело по всей Европе и в Новом Свете, так что Кортес, по свидетельству современников, соперничал в славе полководца с Александром Македонским, а в богатстве – с Крезом.

Весной 1530 года он в сопровождении супруги и своей престарелой матери доньи Каталины вернулся в Мексику, где посвятил себя преимущественно задачам колонизации. Он поддерживал выращивание сахарного тростника, разведение мериносовых овец и разрабатывал золотые и серебряные рудники. Но эти мирные занятия не могли удовлетворить его натуру авантюриста.

В 1535 году Кортес сам отправился в экспедицию, прошел вдоль побережья Калифорнийского залива до 30-го градуса северной широты. На юге Калифорнийского полуострова он основал город Санта-Крус, нынешний Ла-Пас. Но три корабля из экспедиции не вернулись назад. Финансовый ущерб, нанесенный Кортесу, составил в итоге почти 200 ООО золотых дукатов.

В 1540 году в сопровождении своего сына от индеанки доньи Марины дона Мартина Кортес высадился в Испании. Король отсутствовал, тем не менее, в столице знаменитому конкистадору был оказан пышный прием. Его тепло приветствовали в совете по делам Индии, но ощутимых успехов маркиз не добился. В 1541 году Кортес вместе с сыном принял участие в памятном алжирском походе Карла V. Во время шторма, который уничтожил часть флота, галера маркиза также стала жертвой стихии. Кортесам едва удалось спастись.

К сожалению, в Испании инициативы Кортеса не находили отклика у аристократов. По возвращении на родину король также не поддержал его планов расширить границы испанской империи за счет всей территории вновь открытого континента. После трех лет, проведенных в ожидании, Эрнан решил вернуться в Мексику. Однако ему удалось добраться лишь до Севильи. Там он заболел дизентерией. Кортес успел завершить свои земные дела и 11 октября 1547 года написал завещание. Он умер 2 декабря этого года в возрасте 62 лет.

Вначале завоеватель был погребен в фамильном склепе герцогов Медина-Сидониа. Через 15 лет его останки были перевезены в Мексику и захоронены во францисканском монастыре в Тескоко рядом с могилой его матери. В 1629 году маркиза опять перезахоронили – на сей раз его усыпальница была расположена во францисканской церкви в Мехико. В 1794 году его саркофаг был перенесен в «Больницу Иисуса из Назарета», когда-то учрежденную Кортесом. Эту могилу украшал простой надгробный камень и бронзовый бюст. Для того чтобы спасти останки от уничтожения, в 1823 году их пришлось тайно извлечь. В Неаполе, в склепе герцогов Террануова-Монтелеоне, потомков правнучки завоевателя, великий завоеватель обрел, наконец, свой последний приют. Высказанное в завещании пожелание Кортеса – найти вечное пристанище в Койоуака-не – осталось невыполненным. Покоритель Мексики похоронен вдали от тех мест, где познал триумф, вдали от страны, с которой его имя связано навеки.

Современники считали Кортеса щеголем и мотом, отмечали его приятную наружность, тонкое обхождение и умение располагать к себе людей. Его, как и других конкистадоров, характеризовали дерзость и жестокость в сочетании с религиозностью и огромной жаждой наживы, вероломством и презрением к культурным ценностям других народов. Из пяти писем Кортеса, написанных в период с 1519 по 1526 год, сохранилось четыре. Его послания королю – один из важнейших памятников литературы эпохи Великих географических открытий. В честь Кортеса названы семь городов и бухта.

Почестей удостоился не только он сам, но и его конь, в этом его тоже можно сравнить с Александром Македонским. В джунглях Петена (ныне область в Гватемале и Гондурасе) на озере располагался город народа ица (майя), Тайясаль – последний свободный город майя, в который испанцы вошли только в 1697 году. В городе они увидели великолепные дворцы, административные здания и 19 храмов. Оказалось, что один из храмов был посвящен Цимин Чаку – Громовому Тапиру, любимому вороному жеребцу Кортеса Моросильо. В 1524 году через территорию ица Кортес шел на усмирение бывших королевских офицеров, которые стали заводить в Центральной Америке собственные «державы», независимые от Кортеса и короля. Дружески настроенным ица Кортес оставил раненого коня. Лошади производили на индейцев еще большее впечатление, чем светлокожие и бородатые испанцы. Божественное животное кормили всем, даже человеческим мясом, но конь издох. Тогда майя-ица воздвигли храм в честь Громового Тапира, украсив его каменным изваянием коня.

Берналь Диас писал о Кортесе: «Он был хорошим латинистом и, беседуя с учеными людьми, говорил с ними на этом языке. По-видимому, он даже доктор права. Он также немного был поэтом и сочинял прелестные стихи, и то, что он писал, было весьма достойным». А вот что он же сообщает о внешности своего главнокомандующего: «Что же касается внешности Кортеса, то он был привлекательным, статным и сильным. Лицо его имело пепельно-серый оттенок; оно было бы красивее, будь немного длиннее… Выражение лица едва ли свидетельствовало о веселом нраве. Его взгляд был большей частью серьезным, но он мог, когда хотел, придавать своим глазам большую любезность… Он был превосходным наездником, искусным в обращении с любым оружием, в сражении как в пешем, так и в конном строю, и, что самое главное, он обладал мужеством, которое не останавливалось ни перед чем. Если Кортесом овладевала идея, то его уже невозможно было заставить отказаться от нее, в особенности в делах военных…»

Типичные конкистадоры. Писарро и его братья

Культ героев в Америке развит необычайно, а герои всегда выбираются среди уголовников.

Оскар Уайльд

Почему следующего за Кортесом по удачливости конкистадора, человека, сумевшего завоевать страну Великого Инки, мы назвали типичным? Прежде всего потому, что он завоеватель «второй волны», последователь, эпигон. Начиная с Колумба, пришельцы двигались по морю и островам будто наощупь: остров впереди или материк? Пролив или озеро? Что за люди идут навстречу? Чем их убедить или напугать? Первые конкистадоры сталкивались с непредвиденными трудностями – это мог быть климат, недовольство соратников, необъятные пространства, фатальное невезение. Завоеватели второй волны заранее знали то, что завоеватели первой волны узнавали на своей шкуре. Традиционное конкистадорское упрямство подхлестывала зависть к первопроходцам. После побед Кортеса никакие серебряные рудники и хлопковые плантации не могли удовлетворить претензий авантюристов. Новый Свет становился все больше, это уже был материк, а не группа островов, как вначале. Сколько Мексик и Гаити скрывалось там, куда еще не ступала нога ни одного испанца?

Два знаменитых конкистадора были родом из испанской провинции Эстремадура: Эрнан Кортес появился на свет в городке Медельин, Франсиско Писарро – в Трухильо. Между ними существовала и родственная связь: Кортес был сыном Мартина Кортеса и донны Каталины Писарро. Кортеса и Писарро отличали незаурядная смелость, оба были прирожденными лидерами, искателями приключений. Своих лучших людей оба набирали именно в Эстремадуре, суровой, высокогорной области Испании.

Незаконнорожденный сын полковника Франсиско Писарро ни за что не желал быть пастухом, поэтому отправился в Америку на поиски счастья. Прибыв туда в 1502 году, он семь лет прослужил в районе Карибского моря, участвуя в военных компаниях против индейцев. В 1524 году Писарро вместе с Диего де Альмагро и священником Эрнандо де Люке организовал экспедицию по неосвоенным европейцами территориям Южной Америки. Еще до начала экспедиции они заключили в церкви контракт о разделе добычи. Но участникам экспедиции так и не удалось найти ничего интересного. В 1526 году состоялась вторая экспедиция, в ходе которой Писарро наменял золота у туземцев. Также в ходе этой экспедиции испанцами было захвачено трое инков – из них хотели сделать переводчиков. Эта экспедиция оказалась очень тяжелой, на долю ее участников выпали и болезни, и голод.

О том, что империя ацтеков завоевана испанцами, инки не знали, потому что не имели прямых контактов с ацтеками и майя. О белых людях инки впервые услышали только в 1523 или 1525 году, когда некий Алехо Гарсия во главе индейцев племени чиригуано напал на сторожевой пост страны в Гран-Чако.

В 1527 году Франсиско Писарро ненадолго высадился на северо-западном перуанском побережье в Тумбесе, и вскоре отплыл, оставив здесь двоих своих людей. Но даже одного из них хватило, чтобы заразить местных жителей оспой. В результате территория современного Эквадора была опустошена еще до возвращения Писарро.

От местных жителей Писарро узнал о большом количестве золота и серебра, которыми украшали сады и храмы в глубине материка. Понимая, что для того, чтобы заполучить эти богатства, необходимы значительные военные силы, Писарро отправился в Испанию и обратился за помощью к Карлу V. Он рассказал о несметных сокровищах инков. Карл V пожаловал Писарро титул губернатора и капитан-губернатора на всех землях, которые тот сумеет завоевать и сможет контролировать.

Как уже было сказано, инки пострадали от появления европейцев на их континенте еще до начала завоевания испанцами. Черная оспа косила целые семьи не имевших к ней иммунитета туземцев. Но были и свои, внутренние проблемы. Когда в 1527 году умер Уайна Капака (Верховный Инка), высшая государственная должность должна была перейти к кому-то из его сыновей от главной жены. Обычно выбирался тот из сыновей, кто, по мнению монарха, мог лучше справиться с обязанностями. В Куско, столице инков, знать провозгласила новым императором Уаскара (его имя в переводе означает «сладкий колибри»). Но помимо Куско у империи был и другой важный центр. Последние годы своей жизни предыдущий Верховный Инка провел в Кито (нынешней столице Эквадора).

Поэтому здесь проживала и значительная часть двора. Город практически превратился во вторую столицу. Расквартированная в Кито армия отдавала предпочтение другому сыну Уайны Капака – Атауальпе (его имя переводится, как «дикий индюк»). Большую часть своей жизни он провел рядом с отцом на полях сражений. Это был человек острого ума. (Позднее испанцы удивлялись скорости, с которой он освоил игру в шахматы). В то же время Атауальпа был беспощаден и скор на расправу, доказательством этому служил страх придворных навлечь на себя его гнев.

Атауальпа выказывал лояльность по отношению к новому Верховному Инке, но отказывался прибыть ко двору брата, возможно опасаясь того, что Уаскар видит в нем соперника и попытается устранить. В конце концов Уаскар потребовал, чтобы брат находился рядом с ним при дворе. Отказавшись и на этот раз от приглашения, Атауальпа послал вместо себя послов с дорогими подарками. Уаскар, возможно под действием враждебно настроенных к его брату придворных, подверг пыткам людей Атауальпы, и казнил их. Вслед за этим он направил свою армию в Кито, приказав силой доставить Атауальпу в Куско. Последний призвал верных ему воинов к оружию.

Армия Куско вначале даже сумела взять в плен Атауальпу. Но ему удалось бежать и присоединиться к своим. В последовавшей за этим битве его войска победили. Уаскар в срочном порядке собрал вторую армию и отправил ее в Эквадор. Новобранцы тем более не могли сравниться с ветеранами Атауальпы и были разбиты в двухдневном бою. В итоге Атауальпа захватил в плен Уаскара и с триумфом вступил в Куско, после чего началась жестокая расправа над женами, друзьями и советниками неудачливого брата.

В 1532 году Писарро с Альмагро вернулись в Тумбес вместе с двумя сотнями хорошо вооруженных авантюристов. На месте когда-то цветущего города они застали лишь руины: он сильно пострадал от эпидемии, а потом и от гражданской войны. В течение пяти месяцев Писарро двигался вдоль побережья, по пути грабя склады инков. В итоге конкистадор отправился ко двору Атауальпы. Девять из его людей, напуганные перспективой оказаться в гористой местности во владениях инков, повернули назад. Испанцев поражали мощеные каменными плитами местные дороги с высаженными по обочинам деревьями, а также каналы, облицованные камнем.

Узнав о продвижении белых людей внутри его страны, Атауальпа пригласил их к себе в гости. Со слов посла он понял, что испанцы выглядят и настроены дружелюбно. Во время встречи с послом Писарро сделал подарки монарху и много говорил о мире.

Завоеватель прибыл в Тумбес 13 мая 1532 года и двинулся в Кахамарку со 110 пешими и 67 конными воинами. Атауальпа был осведомлен об этом из донесений разведки. Разведчики уверяли, что кони не видят в темноте, что человек и конь – единое существо, которое при падении уже не способно сражаться, что аркебузы испускают лишь громы, да и то лишь дважды, что испанские длинные стальные шпаги совершенно бесполезны в битве.

Отряд конкистадоров на своем пути мог быть уничтожен в любом из ущелий Анд, но этого не произошло. Заняв защищенную с трех сторон стенами Кахамарку, испанцы передали императору приглашение прибыть в город на встречу. До сих пор никто не может объяснить, почему Атауальпа дал завлечь себя в ловушку. Он прекрасно знал о силе чужеземцев, причем излюбленным тактическим приемом самих инков была именно засада. Возможно, император был движим какими-то особыми побуждениями, недоступными пониманию европейцев. Под вечер 16 ноября 1532 года Атауальпа явился на площадь Кахамарки во всем своем великолепии, в сопровождении многочисленной свиты – правда, безоружной, как того потребовал Писарро.

Атауальпа упрекнул испанцев за разграбление его складов и за пренебрежительное отношение к индейцам на побережье. В ответ испанцы начали хвастаться своим воинским искусством и предложили воспользоваться их услугами. Во время встречи Эрнандо де Сото хотел напугать Атауальпу и почти наехал на него, сидя на коне, так что клочья пены с удил скакуна попали на одежду Инки. Но Атауальпа не дрогнул. Позже он приказал казнить тех придворных, которые выказали страх. Писарро же, следуя примеру Кортеса, который завоевал могущественную империю ацтеков, похитив императора, начал готовить засаду.

Ночью Атауальпа послал 5000 воинов, чтобы перекрыть дорогу к северу от Кахамарки. По разработанному им плану, как он позже признался испанцам, воины должны были захватить в плен живыми Писарро и всех его воинов, чтобы принести в жертву богу Солнца – Инти, а их лошадей оставить для разведения.

На рассвете Писарро разместил своих людей в строениях вокруг площади. Ожидание было томительным для испанцев, так как десятикратное численное превосходство инков пугало и подавляло их. Позже, как признался один из очевидцев, «многие испанцы безотчетно из-за сковавшего их ужаса мочились в штаны». На закате к площади приблизилась императорская процессия. 80 слуг несли Атауальпу на деревянных носилках, инкрустированных золотом и украшенных перьями попугаев. Монарх в одеждах с золотыми нитями, весь в украшениях, восседал, держа в руках золотой щит с геральдическим изображением Солнца. Тут же были танцоры и аккомпанировавшие им музыканты. Его свита насчитывала более 5000 воинов (основные силы, порядка 80000 воинов, были за городом). Все они пришли без оружия.

На площади инки увидели лишь одного доминиканского монаха в сутане с крестом в одной и Библией в другой руке. Королевский совет в Испании постановил, что язычникам нужно предоставлять возможность принять христианство добровольно, без кровопролития, и конкистадоры решили не нарушать букву закона. Монах объяснил смысл христианской веры правителю инков, а переводчик объяснил правителю инков, что его просят принять религию чужеземцев. «Вы говорите, что ваш Бог принял смерть, – ответил на это Атауальпа, – а мой все еще живет», – показал он на склоняющееся к горизонту Солнце. Император взял в руки протянутый ему молитвенник. Насколько он понимал, испанцы ценили эту вещь так, как индейцы ценили «уака» – идола, в котором, как они считали, был заключен дух богов. Но книга казалась ему игрушкой в сравнении с их громадным каменным «уака», которому поклонялись инки, поэтому он швырнул Библию на землю. Как утверждают очевидцы, после этого монах повернулся к Писарро и сказал ему и его людям: «После такого можете напасть на них. Я заранее отпускаю вам все ваши грехи».

Писарро подал сигнал к атаке. Две пушки дали залп по толпе индейцев. Испанские всадники выехали из зданий в полном вооружении и атаковали безоружных инков. За ними под звук труб последовали пехотинцы с боевым кличем – «Сантьяго!» (имя святого, помогающего, по убеждению испанцев, одержать верх над противником). Это была жестокая резня.

Писарро с трудом вытащил из нее Атауальпу. В течение нескольких часов в Кахамарке и вокруг города погибло 6000 инков, но не один испанец не был убит. В число немногих раненых попал и сам Писарро, получивший ранение от своего же солдата, когда пытался прорваться к царственному противнику, чтобы захватить того живым.

Многие исследователи пытались понять, почему Атауальпа совершил роковую ошибку, придя к испанцам с безоружными воинами. Возможно, вождь даже не мог представить, что столь малочисленный отряд дерзнет напасть на его громадную армию. А может, он просто поверил речам испанцев о мире.

В плену Атауальпе позволили сохранять все королевские привилегии. Все его жены и слуги находились подле него. К нему являлись вельможи и исполняли его приказания. Менее чем за месяц он научился говорить и даже немного писать по-испански, что еще раз доказывает, что он был незаурядным человеком.

Инки не воспринимали золото и серебро как что-то ценное. Для них это был просто красивый металл. Золото они называли «потом Солнца», а серебро «слезами Луны». Для них более ценными были ткани, так как на их изготовление уходило много времени. Поняв, что белые люди думают иначе, Атауальпа решил откупиться, предложив за свою свободу наполнить комнаты, в которых он находился, золотом, а также дважды «набить серебром индейскую хижину». Вместо освобождения он, таким образом, подписал свой смертный приговор. Правитель страны инков лишь разжег алчность испанцев. В то же время, боясь, что его брат сможет предложить за свою свободу еще больше золота, он приказал казнить Уаскара.

Тем временем среди испанцев прошел слух, что Атауальпа готовит против них заговор. Находясь в окружении враждебно настроенных индейцев, недавние их победители постоянно ждали «удара в спину». Испанцы стали подозрительными, боялись, что все равно не уйдут живыми из страны. На заседании совета, возглавлявшегося самим Писарро, было решено сжечь Атауальпу на костре. Когда испанцы сообщили вождю о своем решении, он расплакался, потому что по верованиям инков, уничтожение тела означало лишение бессмертия. После короткого формального суда 29 августа 1533 года испанцы обвинили его в заговоре и в «преступлениях против испанского государства».

Монах перед смертью Верховного Инки еще раз попытался обратить его в христианскую веру. Понимая, что если он примет христианство, то его не сожгут, а удушат с помощью гарроты (обруч с винтом для медленного удушения жертвы), Атауальпа согласился пройти обряд крещения, предполагая, что тело его будет после казни передано приближенным для мумификации. Но испанцы и здесь обманули его. После того как вождь был задушен, они сожгли его одежды и часть тела на костре. Оставшуюся часть они предали земле.

Испанцы, почти не встречая сопротивления, дошли по прекрасной дороге до Куско и 15 ноября 1533 года взяли город. Писарро понимал, насколько выгодно иметь «ручного» местного правителя. Он остановил выбор на еще одном сыне Уайны Капака – Манко Инке, ведь когда испанцы прибыли в Куско, их встречали как героев, свергнувших узурпатора и восстановивших в правах законных властителей инков.

Конкистадоры не отличались великодушием и всячески унижали Манко, пренебрежительно относясь к обычаям инков. Худшее произошло, когда Писарро отправился на океанское побережье, чтобы основать там новую столицу – Лиму. Главными он оставил своих братьев Гонсало и Хуана. Гонсало относился к Манко с нескрываемым презрением. Похитив его любимую жену, он надругался над ней. Бесчинства, творимые испанцами, привели к тому, что Манко наотрез отказался от сотрудничества и предпринял попытку покинуть Куско. Испанцы вернули его в столицу закованным в цепи. В заключении его подвергли разного рода унижениям.

В 1536 году, когда часть конкистадоров под предводительством Диего Альмагро отправилась в завоевательную экспедицию в Чили, Манко ускользнул из-под надзора испанцев, уговорив одного из братьев Франсиско, Эрнандо, (который совсем недавно приехал в Куско из Испании), временно выпустить его из-под ареста, чтобы он мог помолиться в святилище. За это Верховный Инка обещал подарить Эрнандо Писарро золотую статую. (По другой версии, он был выпущен, чтобы найти и затем передать испанцам сокровища своего отца.) Но как только Манко выбрался за пределы Куско, он призвал народ к восстанию. Момент для этого был выбран благоприятный. Альмагро и Писарро при поддержке своих сторонников затеяли спор о разделе военной добычи, вскоре переросший в открытое военное столкновение.

Уничтожив всех испанцев в окрестностях Куско, четыре армии, собранные Верховным Инкой, 18 апреля 1536 года обрушились на столицу. Обороной города руководил опытный солдат Эрнандо Писарро. В его распоряжении имелось лишь 130 испанских солдат и 2000 индейцев-союзников, но он проявил незаурядный военный талант и выдержал осаду. В это самое время инки атаковали и Лиму, основанную Писарро в 1535 году и объявленную им новой столицей Перу. Поскольку город лежал на равнинной местности, испанцы успешно использовали кавалерию и быстро разбили индейцев. Писарро послал на подмогу брату четыре отряда конкистадоров, но они так и не смогли пробиться к осажденному Куско. Однако после трех месяцев осада Куско была снята из-за того, что многие воины покинули армию Инки в связи с началом земледельческих работ, к тому же к городу приближалось возвратившееся из Чили войско Альмагро.

Манко II и тысячи преданных ему людей отступили на заранее подготовленные позиции в горном массиве Вилькабамба к северо-востоку от Куско. С собой индейцы унесли сохранившиеся мумии прежних инкских правителей. Здесь Манко создал так называемое Новоинкское государство. За короткий срок была возведена новая столица – Вилькабамба. Она насчитывала около трехсот домов и шестидесяти монументальных сооружений. Из этого города инки порой совершали набеги на завоевателей, нападая на их сторожевые посты. В 1572 году испанцы решили покончить с этим последним оплотом инков, свидетельством их прежнего могущества. Однако, добравшись до Вилькабамбы, испанцы на ее месте нашли лишь пустынные развалины. Защитники перед тем, как покинуть город, сожгли его. Испанцы продолжили погоню, проникая все дальше и дальше в джунгли. В итоге ими был захвачен последний вождь инков Тупак Амару. Его привезли в Куско и отрубили голову на городской площади. Так пресеклась династия правителей инков.

Надо сказать, что с победой над восставшими инками гражданская война между воинами Писарро и «чилийцами» Альмагро не закончилась. В 1538 году Альмагро был захвачен в плен и казнен, а три года спустя его сторонники убили Писарро. Во главе враждующих партий конкистадоров встали новые лидеры.

В погоне за мифами

Творите мифы о себе – боги делали то же самое.

Станислав Ежи Лец

Возможно, важнейшие географические открытия в Новом Свете были совершены в погоне за химерами, когда отряды конкистадоров отправлялись на поиски источника вечной молодости, страны амазонок, «золотого города», «серебряной горы». В ходе этих экспедиций закручивались сюжеты настолько захватывающие, что до них было далеко и рыцарским романам. Не только жажда наживы толкала вперед завоевателей, ими двигало тщеславие и безумнаяя фантазия.

Один из героев этих походов стал персонажем сонета де Эредиа и поэмы Гейне. Речь идет о Хуане Понсе де Леоне, по мнению одних хронистов – «уважаемом и благородном идальго», «муже возвышенного строя мыслей, мудром и опытном в ратном деле». По мнению других – самым жестоким из конкистадором. Итак, он был решительным, бесстрашным, упорным, властным, жестоким, алчным, но при этом по-своему благородным, верящим в чудо…

Де Леон прибыл на Эспаньолу со второй экспедицией Колумба (в 1493 году) простым пехотинцем. Когда же сам адмирал и еще 200 человек заболели малярией и начались смуты, де Леон не испугался трудностей и не уплыл с сотнями несостоявшихся колонистов в Испанию. Он верил, что в Новом Свете его ждет удача. 15 лет он провел на Эспаньоле —15 унылых лет, заполненных войнами с индейцами, болезнями, опасностями, месяцами голода, необоримой тоской. В конце концов он стал губернатором маленького островка Сан-Хуан, открытого Колумбом во время второй экспедиции, с которой он прибыл в Новый Свет. Золотая цепь, посланная им в дар королю Фердинанду, позволила избавиться от других претендентов на владение островом. Понсе де Леон завел дружбу с главным касиком острова, да такую крепкую, что тот предложил испанцу стать гуаитиао, то есть кровными братьями, и обменяться именами. Тогда же касик рассказал новому брату о чудесном острове Бимини, острове Вечной молодости:

Чуден остров Бимини,

Там весна сияет вечно.

И в лазури золотые

Пташки свищут – ти-ри-ли…..

На чудесном Бимини

Ключ играет светлоструйный,

Из волшебного истока

Воды молодости льются.

На цветок сухой и блеклый

Влагой молодости брызни —

И мгновенно расцветет он,

Заблистает красотой…

Понсе де Леон был уже немолод и не был наивен. Но он был человеком своего времени. В Европе многие всерьез верили в существование таких природных явлений, как омоложивающие воды. Новый же Свет был чудесной, неизведанной землей, и где, как не здесь, было находиться «живой воде». На средневековых картах появился «остров Юпитера, или бессмертия, где никто не умирает». Америго Веспуччи в письме от 1502 года сообщает о долголетии туземцев Бразилии, поэтому все первые исследователи Нового Света полагали, что далее, за уже открытыми островами, лежат благодатные земли, текут чистые и здоровые воды.

Де Леону пришлось столкнуться с мятежом, который подняли недавно покоренные островитяне. Местные индейцы, араваки, схватив одного испанца, выяснили, что их угнетатели смертны. Объединившись со своими давними врагами, карибами, индейцы выставили 10 тысяч воинов против 300, которые остались у де Леона после массового бегства христиан с острова. Испанцам, как всегда, помогла сплоченность и выдержка: аркебузиры убили зачинщиков восстания, после чего индейцы разбежались. Теперь де Леон мог отослать королю прошение о патенте на открытие и освоение острова Вечной молодости. И такой патент был ему дан в 1512 году. Понсе де Леон был назначен правителем (аделантадо) и судьей (алькальдом) острова Бимини. В Старом Свете взволновались престарелые царедворцы – они считали, что воду уже вот-вот доставят в Европу.

В снаряженные на свои средства корабли Леон набрал, наверное, самый старый и немощный экипаж в истории морского флота, но лоцманом взял опытного морехода де Аламиноса, штурмана Колумба. Самому аделантадо тоже было 53 года – по тем временам возраст почтенный. Флотилия поплыла вдоль Багам. Людям де Леона предстояла непростая задача. Багамский архипелаг насчитывает более 700 островов, и испанцам пришлось пробовать воду из всех встречающихся на них пресных источников. Но результата все не было – старые оставались старыми, увечные – увечными. Через три недели после начала экспедиции путешественники увидели большую землю, которую Хуан Понсе де Леон назвал Флорида, что значит «цветущая». Хронист похода де Эррера записал: «и, приняв ту землю за остров, нарекли ее Флоридой, потому что своим видом она была красивая, ровная и гладкая, с пышными и свежими лесами по берегам».

Экспедиция долго двигалась на север, но в определенный момент вынуждена была повернуть на юг, где корабли попали в полосу теплого морского течения – «морскую реку». Так де Леон стал первооткрывателем Гольфстрима – «реки», несущей в 96 раз больше воды, чем все реки Земли вместе взятые. Экспедиция обследовала западную часть «острова» Флориды и прошла 200 километров вдоль побережья полуострова Юкатан (1513 год), который до повторного открытия его Грихальвой (в 1518 году), назывался Бимини.

Нападения инцейцев и неотложные губернаторские дела заставили Хуана Понсе де Леона возвратиться назад, во Флориду. Через некоторое время он отбыл со своего «острова» в Испанию. Де Леон не привез монарху бочонок живой воды, но приподнес в дар 5 тысяч песо золотом и новые земли. За это он получил немало новых титулов и патентов, в том числе и на колонизацию Флориды.

Хуан Понсе де Леон не оставлял надежду найти источник вечной молодости. В 1521 году, в возрасте 61 года он отплыл во Флориду. С ним были поселенцы, миссионеры, солдаты, лошади, птицы и семена. Источник все не находился, зато один раз отряд испанцев обстреляли очень рослые, сильные индейцы с полутораметровыми луками в руках, их стрелы пробивали железные доспехи. Де Леон предположил, что сила и рост этих удивительных людей – следствие того, что они пили воду из ненайденного источника молодости и силы. Из всего испанского отряда удалось спастись лишь семерым, сам де Леон был ранен; но даже умирая на Кубе, он грезил, указывая на север, туда, где бьет живительный источник вечной юности…

Воображение конкистадоров рисовало им сказочные страны, где на берегу океана возвышаются сапфировые горы и текут ручьи среди золотого песка, бывалые капитаны рассказывали, что видели вдали сверкающие золотые вершины, а индейцы утверждали, что существует «Страна Золотого Человека», Эльдорадо – Золотая страна. Вот куда больше всего стремились испанские завоеватели, вот для чего открывали Америку.

Действительность быстро развеяла мечты первых европейских поселенцев – на острове Гаити, который открыли первым, не было золотых гор. Но конкистадоры не сдавались. Нет здесь – будет дальше! Где только не искали в Америке мифическую страну Эльдорадо. Этот процесс начался с первыми открытиями Колумба и не закончен до сих пор.

Чего только не искали в Америке очарованные индейскими и европейскими легендами конкистадоры и купцы: страну амазонок, страну Маноа, Кивир, Сиволу… За всем этим стояли средневековые мифы: «золото, как деревья, быстрее появляется в жарком климате, а на экваторе – обязательно»; «страна амазонок, как и страна карликов – примета, говорящая о близости золота; дивно-чудные змеи и грифоны свидетельствуют о том же».

Время от времени в поселениях европейцев показывались чудом вернувшиеся из плена или многолетних экспедиций путешественники. Даже намека непоседливым авантюристам хватало, чтобы отправиться на поиски страны чудес. Индейцы – кто искренне, а кто для того, чтобы спровадить незваных гостей, рассказывали испанцам, что там, вдалеке (в горах, на озере, у реки и т. д.) есть то, что вы ищете. И конкистадоры искали, снаряжая экспедиции, проходили тысячи километров, нанося новые места на карту; люди гибли – сначала носильщики, рабы, потом сами инициаторы мероприятия. Но очень редко они находили что-то более существенное, чем покинутая индейцами деревня.

А ты записался в конкистадоры?

Никогда не ошибается тот, кто ничего не делает.

Теодор Рузвельт

Покорители Нового Света – каковы они при ближайшем рассмотрении? Вот движется отряд… Нет, его члены еще страдают от морской болезни, едят вялено-просоленое мясо, пьют ром. Солдатского братства у конкистадоров нет и в помине, ведь это испанцы, и они ни за что не отступят от своей иерархии, не подадут руки более низкородному «однополчанину». Наверху пирамиды доны, следом идальго, затем все остальные солдаты. Далее – матросы, личные рабы – белые, черные и красные. Испанцы почтительно относились к туземной знати, что было вполне в духе феодализма. Сословная близость важнее национальной. Показательно, что из 190 гербов, пожалованных испанской короной за завоевание Нового Света, более 20 получили индейцы из числа высшей местной аристократии. Им даровали дворянские гербы, право носить шпагу и ездить на лошади.

Итак, отряд. Перед ним мы видим индейцев, прорубающих джунгли, носильщиков. Мы можем заметить собак, лошадей и даже свиней; священника из рыцарского ордена, воинствующего миссионера, писаря-счетовода; и посреди этого пестрого сборища – на носилках и реже на лошадях – наши герои. Впрочем, солдаты идут пешком. Не видно сверкающих посеребреных или позолоченных шлемов, они в поклаже, зато можно заметить некоторое количество туземных женщин, рабынь или жен, закрепленных за конкретным владельцем, от которого зависит, едет женщина в носилках или идет пешком. Не исключено, что отряд спустя пару месяцев выберется из джунглей, потеряв несколько человек (а иногда и очень много людей) от болезней, во время боев с туземцами и стычек между собой.

Перед каждым боем конкистадоры исповедовались в грехах, причащались и служили торжественные молебны. Идя в бой, они призывали на помощь Бога, Деву Марию, Святой Дух и апостолов. А после победы чаще всего исполняли во славу Бога торжественный и суровый гимн “Те Deum” («Тебя, Боже, хвалим»).

Состав отряда конкистадоров: рыцари-кабальерос, легкая конница, пехотинцы, арбалетчики-лучники, аркебузиры; артиллерия: тяжелая, средняя и легкая (фальконеты). Воинство было вооружено отличными стальными мечами, кинжалами, алебардами, топорами, пиками, копьями, луками, арбалетами, аркебузами, защищены железными и кожаными щитами, доспехами и шлемами (частично защищены и лошади – наголовниками и нагрудниками). В Новом Свете боевой клич испанцев: «Сантьяго, порази мавров!» – превратился в «Сантьяго, порази индейцев!».

Испанцы к началу XVI века считались лучшими воинами в Европе и неоднократно доказывали это в битвах с маврами, французами, швейцарцами и т. д. Отважные, упорные, выносливые; обладавшие первоклассной тактикой в использовании огнестрельного оружия и укрепленных позиций. Немаловажно то, что во время боя эти люди подчинялись командиру, как Богу, что делало их грозной силой. Правда, по окончании сражения отряд зачастую становился недисциплинированной толпой алчных, жестоких и завистливых субъектов.

Зато в отношении награбленного у конкистадоров были выработаны строгие правила. Все сносилось в одну кучу. Утаивание добычи наказывалось – вплоть до смертной казни. Писец сверял списки, затем составлялся список расходов: компенсация кому-либо за потерю лошади и снаряжения, церковные пожертвования, отчисления на мессы за погибших. Далее выбирали по одному наблюдателю от капитанов, всадников и пехотинцев. Казначей и наблюдатели откладывали «королевскую пятину», далее шла часть в премиальный фонд для особо мужественных в бою. А уже из оставшегося высчитывали долю каждого. Например, командиру отряда – 9, капитанам – 4, старшим сержантам – 3, солдату —1 доля. При успешном окончании компании доживший до этого момента участник экспедиции также получал надел земли с прикрепленными к ней индейцами – энкомьенду.

Практика такой раздачи началась еще с Колумба. Ему надо было чем-то платить своим людям. С этой же проблемой столкнулся и Кортес. Королева Испании запретила обращать в рабство своих подданных-индейцев, но Кортесу больше нечем было платить войскам, не отдавать же им часть из своей добычи! Себя он не обидел, пожаловав себе великолепные земли и приписав к ним 23 тысячи крепостных из местного населения.

Несмотря на строгий политический контроль над своими колониями, испанцы допускали частную инициативу в развитии поместий (типа энкомьенда) и торговли. При системе «опеки» корона возлагала на испанца ответственность за образование, защиту и религиозное обучение группы индейцев, в обмен на которые сам опекун получал право пользоваться их трудом. Эта система давала возможность безденежным испанцам, участвовавшим в завоевании, основывать огромные поместья и другие экономические предприятия. К сожалению наблюдение за тем, как индейцы получают образование и другие социальные блага, на самом деле не осуществлялось. Но система «опеки» сохранялась вплоть до XVIII века.

Конкистадоры умели лишь воевать, но и индейцы не могли работать на плантациях и рудниках так, как от них требовалось. Они оказались плохими рабами, не приспособленными к изнурительному, подневольному труду. Индейцы умирали или сбегали, боролись и восставали, их тысячами косила оспа. А ведь испанские кабальеро и на родине в большинстве своем были не самыми удачливыми хозяевами. Острова, деревни, области, захваченные конкистадорами, обезлюдели. За пару десятков лет погибли миллионы людей. Лас Касас – гуманист, современник Кортеса и Писарро, говорил о 12 миллионах, и это без Мексики и Перу! Пришлось завозить рабов из Африки…

На острове Эспаньола (Гаити) к концу XV века насчитывалось, по разным данным, от 300 000 до 1 000 000 индейцев, а к 1548 году их оставалось около 500 человек. На острове Куба в 1511 году индейцев было около 200 000, но уже в 1537 году их численность сократилась до 5 000 человек. О результатах жестокости испанцев, на полуострове Юкатан сообщает говорит и свидетель конкисты, которого нельзя обвинить в плохом отношении к конкистадорам, первый епископ Юкатана – Диего де Ланда: «Касик Атуэй бежал от бесчинства испанцев с острова Эспаньола на Кубу со многими своими подданными. Когда узнал, что христиане пришли на Кубу, он собрал своих воинов и сказал им: «Вы уже слышали, что христиане поблизости! И вы знаете, что претерпели от них люди на острове Гаити [Эспаньоле]. Здесь будет то же самое. А знаете ли вы, для чего христиане все это делают?» И ответили индейцы касику: «Нет, не знаем, разве только потому, что по природе своей они дурные и жестокие!» «Нет, не только потому, – сказал касик, – есть у них бог, которому они поклоняются. А чтобы заставить и нас ему поклоняться, убивают и закабаляют нас!» Около касика стояла корзина с золотыми украшениями, и он продолжал, показывая на нее: «Вот, смотрите, здесь христианский бог – золото! Давайте свершим пред ним обряд, чтобы христиане не притесняли нас!» И все закричали: «Хорошо, согласны!» И они устроили пляски. Потом касик Атуэй сказал: «Если мы оставим себе этого бога, то христиане убьют нас, чтобы отнять его. Давайте бросим его в реку!» И бросили они все золото в реку, которая там протекала. Этот касик всегда стремился уйти от христиан, куда бы они ни приходили, зная, чем они грозят. Но когда сталкивался с ними, то защищался. Наконец его схватили. За то, что он пытался уйти и защищался, христиане приговорили его к сожжению на костре живым. Какой-то францисканский монах, который присутствовал при казни, рассказывал, что касика привязали к столбу. Монах не слышал всего, что там происходило, но слышал только, как другой монах говорил касику о нашей вере и что он подымется на небо, где слава и вечный покой, если примет нашу веру, а если нет, то пойдет в ад, где пытки и мучения. Касик, подумав, спросил: «А есть ли на небе христиане?» Монах ответил, что есть, – самые лучшие. Тогда касик закричал, не задумываясь, что он не желает на небо, а хочет в ад, лишь бы не оказаться опять среди столь жестоких людей!… Вот какую славу заслужил себе Наш Сеньор Бог и наша вера в Индиях!…»

Надо заметить, что эскалация жестокости в Новом Свете шла постепенно. Индейцев нельзя было обращать в рабство (испанские власти еще раз подтвердили это в 1542 г.), но война карибов (индейцы Антильских островов) против испанцев все изменила – нашелся официальный повод убивать и порабощать. Идальго не желали, как то было предписано законом о переселенцах, разводить скот и пахать землю в раздаваемых асьендах и коралях. Они желали получать доход с серебряных рудников и плантаций. А индейцы в лучшем случае просто уходили. В остальных случаях они сражались, и как показала практика – до последнего.

Грозные завоеватели не только гибли в боях, походах, междоусобицах, иногда они попадали в плен. Судьба их при этом была разной. Ацтеки и майя приносили их в жертву богам, как и других пленных. Участь оставшихся в живых пленников была также плачевна – они становились рабами. Те, кому все-таки удавалось выжить и вернуться к своим, а таких были единицы, рассказывали об унижениях, пытках, издевательствах, самой грязной работе, которую они выполняли. Вожди племен выменивали и продавали испанцев, их могли убить в любую минуту. Интересна судьба конкистадора Кабеса де Ваки, описавшего свои злоключения в книге «Кораблекрушения». В составе одной экспедиции Нарваэса (того, что в свое время должен был арестовать Кортеса) де Вака был одним из капитанов и судьей. Бешено завидовавший Кортесу безрассудный Нарваэс поплыл к северной Флориде, но за год из 5 кораблей, 600 человек и 100 лошадей в живых осталась лишь горстка испанцев, оказавшихся на пустынном берегу, в краю индейцев апалачей. Доведенные до крайности, испанцы стали убивать и есть друг друга, что возмутило индейцев, которые сами регулярно голодали. И они разобрали испанцев по деревням в качестве рабов.

За несколько очень тяжелых лет, среди диких и нищих племен, вдали от товарищей, в живых осталось только четверо христиан, один из них негр, испанский раб. Де Ваке повезло, за 6 лет он заслужил авторитет у хозяев, стал торговцем, а потом лекарем и вместе с негром Эстебанико занимался исцелением – в первую очередь, молитвами. Де Вака вернулся в Испанию, его книга выдержала несколько прижизненных изданий и была очень популярна. Эстебанико, желая продолжить карьеру, повел очередной отряд на поиски мифической Сиволы – Страны Семи городов. К северу от Мексики зарвавшегося Эстебанико убили индейцы.

Вот еще один рассказ о судьбе пленного испанца, попавшего в руки индейцев на Юкатане: «…Эти несчастные люди попали в руки злого касика, который принес в жертву своим идолам Вальдивию и четырех других и затем устроил из их [тел] пиршество для [своих] людей. Он оставил, чтобы откормить, Агиляра, Герреро и 5 или 6 других, но они сломали тюрьму и убежали в леса. Они попали к другому сеньору, врагу первого и более кроткому, который использовал их как рабов. Наследник этого сеньора относился к ним очень милостиво, но они умерли от тоски; остались только двое, Херонимо де Агиляр и Гонсало Герреро; из них Агиляр был добрым христианином и имел молитвенник, по которому знал праздники; он спасся с приходом маркиза Эрнана Кортеса в 1518 [(точнее, в 1519)] году.

Герреро же, понимавший язык [индейцев], ушел в Чектемаль, где теперь Саламанка в Юкатане. Там его принял один сеньор, по имени На Чан Кан, который ему поручил руководство военными делами; в этом он разбирался очень хорошо и много раз побеждал врагов своего сеньора. Он научил индейцев воевать, показав им, как строить крепости и бастионы. Благодаря этому и ведя себя подобно индейцу, он приобрел большое уважение [у индейцев]. Они женили его на очень знатной женщине, от которой он имел детей; поэтому он никогда не пытался спастись, как сделал Агиляр; напротив, он татуировал тело, отрастил волосы и проколол уши, чтобы носить серьги подобно индейцам, и, вероятно, стал идолопоклонником, как они». Гонсало Герреро погиб, сражаясь на стороне индейцев-майя против конкистадоров, – был убит выстрелом из аркебузы.

Испанские солдаты и кабальеро, их черные и красные рабы бывало дезертировали, если было куда. Например, в землях криков (территория современного штата Южная Каролина) пожелали остаться многие – край был благодатным, а индейцы – приветливы. История Конкисты полна эпизодами, когда добровольно или вынужденно испанец становился индейцем. Известны и обратные случаи, но их немного.

Вершина карьеры конкистадора – это должность либо губернатора, либо аделантадо захваченной провинции. Во времена Конкисты это правитель, стоящий во главе гражданской и военной организации завоеванных земель. Однако это удавалось только испанским первооткрывателям и предводителям отрядов конкистадоров. Получив эту должность, они могли совершать завоевательные походы, основывать города, взимать подати.

Но это была участь единиц. Многие же из тех, кто возвращался из походов, попадал в тюрьмы, долговые ямы, под следствие – за прошлые грехи, по навету врагов или соратников. Одной из главных целей этих судебных разбирательств было банальное выколачивание денег из конкистадора – ведь многие из них в походах нажили неплохой капитал. Обвинений в мятеже, неподчинении королю или губернатору, неправомочном захвате земель, неправильном обращении с соратниками и индейцами избегали разве что рядовые пехотинцы, проигравшие и прогулявшие все свои песо. Не только Колумб носил кандалы – Кортес дважды сидел в тюрьме, упекли за решетку и Писарро, когда он прибыл в Испанию за поддержкой. Был казнен за самоуправство Васко Нуньес де Бальбоа – завоеватель индейских территорий на Панамском перешейке, первый европеец, увидевший Тихий океан со стороны Америки.

Рядовые пехотинцы, солдаты, бывало, становились значительными лицами, но большинство командиров были благородного происхождения, некоторые даже имели неплохое образование – например, основатель династии Монтехо, покорителей Юкатана, дон Франсиско закончил университет в Саламанке, много лет прожил при дворе, обладал прекрасными манерами и личным обаянием. Были среди конкистадоров и судьи, и колониальные чиновники, и бывшие адвокаты. При ближайшем рассмотрении покорители Нового Света оказываются очень разными – учтивыми придворными, грубыми солдафонами, беспечными идеалистами. Но всех их объединяет то, что они сделали, и зачастую то, как они это сделали.

Они изменили мир

Ложный шаг не раз приводил к открытию новых дорог.

Лешек Кумор

Новые земли, о которых так мечтали в Старом Свете, были, наконец, открыты. Рыцари «без страха и упрека» оказались рыцарями удачи и наживы, несущими разрушение, голод и болезни. Железный меч и святое причастие расправились с чудесами Америки. В письмах на родину и в воспоминаниях конкистадоры рассказывали о красотах завоеванных городов, писали о чудесах и обычаях, горах сокровищ, экзотических зверях и растениях, а также о войнах, пытках и казнях туземцев, и, конечно, о своих страданиях на море и на суше.

Америка в глазах современников стала местом неограниченных возможностей, героических приключений, девственных просторов. Но она не рассматривалась европейцами как мир самобытной цивилизации, со своими государствами и культурой, живыми людьми, имеющими свое представление о том, как следует жить. Ни о каком диалоге не было и речи. Америка стала не субъектом, а объектом. Она воспринималась как поле деятельности, источник богатств, полигон испытаний для новоявленных цивилизаторов. Утописты, прожектеры, авантюристы и миссионеры всех мастей ринулись в «незаселенные» земли.

Новый Свет познакомил Старый со многими сельскохозяйственными культурами, которые быстро стали привычными – какао, картофель, томат, кукуруза, табак… А вот культура Нового Света не успела стать частью мировой цивилизации, конкистадоры не дали ей такой возможности. Удивительные предметы из золота и серебра они переплавляли в слитки, храмы – разрушали, книги – сжигали. Прекрасные изделия, которые доставлялись ко двору Карла V, были выставлены для всеобщего обозрения в Севилье, где ими успел восхититься Альбрехт Дюрер. Но когда Карл начал испытывать нехватку в средствах для проведения военных кампаний, эти выдающиеся произведения искусства тоже переплавили.

Конкистадоры несли свет христианской цивилизации, разрушая местную цивилизацию и культуру. «Поразительное зрелище процветающей культуры… неведомой прежде и столь многим отличавшейся от привычной западноевропейской, оказалось выше понимания испанского конкистадора… И конкистадоры, и миссионер увидели в представших им чудесах несомненное проявление злой воли некоего сверхъестественного существа, демона, заклятого врага рода человеческого. Уничтожение плодов дьяволова промысла явилось логическим результатом таких представлений», – написал один историк. Испанцы привыкли к религиозной нетерпимости еще у себя на родине, проявлявшейся и в ходе столкновений с арабами, и в деятельности церкви, многочисленных монашеских и военных орденов. Из Библии они знали, что человеческие жертвоприношение – табу. Испанцы считали, что идут по земле дьяволов в поисках рая. Одно время даже существовала точка зрения, что индейцы и не люди вовсе, поэтому применять по отношению к ним законы христианской морали не следует. Распространенное в то время в Испании отношение к коренным американцам выразил придворный историк Сипульведа, который говорил: «Могут ли эти варвары ожидать доли лучшей, нежели подчинение империи, которая, внушив им такие качества, как рассудительность и честность, делает их цивилизованными людьми?…[от индейцев требуется лишь одно, чтобы] усилия, потраченные на искупление их грехов, они возместили трудом на сеньоров своих, на чье попечение они вверены». Впрочем, сказано это было во время публичного спора с епископом Лас Касасом, отстаивавшим более гуманные принципы, и епископ выиграл спор.

В колонизированных землях конкистадоры наладили систему расхищения природных богатств, беспощадной эксплуатации туземцев и привозных рабов-африканцев. Хозяева огромных плантаций, рудников, множество людей, вчерашние капитаны и солдаты не особо считались с мнением испанских властей, светских или религиозных, которые время от времени пытались выправить перегибы в отношении покоренного населения Америки.

Итогом пятидесятилетнего пребывания испанцев в Новом Свете стало сокращение численности его коренного населения на три четверти. Многие умерли от болезней, завезенных из Старого Света, многие – от каторжного труда. Тем не менее Америка была включена в мировую экономику, полудикие племена Вест-Индии вышли под властью испанцев на более высокий уровень развития. Старый Свет тоже перестал быть старым. Наступала новая эпоха – эпоха капитализма, колониальных войн, технического прогресса.

В конце концов, в конкистадорах человечество увидело себя, как в зеркале, и развеялись былые иллюзии о достойном поведении европейского рыцаря. А ведь казалось, что романтичные, гордые и смелые испанцы, защитники веры, благородные доны, должны были стать лучшим воплощением этого образа. Но не книжные, а реальные рыцари стреляли из пушек, сгоняли дикарей на рудники и насиловали чужеземных принцесс. За награбленными ими сокровищами приходили королевские чиновники и кредиторы, сами рыцари дрались друг с другом за деньги, выжившие – гнили в долговых тюрьмах. От прошлого остались только сказки, настоящее жило по другим законам. Примечательно, что авторы романов о «прекрасных дикарях, чистых сердцем и душой», избирали местом действия малоизвестные дебри Северной Америки, колонизируемые англичанами и французами. Индейцы, жившие под властью конкистадоров, романистов не вдохновляли – слишком много жестокости, слишком много грязи.

Что же дали Испании ее сыны, покинувшие родину в поисках лучшей доли? Испанское владычество в Южной и Центральной Америке и на богатейших Антильских островах уже к середине XVI века сделало Испанию первенствующей державой Европы. Ее захлестнули потоки драгоценных металлов, хлопка, сахара, кофе. Ряд товаров остальная Европа могла приобрести только здесь. Однако такая богатая добыча сыграла, возможно, роковую роль для самой страны. Потоки золота и серебра позволяли испанским грандам приобретать любые товары за границей. Развитие местной промышленности прекратилось. Успешные военные захваты оставили во главе испанского общества самых консервативных аристократов с их устаревшими феодальными представлениями. Они не готовы были заниматься ничем, кроме грабежа. Их поддерживали реакционные церковные круги, усилившиеся благодаря появлению многочисленной паствы в Америке.

Промышленность, торговля, судостроение – во всем этом Голландия, Англия и Франция стали обгонять Испанию, а та нуждалась во всем, что было нужно для войны и обороны своих колоссальных владений от противников, так что американское серебро и золото неизбежно и очень быстро уплывало из Мадрида и из сундуков испанских банкиров и купцов в Европу. Приток серебра и золота вызвал рост инфляции в Андалузии, затем во всей Испании, наконец в испанских Нидерландах и в других европейских странах. К началу XVII века цены в Испании были в 3–4 раза выше, чем за сто лет до этого. Испанию сравнивали с ртом Европы, который принимает и разжевывает пишу, но ему остается лишь то, что застряло в зубах. Когда идальго Дон Кихот Ламанчский путешествует по Испании, она напоминает Гаити после прихода конкистадоров: бедность, упадок, голод, резкое сокращение численности населения.

Конкистадорам стоит занести в актив, во-первых, открытие и освоение двух материков, во-вторых, создание новой, оригинальной культуры в Центральной и Южной Америке. Тот же Кортес, руководивший восстановительными работами Теночтитлана, мечтал о создании нового мира. По мысли испанца, из слияния древнеамериканской и христианских культур должна была возникнуть новая иберо-американская культура.

Конкистадоры, которые были представителями в основном романских народов, легче и быстрее смешивались с местным населением, это отличает поведение испанцев от, скажем, поведения в своих колониях англичан и голландцев. Вскоре в колониях появились люди с самыми разными оттенками кожи. Рожденных в Испании называли кастильянос. Креолы – это потомки испанцев, рожденные в Америке, так называли тех, в чьих жилах текло не более 1/4 «небелой» крови; метисы – потомки от браков белых и индейцев, мулаты – негров и белых, самбо – индейцев и негров.

В результате конкисты в Новой Испании постепенно возникло новое, специфическое в экономическом и культурном отношении колониальное общество. Оно соединило навязанные испанцами элементы западноевропейской культуры и неистребленные, наиболее стойкие черты культуры туземцев.

В какой-то мере сохранению индейской традиции способствовали сопровождавшие конкистадоров католические миссионеры. Дело в том, что для успеха своей миссии они волей-неволей вынуждены были приспосабливаться к местным условиям. Необходимо было преодолеть языковой барьер – и миссионеры прилежно изучали индейские языки, чтобы затем на этих языках проповедовать христианство. Необходимо было преодолеть барьер представлений о мироздании, и миссионеры изучали индейский пантеон и т. д. До наших времен дошли составленные в XVI веке грамматики и словари индейских языков, а католические обряды в Мексике сохраняют яркие черты древнеиндейских культов.

Кубинский писатель XIX века Карпентьер выдвинул концепцию «чудесной реальности» Латинской Америки. Чудесное, утверждал он, – это главное отличительное свойство этого мира, оно обнаруживается в «первозданном, пульсирующем, вездесущем виде во всей латиноамериканской действительности. Здесь необычное – повседневность, и так было всегда».

Открытия конкистадоров

Все с детства знают, что то-то и то-то невозможно. Но всегда находится невежда, который этого не знает. Он-то и делает открытие.

Альберт Эйнштейн

Возникновение Испанской колониальной империи является одной из величайших легенд западной истории. Железная воля, властная самоуверенность и патриотизм конкистадоров, покоривших океаны на своих небольших кораблях, исследовавших обширные, доселе неведомые европейцам земли, сокрушивших огромные империи, будут всегда поражать воображение.

Одним из подлинных сокровищ, которые конкистадоры принесли миру, были открытия, карты и описания берегов, рек, земель и их обитателей. Португальцы, эти «хозяева морей» до испанцев, берегли свои карты как самую важную государственную тайну, наказывая штурманов за ее разглашение вплоть до смертной казни. Многие конкистадоры могли бы утаить (и утаили) свои «эльдорадо», но записи все же были нужны для закрепления за собой владений, титулов и должностей, для предоставления гарантий кредиторам, для последующих экспедиций; стали они и товаром. Таким образом, благодаря целеустремленности наших героев, мир знакомился с очертаниями Нового Света. Вот краткий перечень достижений конкистадоров на ниве географии.

Васко Нуньес де Бальбоа в 1513 году впервые пересек Панамский перешеек и достиг Тихого океана. Со стороны Америки он увидел его первым из европейцев и, войдя в воду с мечом в руке, объявил его владением испанской короны.

Как говорилось выше, много сделали и Кортес. По возвращении из Испании в Мексику он приступил к исследовательской деятельности, снарядив 7 экспедиций на двух или трех судах каждая. Первая во главе с Альваро Сааведрой пересекла Тихий океан близ 10° южной широты и открыла северо-западный выступ Новой Гвинеи, острова Маршалловы, Адмиралтейства и часть Каролинских.

Вторая (1532) экспедиция под руководством Диего Уртадо Мендосы обследовала почти 2000 километров тихоокеанского побережья Америки между 16° и 27° северной широты. Оба судна третьей (1533–1534) экспедиции потеряли друг друга в бурю в первую же ночь. Одно из них (под командованием Эрнандо Грихальвы) обнаружило архипелаг Ревилья-Хихедо; другое наткнулось на южную часть полуострова Калифорния, сочтя его островом. Сам Кортес, возглавивший четвертую (1535–1536) экспедицию, открыл горы Западная Сьерра-Мадре и исследовал 500 километров берега Калифорнийского полуострова.

Пятая (1537–1538) экспедиция, организованная Кортесом, обследовала это же побережье к северу еще на 500 километров. Шестая (1536–1539), которой вновь командовал Грихальва, впервые пересекла Тихий океан почти по экватору. Руководитель седьмой (1539–1540) экспедиции Франсиско Ульоа завершил исследование восточного берега Калифорнийского залива, открыл реку Колорадо, исследовал весь западный берег залива и тихоокеанское побережье Калифорнии до 33° северной широты, доказав, что это полуостров.

Конкистадор Паскуаль де Андагон проплыл вдоль западного побережья современной Колумбии до дельты реки Сан-Хуан (4° северной широты), открыл залив Буэнавентура и в 1522 году вернулся в город Панама с первыми известиями о «великой империи Виру» (Перу).

В 1524 году Франсиско Писарро и Диего де Альмагро предприняли первое плавание к берегам Перу, обследовав береговую линию к югу от Панамского залива на протяжении 400 километров. В 1526 году Писарро послал на юг корабль под командой Бартоломе Руиса, который, следуя вдоль берега, достиг 1° южной широты и заметил на востоке снежную вершину (Чимборасо – 6 272 м). В 1527 году Писарро и Руис, двигаясь на юг, высадились у залива Гуаякиль, а затем проплыли до 8° южной широты и увидели с моря непрерывную горную стену – Западную Кордильеру Перуанских Анд.

Другой завоеватель, – Педро де Альварадо, – с 1511 года участвовал в экспедициях на острова Карибского моря. Зимой 1523 года он вышел на перешеек Теуантепек, опустошил всю область, захватив огромную добычу. На юго-востоке он обнаружил горные области Чьяпас и Южную Гватемалу, а 25 июля основал город Гватемалу. Его отряды обследовали береговую линию дальше – еще на протяжении 1000 километров – между заливами Теуантепек и Фонсека.

Конкистадор Диего де Ордас в 1511 году принял участие в походе Диего Веласкеса де Куэльяра на остров Куба, а с 1530 года руководил экспедицией, исследовавшей северо-восточную оконечность Южной Америки и реку Ориноко.

Хуан де Грихальва в 1518 году был назначен главой экспедиции из четырех кораблей, обследовавшей часть побережья полуострова Юкатан – от острова Косумель до залива Кампече, далее вдоль побережья до Пануко. Эти земли

Хуан де Грихальва назвал Новой Испанией; он же первым из европейцев узнал о государстве ацтеков.

Хуан Понсе де Леон участвовал в экспедиции Христофора Колумба. В 1513 году он открыл полуостров Флорида, которому и дал название.

Франсиско де Орельяна в 1541 году открыл реку Амазонку, проплыв по ней сотни километров до устья. В 1537 году он основал порт Гуаякиль, крупнейший в нынешнем Эквадоре.

Гонсало Хименес де Кесада в 1537 году завоевал страну чибча-муисков на территории современной Колумбии. А кроме того, он исследовал реку Магдалену и основал город Богота.

Георг Хоэрмут фон Шпайер в 1535 году изучил склоны Восточной Кордильеры на протяжении 500 километров. Он же открыл верховья крупных притоков реки Ориноко.

Гонсало Сандоваль открыл горы Оахака и Южная Сьерра-Мадре в 1523 году.

Кристоваль Олид и Хуан Альварес-Чико – соратники Кортеса. В 1525 году они достигли побережья в областях Мичоакан и Колима; за несколько месяцев исследовали южную приморскую полосу Новой Испании длиной в 1000 километров.

Это лишь некоторые из открытий, совершенных конкистадорами и официально попавших на карты и в донесения властям. Кроме того, конкистодоры основали многочисленные крепости, многие из которых и сегодня носят их имена. С опасностью для жизни, кроваво, но они вписали свою страничку в историю географических открытий, как, собственно, и в историю эпохи Возрождения, которая знала не только величайших художников и писателей, но и величайших авантюристов.

Content

В. В. Булавина, М. И. Лидис, С. И. Лунин
Эпоха Возрождения

Дракуаа: герой или вампир?

Влад, сын Влада

Юные годы

Влад Цепеш – правитель Валахии

Годы в плену

Последний бой и последний приют

Из героев в злодеи

Дракула – вампир?

Секреты Леонардо

Секреты Леонардо

Загадки личности Леонардо

Загадки творчества: улыбка Джоконды

Гений открытий

Леонардо – сегодня

Таинственный орден иезуитов

С кем боролись иезуиты

Первый иезуит

Духовные скитания

Рыцари веры

«Общество Иисуса»

Коварные иезуиты?

Тайны организации

Иезуиты сегодня

Нострадамус и его пророчества

Феномен Нострадамуса

Начало биографии – трудный вкус времени

Борец с чумой

Катрены

Мишель Нострадамус и королевская семья

Катрены – совпадения и иллюзии

Нострадамус и современники

Смерть и после смерти

Вокруг Нострадамуса. Разброс мнений

Загадка Уильяма Шекспира

Человек по имени Уильям Шекспир

Уильям Шекспир – великий бард?

Уильям Шекспир: гений или мистификатор?

Френсис Бэкон?

Шекспиров было двое?

Шекспир-Рэтленд?

Заговор Шекспиров?

Шекспир был женщиной?

Загадки первого Фолио

А может, все-таки Шакспер?

Тайны конкистадоров

Перекрашивая историю

Старый свет – готовность номер один

Почему они проиграли?

Самый удачливый конкистадор

Грозный властелин и адмирал Южных морей

Типичные конкистадоры. Писарро и его братья

В погоне за мифами

А ты записался в конкистадоры?

Они изменили мир

Открытия конкистадоров