Габриэл Окара

Голос

Габриэл Окара (полное имя — Габриэл Имомотиме Гбаин-гбаин Окара) — нигерийский писатель. (Род. в 1921 г.) Окончил государственный колледж в городе Умвахиа, изучал журналистику в США. Почти двадцать лет работал в службе информации. С 1972 года был директором крупного нигерийского издательства — «Риверс Стейт». Поэт, новеллист, автор романа «Голос» (1964, рус. перев. 1967).

1

Люди говорили, что у Около разные глаза и голова не в порядке. Это от книг, это от долгих прогулок по лесу, считали одни. Это оттого, что он подолгу сидит над рекой, полагали другие.

Так говорили и шептали в деревне Амату, так говорили и шептали повсюду. У Около впалая грудь, передавали люди друг другу. У него слабая грудь, у него нету тени. Ему приписывалось все, что порочит человека, лишь потому, что он осмелился искать суть. Этим поискам он отдал всего себя и свою тень.

Все началось, когда Около закончил ученье и вернулся к своему народу. Когда он вернулся к своему народу, слова о предстоящем носились в небе, как птицы, слухи о предстоящем скользили по реке, как рыбы. Около не стал радоваться со всеми, ибо то, что было, ушло, и все на свете лишилось корней. Поэтому он начал искать суть. Узнав об этом, Старейшины перестали хлопать себя по бедрам от радости.

Зачем Около ищет суть? — удивлялись одни. Все изменилось, мир теперь другой, они стали Старейшинами. Никто никогда не искал сути. Почему Около надумал искать суть именно тогда, когда они стали Старейшинами? Он должен прекратить поиски. Он не должен омрачать чужую радость.

Так говорил Вождь Изонго Старейшинам, и Старейшины поворачивали его слова и так и этак, чтобы найти тропу, которая огибает неприятности. Они обдумали его слова и послали к Около гонцов с требованием прекратить поиски.

Гонцы — их было трое — неуверенно шли к дому Около.

Первый гонец: «Я споткнулся на правую ногу».

Второй гонец: «Это к худу или к добру?»

Первый гонец (торжественно): «Это не к добру».

Второй гонец: «Не к добру? Но моя правая нога говорит не о дурном».

Третий гонец: «Перестаньте городить чепуху! Эти слова теперь лишены смысла. Не говорите слов, которые ничего не значат».

Первый гонец: «Для меня они много значат. Моя правая нога предупреждает меня об опасности».

Второй гонец: «И для меня они много значат. Меня предостерегает левая нога».

Третий гонец (презрительно): «Вздор».

Первый гонец: «Не слушай его. Он говорит так, потому что сдал экзамен. Он сдал экзамен, и поэтому его уши и сердце принимают все — как мусорная яма».

Третий гонец: «Твои слова для меня ничто. Я говорю: раз все изменилось, и ты меняйся!»

Первый гонец (плюет наземь): «Послушай его поучения — все меняется. Ха-ха-ха… Меняется, меняется. Он всегда говорит о переменах. Ха-ха-ха… Как это говорят белые? „Старый порядок меняется…“ Не помню, как дальше…»

Третий гонец (сердито): «Замолчи. Ты ничего не знаешь».

Первый гонец (тоже сердито): «Я ничего не знаю? Я ничего не знаю? Это оттого, что я не ходил в школу? По-твоему, у меня нет ни желчи, ни головы? Я ничего не знаю? Ты сам ответь на мой вопрос! Твои волосы были черные-черные, потом они стали белыми, как белая одежда, а теперь черные-черные, чернее, чем черные. Отчего? Молчишь! Ответь же! А еще говоришь, что я ничего не знаю».

Второй гонец (шепчет, вращая глазами): «Тише, тише! Уши Амату открыты. Если это дойдет до слуха Изонго, мы лишимся работы. Вы сами знаете. Что до меня (пожимает плечами), если мир повернется так, я согласен. Если он повернется иначе, я тоже согласен. Куда бы мир ни повернулся, я соглашусь со всем. Я люблю спать, я люблю жену и сына, поэтому я не хочу думать».

Третий гонец: «Ты не знаешь, что ты говоришь».

Первый гонец (повышая голос): «Он хочет подняться до ока небесного».

Второй гонец (совсем тихим шепотом): «Умолкните, сдержите себя. Я говорю: сдержите себя перед делом, это серьезное дело».

Поучительные слова дошли до слуха и проникли в сердца. Каждый замкнул в себе речь, и они подошли к дому Около с закрытыми ртами.

День кончался, Около стоял у окна. Он стоял и смотрел на солнце, садившееся за деревьями. Река, как слабеющая память, отражала последние блестки. Она была как улыбка божка: кто знает, что она значит? Около смотрел на пальмы. Они были подобны замершим посреди пляски женщинам с распущенными волосами. Возвращавшиеся домой белые цапли колыхались над рекой, как лепестки цветов. А на реке усталые руки и плечи направляли лодки, тоже домой. Девочка с полузрелыми манговыми грудями, девочка в одной повязке на бедрах погружала весло в благодатные воды.

Около вернулся к столу и раскрыл книгу. Он читал книгу, не замечая времени, пока ночь не закрыла ока небесного. Он опять подошел к окну и взглянул на ночь. Луна была полной, она едва начала убывать. Неясный свет, окружавший ее, говорил о празднестве вверх или вниз по течению. По лицу луны и по праздничному ее ореолу лениво тянулись темные облака, бросавшие на реку грозные тени. А поодаль луны, удушая звезды и утверждая однообразие мрака, крались большие черные тучи, похожие на отвратительные искаженные лица.

Послышался шелест шагов, и Около выглянул из окна. Перед дверью стояли три человека с закрытыми ртами.

— Люди, кто вы? — спросил Около. Люди стояли с закрытыми ртами. — Если вы гости — входите! — Люди стояли с закрытыми ртами. — Кто вы? — опять спросил Около и пошел к двери. Он сделал шаг, другой, третий, и люди бросились прочь от его дома.

Около не знал причины их бегства, как не знал причины многого из того, что происходило в деревне. Удивление заставило его распахнуть дверь. Около увидел толпу, толпу из мужчин, женщин и детей, одновременно говоривших и слушавших тех троих, которые что-то доказывали, размахивая руками. Удивление повело Около к толпе, кто-то испуганно закричал:

— Он идет! Он идет!

Ноги Около вросли в землю. Женщины схватили своих детей и ринулись по домам. Если слюна человека с головой не в порядке попадет в рот здорового человека, у него тоже будет голова не в порядке. Поэтому побежали женщины, поэтому побежали мужчины со впалой грудью, мужчины без тени. Трое, говорившие толпе, дрогнули, но остались на месте.

Около узнал их и обратился к ним. Они стояли с закрытыми ртами, и лица их были мрачны. Оставшаяся толпа притихла. Молчание превосходило молчание. Три гонца стояли с закрытыми ртами и смотрели на Около. Мужчина вышел из толпы и встал рядом с гонцами. Они стояли в ряд, не сводя глаз с Около. Бесшумными шагами, как на охоте, они пошли на Около. Около не сводил с них глаз. Четверо приближались. Около не шевелился. Они подошли близко и одним прыжком бросились на Около. Он упал на землю, и четверо упали с ним. Руки впились в Около, тысяча рук, руки всего мира. Около боролся, он вырвался, он бил нападающих всей силой своей тени, всей своей жизнью и вдруг с изумлением обнаружил, что он стоит на земле и никто его больше не держит. Он побежал. Топот бегущих ног гнался за ним. Он бежал. Миллион бегущих ног грохотал за его спиной. Он не заметил, как пробежал мимо собственного дома, как вбежал в чужой дом. Женщина, кормившая младенца, закричала в испуге. Один прыжок — и Около снова бежал по улице. Бегущие ноги приближались, ноги бессердечного мира. Около повернул за угол и чуть не сбил юношу и девушку, которые стояли, обняв друг друга. Они даже не удостоили его взглядом. Он свернул за угол. Собака залаяла на него. Около бежал. Он был уже за околицей. Перед ним была только одна хижина. За ней — тайны леса. Около бежал. Голос из хижины окликнул его.

— Заходи, — сказал голос, — заходи быстрей!

Не раздумывая, Около вбежал в темноту хижины и остановился, переводя дыхание. На улице лаяла собака. Бегущие ноги мира остановились, и победный вопль, потрясая деревню, коснулся ока небесного. Он потряс деревню, как пушечный выстрел, и страх вполз в Около. Он подумал, нельзя ли бежать в окно, но рука из темноты дотронулась до его плеча.

— Оставайся тут, — прошептала темнота. — Здесь они с тобой ничего не сделают.

И Около увидел, как поднялась циновка, закрывавшая дверь.

В лунном свете виднелись лица, множество лиц, лоснящихся, потных, спорящих, яростных. Мрачных лиц, как лесная глушь, озаренная светляками. И вот тень загородила дверь, и наступило молчание. И голос, прохладный и чистый, словно стакан воды, выплеснулся навстречу толпе.

— Что случилось? Зачем вы опять пришли? Что вам надо от ведьмы?

— От тебя нам ничего не надо, — сказал голос в толпе. — От тебя нам ничего не надо. Нам нужен тот, кого ты прячешь в своем доме.

— У меня никого нет. Зачем мне прятать кого-то из тех, кто прозвал меня ведьмой и выгнал вон из деревни? Зачем мне прятать кого-то из вас? Оставьте меня. Уходите прочь! — говорила без страха стоявшая тень.

Но кто-то в толпе сказал еще громче:

— Ты хочешь, чтоб мы ушли? Ты не смеешь нам так говорить. Мы же знаем — ты ведьма. В старые времена ты не смела бы так говорить с нами. И теперь…

— Войдите в мой дом, возьмите меня и повесьте как в старые времена. Войдите же и возьмите меня, — бросила вызов толпе стоявшая тень.

— Отдай нам его! — крикнул голос.

— Кого вы хотите? — бесстрашно спросила Туэре.

— Отдай нам Около.

— Около? Зачем мне прятать Около? Разве он не один из вас?

— Хватит с ней говорить, — сказал голос. — Войдем в ее дом и возьмем его.

— Я сказала: у меня никого нет. Если вы говорите, что тот, кто вам нужен, в моем доме, войдите и заберите его, — продолжала бесстрашно Туэре.

— Так ты говоришь, что он убежал в лес? — спросил голос.

— Ничего я не говорю. Не вини меня в том, чего я не говорила, — сказала Туэре.

— И ты не слыхала его шагов? — спросил другой голос.

— Я привыкла слышать только дурные шаги. Вот я и слыхала только дурные шаги.

— Ты говоришь, ты слыхала дурные шаги?

— Да. Дурные шаги озлобленных душ.

— Я же сказал, довольно с ней говорить. Я видел двумя своими глазами, как Около вошел в ее дом. Я ведь был впереди. Войдем и возьмем его, — произнес нетерпеливый голос в толпе.

Когда он кончил, Туэре сделала шаг вперед. Она пошла навстречу толпе, и толпа подалась.

— Стойте! — крикнул голос в хвосте толпы. — Стойте! Она ничего нам не сделает. Мы все ходим в церковь. Мы все знаем Бога. Она ничего не может нам сделать.

— Это ты говоришь так? — спросила Туэре. — Это ты, Сейту? Это ты первым назвал меня ведьмой, и после все стали звать меня ведьмой. А теперь ты сам говоришь, что я ничего не могу тебе сделать. Когда это ты перестал верить в мое колдовство? Ты говоришь, что узнал Бога. Так войди же в мой дом!

— Ты ничего не можешь, — повторил Сейту в хвосте толпы.

— Я же сказал, довольно с ней говорить, — сказал тот, кто говорил это прежде. — Наше время кончается.

— Понимаю… Вы узнали, что время кончается. И все же, когда время отца моего кончилось и он ушел навсегда, вы, люди, приписали это мне. А когда время моей матери кончилось и она ушла навсегда, вы сказали, что это я погубила ее своим колдовством. Чье время не кончается? Я спрашиваю, чье время не кончается? Наше время кончается так же, как кончилось время многих из вашей родни, ваших отцов и матерей, которые навсегда ушли в страну мертвых. И вы не убили их колдовством. Это я своим колдовством убила отца и мать. Да, вы сказали, что я ведьма. Что ж, я и есть ведьма. — Стоявшая тень говорила с сердцем, она смотрела на действие своих слов — так в школе учительница смотрит, как действуют на учеников ее проповеди. Толпа колыхалась взад-вперед, не зная что делать.

В доме стоял Около, слушая все эти речи и отвечая им своим сердцем. Он спрашивал сердцем, отчего эта женщина так поступает. Он слишком много слыхал о ее судьбе. Она была девушкой необычных привычек — всегда ходила одна, говорила сама с собой. Она не смотрела на юношей, хотя красота ее убивала голод. И каждый думал: быть может, ей не хватает чего-то, что должно быть у каждой женщины. Не за странное поведение люди прозвали ее ведьмой. Они открыто назвали ее ведьмой, когда умер ее отец и через несколько недель — мать и потом один за другим все, кто ходил к ней свататься. Все это помнил Около. И он также помнил, как стояла она в кольце злых глаз и злых лиц, обвинявших ее в колдовстве и убийстве родителей.

Люди изгнали ее из деревни. Но были люди, и он в их числе, у которых сердце горело оттого, что они не могли ей помочь. Но жжение в сердце понемногу угасло, умерло вместе с годами, что гаснут под сенью обычаев. И сейчас он стоял и дивился, отчего она его защищает. Он ведь был частью того общества, которое ославило и отвергло ее. И вот теперь она защищает его от этого самого общества.

Поэтому сердце его было полно стыда и раскаяния, когда он приблизился к двери и глянул на улицу. Он не заслуживал такого отношения этой женщины. Стыд, как ливень, пал на него и проник до костей. Он выглянул из двери и увидел, что толпа колышется взад-вперед, спорит и не может наспориться.

— Войдите, коль не боитесь, — снова бросила вызов Туэре.

— Ты ничего нам не сделаешь, — сказал из хвоста толпы Сейту, считая себя голосом всей толпы.

Около хотел выйти, но в груди его спорили два разных голоса. Один говорил «иди», а другой говорил «стой», и, прежде чем понял Около, которого голоса слушаться, Туэре бросила новый вызов толпе.

— Вы боитесь войти, вы бесстрашны только в толпе.

— Мы узнали Бога. Ты нам ничего не сделаешь. Отдай нам того, кто нам нужен, — сказал Сейту в хвосте толпы.

Туэре, прямая, как луч, сделала шаг вперед.

— Тогда я сама пойду к вам, — сказала она и пошла к толпе.

Толпа отшатнулась, толпа показала спины и побежала. Побежал и Сейту, голос народа. Они бежали, и пятки их стучали по их затылкам. Кому же хочется помирать от чесотки? И они бежали всем сердцем и всеми своими тенями. Туэре стояла и слушала, как замирают дурные шаги, и вдруг она улыбнулась первой улыбкой с тех пор, как ее ославили ведьмой и обрекли на изгнание.

Около хотел уйти, но Туэре уже возвращалась в дом. Он хотел уйти, но сердце сказало ему «стой». Уйти сейчас — низкая неблагодарность, такая неблагодарность, что ниже отказа от собственных матери и отца. Сердце сказало ему «останься», и он возвратился во мрак хижины.

Туэре вернулась в дом и завесила дверь циновкой. И тьма в ее доме стала темнее тьмы. Они были рядом, но Около не видел Туэре. И они молчали, не видя друг друга, и прислушивались к своим сердцам, прислушивались к тишине. И вдруг Около услышал шаги. Шаги направлялись к очагу, к умирающим углям. Потом он увидел, как угли зашевелились и замерцали, словно солнце перед восходом или сразу после захода. Потом он увидел, как щепки и прутья упали на угли. И он услышал, как хозяйка пытается выдуть из углей живое пламя. Она дула, дула, дула и дула, но угли не разгорались, а только краснели, они были подобны богу, который требует новых жертв. Они только краснели, озаряя умоляющее лицо женщины. Она продолжала дуть, дыханье ее было легко и слабо. Вспыхнул лишь один язычок огня, но тут же погас.

Около смотрел на нее и слушал свое сердце. Сколько лет погубила Туэре, оживляя гаснущие угольки очага своим дыханием, своею тенью, своими чувствами и воспоминаниями?

Так Около стоял, говоря со своим сердцем, когда голос снаружи вошел в него с просьбой поднести из угла еще дров. Вздрогнув, он двинулся в угол с вытянутыми руками. Очень скоро руки коснулись стены. И тогда, опустив руки, он нащупал дрова, приставленные к стене. Он поднял их и пошел назад. Невидимые руки взяли дрова из его рук и положили их на угли. Снова женщина принялась раздувать пламя. И тогда вспыхнули сразу два языка. Два языка пламени влились друг в друга и стали одним. Пламя запрыгало вверх и вниз, оно разрослось, извивалось, плясало, пожирая душу дров, словно страсть. И лицо Туэре сияло довольством, ибо дыханье ее и тень вошли в пламя. Она по-прежнему стояла на коленях перед очагом, внимательно глядя в огонь, глядя глубже огня, в корень пламени. Она по-прежнему стояла на коленях, но потом медленно поднялась и взглянула в лицо Около. И прежде чем он успел раскрыть рот для слов благодарности, Туэре заговорила сама.

— Как ты надеешься найти суть? Как ты надеешься найти суть, когда все замкнули свои сердца?

Около собрался ответить, но не успел.

— Ты хочешь спросить, откуда я это знаю? — продолжала Туэре. — Я знаю. Не покидая дома, я знаю все, что случается в этой деревне. Как и где ты надеешься найти суть, когда все говорят лишь о том, что лежит на виду, когда все на свете лишилось корней? Как ты надеешься найти суть, когда страх наполняет низких, а высокие полны лишь ямсом? Не ищи суть. Не мучай себя.

— Я не могу не искать, — шепотом-шепотом ответил Около. — Я не могу не искать. Я должен найти суть. Она есть. Я — голос замкнутых сердец. Старейшины не хотят, чтобы люди слышали этот голос, поэтому они хотят помешать мне искать. Их сердца наполнены ненавистью, но…

— Тсс! — перебила его Туэре. — Я слышу шаги.

Около прислушался и услышал шаги, бесцеремонные шаги, они направлялись к хижине.

2

Бесцеремонные шаги, дурные шаги приближались. Они подошли к двери и замерли.

— Я выйду к нему, — прошептал Около вставая, но Туэре опередила его. Она отстранила циновку, закрывавшую дверь, и в ту же минуту злоба выплеснулась из уст Вождя Изонго.

— Туэре, — сказал он. — Отдай нам Около, не то мы сожжем твой дом.

— Я не слышу твоих слов, — сказала Туэре. Голос ее был прям, Туэре стояла перед толпой прямая, словно бамбук.

Вождь рассмеялся смехом, который не достигал его сердца. Толпа колыхалась взад-вперед, подобно высокой траве под порывами ветра.

— То, что ты говоришь, не входит в мое сердце, — сказала Туэре, взглянув в колышущиеся лица толпы и в глаза Вождя Изонго. — Уходите прочь! Мне некого вам отдавать, — сказала она, повернувшись к толпе спиной. Голос Вождя Изонго задержал ее на пороге хижины.

— Мы знаем — Около там, в темном углу, он хочет спрятаться во тьме. Если ты не отдашь нам его, мы сожжем твой дом до земли. — Голос Изонго был камнем, слова разлетались, словно осколки.

Туэре обернулась и посмотрела на Вождя и на толпу. Душа ее пахла яростью.

— Ты хочешь сжечь до земли хижину женщины? Позор на твою голову, так и знай, ты, мужчина со впалой грудью! Если ты мужественный мужчина, покажи свою сильную грудь войди и возьми его, — бросила она вызов Вождю.

Туэре стояла прямая, прямей прямоты. Дыханье ее не достигало земли, ибо душа ее пахла яростью. Около встал рядом с ней.

— Вот я, — сказал он, и голос его был прохладней прохладной воды. — Не троньте ее. Если вам нужен я, я пойду с вами. Но вы мне должны рассказать, в чем корень всего.

— Не ищи корень всего, — сказал Вождь Изонго со смехом, который скользил по поверхности. — Не ищи корень всего, мой друг. Ты мне нужен, и в этом все дело.

— Ты должен рассказать мне о корне дел, — настаивал Около.

— Не ищи корень дел. Я тебе говорил это множество раз. А теперь послушай несколько поучительных слов. — Вождь Изонго понизил голос. — Слушай. В нашей деревне поиски корня дел не приведут никуда. Зацепи мое слово мизинцем и замкни его в своем сердце.

— Твои поучительные слова не входят в мое сердце. Если у этого дела добрый корень, почему ты просто не послал за мной? — спросил Около.

— Ты хочешь сказать, что мое желание видеть тебя имеет дурной корень? — спросил Вождь Изонго, смеясь смехом, который не был похож на смех. — Ты ведь сам говорил нам однажды поучительные слова из книг. Ты помнишь: то, что я ем, может быть для другого смертоносным лекарством. Так вот то, что ты нужен мне, может быть для тебя смертоносным лекарством, для меня же это лучшая пища.

Вождь Изонго смотрел на Около со смехом.

— Я побил его поучительными словами из его же книг, — сказал он толпе и торжествующе поднял руки. Он снова взглянул на Около.

— Если это окажется для тебя смертоносным лекарством, то эта беда для меня не беда. Нельзя повалить упавшее дерево. Я знаю, что мир нынче плох, но оттого, что ты пойдешь со мной, мир хуже не станет. Поэтому иди, ни о чем не заботясь, — закончил Изонго под одобрительный гомон толпы.

— Я не пойду, — сказал Около со всей силой своей тени.

— Тогда я сожгу ее дом до земли, — ответил Вождь Изонго.

— У тебя гнусное сердце, — сказал Около, глядя на него яростными глазами.

— Послушай, бесценный мой друг, — тихим голосом начал Изонго. — В этой деревне по-твоему думают только ты и твои сторонники, а вас всего двое. Вся деревня стоит за меня. Поэтому против меня ты бессилен, — закончил он громким криком.

— Зачем же тогда ты меня уводишь? Вся деревня здесь. Говори, что хотел сказать.

— Ты стремишься к корню с такой силой, с какой младенец хочет поднять большую корзину ямса. Что ж, я тебе помогу. Раскрой свои уши и слушай. — Вождь Изонго помедлил. Он взглянул на Около, потом на толпу. Потом он опять посмотрел на Около, взгляд его медленно поднимался от ног Около к глазам Около и остановился на них.

— У тебя голова не в порядке! — прокричал Вождь Изонго.

— У меня голова не в порядке? — Около презрительно рассмеялся.

— Человек во власти пальмового вина никогда не признается, что он во власти пальмового вина. Тот, кто уснул на собрании, никогда не признается, что уснул. Поэтому согласен ты со мной или нет, для меня ничего не значит, ибо тот, у кого голова не в порядке, никогда не признается, что у него голова не в порядке, — закончил Изонго и закрыл рот, словно показывая, что к сказанному ничего не добавишь.

— Моя голова светла и прохладна, как дождевая вода, — сказал Около. — Поэтому, если ты хочешь спросить меня о чем-то другом, не бойся и спрашивай.

— По-твоему, я боюсь? — спросил Вождь Изонго; душа его пахла яростью. — Я дал тебе много времени, чтобы обдумать все и пойти со мной. Если ты будешь дальше тратить время на пререкания, я сожгу этот дом до земли.

Он взмахнул рукой, и несколько человек с факелами приблизились к хижине. Глубокий выдох вырвался из души Около.

— Я иду с тобой, — сказал он, глядя на толпу. Потом он взглянул на Туэре, стоявшую рядом.

— Спасибо, — просто сказал он ей и пошел к Изонго, отстранив умолявшие руки Туэре.

Люди бросились на него — так на кости набрасываются голодные псы. Они потащили его в муравьином молчании — так муравьи молча тащат крошку ямса или рыбью косточку. Затем они опустили его на землю и поволокли мимо хижин, которые в сумерках напоминали свиней, уткнувшихся рылом в землю. Они пинали и волокли его вдоль глинобитных стен, которые смотрели на него жалостливыми глазами. Они пинали и волокли его вдоль бетонных стен, которые смотрели на него бетонными глазами. Они пинали и волокли его вдоль реки, как муравьи, которые тащат пленника. Они пинали и волокли его в тяжело дышащей тишине, шипящей, шуршащей тишине, которую нарушали лишь крики совы, ухавшей в темноте ветвей апельсина перед домом Вождя Изонго. Около совсем изнемог. Губы его безвольно раскрылись, дыхание не доставало груди. Его ноги не принадлежали ему. Зато голова была ясной и сердце спокойным, словно вода в стакане. Он говорил всем сердцем:

— Я попал в бурю ненависти и алчности, и я чувствую запах ненависти, исходящей от пота на их спинах…

Они все пинали и волокли его. Они шли по кругам своими слепыми ногами. То туда они шли, то сюда, как собака с костью, собака, что ищет укромный угол. Никто не говорил вслух, никто не шептал. Они пинали и волокли его в шагающей тишине, наполненной звоном москитов…

Муха села ему на нос. Около пошевелился, но не проснулся. Другая села ему на ухо. Он потряс головой. Муха слетела и села на другое ухо. Он повернулся во сне на спину. Муха села ему на глаз. Он потряс головой. Муха слетела. Он был между сном и бодрствованием, голова его думала и не думала, и сам он плыл где-то между землей и небом. Муха села ему на губы. Он хотел согнать ее рукой, но рука не повиновалась! И тут глаза ему распахнул страх, победивший на миг его сильную грудь. Около вернулся на землю. Взглянув в потолок, он увидел минувшую ночь. Около зажмурил глаза, чтоб избавиться от кошмара и поговорить со своим сердцем…

Муха побежала по его лицу. Он хотел поднять руки, но руки не шевелились, поэтому он тряхнул головой и согнал муху. Он раскрыл глаза, подкатился к краю кровати и сел, резко сбросив вниз ноги. Он взглянул на свои руки. Они были связаны веревкой. Наяву ли все это? Веревка ответила, что наяву. Он напряг руки. Веревка не поддавалась. Он уставился на запястья. Муха опустилась на веревку. Она почесала себе голову справа и слева и стала тереть лапкой о лапку, словно понимала человеческие безобразия и умывала руки.

Опустив голову на грудь, Около разговаривал со своим сердцем. Он не знал, долго ли он так сидел, но внезапно шаги вошли в него, и он поднял голову. В дверях стояли два его друга.

— С чем вы пришли ко мне? — спросил он, когда оба друга приблизились. Они не ответили на вопрос, и один из них громко проговорил, что Около нужен Вождю Изонго.

— Зачем я ему? Разве не сыт он тем, что уже сделал со мной?

Друзья, не открывая ртов, переступали с ноги на ногу, словно стояли на раскаленной земле.

— Развяжите мне руки, — сказал он. Взгляды друзей уперлись в потолок.

— Мы ждем, — сказал один друг.

— Объясните мне, в чем корень дела, — тихо сказал Около. — Мы же были друзьями с детства — так расскажите мне, в чем корень дела. Нас ведь никто не слышит.

— Мы ждем, — разом сказали друзья, голоса их гремели, как камешки.

Около смотрел на свои руки. Он решил попытаться еще раз.

— У вас ведь сильная грудь. Отчего вы так боитесь Изонго? Он такой же человек, как мы с вами. Я же знаю, что вы пришли за мной не потому, что хотели, а потому, что вас гонит страх, который сегодня делает с вами то, что вчера вы делали со мной. Почему вы поддались страху?

— Ты нужен Вождю Изонго, и мы тебя ждем, — ответили оба друга, уставившись в потолок.

Уронив большой выдох, Около встал и вышел из дому. Друзья молча пошли за ним.

Он шел по улице смело, без страха в ногах, без страха в сердце. Он шел по улице, и женщины расступались, глядя на него дурными глазами, а из темных внутренностей домов люди смотрели на него глазами Вождя Изонго, а сзади него шагали его друзья, шагали ногами Вождя Изонго.

Вождь Изонго держал в руке кувшин пальмового вина. Увидев Около, он расхохотался, он хохотал долго и громко и вдруг умолк. Старейшины озабоченно взглянули на него.

— Смейтесь! — скомандовал Вождь Изонго, и Старейшины разинули рты и оскалили зубы, став похожими на страшные маски. Звуки, вылетавшие из их ртов, не походили на смех.

— Отчего мои руки связаны? — спросил Около голосом твердым, как камень.

— Вы послушайте его, — проговорил Изонго, не отрывая губ от кувшина с вином. Он сделал глоток. — Послушайте его, — повторил он, глотнув вина. — Он всегда задает вопросы. Вопросы, которые никуда не ведут. А я все время говорю вам поучительные слова. — Он взглянул на Старейшин, и те закивали в знак одобрения.

— Развяжите мне руки. Это не вопрос. Мне от вас не нужно ничего, кроме свободы.

Изонго расхохотался. Старейшины поддержали его.

— Я вижу все это во сне. Это сон, — сказало сердце Около.

— Еще бы, со дня возвращения ты жил во сне, и вчера я решил тебя разбудить, — многозначительно выговорил Изонго и посмотрел на Старейшин. Те закивали и забормотали слова согласия.

— Как же ты хочешь меня разбудить? — спросил Около.

— О! — воздевая руки, воскликнул Изонго, — Голова у мальчика приходит в порядок. Я отвечу на твой вопрос, ибо это будет тебе на пользу. Я отвечу на твой вопрос не только словами, но и делом! — Тут он снова припал к кувшину с вином и вновь одного за другим оглядел всех Старейшин.

— Значит, я сказал: делом? — спросил он, и одни из Старейшин закачали головами в знак отрицания, другие закивали, а третьи закачали и закивали одновременно, так что головы их безвольно тряслись, как головы марионеток.

Внезапно поднялся Абади, Старейшина, восседавший рядом с Вождем Изонго. Он был правой рукой Изонго и, если сказать по чести, был головой Изонго. Абади смотрел на собратьев Старейшин яростными глазами. Старейшины же посмотрели на Абади глазами, полными страха. И тогда Абади заговорил по-английски, как всегда говорил в торжественных случаях.

— Это достопочтенное собрание ведет высокочтимый Вождь, — сказал Абади и сделал паузу. Вождь Изонго взглянул на Старейшин, и те закричали, захлопали в ладоши и затопали ногами, изображая восторг.

— О подобном Вожде и руководителе доселе не слышали в нашей Амату, да что там в Амату — во всей стране. Мгновение назад наш высокочтимый Вождь задал нам очень простой вопрос, ожидая услышать очень простой ответ. И все же некоторые из нас колебались, а другие не знали, что им ответить. Быть может, на них напала забывчивость. Но в минуту, когда мы принимаем решение величайшей важности, такая забывчивость может быть названа лишь неприкрытой, бесстыдной неблагодарностью…

Вождь Изонго взглянул на Старейшин, и те заерзали.

— Чего мы могли бы добиться без нашего руководителя? В дни господства империалистов кто-то из вас был простым рыбаком, кто-то лесорубом, а кто-то вовсе ничем. Теперь все вы стали Старейшинами, теперь мы сами решаем свои дела, теперь мы сами хозяева нашей судьбы. Мы с вами прекрасно знаем, в чем состоит наш долг. Мы знаем, что мы должны поддерживать линию партии. Партия требует дисциплины и самопожертвования. Тогда мы сможем довести нашу борьбу до логического завершения. Поэтому долг наш ясен. Мы должны поддержать нашего высокочтимого руководителя. Я со своей стороны заявляю о своей непоколебимой и безоговорочной поддержке дела, ради которого я готов пожертвовать жизнью. Об этом мальчишке, — он указал на Около, — мы впервые услышали год назад, когда он вернулся в Амату. Отчего мы раньше не знали о нем? Оттого, что он обучался в школе. Теперь он считает себя образованным. Даже если мы согласимся с ним в этом, разве он единственный образованный человек здесь, в Амату? Вы знаете, я не склонен к бахвальству. (Никто в Амату не был так склонен к бахвальству по самому мелкому поводу.) Но на сей раз я вынужден прямо сказать о себе. Я посещал лучшие университеты Англии, Америки и Германии и получил в них ученые степени магистра искусств и доктора философии…

— Ты магистр и доктор, но ты не знаешь, в чем суть, — крикнул ему Около, тоже по-английски.

Все глаза, включая глаза Изонго, уставились на Около. Злость исказила лицо Абади, но он сдержался.

— Как я уже сказал, я получил ученые степени магистра искусств и доктора философии, — продолжил Абади, и все глаза уставились на него. — Но я человек скромный, я знаю, что место мое там, где я нужен. Поэтому я возвратился в Амату, чтобы бороться за наше дело под высочайшим водительством нашего достопочтенного Вождя. Поэтому я не могу стоять в стороне, когда вижу, что кто-то пытается погубить наше дело. Около — трус. Не будь он трусом, зачем бы ему скрываться в доме Туэре? Зачем он прятался, вместо того чтобы выйти к народу, как подобает мужчине?

— Значит, я уже не безумец, я трус? — перебил Около, и все глаза уставились на Около. Злость опять исказила лицо Абади, но он сдержался. — Ты же знаешь, Абади, что я не безумец, не трус.

— Это не имеет значения, — ответил Абади. — Мы ведем великую борьбу, и сейчас не время вдаваться в тонкости.

— Против кого же ты борешься? — вновь перебил его Около. — Ты ведь просто поднимаешь шум, ибо без этого нельзя получить свою долю. Разве не так? Ты же просто делаешь вид, что хочешь открыть дверь, в то время как дверь давно распахнута. Тебе надо пойти и проспаться, — сказал Около.

— Запомни свои слова, — сказал разъяренный Абади, душа его пахла ненавистью. — Запомни свои слова. Я заставлю тебя пожалеть о них. Зачем ты скрывался в доме Туэре, вместо того чтобы выйти к народу? Ты бы прятался там до сих пор, если б не беспримерное мужество нашего руководителя, который выгнал тебя оттуда, как крысу. Не слушайте его, собратья Старейшины. Язык его гнусен. Мы с вами товарищи по оружию, и нам предстоит довести борьбу до логического завершения. Поэтому я призываю вас единогласно ответить на тот вопрос, который нам только что задал наш Вождь. У нас демократия, и каждый имеет право высказать собственное суждение. Но я прошу вас учесть то, что сделал для нас наш Вождь.

Абади кончил, и Старейшины закричали, захлопали ладоши и затопали ногами, изображая восторг. Посредине овации Вождь Изонго встал, готовясь сказать речь. Он встал перед Старейшинами — такого не было никогда. Овация затихала, последний хлопок отметил ее окончание. И голосом дрожащим от сильных чувств, Вождь Изонго заговорил на простом разговорном языке.

— Вы выслушали слова Абади, и они вошли в ваши уши. Он говорил по-английски, поэтому много слов ускользнуло от нас, хотя много слов и вошло в нас. Мы не осуждаем его за это, ибо кто из нас удержался бы от подобной речи, обладай он столь же великой книжной ученостью. Мой дом не вместит всех книг, которые он прочел. Поэтому, когда по правую мою руку сидит такой человек, в сердце моем нет места для страха и грудь моя крепка, как камень, и пусть весь мир обрушится на мою голову! И вы, посланцы народа, не должны впускать в себя страх, коль скоро мы с вами. Мне не о чем больше с вами говорить, ибо лучший наш сын сказал уже все. Совсем недавно я задал вопрос, тихий, словно вода. Я не знаю, сказал ли я, что на вопросы Около отвечу делом. Я уверен, что этого не говорил. Каждому свойственно забывать, даже мне (когда это удобно), особенно после пальмового вина. Вы думаете, будто я знаю все, но даже я, Вождь Изонго, могу про что-то забыть. И я просто просил вас напомнить мне, говорил я это или не говорил. Но вы не сумели ответить на мой вопрос. Поэтому я хочу задать его снова. Ответ на столь важный вопрос должен быть единодушным. Все голоса должны слиться в один, ибо, как верно выразился лучший наш сын, на нас возложена «коллективная ответственность». И когда я задам вам этот вопрос, все вы поднимете руку, чтобы продемонстрировать чистоту ваших помыслов. Кто не поднимет руку, тот не наш человек. Слушайте же мое вопрошающее слово: говорил ли я, что на вопросы Около отвечу делом?

Вождь Изонго еще не закончил вопроса, как руки уже взметнулись вверх, словно винтовки солдат, берущих по команде «на плечо». Некоторые подняли обе руки, а некоторые, считая, что подняли руки первыми, махали ими, чтобы привлечь внимание Вождя Изонго. Но Вождь Изонго не дарил взглядов тем, кто лежал у него в кармане. Тот, кого он считал последней преградой на пути, стоял перед ним, и Вождь смотрел на него так, будто хотел засмотреть до смерти. Не сводя глаз с Около, он сел и велел передать по кругу кувшин с вином.

С улыбкой-улыбкой на губах Около смотрел на Изонго, и страх вползал в сердце Изонго, и тогда он глотал вино. И когда Около сказал с улыбкой-улыбкой на губах, что будет хранить свои мысли в сердце, если ему развяжут руки, кувшин с вином замер у рта Изонго. Старейшины тоже умолкли. Вождь Изонго, раскрыв широко глаза, смотрел на Около и вдруг зашептал что-то в уши Абади. И Абади в свою очередь зашептал в уши Вождя Изонго.

— Нам мало, чтоб ты хранил свои мысли в сердце, — оскалив зубы, сказал Изонго. — Мы развяжем тебе руки только тогда, когда ты станешь одним из нас.

— Нет! — воскликнул Около. — Нет! Никогда!

Изумление охватило Изонго, Абади и всех Старейшин. Они переглядывались друг с другом. Изонго затряс головой, как человек, который хочет прочистить голову.

Изонго и Старейшины оцепенели от изумления, Около же повернулся к ним спиной и пошел. Он прошел немного шагов, когда услыхал за спиной топот бегущих ног. Но он не оглядывался. Он шел. Он услыхал, как владельцы бегущих ног окликают его по имени. Однако он шел дальше. Он знал, что бегущие ноги почти касаются его пяток, и слышал дыхание бегущих людей. Руки упали ему на плечи. Около остановился.

— Изонго хочет, чтобы ты вернулся, — сказал один из гонцов, дыханье его ходило взад-вперед, как поршень у паровоза. Около повернулся и, не сказав ни слова, зашагал к дому Изонго.

— Я… мы… я хочу сказать, что мы тут добросердечные люди, тихие, как вода, — проговорил Изонго, воздевая глаза к оку небесному, словно стараясь постичь причину всех сразу чудес природы. — Наши сердца податливы, словно вода, сколько бы ты ни твердил, что сердца наши — камень. И глаза наши нежны, им больно смотреть на страдания. Мы о тебе размышляли даже тогда, когда ты повернулся к нам спиной и ушел. Лучший наш сын Абади сказал мне английскую поговорку, которая, как мне кажется, прекрасно подходит к тебе: когда я тебя не вижу, тебя нет в моем сердце. — Изонго, прищурясь, уставился на Около. — Ты должен покинуть наше селенье. Нам слишком больно видеть твои страдания. Но мы добрые люди, поэтому, если ты станешь одним из нас даже сейчас, мы развяжем тебе руки, и тебе не придется более биться головой о камни.

Изонго взглянул на Абади, ища поддержки, и советник важно кивнул три раза. Старейшины тоже закивали головами. Глядя на них, Около сказал себе, что его слова лишь разобьются о них, как яйцо разбивается о камень. Поэтому он опять повернулся спиной и пошел.

Войдя в свой дом, он увидел Старейшину Тебеовеи со старой газетой в руках.

— Садись, Около. Меня никто не прислал, — ответил он на вопрошающий взгляд Около. — Я не ходил к дому Изонго.

Около сел на кровать, так как единственный его стул занимал посетитель. Тебеовеи заговорил, уставясь в ладонь, будто читал на ней незримые письмена:

— Тебе не под силу то, что ты делаешь. Я мало ходил в школу, зато я убил в этом мире лет намного больше, чем ты. Так, как делаешь ты, ничего добиться нельзя. От того, что я вижу вокруг, сердце мое болит не менее, чем твое.

Но ни я один, ни мы с тобой вместе не можем изменить их сердца. Во всех вселился дурной дух, и, если ты не впускаешь его в сердце, люди твердят, что дурной дух вселился в тебя. Поэтому я всегда сижу и молчу. Когда мне что-нибудь скажут, я соглашаюсь. Что бы они ни делали, я соглашаюсь, поскольку они не тащат ямс у меня изо рта. Послушай мое поучительное слово: переменись и поступай, как все.

Он поднял свой взгляд с ладони и посмотрел на Около.

Около поднял свой взгляд с пола и посмотрел на Тебеовеи.

— Как я могу изменить мое сердце? — сказал он. — Стул, на котором ты сидишь, сделан из дерева абура, дешевого, мягкого дерева. Верно?

— Да.

— Так что ты подумаешь о человеке, который скажет, что этот стул сделан из дерева ироко?

— Может быть, он не знает?

— Я говорю о том, кто знает, что такое абура и что такое ироко.

— Тогда этот человек не хочет говорить правду.

— Я знаю, что это абура, и когда другой человек, который знает, что это абура, говорит другим, что это ироко, по-твоему, я должен тоже считать, что это ироко?

— В этом мире все обстоит иначе, — сказал Тебеовеи, снова уставясь в ладонь. — Я вижу сердцем, что твои слова — чистая правда. Но ты сам видишь своим сердцем, что мы бессильны что-либо сделать. Дурной дух всемогущ. Потому всемогущи те, в кого он вселился, поэтому люди верят всему, что им говорят. Все изменилось в мире. Мир не желает правды. И когда мой сосед опускает руки, я опускаю руки вслед за ним. Когда же он поднимает их к оку небесному, я тоже поднимаю их к оку небесному. Поэтому слушай меня: измени свое сердце, живи, как все, и в сердце твоем будет мир, как в наших сердцах.

Около шагал по комнате взад-вперед, так зверь шагает по клетке.

— Я никогда не смогу впустить в свои уши твои слова и изменить свое сердце, — сказал он. — Ты думаешь, сердце можно сменить, как набедренную повязку?

— Прими мои поучительные слова, Около. Вождь Изонго и все другие не могут изменить свои сердца только потому, что ты этого хочешь, — говорил Тебеовеи, следя за Около глазами. — Они не могут сменить сердца, как набедренные повязки.

Около сел на кровать.

— Если ты черным закрасишь белое, будет ли это значить, что белого не существует? Просто белое скрыто черным, и, если стереть черное, белое снова увидят все. Это-то я и хочу сделать, стереть черную краску. Сердца наших отцов всегда видели правду. Они говорили правду. Наши сердца были тоже чисты и говорили правду, пока не настало новое время. И все же мы можем каждое утро выметать из наших домов мусор…

— Но груда мусора так огромна, что ты с ней не справишься. Она может засыпать тебя с головой.

— Но мы должны приступить к уборке, даже если сможем выносить этот мусор только корзинами. Вождь Изонго не разрешает мне даже этого.

— Ты прав, Около, но ты же должен понять, что настало новое время. Сердце каждого полно деньгами, автомобилями, бетонными домами. Всюду летят деньги. Если они падают к моим ногам, я наклоняюсь и поднимаю. Если же я отброшу их ногой, меня назовут глупцом и самого отбросят ногой.

— Но я не могу кланяться ради денег. Пусть мои руки связаны. Пусть у меня не будет ни денег, ни друзей, ни одежды, ни дома. Я так хочу.

— Но как же ты думаешь обойтись без всего этого в нашей деревне?

— Разве это еще не вошло в твои уши?

— Что?

— Вождь Изонго повелевает мне покинуть нашу деревню.

— Куда ж ты пойдешь?

— В Сологу. Сердце сказало мне, что там я встречу людей, чье сердце подобно моему.

— Ты так думаешь? — Тебеовеи понимающе усмехнулся. — Я работал там много-много лет. Кажется, я убил в Сологе лет двадцать. Там еще хуже. Подобный тебе не найдет там работы и станет нищим. В Сологе собаки едят собак.

— Куда еще мне идти? Я думаю, что Солога войдет в мое сердце. И разве там будет Изонго?

— Нет. Но подобных ему в Сологе что муравьев.

— Куда мне идти? Я должен покинуть деревню.

— Что ж, я сказал тебе много поучительных слов, но они не вошли в твои уши. Быть может, в тебя войдут поучительные слова цыпленка. Цыпленок сказал, что, когда ты в незнакомом месте, стой на одной ноге, ибо это место может оказаться могилой. — Тебеовеи поднялся со стула. — Да увидим мы завтрашний день, — важно проговорил он.

— Да увидим мы завтрашний день, — ответил Около.

Тебеовеи повернулся и вышел.

Около сидел на кровати. Он сидел на ней и говорил со своим сердцем, пока не зашло солнце. Никто не видит того, что он видит. Тебеовеи считает, что речи Около подобны деньгам, брошенным в реку. Именно так думают все. Но они не видят сердцами, что речи и деньги не одно и то же. Деньги можно утратить раз и навсегда, но слова, поучительные слова, одни и те же во все времена. Многие поучительные слова сегодня так же верны, как много столетий назад. Им можно придавать разный смысл, чтобы приспособить к иным временам, но корень у них один. Он будет всегда говорить правду, хотя — Войенги видит — в эти новые времена нет ничего труднее. Он будет говорить правду, пока ему не зашьют рот иголкой и ниткой…

Так он говорил сердцем и вслушивался в его слова, и вдруг кто-то легко проскользнул в дверь. Против воли тело его напряглось, но, когда он услышал тихий голос, назвавший его по имени, дыханье его коснулось пола. Это была Туэре. Она бесшумно вошла и что-то поставила на стол. Затем она вернулась к двери и, осторожно выглянув, посмотрела вправо и влево. Поискав руками во мраке, она нащупала на земле сорванную дверь и закрыла ею вход в дом Около.

— Где у тебя спички? — спросила она.

— На столе.

Она подошла к столу и нашарила спички.

— А где лампа?

— Тоже там.

Туэре чиркнула спичкой и зажгла лампу. Потом она взяла со стола нож и перерезала веревку, связывавшую руки Около.

— Отчего ты это делаешь? — спросил Около, потирая запястье о запястье. Туэре не открывала рта. Она вернулась к столу и развязала то, что она принесла с собой. Это была глазированная миска. Сняв с нее крышку, она пододвинула миску к Около. Ни улыбка, ни слово не открыли ей рта.

Запах свежеприготовленного ямса и рыбы заставил его почувствовать голод. Ни крошки еды не прошло в его горло со вчерашнего дня, но до сих пор он не знал, что голоден. Он коснулся правой рукой края миски, но тут же отдернул руку. Увидев это, Туэре подошла к тазу, стоявшему в углу, и увидела, что он пуст.

— Я пойду к реке и наберу воды.

Она взяла пустое ведро и быстро двинулась к двери. Не успел Около раскрыть рта, чтоб удержать ее, как она уже выскользнула на улицу. Он подбежал к порогу, но Туэре уже ушла, и поэтому он вернулся к столу и стал смотреть на еду. Он сидел, вдыхая запах ямса и рыбы и перечной подливки. Голод охватывал его все крепче и крепче, и ему казалось, что он ждет уже целый год.

А когда он поднял руку и было коснулся ямса, за спиной раздался шорох. Ощущая вину, он отдернул руку. Туэре вернулась, ее не было каких-нибудь пять минут.

Туэре поставила ведро на пол, затем придвинула таз с водою Около, и он умыл свои руки.

— Почему ты все это делаешь для меня? — спросил Около, умывая руки после еды.

Туэре перебирала пальцами, как будто вопрос Около не вошел в ее уши. Она сидела и перебирала пальцами.

— Моему сердцу было тяжко от мыслей, тяжких, как камни, — вдруг сказала она. Она подняла голову и посмотрела прямо на Около. — Я выгнала из своего сердца все нежные мысли о мужчинах, мысли, какие обычно бывают у женщин. Мысли эти ушли, но в сердце моем радость, та радость, что бывает у человека, которому дали то, что он хочет. И радость эта возросла, когда ты пришел.

Она замолчала. Около смотрел на лампу.

— Я знаю, что это не ответ на твои вопрошающие слова, но я хочу, чтобы ты все знал обо мне и о корне моих поступков, которые удивляют тебя. — Она опять помолчала и уселась на стуле удобнее.

Около смотрел на лампу.

— Я убила много лун, много лет в своей хижине, размышляя о том, что происходит в деревне. Мои ноги не знают порога школы, но Войенги, создавшая все, дала каждому человеку сердце и голову для размышлений. Поэтому убитые в моем доме годы поселили в сердце моем много мыслей, из-за которых я увидела мир по-иному. Если сказать правду, когда меня ославили ведьмой и убрали с пути Старейшин, как дерево, упавшее поперек дороги, мир представал глазам моим как бы сквозь туман харматтана. Сердца Старейшин были полны страхом, ибо они считали, что я собираюсь обратить сердца всех людей против них. Поэтому они убрали меня и считали, что держат в руках весь мир, пока не явился ты. Сначала они не думали об опасности. Да и чего им было бояться! Разве Абади был не на их стороне?

Лучше быть слепой, как я слепа к твоим книгам, чем уехать учиться и вернуться домой с такой головой и сердцем, как этот Абади. Да, он учился во всех больших школах в мире, а остался таким же, как был, и в пустом его сердце есть место только для денег и женщин. Они не могли ожидать, что ты будешь звать белое белым, а черное черным, ибо ты даже ни разу не был в иных странах. Так их сердца думали и даже порой слушались твоих наставлений.

Люди услышали о тебе, и все протянули к тебе руки. И Вождь Изонго увидел в этом опасность.

— Но чего испугался Изонго? — простодушно спросил Около.

— Ты говоришь, как дитя. — В глазах Туэре была нежность. — У тебя сердце ребенка. Разве сам ты не понимаешь, что когда все протягивают к тебе руки и поют хвалу тебе в песнях, то души людей отвращены от Старейшин? И ты стал большим деревом, преградившим их путь. Они не могли тебя сдвинуть или рассечь на куски, как это было со мной, ибо ты ходил в школу. И поэтому им пришлось протоптать обходную тропинку, распространяя слух, что твоя голова не в порядке.

Наступило молчание. Туэре смотрела на Около. Около тоже смотрел на Туэре. Они смотрели друг на друга. Около отвел глаза и уставился в тень за спиной Туэре.

— Ты удивлен, ибо не можешь понять, как я, неученая женщина, дошла до таких мыслей. Что ж, хоть я и не знала порога школы, у меня есть голова и открытое сердце, в которое входит мир.

Около не раскрывал рта, и Туэре заговорила опять.

— У Вождя Изонго и у Старейшин очень простые сердца, сердца детей, как бы они ни похвалялись собою. В их сердцах так же легко читать, как ты читаешь в своих книгах. Что бы они ни делали, они делают открыто, считая, что все равно никто не узнает и ничто не может быть у них на пути…

Она расправила юбку на коленях и снова посмотрела на Около. Около зевнул.

— Ты спрашиваешь меня, отчего я протянула тебе руку помощи тогда, когда ты стал врагом всех в деревне. Так вот, я протягиваю тебе руку помощи, даю тебе душу и даже свою тень, чтобы все увидели, что если они ничего не знают, то мы с тобой знаем и готовы встать перед ними и заявить им об этом. Они убедили себя в том, что я ведьма, и я стала нарочно вселять в них страх. Сердце мое радуется, ибо я и хотела быть в их глазах ведьмой, чтобы получить хоть какую-то власть над ними. Потом возвратился ты, и, когда я услышала то, что рассказывали о тебе, надежды мои вознеслись до самого ока небесного. И вот вчера ты бежал к моему дому, и за тобою гналась толпа. Могла ли я не позвать тебя? Вот мой ответ на твои вопрошающие слова.

Туэре снова взглянула на Около. Склонив голову на грудь, он спал. Впервые за много лет в глазах ее появилась нежность. Она встала со стула и завязала свою глазированную миску в выцветший головной платок. Затем она положила ему руки на плечи, потрясла его и подтолкнула к кровати. Не раскрывая глаз, Около лег на кровать. Он спал.

Когда Около раскрыл глаза, он лежал на спине. Раскрывая глаза, он услышал звуки утра, влетавшие в дом с улицы. Он снова закрыл глаза, не переставая слушать. Новый звук внезапно вошел в его уши. Он раскрыл глаза и увидел ноги, движущиеся к нему. Он поднял глаза с этих ног и увидел своих друзей Бениту и Тудоу, вестников Вождя Изонго. Они остановились у кровати. Около смотрел на них. Они смотрели на Около. Около смотрел на них, но не видел в глазах их ни высокомерья, ни ненависти, которые видел вчера, но только жалость и боль. Он чувствовал это сердцем. Они стояли, не раскрывая ртов. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, и на лицах их были гримасы, как у людей, пьющих хинин.

Бениту, который, казалось, был главным, пошевелил губами, но ни звука не вылетело из его рта. Тогда он взглянул на Тудоу, глазами приказывая ему говорить.

Около обдумывал сердцем необычное поведение своих друзей и понимал, что перед ним люди, обменявшие головы на милость Вождя Изонго. Жалость к ним коснулась его костей. Он знал, что они хотят сказать ему что-то, отчего в их сердцах появляется горечь хинина. Что бы это могло быть?

— Что вы хотите сказать мне? — осторожно спросил Около.

— Это Изонго, — шепотом выдавил из себя Тудоу.

— И что же Изонго?

Тудоу прочистил глотку и оглянулся на своего товарища.

— Изонго сказал, что завтра лодка идет на Сологу. — Он опять не мог говорить полным голосом.

— Я знаю, — сказал Около, сердце проникло в голос. — Я уеду и без напоминаний.

3

Большая лодка с подвесным мотором медленно пробиралась против течения. Стояло время дождей. Поэтому река была полна до краев и вода сильней силы. Поэтому подвесной мотор ревел, как аэроплан, направляя лодку против силы воды. Лодка двигалась медленно-медленно, как старик.

Около открыл глаза и посмотрел прямо перед собой. Люди спали. Он посмотрел влево. Люди спали. Он посмотрел вправо. Люди спали. Храпел мужчина, из уголка его рта текла слюна, похожая на подливку из окры. Женщина в платье из аккры, хотя и спала, все же крепко держала руками веселого малыша, сидевшего у нее на коленях. Она ехала к мужу в Сологу. Человек с животом, как бочка, раскрыл рот и во сне дышал изо всех сил, словно раздувал огонь. Темная фуфайка доходила ему до пупа, и было видно, что бока его готовы лопнуть. Он более не хвалился, похвальбу унес сон. Он хвалился, что работает поваром у белого человека. Он говорил очень громко, чтобы все могли слышать, что, готовя еду белому, он послал сына в колледж. Сын его скоро окончит колледж, получит место в совете, и деньги потекут к ним тогда словно вода, сказал он, потирая руки, и засмеялся смехом, от которого рев мотора показался жужжаньем москита. Около смотрел на его щеки, они поднимались-опускались, поднимались-опускались. Они поднимались-опускались, поднимались-опускались, как щеки квакающей лягушки. Он возвращался из отпуска к хозяину. Так Около припомнил слова повара, служившего белому человеку.

А рядом с Около по левую руку сидела девушка. Во сне она положила ему голову на плечо. Должно быть, она убила шестнадцать лет. Если нет — на год больше, на год меньше. Но она была уже взрослой женщиной. Ее груди стояли, не падая. Это были груди, тугие, как тыквы. На ней было легкое платье из аккры. Новое платье. Около не слышал ни слова из ее рта, даже когда она не спала. Молчание. Она была вся молчание. Нет, она была молчаливей молчанья. Во сне она положила голову на плечо Около. Рядом с ней, сидя, спала женщина. Она разговаривала во сне. Около взглянул на нее. Она, вероятно, убила лет сорок или пятьдесят, ибо волосы на ее голове были коричневые, а не черные. Должно быть, она покрасила волосы, и теперь они выгорели. Она говорила во сне. Около смотрел на нее. И она откашлялась и раскрыла глаза. Около быстро отвел взгляд. Он вспомнил ее громкие слова, которые летели из ее рта, как пули, прямо в повара белого человека. Низким, мужским голосом она разрывала в клочья стон подвесного мотора, рассказывая, что ее сын сдал в прошлом году экзамен и сейчас работает клерком. Кучи денег он получает, а эта девушка его жена. Нет, они никогда не знали друг друга, но девушка видела фотографию сына, и он ей понравился. А сын? Эта девушка, несомненно, ему понравится, ибо она долго выбирала ее из многих. Мать сама платила за обучение сына, и за место клерка дала двадцать фунтов и за жену — тридцать. Сын ее слушает все, что она ему скажет, сердце ее говорит ей, что девушка сыну понравится.

Так Около припомнил слова этой женщины, которые вылетали из ее рта, как пули, прямо в повара белого человека. А рядом с поваром, сидя, спал человек, из угла рта которого вытекала слюна, похожая на подливку из окры. Он казался неутомим в болтовне, описывая жизнь в Сологе — женщин и все такое. И вот он спал, как тот, кто спит сном смерти. Он действительно спал сном смерти. Слова этого человека потревожили сердце Около. И он сам потревожил эти слова и задумался. Этот человек сказал, что отвез домой мешки денег и теперь возвращается в Сологу. Он полисмен. И службу свою считает лучшей на свете, особенно если тебе повезет. А если тебе повезет, если ты поймаешь богатого торговца, который крадет со склада у белого, тогда ты стоишь на деньгах и в деньгах по колено. Зачем вести в полицию человека, который крадет со склада у белого? Белые все наши деньги увозят в свою страну.

Так Около вспомнил слова, вышедшие изо рта полисмена. Затем напротив него сидел человек в черной куртке, который кивал-кивал головой. Нет, эта была давно не черная куртка. Она порыжела, локти повыбились и протерлись. А ворот лоснился от пота и сала. Около смотрел, а тот все кивал-кивал головой, но слова этого человека встревожили сердце Около. Он рассказывал о своих мытарствах. Около вспомнил, что тот потерял работу, потому что некому было за него заступиться и никто не помог ему собрать двадцать фунтов, которые требовал заведующий. И как он мог ему дать двадцать фунтов, когда у него не было и двадцати пенсов? В месяц он получал всего лишь шесть фунтов, на которые должен был одевать и кормить жену и троих детей. Поэтому он поехал домой, чтобы заняться политикой. И он занялся политикой и выставил свою кандидатуру на выборах. Все шло хорошо, но его соперники делали всем подарки, а у него не было денег. Поэтому он провалился. Сейчас он едет назад в Сологу, но пока не решил, что там будет делать.

Так человек в черной куртке рассказал о себе, и так Около вспомнил его слова.

Мотор продвигал лодку против течения, медленно-медленно двигалась лодка вверх по широкой реке, на берегах которой стояли деревья ироко, капок и пальмы, достигавшие ока небесного. Вскоре око дня потемнело. Оно стало черным, закрылось, и его больше нельзя было видеть. Вскоре молния вспыхнула в оке дня, и раздался гром, подобный залпу тысячи пушек прямо над ухом. Все пассажиры проснулись и закричали. Гром разорвал их сон и оглушил слух. В страхе они кричали и говорили, не слыша друг друга.

— Останови мотор, останови мотор! — закричал рулевой.

— Направь лодку к берегу, направь лодку к берегу! — закричал механик на рулевого, их слова сталкивались друг с другом и улетали по ветру.

— Войенги, помилуй нас!

— Те, кто в земле, спасите нас хоть сегодня!

— Что ж это? Что ж это? Неужели же ты, Амадасу, будешь просто смотреть, как мы погибаем?

— Разгони тучи, открой небо!

— Те, что всегда со мной! Отведите то, что может случиться!

— Колокумо Эгбесу! Как же это?

— Помилуй нас, Господи! Спаси нас, Христос!

Пока они все молились и вызывали своих богов, женщина, убившая сорок или пятьдесят лет, широко раскрыла глаза и, словно мужчина, зашагала, спотыкаясь о множество ног, зашагала к остроконечному носу лодки. На носу она выпрямилась и воздела глаза и руки к затемненному оку небесному. Так стояла она, и платье ее за спиной раздувалось, как парус. И она возопила мужским своим голосом, пронзившим пронзительный ветер, взывая к Беникурукуру, божеству своего рода.

— Беникурукуру! Беникурукуру! Что же это такое? Неужели ты хочешь забрать меня? Разве я в чем-нибудь провинилась? Подай знак. Владеющий нами, подай знак. Подай… Подай знак. Отдам тебе все, что захочешь. Только подай знак…

Тут небеса неожиданно раскололись, и полил дождь, который нельзя описать словами. Капли дождя походили на шестидюймовые ядра от пушек. Дождь этот не был просто дождем. Он был больше чем дождь.

— Неужели же ты возьмешь меня в реку? Подай знак. Разгони тучи, открой око дня…

Навес из циновок стал протекать. Он стал протекать, и дождевая вода полилась на головы, спины, лица, руки, ноги, носы, и платье на людях промокло до теплой их кожи. У женщины с ребенком был зонтик. Она раскрыла его и прикрыла ребенка. Двое мужчин справа и слева сунули головы под зонтик. У других ничего не было, и они прикрыли головы тряпками. Но тряпки скоро промокли, и их пришлось убрать.

У Около был старый плащ. Он встал, накинул его на голову и снова сел. Плащ был старый, дырявый, но все же выдерживал дождь лучше, чем тряпка. Люди прижимались друг к другу, чтобы согреться. Девушка, ехавшая к мужу, прижалась к Около. Она вся промокла насквозь. Около взглянул на нее, ей было нечем прикрыться. Он снова встал, прикрыл полой плаща спину девушки и снова сел. Девушка недоверчиво взглянула на Около, а потом прижалась к нему еще ближе, чтобы плащ покрыл ее целиком. Когда ее мокрое платье коснулось Около, он вздрогнул. Девушка быстро стянула с себя прилипшую кофту и опять прижалась к Около. А мать ее мужа не смотрела на дождь, не смотрела на ветер, не смотрела на платье, прилипшее к телу, не смотрела даже на волны, — волны, спешившие в белых шапках, как вестники, она стояла на носу лодки, как мачта, взывая к семейному богу:

— Только не сегодня, только не сегодня. Прости меня… О черноликий. Только не сегодня…

А Около сидел под плащом с девушкой и сердцем просил за нее.

— Защити ее… Она едет к мужу, она едет к мужу, к мужу, к мужу, к мужу, к мужу… Защити ее. Она ничего не знает. Она едет к мужу…

— Только не сегодня… Только не сегодня…

Вскоре ветер ослаб и совсем утих. Мало-помалу перестал и дождь. Волны исчезли, и гром откатился дальше по небу. Око дня раскрылось, и показалось солнце.

— Я снова вижу тебя. Я снова вижу тебя, — закричала в исступлении женщина. — Доставь меня без беды в Сологу, доставь меня без беды домой. Я принесу тебе жертву. Клянусь!

И она опустила руки, и они легли на ее бока, и ручьи воды потекли по ее ногам. Тогда она стянула через голову кофту, выжала из нее воду и положила сушить на циновку навеса. И она позвала жену сына, чтобы та достала ей из чемодана сухую кофту и юбку. Около тряхнул девушку, уснувшую у него на коленях.

— Ибиэре, Ибиэре, — звала женщина. — Ты что, уснула?

— Он трясет ее, — сказал кто-то.

Женщина заглянула под навес и вновь позвала громким, сердитым голосом. И она увидела девушку, вылезавшую из-под плаща Около. Женщина выпрямилась и в негодованьи всплеснула руками.

— Апо! Апо! Апо! — кричала она, ритмично хлопая в ладоши. — Спать на коленях мужчины! Апо! Апо! Апо!

Услышав ее крики, мужчины в лодке взглянули на Около и засмеялись. Около тоже взглянул на них и засмеялся. Полог сна поднялся с глаз девушки, и она с изумлением смотрела на смеющихся мужчин. Мужчины смеялись все громче и громче. А она смотрела на них с изумленьем и вдруг услыхала голос матери мужа и опустила глаза.

— Апо! Апо! Апо! Так это верно, так это верно. Так это верно, что говорили люди! Вот как теперь соблазняют женщин, которые едут к мужьям. А я-то не верила. Апо! Апо! Апо! — так она кричала, говорила и кричала и в такт ударяла ладонями. А под навесом человек с животом, как бочка, повар белого человека, зевнул и сказал хихикая:

— Правда, хорошенькая? — Он опять хихикнул.

Смех мгновенно покинул губы Около.

— Ты думаешь, я что-то сделал? — спросил он повара И повар ответил смеясь:

— Да в этом никто никогда не признается.

Около понял, какую тяжесть они хотят взвалить на его голову. Он посмотрел на девушку. Она отодвинулась от него и выжимала кофту. Мужчины смотрели на них и смеялись

— Ты плохая девушка, — сказала одна из женщин, — Ты всего-навсего мелкая рыбешка, а позволяешь себе такое. Сегодня девушки не те, что были вчера.

— Все вы мои свидетели, — сказала мать мужа, шагнув под навес к Около. — А ты, мужчина, меж тобою и мной упала большая беда. Ни слова не вышло из твоего рта с тех пор, как ты вошел в лодку. Ты был молчаливей молчанья. Ты молчал, а в сердце сплетал нехорошие мысли. Наша беда на этом не кончится. Все вы мои свидетели. Все вы видели, что жена моего сына была у него на коленях, покрыта его плащом. Что он сделал с тобой? — спросила она девушку. — Он трогал твое тело?

Девушка затрясла головой.

— Это ложь! Говори правду. Если не скажешь правду, те, кто в земле, заберут тебя.

— Ты, женщина, слушай меня, — громко сказал Около. — Я ничего ей не сделал. Ее платье промокло, и она дрожала от холода, и я только прикрыл ее плащом, и она уснула. И все это время она была для меня словно юноша. Так как ты думаешь, я нисколько не трогал ее, — заключил он наивно.

— У того, кто такое делает, всегда громкий голос, — сказал кто-то.

— Кпе! Кпе! Кпе! Мне смешно, — сказала мать мужа и села на свое место, но тут же встала и села между Около и девушкой.

— Ты хотел сидеть рядом с женщиной? Так посиди рядом со мной, — сказала она.

— Чего ради вы, люди, подбрасываете ветки в огонь? — тихо спросил Около повара белого человека и других мужчин.

— А ты не знаешь? — спросил повар белого человека.

— Девушка молчит, поэтому у него такой громкий голос.

— У него нет стыда, — сказала мать мужа.

— Что же я должен знать? — спросил Около повара белого человека, не замечая слов матери мужа. — Разве я что-нибудь сделал вам? Я никого из вас не знаю.

— Даже если выпустить дух под водою, запах всплывет на поверхность. Ты не слышал этой пословицы народа и зон?

Около смотрел на свои ладони. Повар белого человека хихикал.

— Значит, его ловили на этом и раньше? — спросила какая-то женщина с изумленьем и страхом.

— Вы не взвалите мне на голову то, чего я не делал, — громко сказал Около. — Как вы взвалите на меня то, чего не было? Верно, что я до сих пор не сказал на этой лодке ни слова. Причиной этому сильные мысли, которыми я наполнен до горла…

— Это выдумка. Вы его не знаете, — выкрикнул повар белого человека. — Вы его не знаете. Голос его сладкий-сладкий, не слушайте его. Вести летят, как ветер. Я его знаю.

— Ты, мужчина, почему не даешь ему говорить? — обратился механик к повару белого человека. — Эта женщина хочет взвалить ему на голову то, что было, и то, чего не было. Давайте послушаем и его. Мне не нравится, что ты хочешь закрыть ему рот.

Повар белого человека повернулся к механику, дыхание его вылетало с такой силой, словно он раздувал огонь. Глаза его стали красными, как красная краска, а лицо стало таким жестким, что о него можно было зазубрить нож. Он смотрел на механика так, словно хотел засмотреть его до смерти. Рот его раскрывался и закрывался, раскрывался и закрывался, раскрывался и закрывался, как у домашней птицы, которая хочет проглотить что-то, что шире горла. И затем его голос вылетел наружу, треща, как кукуруза на огне:

— Ты, ты, ты, рыбья икринка, как ты со мной говоришь? Даже белый человек, отец мой родной, даже он со мною не смеет так говорить. Кто ты такой? У меня в колледже сын такой, как ты. Ты смотри не мешайся в наши дела.

— У тебя сын в колледже, и поэтому никто не смеет говорить правду? — сказал механик. — У меня брат в колледже.

— Ты! Закрой рот! — визжал повар белого человека. Дыханье его шипело, как паровоз на большой скорости. — Ну берегись, ну берегись…

— А что ты мне сделаешь? — презрительно выговорил механик.

Услышав это, сердце повара забурлило и запахло сильнее всякого запаха, так что, если бы он вдруг упал в реку, все рыбы подохли бы, а если бы люди в лодке услышали этот запах, то они бы задохлись. Он пытался подняться с места, но сердце остановило его.

— Что ты можешь сделать? Ты же умеешь только варить еду белому человеку, — издевался механик. — Ты все время варил еду белому человеку, и тело твое превратилось в медузу, а дым унес твою голову. Что ты умеешь?

Повар белого человека сделал над собой чрезвычайное усилие и со стоном поднялся на ноги. Лодка тотчас же накренилась, и люди закричали в страхе и недовольстве. Он плюхнулся назад на свое место, и лодка опять сильно накренилась. Люди, зная, как ведет себя лодка, не шевелились, и, покачавшись, лодка выровнялась. Лодка ровно сидела в воде, и мать мужа, не шевелясь, нежным-нежным голосом обратилась к механику и повару белого человека:

— Не надо спорить. То, что могло случиться, должно было случиться со мной. Дождь и буря ушли, потому что бога просила я. Мы чуть было не пропали в воде. Из-за моей дурной головы. Не надо спорить о жене моего сына, не надо об этом спорить, не надо.

— Это все вот рыбья икринка, — выдохнул повар белого человека.

— Не смей называть меня рыбьей икринкой, — сказал угрожая механик.

— Отчего ты вступаешься за дурного человека? — сказал механику сторонник повара.

Прежде чем механик раскрыл рот, женщина, назвавшая девушку плохой девушкой, вмешалась в их разговор.

— А ты сам не знаешь? Если возьмешь птицу с небес и изжаришь ее на глазах у курицы, у курицы будет болеть голова.

— Ты на меня намекаешь? — крикнул механик.

— Ничьих имен я не называю. Я просто сказала пословицу.

— Ты что-нибудь обо мне знаешь?

— Перестаньте, прошу вас, прошу вас, — взмолилась мать мужа.

— Нет, не перестану. Пусть она прямо скажет, в чем хочет меня обвинить.

— А ты что, сам себя не знаешь? — с усмешкой спросила женщина.

— Ах, так, значит, я что-то сделал и ты об этом узнала? Ну скажи, ну скажи. Если не скажешь, лодка не сдвинется с места. Эта лодка не сдвинется с места, если ты прямо не скажешь. Ты еще меня не знаешь, — сказал механик женщине, которая кричала и размахивала руками.

При этом все пассажиры, исключая повара и его сторонника, обратили свои рты на женщину.

— Отчего ты кричишь о том, что давно закончено? — сказал ей один мужчина.

— Вы, женщины из Сологи, болтаете слишком много, — сказал ей другой.

— Это дело тебя не касается. Чего ради ты заставляешь кипеть сердце механика? Если мы остановимся тут, беда падет на твою голову.

Все пассажиры бранили женщину, а повар белого человека дышал хуш-хуш-хуш, и щеки его поднимались и опускались, поднимались и опускались, а глаза его смотрели то на одно лицо, то на другое.

— Не слушай ее, — сказал механику один мужчина.

— Не согласен, — сказал механик. — Не согласен. Если она знает про меня дурное, пусть скажет, а коли не скажет, лодка будет стоять. Пусть скажет. Коли не скажет, пусть побожится своим богом, а я своим.

— Друг мой, раскрой свои уши и слушай, — сказал Около механику. — Слушай меня, мой друг. Ты один вступился за меня, и я тебе благодарен. Благодарность моя от сердца. Поэтому я хочу всем своим сердцем сказать тебе несколько поучительных слов. Этот мир очень велик. Каждое слово каждого человека не выслушаешь. Если слушать каждое слово, ничего не добьешься или же натворишь бед. Если сердце твое говорит тебе: «Это правда и делай так-то», делай именно так. Не позволяй чужим словам портить твое сердце. Поэтому не слушай слов этой женщины. Закрой уши. Тут много людей, которые не сказали ни слова, и, если лодка останется на этом месте, страданье падет на их головы без причины. Поэтому я прошу тебя — не слушай ее слова.

Механик внял поучительным словам Около и включил мотор, и лодка снова двинулась против течения медленно, словно старик, шагающий в гору. Лодка двигалась в то время дня, когда все люди кажутся очень красивыми. Солнце затем зашло за вершины деревьев, и ночь поднялась с реки, и тенями окутала берега и вершины деревьев, и закрыла око небесное. В этой тьме пробиралась лодка, и в лодке сидел Около и размышлял.

4

Отъезд Около был праздником для Изонго. Сердце его было радостней радости, им овладел дух щедрости (так он сказал Старейшинам), поэтому он собрал всех людей Амату: мужчин, женщин и детей, хромых, глухих, немых и слепых. И все люди Амату поспешили во двор Изонго. Спешили глухонемые, глядя на губы говорящих — так смотрят голодные в рот тем, кто ест. Спешили слепые, напряженно уставившись в никуда, они находили дорогу по голосам и топоту ног. Спешили хромые с пылью в глазах от собственных пяток, которые смотрят в никуда. Все спешили во двор Изонго.

Когда все люди: мужчины, женщины и дети, хромые, глухие, немые и слепые — собрались у него во дворе, Изонго поднялся с кресла, стоявшего посредине, и произнес речь:

— Мужчины, женщины и дети Амату. Сегодня великий день. Взгляните на око небесное. Нынче время дождей, но око небесное яснее ясного, хотя три последних дня дождь падал на землю, как водопад на скалы. И все же сегодня око небесное нежданно раскрылось, и ветер унес все тучи на юг. Каков же у этого корень? Корень у этого в том, что вчера я и Старейшины удалили из нашего селения то, что отравляло дыхание. (Тут раздались бурные рукоплесканья.) Этот человек, подобно гнилому трупу, отравлял наш воздух, и все мы, как вы, так и я, не могли глубоко вздохнуть несколько долгих лет. Теперь мы свободные люди и можем вольно вздохнуть. Люди мои, я свершил великое дело. Великое дело изгнанья того, кто отравлял наш воздух. Опасное дело, но его следовало сделать для общего блага. Мы сделали это дело с глазами на собственных затылках, ибо не просто избавиться от того, кто ищет суть. Лишь безумец способен искать суть в нашем изменившемся мире. Пусть же он ищет суть по всему свету, где только может. Но мы не хотим, чтобы он оставался у нас и все время спрашивал: «А ты знаешь суть? А ты знаешь суть? А ты знаешь суть?» Его вопросы преследовали нас даже во сне. Мы не знаем, что такое суть. И мы не хотим знать. Пусть мы будем то, что мы есть. Мы не хотим, чтоб мысли в наших сердцах мешали, как суп в горшке. Мы не хотим, чтобы нам досаждал тот, чье сердце полно воды. Поэтому да останемся мы такими, как есть.

Изонго помедлил и оглядел толпу — мужчин, женщин и детей, глухих, немых, слепых, уродцев и хромых, заерзавших под его взглядом. Он оглядел все их лица и продолжал:

— Прежде чем мы станем пить пальмовое вино, нам следует разрешить один пустячный вопрос. Всего лишь один вопрос. Это простое дело, простое, как вода, проще самой простоты. Я скажу вам вопросительное слово, а вы скажете мне слово ответа. Раскройте же уши и слушайте. Я и Старейшины тут решили не позволять Около возвращаться в нашу деревню. Если же он вернется в деревню, мы отошлем прочь его и ему подобных раз и навсегда. Согласны ли вы с этим?

Громкие крики «да! да!» вылетели из глоток Старейшин, изо всех глоток Амату. Крики «да! да!» заглушили одинокий голос Около, который, как им казалось, вечно спрашивал в их сердцах: «В чем суть? Ты знаешь суть? В чем же суть?»

И тогда с улыбкой-улыбкой Изонго взглянул на народ и мановением руки приказал подать пальмовое вино. И народ ликовал, сердца людей были слаще меда, люди пили и пили.

Люди пили и пили, а уродец, который стоял сзади всех, глядя и вслушиваясь меж пяток, смотревших в никуда, тихонько пополз прочь. Он пополз прочь, словно хотел домой. Но, достигнув дома, он не остановился. Он прополз мимо него и направился к краю леса — туда, где жила Туэре. И когда он достиг ее хижины, дверь открылась, и он вполз вовнутрь. Он вполз в темноту дома, где в очаге горело живое пламя, живое пламя, бросавшее на стену тень Туэре.

— Я слышу их песни, — сказала Туэре.

— Да, — ответил уродец, — их голоса подобны кому земли, их пьяные глотки бесчувственны, их бесцеремонные речи сотрясают весь мир.

— А в чем корень дела? — спросила Туэре.

— Изонго хочет изгнать его навсегда. Если он вернется в деревню, он и ему подобные будут изгнаны раз и навсегда.

— Раз и навсегда, — прошептала Туэре и громко сказала: — Отчего они все хотят зла тому, кто не сделал им никакого зла? Отчего? Отчего? Отчего? Скажи, отчего? — в отчаянии повторяла она.

— Скажи ему, чтоб не искал сути, — посоветовал уродец.

— Он не перестанет. Это у него от Войенги. Никто его не удержит. Я не буду даже пытаться.

— Тогда скажи ему, чтобы он не возвращался.

— Его пуповина зарыта в этой земле. Поэтому он вернется.

— Но его же ушлют навеки!..

— Ты же знаешь, на зов пуповины человек отвечает «да» где бы он ни был.

— Я знаю, но ведь и всех подобных ему тоже ушлют навсегда.

— Что же. Я не боюсь. Это мир боится. Это они боятся.

— Но ведь мир изменился.

— Да, мир изменился, и сердца людей охвачены страхом.

— Так он вернется? И ты уйдешь с ним навсегда?

— Я просила этого у Войенги, так оно и должно случиться.

— Да увидим мы завтрашний день, — сказал уродец, подползая к двери.

— Да увидим мы завтрашний день, — торжественно произнесла Туэре и открыла ему дверь.

Уродец выполз во мрак, и Туэре медленно опустила циновку. Она вновь села у очага, и живое пламя опять отбросило на стену ее тень.

5

Лодка ткнулась в песок набережной Сологи, и Около вытянул свои мертвые ноги. Пассажиры начали выходить, и он взял свою коробку с вещами. Затем, согнувшись, ибо навес был низок, Около медленно вышел на нос лодки и ступил на землю Сологи, где живет Сейту. Самый Большой.

Около стоял на земле Сологи, стараясь взглядом проникнуть в густую ночь, и в эту минуту над ухом его раздался шепот, от которого он вздрогнул.

— Я не забыла беду, что пала меж нами. Ты еще обо мне услышишь.

Прежде чем Около понял, в чем дело, тень женщины, крепко державшей за руку тень девушки, скользнула в ночь, в черную ночь, черную, словно дно печного горшка. Около смотрел в то место, где женщина и девушка слились с ночью, исчезли в ней, как капля воды в реке, и в эту минуту над ухом его раздался голос, от которого он вздрогнул опять.

— Ты Около? — спросил голос.

— Да. А кто ты? — спросил удивленно Около.

— Нас послали тебе навстречу.

— Мне навстречу? Кто вас послал? В Сологе я никого не знаю.

— Не старайся увидеть корень дела.

— Вы не ошиблись? Вы не принимаете меня за кого-то другого?

Голос хихикнул:

— Мы отведем тебя туда, где ты сможешь найти суть. — При этом от тьмы отделились две глыбы тьмы, они схватили Около за руки и толкнули в ночь, черную-черную, словно дно печного горшка.

Сквозь черную-черную ночь Около шагал, спотыкался, шагал. Его сердце было домом, в котором воры перевернули стулья, распотрошили подушки, раскидали бумаги по полу. Около шагал, спотыкался, шагал. Глаза его закрывались и открывались. Закрывались и открывались, ожидая увидеть свет, но не было света в черной-черной ночи.

И наконец ночь, черная-черная, словно дно печного горшка, вошла в его сердце и, овладев его мыслями, выбросила их наружу, где ночь была черней черноты. И Около шагал, спотыкался, шагал с пустым сердцем, в котором вместо мыслей была черная-черная ночь.

Когда Около пришел в себя, он лежал на полу, холодном-холодном полу. Он раскрыл глаза, чтобы видеть, но ничего не увидел, ничего. Ибо тьма была злою тьмой и ночь вокруг была черной-черной. Около неподвижно лежал в темноте, окружен темнотою, и перебирал в своем сердце мысли. И мысли вновь раскрыли его глаза, но увидел он только каменную темноту. Эти мысли коснулись его ног, но ноги не повиновались. Ноги были тяжелые, словно лодка с песком. Его мысли в сердце взлетели во тьме сердца, как напуганные птицы, которые мечутся туда-сюда без приюта… И тогда взлетевшие мысли коснулись его руки, но казалось, рука ему не принадлежит.

Около лежал на холодном-холодном полу, бессильный и мягкий, словно лопнувший воздушный шарик. Около лежал и смотрел в каменную темноту, лежал и смотрел.

Годы и годы лежал Около на холодном-холодном полу, глядя в каменную темноту. И вдруг он увидел свет. Он позвал свои ноги что было силы, и ноги послушались. Он позвал свои руки, и руки послушались. Не сводя глаз со света, он встал и пошел к свету. Он двинулся к свету, и свет отодвинулся. Он двинулся к свету быстрее, и свет быстрее подался назад. Около побежал, и свет побежал. Около бежал, свет бежал. Около ударился головой о стену. Он протянул руки вперед и коснулся стены. Пальцы его ощутили выбоины и выступы. Около пошел боком, как краб, не отрывая пальцев от стены, от выбоин и выступов, выбоин и выступов в каменной темноте, и вдруг его ноги на что-то наткнулись. Около остановился, коснулся руками того, обо что споткнулся, и похолодел. Стук его сердца отражался эхом от каменной темноты, его голова распухла. И все же он не оторвал пальцев от того, обо что споткнулся, пока пальцы его не нащупали двух впадин. Он быстро отдернул руки и побежал прочь. Он бежал и падал, бежал и падал, спотыкаясь о то же, обо что недавно споткнулся, и бежал, ударялся о стену и падал. Он снова бежал и вдруг остановился. Он увидел перед собой свет. Он пошел к нему крадучись, как охотник, подкрадывающийся к добыче. И когда он был рядом со светом, он рванулся вперед.

Около стоял среди бела дня на улице и дико вращал глазами. Он стоял и смотрел и туда и сюда. Так он стоял, а вокруг него двигались толпы: гудели машины, люди кричали, люди умирали, женщины рожали, нищие попрошайничали, люди торжествовали, люди плакали, люди смеялись, политиканы с деланными улыбками агитировали за себя, священники строили храмы, люди сомневались, люди женились, люди разводились, священники сгоняли молящихся, люди надеялись, надежды разбивались, как тарелки на бетонном полу. Так Около стоял и смотрел на толпы, шагавшие мимо него, пока не увидел полисмена. Полисмен приближался к нему ногами, которые не касались земли, и смотрел на него глазами, которые ничего не видели. Около подошел к нему и начал ему рассказывать. Брови полисмена опускались к носу и поднимались к козырьку фуражки. Рот полисмена стал твердым, как камень. А когда Около закончил рассказ, полисмен улыбнулся, ободряюще улыбнулся, и достал записную книжку.

Твое дело — большое дело, — сказал полисмен и достал карандаш, огрызок карандаша со следами зубов. — Но хозяин дома, о котором ты говоришь, тоже большой человек, — сказал полисмен, поправляя ремень. — Ты из какого племени? — спросил он Около.

— Племя тут ни при чем.

— Ты новичок в Сологе? — невозмутимо спросил полицейский.

— Да, я приехал сюда лишь вчера.

— Ого, значит, ты новичок, по какому же делу ты прибыл?

— Я прибыл сюда лишь вчера-вчера, в четверг, пятнадцатый день июля, и меня затащили в тот дом.

Полисмен нахмурился, надул губы, достал календарь и проверил число. Он ткнул в число коротким своим пальцем и попросил Около следовать за ним. Он остановился за углом.

— Здесь нам никто не помешает, — тихо сказал полисмен. — Я человек закона, но твое дело против большого человека такое большое дело, что я должен все как следует записать. Ты говоришь, ты приехал вчера?

— Да, — ответил Около, — я приехал вчера.

— И люди тебя затащили в тот дом?

— Да, люди затащили меня туда и бросили в темную комнату, где на полу были кости, похожие…

— Не так быстро. Люди затащили тебя в тот дом и бросили в темную комнату. Так?

— Кости, похожие на человеческие…

— Тсс! Это неправда. Поэтому не говори так. Люди тебе не поверят. Ты что, видел кости своими глазами?

— Нет, я наткнулся на них.

— Ага!

— Это правда!

— Это правда, но ты ведь не видел глазами. А этот человек — большой человек.

— Пойдем в его дом и…

— Господи! У меня же семья — жена и двое детей. Один из них в колледже. Господи, ты хочешь, чтоб я пошел в дом большого человека и стал искать человеческие кости? Ты же умный человек.

— Закон не взирает на лица, — сказал Около.

— М-да, ты новичок в Сологе. — И он прошептал на ухо Около: — Закон взирает на лицо этого большого человека. Я говорю тебе это, потому что ты умный человек.

— Так ты не будешь расследовать? — спросил Около.

— Нет, нет, нет, нет. Я этого не говорил. Я человек закона, и я буду расследовать. Подожди меня тут.

Полисмен посмотрел туда и сюда и зашагал к дому большого человека. Скрывшись из глаз Около, он вошел в телефонную будку. Он достал лист бумаги с показаниями Около, положил его в рот и начал жевать. А затем он зашел в бар и запил его кружкой пива.

Около ждал и ждал полисмена, но полисмен не шел.

Он стоял и ждал, и толпы шагали мимо него, но глаза Около не видели даже тени полисмена. Поэтому он пошел в глубь Сологи, в которой живет Самый Большой, и каждый шаг его был словно шаг нищего. Так он шел по Сологе, в которой живет Самый Большой, мимо несчастных глаз, глядящих под ноги глаз, мимо развратных глаз, невидящих глаз, горящих глаз и холодных глаз, мимо выбитых глаз, отчаянных глаз, бесцеремонных глаз, жадных глаз, наполненных пылью глаз, глазеющих глаз…

Около шел мимо глаз, мимо глаз, мимо глаз, и им завладел голод. Тогда глаза его стали смотреть туда и сюда в надежде увидеть харчевню. Но он ничего не видел. И он шел вперед. Он шел по земле ногами нищего, пока не наткнулся на человека, который стоял у какого-то дома. Около спросил его, где тут харчевня. Человек смотрел через плечо Около и не сказал ничего. Около подошел поближе и спросил опять. Ответа не было. Около получше посмотрел на этого человека.

Глядя на что-то вдали, человек стоял и слушал. Его уши были распахнуты настежь, чтоб уловить каждый звук, каждое слово шагающих мимо толп. Около же он не слышал. Посмотрев на него получше, Около сказал ему, что он новичок в Сологе, и спросил, где харчевня. Человек не раскрыл рта. Он просто стоял, и пот лил ручьями с его лба, попадая в глаза, нос и рот. Он даже не поднял руки, чтобы согнать со своей шеи муху, умывавшую лапки.

Около пошел дальше, ногами нищего шел он по земле Сологи, в которой живет Самый Большой. Он был один в многолюдных толпах. Толпы мужчин, женщин, детей болтали, выкликали названия товаров, предлагали бананы, апельсины, моймой, акару. Но Около искал харчевню, и овладевший им голод вел его дальше и дальше, покуда он не набрел на человека, который при виде его улыбнулся. Обрадовавшись улыбке на губах человека, Около подошел к нему и спросил дорогу.

— Ты новичок? — осведомился человек.

— Да, — ответил Около.

Человек понимающе кивнул.

— И ты ищешь харчевню?

— Да. Очень хочется есть, — признался Около.

— Но ты же стоишь перед самой харчевней, и я ее хозяин. — Человек улыбнулся озадаченному Около. — Войди и ешь сколько захочешь, — пригласил он Около.

Приглашения повторять не пришлось, Около вошел в харчевню. Он вошел и почувствовал, что все глаза уставились на него, что все перестали есть, пить и болтать.

— Ешьте, пейте и болтайте спокойно, — сказал хозяин харчевни, вошедший вместе с Около. Все стали снова есть, пить и болтать.

— Он тот, кого я ждал.

Когда хозяин харчевни произнес эти слова, все перестали есть и начали громко смеяться, еда валилась из ртов, вино текло не в то горло, они задыхались, кашляли, по щекам их текли слезы. Около хотел убежать прочь, но ноги его приросли к земле. И хозяин харчевни удержал его и сказал ему на ухо:

— Все наши сердца заодно с твоим. Ничего не бойся. Найди себе место и сядь, а я тебе принесу поесть.

— Если твои слова правдивы, отчего они все смеются? — спросил Около.

— Я тебе объясню, — пообещал хозяин харчевни. — Найди себе место, а я тебе принесу поесть.

Сказав эти слова, хозяин пошел на кухню, а Около отыскал свободное место и сел. И все люди взглянули опять на Около и, смеясь, опять начали есть и пить. От удивленья Около прирос к стулу. Удивленье длилось недолго, ибо хозяин харчевни вернулся с кухни, покачивая на ладонях тарелку с гарри и тарелку с подливкой. Он поставил их перед Около. Потом он принес воды, и Около умыл руки и начал есть. Около ел, а люди вокруг пили пальмовое вино, пиво и бурукуту и громко смеялись. Они пили и смеялись. Голод заставлял Около есть. Люди смеялись. Около ел. Люди смеялись. Около ел, пока не доел все; тогда он умыл руки в воде, и его дыхание достигло земли. Его дыхание достигло земли, и тогда, оглядевшись, он увидел, что хозяин харчевни раздернул занавес, скрывавший заднюю стену.

На белой стене черными буквами написаны были слова. Около прочел: «Даже Иисус белых не смог сделать мир хорошим. Так пусть же испорченный мир портится дальше». Под этими жирными буквами было написано: «Тот, кто не пьет, все равно помрет». А еще ниже такими же жирными буквами было начертано: «Если мы умрем завтра, мать-вода похоронит нас». Около прочел все эти слова, и тогда хозяин харчевни с улыбкой-улыбкой подошел и сел рядом с Около.

— Вот наши лозунги, — сказал он.

Около не раскрывал рта. Он был тише холодной воды. Хозяин харчевни с улыбкой-улыбкой придвинулся к нему и сказал:

— Развеселись, друг мой. Будь весел сердцем и говори без страха.

Тогда Около заговорил без страха. Он спросил, что за люди стоят на улицах и смотрят не на кого-нибудь, а на всех, словно портреты на стене. Услышав это, хозяин харчевни расхохотался.

— Это слушающие для Самого Большого, — сказал он и попросил Около не продолжать поисков. Около лишь покачал головой. Тогда хозяин харчевни сказал ему трезвые поучительные слова.

— Послушай, друг мой. Останься с нами. Того, что ты ищешь, здесь нет. Поиски приведут тебя к кучам мусора ночью на свалке, а те, кто ходит туда, не приходят назад. А если приходят, все сторонятся их — высокие и даже низкие, — ибо от них смердит. Поэтому послушай меня и останься с нами. Все мы когда-то старались сделать все, что могли. Но это все равно что, сидя в воде, пытаться узнать, сухо ли тело товарища, который в той же воде. — Он подождал ответа Около, но Около не раскрывал рта, поэтому он продолжил свои поучительные слова:

— Поэтому, друг мой, не старайся узнать, сух ли я. Я мокр с головы до ног так же, как ты. А если ты сух, то, значит, кожа твоя покрыта утиными перьями, но даже у утки мокрые лапы.

Около хотел подняться, но не успел, ибо хозяин харчевни начал опять:

— Тебя мучает сердце. Для твоего сердца мир — дерево, падающее на тебя. Ты знаешь, что дерево раздавит насмерть, и ты хочешь удержать его руками. Но зачем умирать от смерти, которой на самом деле нет? Поменьше раздумывай, друг мой. Люди с веселым сердцем — те люди, которые не раздумывают. Мы здесь хотим быть такими. Словно стволы в реке, мы плывем по воле течения, и ничто не омрачает наших сердец. Поэтому, друг мой, останься здесь, будь одним из нас.

Но Около опять лишь покачал головой, поблагодарил хозяина и ушел, и все смотрели ему вслед.

Около вышел из харчевни и вновь оказался на улице. Он смотрел и туда и сюда и не мог решить, куда направиться. Постояв меж толп, шагавших вправо и влево, он решил пойти за потоком, шагавшим влево. Он пошел влево не потому, что считал, будто этот путь приведет его к цели, просто он был человеком, который пришел купаться к холодной реке. Несмотря на холод, ему надо войти в воду. Так подумал Около и пошел за толпой влево.

Около шел за бездумной толпой, он стал частью толпы. На глаза ему попалась вывеска у входа в мастерскую. На ней было написано, что хозяин верует в Бога белых, Бога черных. Около остановился и увидел в углу мастерской резчика, окруженного головами, которые он вырезал из дерева. Провидческими глазами он усматривал в древесине лицо, причмокивая губами, он направлял резец, летели стружки, и появлялось лицо. Около сердцем повернулся к человеку, направлявшему свой резец. Около смотрел на вывеску и думал, что она означает. Около сердцем думал о резчике. Все дело в том чтобы верить во все или не верить ни во что. Резчик верующий, всей силой своей тени он высекает лица из дерева и сердце его радостней радости. Но верующий ли он сам, Около? Ведет ли его в поисках вера? Да, он верует в суть. Суть существует, но сердце его безрадостно. В этом разница между ним и резчиком. Радость его сердца в обретении сути…

Около стоял и разговаривал со своим сердцем, и вдруг грубая рука опустилась сзади ему на плечо. Около вздрогнул и повернулся. Сверху вниз немигающими глазами смотрел на него слушающий для Самого Большого.

— Ты хочешь видеть Самого Большого? — спросил слушающий безразличным голосом. Около помолчал, а затем сказал «да» голосом, в котором слышалось безразличие к смерти.

— Пойдем, я тебя отведу к нему. — Слушающий схватил Около за руку и потащил его вправо, откуда Около шагал уже много часов.

— Отпусти мою руку. Не надо меня тащить, я сам пойду за тобой к Самому Большому, — говорил Около, а люди останавливались и глядели ему вслед. Слушающий его не слышал. А если и слышал, то голос Около был для него подобен муравью, что ползет по шее другого слушающего. И Около шел за ним, не раскрывая рта, пока слушающий не остановился у дверей, в которые постучался, не выпуская руки Около. Затем слушающий с опаской открыл дверь и вошел, таща за собой Около…

За большим столом сидел белый человек и просматривал папку с бумагами. Увидев белого человека, сердце Около обрадовалось. Ибо перед ним был тот, кто поймет его поиски и, без сомнения, отведет к Самому Большому.

Слушающий стоял как столб и ждал, что на него обратят внимание. Но белый что-то читал в папке. Белый читал, слушающий стоял. Белый читал, слушающий стоял. Наконец, не поднимая глаз, белый сказал:

— Оставь его и иди.

Слушающий на цыпочках вышел из комнаты и бесшумно прикрыл за собой дверь.

Белый поднял глаза и с головы до ног осмотрел Около. Затем он поставил локти на стол и сложил руки.

— Ты, конечно, понимаешь по-английски?

— Да, — ответил Около.

— Ты хочешь видеть Самого Большого?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы спросить, знает ли он суть.

— Ты когда-нибудь слышал слово «психиатр»?

— Да.

— А ты когда-нибудь обращался к психиатру?

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне он не нужен.

— По-моему, он тебе нужен до крайности.

— Отчего?

— Оттого, что ты, вероятно, сходишь с ума.

— Схожу с ума? — медленно повторил Около.

— Да, сходишь с ума.

— Отчего вы решили, что я схожу с ума? Оттого, что я ищу суть? Я-то думал, что вы меня поймете, — выговорил Около с мольбой в голосе.

— Я просто стараюсь тебе помочь.

— Помочь? Вы можете мне помочь, только если отведете меня к Самому Большому.

— А вот этого, дружище, я не могу и не хочу делать. Мне даны указания направить тебя в сумасшедший дом. Тебя не хотят здесь видеть. Ты и так уже доставил Сологе немало хлопот. Тебя запрут здесь в комнату, а потом пошлют в сумасшедший дом.

— Но ведь я никому не доставил никаких хлопот. Вы же знаете это сами.

— Послушай, дружище, я на работе и должен работать. — Белый забарабанил по столу пальцами.

— Даже если вы знаете, что ваша работа приносит зло?

— Не задавай мне вопросов. Это твоя страна. Спрашивай у своего народа.

— Тогда отведите меня к Самому Большому. Он ведь из моего народа.

— Однако ты ловкий парень, — раздраженно сказал белый, вставая из-за стола. — Посмотрим, что будет с такими, как ты, когда мы все уберемся отсюда. — Белый повернулся к окну. Облокотившись на подоконник, он выглянул из окна, он смотрел и смотрел на улицу, напевая песню, в которой не было ни слов, ни мелодии, и постукивал по полу носком ботинка. Затем он повернулся спиной к окну, подошел к Около и положил руку ему на плечо.

— То, что я только что сказал, не имеет отношения к делу, — с улыбкой-улыбкой сказал он. — Забудь мои слова о том, что станет с вами, когда мы уйдем из твоей страны. Забудь это, и я помогу тебе.

— Вы поможете мне увидеть Самого Большого?

— Нет, нет, нет. Я этого не имел в виду. Я хочу сказать, что если здесь есть люди из твоего племени, то я могу их позвать и помочь им спасти тебя.

— Так я не увижу Самого Большого? — Радость покинула сердце Около.

— Боюсь, что нет.

— Отчего?

— Я же тебе сказал. Будь разумным и не валяй дурака. Такие люди, как ты, очень нужны твоей стране, только тебе придется закрыть глаза на кое-какие вещи.

— Но это измена себе.

— Послушай, сынок, в жизни ведь все не так, — начал белый тихим, поучающим голосом. — Жизнь как шахматы. Неверный ход — и тебе конец. Одним ты можешь в глаза говорить самую неприятную правду, и тебе это сойдет с рук. С другими же это кончится плохо. Они могут сделать так, что жизнь твоя станет весьма-весьма неприятной. Понял?

— Выходит дело, вы не верите в правду и честность?

— Послушай, дружище, если ты хочешь чего-то добиться в жизни, если ты хочешь принести пользу своей стране, тебе придется просто забыть о таких вещах. В реальной жизни их не существует. Пойми меня правильно. Я ведь не говорю, что сам не верю в правду и честность. Я просто хочу сказать, что ты должен быть осмотрительным. Никто не скажет тебе спасибо, особенно тот, кто стоит у власти, если ты дашь понять ему, что ты нравственно выше его. Будь скромней. Сделай вид, будто ты такой же, и тогда — Сезам, откройся! Только и всего.

Около взвесил в сердце поучительные слова белого, но не увидел света.

— Все, чего я хочу, — наконец сказал он, — это возродить угасшую веру, веру в человека. Веру во что-то, — сказал он всей силой сердца, всей силой тени. — Мы утратили веру в то, к чему обращались в минуты горя, в минуты радости, — и что же у нас осталось? Ничего, пересохшее русло с мертвыми стволами и скелетами листьев. А когда ты задаешь людям вопрос, они боятся, что буря придет и сметет те хорошенькие домики, что они построили без фундамента.

Около говорил и говорил, изливая свое сердце, и остановился, лишь когда исчерпал его. Остановившись, он огляделся. Он посмотрел сюда. Никого. Он посмотрел туда. Никого. Он был один. Белый ушел. Около хотел выйти, но дверь была заперта. И он сел на скамью, стоявшую вдоль одной из непроницаемых стен, и стал ждать, разговаривая со своим сердцем и обдумывая пословицу иджо, своего народа, которая гласит: «Если возьмешь птицу с небес и изжаришь ее на глазах у курицы, у курицы будет болеть голова». Сердце его задавало много вопросов. Оно складывало веру с пустотой, неверие с пустотой. У человека нет больше тени, у деревьев нет больше тени. Все на свете утратило смысл, кроме убивающей тени троицы — золота, железа, бетона… И тогда он спросил свое сердце, по какой дороге идти сейчас — вернуться домой, если это возможно, или покорно отправиться в сумасшедший дом.

Один голос твердил, что он должен идти в сумасшедший дом. Быть может, у тех, у кого голова не в порядке, в сердце нет ни горя, ни радости, быть может, он сам сумеет изгнать из сердца горе и радость. Другой голос твердил «нет», он должен найти способ вернуться домой. Может быть, Вождь Изонго и все Старейшины уже не имеют в сердцах зла на него. Этот голос порицал его за то, что он покинул свой дом. Прежде чем выметать улицу, люди подметают свой дом, разве не так? — спросил его голос, и он согласился. Около согласился с поучительными словами этого голоса в сердце и решил возвратиться домой и предстать пред Изонго. Но другой голос сказал: Вождь Изонго и Старейшины не могли измениться за несколько дней, поэтому, если он возвратится домой, сердце Изонго станет еще ядовитей и будет смердеть от земли до ока небесного. Но поучительные слова этого голоса входили в одно ухо Около и выходили в другое, как лодки, одна за другой проплывающие по каналу. И в конце концов Около решил, что вернется в Амату, если сумеет. Но на этот раз он обратится к народу, а не к Изонго и не к Старейшинам. Если народ лишен сути, он взрастит эту суть в их сердцах. Он посеет ее и взрастит ее, несмотря на губительные слова Изонго. Он вырвет из их сердец страх, он убьет страх в их сердцах и посеет суть. Он сделает это, если только… Если только что? Около спросил, он спросил это вслух, но сердце его не ответило. И когда он поднял глаза, он увидел лишь тьму, ту тьму, которую видишь, когда закрываешь глаза перед сном.

6

В деревне Амату в одно прекрасное утро, которое было седьмым утром по изгнании Около, Вождь Изонго проснулся и, поговорив со своим сердцем, согласился с ним, что ему следует отпраздновать освобождение от Около. Он согласился со своим сердцем, он заметил также, что в сердце его уже не звучит голос Около, который подобен голосу москита, отгоняющему сон от утомленных глаз. И поэтому Вождь Изонго послал двух гонцов к Старейшинам, к Старейшинам, которые по воле или же против воли вложили свои сердца в сердце Изонго. Со дня изгнания Около они сплотились еще теснее и, о чем бы ни шла речь, непременно выслушивали друг друга. Единство их было таково, что их не мог бы разлучить никакой ураган.

И вот два гонца отправились в путь.

— Отчего ты босыми ногами шагаешь по этой холодной-холодной земле? — спросил первый гонец. — Мы же достаточно походили по этой холодной-холодной земле. Что ты делаешь со своими деньгами?

— Со своими деньгами я не делаю ничего.

— Почему же?

— Это дурные деньги. Дурные деньги добра не приносят.

— На деньги можно купить лодку с мотором. Разве это не добро? Мои ноги не босы, холодная-холодная земля не касается их. Разве это не добро? Что ты делаешь со своими деньгами?

— Ничего не делаю.

— Ты их копишь?

— Я не знаю, на что их копить.

И они шагали в молчанье, один шагал босиком по холодной-холодной земле, другой шел в новеньких черных ботинках.

— Слова Около вошли в твое сердце?

— Не спрашивай. Так же, как и в твое.

— Куда ты дел свои деньги?

— Это тебя не касается. Поэтому не спрашивай.

— Я понимаю, но что ты скажешь, когда тебя спросит Изонго?

— Это мое дело, куда я деваю свои деньги. Это не касается даже Изонго.

— Не пускай себе воду в сердце, подобно Около. Ты хочешь, чтобы то, что случилось с ним, случилось с тобой?

— Сердце мое иногда говорит мне, что это несправедливо.

— Несправедливо что?

— То, что мы сделали с ним.

Быстро зажав ладонями уши, его товарищ сказал:

— Твои слова не входят в мои уши. Я глух. Перестань говорить об этом.

И он зашагал быстрей, по-прежнему зажимая ладонями уши. И он захромал. Он шел по дороге, как человек с мертвой ногой. Он остановился и снял ботинки.

— Отчего ты снял свои черные-черные ботинки? — спросил босой гонец.

Его товарищ стоял согнувшись, изучая свои черные-черные ботинки, и не раскрывал рта. Потом он выпрямился, новенькие черные-черные ботинки болтались на шнурках в его левой руке.

— Они жмут мне пальцы, — неслышно-неслышно сказал он.

— Я же сказал, эти деньги — дурные деньги. Пусть это будет тебе поучительным словом.

— Я глух: то, что ты говоришь, не входит в мои уши.

— Мои слова не входят в твои уши, но входят в твое сердце.

— Они умрут, — сердито сказал гонец с черными-черными ботинками.

— Ты говоришь, что в моем сердце вода. Я не знаю книг. Книги белых людей не та наука земли, которую передали нам предки. По книгам ей не научишься. Ты говоришь, что в сердце мое проникла вода. Разве ты не знаешь силу воды? Твои глаза, разве они не видят реку? Твои глаза, разве они не видят ямс, кокос, тростник, банан? Может ли все это вырасти без силы воды? Знаешь ли ты, что скрывается за силой воды? Да можешь ли ты сам прожить без воды? Вода зыбкая, но разве она не главная сила в мире? Мои слова идут из воды, наполнившей мое сердце.

— Ты вышел из своего тела, — ехидно сказал гонец с ботинками.

— Я в своем теле.

— Если ты в своем теле, почему ты не скажешь всех этих слов прямо в глаза Изонго?

— Я скажу их прямо в глаза Изонго в должное время.

— Почему не сегодня?

— Дождь приходит всегда в назначенный срок.

— Ты все это говоришь лишь потому, что мы знаем вкус крови друг друга.

— Да. Я все это сказал потому, что мы поклялись. Я не могу причинить тебе зла, и ты не можешь причинить мне зла. Сердце дало мне совет рассказать это все тебе, потому что я словно чаша, переполненная водой. Все, что я тебе говорю, — это просто вода, что выплескивается через края.

Дальше они шли в молчанье. Гонец с черными ботинками, с новенькими черными ботинками, болтавшимися в его левой руке, шел, словно человек с мертвой ногой, обходя лужи и перепрыгивая ореховую скорлупу, разбросанную по земле, чтобы земля стала лучше. Другой же гонец не утратил связи с землей, он шел по лужам, ступал по колким скорлупкам ореха.

Они шли в молчанье, меж ними было молчанье. Неожиданно гонец с черными ботинками остановился и остановил товарища.

— Твои слова — правда, но у них нет тени, — прошептал он.

— Может быть, сейчас они и бессильны что-нибудь сделать, но они могут стать силой прежде, чем кончится наше время или время наших детей.

— Так не надо сейчас ни о чем говорить. Давай эти речи оставим на время наших детей. Мы только зря тратим дыханье.

— Ты думаешь, Около первый, у кого в сердце выросли эти слова? Нет. Ты пытаешься убить в себе эти слова, и в то же время во многих эти слова рождаются. Никто не может устоять перед силой слова. Около сказал свое слово. Я скажу свое слово, когда придет время, и другие скажут за мной, и тогда наши слова станут сильней урагана, и Изонго пошатнется и упадет, как подсеченный тростник.

— Эти слова — не твои слова. Их сказал отец отца твоего отца. Говорят, что он знал все, — сказал гонец с черными ботинками и молча пошел дальше. — Ничего мы не можем, ничего! — вырвалось из его рта после молчанья. — В наших словах нет силы.

— В наших словах будет сила, когда мы скажем их вслух. Посмотрим, что будет, когда придет время, подождем. У Около нет жены, нет детей, а отец и мать его умерли. Ему не о ком думать. А мы подождем. Когда придет время, мы тоже лишимся работы. Наши дети будут знать корень дела и прокормят своих матерей.

— Но ты же знаешь, что будет с Около, если он возвратится.

— Давай помолчим. В наши сердца вошел дурной дух.

Они шагали, и меж ними было молчанье. Одного за другим они обошли всех Старейшин и передали им приглашение.

В то время как гонцы обходили Старейшин, в темной-темной хижине за краем деревни Туэре и уродец Укуле обсуждали новости в мерцанье тлевших углей, озарявших только их лица.

— Но в чем корень этого празднества? — спросила Туэре.

— Лишь в том, что Изонго хочет купить сердца всех людей. Однако медленно-медленно под землей происходят события.

— Какие? — встрепенулась Туэре.

— Ты знаешь гонцов?

— Да.

— Высокого, сына того, кто был сыном сына мудрого Бумо?

— Да рассказывай.

— Слова Около выросли в его сердце.

— Откуда ты знаешь?

— Они меня не видали, но я их слыхал.

— О чем же они говорили?

— Этого высокого зовут Тири.

— Да, я знаю.

— Так вот, я тебе всегда говорил, что Тири непохож на других.

— Да. Что он сказал?

— Он сказал, что деньги, которые платит Изонго, дурные деньги и что он, подобно Около, скажет вслух свое слово. Только для этого еще не настало время.

— Еще что?

— Больше ничего. Они могли меня увидеть, поэтому я вошел в дом и ничего больше не слышал.

Наступило молчанье, Туэре смотрела со всею силой своей тени на угли, в которых теплился дух пламени. Она смотрела на угли со всей силой своей тени, а уродец Укуле смотрел на ее лицо взглядом прямым, как стрела.

— Если бы только Около дождался урочного часа, — прошептала Туэре тлеющим углям.

— Да, это все равно что рыть ямс, не дождавшись поры урожая, — сказал уродец Укуле.

— Да, но, прежде чем посадить ямс, нужно собрать и сберечь ямс прошлого урожая. Именно это делает Около. Пусть же созревшие слова пустят корни. Лишь об этом молю я Войенги. И я ничего не боюсь, ибо, что бы они ни сделали со мной и Около, их это не спасет, не спасет!

Так говорили Туэре и уродец Укуле, говорили всем сердцем, всей силой тени, говорили слова и слова перед тлевшими углями, в которых теплился дух пламени; они искали ответа, высказывали пожелания, молились, чтобы Войенги, создательница всего, дала силу словам Около до возвращенья Около, ибо знали, что он возвратится в Амату, потому что здесь зарыта его пуповина.

7

Когда Старейшины один за другим пришли к дому Изонго и расселись вокруг Изонго, тогда Изонго стал называть их хвалебными именами, как это обычно бывает перед обсуждением чего-то важного.

Изонго: «Один Человек — Одно Лицо!»

Первый Старейшина: «Да! У двух людей не бывает одно и то же лицо, у двух людей не бывает одно и то же сердце. Как звать тебя?»

Изонго: «Ты спрашиваешь меня? Я — Молния!»

Первый Старейшина: «Молния!»

Изонго: «Да. Я — Молния. Ничто не может устоять перед молнией. Как звать тебя?»

Второй Старейшина: «Ты спрашиваешь меня? Я — Вода».

Изонго: «Вода!»

Второй Старейшина: «Да! Вода. Вода самая зыбкая и самая сильная вещь на свете. Как звать тебя?»

Изонго: «Твои слова верны. Ты спрашиваешь меня? Я — Тот, кто держит голову под Водой».

Второй Старейшина: «Тот, кто держит голову под Водой!»

Изонго: «Да! Его одежда также касается воды».

Все Старейшины: «Верно! Верно!»

Изонго: «Как звать тебя?»

Третий Старейшина: «Ты спрашиваешь меня? Я — Огонь!»

Изонго: «Огонь!»

Третий Старейшина: «Да! Кто тронет меня — обожжет пальцы! Как звать тебя?»

Изонго: «Ты спрашиваешь меня? Я — Перец».

Третий Старейшина: «Перец!»

Изонго: «Да, я — Перец. Перец жжет, но без него еда лишена вкуса. Как звать тебя?»

Четвертый Старейшина: «Я — Крутой Берег».

Изонго: «Крутой Берег!»

Четвертый Старейшина: «Да, это я! Ты скатишься в реку, если будешь неосторожен. Как твое имя?»

Изонго: «Ты спрашиваешь меня? Я — Муравей».

Четвертый Старейшина: «Муравей!»

Изонго: «Много муравьев способны нести кусок еды, который больше их, вместе взятых».

Все Старейшины: «Верно! Верно!»

Изонго: «Будь тут Около, он бы все испортил».

Все Старейшины: «Да! Да!»

Изонго. «А твое имя?»

Пятый Старейшина: «Ты спрашиваешь меня? Меня зовут Я-Не-Ты».

Изонго: «Я-Не-Ты!»

Пятый Старейшина: «Не называй меня вслух. Подожди, пока все, что случилось со мной, не случится с тобой. Как звать тебя?»

Изонго: «Ты спрашиваешь меня? Мое имя — Не-Трогай-Меня».

Пятый Старейшина: «Не-Трогай-Меня!»

Изонго: «Я не трону тебя, если ты не тронешь меня. Как твое имя?»

Так Изонго называл и утверждал хвалебные имена. Он называл их одно за другим и давал им мудрые истолкования. Восхвалив таким образом всех Старейшин, Изонго воззвал громким голосом:

— О Амату!

— Мы! — хором откликнулись все Старейшины.

— Есть ли мужество в нашей деревне?

— Есть.

— Можем ли мы победить все трудности?

— Можем!

Перекличка укрепила тени Старейшин, сделала их уверенными в себе, заставила их поверить в то, что они голыми руками могут вычерпать реку. Теперь Изонго мог объявить, зачем он собрал их.

— Истекли семь дней с того часа, как я… как мы изгнали из нашей среды того, кто отравлял нам дыхание. Теперь дыхание наше наконец достигло земли. Разве не справедливо отметить эту дату народным празднеством?

— Верно! Верно! — закричали Старейшины.

— Так вот, друзья мои, — продолжал Изонго, — я решил устроить его сегодня. Идите скажите народу, чтобы все собрались здесь на склоне дня… Погодите, — задержал он собравшихся уходить Старейшин. — Еще одна мелочь. Каждый из вас зарежет козу и принесет сюда вместе с кувшином пальмового вина.

Изонго скрылся в доме. Старейшины начали расходиться.

8

— Так он тебя трогал?

Невестка разводила руками, но не открывала рта.

— Сейчас же говори все. Если не скажешь, те, кто в земле, заберут тебя. Это ты знаешь?

Невестка разводила руками, но не открывала рта, она стояла посреди круга мужчин и женщин. Ее муж сидел напротив нее, он не открывал рта; мать мужа сидела рядом с сыном и не открывала рта, но слова поднимались в ее горле, и от этого губы сжимались, а задержанные слова морщили лоб и учащали дыхание. Мужчины пили пиво и пальмовое вино — пальмовое вино и пиво купил сын и муж, ибо, послушав поучительные слова матери, он созвал всех сюда, чтобы вырвать признание у невесты или же вызвать тех, кто в земле, если она скажет то, что не войдет в сердца собравшихся.

— Ты, девушка, — начал самый старый мужчина, которому подобало задавать вопросы, — ты, девушка, отчего не раскроешь рта? Все мы годимся тебе в отцы, а ты не раскрываешь рта, не говоришь нам ни «да», ни «нет» и этим выказываешь свое презрение. Я знаю твоего отца. Он хороший человек. Я знаю твою мать. Она хорошая женщина. Она слушает, что ей скажет муж. Они оба хорошие люди. Зачем навлекать позор на их головы? Ты из хорошего дома. Отчего ты ведешь себя так, словно ты из дурного дома? Неужели твоя голова не может из гордости склониться перед тем, кто старше тебя?

— Нынче девушки не такие, какими когда-то были мы, — сказала одна женщина, и мать сына важно кивнула головой.

— Итак, говори правду. Он тебя трогал? — спросил тот, кому подобало задавать вопросы.

— Снова и снова я повторяю, что он не трогал меня, — громко сказала невеста. — Я говорю вам правду, вы говорите, что это неправда. Вы хотите, чтобы я сказала неправду? Если мои слова не входят в ваши сердца, позвольте же мне поклясться теми, кто в земле, теми, кто в домах, теми, кто умер. Я готова к этому.

— Тише, тише, — прикрикнул на нее один мужчина.

— В наши времена девушки нехорошие.

— Все вы закройте рты, — приказал тот, кому подобало задавать вопросы. — Эта девушка утверждает, что Около ее не трогал. Поэтому нам остается воззвать к тем, кто в земле, к тем, кто в домах, к тем, кто умер. — Он хотел налить в свой стакан пальмового вина, но тут встал брат невесты.

— Погодите, — сказал он. — Я хочу вам что-то сказать от сердца.

— Говори же, — сказал тот, кому подобало задавать вопросы, и отставил стакан.

— Все вы раскройте уши и слушайте. Эта девушка Ибиэре — моя сестра. У нас одна мать и один отец. Поэтому ее руки и ноги принадлежат мне. Вся она принадлежит мне. Так вот послушайте, что я скажу. Вы обращаетесь с ней, словно она ничья. Она вам сказала, что Около ее не трогал, но это не входит в ваши сердца.

Сказав это, брат Ибиэре взял ее за руку и увел. А мужчины и женщины, допив свое пальмовое вино, также разошлись по домам, и мать с сыном остались одни.

— Я на ней женюсь, — прошептал сын, глядя в землю.

— Что ты сказал? — гневно воскликнула мать.

— Я сказал, что женюсь на ней, — тихо повторил сын.

— Твои слова не входят в мои уши. Как можешь ты, такой молодой, жениться на испорченной девушке? Разве у тебя не в порядке руки, ноги и пальцы на них? Как ты можешь сделать такое, когда глаза твои видят и уши слышат? Ты хочешь жениться на испорченной девушке. Разве твоя голова не в порядке? Вероятно, твоя голова не в порядке?

— Ты сама привела ее и сказала, что я должен на ней жениться, вот я на ней и женюсь, — сказал сын.

— Выходит, я сделала что-то дурное? — воскликнула мать, вскакивая со стула. Затем она снова уселась и тихим голосом проговорила: — Твой отец умер, когда у тебя еще не прорезались зубы. Сначала грудью, потом руками я сделала все для того, чтобы ты вышел в люди. И теперь ты совсем взрослый, только тебе не хватает жены. Послушай, сын, я хочу внука, но не внука от испорченной девушки. Если хочешь жениться на ней, разыщи Около, приведи сюда и заставь поклясться, что он ее не трогал.

Сын не открывал рта. Он смотрел в землю, он смотрел в небо. Затем один за другим осмотрел свои пальцы.

— Я понимаю, — наконец произнес он, — но она мне нравится, и я на ней женюсь.

— Тогда разыщи Около, — потребовала мать.

— Разве можно его разыскать в Сологе?

— Его увели служащие.

Сын почесал затылок.

— У меня нет денег на поиски, — тихо сказал он.

— Денег? Чтобы найти Около, тебе нужны деньги? — спросила мать с недоверием.

— Без денег я его не найду. Деньги в Сологе — все.

Тогда его мать сходила в дом, вынесла деньги и положила их сыну в руку.

— Возьми и найди его, — сказала она и ушла в дом.

А сын сунул деньги в карман и отправился на поиски.

9

— Если только… если только что? — спрашивал Около, свое сердце, но сердце не отвечало. Молчание вселилось в него, изгнав все слова, поучительные слова. И Около сидел, прислонясь к безразличной стене, и видел перед собою тьму, такую тьму, какая бывает, когда закроешь глаза. И, видя перед собою тьму, стоящую как стена, Около взглянул назад, в свои начальные дни, когда он был маленьким мальчиком, который с матерью ехал в лодке на поле сажать ямс. Как весело было в сердце, когда на склоне дня при закате они выгребали лодку домой и пели песни. Как весело было во время жатвы, когда под почти непрестанным дождем они возвращались домой с первыми клубнями ямса, молодого ямса, который давали только таким малышам, как он. Как он ждал этот первый ямс… А потом умерла мать, и потом отец. И тут он вспомнил то, что сказал отец умирая.

— Я мог стать богатым, — шептал отец, сжимая руку Около. — Я мог стать богатым, если бы всегда не говорил правду и не делал по правде. Но зато сейчас сердце мое весело и чисто, как само око небесное. Мир меняется, и у всех в сердцах лишь моторные лодки и дома, как у белых. Сын, раскрой свои уши и слушай. Пусть слова мои навсегда пребудут в твоем сердце. Мир меняется, и поэтому я хотел, чтобы ты узнал книги. Но книги белых еще не всё. Так вот, сын, верь в то, во что веришь. Ни с кем не спорь о Боге белых и нашей богине Войенги. Пусть сердце подскажет тебе, во что верить, и всегда поступай по правде и говори правду, и слова твои обретут силу, и ты будешь жить в этом мире даже после того, как умрешь. Поэтому ничего не бойся, если ты говоришь правду и поступаешь по правде.

Мысли Около прервала открывшаяся дверь. В комнату вошел офицер служащих, а сзади него, за дверью, стояло несколько человек, впереди всех была мать мужа.

Мысли столкнулись в сердце Около. Он снова взглянул на пришедших и опять увидел мать мужа. Он собрался с мыслями и укрепил их в сердце, и укрепил свое тело, как тот, кто готовится быть побитым. Глаза же сказали ему, что бояться нечего.

— Ты их знаешь? — спросил офицер.

— Только женщину, — ответил Около.

Офицер повернулся к стоявшим за порогом.

— Вы хотите забрать его? — спросил офицер. — Но он сумасшедший, и, если он еще раз попадется нам на глаза, у вас будут неприятности.

Мать мужа и мужчины закивали в знак согласия.

— Мы отправим его домой с завтрашней лодкой, — сказал один мужчина.

— Ты пойдешь с ними? — спросил офицер у Около.

На сердце у Около стало светло, но тут же смерклось, ибо он вспомнил о матери мужа. Но другой голос сказал ему, что раз он не виноват, то бояться ему нечего.

— Да, я пойду с ними, — смело сказал Около.

— Тогда живо убирайся, — сказал офицер голосом, способным проломить стену.

Около встал со скамейки и направился к двери.

— Если ты еще раз попадешься нам, мы отправим тебя в сумасшедший дом, — громко сказал офицер вслед Около и тем, кто его уводил.

Была ночь, и на немощеной улице в районе трущоб тьма была больше чем тьма, ибо это была всеми забытая улица. На всеми забытой улице стоял дом, стены и крыша его были сделаны из рифленого железа, листы которого прикреплялись друг к другу болтами. А в доме вокруг керосиновой лампы сидели мать мужа, сын ее, невеста с братом и другие мужчины и старые женщины.

А поодаль от всех, в углу, ждал Около, ждал и слушал свое сердце.

— А мы не можем начать без него? — сказал кто-то нетерпеливый.

— Подождем немного, — ответил кто-то.

— Надо за ним сходить, — сказал нетерпеливый.

— Он сам придет. Он работает сверхурочно. Подождем немного, — сказал терпеливый.

Наступило молчанье, и люди стали тише молчанья.

— Тень умершего вошла в этот дом, — сказал кто-то.

Все сразу заговорили, засмеялись, словно что-то развеселило их сердца. Но тут раздался стук в дверь, и все замолчали и посмотрели на дверь. В рабочей одежде в дом вошел тот, кому подобало задавать вопросы.

— Наконец-то, — сказал кто-то.

— Я с работы.

С важным видом он отыскал себе место и сел и, оглядевшись, увидел в углу Около.

— Это тот самый? — спросил он.

— Да, это он, — ответил кто-то.

— Тогда давайте начнем. А то я еще не был дома, и голод крепко держит меня. Итак, Около, трогал ли ты эту девушку? — спросил он, указывая на невесту. Он смотрел на Около так, словно взглядом хотел проникнуть в его сердце. Около встал и вышел из угла на свет.

— Нет, я ее не трогал. Спросите ее. Она подтвердит, что я ее не трогал, — громко сказал он.

Задававший вопросы улыбнулся и сказал, что девушка тогда спала и сама может не знать.

— Готов ли ты поклясться именем Амадосу? — спросил он.

— Я знаю, что я не трогал ее, поэтому я готов поклясться любым божеством, — бесстрашно сказал Около, ибо знал что правда на его стороне.

— Твое сердце под твоим замком, Мы не можем открыть его и заглянуть вовнутрь. Это могут лишь боги. Клянись, — сказал задававший вопросы.

Около без страха в сердце вышел в темную-темную ночь на всеми забытую улицу и, подняв правую руку, громко сказал:

— Внемли, Амадосу. На мою голову пало то, чего я не могу стряхнуть. Если я виноват в том, в чем меня обвиняют, подай знак. Внемлите мне те, кто в земле, услышьте меня те, кто умер!

Поклявшись, Около вошел в дом и сел на свое место в углу.

— Вы видите, что сестра моя ничего не знает? — с улыбкой-улыбкой спросил ее брат.

— Погоди, пока ей настанет время рожать ребенка, — зловеще и глухо сказала мать мужа. — Тогда-то те, кто в земле, и те, кто умер, схватят ее, и она не сможет родить, пока не признается начистоту.

Никто никогда никакой клятвой не мог доказать свою невиновность в подобном деле, и Около сидел в углу и спрашивал сердце, отчего это так повелось. И сердце дало ему ясный ответ, но он уже не мог ни думать, ни задавать вопросы. Он сидел и молил Войенги, чтобы слова отца, доносившиеся издалека, всегда звучали в его сердце. И они звучали все громче и громче, и стали громом, и заглушили все голоса вокруг.

10

Лодка была полна мужчин, женщин и детей, которые возвращались домой. Она была так переполнена, что некуда было вытянуть ноги. И Около сидел, прижавшись коленями к подбородку, и думал, как бы кого не коснуться. Этот урок он усвоил. Сердце его улыбнулось. Но возможно ли, чтобы тело твое не касалось другого тела, чтобы сердце твое не касалось другого сердца, на радость или на горе? Можно ли так сжать свое сердце, чтобы ничто в него не вошло? Уносит ли ветер сказанные слова? Нет! Так видело сердце Около. Нельзя, чтобы сердце не касалось другого сердца, нельзя так сжать свое сердце, чтобы ничто в него не вошло. Ничто не может войти лишь в сердца тех, у кого нет тени. Люди без тени мертвы. А сказанные слова? Сказанные слова живучи, словно бобы какао. Подобно бобам какао, они прорастают и дают жизнь. Так думало сердце Около, и он понимал, что слова его не умрут. Они войдут в сердца и прорастут в них, как зерна на жирной прибрежной почве. Может быть, смысл его жизни в том, чтобы посеять суть в сердцах людей, спрашивая, знают ли они суть?..

И Около взглянул на мир, на людей, развалившихся в лодке, — каждый и каждая старались устроиться поспокойнее, поудобнее, нимало не думая о соседях. А что получалось? Ссоры. А на робких давят со всех сторон, пока это только возможно.

В чем же смысл их жизни? Нет, у них не может быть один общий смысл в жизни. У каждого мужчины свой смысл жизни, у каждой женщины свой смысл жизни. У каждого человека свой смысл жизни. Каков смысл жизни Изонго? Быть может, Изонго вовсе не знает смысла жизни. Быть может, он бредет в темноте и от страха цепляется за все, что попадет под руки. На свете много людей, подобных Изонго, утративших направление, как лодка в речном тумане. Ты гребешь, а лодка плывет по кругам или даже назад до тех пор, пока туман не рассеется или ты не услышишь голосов своей деревни. Вся разница в том, что утративший направленье Изонго ведет других, также утративших направленье, и даже тех в деревне, кто своим голосом старается направить других на истинный путь.

А Самый Большой в Сологе? Каков смысл его жизни? Быть может, он знает, быть может, не знает. Быть может, он знает, но видит мир в зеркале, а в зеркале человек видит лишь самого себя. А тот белый, начальник служащих? Он такой же. Только что кожа белая. Как он удивился, что кто-то, подобный Около, может искать суть. Наверно, белый отец, умирая, не сказал ему поучительных слов.

Да, у каждого свой собственный смысл жизни. И в этом корень всех бед. Никто не может войти в сердце другого. Ты хочешь войти, а тебя выталкивают в дверях. Ты пускаешь другого, чтобы он все увидел в твоем сердце, и тогда про тебя говорят, что у тебя нет тени, что ты ничего не знаешь… Может быть, он неправ. Быть может, на свете один смысл жизни, и у всех лишь свои особенные пути к нему — так христиане, мусульмане и язычники стараются по-разному, каждый по-своему, постичь единого Бога. А к чему стремится он сам? У сути имени нет. Имена вызывают разногласия, разногласия вызывают борьбу. Пусть у сути не будет имени, пусть она останется безымянной…

Так Около три дня и три ночи сидел, прижав к подбородку колени, говорил со своим сердцем и в конце концов согласился с ним, что у каждого есть и должна быть какая-то цель, кроме рожденья детей, и что нет иной радости в мире, кроме стремления к этой цели. Единственно трудное дело или, вернее, одно из двух трудных дел — это узнать свою цель в мире. Другое дело еще труднее. Оно состоит в том, чтобы, узнав свою цель, жизнью своей не осквернить ее. Что до него, свою цель он знает. Она всегда будет чиста, как девственный лист бумаги. А для этого сердце его всегда будет чистым, как око небесное.

11

Барабаны били в Амату. Они выбивали дурные ритмы с тех пор, как окончился день и настала ночь. Это была безлунная ночь, тьма, настоящая тьма. И все же во дворе Изонго продолжали бить барабаны. И люди продолжали плясать, бездумные мужчины и женщины, как муравьи, плясали под лампой, подвешенной на шесте. Они продолжали плясать, пить и есть козлятину, ибо сегодня они отмечали день изгнания Около. И чтобы отметить этот великий день, Изонго надел черный костюм с коричневыми ботинками, а на голове его в черной ночи белел пробковый шлем.

Барабаны забили быстрее, и женщины заплясали эгене. Мужчины заплясали эгене. Неплясавшие женщины били в ладоши в такт барабанам. Барабаны забили еще быстрее, и люди стали плясать быстрее, ибо сердца их сошли в пятки и стали подобны веревке, готовой лопнуть под непосильным грузом. И тогда Изонго поднял руку. Барабанщики увидели эту руку, но не сумели сразу остановить своих рук, потому что сердца их были в руках. Когда они наконец перестали бить в барабаны, пляшущие все равно продолжали плясать. Их уши по-прежнему слышали бой барабанов, ибо дух пляски еще не оставил их. И когда наконец он стал оставлять их, пляшущие один за другим начали останавливаться, хихикая, словно их поймали на чем-то дурном.

Молчание пролилось на них, как холодная вода, и глаза их сделались ясными. Изонго быстро поднялся, и вытянув руку вперед, прокричал:

— Эй, Амату!

— Мы здесь! — ответили люди, потрясая землю.

— Эй, Амату! Есть у нас мужество?

— Есть! — закричала деревня что было сил и подняла кулаки.

— Можем ли мы победить все трудности?

— Можем! — что было сил крикнули люди.

— Бейте в барабаны! — приказал Изонго и сел на свое место.

Барабаны начали бить, и люди стали плясать.

А в хижине за краем деревни Туэре беседовала с уродцем Укуле, прислушиваясь к барабанам. Огонь в очаге еле тлел, это был ненастоящий огонь. Это был огонь прокаженного.

— Деревня Амату погибла, — сказала Туэре, услышав крики Изонго, которыми он укреплял тени людей.

— Да, Амату погибла, — мрачно сказал Укуле.

— Как ты думаешь, вернется Около? — спросила Туэре, сама боясь своего вопроса.

— Ты же знаешь, что он вернется, — сказал Укуле.

— Я не знаю, что думать. Иногда я сама не могу понять, что говорит мое сердце. Порою оно от меня что-то скрывает. Я много думала об Около и боюсь, что он возвратится. Но я не знаю, какое зло они причинят ему.

— С чем приходишь в мир от Войенги, то с тобой и случится. Этого не избежать. Поэтому я не боюсь. Я просил Войенги сделать меня уродом, и вот я урод. И что бы с тобой ни случилось, все идет от Войенги.

— Ты прав. Придя в этот мир, мы не можем себя пересоздать. Если бы мы могли пересоздавать себя, я бы стала мужчиной. Когда я умру, я вернусь мужчиной.

— А я по-прежнему буду мужчиной, но не уродом…

— Они снова запели!

— Прислушайся к их голосам. Их голоса отравляют воздух зловонием.

— Они словно голос скверного колдуна, которого похоронили на хорошем месте, а он требует, чтобы его перенесли на дурное, но давай не будем о смерти…

— Смерть придет, как морская корова, что выходит на берег в нежданный час. Так что же нам…

— Тсс! Ты слышишь? Ты слышишь шаги?

Они вслушались в тишину. Шаги шуршали, как капли воды, падающей на бумагу.

— Может, кто-то хочет плясать?

— Нет. Кто хочет плясать, сюда не пойдет.

— Но кто это может быть?

— Он остановился у двери!

В это мгновение циновка на двери отодвинулась, и они увидели темную фигуру, неуверенно стоявшую за порогом.

— Туэре! — позвала фигура.

— Я, — шепотом-шепотом ответила Туэре из темного угла хижины. — Не стой там, входи быстрей, — сказала она.

Отчего ты вернулся? — спросила она, когда Около вошел в дом. — Отчего?

— Так вышло. И из Сологи меня изгнали. Если бы я не уехал меня бы там упрятали в сумасшедший дом. Поэтому я возвратился. В чем причина их плясок?

— Они празднуют день твоего изгнанья.

— Прекрасно.

— Прекрасно?

— Да. Я собираюсь пойти к Изонго!

— Не ходи. Они сказали, что, если ты возвратишься, они изгонят тебя раз и навсегда.

— Они ничего мне не сделают. Вся деревня там собралась, и я хочу говорить с Изонго при всем народе. Я хочу, чтобы все слышали мой голос.

— Но какая от этого польза?

— И ты это спрашиваешь? Как ты можешь так говорить?

— В моем сердце вихрь, я словно пьяная. Я не знаю, что думать.

— Не ходи, — сказал низкий голос из темного угла.

Около быстро повернулся к нему.

— Кто это? — спросил он.

— Это Укуле. Один из нас.

— Если ты пойдешь, тебе несдобровать, — продолжал Укуле. — Их крепко держит пальмовое вино, и они способны на что угодно.

— Он прав, — сказала Туэре. — С пальмовым вином в глазах они способны сотворить любое зло. Пальмовое вино забралось в их головы. В их головах сейчас нет места для поучительных слов. Не ходи, Около, — молила она.

— Выходит, я должен прятаться здесь, как вор? Или должен бежать отсюда? Нет! Слова правды никогда не бегут от слов лжи. Я пойду. Они еще не знают, что я вернулся. Увидев меня, народ и Изонго будут удивлены. И тогда я задам вопрос Старейшинам и Изонго. Я иду.

Около двинулся к двери, но его удержала Туэре.

— Не ходи, — молила она на коленях. — Не ходи. Они причинят тебе зло.

— Откуда ты знаешь? — спросил Около.

— Я знаю. Сердце мое не хочет, чтоб ты уходил. Не уходи, Около, я умоляю тебя, останься.

— Сердце мое приказывает, чтобы я шел. Спасибо тебе за все, что ты сделала для меня. Спасибо. Успокойся и не ходи за мной. Я вернусь.

Около нежно отвел руки Туэре и вышел.

Около ушел. Туэре недвижно стояла, глядя во мрак.

— Что нам делать? — спросил Укуле, выползая из темного угла.

Туэре не слышала.

— Пальмовое вино в их глазах. Я боюсь, они причинят ему зло.

Туэре не слышала. Она недвижно стояла и вдруг, повернувшись к Укуле, сказала:

— Разведи огонь и поддерживай его. Я приду. — И она ушла.

По приказу Изонго пальмовое вино передавали по кругу. Радость в сердце Изонго была выше радости. Ибо мужчины и женщины сочинили ему хвалебную песню:

Кто устоит перед словами Изонго?

Никто!

Никто!

Кто может быть на месте Изонго?

Никто!

Никто!

Кто на свете богаче Изонго?

Никто!

Никто!

Кто леопард в нашей деревне?

Изонго?

Изонго!

А кто козел в нашей деревне?

Около!

Около!

Может козел победить леопарда?

Нет!

Нет!

Люди плясали пели песню, в их головах было пальмовое вино, и Около прошел сквозь толпу незамеченным.

Барабанщики и танцоры смотрели на Изонго глазами, полными пальмового вина, и они не могли видеть Около. И он прошел мимо них, и они не забили тревогу. Он пробрался во внутренний круг народа. Поколебавшись минуту, он подбежал к шесту, на котором висела лампа.

Пальмовое вино и еда усыпили Изонго. Он храпел под бой барабанов, пение, хлопанье в ладоши и топот ног. Старейшин тоже усыпили еда и питье. И некоторые из них с закрытыми глазами пытались расслабленными губами петь в лад со всеми, когда им в руки передавали пальмовое вино. Едва в состоянии приоткрыть глаза, они брали это вино и выливали в свои рты. Только один из них не пил вина, отстраняя его брезгливым движением руки.

— Пей, друг, пей, — говорил ему виночерпий.

Абади, знавший книги белых, только качал головой.

— Если не пьешь сегодня, когда же ты будешь пить? Ты же умрешь, так и не напившись пальмового вина.

— Что ты говоришь? — сказал другой виночерпий, проходивший мимо с пустым кувшином.

— Да он говорит, что не хочет пальмового вина.

— Не приставай к нему. Ты что, не знаешь? — сказал второй виночерпий, понизив голос. — Он же не пьет пальмового вина. Мы искали ему пива, виски, шнапса или коньяку, но нигде не могли найти. Ему не подобает пить пальмовое вино. Оставь его в покое.

И Абади был оставлен в покое. А виночерпии пошли своим путем, один разливал вино дальше, другой отправился наполнять свой кувшин.

Оставшись один, Абади зевнул и посмотрел на храпящего Изонго и на своих собратьев Старейшин, обессиленных пальмовым вином.

Затем он взглянул на мужчин и женщин, которые плясали, пели и хохотали так, словно у них голова не в порядке. Взгляд его шел по кругу плясок и песен и задержался на бегущей фигуре. Он протер глаза и взглянул еще раз. Бегущий уже был под лампой. Абади привстал и опять сел. Он снова протер глаза и пристально посмотрел. Затем он взглянул на Изонго и Старейшин. У Изонго дрожали веки. Абади яростно затряс одной рукой Изонго, другой — Старейшину рядом с ним. Храп прекратился, зевая, Изонго открыл глаза и спросил:

— Что случилось?

— Смотри.

— Что там?

— Около!

— Где? — спросил Изонго, дернувшись головой; глаза его дико блуждали.

— Под лампой!

— Ааан ама! — Голос Около разносился из-под лампы. — Аан ама! — кричал он, и люди стали его замечать. — Ааан ама! — кричал он во весь голос.

Он кричал, и люди увидели его, прекратились пляски, умолкли барабаны, затих смех, все прекратилось вдруг, и тело Изонго вдруг стало сильным и крепким, как дерево, а глаза его, как кинжалы, впились в Около. Изонго скрежетал зубами. С таким хрустом собака грызет кости. Он скрежетал зубами. Он смотрел на Старейшин. Одни из них едва просыпались, другие — уже дрожали, разевая и закрывая рты.

— Трусы! — зашипел Изонго. — Чего вы ждете? Хватайте его, — приказал он громко.

Приказ Изонго ударил Старейшин, как разряд электрической рыбы, и все они бросились на Около. Но голос, прозрачный и прохладный, как вода, ударил их в грудь, и все они разом остановились.

— Слушайте! Слушайте! — говорила Туэре, быстро шагая к Около, который уже возомнил, что чего-то добился одним своим появлением, и стоял недвижно с лицом бога. Он взглянул на Туэре, в глазах его не было удивленья.

— Слушайте! — крикнула она остановившимся Старейшинам. — Невежды, вы подумали, что вы хотите взвалить на свои головы? Ваши сердца, как больные глаза, не выносят света…

— Пусть говорит, — сказал образованный Абади, удерживая Изонго, который был вне себя от ярости. И он прошептал что-то на ухо Изонго, и лицо Изонго стало радостным, словно морда кошки, поймавшей мышь.

Туэре продолжала говорить:

— …Вы боитесь всего, вы дрожите от каждого звука, как тот, кто бредет один ночью в лесу. Ваши сердца так боятся одного-единственного безвредного человека, что вы хотите сделать с ним то, что хотите. Вы хотите изгнать его только за то, что он спрашивает, знаете ли вы суть…

— Я ей заткну рот, — в ярости зашептал Изонго. И снова хотел подняться, но образованный Абади опять удержал его.

— Тебе не следует этого делать, — сказал он. — Пусть выговорится. У белых это называется «выпустить пар». Пусть они с Около опустошат свои сердца.

— Да ведь они настроят людей против нас! Что тогда делать? — В сердце Изонго вползал страх.

— Предоставь это мне. Пусть она выскажется, пусть уведет Около с собой, тогда мы продолжим празднество.

— Твои слова не входят в мое сердце, — сердито сказал Изонго.

— Когда все разойдутся, мы сядем и обдумаем положение. Если яйцо падает на камень, яйцо разбивается, и, если камень падает на яйцо, яйцо разбивается — вот мы все и обсудим, мы же камень!

— …Мы не боимся Старейшин. — Голос Туэре летел над толпой. — Мы никого не боимся. Это они боятся. Боясь нас, они боятся самой правды. Так вот я хочу спросить тебя, Изонго, и вас, Старейшины: знаете ли вы суть?

И, не дожидаясь ответа, Туэре взяла Около за руку и повела его сквозь расступавшуюся толпу. Когда они скрылись, Абади встал и поднял руку.

— Аан Амату! — закричал он. Откликнулось лишь несколько человек. Изонго пожирал толпу глазами.

— Аан Амату!

— Хиимм! — словно очнувшись от сна, ответила толпа.

— Есть у нас еще мужество?

— Есть! — закричала толпа.

— Бейте в барабаны, пойте песни, продолжим празднество, — крикнул Абади и сел, и Изонго кивнул в знак одобренья.

И барабаны начали бить, и певцы начали петь, и танцоры стали плясать. Но барабаны, певцы и танцоры были безжизненны, словно подливка без перца, и немного спустя Вождь Изонго поднял руку и прекратил празднество. А когда люди остановились, он поднялся и, не сказав ни слова, пошел туда, где всегда собирались Старейшины, и Старейшины последовали за ним. И люди молча начали расходиться. Певцы и танцоры, почувствовав телом холод, начали расходиться, и барабанщики, чьи пальцы стали пальцами тени, начали расходиться, и барабаны остались немые, безгласные.

12

Все разошлись по домам, и Изонго, Абади и другие Старейшины молча смотрели на мертвый двор, где еще недавно движенье и жизнь были даже в пыли, что вздымалась от пляшущих ног. Они молчали и ждали, и вот Изонго вздохнул глубоко, подобно тому, кто хочет нырнуть в реку, и медленно заговорил, и каждое слово его было последним словом:

— Настала пора показать, что каждое наше слово всегда подтверждается делом. Настала пора показать всем, что наши слова обладают тенью. Как мы сказали, так мы и сделаем, так и сделаем.

И он посмотрел на Абади, ожидая, что тот, как обычно, кивнет в знак согласия, но Абади сегодня лишь пошевелился, словно стараясь сесть поудобнее… Изонго взглянул на других Старейшин, и те, как обычно, стали кивать головами. Изонго опять повернулся к Абади, но Абади сидел, закрыв лицо руками, и зачем-то притоптывал правой ногой, не видно, не слышно. Старейшины, вытянув шеи, уставились на Абади, в особенности Отуту, который был правой рукой Изонго до Абади. Поэтому втайне он желал своему преемнику зла. И сейчас, когда Абади молчаньем показывал, что не согласен с Изонго, Отуту набрался храбрости, встал и заговорил громко и быстро, ибо боялся, что Изонго прервет его.

— Мы, все Старейшины, согласны с тем, что ты говоришь, — сказал он Изонго. — Как мы сказали, так мы и сделаем, так и сделаем. Пришла пора покончить с тем, что мешает. Всякий, кто поворачивается спиной к нашим решениям, — женщина, и не достоин сидеть среди нас, Старейшин этого прославленного селенья. Ему не следует высказываться на наших собраниях. Наши сердца должны быть крепче железа. Эти слова сказало мне мое сердце, прибавить мне к этому нечего.

Отуту говорил, и глаза Изонго метались от Абади к Отуту. А когда Отуту сказал то, что сказало его сердце, и сел, глаза Изонго уставились на Абади, который все это время сидел, закрыв лицо руками. Наступила тишина, тишина вопросов и сомнений, окружавших Абади. И наконец он резким движением вскинул голову, встал и заговорил:

— То, что я сижу здесь с закрытым ртом, не означает, что у меня слабое сердце или что слова нашего руководителя не входят в мое сердце. Пословица белых гласит: «Подумай, прежде чем сделать», и я все это время глядел на свое сердце, чтобы увидеть стоящую перед нами задачу целиком. И я увидел, что все мы думаем, как закрыть рот Около. Мы все согласились с планом, который нам предложил наш руководитель. Сейчас же я вижу, что есть и другие пути решения этой задачи. Вы же знаете наших людей. И несколько дней назад я кое-что слышал. Не все сегодня плясали и пили от чистого сердца. Если мы сделаем так, как сказали, на наши головы может упасть такое, что похоронит нас, словно разваливающийся дом. Кто же окажется победителем? Около. Около, чей рот мы хотим закрыть. Поэтому, чтобы на наши головы не упало ничто, я один отправлюсь к Около и улажу дело. Если мне не удастся заставить его увидеть сегодняшний день, если мне не удастся пробудить его ото сна, тогда мы с ним сделаем то, что решили сделать, если он возвратится в Амату. Вот что я думаю.

При этом Отуту подпрыгнул и закричал что есть мочи.

— Наш бесценный второй руководитель требует, чтобы мы встали на колени перед Около. Слыхали ли вы что-нибудь подобное? — обратился он к Старейшинам.

Кто-то сказал «нет», остальные не раскрывали ртов. Отуту уселся разочарованный, ибо ожидал получить единогласную поддержку. Он что-то разгневанно бормотал про себя.

Изонго глядел то на Абади, то на Отуту, и сердце его было подобно вихрю. Доселе он никогда не слышал двух различных мнений на советах Старейшин. Всегда сердца их были словно одно. Он старался обозреть невиданное событие с земли до неба. Казалось, Абади повернулся к нему спиной. Абади всегда был всем сердцем с ним, но теперь, казалось, сердце его изменилось.

В чем причина? — спрашивал себя Изонго. Даже многие из Старейшин не раскрывают ртов. В чем причина? — снова спрашивал он себя. Причина в Около. С возвращением Около начались беды и трудности, для преодоления которых приходилось держать глаза на затылке. Поэтому надо избавиться от Около!

Изонго думал, а глаза его метались от Абади к Отуту, от Отуту к Абади. И когда Отуту уселся, бормоча про себя, Изонго встал и вытянул руку.

— Я вождь Изонго. Мое имя, как ветер, не знает преград, мое имя вошло в уши всех людей. Люди знают, что я всегда поступаю по правде, то есть делаю так, как сказал. Я сказал, и все ваши сердца со мной согласились, что, если Около вернется, он будет изгнан раз и навсегда. Он вернулся и бьет себя в грудь. И нам надо сегодня бить себя в грудь и сделать так, как мы когда-то решили.

Он помолчал и оглядел Старейшин глазами, сверкающими во тьме, как глаза леопарда. И снова в тиши зазвучал его голос.

— Иди и приготовь лодку. — Дрожащей рукой указал он на одного из Старейшин. — Чего мы ждем? Пойдемте и заберем их.

И он побежал к дому Туэре, и за ним побежали все Старейшины, кроме Абади, лицо у которого было такое, словно он пьет хинин…

Не отпуская руки Около, Туэре вошла в свою хижину, и Около вошел за ней, как человек, который не знает, что ему делать с собой. В доме у очага их молча ждал уродец Укуле. Около и Туэре молчали. Они молчали, тишину нарушало лишь их дыхание. И затем, уронив наземь тяжелый выдох, Около сказал:

— Они придут за мной. Я пойду с ними. Я не хочу, чтобы это коснулось тебя.

И, уронив наземь тяжелый выдох, Туэре сказала:

— Пусть придут и возьмут нас обоих. Я мертва уже много-много лет. Поэтому я ничего не боюсь. Куда пойдешь ты, туда и я. — И, повернувшись к Укуле, она сказала: — А ты скорей уходи. Ты должен остаться в деревне, и, когда придет время, ты расскажешь о нас и передашь людям наши слова.

Укуле пополз к двери, у порога он оглянулся и сказал:

— Ваши слова не умрут. — И он исчез в темноте.

Когда занялся рассвет, он осветил лодку, бесцельно плывшую вниз по реке. В лодке, привязанные спиной к спине и ногами к сиденью, лежали Около и Туэре. Теченье несло их лодку, как щепочку, от берега к берегу. А затем лодка попала на быстрину. Она перевернулась раз, другой и медленно исчезла в водовороте. И река текла дальше спокойно и медленно, будто бы ничего не случилось.

Content

Габриэл Окара
Голос

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12