Шварц Евгений Львович

Статьи и воспоминания

Алексей Иванович Пантелеев. Шварц

Имя Шварца я впервые услыхал от Златы Ионовны Лилиной, заведующей Ленинградским губернским отделом народного образования.

— Вашу рукопись я уже передала в редакцию, — сказала она. — Идите в Дом книги, на Невский, поднимитесь на пятый этаж в отдел детской литературы и спросите там Маршака, Олейникова или Шварца.

Должен признаться, что в то время ни одно из названных выше имен, даже имя Маршака, мне буквально ничего не говорило.

И вот в назначенный день мы с Гришей Белых, молодые авторы только что законченной повести «Республика Шкид», робко поднимаемся на пятый этаж бывшего дома Зингер, с трепетом ступаем на метлахские плитки длинного издательского коридора и вдруг видим — навстречу нам бодро топают на четвереньках два взрослых дяди — один пышноволосый, кучерявый, другой — тонколицый, красивый, с гладко причесанными на косой пробор волосами.

Несколько ошарашенные, мы прижимаемся к стене, чтобы пропустить эту странную пару, но четвероногие тоже останавливаются.

— Вам что угодно, юноши? — обращается к нам кучерявый.

— Маршака… Олейникова… Шварца, — лепечем мы.

— Очень приятно… Олейников! — рекомендуется пышноволосый, поднимая для рукопожатия правую переднюю лапу.

— Шварц! — протягивает руку его товарищ.

Боюсь, что современный молодой читатель усомнится в правдивости моего рассказа, не поверит, что таким странным образом могли передвигаться сотрудники советского государственного издательства. Но так было, из песни слова не выкинешь. Позже мы узнали, что, отдыхая от работы, редакторы разминались, «изображали верблюдов». Евгению Львовичу Шварцу было тогда двадцать девять лет, Николаю Макаровичу Олейникову, кажется, и того меньше.

* * *

Евгений Львович был первым официальным редактором «Республики Шкид». Говорю «официальным», потому что неофициальным, фактическим руководителем всей работы детского отдела был тогда С.Я.Маршак.

Несколько отвлекаясь от плана этих заметок, скажу, что редактура Евгения Львовича была очень снисходительная и, как я сейчас понимаю, очень умная. Книгу писали два мальчика, только что покинувшие стены детского дома, и выправить, пригладить, причесать их шероховатую рукопись было нетрудно. Шварц этого не сделал.

Меня попросили переписать одну главу (написанную почему-то ритмической прозой), а остальное было оставлено в неприкосновенности. Тем самым сохранялось главное, а может быть, и единственное, достоинство повести — ее непосредственность, живость, жизненная достоверность.

* * *

И еще отвлекусь. Весьма вероятно, что встреча в коридоре Леногиза не была первой нашей встречей. Я мог видеть Евгения Львовича лет за пять до этого.

Еще в «дошкидские» годы, подростком, я был частым посетителем маленьких (а иногда и совсем малюсеньких) театриков, которые как грибы плодились в Петрограде первых нэповских лет. Бывал я несколько раз и в театре на Загородном, во втором или третьем доме от Бородинской улицы. В длинном, сарайного типа помещении бывшей портомойни или цейхгауза Семеновского полка расположился театр, названия которого я не запомнил. Между прочим, на сцене этого театра я впервые увидел гениального Гибшмана, конферансье, надевшего на себя маску перепуганного обывателя, маленького служащего, которого попросили вдруг вести программу и почти насильно вытолкнули на просцениум. Никогда не забуду его жалкое, растерянное лицо и ту восхитительную робость, с какой он, бормоча что-то совершенно бессвязное, бледнея, краснея, заикаясь, пятился обратно за занавес и наконец, как маленький мальчик, вытянув по швам руки, скороговоркой выпаливал имя и фамилию очередного участника концерта. Много лет спустя и узнал, что в труппе этого артельного, «коммунального» театрика подвизался и милый наш друг Евгений Львович Шварц.

* * *

Познакомились мы с ним в апреле 1926 года и чуть ли не с первого дня знакомства перешли на «ты». Это не значит, что мы стали друзьями, — нет, я мог бы, пожалуй, назвать несколько десятков человек, которым Шварц говорил «ты» и которые никогда не были его друзьями. И, наоборот, ко многим близким ему людям (к таким, как Д.Д.Шостакович, Г.М.Козинцев, Л.Н.Рахманов, М.В.Войно-Ясенецкий, академик В.И.Смирнов) он до конца дней своих обращался на «вы».

Его характер, то, что он во всяком обществе становился душой этого общества, делали его несколько фамильярным. Многих он называл просто по фамилии. И не каждому это нравилось.

Помню, как рассердилась и обиделась Тамара Григорьевна Габбе, человек умный, остроумный, понимающий шутку, когда Шварц пришел в редакцию и, проходя мимо ее столика, спросил:

— Как дела, Габбе?

Тамара Григорьевна вспыхнула и загорелась, как только она одна могла загораться:

— Почему вы таким странным образом обращаетесь ко мне, Евгений Львович? Насколько я знаю, мы с вами за одной партой в реальном училище не сидели!..

Рассказывали мне об этом и она и он. Она — с ядовитым юмором, возмущенная, он — с искренним, простодушным удивлением: дескать, чего она обиделась?

* * *

Со стороны он мог показаться (и кое-кому казался) очень милым, очень ярким, веселым, легким и даже легкомысленным человеком. До какой-то поры и мне он виделся только таким. До какой поры?

Хочу рассказать об одной нашей встрече в предвоенные годы. Впоследствии Евгений Львович часто говорил, что в этот день он «узнал меня по-настоящему». И для меня этот день тоже очень памятен, хотя, если подумать, решительно ничего исключительного в этот день не случилось.

Середина тридцатых годов, лето. Как и почему мы встретились в этот день — не скажу, не помню. Но хорошо помню каждую мелочь и почти каждое слово, сказанное тогда.

Мы — в Сестрорецке, вернее в Сестрорецком курорте, сидим под пестрым полосатым тентом на эспланаде ресторана, в ста, а может быть, и в пятидесяти метрах от финской границы, пьем красное грузинское вино и говорим… О чем? Да как будто ни о чем особенном и значительном. Я рассказываю Шварцу о своей недавней поездке в Одессу, о встречах с Ю. К. Олешей и другими одесситами, рассказываю что-то смешное, и Евгений Львович смеется и смотрит на меня с удивлением: по-видимому, раньше он не знал за мной такого греха, как юмор. И он тоже рассказывает смешное — и тоже об Одессе. Например, презабавно пересказал очаровательную сценку, слышанную им от артистки Зарубиной, — о том, как она принимала лечебную ванну, а в соседней кабине лежала молодая, «будто вынутая из Бабеля» одесситка, которая пятнадцать или двадцать минут в самых восторженных, почти молитвенных выражениях рассказывала о своем молодом муже. Этот яркий, колоритный рассказ, переданный из вторых в третьи уста, я помню едва ли не дословно даже сейчас, тридцать лет спустя.

Но ведь не такими пустячками, анекдотами памятен мне этот вечер, этот предзакатный час на берегу моря?! Да, не этими пустячками, но и этими тоже. Все в этот вечер было почему-то значительным, глубоким, сакраментальным. Я вдруг увидел Шварца вплотную, заглянул ему поглубже в глаза и понял, что он не просто милый, обаятельный человек, не просто добрый малый, а что он человек огромного таланта, человек думающий и страдающий.

Именно в этот день мы стали друзьями, хотя не было у нас никаких объяснений, никакой «клятвы на Воробьиных горах» и даже самое слово «дружба» ни здесь, ни где-нибудь в другом месте никогда произнесено не было.

Встречались мы с Евгением Львовичем в предвоенные годы редко, чему виной был мой характер, моя бобыльская малоподвижность и замкнутость. Только с осени 1949 года, когда я стал частым постояльцем писательского Дома творчества в Комарове, мы стали видеться часто, почти ежедневно. К тому времени Шварцы уже арендовали в Комарове тот маленький синий домик на Морском проспекте, где Евгений Львович провел последнее десятилетие своей жизни и где настигла его та страшная, последняя болезнь.

* * *

…Он очень долго считал себя несостоявшимся писателем.

— Слишком уж быстро прошла молодость. А в молодости, да и недавно еще совсем, казалось — все впереди, все успеется… У тебя этого не было?

В молодости Евгений Львович был немножко ленив и, пожалуй, работал не всегда серьезно, не берег и не оттачивал свой большой талант. Но я его таким уже почти не помню. Когда мы с ним сошлись близко, он был всегда, постоянно, каждый час и каждую минуту поглощен работой, даже на прогулке, за едой, даже когда шутил или говорил о вещах посторонних…

Начинал он когда-то, в двадцатые годы, со стихов, писал сказки и рассказы для детей, долго и много работал для тюзовской сцены… Все это — и пьесы, и рассказы, и стихи для детей — было написано талантливой рукой, с блеском, с искрометным шварцевским юмором. Но полного удовлетворения эта работа ему не доставляла.

— Ты знаешь, до сих пор не могу найти себя, — жаловался он мне. — Двадцать пять лет пишу, сволочь такая, для театра, а косноязычен, как последний юродивый на паперти…

Конечно, это было сильным самокритическим преувеличением, но была здесь, как говорится, и доля истины. Многие (в том числе и С. Я. Маршак) очень долго считали, что Евгений Львович принадлежит к числу тех писателей, которые говорят, рассказывают лучше, чем пишут.

Рассказчиком, импровизатором Евгений Львович действительно был превосходным. А писать ему было труднее.

В конце сороковых годов он на моих глазах мучительно «искал свой слог». В то время ему было уже за пятьдесят, а он, как начинающий литератор, просиживал часами над каждой страничкой и над каждой строкой. Бывать у него в то время было тоже мучительно. Помню, он читал мне первые главы повести, о которой при всей моей любви и уважении к автору я не мог сказать ни одного доброго слова. Это было что-то холодное, вымученное, безжизненное, нечто вне времени и пространства, напоминавшее мне не формалистов даже, а то, что сочиняли когда-то в давние времена эпигоны формалистов.

Он сам, конечно, понимал, что это очень плохо, но критику, даже самую деликатную, воспринимал болезненно, сердился, огорчался, терял чувство юмора. Критика же несправедливая, грубая буквально укладывала его в постель.

Он был очень легко раним. И был тщеславен.

Однако это было такое тщеславие, которому я даже немножко завидовал. В нем было что-то трогательное, мальчишеское.

Помню, зашел у нас как-то разговор о славе, и я сказал, что никогда не искал ее, что она, вероятно, только мешала бы мне.

— Ах, что ты! Что ты! — воскликнул Евгений Львович с какой-то застенчивой и вместе с тем восторженной улыбкой. — Как ты можешь так говорить! Что может быть прекраснее. Слава!!!

И вместе с тем это был человек исключительно скромный. Например, он никогда не употреблял по отношению к себе слова «писатель».

— Ты знаешь, — говорил он, — сказать о себе: «я драматург» — я могу. Это профессия. А сказать: «я писатель» — стыдно, все равно что сказать: «я красавец».

* * *

Однажды, а было это, если не ошибаюсь, осенью 1949 года, мы ехали с ним зачем-то из Комарова в Зеленогорск, и в вагоне электрички он мне рассказывал о своем детстве. Как всегда, рассказывал блестяще. Я не выдержал и воскликнул:

— Женя! Дорогой! Напиши обо всем этом?

— Как?! — уныло откликнулся он. — Скажи, как написать! Где взять нужные слова?

— А ты попробуй запиши буквально теми словами, какими сейчас рассказывал.

— Да. «Теми!» — мрачно усмехнулся он. — Легко сказать.

А через день-два прихожу в голубой домик, Евгений Львович выходит мне навстречу, и я сразу вижу — что-то случилось. Лицо у него в красных пятнах. Очки сползли на сторону. В руках он крепко и как-то торжественно держит большую серо-голубую «бухгалтерскую» книгу.

— Ты знаешь, — говорит он, делая попытку улыбнуться, — а ведь я тебя послушался… попробовал…

И, уведя меня к себе в кабинет, усадив на диван, он прочел мне первые две или три страницы того своего сочинения, которому он начиная с этого дня посвятил последние девять лет своей жизни.

Это было прекрасное начало его лирического дневника, книги, которая еще не имеет названия и из которой до сих пор только очень немного страниц увидело свет.

Таким образом, я неожиданно оказался крестным отцом совсем нового Шварца. Понимаю, что заслуги моей тут нет никакой, гордиться нечем, и все-таки радуюсь и горжусь — хотя бы тем, что был первым слушателем этой лучшей шварцевской книги.

* * *

Он сам не знал, как ее назвать, эту свою новую, так стихийно рождавшуюся книгу… В эти первые дни я как-то сказал:

— Твои мемуары…

— Только не мемуары! — рассердился он. — Терпеть не могу это слово: мэ-му-ары!..

Думаю, что слово это было ему противно потому, что мемуары пишут чаще всего старики, а он, как и все, кто сохранил до седых волос детскую душу, очень болезненно переживал всякое напоминание о старости, с трудом привыкая к мысли, что он уже не мальчик, не юноша и даже не зрелый муж.

Помню, пришел как-то зимой ко мне в Дом творчества грузный, широкоплечий, в тяжелой шубе, подходит к большому зеркалу, стоявшему в углу, взглядывает на себя и — с остервенением в сторону:

— Тьфу! Никак не могу привыкнуть к этой старой образине!..

А как он сердился на нашего не очень деликатного товарища N, который говорил ему как-то:

— Знаешь, Женя, я видел тебя вчера из окна автобуса на Невском… Проходила машина, и ты — ну совсем по-стариковски — шарахнулся от нее.

— «По-стариковски»! — возмущался Евгений Львович, рассказывая об этом. — Как бы ты, интересно, шарахнулся, если бы на тебя машина летела?!

И добавлял то, что всегда говорил в подобных случаях:

— Сволочь такая!

Слово «мемуары» ему не нравилось, но так как другого названия не было (книга его не была ни романом, ни повестью, ни дневником), я назвал его новое произведение сокращенно — «ме», и он как-то постепенно принял это довольно глупое прозвище и не сердился, когда я спрашивал у него:

— Над «ме» работал сегодня? «Me» не почитаешь мне?

Со временем он так привык к этому шифру, что даже сам стал говорить:

— Сегодня с пяти утра сидел, работал над «ме»…

Не поручусь, но думаю, что я выслушал в его чтении всё (нет, пожалуй, все-таки не всё, а почти всё), что было написано им за восемь с половиной лет.

Действительно, и сейчас трудно определить жанр этой его работы. Тут были и воспоминания, и текущий дневник, и портреты знакомых ему людей («Телефонная книга»), и просто «зарисовки» (например, великолепное описание сорокаминутной поездки в электричке из Комарова в Ленинград). Все это было как бы экспериментом, игрой пера, но все это делалось не робко, не ученически, а смело, вдохновенно, на полную мощь таланта.

Еще в первые дни, когда он читал мне о далеких днях своего майкопского детства, меня поражала его память, поражали такие наимельчайшие подробности, как оттенок травы, погода, стоявшая в тот день, о котором шел рассказ…

— Неужели ты помнишь это? — спрашивал я. — Неужели все это было именно так, именно со всеми этими подробностями?

— Да, именно так, именно с этими подробностями, — отвечал он. — Когда я начинал эту работу, я дал себе слово писать только правду. Между прочим, врать и не очень интересно.

Не знаю, насколько это соответствовало истине, то есть удалось ли ему сдержать до конца свое слово. Ведь основное занятие писателя — сочинять, то есть именно врать… Впрочем, в том жанре, о котором идет речь, правдивость, достоверность действительно стоят очень дорого. Начнешь сочинять, придумывать, додумывать — и все рассыпается, разваливается.

Нет, Шварц недаром говорил, что «врать неинтересно». Одно из главных достоинств его книги — то, что в ней жизненная и так называемая художественная правда гармонично сливаются: веришь и радуешься каждому слову. И ни в одном случае твое ухо не оскорбляет фальшь.

Только в очень редких, в исключительных случаях Шварц уклоняется от взятого курса. Я имею в виду некоторые его литературные портреты. Два-три из них сделаны грубовато, однолинейно, они жестоки и несправедливы по отношению к тем, кого он писал. Я говорил ему об этом, и он соглашался:

— Да, написалось под влиянием минуты. Да, Икс совсем не такой. Я как-нибудь непременно перепишу.

И не успел, не переписал.

Огорчительно, если читатель по этим случайным страницам в неверном свете представит себе не только тех, кого изобразил Шварц, но и самого Шварца.

* * *

Был ли он добрым? Да, несомненно, он был человек очень добрый. Но добряком (толстым добряком), каким он мог показаться не очень внимательному наблюдателю, Евгений Львович никогда не был.

Он умел сердиться (хотя умел и сдерживать себя). Умел невзлюбить и даже возненавидеть подлеца, нехорошего человека и просто человека, обидевшего его (хотя умел, когда нужно, заставить себя и простить обиду).

Но тут не обойдешься без несколько тривиальной оговорки: Евгений Львович был человек сложный.

В молодости он крепко дружил с Николаем Олейниковым. Это была неразлучная пара. Много лет в наших литературных кругах Шварц и Олейников звучало как Орест и Пилад, Ромул и Рем или Ильф и Петров…

И вот, спустя много лет после трагической гибели Олейникова, Евгений Львович читает мне свои «ме». И там встречается такая фраза:

«Мой лучший друг и закадычный враг Николай Макарович Олейников…»

Тот, кто знал Олейникова только как очень своеобразного поэта, отличного журнального редактора, каламбуриста и острослова, тот вряд ли поймет, что кроется за этим страшноватым шварцевским парадоксом. Я тоже не знаю подробностей их «дружбы-вражды», но знаю, что их отношения не были простыми и безоблачными. В Олейникове было нечто демоническое. Употребляю это немодное слово потому, что другого подыскать не мог. Тем более что это выражение самого Шварца.

* * *

Связывало нас с Евгением Львовичем, по-видимому, еще и то, что были мы с ним «прямые противоположности». Я — нелюдим, замкнутый, молчальник. Он — веселый, красноречивый, общительный, из тех, кто часа не может провести в одиночестве.

Количество знакомых, с которыми он раскланивался или заговаривал на прогулке, меня иногда просто пугало. Круг его знакомств (так же как и круг интересов) был необозримо широк. Он вступал в разговор (и увлеченно поддерживал этот разговор) и с собратьями по перу, и с музыкантом, и с врачом, и с парикмахером, и с ученым-ботаником, и с официантом, и с человеком любой другой профессии. За маленьким обеденным столом в кухне голубого дома можно было встретить и моряка дальнего плавания, и актеров, и художников, и кинорежиссеров, и школьного учителя, и юного студента, и маститого академика, и патологоанатома, и священника…

Это не было «всеядностью». Это был настоящий художнический, а следовательно, и человеческий интерес к людям.

При этом надо помнить, что далеко не все, с кем Шварц был знаком, и даже не все, с кем он был на «ты», имели доступ в его дом. Может быть, он сам и пустил бы, да не пускала Екатерина Ивановна, человек сложный, нелегкий, даже трудный, но честный, прямолинейный. Я много лет знал эту женщину и не переставал удивляться, как сложно и даже причудливо сочетались в ней черты русские, московские, черкизовские с чем-то туманным, английским, диккенсовским… Впрочем, не о ней сейчас речь.

* * *

Он постоянно был чем-нибудь или кем-нибудь увлечен. Не было случая, чтобы он встретил тебя ленивым вопросом:

— Ну, как живешь?

Или:

— Что нового?

Нет, он всегда хотел первым подарить тебя чем-нибудь, хотя бы шуткой, анекдотом, последним газетным сообщением.

— Знаешь, вчера вечером Акимов рассказывал…

Или:

— Вчера были Германы у нас. Удивительно смешную историю рассказал Юрий Павлович…

Или:

— Видел сегодня на вокзале Мишу Слонимского. Он только что из Ленинграда. Говорит, что…

Другой раз он встречает тебя с огромной книжищей в руках. Оказывается, купил третьего дня у букиниста старую «Ниву», вечером проглядывал ее и — смотри, на что наткнулся! Описание коронации Николая II, написанное в восторженных, подхалимских тонах. Самое интересное — подпись под статьей: Вл. Ив. Немирович-Данченко.

— Здорово?! А? Ты садись, послушай, до чего же это похоже…

И он с пафосом читает верноподданнейшую, аллилуйную статейку, многие выражения которой кажутся чем-то очень знакомыми.

А завтра утром он покажет тебе (и весь будет сиять при этом) большой стеклянный шар-поплавок, найденный им рано утром на берегу залива… Или поставит на проигрыватель пластинку с новым концертом Свиридова…

— Садись, послушай. А? Здорово, правда?! А я ведь его почти не знал, этого Свиридова…

Даже больной, лежа в постели, он встречал тебя открытием:

— Смотри, какой замечательный писатель был Атава-Терпигорев! Можно тебе прочесть?

И, волнуясь, как будто читает свое, он читал и в самом деле очень хорошие строки забытого русского писателя.

* * *

Читал он колоссально много, и я всегда удивлялся, когда он успевает это делать. Читал быстро: вечером возьмет у тебя книгу или рукопись, а утром, глядишь, уже идет возвращать. Конечно, я говорю о хорошей книге. Плохих он не читал, бросал на второй странице, даже если книга эта была авторским даром близкого ему человека.

Круг чтения его был тоже очень широк. Перечитывал классиков, следил за современной прозой, выписывал «Иностранную литературу», любил сказки, приключения, путешествия, мемуары, читал книги по философии, по биологии, социологии, современной физике…

Книг он не собирал, не коллекционировал, как вообще ничего в жизни не копил, не собирал (собирала — старинный бисер и какой-то особенный старинный английский фарфор или фаянс — Екатерина Ивановна. Ей он любил подарить что-нибудь редкостное и радовался такой покупке вместе с нею). Но покупать книги было для него наслаждением. Особенно любил ходить к букинистам, откуда приносил покупки самые неожиданные. То холмушинский сонник, то настенный календарь за 1889 год, то потрепанный, без переплета томик Корана, то сборник воспоминаний декабристов, то книгу по истории Петербурга, то лубочное сытинское издание русских сказок…

Я никогда не видел Евгения Львовича за чтением Андерсена, но книги датского сказочника, которому он так много обязан и который не меньше обязан ему, — это старинное многотомное издание с черными кожаными корешками всегда стояло на видном месте в рабочем кабинете Шварца.

Очень любил он Чапека.

Много раз (и еще задолго до того, как начал писать для козинцева своего пленительного «Дон Кихота») читал и перечитывал Сервантеса.

Но самой глубокой его привязанностью, самой большой любовью был и остается до последнего дня Антон Павлович Чехов.

* * *

На первый взгляд это может показаться удивительным: ведь то, что делал Шварц, было так непохоже, так далеко от чеховских традиций. И тем не менее Чехов был его любимым писателем. По многу раз читал он и рассказы Чехова, и пьесы, и письма, и записные книжки…

Чехов был для него, как, впрочем, и для многих из нас, образцом не только как художник, но и как человек. С какой гордостью, с какой сыновней или братской нежностью перечитывал Евгений Львович известное «учительное» письмо молодого Чехова, адресованное старшему брату Александру…

Евгений Львович сам был того же склада, он был человек очень большого благородства, но так же, как и Чехов, умел прятать истинное свое лицо под маской шутки, иногда грубоватой.

Всю жизнь он воспитывал себя. Толстой где-то заметил, что труднее всего быть хорошим, проявлять сдержанность в отношениях с самыми близкими, со своими домашними, даже с теми, кого любишь. Нелегко бывало подчас и Евгению Львовичу. А как трогательно, как бережно и уважительно относился он к Екатерине Ивановне. Не было на моей памяти случая, чтобы он на нее рассердился, сказал ей что-нибудь грубое или резкое. Но и терпеть то, что ему не нравилось, он тоже не умел. Бывало, за чайным столом Екатерина Ивановна начнет по дамской нехорошей привычке чесать язычком, перемалывать косточки какому-нибудь нашему общему знакомому. Евгений Львович послушает, послушает, не вытерпит, поморщится и скажет мягко:

— Ну, Машенька, ну, не надо!..

Почему-то в этих случаях (и только в этих) он называл Екатерину Ивановну Машенькой.

А между тем он был вспыльчив, и очень вспыльчив. Впервые я узнал об этом, кажется, осенью или в начале зимы 1952 года, когда нервы у него (да и не только у него) были натянуты туже, чем позволяет природа.

…Да, только сейчас, на расстоянии видишь, как много чеховского было в этом человеке, внешне так мало похожем на Чехова.

Он много думал и часто говорил об искусстве, но всегда это была живая и даже простоватая речь, — как и Чехов, он стеснялся произносить громкие слова, изрекать что-нибудь было не в характере Евгения Львовича. Даже самые дорогие ему, глубокие, сокровенные мысли он облекал в полушутливую, а то и просто в «трепливую» форму, и надо было хорошо знать Шварца, чтобы понимать этот эзопов язык, отличать шутку просто от шутки-одежки, шутки-шелухи…

* * *

И вот еще тема — шварцевский юмор. Нельзя говорить об Евгении Львовиче и обойти эту черту, эту яркую особенность его личности.

«Где Шварц — там смех и веселье!» Не помню, был ли где-нибудь выбит такой девиз, но если и не был, то незримо он сиял над нашими головами всюду, в любом обществе, где появлялся Женя Шварц.

Ему всю жизнь поручали открывать собрания (правда, не самые ответственные), на банкетах и званых вечерах он был тамадой, хозяином стола, и совершенно невозможно представить себе, чтобы в его присутствии первую застольную речь произносил не он, а кто-нибудь другой.

Вспомнилось почему-то одно странное собрание в Ленинграде, в Доме писателя имени Маяковского.

Тридцать восьмой или тридцать девятый год. В гостях у писателей юристы прокуроры, следователи, маститые адвокаты, в том числе прославленный Коммодов. Время, надо сказать, не очень уютное. За спиной у нас ежовщина. Многих наших товарищей нет с нами. Смешного, улыбчатого тут не скажешь как будто.

Но открывает собрание Евгений Львович. Своим милым, негромким, интеллигентным, хорошо поставленным голосом он говорит:

— В девятьсот пятнадцатом году на юридическом факультете московского университета я сдавал профессору такому-то римское право. Я сдавал его очень старательно и упорно, но, увы, как я ни бился, юрист из меня не получался. И на другое утро в Майкоп, где проживали тогда мои родители, полетела гордая и печальная телеграмма: «Римское право умирает, но не сдается!»…

* * *

А вот — другой год и другая обстановка. В послеобеденный зимний час пришел на огонек в Комаровский Дом творчества. В столовой, где только что закончился обед, идет своеобразное соревнование: писатели пишут на спор, кто скорее и кто лучше, фантастический рассказ «Двадцать лет спустя, или 1975 год». Сосредоточенные лица, лихорадочно скрипят перья. Узнав, в чем дело, Евгений Львович задумывается, останавливает взгляд на своем старом приятеле Моисее Осиповиче Янковском и вдруг поднимает руку:

— Можно?

Ему говорят:

— Можно.

И он с ходу, как по-писаному, читает свой только что придуманный рассказ:

«Океанский лайнер „Моисей Янковский“, медленно разворачиваясь, входил в Комаровский порт…»

Я до сих пор дословно помню первые фразы этого рассказа. И помню хохот, потрясший стены нашей маленькой столовой. Громче всех и чистосердечнее всех смеялся милейший М. О. Янковский.

* * *

Он не только сам шутил и острил, он подхватывал все мало-мальски смешное в окружающей жизни, ценил юмор в других, радовался, как маленький, удачному розыгрышу, хорошей остроте, ловкой проделке.

Вот мы с ним в Зеленогорске. По поручению Екатерины Ивановны заходили в слесарную мастерскую, брали из починки электрический чайник. Я почему-то задержался с этим чайником и, когда вышел на улицу, Евгений Львович был уже далеко — спешил к поезду. Мне пришлось бежать, догонять его.

Бегу, размахиваю чайником и вдруг слышу:

— Дю-у! Дю-у-у!.. Дядька чайник украл!

Это мальчишки с какого-то забора.

Надо было видеть, как радовался, как смеялся Евгений Львович, с каким аппетитом рассказывал всем об этом моем позоре.

— Ничтожество! — говорил он. — На что польстился… Чайник украл!

* * *

Мы в театре — на прекрасном гастрольном спектакле американских негров «Порги и Бесс». На сцене — страсти-мордасти, дикая поножовщина. И прекрасные танцы, дивные голоса, великолепная музыка Джорджа Гершвина.

В антракте, протискиваясь к выходу и посмеиваясь, Евгений Львович сказал мне:

— Порги в морге…

Меня «осенило», и я подхватил:

— …или Бесс в ребро…

Он обрадовался, как всегда радовался мало-мальски удачной находке — своей или чужой. Прогуливаясь со мной под руку по коридорам и фойе дома культуры, он останавливал всех знакомых и каждому спешил сообщить:

— Знаете, какое мы с Пантелеевым новое название придумали: «Порги в морге, или Бесс в ребро»…

Однако уже через десять минут Шварц не смеялся и не радовался. В коридоре мы встретили известного писателя NN. Гневно размахивая металлическим номерком от шубы, тот направлялся в гардероб и тащил туда же свою растерянную и расстроенную жену.

— Коля, ты куда? — окликнул его Евгений Львович.

NN весь кипел и шипел.

— Не могу! Довольно! Иду домой. Не понимаю, почему разрешают подобное на нашей сцене!!

В таких случаях Евгению Львовичу изменяла сдержанность, он приходил в ярость. И тут он долго не мог успокоиться. И на спектакле и после театра, на улице, он несколько раз вспоминал NN и взрывался:

— Сволочь! Ханжа! Дурак!..

* * *

…Вспомнилось, как он изображал одного нашего общего знакомого, малограмотного автора, сочинившего когда-то посредственную «производственную» книжку и застрявшего на много лет и даже десятилетий в Союзе писателей.

— Ты обрати внимание, — говорил Евгений Львович, — как интеллигентно выражается Z? А знаешь, что он делает для этого? Он почти не произносит гласных. Сегодня встретил его, спрашиваю: «Как ваше здоровье, Федя?». Говорит: «Плохо, Евгн Львич». — «Что же с вами?» Гордо откинул назад волосы и — трагическим голосом: «Зблеванье цнтралн нервн сстемы».

Записать на бумаге эти реплики Z почти невозможно, а в устах Евгения Львовича они звучали удивительно смешно и очень похоже, я сразу представил себе этого по-епиходовски глупого и несчастного человека.

Свои словесные зарисовки Евгений Львович никогда не оттачивал, не отрабатывал, как делает это, например, И. Л. Андроников. И все-таки импровизации Шварца, его устные портреты были удивительно талантливы, точны и комичны.

А как здорово изображал он животных! Один раз прихожу к нему — он встречает меня улыбкой, вижу — сейчас порадует чем-нибудь.

— Я не показывал тебе, как собаки, когда они одни, в своем собачьем кругу, изображают нас, человеков?

И он каким-то воистину собачьим голосом, с «собачьим акцентом» и с собачьей иронией заговорил на том ломаном, сюсюкающем языке, каким обычно городские люди обращаются к животным:

— Собаченька, собаченька! Нельзя! Апорт! Ко мне! К ноге! Дай лапку! — и т. д.

Вообще свои актерские, лицедейские способности он проявлял на каждом шагу. Я уже говорил, что несколько лет Шварц подвизался в театре. Но вместе с тем представить его на сцене, в какой-нибудь определенной роли, в костюме, в гриме я почему-то не могу. Так же как не могу представить в роли Гамлета или Чацкого Антона Павловича Чехова. Хотя мы знаем, что и Чехов в молодые годы принимал участие в любительских спектаклях. И, говорят, был хорош.

* * *

Я уже упоминал о том, что последние десять — пятнадцать лет своей жизни Евгений Львович работал очень много, буквально с утра до ночи. Но это никогда не было «каторжной работой», — наоборот, работал он весело, со вкусом, с аппетитом, с удивительной и завидной легкостью, — так работали, вероятно, когда-то мастера Возрождения.

Самое удивительное, что ему никогда не мешали люди. Для многих из нас, пишущих, приход в рабочее время посетителя — почти катастрофа. Он же, услышав за дверью чужие голоса, переставал стучать на своем маленьком «ремингтоне», легко поднимался и выходил на кухню. И кто бы там ни был — знакомый ли писатель, дочь ли Наташа, приехавшая из города, почтальон, молочница или соседский мальчик, — он непременно оставался какое-то время на кухне, принимал участие в разговоре, шутил, входил в обсуждение хозяйственных дел, а потом как ни в чем не бывало возвращался к машинке и продолжал прерванную работу.

Он обижался и даже сердился, если видел из окна, как я проходил мимо и не свернул к его калитке.

— Вот сволочь! — говорил он. — Шел утром на почту и не заглянул.

— Я думал, ты работаешь, боялся помешать.

— Скажите пожалуйста! «Помешать»!! Ты же знаешь, что я обожаю, когда мне мешают.

Говорилось это отчасти для красного словца, отчасти — по инерции, потому что было время, когда он действительно «обожал» помехи… Но была тут и правда — я и в самом деле был нужен ему утром, чтобы выслушать из его уст новые страницы «ме» или последний, двадцать четвертый, вариант третьего действия его новой пьесы… Это ведь тоже было работой. Читая кому-нибудь рукопись, он проверял себя и на слух и на глаз (то есть следил и за точностью фразы и за реакцией слушателя).

Он был мастером в самом высоком, в самом прекрасном смысле слова. Если в молодости он мог написать пьесу за две, за три недели, то на склоне дней на такую же трехактную пьесу у него уходили месяцы, а иногда и годы…

Сколько вариантов пьесы «Два клена» или сценария «Дон Кихот» выслушал я в его чтении!

При этом он часто говорил:

— Надо делать все, о чем тебя попросят, не отказываться ни от чего. И стараться, чтобы все получалось хорошо и даже отлично.

Он не афишировал эти свои «высказывания», нигде об этом не писал и не заявлял публично, но ведь, по существу, это было то самое, о чем так часто и громко говорил В.В.Маяковский. Евгений Львович писал не только сказки и рассказы, не только пьесы и сценарии, но и буквально все, о чем его просили, — и обозрения для Аркадия Райкина, и подписи под журнальными картинками, и куплеты, и стихи, и статьи, и цирковые репризы, и балетные либретто, и так называемые внутренние рецензии.

— Пишу все, кроме доносов, — говорил он.

Если не ошибаюсь, он был первым среди ленинградских литераторов, кто откликнулся пером на фашистское нашествие: уже в конце июня или в начале июля 1941 года он работал в соавторстве с М. М. Зощенко над сатирической пьесой-памфлетом «Под липами Берлина».

* * *

Упомянув о Зощенке, не могу не сказать о том, как относился к нему Евгений Львович. Он не был близок с Михаилом Михайловичем (очень близких друзей у Зощенки, по-моему, и не было), но очень любил его — и как писателя и как человека. Привлекало его в Зощенке то же, что и в Чехове, — душевная чистота, мужество, прямолинейность, неподкупность, рыцарское отношение к женщине… Впрочем, обо всем этом лучше, чем кто-либо другой, рассказал в своих «ме» сам Евгений Львович. Будем надеяться, что не за горами время, когда книга его воспоминаний увидит свет. Там мы прочтем и о Зощенке.

* * *

Между прочим, Зощенко был, пожалуй, единственный человек, о ком Евгений Львович никогда не говорил в иронических тонах. Он очень любил Самуила Яковлевича Маршака, относился к нему с сыновней преданностью и почтительностью, но, зная некоторые человеческие слабости нашего друга и учителя, иногда позволял себе отзываться о нем (конечно, с друзьями, в очень своей компании) с легкой насмешливостью. Так же насмешливо, иронизируя, «подкусывая», говорил он и о других близких ему людях, в том числе и обо мне.

Мы не обижались, понимали, что говорится это по-дружески, любя, но временами, когда Шварц терял чувство меры (а это с ним бывало), такая однотонность приедалась и даже вызывала раздражение.

Как-то летом мы гуляли с ним и с моей будущей женой в Комаровском лесу. Евгений Львович был, что называется, в ударе — шутил, каламбурил, посмеивался над вещами, над которыми, может быть, смеяться не следовало. В запале острословия он пошутил не очень удачно, даже грубовато, обидел меня. И, рассердившись, я сказал ему:

— А ты знаешь, что говорил о таких, как ты, Аристотель? Он говорил: «Видеть во всем одну только смешную сторону — признак мелкой души».

Евгений Львович смеяться и шутить не перестал, но что-то его задело.

— Как? Как? — переспросил он минуту спустя. — Повтори! Что там сказал о таких, как я, твой Сократ?

Отшутиться, однако, в этом случае он не сумел, а скорее всего, и не захотел.

С тех пор у нас так повелось: если Шварц в моем присутствии не очень удачно или не к месту острил, я начинал тихонечко напевать или насвистывать:

Аристотель мудрый,

Древний философ,

Продал панталоны… и т. д.

Ухмыльнувшись, он принимал мой сигнал, и если считал этот сигнал уместным и справедливым, или менял тему разговора, или делался чуть-чуть серьезнее.

* * *

Нет, конечно, его остроумие не было «признаком мелкой души». Аристотеля я тогда, в лесу, помянул просто так, от большой обиды…

Не могу представить, что стало бы с Евгением Львовичем, во что бы он превратился, если бы вдруг утратил свой великий дар — то, что англичане в старину называли четвертой христианской добродетелью: юмор?!

Да, без юмора невозможно и вообразить себе Евгения Львовича. И все-таки, честно говоря, я больше всего любил его как раз в те редкие минуты, когда он говорил совершенно серьезно, без попыток во что бы то ни стало шутить, без тех милых парадоксов и неповторимых «шварцизмов», которыми блистала его живая речь и будут долго блистать его книги и пьесы.

Впрочем, последняя, лучшая книга Шварца именно тем, на мой взгляд, и хороша, что в ней соблюдена мера — юмора в ней ровно столько, сколько нужно, чтобы радость общения с мастером была полной. Сознательно или бессознательно, а Евгений Львович и здесь пошел путем Чехова. Ведь и тот начинал с юмористики, а на склоне дней написал «Архиерея» — рассказ, где улыбку читателя вызывают только слова «не ндравится мне» в устах старого монаха.

* * *

…Музыку он любил, но как-то умел обходиться без нее, в Филармонии и на других концертах на моей памяти не бывал, думаю — из-за Екатерины Ивановны, которая выезжала (да и то не всегда) только на первые спектакли пьес Евгения Львовича.

В Комарове одну зиму Евгений Львович часто ходил по вечерам к Владимиру Ивановичу Смирнову, нашему прославленному математику и талантливейшему любителю-музыканту. Эти музыкальные вечера в «Академиках» доставляли Шварцу много радости, хотя и тут он не мог удержаться, чтобы не сострить, побуффонить, не высмеять и музыкантов, и слушателей, и самого себя.

Помню его рассказ о том, как накануне вечером был он у В. И. Смирнова и как хозяин и гость его — тоже почтенный академик — играли в четыре руки что-то редкостное, очень серьезное и очень по-немецки основательное, часа на полтора-два. Причем Евгений Львович был единственным слушателем этого изысканного фортепьянного концерта.

— Сижу, слушаю, гляжу с умилением на их черные шапочки и чувствую, что музыка меня укачивает. Глаза слипаются. Вот-вот провалюсь куда-то. И вдруг: бам-ба-ра-бам-бамм! Четыре аккорда! Гром! И еще раз: бамм! бамм! бамм! Встряхиваюсь, открываю глаза, ничего не понимаю: где я, что, почему? И опять мерно покачиваются черные шапочки, и опять мерно рокочет музыка. Опять голова моя сползает на грудь, и вдруг опять: бам-ба-раба-бамм! Тьфу, черт! Стыдно и страшно вспомнить. Это называется «сладкая пытка!»…

В самые последние годы Евгений Львович по-настоящему увлекся музыкой. По совету Б.М.Эйхенбаума, завел проигрыватель, разыскивал и покупал редкие пластинки…

Не забуду, с какой светлой, радостной улыбкой (такую улыбку вызывали на его лице только маленькие дети и животные) по многу раз слушал он трогательно-наивного «Орфея» Глюка.

У меня он как-то слушал Четырнадцатую сонату Бетховена и сказал:

— Люблю страшно. Когда-то ведь и сам играл ее.

А я, признаться, и не знал совсем, что он ко всему прочему еще и музыкант.

* * *

Да, он очень любил и ценил умную шутку, сказанное к месту острое слово, веселый рассказ, талантливый анекдот.

На лету подхватывал все последние «хохмы» Эрдмана, Светлова, Никиты Богословского, Исидора Штока… С удовольствием, а бывало, и с детским восторгом смотрел спектакли Аркадия Райкина!..

Но с таким же, если не с большим, восторгом мог он залюбоваться какой-нибудь сосенкой в дюнах, морем, закатом. Помню, как проникновенно, со слезами в голосе читал он мне чеховского «Гусева», те последние страницы этого рассказа, где как-то не по-чеховски густо, живописно, многоцветно изображен заход солнца.

* * *

Все ли и всегда мне в нем нравилось? Было ли такое, что вызывало между нами разногласия? Ссорились ли мы? Да, разумеется, бывало и такое.

Пожалуй, чаще это я давал ему повод для недовольства, но случалось и обратное.

Мне, например, не нравилось его безоговорочно снисходительное отношение ко многим неталантливым авторам, к их рукописям, даже самым беспомощным. Несколько лет мы с Евгением Львовичем состояли в редколлегии журнала «Костер» и не один раз при обсуждении той или другой работы выступали с позиций диаметрально противоположных: он, как правило защищал рукопись, я проявлял колебания, сомневался в необходимости ее публикации.

На редколлегии наш спор носил характер корректный, а позже, в Комарове, на прогулке, я сердился и говорил Шварцу, что это — беспринципность, что должен же он понимать, как безнадежно слаба рукопись такого-то, зачем же ее защищать, отстаивать! Евгений Львович шел, улыбался, поскрипывал стариковскими ботиками, потыкивал своей можжевеловой палкой и молчал. Или говорил, как мне казалось, не очень серьезно и убежденно:

— Нет, ты не прав. Там что-то есть. Там, например, очень хорошо написано, как вода льется из крана.

Временами мне казалось, что такая позиция Шварца объясняется тем, что он не хочет ссориться с авторами. Ссориться он и в самом деле не любил. Но было ли это беспринципностью?

Ведь в том же грехе излишней снисходительности можно было обвинить и Антона Павловича Чехова. Ведь и тот, случалось, расхваливал и проталкивал в печать самые жалкие творения самых ничтожных своих собратьев по перу.

Дело не в том, что Евгений Львович не любил и не хотел ссориться, — он не любил и не хотел огорчать ближних.

* * *

Месяца за два до смерти, уже прикованный к постели, он смотрел в телевизоре фильм «Они встретились в пути». Фильм этот ставился по моему сценарию, и появление его на экранах доставило мне очень много огорчений.

А Евгений Львович фильм похвалил.

— Что ты! Что ты! — говорил он уже не тем, не прежним, а уже теряющим силу голосом. — Напрасно ты огорчаешься. Уверяю тебя — это очень смешно, очень умно, очень тонко. И главное, там твой почерк виден!..

Убедить он меня, конечно, не убедил, но как-то все-таки ободрил, утешил. Стало казаться, что, может быть, там и в самом деле что-то от «моего почерка» осталось…

* * *

В молодости Шварц никогда не хворал. И вообще всю жизнь был очень здоровым человеком. В конце сороковых годов в Комарове он купался в заливе до поздней осени, едва ли не до заморозков. Никогда не кутался, и зимой и летом ходил нараспашку, в сильный мороз выходил провожать гостей без пальто и шапки и при этом понятия не имел, что такое кашель или насморк.

И, как часто это бывает с людьми, никогда раньше не хворавшими, он очень трудно переносил те болезни, которые вдруг свалились на него в преддверии старости.

* * *

Собственно говоря, одна болезнь мучила его всю жизнь — во всяком случае, с тех пор, как я его помню. Кажется, это называется тремор. У него дрожали руки. Болезнь, конечно, не такая уж опасная, но она доставляла ему очень много маленьких огорчений.

Почерк у него был совершенно невообразимый — через две недели он сам не понимал того, что написал. И чем дальше, тем ужаснее и неудобочитаемее становились его каракули, — последние страницы «ме» вообще не поддаются расшифровке…

Руки у него не дрожали, а прыгали. Чтобы расписаться в бухгалтерской ведомости или в разносной книге почтальона, он должен был правую руку придерживать левой. Рюмку брал со стола, как медведь, двумя руками, и все-таки рюмка прыгала, и вино расплескивалось.

Однажды, еще в довоенные годы, он выступал по ленинградскому радио. Я уже говорил, каким замечательным оратором, импровизатором был Евгений Львович. А тут сижу у себя дома, слушаю в репродуктор нашего милого Златоуста и не узнаю его, не понимаю, в чем дело. Он запинается, мычит, волнуется, делает невероятной длины паузы.

Заболел, что ли?

Вечером мы говорили с ним по телефону, и я узнал, в чем дело. В то время существовало правило, по которому выступать перед микрофоном можно было, только имея в руках готовый, завизированный текст. Первый, кому разрешили говорить без готового текста, был Николай, митрополит Крутицкий. Упоминаю об этом потому, что впервые слышал этот рассказ именно от Шварца. В начале войны митрополита попросили выступить по радио с обращением к верующим. В назначенное время известный деятель православной церкви прибывает в радиостудию, следует в помещение, где стоит аппаратура. У него деликатно спрашивают:

— А где, ваше преосвященство, так сказать, текстик вашего доклада?

— Какого доклада? Какой текстик?

— Ну, одним словом, то, что вы будете сейчас произносить в микрофон.

— А я, милые мои, никогда в жизни не произносил своих проповедей по бумажке.

Слова эти будто бы вызвали сильную панику. Позвонили туда, сюда, дошли до самых высоких инстанций. И там решили: «Пусть говорит, что хочет».

А у Евгения Львовича дела обстояли похуже. Правда, порядки того времени были ему известны, и он заблаговременно приготовил, отстукал на машинке две или три странички своего выступления. Но, на его несчастье, выступать ему пришлось в радиотеатре, на сцене, где микрофон был вынесен к самой рампе и перед ним не стояло ни столика, ни пюпитра, вообще ничего, на что можно было бы опереться или положить завизированные, заштемпелеванные листочки. И вот чуть ли не целый час бедный Евгений Львович на глазах у публики мужественно боролся со своими руками и с порхающими по сцене бумажками.

— Никогда в жизни не испытывал такой пытки, — говорил он вечером в телефон.

* * *

Но это, конечно, не было ни пыткой, ни болезнью. Настоящие болезни пришли позже, лет двадцать спустя.

Обычно недуги, как известно, подкрадываются, и подкрадываются незаметно. Тут было по-другому. Был человек здоров, курил, пил, купался в ледяной воде, ходил на десятикилометровые прогулки, работал зимой при открытом окне, спал, как ребенок, сладко и крепко — и вдруг сразу всему пришел конец.

Конечно, не совсем всему и не совсем сразу, но все-таки быстро, ужасно быстро протекала его болезнь.

Началось с того, что Евгений Львович стал болезненно полнеть и стал жаловаться на сердце. В разговоре появились слова, о каких мы раньше не слыхивали: стенокардия, бессонница, обмен веществ, валидол, мединал, загрудинные боли… В голубом домике запахло лекарствами. Чаще, чем прежде, можно было встретить теперь в этом доме старого приятеля Шварцев, профессора А. Г. Дембо.

С тучностью Евгений Львович боролся. По совету врачей стал заниматься своеобразной гимнастикой: рассыпал на полу коробок спичек и собирал эти спички, за каждой отдельно нагибаясь. Позже, и тоже по рекомендации врача, завел велосипед, но ездил на нем нерегулярно и без всякой радости. Шутя говорил, что вряд ли и водка доставит человеку удовольствие, если пить ее по предписанию врача и покупать в аптеке по рецепту.

Все чаще стали приходить мысли о смерти. И говорил он теперь о ней тоже гораздо чаще.

* * *

Несколько раз он признавался мне, что ненавидит Комарово, что места эти вредны ему, губят его. Последние два года он жил там только ради жены. Екатерина Ивановна любила свой голубой домик, свой маленький сад, цветы, возделанные ее руками. А он — чем дальше, тем больше относился ко всему этому неприязненно, даже враждебно, однако не жаловался, молчал, терпел, только все грустнее становились его глаза, и уже не искренне, а натужно, деланно посмеивался он над собой и над своими недугами.

Комарово он не мог любить уже за одно то, что там свалил его первый инфаркт и вообще начались все его беды. А тут еще некстати прошел слух, будто места эти по каким-то причинам сердечным больным противопоказаны. Была ли правда в этих разговорах — не знаю, но не сомневаюсь, что в этом случае, как и во многих подобных, Комаровскому климату успешно помогала мнительность больного. Евгений Львович верил, что в городе ему станет лучше, что там он поправится. И я никогда не перестану ругать себя, не прощу ни себе, ни другим друзьям Шварца, что мы не собрались с духом и не настояли на его своевременном переезде в Ленинград. Переехал он туда, когда было уже совсем поздно.

* * *

Человек, казалось бы, очень городской, кабинетный, домашний, он с большой и неподдельной нежностью относился к природе, любил, понимал и тонко чувствовал ее. Охотником и рыболовом никогда не был, но обожал ходить по грибы, по ягоды или просто бродить по лесу. Пока он был здоров, мы закатывались с ним, бывало, километров за десять — двенадцать от Комарова, бывали и на Щучьем озере, и на озере Красавица, и за старым Выборгским шоссе, и за рекой Сестрой. Большими компаниями ходили редко, на природе он шумного общества избегал, в этих случаях ему нужен был собеседник. Если собеседника не находилось, гулял один или со своей любимицей — пожилой, толстой и некрасивой дворняжкой Томкой.

* * *

Вот сидишь, работаешь у себя в келье, в Доме творчества, и вдруг слышишь — где-то еще далеко за дверью повизгиванье собаки, позвякиванье ошейника, потом грузные шаги, тяжелое дыхание. Косточки пальцев постучали в дверь, и милый грудной голос спросил:

— Можьня?

Это он так со своей воспитанной, дрессированной Томочкой разговаривал, разрешая ей взять что-нибудь — конфету, косточку, кусочек мяса:

— Можьня!

Шумно и весело, как волшебник, входит — высокий, широкий, в высокой, осыпанной снегом шапке-колпаке, румяный, мокрый, разгоряченный. Собака поскуливает, натягивает поводок, рвется засвидетельствовать почтение. А он наклоняется, целует в губы, обдает тебя при этом свежестью зимнего дня и несколько смущенно спрашивает:

— Работаешь? Помешал? Гулять не пойдешь?

Трудно побороть искушение, отказаться, сказать «нет»! Смахиваешь в ящик стола бумаги, одеваешься, берешь палку и идешь на прогулку — по первому снегу, или по рыжему ноябрьскому листу, или по влажному весеннему песочку.

Если в Доме творчества гостил в это время Леонид Николаевич Рахманов, соблазняли попутно его и шли втроем…

…Ходили в Академический городок или в сторону озера, чаще же всего, спустившись у черкасовской дачи к морю, шли берегом до Репина, там, у композиторского поселка, поднимались наверх и лесом возвращались в Комарово. Сколько было хожено гуськом по этим извилистым, путаным лесным тропинкам, где, вероятно, и сегодня я смог бы узнать каждый камень, каждый корень под ногами, каждую сосенку или куст можжевельника… И сколько было сказано и выслушано. И сейчас, когда пишу эти строки, слышу за спиной его голос, его смех, его дыхание…

Но, увы, чем дальше, тем короче делались эти утренние прогулки, с каждым днем труднее, тягостнее становился для Евгения Львовича подъем на крутую Колокольную гору. И все реже и реже раздавался за дверью моей комнаты милый петрушечный голос:

— Можьня?

И вот однажды под вечер иду в голубой домик и еще издали вижу у калитки веселую краснолицую Нюру, сторожиху соседнего гастронома. Машет мне рукой и через улицу пьяным испуганным голосом кричит:

— А Явгения Львовича увезли, Ляксей Иваныч! Да! В Ленинград! На скорой помощи! Чего? Случилось-то? Да говорят — янфаркт!

* * *

Нюра из соседнего гастронома. И прочие соседи. И какая-то Мотя, помогавшая некогда Екатерине Ивановне по хозяйству. И какой-то местный товарищ, любитель выпить и закусить, с эксцентрическим прозвищем — Елка-Палка. И родственники. И товарищи по литературному цеху. И даже товарищи по Первому майкопскому реальному училищу. Приходили. Приезжали. Писали. Просили. И не было на моей памяти случая, чтобы кто-нибудь не получил того, в чем нуждался.

Что же он — был очень богат, Евгений Львович? Да нет, вовсе не был…

Однажды, года за два до смерти, он спросил меня:

— У тебя когда-нибудь было больше двух тысяч на книжке? У меня — первый раз в жизни.

Пьесы его широко шли, пользовались успехом, но богатства он не нажил, да и не стремился к нему. Голубую дачку о двух комнатах арендовали у дачного треста, и каждый год (или, не помню, может быть, каждые два года) начинались долгие и мучительные хлопоты о продлении этой аренды.

Куда же убегали деньги? Может быть, слишком широко жили? Да, пожалуй, если под широтой понимать щедрость, а не мотовство. Беречь деньги (как и беречь себя) Евгений Львович не умел. За столом в голубом доме всегда было наготове место для гостя, и не для одного, а для двух-трех. Но больше всего, как я уже говорил, уходило на помощь тем, кто в этом нуждался. Если денег не было, а человек просил, Евгений Львович одевался и шел занимать у приятеля. А потом приходил черед брать и для себя, на хозяйство, на текущие расходы, брать часто по мелочам, «до получки», до очередной выплаты авторских в Управлении по охране авторских прав.

Только перед самым концом, вместе с широкой известностью, вместе со славой, пришел к Евгению Львовичу и материальный достаток. Следуя примеру некоторых наших собратьев по перу и чтобы вырваться из кабалы дачного треста, он даже задумал строить дачу. Все уже было сделано для этого, присмотрели очень симпатичный участок (на горе, за чертой поселка — в сторону Зеленогорска), Евгений Львович взял в литфонде ссуду (именно тут и завелись у него на сберегательной книжке «лишние» деньги). Но дом так и не был построен. И деньги через год вернули в Литфонд с процентами…

Тогда же, в эти последние годы, появилась у Шварца машина. Грустно почему-то писать об этом. Кому и зачем она была нужна, эта серая «победа»? Раза два-три в месяц ездили из Комарова в Ленинград и обратно. Привозили врача. Остальное же время машина стояла в сарае, и казалось, что она или ржавеет там, или обрастает мохом.

Успели еще сшить Евгению Львовичу первую в жизни шубу. Шуба была, что называется, богатая, к ней была придана шапка из такого же, очень дорогого, но чем-то очень неприятного зеленовато-желтого меха. Грустно посмеиваясь, Евгений Львович сам говорил мне, что стал похож в этом наряде на ювелира времен нэпа.

* * *

Отлежавшись, оправившись от болезни, он опять вернулся в Комарово. И только после очередного приступа стенокардии, перед вторым инфарктом, приехал в Ленинград, чтобы остаться здесь навсегда.

В Ленинграде мы жили в одном доме, здесь у нас было больше возможностей встречаться. Но встречались, пожалуй, реже.

Когда болезнь слегка отпускала его, он гулял. Но что это были за прогулки! Дойдем от Малой Посадской до мечети, до Петропавловской крепости, до Сытного рынка и поворачиваем назад.

У него появилась одышка. Он стал задыхаться.

И чаще он стал задумываться. Молчать.

Он хорошо понимал, к чему идет дело.

* * *

— Испытываю судьбу, — сказал он мне с какой-то смущенной и даже виноватой усмешкой. — Подписался на тридцатитомное собрание Диккенса. Интересно, на каком томе это случится.

Это случилось задолго до выхода последнего тома.

* * *

Он меньше гулял, меньше и реже встречался с людьми (врачи предписали покой), только работать не переставал ни на один день и даже ни на одну минуту. Его «ме» выросли за время болезни на несколько толстых «гроссбухов».

* * *

До последнего часа не угасало в нем ребяческое, мальчишеское. Но это не было инфантильностью. Инфантильность он вообще ни в себе, ни в других не терпел.

Проказливость мальчика, детская чистота души сочетались в нем с мужеством и мудростью зрелого человека.

Однажды, осуждая меня за легкомысленный, необдуманный поступок, он сказал:

— Ты ведешь себя как гимназист.

Сам он, при всей легкости характера, при всей «трепливости» его, в решительных случаях умел поступать как мужчина. И чем дальше, тем роже проявлял он опрометчивость, душевную слабость, тем чаще выходил победителем из маленьких и больших испытаний.

* * *

У него был очередной инфаркт. Было совсем плохо, врачи объявили, что остаток жизни его исчисляется часами. И сам он понимал, что смерть стоит рядом.

О чем же он говорил в эти решительные мгновения, когда пульс его колотился со скоростью двести двадцать ударов в минуту?

Он просил окружающих:

— Дайте мне, пожалуйста, карандаш и бумагу! Я хочу записать о бабочке…

Думали — бредит. Но это не было бредом.

Болезнь и на этот раз отпустила его, и дня через два он рассказывал мне о том, как мучила его тогда мысль, что он умрет — сейчас вот, через минуту умрет, — и не успеет рассказать о многом, и прежде всего об этой вот бабочке.

— О какой бабочке?

— Да о самой простой белой бабочке. Я ее видел в Комарове летом, в садике у парикмахерской…

— Чем же она тебе так понравилась, эта бабочка?

— Да ничем. Самая обыкновенная, вульгарная капустница. Но, понимаешь, мне казалось, что я нашел слова, какими о ней рассказать. О том, как она летала. Ведь ты сам знаешь, как это здорово — найти нужное слово…

* * *

Бунин писал о Чехове:

«До самой смерти росла его душа».

То же самое, теми же словами я могу сказать и про Евгения Львовича Шварца.

* * *

Семь лет нет его с нами. И семь лет я не могу в это поверить. Знаю, так часто говорят об ушедших: «не верится». И мне приходилось не раз говорить: «не верю», «не могу поверить»… Но в этом случае, когда речь идет о Шварце, это не фраза и не преувеличение.

Да, уже восьмой год пошел с тех пор, как мы отвезли его на Богословское кладбище, я сам, своими руками бросил тяжелый ком мерзлой земли в глубокую черную яму, а ведь нет, пожалуй, ни одного дня, когда, живя в Комарове и проходя по Морскому проспекту, или по Озерной улице, или по нижнему Выборгскому шоссе, я бы не встретил на своем пути Евгения Львовича. Нет, я, разумеется, не о призраках говорю, я имею в виду ту могучую, титаническую силу, с какой запечатлелся этот человек в моей (и не только в моей) памяти.

…Вот он возник в снежной дали, идет на меня, высокий, веселый, грузный, в распахнутой шубе, легко опираясь на палку, изящно и даже грациозно откидывая ее слегка в сторону наподобие какого-то вельможи XVII столетия.

Вот он, ближе, ближе… Вижу его улыбку, слышу его милый голос, его тяжелое, сиплое дыхание.

И всё это обрывается, всё это — мираж. Его нет. Впереди только белый снег и черные деревья.

1965

Письмо в Соловьевку

На днях, перелистывая книгу профессора Стрельчука «Клиника и лечение наркомании», обнаружил в ней старое письмо Евгения Львовича Шварца. Могу предположить, что письмо это пролежало в книге без малого четверть века. Адресовано оно в верхнее мужское отделение московской больницы им. Соловьева и датировано 14 апреля 1954 года. Вот что писал мне Шварц:

«Дорогой Алексей Иванович! Твое прелестное и печальное письмо получил и в седьмой раз начинаю ответ. Все никак не могу удержаться от советов, а как вспомню твой сложный характер, приведший тебя добровольно в Соловьевку, так и бросаю. Какие уж тут советы! Ужасно жду твоего возвращения в Ленинград».

Боже мой, до чего же знакомо, как пронзительно явственно звучит в этих словах живой голос Евгения Львовича, каким теплом и светом, неповторимым шварцевским духом повеяло на меня от этих черных машинописных строчек!

Попробую перечитать эти строчки и дать к ним пояснения.

В Соловьевскую больницу я и в самом деле пришел по своей охоте, на добровольных, как теперь говорят, началах. И пробыл там что-то около четырех месяцев. Точных чисел не вспомню, но, судя по дате и по тому, что письмо мое оттуда Евгений Львович называет не только «прелестным», но и «печальным», писал я это письмо не в самом начале моего пребывания в больнице, однако и не в конце, потому что в дальнейшем-то мне стало полегче, а под конец и совсем хорошо.

А в первые дни было худо.

На той же странице Шварц упоминает о том, что навещал меня в Соловьевке. Да, навещал. Но вот тут уж я могу с уверенностью сказать, что это свидание наше состоялось в самые первые, в самые-самые трудные дни моего добровольного заточения в Соловьевке. Позже меня навещали в больнице С.Я.Маршак с невесткой и внуками, несколько раз приходил ко мне старый мой друг Ваня Халтурин, бывали и другие друзья-москвичи. Все эти посещения я хорошо, со многими подробностями запомнил. А вот свидание со Шварцем держится в памяти смутно, вижу Евгения Львовича как в бреду, как в горячечном сне. Помню лицо его, испуганное, растерянное, даже как бы ошарашенное. Помню, как вымученно шутил он в тот раз (называл меня по-французски, в нос: дип-соман!), как трогательно старался глядеть мне прямо в глаза, а сам все косился на моих нервных товарищей, на их не очень чистые халаты, на их не совсем спокойные лица.

О чем же мы говорили тогда с ним в этом шуме и гвалте? Так бы я, пожалуй, и не вспомнил, о чем, а вот одна фраза в его письме напомнила.

Надо сказать, что Евгений Львович не был большим охотником писать письма. Над моим педантизмом в делах переписки он, бывало, даже посмеивался. Сам же если и писал, то совсем коротко. Почти все его письма ко мне написаны от руки — большими ломаными, угловатыми, какими-то готическими буквами. А это письмо отстукано на машинке — на двух больших, плотно забитых строчками листах. Желая развлечь меня и отвлечь, он рассказывает мне обо всем на свете: и о премьере своей новой пьесы в Ермоловском театре; и о том, как ездил он накануне справлять день рождения Наташи, дочери… Много места уделено внуку, еще больше — недавно родившейся внучке Машеньке.

Среди прочего есть в этом письме и довольно грустный рассказ Шварца о том, каких титанических усилий стоило ему добиться продления аренды на тот маленький, почти игрушечный домик в Комарове, где жили они с Катериной Ивановной с конца сороковых годов (и где — к стыду нашему — до сих пор нет даже подобия какой-нибудь мемориальной доски).

«До вмешательства Обкома, отказывая в продлении аренды, кто-то из исполкомовского начальства намекнул на В. Вот как ты был прав, когда обсуждали мы фельетон „За голубым забором“. Ты предсказал, что отразится он на всех нас. И вот не прошло и месяца, как наш скромный серый забор припутали к голубому».

О каком голубом заборе идет речь? Вспомнил, о каком… Как раз в те дни, а может быть, и в тот самый день, когда Шварц сидел со мной в полутемном коридоре Соловьевской больницы, в одной из московских газет, кажется в «Комсомолке», был напечатан фельетон, где речь шла о не совсем благовидном поведении одного московского литератора. Мы с Евгением Львовичем говорили об этом фельетоне. Как я уже сказал, настроен я был в те дни сверхмрачно, на все окружающее смотрел соответственно и в фельетоне этом ничего доброго не увидел. Я напомнил Евгению Львовичу о поганом свойстве обывателя делать скоропалительные обобщения, особенно когда дело касается людей более или менее известных, имеющих отношение к искусству: писателей, художников, артистов. В годы моей юности, когда я был еще начинающим, долгое время одолевал меня письмами некий малограмотный провинциальный читатель. Причем моими литературными трудами он меньше всего интересовался, а просто давал мне всякие деловые поручения. И когда одно из этих поручений я выполнить не смог — не достал и не выслал ему какой-то сложный проекционный аппарат эпидиаскоп, — он написал мне грозное, пышущее гневом письмо. Из этого письма мне запомнились язвительные слова о столичных писателях, «то и дело разъезжающих вокруг Европы и отдыхающих на своих виллах на берегу Женевского озера». Я процитировал эти слова, Евгений Львович посмеялся. Но когда я высказал опасение, что читающий обыватель не преминет всех нас — пишущих, рисующих, танцующих и поющих — поставить на одну доску с героем фельетона, пересадит нас из коммунальных квартир «на берега Женевского озера», он сказал что-то вроде «брось ты!» или «выдумываешь!».

И «вот как ты был прав» — пишет он теперь, три недели спустя.

Письмом своим он явно хочет меня расшевелить, развеселить, но на этот раз это ему не очень-то удается. Вот он рассказывает, как встретились они на островке у Финляндского вокзала с Анной Семеновной Кулишер. Напомню, что Анна Семеновна славилась в литературных кругах не только как первоклассный переводчик, но и как человек с очень сложным характером, — язвительность ее шуток, острот, эпиграмм была убийственной.

«Встретились мы у такси, — пишет Евгений Львович, — и ей досталась машина с бортовым номером 666. Честное слово, не вру. Я ей показал на это звериное число. И она без особого удивления воскликнула: „Смотрите пожалуйста“».

Смешно? Да, но почему-то не очень. Может быть потому, что и Анны Семеновны теперь уже нет.

О себе Шварц пишет коротко:

«Я здоров».

Но это неправда, он уже не был здоров. Просто он и в этом случае не хотел меня огорчать.

Последнее время он жаловался (не часто, лишь в минуты душевной слабости), что ему невесело в Комарове. И это письмо кончается таким, невольно вырвавшимся признанием:

«Ощущение, что из Комарова что-то ушло, выдохлось, — продолжается. Поэтому мало гуляю».

Но тут же, будто спохватившись, он пишет:

«Алексей Иванович, дорогой, напиши еще и приезжай. Полечим тебя общими силами. А? Ведь мы тебя любим, а это помогает. Приезжай!

Твой Шварц».

Выписывая сейчас эти милые, добрые слова, вдруг почувствовал такой высокий прилив дружеской нежности, такое тепло на душе и вместе с тем такую ужасную безысходную горечь, будто не восемнадцать лет назад, а вчера или сегодня мы вернулись с похорон Шварца.

1978

Из воспоминаний Ольги Форш

Геня Чорн — один из героев моей книги «Сумасшедший корабль». Под этим именем живет в книге Евгений Шварц. Но образ едва намечен, в нем ни в какой мере не выражены душа, талант и ум Жени Шварца, о чем я глубоко сожалею. Я познакомилась с ним на так называемом «сумасшедшем корабле», то есть в доме Елисеева в Петрограде, на углу Невского и Мойки, там, где сейчас находится кинотеатр «Баррикада». В двадцатых годах в этом доме были размещены писатели всех поколений, приобщившиеся к молодой советской литературе. В нашем коридоре жили М. М. Лозинский, М. М. Зощенко, В. А. Рождественский, М. Л. Слонимский и многие другие. И вот сюда к нам часто заходил желанный гость — молодой Евгений Шварц. Я помню его юношески худым, с глазами светлыми, полными ума и юмора. В первом этаже в большом, холодном и почти пустом зале мы читали и обсуждали наши произведения. Здесь мы экспромтом разыгрывали без всяких репетиций сценки-пародии Шварца на свою же писательскую семью, ее новую, трудную, еще такую неустроенную, но веселую и необыкновенную жизнь. Шварц изумлял нас талантом импровизации, он был неистощимый выдумщик. Живое и тонкое остроумие, насмешливый ум сочетались в нем с добротой, мягкостью, человечностью и завоевывали всеобщую симпатию… Мы любили Женю не просто так, как обычно любят веселых, легких людей. Он хотел «поднять на художественную высоту культуру шутки», как говорил он сам, делая при этом важное, значительное лицо. Женя Шварц был задумчивый художник, с сердцем поэта, он слышал и видел больше, добрее, чем многие из нас. Он в те годы еще не был волшебником, он еще только «учился», но уже тогда мы видели и понимали, как красиво раскроется его талант.

Святозар Шишман. Воспоминания о Евгении Шварце

Мои родители в 1930 году окончили Высшие курсы искусствоведения при Государственном институте истори искусства. Вместе с ними учились Александр Дымшиц, Ольга Бергольц, Николай и Лидия Чуковские, Виктор Ивантер, Ирина Рысс.

Рассказы родителей, их друзей и легли в основу этих зарисовок. Сначала я хотел собрать несколько веселых историй с Даниилом Хармсом, но каждая встреча с прошлым выявляла что-то новое, важное и писать только о Хармсе и Введенском и не упомянуть об их окружении стало невозможным. А к веселым историям прибавились и грустные. Но, к счастью, их меньше.

Святозар Шишман

В начале пути. (Первый рассказ Тамары Липавской)

В конце октября 1927 года Введенский, Хармс, Бахтерев, Левин, Олейников и я были в ленинградской Капелле на вечер Маяковского. Маяковский читал поэму "Хорошо" и отвечал на вопросы. Несмотря на плохую погоду — "дул как всегда октябрь ветрами" — зал был переполнен.

Маяковский пришел усталый и немного злой. Мы уже знали о его выступлении накануне в Доме Печати, где он также выступал с чтением поэмы. Там ему пришлось оборвать встречу. Отвечая на записки, Маяковский развернул одну и сходу прочел:

— Ты скажи мне, гадина, сколько тебе дадено?

Он смял записку, помрачнел, и не сказав ни слова, ушел со сцены.

В Капелле выступление Маяковского прошло благополучно и, ответив на записки, Владимир Владимирович сказал, что сейчас представит молодую группу ленинградских поэтов, на его взгляд, довольно интересных. И широким жестом пригласил ребят. На сцену вышли Введенский, Хармс, Бахтерев и Левин. Олейников остался в зале рядом со мной.

— Их там и без меня много, а ты тут одна остаешься, — отшутился он.

Введенский прочел манифест Обэриу. Потом ребята читали стихи. Хармс был великолепен.

Я, проникнутая духом обэриутства, не могла понять публику, которой, как мне казалось, все, что происходило на сцене, было неинтересно. Вокруг меня переговаривались, спорили о стихах Маяковского, пережевывали его ответы на записки, и постепенно, не обращая внимания на происходящее на сцене, начали расходиться.

По окончании мы с Николаем Макаровичем прошли за кулисы. Ребята окружили Маяковского, о чем-то спорили, договорились о переходе группы в "Новый Леф" и об издании общего сборника стихов.

ЧУР, МОЯ!

В декабре 1927 года Хармс записывает в дневнике, что Николай Клюев пригласил его и Александра Введенского "читать стихи у каких-то студентов. Но не в пример многим, довольно культурным".

Григорий Александрович Гуковский для студентов первого курса Института истории искусств — или как его иронично называли "институт испуганной интеллигенции" — решил провести расширенное заседание литературного кружка, которым руководил, а выступающими пригласил достаточно шумную группу Обэриу. Из обэриутов пришли Хармс и Введенский — идеологи и учредители. Выступление обэриутов пользовалось скандальным успехом, но то, что ребята были талантливы и даже очень, у Гуковского сомнений не вызывало. И он хотел в заключительном слове проследить развитие русской поэзии от Велимира Хлебникова до представителей новой группы.

Но из этого ничего не вышло.

Хармс и Введенский, опоздав на несколько минут, вышли на сцену, не снимая пальто. Не обращая внимания на притихших студентов, они продолжали о чем-то говорить, потом прикрепили к столу принесенные с собой лозунги: "Мы — не сапоги!", "Поэзия — это шкаф". Студенты явно ничего не понимали. Кто-то что-то крикнул. Хармс подошел к краю сцены и провозгласил литературный манифест группы.

— А теперь слушайте стихи и учитесь, — сказал он в заключение.

— Можно и конспектировать, — добавил Введенский.

Увидев одобрительный кивок Гуковского, студенты достали тетради, но в них не появилось ни одной строчки.

Введенский снял пальто, повернул стул спинкой к зрителям и сел верхом, а Хармс свой стул поставил на стол и не снимая шубы, взгромоздился на это сооружение. Достал из кармана очень большую трубку и начал ее раскуривать.

Введенский читал скучные и малопонятные стихи, причем казалось, что знаки препинания ему совершенно незнакомы. Он читал на одной ноте, словно смычком перепиливая надоевший всем контрабас:

нагая тень спустилась

выше руки устало все

дорога вдаль струилась

казалось воздух затвердев

вечерний начинает бег

береза стелется к земле…

Студенты сначала прислушивались, потом оцепенело сидели, непонимающе оглядываясь на Гуковского, а потом, не обращая внимания на монотонные звуки, которые доносились со сцены, начали перешептываться. Галдеж нарастал и, наконец, все перестали слушать.

Хармс слегка постучал палкой об стол. Раздался смех, кто-то возмущенно крикнул, засвистели. Хармс вскочил и стал бить палкой по столу:

— Саша, кончай читать, — и, обращаясь к залу, крикнул: "В таких бардаках я не выступаю".

Это вызвало взрыв возмущения. На сцену вылетел студент Векслер, сжимая кулаки, он закричал:

— Немедленно извинитесь! Ваше поведение оскорбляет наших девушек!

— Девушек??

В первом ряду сидела нежная, миловидная, пышноволосая брюнетка. Она с восторгом смотрела на бушующие страсти и улыбалась, а потом тихонько захлопала в ладоши.

Хармс и Введенский заметили ее, посмотрели друг на друга, и в один голос прошептали:

— Чур, моя!

Хармс сумел найти девушку в толпе и назначить ей на следующий день свидание. Это была сестра одного из первокурсников — Анна Семеновна Ивантер или, учитывая ее юный возраст, просто Нюра.

Весной того же года, в марте, Хармс и Введенский выступали в институте с "чинарской поэзией".

Хармс — чинарь-взиральник. Введенский — чинарь — авторитет бессмыслицы. Эти имена — выдумка Хармса, как бы означали участие поэтов в закрытом поэтическом союзе, шире — "в небольшом сообществе единомышленников и друзей".

Вечер прошел со скандалом. Наиболее эпатирующими оказывались обычно стихи Введенского, который при этом прекрасно умел вести диспуты.

С ними полемизировали члены ленинградской ассоциации пролетарских писателей: преподаватель политграмоты Иоффе и студент Железнов. А через несколько дней 3 апреля молодежная газета "Смена" поместила разгромную статью "Дела литературные" (о "чинарях"), в которой поэзия Хармса и Введенского подверглась разгрому. Но на этом Железнов не успокоился. Он ходил по факультету и собирал подписи под письмом в Союз поэтов.

Это был донос. Только время еще не подошло.

Однако Хармсу и Введенскому пришлось писать объяснение.

Весной 1929 года по Ленинграду были расклеены афиши с броским заголовком:

НАХЛЕБНИКИ ХЛЕБНИКОВА (первый рассказ отца)

Афиша сообщала, что в Троицком театре состоится литературный вечер со следующей программой: выступление профессора С.И. Бернштейна с докладом о фонетических особенностях поэтической речи Хлебникова, доклад Альвека "Нахлебники Хлебникова" и, в заключение, чтение стихов Туфанова и Альвека.

От афиши явно пахло скандалом. Задолго до начала небольшое помещение Троицкого театра было набито студентами-филологами до отказа. Билеты продавались только входные. Где сел, там и твое место. И явно билетов было продано больше, чем было этих самых мест.

Скромнейший Сергей Игнатьевич Бернштейн начал вечер своим докладом. Не все понимали суть его фонетических изысканий, но мы, студенты, чувствовали себя, как всегда на его лекции. После выступления вопросов не было. Все понимали, что это не главное.

За Бернштейном выступил Альвек с докладом о нахлебниках Хлебникова. Суть доклада сводилась к тому, что все: Асеев, Сельвинский, Хармс, а в особенности Маяковский — обворовывали доверчивого Велимира Хлебникова. Он манипулировал цитатами, ссылался на слова самого Хлебникова, но за всем этим крылась лютая ненависть, подогретая завистью ко всем поэтам.

Закончив доклад, Альвек сказал, что обсуждение доклада будет после чтения стихов и объявил выступление Председателя Земного шара Александра Туфанова.

АЛЕКСАНДР ТУФАНОВ (второй рассказ отца)

О Туфанове мы знали, что он работает счетоводом в домоуправлении и после смерти Хлебникова присвоил себе титул Председателя Земного шара. Так он именовался на афише.

Из-за кулис вышел Александр Туфанов, и вздох удивления прошелестел по залу. Перед нами появился маленький горбун, два горба — спереди и сзади. Весь он облачен в какой-то средневековый камзол, а рубаха кончалась кружевным жабо, обрамляющим бледное лицо. Длинные прямые волосы ниспадали на плечи. Пушистые усы и старомодное пенсне на черной ленточке, которую он то и дело поправлял.

И это Председатель Земного шара?

Но никто не засмеялся. Смешного не было, было как-то неуютно и жалко.

Он вышел с гармоникой в руках, сел на стул, короткие ножки не доставали до пола. Рядом с ним встала женщина с распущенными волосами, в сарафане и расшитом жемчугом кокошнике. Она тоже держала гармонь. В ней мы сразу узнали кассиршу, которая продавала билеты.

— Мы с женой, Марией Валентиновной, исполним мои стихи, — неожиданно высоким голосом начал Туфанов.

И вот под аккомпанемент двух гармоник они запели на манер русских северных сказателей его стихи. На бедную женщину было тяжело смотреть, так она смущалась оттого, что на нее уставились сотни глаз. Но когда она взглядывала на мужа, в ее взоре была не просто любовь, а восторг, восхищение почти религиозное.

После каждого стихотворения им хлопали из вежливости. Председатель величественно кланялся и снова начинал петь, переходя на речитатив. Все это было так далеко от нас, от наших взглядов, что и скандала устраивать не казалось возможным.

Но вот ушел со сцены и Председатель Земного шара, ушла и Председательница. Появился Альвек.

АЛЬВЕК (третий рассказ отца)

Об Альвеке мы слышали впервые. Это был нагловатого вида молодой человек, лет двадцати семи, не более. Жгучий брюнет с глазами гипнотизера. Когда он читал лекцию, то мотался по сцене, истерически выкрикивая слова.

Теперь он сообщил, что прочтет стихи, которые предварил эпиграфом из протопопа Аввакума. Стихи звучали так:

Я в каждой б… души не чаю…

Первая же строчка вызвала в зале что-то невероятное, стучали, кричали, визжали. Альвек поднял руку, подождал, пока установилась тишина, и прочитал:

Я в каждой б… души не чаю…

На девушек было занятно смотреть, они и смутились, и от души веселились: еще бы — такое не каждый день услышишь со сцены. Но когда Альвек в третий раз прочитал ту же строчку, раздались голоса:

— Ребята, у него кроме этого ничего больше нет.

Альвек махнул рукой и сказал:

— Не хотите слушать, не надо. Что вы скажете по существу вопроса? Перейдем к диспуту.

Несколько человек ринулись к сцене, но я опередил других и встал рядом с Альвеком. Был я моложе его, похлипче фигурой, но выше. Суть моего выступления сводилась к следующему — на базаре мелкий воришка, обокрав кого-нибудь, бросается бежать с криком: "Держи вора!" Так вот и Альвек, обкрадывающий память о Хлебникове, чтобы не быть пойманным, истошно кричит: "Нахлебники Хлебникова!"

Альвек, смерив меня презрительным взглядом, заявил:

— Кто еще хочет выступить? А этому недоноску я и отвечать не буду.

Из зала кричали:

— Сенька, дай ему в морду!

На сцену лезли желающие выступить. Я угрожающе шагнул в сторону Альвека. Он бросил в зал оскорбительную реплику, назвал всех "б… — недоносками" и убежал за кулисы. Увы, догнать его не удалось: Альвек удрал на заранее подготовленном извозчике. Не было нигде и Туфановых. Виктор Ивантер выразил сожаление, что Альвека ни разу не стукнули по морде. А один одессит бил себя по голове:

— Как я-то. Я не догадался, что надо занять все выходы, мы бы тогда не дали ему выручку увезти!

Много лет спустя я у букинистов разыскал томик стихов Альвека. Во время войны книжка у меня пропала. В памяти сохранилась только первая строчка:

— Я в каждой б… души не чаю…

Первое свидание

Нюра ждала Хармса около лестницы Думы. Он должен был подойти со стороны Дома книги. Хармс был необыкновенно педантичен и точен, если он назначил свидание на какое-то время, то можно было не сомневаться, что с первым ударом Думских курантов он склонится перед вами в изящном поклоне.

Нюра увидела, что толпа расступается, освобождая кому-то дорогу. Это шел Хармс. О том, как экстравагантно, броско и неожиданно одевался Хармс, написано много. Это интересно читать, можно образно представить и мило улыбнуться: "экий чудак-озорник" — короткие брюки, гольфы, английская куртка, белоснежная рубашка и красивый элегантно завязанный галстук. Котелок или кепи и трость, и прикрепленные на цепочке карманные часы размером с блюдце. Хармс всегда останавливался, чтобы взглянуть на циферблат. Гигантских размеров кривая трубка, и при всем этом невозмутимый, непроницаемый взгляд больших голубых глаз. Возвышаясь над окружающими, он не смотрел свысока, нет — он просто никого не замечал.

Хармс подошел к Нюре, улыбнулся, взял девушку под руку и куда-то повел… Нюра не могла поднять глаза, ночувствовала, что Хармс что-то говорит, однако не слышала, да и не могла слышать — ей казалось, что весь Невский, весь Литейный, весь Владимирский сбегаются и смотрят, тычут пальцами. Улюлюкают, не над ними, не над ним. А над ней. Было страшно до ужаса.

— Ну, как? — спросил Хармс.

— Что как? — пролепетала Нюра.

— Стихи.

— Я не слышала.

— Привыкай, Нюра, выше голову, — Хармс согнутым указательным пальцем приподнял ее подбородок. — Нос выше, вот так. Не забывай, что я Визирь Земного шара, а ты — при мне.

Он озорно рассмеялся, подхватил Нюру, завертел и потащил дальше, что-то напевая и размахивая тростью. Вдруг остановился.

— Знаешь, что? Конечно, не знаешь. Я написал пьесу. Ты будешь играть в ней главную роль. Ты — Елизавета Бам.

Вина я чашу подношу

К восторженным губам

И пью за лучшую из всех

Елизавету Бам.

Чьи руки белы и свежи

Ласкают мой жилет…

Елизавета Бам, живи,

Живи сто тысяч лет.

В тот же вечер Нюра познакомилась и с Александром Введенским.

Елизавета Бам

Первый и пока единственный раз спектакль играли 24 января 1928 года в Доме Печати, что на Фонтанке, в программе обэриутов "Три левых часа".

Час первый был поэтическим, обыгрывался лозунг, что "искусство это шкаф", выступали Хармс, Введенский, Заболоцкий, Вагинов, Бехтерев и другие поэты. На сцене стоял обычный платяной шкаф — через шкаф ходили, залезали наверх, сидели, прыгали и т. д. Второй час был отдан пьесе. Постановку "Елизаветы Бам" осуществили Бахтерев, Левин и Хармс. Героиню играла Нюра. Долго репетировали. Очень труден был вычурный, подчас несвязанный текст. В сюжет пьесы то и дело вклинивались посторонние темы, интермедии, не относящиеся, как казалось, к сюжету. На репетициях отрабатывалась динамика действия, а Хармс большое значение придавал выразительности отдельных фраз, в то время, как другие могли быть прочитаны монотонно. Почему именно так, а не иначе, было неясно, и тем труднее проходили репетиции.

Анна Семеновна вспоминает:

— В день спектакля я очень волновалась. Хармс все время был чем-то занят, забежав в гримерную, внимательно осмотрел мое коротенькое детское платьице, поправил бант и опять куда-то убежал. Александр, он играл в пьесе маленькую роль нищего, как мог успокаивал меня. Текст пьесы был жуткий. Хоть Хармс и репетировал отдельно со мной, но алогичность событий меня убивала. Например, ни с того, ни с сего я говорила: "Иван Иванович, сходите в полпивную и принесите нам бутылку пива и горох". А Иван Иванович отвечал: "Ага, горох и полбутылки пива, сходить в пивную и оттудова сюда". Я поправляла: "Не полбутылки, а бутылку пива, и не в пивную, а в горох идти".

На репетиции я нечаянно сказала "фасоль". Даня спокойно поправил: "горох" и добавил, что это принципиально. По ходу пьесы на сцену выносили полено и пилили его, а хор в это время пел:

Хоп, хоп

ногами,

закат

за горами,

облаками розовыми

пух, пух

паровозами

хук, хук

филина

бревно

распилено.

В то время, пока моя мамаша, так у Хармса, не мама, не мать, а мамаша что-то поет, я привязываю к ее ноге веревку со стулом. Кончив петь, мамаша уходила и волочила за собой стул. А папаша мой произносил такие афоризмы:

— Покупая птицу, смотри, нет ли у нее зубов. Если зубы есть, то это не птица.

И постоянно стучали в дверь:

— Елизавета Бам, откройте!

Это требование до сих пор звучит у меня в ушах.

— Почему я преступница?

— Потому что вы лишены своего голоса.

Много позже Хармс объяснил мне, что здесь перевертыш: преступники лишаются у нас права голоса, и таких перевертышей было много.

Зрители пьесу принимали плохо. К середине действия нас стали закидывать, видимо, заранее захваченными гнилыми овощами. В меня шмякнулся раскисший соленый огурец и платье потекло. Мы растерялись. Хармс из-за кулис умолял продолжать. Введенский прокричал публике, что скоро заканчиваем и просил собравшихся утихомириться. Кое-как довели пьесу до конца. Аплодисменты были жидкие. С киночаса многие ушли. А поздно вечером обэриуты собрались на срочное заседание. Они анализировали причину провала. В конце Хармс сказал:

— Подождите, нас поймут, а сыграно было великолепно.

Введенский, провожая Нюру домой, заметил:

— Даниил — мудрый судия.

Свадьба

Свадьба Александра и Нюры была обычной для того времени, но ребята расцветили ее, как смогли. Саше было — 23, а Ане — 21. Мир улыбался им. Нюра просыпалась и засыпала с шуткой, и вихрь ее дней был заполнен смеющимися лицами, искрометными парадоксами и афоризмами, стихотворными дуэлями, беззаботностью. И каждый день был неповторимым. Днем Даня, Саша и Аня сходили в ЗАГС. На вопрос регистраторши, как фамилия невесты, Введенский изобразил на лице испуг, сделал вид, что не знает и стал спрашивать у Хармса. Тот недоуменно пожал плечами, чем ввел в замешательство официальное лицо.

— Сколько вы знакомы? — грозно спросило лицо.

Введенский стал подсчитывать, что три дня на этой неделе, да на той… кажется, один. Хармс замахал руками и завопил, что на этой неделе один день…

— Да они смеются, — развеселилась Нюра.

— Нашли место для шуток, — официальное лицо было рассержено.

Когда настала очередь уплаты гербового сбора, начались тревожные поиски денег во всех карманах. У Хармса их было великое, но медное множество. С горем и смехом пополам наскребли мелочью необходимую сумму. Пересчитывая и сбиваясь, наконец, отдали регистраторше. Потом, уже на улице Хармс заявил, что он сжулил и на сэкономленные деньги попросил купить ему лишнее пирожное.

Наконец, была произнесена долгожданная фраза:

— Брак считается состоявшимся! К заведующему за подписью и печатью!

Дома, выяснив, чего не хватает для свадебного ужина, Нюра помчалась в магазин. А Хармс и Введенский решили разукрасить комнату — стали рисовать на стенах картины о счастье влюбленных: восходящее солнце освещало счастливую пару, а ниже стилизованные молодожены сплелись в нежном поцелуе… печатными буквами Хармс вывел:

Единожды одна -

На век — твоя жена!

А Введенский сбоку приписал:

Любовь не учат в школе -

Детишек нам поболе.

Вскоре после свадьбы Нюры и Александра Хармс выпустил свою первую детскую книжку. Он подарил ее друзьям с такой надписью: "Не скажу ВАМ до свиданья, получу сполна с ВАС дань я, остаюсь ВАШ верный Даня.1928".

Случаи

Когда собирались дома у Михаила Кузьмина, обычно пели "Боже царя храни". Монархизм Введенского был довольно своеобразным — он говорил, что при наследственной власти у ее кормила случайно может оказаться и порядочный человек. Нюра прекратила шатания и разброд.

— Или я, или они, — сказала она Александру.

Он не спорил.

В это время Хармс разошелся с Эстер, и с Конюшенной, где они жили, переехал на Надеждинскую. Он писал:

все все все деревья пиф

все все все каменья паф

вся вся вся природа пуф

все все все девицы пиф

все все все мужчины паф

вся вся вся женитьба пуф

все все все славяне пиф

все все все евреи паф

вся вся вся Россия пуф

Хармс часто заходил по вечерам в бильярдную Дома печати. Он выделался подчеркнутой изысканностью и тщательностью в одежде, и резко отличался от большинства завсегдатаев. Хармс играл на бильярде легко, элегантно и непринужденно. Казалось, он раскатывал и скатывал шары, как слова, а круглые и звонкие слова посылал, как шары, на место метким прицельным ударом кия. В бильярдной его называли не иначе, как Мистер-Твистер. Много позже это имя использовал С. Маршак для своего персонажа.

Американские горы

Народный дом на Кронверском проспекте недалеко от дома на Съезжинской, где жил Введенский, был излюбленным местом гулянья студентов и людей попроще. Там высились два огромных театральных здания, ресторан, кафе, закусочные и всевозможные аттракционы, силомеры, тиры с призами, комнаты смеха. Из аттракционов огромным успехом пользовались Чертово колесо и Американские горы. Смех доносился со всех сторон. Но особенно визжали на горках. Ощущение было сильное, вагонетки летели вверх, а потом сразу падали вниз и, почти перевернувшись, куда-то вбок. Визг стоял такой, что в студенческом общежитии напротив заниматься было невозможно. Сидели в вагончиках по два человека на скамейке. Самые страшные места были первые и последние.

Хармс и Введенский любили приходить компанией и таскать сюда девчонок. Наиболее интересно было заманить девушек, которые не знали, что это такое. Прелесть кататься в воплях и визге сидящей рядом спутницы. После "американки" Александр приглашал обычно всех в тир, метко стрелял, брал призы и тут же раздаривал выигранные самовары, куклы, вазы, а то и бутылки шампанского. Потом все шли перекусить в ресторан Народного дома. Девушкам не полагалось знать, что платил в ресторане тот, чья спутница вела себя на горках тише других. Хармс всегда был в выигрыше. Девушки, с которыми приходил Хармс, оглашали воплями и визгом Петроградскую сторону.

Фокусы

Хармс умел и любил показывать фокусы. Нехитрый реквизит у него всегда был с собой, а показ Даниил начинал без рекламы и объявлений, что это фокус, а просто так, в процессе разговора. Что-то доставал, предлагал посмотреть, а когда собеседник протягивал руку, чтобы взять предмет, тот бесследно исчезал, причем куда и как, было совершенно неясно.

— Мне бы овладеть этим искусством, — сокрушался Введенский, — как бы я играть в карты стал!

Коронным номером Хармса был фокус с блестящим шариком. Шарик появлялся на ладони, потом пропадал, но после взмаха оказывался между пальцами. Хармс дул на шарик и он раздваивался. Взмах руки — и между пальцами три шарика. Даниил показывал всем другую пустую руку, накрывая ею шарики. Пас — и на ладони лежит большое куриное яйцо. Даня поднимает яйцо к зрителям, а зрители обычно обступали его со всех сторон, на глазах у всех разбивает, очищает от скорлупы, достает из кармана солонку и… медленно жуя, съедает. Казалось бы, фокус показан полностью, но Хармс пристально смотрит на свою левую руку и делает вращательное движение большим пальцем. Резко правой он хватает большой палец и отрывает его. На руке четыре пальца, а оторванный отправляется в рот, и Даня жует так же долго, как яйцо. Эффект был потрясающий. Но что-то мешает Хармсу, он открывает рот и вынимает … блестящий шарик.

ЕЖ и ЧИЖ

В 1928 году начал выходить детский журнал "Еж". А еще через два года появился второй журнал — "Чиж" — для самых маленьких. Расшифровывались названия так: "Еж" — ежемесячный журнал, а "Чиж" — чрезвычайно интересный журнал, или "читайте интересный журнал".

Детский отдел редакции занимал три комнаты на пятом этаже "Дома Книги" — здании бывшей компании "Зингер". В большой комнате тесно стояли столы редакторов. Вторая комната была отдана художникам, а маленькая, угловая, стала кабинетом С. Маршака. Редакция детских журналов располагалась в комнате рядом. Загруженный работой, Маршак не мог уделить много внимания журналам, и настоящими хозяевами журналов стали Шварц и Олейников. Сочетание "Шварц и Олейников" воспринималось, как "Салтыков-Щедрин".

В 1922 году из Ростова с экспериментальным театром в Петроград приезжают Евгений и Антон Шварцы, двоюродные браться, но спектакли успеха не имели, и труппа распалась. Евгений сближается с театром Брянцева, некоторое время работает секретарем у Чуковского. И пишет.

Л. Пантелеев рассказывает: "Евгений Львович писал не только сказки и рассказы, не только пьесы и сценарии, но и буквально все, о чем его просили: и обозрения для Аркадия Райкина, и подписи под журнальными картинками, и куплеты, и стихи, и статьи, и цирковые репризы.

— Пишу все, кроме доносов, — говорил он.

Шварц привез Олейникова с Украины, где тот работал в редакции "Забой". Перед отъездом Николай Макарович побывал в родном сельсовете и получил там справку:

Справка

Сим удостоверяется, что гр. Олейников Николай Макарович действительно красивый.

Дана для поступления в Академию художеств.

Печать и подпись.

Олейников уверил председателя сельсовета, что без такой справки его в Академию не примут. Председатель внимательно посмотрел на него, махнул рукой, сплюнул и подписал.

"Олейникову свойственна была страсть к мистификации, к затейливой шутке. Самые несуразные и причудливые вещи он говорил с таким серьезным видом, что люди мало проницательные принимали их за чистую монету. Олейникова и Шварца прежде всего сблизил юмор, и очень разный у каждого, и очень родственный. Они любили смешить и смеяться, они подмечали смешное там, где другим виделось только торжественное и величественное. Юмор у них был то конкретный и бытовой, то пародийный и эксцентричный, вдвоем они поражали неистощимостью своих шуток, с виду очень простых и веселых, но, если посмотреть внимательнее, то порой захватывало дух от их печальной многозначительности" (Николай Чуковский).

Случаи

Пьеса В.Хлебникова "Ошибка смерти" была поставлена в Ростове и шла только один раз в присутствии автора. Одного из гостей играл Евгений Шварц.

Летом 1921 года в Ростове был организован студенческий театр малых форм. Евгений Шварц выступал в роли конферансье. Он сочинял маленькие сценки и сам же их исполнял. В экспериментальном театре Шварц играл Звездочета в "Незнакомке" Блока, Сальери в "Маленьких трагедиях" Пушкина, Понтия Пилата в "Сказании об Иуде, принце Искариотском" А. Ремизова.

Перед отъездом из Ростова на вопрос: куда и зачем он едет, ответил:

— Завоевывать Питер, да и всю Россию.

Корней Чуковский рассказывал: "Когда меня, как детского писателя, порицали за то, что в моих сказках нет актуальной тематики, Олейников пришел мне на помощь, написав мне две образцовые строчки и порекомендовав мне писать именно в этом духе:

ДЕТСКИЕ СТИХИ

Весел, ласков и красив

Зайчик шел в коператив.

Н.Олейников

25/IV — 1926 г.

Самуил Маршак выдал замечательный экспромт, который включен в его собрание сочинений:

Берегись

Николая

Олейникова,

Чей девиз:

Никогда

Не жалей никого.

"Маршак — поэт для взрослых, которые думают, что он поэт для детей" (Н. Олейников, 1930).

ГРУНЯ

Секретарем редакции служила прехорошенькая Генриетта Давыдовна Левитина. Олейников дурачился, и много веселых стихов подарил Генриетте, или, как ее ласково называли, — Груне.

Я влюблен в Генриетту Давыдовну,

А она в меня, кажется, нет.

Ею Шварцу квитанция выдана…

Мне квитанции, кажется, нет.

Ненавижу я Шварца проклятого,

По котором страдает она

За него, за умом небогатого

Замуж хочет, как рыбка она…

В другом стихотворении:

Вот ты сидишь сейчас в красивом платьице,

И дремлешь в нем, а думаешь о нем,

О том, который из-за Вас поплатится -

Он негодяй и хам

(его мы в скобках Шварцем назовем)…

Евгений Шварц добродушно улыбался и отвечал другу:

О, Груня, счастья вам желая,

Хочу я вас предостеречь:

Не верьте страсти Николая

Он в сети хочет вас завлечь.

Ведь он — одни слова пустые,

Туман… да волосы густые.

Однажды Хармс принес два конверта и попросил Генриетту один отдать Олейникову, другой — Шварцу.

— Кому какой, Даня?

— Это безразлично, но если они меня будут спрашивать, то запомни, что меня здесь не было, и буду не ранее, чем через неделю.

Как обычно Олейников и Шварц ввалились в комнату вместе, причем их голоса были слышны задолго до их появления.

— Это вам, — невозмутимо сказала Генриетта и передала конверты.

Шварц прочитал и расхохотался. Олейников протянул ему свое послание. Содержание писем было одинаковым:

Пусть Коля и Женя

Помрут от тоски -

Я Даню люблю -

До гробовой доски.

Груня

Много-много лет спустя Евгений Львович Шварц в книге воспоминаний записал: "Мой лучший друг и закадычный враг Николай Макарович Олейников".

НАТАЛИ

Милая Груня была не единственной девушкой в редакции, вокруг которой скрещивались поэтические шпаги. Наташа Болдырева — литературный редактор журналов "Чиж" и Ёж" была объектом номер два, правда, здесь друзья не поносили друг друга от ревности, а изливали свои чувства и воспевали любовные страдания.

Николай Заболоцкий писал ей:

Наталья, милая Наталья,

Скажу ли просто: "Натали?"

У ваших ног каналья

С глазами полными любви!

Николай Олейников подыгрывал ему:

Икра твоя роскошная,

Но есть ее нельзя,

Ее лишь трогать можно,

Безнравственно скользя.

Икра твоя гнездится

В хорошеньких чулках,

Под платьицем из ситца.

Скрываясь, как монах.

Монахов нам не надо

Религию долой!

Для пламенного взгляда

Икру свою открой!

Хармс был компанейским парнем и не мог не принять участия:

Твой стан и ножки Афродиты -

Довели меня до точки.

Подожди, не уходи ты,

Дай, прочесть любви мне строчки.

В редакции всегда было шумно. Смеялись до слез, выходили без сил на лестничную площадку, чтобы отдышаться.

СЛУЧАИ

Евгений Шварц безрезультатно ухаживал за Гаяне Халаджиевой, маленькой, стройной девушкой. Она долго противилась ухаживаниям Шварца, долго не соглашалась выйти за него. Однажды в конце ноября, поздно вечером шли они в Ростове по берегу Дона, и он уверял ее, что по первому слову выполнит ее любое желание.

— А если я скажу: "Прыгни в Дон? — спросила она.

Он немедленно перескочил через парапет и прыгнул с набережной в Дон, как был — в пальто, в шапке, в калошах. Она подняла крик, и его вытащили. Она вышла за него замуж.

Хармс шел со Шварцем по Дворцовой набережной, дул холодный ноябрьский ветер, Нева уже покрылась льдом:

— А я бы тоже мог прыгнуть, — задумчиво сказал Хармс.

— Но тебе же не 18…

— Ну и что… было бы для кого.

Отдел рекламы конфетной фабрики им. Самойлова обратился с просьбой к Олейникову написать стихи для фантика карамели "ЕЖ". Олейников согласился:

Утром съев конфетку "Еж",

В восемь вечера помрешь!

Рассказывая об этом случае Хармс обычно добавлял:

Ну а съев конфетку "Чиж",

К праотцам вмиг улетишь!

ВЕСЕЛЫЕ ЧИЖИ

В первый номер журнала "Чиж" Маршак решил включить стихотворение о веселых и озорных чижах. Писали вдвоем: Хармс и Маршак. Даниил решил использовать мотив алегретто из Седьмой симфонии Бетховена, которое любил напевать, Маршак согласился. Работа спорилась, и неугомонные чижи поселились в сорок четвертой квартире. Художник-иллюстратор Борис Семенов рассказывает, что когда песня была дописана, чижи уложены спать, и Хармс уходил от Маршака домой, то остановился в дверях, лукаво посмотрел на Маршака, и вдруг пропел:

Лежа в постели,

Дружно свистели

Сорок четыре веселых чижа!

Не могли чижи так просто взять и заснуть. Несмотря на поздний час, пришлось садиться и дописывать. Естественно, что ни Евгений Шварц, ни Николай Олейников не могли остаться в стороне и не разделить славу друга. И вот однажды, когда было особенно многолюдно в редакционной комнате и пришел Хармс, Николай Макарович отвел его в сторонку и громким шепотом сочувственно спросил:

— А что случилось в сорок четвертой квартире с чижами?

— Что случилось? — переспросил Хармс, не вполне понимая, о чем его спрашивают.

— Как? Ты не знаешь? Говорят, чижи все заболели. Вот послушай:

-

Жили в квартире

Сорок четыре,

Сорок четыре тщедушных чижа:

Чиж — алкоголик,

Чиж — параноик,

Чиж — шизофреник,

Чиж — симулянт,

Чиж — паралитик,

Чиж — сифилитик,

Чиж — маразматик,

Чиж — идиот.

Хармс побледнел. Шутки — шутками, но такого он от друзей ожидать не мог. Но уже через минуту он присоединился к всеобщему хохоту.

ОСА

В одном из номеров "Ежа" напечатано предложение Корнея Ивановича Чуковского учиться писать стихи. Он поместил начало:

Залетела в наши тихие леса

Полосатая, ужасная оса…

Укусила бегемотицу в живот,

Бегемотица…

И просил ребят продолжить, так как сам выдумать дальше ничего не смог. В редакцию начали поступать письма. Олейников, Шварц, Хармс тоже решили учиться писать стихи. Как-никак учитель был маститый.

Окончание строфы: "Бегемотица от ужаса ревет," — напрашивалось само собой. Но Хармс запротестовал и сказал, что от ужаса будет реветь кто-то другой. Посыпались предложения, и через полчаса упорного коллективного творчества родилось стихотворение:

Залетела в наши тихие леса

Полосатая, ужасная оса…

Укусила бегемотицу в живот.

Бегемотица в инфаркте. Вот умрет.

А оса уже в редакции крутится -

Маршаку всадила жало в ягодицу.

И Олейников от ужаса орет:

Убежать на Невский Шварцу не дает.

Искусала бы оса всех не жалея -

Если б не было здесь автора Корнея.

Он ногами застучал:

На осу он накричал:

"Улетай-ка вон отсюда ты, оса,

Убирайся в свои дикие леса.

А бегемотица лижет живот,

Он скоро, он скоро, он скоро пройдет.

Недели через две в редакцию зашел Корней Иванович:

— Есть ли для меня письма?

— Есть, есть, — Шварц передал ему стопку листков, подложив и их сочинение.

Чуковский просматривал странички, исписанные детскими почерками

— Молодцы, молодцы ребята.

Наконец, дошел до последнего. Прочитал, рассмеялся:

— Я всегда знал, что из талантливых ребят вырастают талантливые дяди.

СЛУЧАИ

В каждом журнале есть малые формы литературы. Это реклама. Вот так Хармс популяризирует журнал:

Заявляет

Чиж

Чижу:

Ты летишь.

А я лежу,

Ты живешь

В лесу на елке

Я живу

На книжной полке.

До чего дошли ежи!

Стой, хватай, лови, держи!

Еж решился на грабеж,

Чтоб купить последний "ЕЖ".

В редакцию пришло разгневанное письмо. Мол, журнал призывает к разбою и грабежу. Шварц ответил лаконично: "Вы полностью правы, но чтобы грабежа и разбоя не было, подпишитесь на журнал "Еж" заранее".

Факты с уточнениями

В редакционной комнате "Ежа" и "Чижа" было шумно. Готовился к выпуску очередной номер журнала. Евгений Шварц предложил с нового года ввести раздел "Известные исторические факты с уточнениями".

— Что это за уточнения? — спросил Олейников.

— Ну, это то, без чего не было бы фактов, — не очень уверенно ответил Шварц, — лучше мы с Шурой расскажем вам по истории и все будет ясно. Хотите?

Рассказчиком Шварц был прекрасным:

— Однажды осенью 1665 года Исаак Ньютон решил погулять в парке Кембриджского университета. Он надел котелок, взял трость, отворил калитку и хотел было выйти на улицу, как вдруг, мимо него с воем пронесся огромный кот. "Плохое предзнаменование, посижу-ка я лучше в своем саду", — подумал великий физик, механик, астроном и математик. Он сел на скамью, стоящую под яблоней, снял котелок и хотел было вздремнуть, так как участие в многочисленных комиссиях измотало его, но в этот момент созревшее полное яблоко свалилось ему на голову. Сна как не бывало.

Ньютон задумался о коте, о ноющей шишке, об упавшем вниз, именно вниз яблоке и… открыл Закон всемирного тяготения.

Евгений Шварц выдержал паузу, посмотрел на смеющихся и совершенно серьезно заметил:

— Так вот уточнение состоит в том, что не яблоко, как считают все, послужило первопричиной величайшего открытия, а… промчавшийся мимо кот. Вот и все.

— И много у тебя таких историй? Если в каждом журнале размещать по одной, то на годовой комплект хватит?

— Думаю, что да. Следующую историю расскажет Введенский.

Александр встал и с непроницаемым видом начал:

— Однажды Архимед, сын Фадия, живший очень давно, в жаркий летний день решил выкупаться в Эгейском море. Он надел плавки, сандалии, хитон, отворил калитку и хотел было выйти за ограду, как вдруг мимо него с визгом промчался кот. "Боги Олимпа не советуют мне сегодня купаться в море, приму-ка я лучше ванну", — решил великий математик и механик. Он приказал рабу наполнить ванну до краев, сбросил хитон и, сделав разминку, прыгнул в ванну. Вода выплеснулась и залила все лежащее рядом. Архимед очень расстроился, он стал рассуждать о коте, о промокших сандалиях и хитоне, о жене, которая до вечера будет его бранить, попытался связать все в единое целое и… открыл Закон, который и поныне называют Законом Архимеда.

Это вторая история, в которой уточняется, что не переполненная ванна послужила причиной знаменитому Сиракузцу, выскочить из дома в чем мать родила и с криком "Эврика" мчаться по улице, а, как уже всем понятно, перебежавший дорогу кот.

— А остальные ваши истории с уточнением такие же?

— Примерно, — вздохнул Евгений Шварц.

— Я тоже могу рассказать одну не менее забавную историю, — неожиданно для всех предложил Яков Перельман.

Огорченный Евгений Львович оживился:

— Конечно, расскажи. Это так интересно.

— Однажды, ранней весной 1905 года, Альберт Эйнштейн решил покататься на велосипеде по улицам родного Цюриха, — начал Яков Исидорович.

Все присутствующие в комнате уже стонали от хохота. Серьезным оставался только Олейников.

— И при выходе из дома ему перебежал дорогу кот, задрав хвост?

— Нет, у меня другой поворот событий.

— Кошка?

— Да, но кошка не перебежала дорогу, а спала у великого математика и философа на коленях, и ему не хотелось ее тревожить. Он поглаживал кошачью шерстку, запуская пальцы в маленькое пушистое тельце и думал: "Вот сидим мы в этом уютном кресле, и вместе с домом, городом и милой Швейцарией, вместе с Землей вращаемся вокруг оси и вокруг Солнца, а Солнечная система вращается и куда-то мчится вместе с галактикой, а если бы я ехал на велосипеде, да еще разглядывал окрестности…" Теоретик гладил и гладил свою старую любимую кошку, все думал и думал… и придумал Теорию относительности. А свершись велосипедная прогулка, Эйнштейну пришлось бы думать о правилах дорожного движения.

Поддержка Перельмана очень обрадовала Евгения Шварца.

— И вообще, — подытожил он, — заслуга в открытии специальных, общих и всеобщих законов принадлежит кошке. Помещать будем?

— Я не сомневаюсь, что и эта кошачья идея не обошлась без участия твоего знаменитого котика, — Николай Макарович обернулся к Введенскому: " Шура, в одном ты не прав — плавок у Архимеда быть не могло."

Известные исторические и научные данные с уточнением напечатаны не были — началась борьба с суевериями.

В декабрьском номере "Чижа" за 1931 год помещено стихотворение А. Введенского:

Не позволим

не позволим

мы рубить

молодую елку,

не дадим леса губить,

вырубать без толку.

Только тот, кто друг попов,

елку праздновать готов.

Мы с тобой — враги попам,

рождества не надо нам.

Какие уж тут были перебегающие дорогу коты.

Утренний чай

Рабочий день в редакции начинался с заварки чая. Священнодействовали женщины. Во время чаепития обычно кто-нибудь из присутствующих рассказывал какую-нибудь забавную историю из своей жизни, но обязательно правдивую. Это было вроде утренней зарядки.

Из истории Евгения Шварца:

Мне было восемнадцать, а ей еще меньше. Была она очень хорошенькая и очень-очень маленькая. Отношения у нас были самые дружеские. Встречались не часто, а когда виделись — много говорили о литературе, о стихах, которых она знала множество.

История эта произошла на огромном лугу в пойме Дона, между Ростовом и Нахичеванью. По воскресным дням этот луг был местом прогулок.

Пришли мы с Анечкой. Была она в красненьком платьице. Народу собралось еще не очень много. Вдруг среди гуляющих началась паника, визг, смех. В чем дело? Молоденький бычок, даже еще теленок, но уже с заметными рожками бегал, как может бегать только молодое существо без всякой цели, бросался на гуляющих, те разбегались… Теленок резвился, резвились и гуляющие. И вот в поле зрения бычка попало красненькое платьице Ани. Он остановился и, нагнув голову, пошел в ее сторону. Аня повернулась к бычку спиной и медленно начала уходить. Рогатая скотина также медленно пошла за ней. Аня прибавила шаг, бык тоже. Я побежал за ними.

Для гуляющих это еще одно развлечение. Стали давать советы: "Хватай за хвост", "Подставь ножку!". Какая-то мощная компания остановилась и запела: "Тореадор, смелее в бой!" Им смешно, а мне не до смеха. Догнал Аню, кричу ей:

— Скорее снимай платье, бросай его!

— Ты что, с ума сошел? — сверкнула глазами и побежала еще быстрее.

Так мы втроем добежали до железнодорожной насыпи, взбежали на нее и помчались по шпалам. Бычку по шпалам оказалось труднее бежать, но он все-таки неотвратимо настигал. Наконец, я увидел забор чьего-то дома. Схватил Анечку за руку, а она уже из последних сил бежала. Слетели мы с насыпи, подбежали к забору, я поднял ее и почти перекинул через забор, а сам остался наедине с быком.

Тот подошел, посмотрел на меня, и, как потом уверяла Аня, плюнул и пошел прочь. Вот и все.

Из истории Даниила Хармса:

Были мы с Шурой как-то в цирке. Там среди разных номеров выступал стройный юноша, пролезавший в немыслимо маленькое отверстие. На другой день мы были у Шварцев, и я рассказал им об этом.

— Я не могу понять, чему ты удивляешься, — смеялся Шварц, — ведь и ты при твоей худобе можешь пролезть во что угодно.

— Ну, ему это слабо сделать, — подначивал Шура. И тут же предложил пролезть сквозь спинку стула.

— Нет, не слабо, — сказал я и, не долго думая, просунул голову, руки, протиснул плечи в отверстие спинки стула, пролез еще чуть-чуть и застрял. Я вздохнул. Но это дало лишь возможность стащить с меня рубашку и майку. Стул тянут вверх, меня тянут вниз — все без толку. Евгений сжимает мне бедра, а Шура, вывинчивая, пытается стянуть стул, но не тут-то было. Бьемся с час. Я взмолился:

— Распилите спинку.

Шварцы не согласны. Особенно Екатерина Ивановна, мама Шварца. Ей стул жалко.

— Мы вас дня два-три кормить не будем, стул сам сползет, — говорит она.

— А как я спать буду?

— Ребята, давайте смажем его маслом, — предлагает Александр.

Принесли подсолнечное. Стали смазывать, но… все без толку. Тут Евгений с Шурой о чем-то пошептались, и, не сказав ни слова, ринулись ко мне. Один схватил стул за ножки, а другой стал щекотать меня. Я закрутился, завертелся, пытаясь увернуться и… каким-то образом выскочил из стула.

Так хозяева заставили меня очищать стул от масла.

Из истории Александра Введенского:

Ехал я поздно вечером домой на трамвае. Зачитался, а билет взять забыл. И вдруг, еще на Садовой — шлеп — меня по плечу контролер:

— Ваш билет…

Я даже не очень соображаю, что делаю, хлопаю себя по губам и по уху и мотаю головой. Вагон не очень полон, кто-то догадался:

— Он глухонемой.

Контролер достает карандаш, листок бумаги и пишет: "Платите штраф или предъявите билет". Пишу в ответ: "Нет ни денег, ни билета". А он снова пишет: "Предъявите документ". А у меня действительно с собой никаких документов. Развожу руками. "Придется пройти в милицию!" Тут народ заступаться начал:

— Чего, дескать, привязался к несчастному. И без того, видишь, Богом обиженный.

В общем, устыдили контролера. Он махнул рукой и вышел из вагона, а я оказался темой для общей беседы.

— Ты глянь, глухонемой, а грамотный, книжку читает.

— Ну, говорят, такие даже университеты кончают.

— Нет! Этого быть не может, они, если и не идиоты, но большого ума тоже нет.

— Да, перестаньте вы, говорят, они по губам понимать умеют, а вы его идиотом обозвали.

И на каждой остановке всем вновь входящим рассказывают обо мне. Большинство жалеет. Молодой, симпатичный, а калека. Некоторые находят, что все-таки лицо тупое.

Подъезжаю к своей остановке. Оборачиваюсь ко всем и говорю:

— Кондуктор, это Народный дом, да?

Очень жалел, что не слышал, что говорили в трамвае, когда меня уже там не было.

Г. П. Макогоненко. …Из третьей эпохи воспоминаний

Есть три эпохи у воспоминаний.

. . . . . . . . . . . . . . . . .

И нет уже свидетелей событий,

И не с кем плакать, не с кем вспоминать...

Анна Ахматова

Я не принадлежал к числу близких и многолетних друзей Анны Андреевны Ахматовой, и эти воспоминания о ней пишу по настойчивой просьбе дорогих мне людей. Обстоятельства ленинградской блокады и события первый послевоенных лет, когда я неоднократно встречался с Анной Андреевной в литературном и дружеском кругу, сблизили нас.

В трудные сороковые годы я оказался непосредственным свидетелем ее литературных и общественных выступлений, был посвящен в некоторые творческие замыслы поэта, имел возможность видеть бедственные условия ее жизни и исполненное высокого человеческого достоинства поведение перед лицом беспримерных испытаний. Гражданский долг обязывает меня свидетельствовать о живых связях Ахматовой с ее временем.

1

27 августа 1941 года в Ленинград прибыл последний поезд с Большой земли. Через несколько дней председатель Ленинградского радиокомитета получил указание из Москвы начать передачи о положении блокадного города.

Организовать эти передачи было поручено мне – в то время редактору литературно-драматического отдела радиокомитета. Решено было, что выступать будут фронтовики – бойцы и командиры подразделений, летчики и артиллеристы, партийные работники, рабочие и работницы, домохозяйки (они состояли в отрядах ПВО и охраняли город от пожаров). Первая передача состоялась 6 сентября.

Для того чтобы исторически точно понять и оценить характер этих выступлений, и не только с нравственной, но и с гражданской, политической точки зрения, должно представить себе военную ситуацию в сентябре – октябре 1941 года. На протяжении всего сентября город жил под угрозой вторжения врага. 2 сентября было проведено первое снижение норм продажи хлеба. Через десять дней последовало второе снижение продовольственных норм. 16 сентября газета "Ленинградская правда" вышла с передовой статьей под грозным названием: "Враг у ворот!" Текст этот перепечатан в листовках, которыми был оклеен весь город. Ленинградцам сообщалась суровая правда: "Над городом нависла непосредственная угроза вторжения подлого и злобного врага. Ленинград стал фронтом".

Грозное время испытывало людей. Скажу честно: смертельная опасность некоторых пугала. И этого тоже не надо забывать. С подобными людьми я дважды (к счастью, только дважды!) столкнулся при переговорах об их выступлении по радио – с одним известным ученым и одним крупным театральным режиссером. Приглашение в обоих случаях было остановлено вопросом: передача эта будет транслироваться только для Ленинграда? На мой наивный, почти восторженный ответ: "Нет! Что вы! Это передача в эфир на всю страну" – я получил отказ от выступлений. Что же это такое? Боялись, что их услышат фашисты?.. До сих пор страшно вспомнить об этих отказах...

После этих двух происшествий я и обратился к Шостаковичу и Ахматовой. Дмитрий Дмитриевич немедленно согласился и выступил в знаменательный день 16 сентября ("Враг у ворот!"). В передачах на страну мы обязаны были говорить народу самую важную, самую правдивую информацию о ленинградцах – живы, держимся, победим.

Шостакович говорил о своей работе: "Час назад я закончил вторую часть своего нового симфонического произведения. Если это сочинение мне удастся написать хорошо, удастся закончить третью и четвертую части, то тогда можно будет назвать это сочинение Седьмой симфонией... Я сообщаю об этом для того, чтобы радиослушатели, которые сейчас слушают меня, знали, что жизнь нашего города идет нормально... Все мы сейчас несем свою боевую вахту..."

...В августе 1942 года Анна Ахматова, живя в Ташкенте, писала "Поэму без героя". В первом варианте поэма кончалась рассказом о том, как в сентябре, когда автор улетал из Ленинграда, была вывезена композитором и Седьмая симфония. Все вы мной любоваться могли бы,

Когда в брюхе летучей рыбы

Я от злой погони спаслась,

И над Ладогой, и над лесом,

Словно та, одержимая бесом,

Как на Брокен ночной неслась.

А за мною, тайной сверкая

И назвавши себя – "Седьмая",

На неслыханный мчалась пир...

Притворившись нотной тетрадкой,

Знаменитая ленинградка

Возвращалась в родной эфир.    После выступления Шостаковича я с той же просьбой обратился к Анне Ахматовой. Почему к Ахматовой? Конечно, читавших ее стихи было мало. Но, как это ни покажется парадоксальным, она была известна! У нее было имя, впаянное в историю – историю русской культуры, историю русской литературы. Ее имя было связано с Ленинградом. Именно потому я был уверен, что ее голос из осажденного города прозвучит авторитетно.

Эту мою убежденность подтверждало и стихотворение Ахматовой, написанное сразу после начала войны. Еще в июле Ольга Берггольц, близко знавшая Анну Андреевну, придя в радиокомитет, рассказала, что была у Ахматовой и она прочитала ей "Клятву":

И та, что сегодня прощается с милым, –

Пусть боль свою в силу она переплавит.

Мы детям клянемся, клянемся могилам,

Что нас покориться никто не заставит!

В конце сентября я посетил Анну Андреевну. Она была нездорова, но приняла меня. Приглашая ее выступить по радио на всю страну, я рассказал, какую цель преследуют подобные передачи. Выслушав меня, Анна Андреевна ответила:

– Я благодарю за приглашение и обязательно выступлю. Только мне трудно сейчас добраться до Манежной (Дом радио размещается на углу Манежной и Малой Садовой. – Г. М.).

Мы договорились записать ее в квартире. В назначенный день я, занятый другими срочными передачами, просил Ольгу Берггольц поехать со звукооператором. К тому же, думал я, Анна Андреевна будет чувствовать себя свободнее с близким ей человеком. Выступление было передано в Москву, оттуда на всю страну. Ленинград в дни смертельной схватки с врагом говорил и голосом Ахматовой

Напоминаю начало этого обращения к соотечественникам: "Мои дорогие согражданки, матери, жены и сестры Ленинграда! Вот уже больше месяца, как враг грозит нашему городу пленом, наносит ему тяжелые раны. Городу Петра, городу Ленина, городу Пушкина, Достоевского и Блока, городу великой культуры и труда враг грозит смертью и позором. Я, как и все ленинградцы, замираю от одной мысли о том, что наш город, мой город может быть растоптан. Вся жизнь моя связана с Ленинградом – в Ленинграде я стала поэтом, Ленинград стал для моих стихов их дыханием... Я, как и все вы сейчас, живу одной непоколебимой верой в то, что Ленинград никогда не будет фашистским. Эта вера крепнет во мне, когда я вижу ленинградских женщин, которые просто и мужественно защищают Ленинград и поддерживают его обычную, человеческую жизнь... Наши потомки отдадут должное каждой матери эпохи Отечественной войны, но с особой силой взоры их прикует ленинградская женщина, стоявшая во время бомбежки на крыше с багром и щипцами в руках, чтобы защитить город от огня; ленинградская дружинница, оказывающая помощь раненым среди еще горящих обломков здания... Нет, город, взрастивший таких женщин, не может быть побежден. Мы, ленинградцы, переживаем тяжелые дни, но мы знаем, что вместе с нами – вся наша земля, все ее люди. Мы чувствуем их тревогу за нас, их любовь и помощь. Мы благодарны им, и мы обещаем, что мы будем все время стойки и мужественны..."

В последние дни сентября 1941 года тяжело больную А. Ахматову вывезли из Ленинграда.

2

В свой город Анна Андреевна вернулась 31 мая 1944 года. Но к себе в квартиру въехала не сразу – несколько месяцев жила у Л. Я. Рыбаковой.

Квартира Ахматовой была во флигеле Шереметевского дворца на Фонтанке. Построенный в первой половине XVIII века, он считался загородным домом Шереметевых – только при Павле район Фонтанки был включен в черту города. В 1820-х годах дворец был перестроен архитектором Воронихиным.

В Шереметевский дом Анна Андреевна вселилась в 1919 году и прожила в нем с перерывами до 1952 года; в стихах Ахматова дала ему имя Фонтанного Дома.

Когда в июле 1944 года Ахматова вернулась в Фонтанный Дом, ей принадлежало две комнаты. Жилище было в бедственном состоянии: закопченные стены и потолки, зияющие дырами рамы – стекла были выбиты взрывной волной. Въезжать в эти комнаты невозможно. Нужен ремонт. Но как это сделать в военном Ленинграде? И тут мы вспомнили о Всеволоде Марине, старом друге Ольги Берггольц; в годы блокады он работал заместителем директора Государственной публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина. Блокада и хозяйственные нужды библиотеки превратили книжника и библиотечного работника в мастера на все руки, универсала...

Я объяснил Всеволоду, что нужно сделать в квартире Ахматовой, осторожно, но настойчиво нажимая на фамилию хозяйки квартиры. Человек добрый, отзывчивый и к тому же деловой, Марин перебил меня:

– Не дави на психику. Грамотный. Пошли, надо самому посмотреть.

На месте Марин хозяйственно оглядел комнаты, вынув блокнот, записал туда нужные сведения, затем измерил проемы в рамах без стекол.

Закончил работу, вышли в садик. Марин быстро изложил план действий:

– Комнаты надо промыть и побелить. Мел и синьку дам. Мастера найду, есть у меня знакомый, но старый он. Схожу уговорю, а ты заплатишь. Только он слабый, а комнаты высокие – дворцовые, чтобы их черт побрал. Лестницу принесу. Ему должно помогать – будешь у него подручным. Старика надо беречь.

Мастер есть мастер, даже если он стар и слаб. К концу недели комнаты помолодели, только зияющие провалы в рамах напоминали о бедствиях. Приняв работу, Марин сказал:

– Пойдем ко мне. Стекол у меня нет. Но для Ахматовой надо воспользоваться резервами. Есть у нас в запасниках множество дубликатов портретов писателей – на всякий случай. Все они разных размеров и, естественно, все застекленные. Сейчас мы их расстеклим. В случае чего ты подтвердишь, куда пошли вынутые стекла с портретов великих писателей. Думаю, нас простят...

Когда работа была закончена, Марин, который сам вставлял стекла, весело оглядел обновленные комнаты и с не свойственной ему торжественностью сказал:

– Ну, теперь Анна Андреевна может вселяться в свой Фонтанный Дом!

3

После возвращения Ахматовой мы с Ольгой Федоровной посетили ее, купив по дороге букетик каких-то розовато-красных цветов. Большая комната, в которой она принимала нас, поражала пронзительной бедностью. Было в этой совсем не домашней обстановке что-то сурово-спартанское: возле окна стоял квадратный кухонный стол, по бокам две табуретки. Справа от входа у огромной стены – узкая тахта (диван?), на которой лежала Анна Андреевна, чувствующая себя нездоровой. На стене был приколот известный ее портрет, выполненный Модильяни. И странно – этот портрет придавал комнате удивительную красоту, жилой вид...

Заметив мой интерес к рисунку Модильяни, Анна Андреевна сказала, что этот портрет – единственный сохранившийся, их было много, но все пропали.

– Я люблю его. Ваш красный букетик напомнил мне давнее-давнее, словно в другом веке, посещение квартиры Модильяни. Мы часто встречались во время моего пребывания в Париже. Однажды я пришла к нему с красными розами. А его не застала. Не дождавшись, я ушла. Розы в мирном Париже, цветы в военном Ленинграде.

Познакомилась Анна Андреевна с Модильяни в 1910 году, но только через год завязалось тесное знакомство. Ахматовой было двадцать лет. Как поэта Модильяни ее не знал. Художник, встретив двадцатилетнюю жену Гумилева, нарисовал умудренную жизнью, скорбно-одухотворенную женщину, словно угадав в юном существе ее будущий величественный образ поэта Анны Ахматовой.

Как-то, обратив внимание, что всякий раз, бывая в Фонтанном Доме, я подолгу смотрю на портрет, Анна Андреевна спросила:

– Правда, он угадал?

Нет, это был не вопрос – Ахматова подсказала слово, которое было ключом к портрету Модильяни.

В конце этого первого свидания в Фонтанном Доме я попросил разрешения назначить мне время для делового разговора: журнал "Знамя" заказал мне статью о созданном в поэзии образе Ленинграда. Я хотел попросить Анну Андреевну дать мне стихи о военном Ленинграде.

– А вы думаете, такие стихи у меня есть?

– Я читал в "Красной нови" – "Первый дальнобойный в Ленинграде"; "Статуя „Ночь" в Летнем саду". Убежден, что многого не знаю.

– Вы угадали. Но я не уверена, что они вам подойдут.

В назначенный день я пришел. Мне предстояло рассказать о проблемах статьи, чтобы Анне Андреевне было ясно, чего я жду от нее.

Статья называлась "Ленинградская тема". Поэты, оставшиеся в осажденном городе, создали в своих стихах совершенно новый образ Ленинграда, в то же время продолжая определенные традиции русской поэзии, и прежде всего Пушкина.

– Пушкина? – прервала меня Анна Андреевна. – Расскажите об этом подробнее.

...Именно благодаря Пушкину Петербург вошел в литературу как воплощенный образ петровского периода русской истории.

Затем в литературу на смену пушкинскому Петербургу приходит другой Петербург, державная красота которого подавляет человеческую индивидуальность, – город Гоголя, Некрасова, Достоевского, а затем Блока и Маяковского.

И революция началась здесь, в Петрограде, в городе, который история после Петра вновь избрала местом своего свершения и перелома. Поэтам первых лет революции выпала честь запечатлеть новый облик города и поведать великую историю завоевания его человеком.

...Что-то подобное, смущаясь, я рассказал Анне Андреевне. Все это, по моему замыслу, было только преамбулой к просьбе о стихах, которые я собирался включить в текст статьи. Но я не успел высказать свою просьбу.

– Интересно, – сказала она. – Я никогда не думала о судьбе пушкинского образа Петербурга. Но действительно, после революции понимание Петрограда у поэтов изменилось. И не только у Блока и Маяковского. Вы помните мое стихотворение "Согражданам!"? Это в Петрограде 1919 года. Видимо, время наложило свою печать и на мою трактовку Петрограда...

Анна Андреевна согласилась познакомить меня с некоторыми еще не опубликованными стихотворениями о Ленинграде.

– Когда в конце января 1944 года в Ташкент пришло известие о полном снятии блокады Ленинграда, я написала стихотворение "Победителям". – И она прочла его мне. – А еще раньше, – продолжала Анна Андреевна, – я написала о защитниках Ленинграда. А вы, мои друзья последнего призыва!

Чтоб вас оплакивать, мне жизнь сохранена

Над вашей памятью не стыть плакучей ивой,

А крикнуть на весь мир все ваши имена!

Да что там имена!

Ведь все равно – вы с нами!..

Все на колени, все!

Багряный хлынул свет!

И ленинградцы вновь идут сквозь дым

рядами –

Живые с мертвыми: для славы мертвых

нет.    ...Я с жаром поблагодарил Анну Андреевну, она продиктовала мне прочитанные стихотворения. Я включил их в свою статью, опубликованную в первом номере журнала "Знамя" за 1945 год.

4

В марте 1946 года позвонила Анна Андреевна и сказала, что ее пригласили выступить с чтением стихов в Дом ученых (в Лесном).

– Я дала согласие. Но они еще спросили, кто бы мог произнести вступительное слово. Слушатели Дома ученых, как сказала звонившая мне милая женщина, хотят познакомиться с творческим путем Ахматовой... Я рекомендовала вас. Пожалуйста, не отказывайтесь, когда вам будут звонить.

Я был встревожен таким приглашением. Поэзией XX века я никогда серьезно не занимался. Об Ахматовой не писал... и вдруг выступать с рассказом о ее творческом пути?..

Анна Андреевна успокаивала меня:

– У вас впереди целая неделя...

Отказываться было неудобно, соглашаться бесконечно трудно. Я все-таки согласился. Пожаловался, что дома у меня нет всех ее книг. Анна Андреевна успокоила:

– Беда поправимая. Приходите, я помогу. А при встрече, чтобы окончательно развеять мою тревогу, сказала: '

– Я не буду вам мешать и посижу в другой комнате. Не очень я люблю подобные представления. Это как на гражданской панихиде – говорят о заслугах усопшего. Присутствовать на собственной панихиде – кощунство. Но люди хотят узнать обо мне, а прочесть негде. Нельзя не уважать их просьбы.

...Настал день нашего выступления. Я стремился взглянуть на творчество Ахматовой с нового, послевоенного рубежа. Многое тогда проверялось историей. Я попытался объяснить своим слушателям отсутствие больших социальных и исторических тем в раннем творчестве Ахматовой. Двадцатилетняя женщина, вступая в самостоятельную жизнь, была далека от нарастающей общественной борьбы, от людей, которые ее вели. Отсюда ее поэтическая позиция. Но грянула первая мировая война, которая потрясла Россию, и юная Ахматова не могла не почувствовать народной беды, не откликнуться на горе крестьянок-солдаток: "Над ребятами стонут солдатки, вдовий плач по деревне звенит". Она писала: "Мы на сто лет состарились, и это тогда случилось в час один..." Но перед лицом страшных событий оказалась одинокая женщина. И было бесконечно трудно ей справиться с горем. Отсюда и чувство бессилия в ее стихах.

Но ее дореволюционные стихи нельзя воспринимать однозначно, в них запечатлелось время, трагизм и неустроенность человеческой жизни в кризисные для России годы, появился образ Петербурга и впервые обозначилась тема Пушкина, такая программная для всего творчества Ахматовой, был создан образ поэта-лицеиста ("Смуглый отрок бродил по аллеям...").

Блок веровал: только та поэзия истинная, о которой можно сказать – здесь человек сгорел. Поэзия Ахматовой – вся исповедь, обращенная к людям, исполненная стремления поделиться с ними своим душевным богатством, своей песенной силой. Но не пытайся для себя хранить

Тебе дарованное небесами:

Осуждены – и это знаем сами –

Мы расточать, а не копить.

1915    ...Мое восприятие лирики Ахматовой не было сугубо личным – оно совпадало с мнением многих послевоенных читателей. Той же весной Анна Андреевна выступала с чтением стихов по Ленинградскому радио. После передачи она получила множество писем (писали на адрес радиокомитета). Письма были от женщин и мужчин, от людей разных профессий и возрастов – и все благодарили за стихи. Одно из них, письмо рабочего Невдубстроя от 12 июля 1946 года, я переписал: "Вчера я слышал достойную оценку вашей по форме скупой, а по содержанию и жизненности богатой поэзии. Слышал и ваш голос. Я радовался и был в восхищении, как вы своим голосом прочли те золотые строчки, которые созданы скромным в нашей поэзии человеком, но одаренным своеобразным талантом, исключающим излишний пафос. Я читал ваши произведения, но не многие и только в новых изданиях:

"И та, что сегодня прощается с милым", "Мужество", "Наступление", "Статуя „Ночь" в Летнем саду", "Про мальчика" и другие. Все они проникнуты небывалой любовью к людям, к самым маленьким, к нашей отчизне. Часть из них я читаю в нашей самодеятельности, и публика их принимает с восторгом и гордостью..."

Первый номер "Знамени" за 1945 год, где была опубликована моя статья со стихами Анны Ахматовой, вышел с опозданием – в марте. Я получил журнал в первых числах апреля. Сразу же позвонил Анне Андреевне, поздравляя с публикацией ее стихов. Спросил, когда могу занести ей журнал...

– Подержите журнал у себя. Я на днях буду у вас.

Я звонил накануне своего дня рождения. Ольга Федоровна пригласила Анну Андреевну быть в этот день у нас.

10 апреля я с радостью вручил ей журнал "Знамя". Анна Андреевна, поздравив меня с днем рождения, подарила мне книжку из своей библиотеки – "Пантеон русской поэзии, издаваемый Павлом Никольским" и сказала: я готовлю для вас другой подарок. Но он пока не готов. Как только я закончу работу над рукописью, я ее вам передам.

Обещанного, как известно, три года ждут. Но уже через семь месяцев Анна Андреевна выполнила свое обещание.

5

В 1946 году над Ахматовой и Зощенко разразилась гроза. В Доме писателя шли собрания. Постоянно упоминались и другие фамилии: Саянов и Лихарев – редакторы журналов "Звезда" и "Ленинград", а также писатели Юрий Герман (выступивший на страницах "Ленинградской правды" со статьей о творчестве Зощенко) и Ольга Берггольц (писавшая об Ахматовой). К концу октября бурные собрания в Доме писателя несколько поутихли.

Вскоре мы с Ольгой Федоровной стали встречаться с Анной Андреевной, недавно вернувшейся из Москвы. Она приходила к нам на улицу Рубинштейна. В один из первых приходов Анна Андреевна и вручила мне обещанный подарок – рукописный сборник стихотворений "Нечет". В такие вечера говорили о "Нечете", семантике названия ее последнего сборника, о Пушкине – в связи с ее работой над новым исследованием, посвященным на этот раз "Каменному гостю".

Чаще всего Анну Андреевну встречали не только мы, но и наши гости – Евгений Львович Шварц и Юрий Павлович Герман. Мы сидели за столом маленькой комнаты, в которой весело потрескивал камин и тепло горели свечи. Анна Андреевна всегда устраивалась поближе к камину и зябко куталась в теплую шаль.

Трое из присутствовавших – Анна Андреевна, Ольга Федоровна и Юрий Павлович – были, по словам Евгения Шварца, "достойно" отмечены критикой. За столом царило веселое оживление. О "событии", как о покойнике, не говорили. Евгений Львович иногда подшучивал надо мной:

– А тебя почему не похвалили? Об Ахматовой писал, стихи ее публиковал, доклад о ее творчестве делал, что говорил, помнишь?

Анна Андреевна улыбнулась и, поддерживая шутку, сказала:

– Да, уж совсем не ругал...

– Вот-вот, – продолжал Шварц, – а сидишь бедненький, критикой не замеченный...

С иронией Евгений Львович говорил, что критика его никогда не замалчивала. И действительно, его уже в 1944 году начали ругать за пьесу "Дракон". Юрий Павлович отвергал его претензии, ссылаясь на "давность" истории с "Драконом", Шварц, улыбаясь, бодро отвечал:

– Ничего, Юрочка, еще все впереди! То ли узрим, как говаривал Федор Михайлович, то ли узрим!..

...Стоял ленинградский холодный, нудно-дождливый октябрь. Раздался звонок. Я встретил Анну Андреевну – она была без зонта. Я торопливо снял с нее намокшее пальто. Пока расправлял его на вешалке, Анна Андреевна подошла к стоявшему в прихожей зеркалу. Я вздрогнул, услышав необычный, чавкающий звук ее шагов. Я поискал глазами источник странного звука, и , тут увидел на полу большие грязные лужи. Было ясно, что туфли Анны Андреевны безнадежно промокли. Я усадил ее на стул и принялся снимать набухшие водой, летние, не приспособленные к октябрьским лужам башмаки. Позвал Ольгу Федоровну. Мгновенно оценив обстановку, она приказала:

– Принеси из ванной полотенце, из шкафа мои шерстяные чулки и уходи.

В дверях стоял Герман. На лице его судорожно бегали желваки. Я увел его в столовую.

Не видевший того, что было в прихожей, Шварц обо всем догадался, проследив взглядом за мной, бежавшим с шерстяными чулками в руках.

Минут через десять в столовую вошли Анна Андреевна и Ольга Федоровна. Анна Андреевна спокойно поздоровалась. Глаза присутствующих невольно устремились на ее ноги. Анна Андреевна стояла в теплых чулках – туфли Ольги Федоровны не подошли. Подвинув стул к камину, она села, сказав:

– Я погреюсь.

Странное впечатление производила ее фигура. У камина сидела уже немолодая, седая, бедно одетая женщина, без туфель, придвинув к огню озябшие на уличной стуже ноги. И в то же время во всей ее осанке, в гордо откинутой голове, в строгих чертах ее лица – все в ней было величественно и просто. Я уже знал, что при определении ее осанки часто употребляется эпитет – королевская, царственная. Этот эпитет, пожалуй, наиболее подходил и сейчас к озябшей женщине, сидевшей у камина. Бедность только подчеркивала ее достойную величавость. Вспоминались стихи: Оттого и лохмотья сиротства

Я, как брачные ризы, ношу.    Герман разлил коньяк, подал Анне Андреевне рюмку и провозгласил:

– За нашу Анну Андреевну, за нашу королеву-бродягу! – и поцеловал ее руку.

Губы Анны Андреевны чуть дрогнули в улыбке.

– Спасибо, – сказала она. И опять я вспомнил стихи: У меня есть улыбка одна:

Так, движенье чуть видное губ.    За ужином Женя Шварц "держал стол". Он рассказывал разные истории из своей "героической" биографии – как запрещались спектакли по его пьесам, как требовали исправления текста. Интонация его рассказов была грустная и бодрая.

И Ольга Федоровна, и Юрий Павлович поддерживали Шварца.

О настоящем положении Анны Андреевны, повторяю, никто даже не заикался. Но мудрая Ахматова отлично понимала добрые намерения сидевших за столом друзей. Ей хотелось помочь тем, кто так искренне стремился помогать ей. Но жалости Ахматова не принимала. Перед этим, где-то в конце 1945 года, она, как бы исповедуясь, писала: Я не любила с давних дней,

Чтобы меня жалели.    Анна Андреевна, приподняв руку, остановила нас. – Я прочту стихотворение, написанное год назад: Наше священное ремесло

Существует тысячи лет...

С ним и без света миру светло.

Но еще ни один не сказал поэт,

Что мудрости нет, и старости нет,

А может, и смерти нет.    Анна Андреевна читала своим удивительным по тембру, глубоким, грудным голосом. В интонации была заложена правда мысли, правда чувства.

Застолье продолжалось. Оно не было шумным. Евгений Львович иронично и мастерски изображал своего Дракона, повторял его угрозы растлить души человеческие: физически убить человека – просто и неинтересно, надо души сделать послушными. "В моем городе только и найдешь безрукие души, безногие души, глухонемые души, продажные души..."

Августовские события выбили Ольгу Федоровну из рабочей колеи. Ее перестали печатать. Задуманная трагедия "Верность" не писалась. Она тяжело переживала свою немоту. Удалось написать только "Обращение к трагедии". Тряхнув головой, чтоб убрать упавшую прядь светло-соломенных волос, она стала читать, и каждый стих звучал как вызов: От сердца к сердцу.

Только этот путь

я выбрала себе. Он прям и страшен.

Стремителен. С него не повернуть.

Он виден всем и славой не украшен.

……………………………………………

Пусть будет так. Я не могу иначе.

Не ты ли учишь. Родина, опять:

не брать, не ждать и не просить подачек

за счастие творить и отдавать.    Закончив читать, Ольга неуверенно, робко посмотрела на друзей, как бы спрашивая: "Неужто плохо?"

– Ну, что ты, – сказал Евгений Львович, – сама знаешь, что хорошо! Умница!

– Даже из этого обращения чувствуется, что трагедию Севастополя ты воспринимаешь через трагедию Ленинграда, – сказал Герман.

– Достойно, Оля, достойно Поэта. У нас только одно счастье – создавать и отдавать. Все остальное – от лукавого, – сказала Ахматова. – Пишите, не позволяйте господствовать над собой эмоциям. – И добавила: – Оля, вы помните, откуда это ваше – "Я не могу иначе"?

– Помню, Анна Андреевна, это слова Лютера.

– Умница.

Анна Андреевна не просто присутствовала за столом – она внимательно слушала, реагировала на происходящее, подавала реплики, отвечала на вопросы (главным образом, бытовые) и, как всегда, была лаконична, скупа на слова и жесты. За столом сидела обаятельная, умная, тонко и чутко воспринимающая речи, стихи и остроты обыкновенная женщина, к тому же оболганная, беспомощная в преодолении трудностей обступившего ее быта.

И в то же время было в ней что-то необыкновенное, отличавшее ее от всех окружающих, в том числе и от друзей – талантливых писателей, блестящих собеседников. Не сразу пришло слово, которое бы могло объяснить это впечатление. Но оно пришло – дистанция.

Ахматова принадлежала к другому миру, полностью, всем своим существом принадлежала искусству XIX столетия, продолжателем которого она была. Точнее – она просто жила им. Поэзия была ее существованием, жизнью и бытом. Оттого удары судьбы, нищета, неустроенность не унижали ее. Сидевшие за столом по-человечески, обыкновенно реагировали на неприятности – огорчались, волновались, беспокоились, страдали... Ахматова была выше этого. Всегда (что бы с ней ни случалось) работала, ибо жила по особым законам поэзии. Оттого и эта гордая осанка, это строгое, исполненное суровой красоты и достоинства лицо. И даже, может быть, чуть-чуть снисходительное отношение к милым ей людям, которые уж так истово переживали беды, неустройства и обиды... "Дорогою свободной иди, куда влечет тебя свободный ум..."

Из разговоров с Анной Андреевной запомнился еще такой сюжет.

В "Нечете" было помещено два отрывка, озаглавленные "Из поэмы „1913 год"". Я спросил, что это за поэма, окончена она или еще пишется. Анна Андреевна ответила:

– Название условное. Это фрагменты из "Поэмы без героя". Она еще не завершена. Но в ней много о Петербурге. О Петербурге предвоенном, Петербурге 1913 года.

Раскрыв рукопись, я прочел несколько стихов из второго фрагмента: Были святки кострами согреты,

И валились с мостов кареты,

И весь траурный город плыл

По неведомому назначенью.    Напомнив эти строки, я спросил: прав ли я, что этот предвоенный, грозный, исполненный обмана и фантастики город воспринимаю в гоголевской традиции?

– Гоголевской? – удивленно спросила Анна Андреевна

– Именно. Ведь стих: "И валились с мостов кареты" – это цитата из "Невского проспекта"!

Я взял с полки томик с гоголевскими повестями и прочитал: "О, не верьте этому Невскому проспекту!.. Всё обман, всё мечта, всё не то, чем кажется!.. Он лжет во всякое время, этот Невский проспект, но более всего тогда, когда ночь сгущенною массою наляжет на него и отделит белые и палевые стены домов, когда весь город превратится в гром и блеск, мириады карет валятся с мостов..."

– Кареты валятся с мостов – это, Анна Андреевна, характерный петербургско-гоголевский образ. И он вошел в ваши стихи...

Анна Андреевна слушала меня внимательно.

– Литературоведчески это точное наблюдение. Возражать трудно. Но уверяю вас, у меня это вышло непроизвольно. О Гоголе я не думала. Видимо, память подсказала этот гоголевский образ – он оказался органичным в моих стихах. Когда я писала о Петербурге, я всегда помнила о пушкинском Петербурге. Он у него не только ликующий, торжественно праздничный, но и грозный, фантастический. Таков он уже в "Медном всаднике".

6

В августе 1949 года исполнялось двести лет со дня рождения А. Н. Радищева. К этой дате я готовил однотомник его избранных сочинений. Помимо прозаических и поэтических произведений Радищева я решил включить материалы следствия по его делу и письма его из сибирской ссылки А. Р. Воронцову. Большая часть этих писем писалась по-французски. Переводов до сих пор не существовало.

Для этой работы я рассчитывал пригласить Анну Андреевну. Она, внимательно выслушав мое предложение, решительно отказалась, ссылаясь на трудности. Французский литературный язык XVIII века ей мало известен, а тут еще нужно дать его русский вариант. "Да и кто меня напечатает?" – заключила она вопросом свой отказ. Я продолжал уговаривать Анну Андреевну, заверяя, что хлопоты, связанные с публикацией, я беру на себя.

В итоге переговоров пришли к компромиссному решению: я оставлял Анне Андреевне двенадцатый том архива Воронцова, где были опубликованы письма Радищева. Только после знакомства с ними пусть будет дан ею окончательный ответ.

Через неделю Анна Андреевна позвонила.

– Я решилась, – сказала она. В марте 1949 года Анна Андреевна вручила мне рукопись своего перевода.

– Прочтите хотя бы мой первый перевод – письмо Радищева из Тобольска. Я избегала модернизации и пыталась сохранить стиль Радищева. Прочла "Путешествие". Там, рассуждая о стиле своей оды "Вольность", он признавал, что трудность и негладкость стиха порождались стремлением передать таким образом трудность самого действия, рождения мысли. То же и в письмах.

Я прочел начало: "Уже несколько дней, как сердце мое, если можно так выразиться, истерзанное мукой, расширилось и открылось для радости; мой бездейственный разум, кажется, снова может вернуть себе немного силы. Мой добрый друг, моя сестра, 2-го сего месяца прибыла сюда с двумя моими малолетними детьми и в сопровождении моего брата. Значит, было суждено, что стечением обстоятельств, почти неизъяснимых для меня самого, доведенный до края пропасти, что говорю я, до края, поглощенный пучиною, тем более ужасною, что она грозила мне угасанием чувства, я оказался внезапно выплывшим из бездны и способным еще приблизиться к кумиру рода человеческого – к счастью, коему всякий придает свою форму, воображением своим либо украшая его цветами, либо окружая его кинжалами или ядом. Способен ли я к счастью? Да, милостивый государь мой, я способен".

– Правда, интересно, – сказала Анна Андреевна, когда я кончил читать. – Человек, приговоренный к медленной гибели в далеком остроге Сибири, утверждает, что он еще может быть счастлив. Удивительный характер! Спасибо вам за предложение – мне было интересно работать.

Перевод был одобрен, принят к изданию; Ахматова получила гонорар. Это было очень важно. Предстояло главное – опубликовать не только перевод Ахматовой, но и фамилию переводчика. Письма в переводе были опубликованы, имя переводчика снято...

В сентябре 1949 года я вручил Анне Андреевне однотомник Радищева с ее переводом писем.

В 1952 году отмечалась новая радищевская дата – исполнялось 150 лет со дня смерти писателя. Где-то в конце 1950 года издательство поручило мне подготовить новое издание однотомника Радищева. Я обновил его содержание, но письма из сибирской ссылки оставил. Нужно было спросить Анну Андреевну, не хочет ли она еще раз просмотреть свой перевод, как-то отредактировать его. В назначенный день я вновь посетил Фонтанный Дом. Последний раз мы виделись год назад. За это время новые беды обрушились на нее. Лицо ее стало более суровым, морщинки под глазами обозначились резче. Я поздоровался. Она кивнула, но продолжала настороженно смотреть на меня, будто чего-то ждала.

– Вы что же, не видели "Огонька" с моими стихами?

Я понял, о чем идет речь[1], но не знал, что отвечать. Говорить ли свое мнение или сочувствовать – равно было бы бестактно. После затянувшейся паузы я пробормотал:

– Читал...

– Ну и хорошо. Вы, конечно, помните – когда Державина отдали под суд, он написал оду "Фелица". Вот и я... Поговорим о нашем Радищеве.

В декабре 1951 года новый однотомник был отправлен в набор. В конце апреля 1952 года его подписали к печати. Я вновь указал, что перевод французских писем Радищева осуществлен Анной Ахматовой. Верстку подписали к печати, и в изданном однотомнике было указано имя переводчика! Тороплюсь к Анне Андреевне. Она взяла однотомник, полистала его, открыла страницу 530, где было напечатано первое переведенное ею письмо из Тобольска, прочла его, и губы ее тронула чуть видимая горькая улыбка:

– Неужели после всего случившегося и я когда-нибудь вслед за Радищевым скажу, что могу быть счастлива?..

7

Прошли годы.

В феврале 1966-го Ахматова тяжело заболела в Москве. Лечение проходило успешно. Для окончательного выздоровления Анну Андреевну перевезли в подмосковный санаторий. Но 5 марта она скончалась от сердечного приступа.

Вечером 9 марта гроб с телом покойной был доставлен в Ленинград. В 2 часа дня 10 марта в Доме писателя началась гражданская панихида. Выступали поэты – Ольга Берггольц, Михаил Дудин, Майя Борисова и другие...

Сотни ленинградцев пришли проститься со своим поэтом. Нескончаемой вереницей проходили они мимо гроба.

После прощания траурный кортеж отправился в Комарово. От имени ленинградских писателей выступать у могилы было поручено мне.

На уединенное комаровское кладбище прибыли, когда начинало темнеть. Гроб несли мимо людей, приехавших в Комарове из Ленинграда отдать последний долг Анне Ахматовой.

Со словами прощания выступили московские поэты – Сергей Михалков и Арсений Тарковский. Последним говорил я.

...Смерть человека возлагает на оставшихся обязанность быть честными и правдивыми. Не только перед скончавшимся, но перед людьми, перед собой.

Этот долг един по отношению к каждому умершему. Но безмерна ответственность, когда этим умершим является поэт.

Смерть поэта вдруг и внезапно делает многих зрячими. Открывает то, что не видели при жизни поэта. Еще вчера Пушкину выговаривал цензор, его ругали в "Северной пчеле", его предупреждал шеф жандармов Бенкендорф... А сегодня, после смерти, печатно было провозглашено на всю Россию то, что стало ясным всем честным русским людям... Солнце нашей поэзии закатилось!.. Всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери...

Сегодня перед могилой мы понимаем, что потеряли большого русского, советского поэта. Поэт Анна Ахматова останется с нами навсегда. Время – самый строгий, самый верный и беспристрастный судья. Находились критики, которые смели утверждать, что героини Ахматовой не русские женщины, но, как им кажется, не то монахини, не то блудницы...

Много было хулителей и гонителей. И все они канули в вечность. Кто помнит сейчас их имена?

А поэзия Анны Ахматовой мужала, она с каждым десятилетием становилась все необходимее советским людям. Ее голос небывало громко звучал по радио и со страниц газет и журналов в дни Великой Отечественной войны, в годы испытаний, обрушившихся на нашу родину.

Путь Анны Андреевны завершился... Путь Анны Ахматовой к людям только начинается.

Публикация Д. Г. Макогоненко

Примечания

* О. Берггольц, вспоминая об этом эпизоде, отмечала, как по-новому, трагически и гордо звучал голос той, которую воспринимали как "музу плача" (Цветаева): "Она писала и выступала в те дни совсем не как муза плача, а как истинная и отважная дочь России и Ленинграда".

Владимир Сергеев. Исправить «вывихнутые души» Тайная проповедь Евгения Шварца

«Как он дышит, так и пишет…»

Современному человеку имя Евгения Шварца в общем-то известно: на основе его пьес в советские годы было снято немало популярных «семейных» фильмов, которые продолжают смотреть и до сих пор — «Обыкновенное чудо», «Золушка», «Марья-искусница». Кто-то, возможно, читал и сами его пьесы — они не раз издавались. Но нельзя сказать, что творчество Шварца сейчас пользуется массовым спросом и вызывает повышенный интерес — притом, что изданы его четырехтомник и однотомник с дневниками, статьями и письмами и юношескими стихами. В Шварце видят всего лишь сказочника, который когда-то сеял «разумное, доброе, вечное», но безнадежно отстал от проблем нынешней жизни.

Такой взгляд несправедлив. Шварц способен сказать современному человеку — особенно думающему, ищущему — очень многое. На протяжении всего своего творчества, в собственных повестях и пьесах, в пьесах-сказках по мотивам произведений Андерсена, Евгений Львович предлагал людям вникнуть в смысл жизни, увидеть суть и, пока не поздно, уничтожить ростки зла в бессмертных своих душах. Не поучая никого, мягко советовал быть мудрыми и делать «правильные» выводы.

Николай Чуковский (писатель, сын Корнея Чуковского — В. С.) в статье «Высокое слово — писатель» говорил, что «…его (Шварца) пьесы начинаются с блистательной демонстрации зла, глупости во всем их позоре и кончаются торжеством добра, ума и любви». Так почему же Шварц постоянно говорил об этих понятиях? Потому лишь, что сам был порядочным человеком? Думаю, дело не только в этом. Булат Окуджава весьма точно сказал о писательском труде: «Как он дышит, так и пишет…». А ведь такой взгляд на творчество восходит к словам Христа: От избытка сердца говорят уста (Лк 6:45).

Чем же дышал Евгений Шварц? Многие его современники наверняка сильно удивились бы, узнав, что он — всерьез верующий православный христианин, который, в общем-то, не слишком и маскировался.

Служба на всю жизнь

Первое посещение церкви, которое запечатлела его память, произошло летом 1899-го в Екатеринодаре (с 1920 года — Краснодар — В.С.), где жили родные его отца. В дневнике за 1954 год Шварц так рассказывает об этом: «Я стою, судя по всему, в алтаре. Священники в белых ризах служат, поют, взмахивая кадилом… На блюде лежит нечто полукруглой формы… Эту странную службу я запомнил отчетливо на всю жизнь. И часто в нее играл, поворачиваясь величественно и взмахивая кадилом». А года через два, уже в Рязани, бабушка по материнской линии, узнав, что родители еще ни разу не причащали Женю, отвела его в храм. «Когда я принял Причастие, то почувствовал то, чего никогда не переживал до сих пор. Я сказал бабушке, что Причастие прошло по всем моим жилочкам, до самых ног. Она ответила, что так и полагается. Много спустя я узнал, что дома она плакала. Она увидела, что я дрожал в церкви, — значит, Святой Дух сошел на меня».

В блокадную зиму 1941-го он говорил писательнице Вере Кетлинской: «У нас с вами есть одно преимущество — видеть людей в такой ситуации, когда выворачивается наизнанку вся их суть». Спустя год он напишет в дневнике: «Бог поставил меня свидетелем многих бед. Видел я, как люди переставали быть людьми от страха… Видел, как ложь убила правду везде, даже в глубине человеческих душ». Указывая на несправедливость и пороки, Шварц предлагал человеку задуматься над своими поступками и начать исправляться. В пьесе «Голый король» Шварц так говорит о пробуждении сознания: «Ты на народ посмотри! Они задумались. Задумались!». Некоторые письма он заканчивал словами: «Давайте будем мудры».

«Наблюдательный Евгений Львович все подмечал и, казалось, видел человека сквозь увеличительное стекло», — вспоминала актриса Елена Юнгер.

Весной 1926 года Шварц, редактируя «Республику Шкид» (первая советская книга о беспризорниках, написанная бывшими беспризорниками Леонидом Пантелеевым* и Григорием Белых), спросил внезапно, в лоб, у девятнадцатилетнего Л. Пантелеева:

— Ты в Бога веришь?

— Да. Верю.

— Я — тоже.

Этот неожиданный диалог положил начало долголетней дружбе двух классиков детской литературы. Пантелеев понимал Шварца как никто другой, так как и сам до окончания своей земной жизни оставался искренне верующим человеком.

Позже, в расстрельные тридцатые и сороковые, Евгений Львович не боялся открыто дружить с академиком Владимиром Ивановичем Смирновым, знаменитым математиком, ездившим каждую субботу из Комарова в Никольский Морской собор к всенощной; с большим почтением отзывался об архиепископе Крымском и Симферопольском Луке (Войно-Ясенецком), ныне прославленном в лике святителей. В доме Шварцев часто бывали сын владыки Луки — Михаил, известный патологоанатом, и священник Иоанн Чакой, служивший в кафедральном Никольском соборе. Слушал Евгений Львович вместе с супругой Екатериной Ивановной и еженедельные проповеди архиепископа Сан-Францисского Иоанна (Шаховского) в передачах «Голоса Америки».

Евгений Львович всю жизнь был окружен друзьями и приятелями, которых притягивал к себе подобно магниту.

Но лишь немногие знали, что он молился, хотя в храме в последнее десятилетие бывал не часто. В такое страшное время жил, когда даже с друзьями, даже с близкими по крови не всегда можно было решиться на откровенность. Зато полностью раскрывался в пьесах (а их 25), в которых говорил об одном: о любви к людям и о неминуемом торжестве добра над злом.

В произведениях Шварца злодеи получают в первую очередь духовное наказание, и задолго до развязки — в процессе своей деятельности. Тень снедаема разрушительной завистью к своему хозяину; Дракон, угнетавший город двести лет, сам живет в непрерывном страхе перед угнетенными; Охотник в «Обыкновенном чуде» боится потерять первенство среди охотников. То есть преступления и пороки делают жизнь преступников более бессмысленной. Шварц привлекает наше внимание к этим истинам не бия себя в грудь — не любил он высокопарных слов и позерства, — а исподволь, рисуя реальные картины жизни людской.

Но он не только давал библейские аллюзии в тексте пьес и стихов — он еще рисовал картину спасения по вере и этапы жизни христианина. Рассмотрим эти картины

последовательно.

О вере и любви

Уже само имя главного героя пьесы «Тень» — Христиан Теодор (от греч. христианин, следующий Христу, и дар Божий) — косвенно намекает на личность человека (у Андерсена это просто Ученый без имени). Ученый Христиан приезжает в город-царство лжи и лицемерия и сразу же становится там «нежелательным» чужаком («надо его съесть», — говорят местные людоеды).

В мире корысти и предательства, где отсутствует вера как главная составляющая человеческого спасения, он — светильник чистоты. Невинность и чистота — это вызов греху и испорченности (об этом Шварц пишет также в «Медведе» («Обыкновенное чудо») и в «Голом короле», где есть фраза, обращенная к Принцессе: «Молчите! Вы так невинны, что можете сказать совершенно страшные вещи!»). Беседуя с Принцессой, которая «не верит ничему», Христиан изумляется: «Не верить ничему — да ведь это смерть! Все безразлично — это еще хуже смерти. Вы огорчили меня! …И все-таки… я люблю вас…».

Фото РИА-Новости

Король из пьесы «Голый король» недоволен своим первым министром: «…не веришь в чудеса?… Да ты материалист! Да я тебя в подземелье!». Министр тут же исправляется: «Я хотел сказать: я не верю в чудеса, говорит безумец в сердце своем. Это безумец не верит, а мы только чудом и держимся!». Здесь прямое цитирование первого стиха 13-го псалма Давида.

Возвращаясь к разговору Христиана с Принцессой, заметим, что его любовь побеждает его же огорчение. А позже именно эта платоническая любовь, преображенная в любовь жертвенную — агапэ, прощает его убийц и друзей-предателей. Эта тема продолжена в «Драконе», где Ланцелот, избавив горожан от деспотии дракона и будучи огорчен их трусостью и раболепием, так объясняет причину своего возвращения: «Работа предстоит мелкая. Хуже вышивания. В каждом из них придется убить дракона… Я люблю всех вас, друзья мои. Иначе чего бы ради я стал возиться с вами».

О спасении

Первый шаг на пути к спасению — признать свою греховность и вину перед Господом. Вину неверия, надменности, самооправдания. Люди стараются переложить ответственность на плечи других, как Король в «Обыкновенном чуде» после неудачной попытки отравить хозяев усадьбы.

Фото «Мосфильм-инфо»

Знакомая картина? От слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься (Мф 12:37).

В стихотворении Шварца «Страшный суд» говорится:

Когда Ланцелот объясняет, что для получения спасения каждому в отдельности нужно признать свою вину и каждому в себе «убить дракона» (то есть зло, трусость, предательство, эгоизм), то мальчик спрашивает: «А нам будет больно?». На это Ланцелот отвечает: «Тебе — нет», а на тот же вопрос взрослого: «С вами придется повозиться».

О прообразах, Втором пришествии и Суде

Ученый Христиан-Теодор — не только прообраз христианина, но еще отчасти и образ Иисуса Христа в Его земной жизни. Например, Господь спрашивает: Но Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле? (Лк 18:8).

И Христиан у Шварца сокрушается об отсутствии веры и сострадания как о главных губителях души. Христос добровольно пострадал за грехи людей, возлюбив творение Божие. В пьесе Шварца происходит нечто подобное. Принцесса так отвечает ученому: «То, что вы говорите, неприятно. Зачем мне слушать вас?». Христа предали из зависти (см. Мф 27:18), а Христиану «не простили того, что он такой хороший человек». Но он, несмотря на предательство друзей, остался верен себе даже перед казнью, доказав этим истинность своих убеждений. Верная Аннунциата говорит уводимому палачом страдальцу: «Тебе страшно?». Ответ поражает присутствующих: «Да. Но я не прошу пощады». И затем, когда его вынуждены были воскресить, продолжает: «Ведь чтобы победить, надо идти и на смерть». И Доктор, уже не страшась никого, кричит: «Слышите вы все: он поступал как безумец, шел прямо, не сворачивая, он был казнен — и вот он жив, жив, как никто из вас».

Христос вернется на Землю уже не как Спаситель, но как праведный Судья. Шварц пишет и об этом.

Пока победивший Дракона и спасший людей от его власти Ланцелот лежал смертельно раненный, люди, не очистив свои «вывихнутые души», в надежде на его нескорое возвращение продолжали жить по-прежнему и бороться за власть, хотя и ощущали незримое присутствие Ланцелота. И когда он внезапно появляется, Бургомистр восклицает: «Вот кого не ждали!».

А Ланцелот говорит: «Я не тот, что год назад. Я освободил вас, а вы что сделали?.. Страшную жизнь увидел я».

В пьесе злодеев посадили в городскую тюрьму, «откуда нет возврата». А в действительности осужденных примет ад, и мучения будут бесконечны. Вот строки из стихотворения Шварца «Страшный суд»:

Часы без стрелок — образ не только экспрессионистский, но в первую очередь апокалиптический. Это вечность, неподвластная нашему разуму.

О повседневной жизни

Фото «Мосфильм-инфо»Итак, человек уверовал, получил прощение грехов. Что дальше? Побеждать и преодолевать искушения. Хозяин в «Обыкновенном чуде» обращается к Медведю и Принцессе: «Любите друг друга, да и всех нас заодно, не остывайте, не отступайте — и вы будете так счастливы, что это просто чудо!».

О настоящей любви Шварц говорит и в последнем своем большом произведении — «Повести о молодых супругах». Обычно романтические сюжеты заканчиваются примерно так: «И, наконец, они встретились и поженились. Ура!». Шварц заглянул дальше брачной церемонии и затронул «проблему сосуществования». Иначе говоря: «А знаете ли, что брак — не только белое платье и праздничный стол, а каждодневное преодоление “своего плохого” ради “хорошего общего”?».

Шварц пишет и о главной задаче спасенного человека: сохранить веру и не свернуть с прямого пути, какими бы заманчивыми ни казались соблазны.

(стихотворение «Меня Господь благословил идти…»)

Все в этом мире преходяще. Даже земная любовь. Даже страх. «Снежная королева» Шварца заканчивается словами: «Что враги сделают нам, пока сердца наши горячи? Да ничего!». Удачно определение верности, данное ткачом Христианом в «Голом короле»: «Он верен, как мы, и поэтому поет одну песню». Петь одну песню, идти одним путем, что бы ни произошло. А все остальное — в ведении Господа, у Которого пишется памятная книга деяний наших (Малахия 3:16).

У Шварца эта выражено диалогом Эльзы и Ланцелота:

До самой смерти росла его душа

Евгений Львович и сам старался помочь страдающим. В 1920-х подбирал беспризорников и с помощью Маршака устраивал в детские дома. Когда был репрессирован Заболоцкий, Шварц, сам постоянно нуждавшийся в деньгах, поддерживал материально жену поэта и двоих его детей.

С 1946-го помогал попавшему в опалу Михаилу Зощенко, от которого тогда отвернулись многие. В 1950 году, в разгар «борьбы с формализмом и космополитизмом», из Ленинградского университета выгнали литературоведа, профессора Бориса Эйхенбаума, и Шварц вместе с писателем Михаилом Козаковым (отцом артиста и режиссера Михаила Козакова), драматургом Израилем Меттером (автором сценария фильма «Ко мне, Мухтар!») и актером Игорем Горбачевым приносили безработному ученому сумки с продуктами.

Понимая, какая странная для атеистического общества проза получается у него, Шварц признавался в письме к ленинградским режиссерам Акимову и Ремизовой в апреле 1949-го: «У меня есть довольно опасное свойство — желание покоя, свободы, мира и благодати во что бы то ни стало…».

Но мирно и свободно пожить не давали. Были запрещены пьесы «Голый король» (1933), «Тень» (1940), «Одна ночь» (1942, о блокаде), «Дракон» (1944). В «Драконе» сразу усмотрели и осуждение культа личности, и «религиозные мотивы». В декабре 1954 года на Съезде советских писателей Борис Полевой обвинил Шварца в «отрыве формы от содержания». Народный артист СССР Михаил Жаров подлил масла в огонь, пройдясь вдоль и поперек по «Обыкновенному чуду» и не увидев в нем упоминания о «выдающейся роли советского народа в строительстве счастья на земле». И лишь Ольга Берггольц назвала Шварца на этом съезде самобытным, своеобразным и гуманным талантом.

А в 1956-м был издан первый сборник его пьес; по ним снова начали ставить спектакли — и в СССР, и за рубежом. Даже наградили орденом Трудового Красного Знамени. Невозможно оказалось пройти мимо такого действительно народного автора. Угасая после второго инфаркта, испытывая сильные боли во всем теле, он не прекращал восхищаться красотой и разнообразием Божьего творения: «Обыкновенная вульгарная бабочка-капустница, а ведь здорово было бы найти нужное слово, чтобы описать ее полет». Пантелеев говорил о нем словами Бунина о Чехове: «До самой смерти росла его душа».

Мысль о скорой смерти не пугала. Шварц сам заговаривал на эту тему: «Интересно, когда это случится?». Потому что понимал: земная жизнь коротка, а вечна лишь душа,

которая нуждается в исцелении.

(стихотворение «Радость бытия»)

Перед смертью он исповедовался и причастился Святых Христовых Таин. Напутствовал его известный ленинградский священник протоиерей Евгений Амбарцумов.

…Над могилой Шварца на Невской дорожке Богословского кладбища возвышается белый мраморный крест. И поставлен он был в то время, когда незабвенный Никита Сергеевич Хрущев объявил о новом этапе антирелигиозной борьбы.

Когда у вдовы Шварца Екатерины Ивановны спрашивали: «Что вы делаете?!» и «Почему крест?», — она громко отвечала: «Потому что Женя был верующий!..».

* Литературный псевдоним Алексея Ивановича Еремеева (1908–1987). — Ред.

Рыцарь по призванию Евгений Шварц. Надежда Муравьёва

Прыжок в пустоту

Поздним вечером в холодном ноябре двое шли по каменной набережной Дона. Времена были тревожные, революционные, а значит, в них не могло не найтись места подвигу. По крайней мере молодой, тощий как щепка актер Женя Шварц, провожавший свою неприступную возлюбленную Гаяне Халаджиеву, не желавшую ни под каким видом выйти за него замуж, очевидно, думал именно так. Они познакомились в Ростовской театральной мастерской, где оба не без успеха подвизались на сцене. Гаяне, в просторечии Ганя, миниатюрная, экспансивная и очаровательная, в очередной раз недоверчиво выслушивала объяснения в любви, пылкие уверения в чувстве, готовом на любые испытания. Наконец красавице наскучил бесплодный разговор, и она решила повернуть дело не совсем обычным способом.

— А что будет, если я скажу: прыгни в Дон? — поинтересовалась она опрометчиво.

И тут на ее глазах совершилось самое что ни на есть обыкновенное чудо: ни слова не говоря, как был — в пальто, шляпе и калошах — Женя Шварц перескочил через парапет и прыгнул в Дон. Речная вода в ноябре — штука опасная, ледяной, цепкий холод сводит ноги… Ошеломленная Гаяне принялась кричать, прибежали люди и вытащили иззябшего Женю. Нечего и говорить, что после подобной истории сердце красавицы дрогнуло: она вышла замуж за героя этой нелепой, изумительной и невероятной истории.

Одна, но пламенная страсть

Позже этот странный юноша будет работать секретарем у Корнея Чуковского, станет литератором и драматургом, о чем мечтал с самого детства — исступленно, тайно и страстно. Секретарствуя у признанного критика и переводчика Чуковского, он все выпытывал у его сына Коли: выйдет ли из него, Жени, писатель. Жизнь Шварца не баловала, и Коля тоже не спешил порадовать приятеля: «Писателя все время тянет писать. Посмотри — отец все пишет, все записывает, а ты нет. Не знаю, выйдет ли из тебя писатель…»

Шварцу хотелось писать, но не подстраиваться под общие правила. Он не хотел никого копировать, а своего пути еще не было. Ко всему прочему, ясно вырисовывалась у него в уме страстная тяга к сказкам, к мифотворчеству и чуду. И — непременно — чтобы добро побеждало зло. Эта страсть была у него с детства. «…В то же время обнаружился мой ужас перед историями с плохим концом. Помню, как я отказался решительно дослушать сказку о Дюймовочке… Пользуясь этой слабостью моей, мама стала из меня… веревки вить. Она терроризировала меня плохими концами. Если я, к примеру, отказывался есть котлету, мама начинала рассказывать сказку, все герои которой попадали в безвыходное положение. «Доедай, а то все утонут». И я доедал».

Казалось бы — одна из самых мирных профессий: лист бумаги, пишущая машинка, папироса «Беломор». Да и характер у Шварца незлобивый, приятный: по определению Маршака, под началом которого довелось работать юному писателю в детской редакции Госиздата, Женя — веселый, легкий, «будто пена от шампанского». Сам он о себе писал в «Дневниках» так: «Не в литературном, а в настоящем смысле этого слова я был уверен, что вот-вот начнутся чудеса, великое счастье… Никого я тогда не осуждал… и всех любил от избытка счастья…»

Годы стоят голодные и холодные — 20-е

Один из современников, вспоминая жизнь в Ростове-на-Дону, с изумлением и восхищением пишет: «Время было адски трудное. Помню, однажды я пришел в гости к Жене. На кухне в тазу он лепил пирожки из угольной пыли. Дело в том, что штыб, не собранный в комок и неспрессованный, не горел в печке. В промороженной квартире, в ледяной воде Шварц занимался этим мрачным делом. Работал весело. Я стоял рядом и не мог взять в толк, что он колдует. Его пирожки вовсе не были пирожками. Из штыба он лепил какие-то фигурки вроде зверюшек, человечков. Но штыб не глина. Ничего похожего не получалось. Они разваливались, не подчиняясь рукам «скульптора». Но так было легче и занятнее готовить топливо. Руки его были черны от угольной пыли, лицо напряжено. Он играл в какую-то игру, и игра увлекала его. Денег явно не было. Еды — тоже. Кусок сала и бутылочка спиртного, принесенные гостем, создавали настроение, близкое к банкетному… За столом было молодо и беспечно. Женя рассказывал невероятные истории…»

Кто смеется последним?

То же продолжалось и в Петрограде. Там Шварц уже пользуется славой «устного писателя» — за блестящие и смешные анекдоты, которыми потешает друзей. Он работает в детских журналах «Чиж» и «Еж», сходится с самыми остроумными людьми своего времени: поэтами-обэриутами Олейниковым, Заболоцким, Хармсом. Общались они иногда весьма небанальным образом — об этом свидетельствуют воспоминания близких друзей. Например, Алексея Пантелеева: «Имя Шварца я впервые услыхал от Златы Ионовны Лилиной, заведующей Ленинградским губернским отделом народного образования.

— Вашу рукопись я уже передала в редакцию, — сказала она. — Идите в Дом книги, на Невский, поднимитесь на пятый этаж в отдел детской литературы и спросите там Маршака, Олейникова или Шварца.

Должен признаться, что в то время ни одно из названных выше имен, даже имя Маршака, мне буквально ничего не говорило.

И вот в назначенный день мы с Гришей Белых, молодые авторы только что законченной повести «Республика ШКИД», робко поднимаемся на пятый этаж бывшего дома Зингер, с трепетом ступаем на метлахские плитки длинного издательского коридора и вдруг видим — навстречу нам бодро топают на четвереньках два взрослых дяди — один пышноволосый, кучерявый, другой — тонколицый, красивый, с гладко причесанными на косой пробор волосами.

Несколько ошарашенные, мы прижимаемся к стене, чтобы пропустить эту странную пару, но четвероногие тоже останавливаются.

— Вам что угодно, юноши? — обращается к нам кучерявый.

— Маршака… Олейникова… Шварца, — лепечем мы.

— Очень приятно… Олейников! — рекомендуется пышноволосый, поднимая для рукопожатия правую переднюю лапу.

— Шварц! — протягивает руку его товарищ…»

Детский отдел содрогался от хохота с утра до вечера. «Демонический», страстный Олейников, с которым впоследствии Шварц разойдется, посвящал знакомым «дамочкам» пылкие стихи-оды:

«Без одежды и в одежде я вчера Вас увидал,/Ощущая то, что прежде никогда не ощущал…»

Мрачноватый, звучноголосый Даниил Хармс шутил по-другому:

«Мой телефон — 32–15. Легко запомнить. Тридцать два зуба и пятнадцать пальцев».

Среди товарищей было признано, что русский юмор — статья особая. Строится он вовсе не на игре слов, не на каламбуре, а на чистейшем абсурде. В нем все и упражнялись.

Кажется — куда уж смешнее, милее, аполитичнее? На этом фоне Шварц пишет рассказы и стихи для детей, начинает писать пьесы. Мирная профессия писателя в тоталитарном государстве… Пишущая машинка, «Беломор»… Но в абсурде упражнялись не только жившие тогда литераторы. В нем упражнялось само время.

Заболоцкий много лет проведет в лагере и выйдет оттуда другим человеком. Николая Олейникова расстреляют, Даниил Хармс погибнет от голода в тюремной больнице. Друзья и соратники будут исчезать один за другим.

«Мы как никто чувствуем ложь, — напишет Евгений Шварц. — Никого так не пытали ложью…»

Времена не выбирают…

В современных статьях Шварц зачастую именуется «добрым сказочником», а его пьесы «Голый король», «Тень», «Золушка» и «Дракон» — «милыми и человечными». В нынешнее видение советской истории и литературы хотелось бы внести некоторую ясность.

С больным сердцем, располневший, с трясущимися беспрестанно руками, Евгений Шварц никогда не был «добрым сказочником», и пьесы его вовсе не «милы». Писались они тогда, когда ни говорить, ни думать было уже невозможно. В воспоминаниях об этой эпохе (то есть практически обо всей своей жизни) Шварц скорбно пишет: «Начиная с весны 1937 года разразилась гроза и пошла все кругом крушить, и невозможно было понять, кого убьет следующий удар молнии. И никто не убегал и не прятался. Человек, знающий за собой вину, понимает, как вести себя: уголовник добывает подложный паспорт, бежит в другой город. А будущие враги народа, не двигаясь, ждали страшной антихристовой печати. Они чуяли кровь, как быки на бойне, чуяли, что печать «враг народа» пришибает без разбора, любого, — и стояли на месте, покорно, как быки, подставляя головы. Как бежать, не зная за собой вины? Как держаться на допросах? И люди гибли, как в бреду, признаваясь в неслыханных преступлениях: в шпионаже, в диверсиях, в терроре, во вредительстве. И исчезали без следа, а за ними высылали жен и детей, целые семьи…»

Шварц уходит из «Ежа» в 1931 году. «Все яростно чистили друг друга, и вот постепенно «Еж» поплелся к своей гибели. Сохранять равновесие становилось все трудней, и я решил уходить…» «Сохранять равновесие» было и впрямь тяжело. В то время это означало не писать доносов, не втравливаться в склоки и выяснения литературных отношений, могущие закончиться арестом «виновника скандала». Поэтому Шварц, с обычным своим «деловитым мужеством», уходит.

Про «деловитое мужество» драматурга сказал один из его многочисленных друзей. Это означало делать то, что можешь, — с шуткой, не жалуясь. И писать — вещи, за которые он мог дорого поплатиться.

Люди не из сказки

Все лучшие герои Шварца — самые обычные люди. И Ланцелот, вызвавший на бой Дракона, и Ученый, победивший Тень, и Генрих с Христианом, свергнувшие Голого короля, ни в малейшей степени не жалуют героический пафос. Они прямодушны и бесхитростны. Кроме того, они еще и наделены немалым чувством юмора. В пьесе «Тень» Аннунциата недаром говорит ученому: «Вы ведь все равно что маленький ребенок. Вы вот не любите супа, а без супа что за обед! Вы отдаете белье в стирку без записи. И с таким же добродушным, веселым лицом пойдете вы прямо на смерть…»

А ткач Христиан и свинопас Генрих поют такую душераздирающую песенку:

Если мы врага повалим,

Мы себя потом похвалим.

Если враг не по плечу —

Попадем мы к палачу…

Шварц творит собственный героический миф — без всякого героизма. Но и без фальшивого добродушия доброго сказочника. Для этого он слишком живой. Один из приятелей говорит о нем: «Если он сталкивается с подлостью, предвзятостью или злонамеренной глупостью, Шварц резко меняется. Он начинает говорить тихо, без интонаций, словно через силу. Он старается переменить тему… Помню только один случай, когда он просто растоптал своего оппонента за допущенную им недобросовестность. Присутствующие при этом сидели, втянув головы в плечи, до того Шварц был страшен в эту минуту. Через полчаса он приносит извинения «за непарламентский способ разговора». Не дай бог кому бы то ни было выслушать такое извинение».

Ко времени его ухода из «Ежа» и возобновления работы с театром — на этот раз в качестве драматурга с именем — абсурд жизни все страшнее и очевиднее врывается в обыденность. В пьесе «Тень» из раскрытых окон доносятся «голоса с улицы», самые обычные голоса:

— Арбузы, арбузы! Кусками!

— Вода, вода, ледяная вода!

— А вот — ножи для убийц! Кому ножи для убийц?!

— Цветы, цветы! Розы! Лилии! Тюльпаны!

— Дорогу ослу, дорогу ослу! Посторонитесь, люди: идет осел!

— Подайте бедному немому!

— Яды, яды, свежие яды!

Победившее смерть чудо

А между тем в жизни Шварца произошли немыслимые перемены. Немыслимые — потому что он терпеть не мог заставлять кого-то страдать. А заставить пришлось, да не кого-нибудь, а любимую жену Гаяне и дочку Наташу. На очередном литературном собрании писателю Каверину взбрело в голову познакомить остроумца Женю со своим братом и его золотоволосой женой Екатериной. Завязался бурный роман. Шварц метался, тосковал и наконец ушел от Гаяне.

Они 30 лет прожили вместе, перенесли голод блокадного Ленинграда, эвакуацию в Киров и Сталинабад, относительно мирные последние годы. Ей он посвятил пьесу «Обыкновенное чудо», написанную за четыре года до смерти.

Здесь — напоследок — снова звучит тема преданности и любви, без трескучих фраз: «Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец. Слава безумцам, которые живут себе, как будто они бессмертны, — смерть иной раз отступает от них…»

Военные годы нелегки. Шварц и Екатерина принимают на себя заботу о семье заключенного в лагерь поэта Николая Заболоцкого — в эвакуации делят комнату с его женой и двумя детьми, помогают, чем могут. Именно тогда и начал писаться «Дракон», позже поставленный в Ленинградском театре комедии.

Я воюю всю жизнь…

Спектакль сняли с репертуара сразу после премьеры. Пьеса оставалась под запретом до 1962 года (та же участь постигла и «Тень»). Давний приятель Шварца Николай Чуковский осторожно пишет о «Драконе»: «Пьесы Шварца написаны в 30-е и в 40-е годы XX века, в эти два страшных десятилетия, когда фашизм растаптывал достигнутое в предшествующую революционную эпоху. Сжигались книги, разрастались концентрационные лагеря, разбухали армии, полиция поглощала все остальные функции государства… Всему этому способствовало невежество и глупость. И трусость. И неверие в то, что доброта и правда могут когда-нибудь восторжествовать над жестокостью и неправдой. И Шварц каждой своей пьесой говорил всему этому: нет».

Если убрать отсюда слово «фашизм», то получится подлинная картина жизни Шварца и его современников. Кстати, пьесы его при жизни Сталина были запрещены. Он не унывал, хотя болело сердце и все сильнее тряслись руки. Почерк превратился в каракули. Он писал буквально все, о чем его просили: и обозрения для Аркадия Райкина, и куплеты, и стихи, и статьи, и цирковые репризы…

«Пишу все, кроме доносов», — частенько говаривал он. И это было правдой.

Он не терял внутренней силы и мужества, а значит, и «детскости» — об этом вспоминают многие его друзья: «Считается, что великие люди сохраняют в себе на всю жизнь черты детской непосредственности, искренности и веры во «всамделишность» игры. Если так, Шварц велик… Из-за забора его дачи несется яростное рычание. Хозяин и его гость — драматург И., огромный, страшно близорукий человек в очках с толстенными стеклами — прыгают на одной ноге и с размаху сшибаются чугунными животами, стараясь опрокинуть противника (Шварцу под 60, и у него больное сердце). Гость конфузливо смеется, а Шварц яростно рычит, заложив по правилам игры руки за спину и подскакивая, словно мустанг. Он дерется, как Ланцелот, с полным самозабвением… Наконец гость теряет очки. Пока их извлекают из кустов черемухи, куда их заслал пушечный удар живота маститого драматурга, победитель, пыхтя и приговаривая: «Будешь?.. Будешь?..» — показывает побежденному язык. Сколько ему лет в этот момент?»

Ирина Линькова. Шварц Евгений Львович

"Снип-снап-снурре, пурре-базелюрре! Разные люди бывают на свете: кузнецы, повара, доктора, школьники, аптекари, учителя, кучера, актеры, сторожа. А я вот — сказочник…" — и "молодой человек лет двадцати пяти… в сюртуке, при шпаге, в широкополой шляпе" выходит на сцену, чтобы начать новую историю про Снежную королеву. Он красивый, мудрый и смелый, он настоящий друг.

А Ланцелот — "потомок известного странствующего рыцаря"? Едва появившись в своей сказке он сразу отважно заявляет: "Я вызываю тебя на бой, слышишь ты, дракон!", — и мы сразу начинаем восхищаться и волноваться.

А Хозяин из "Обыкновенного чуда", "бородатый человек огромного роста"? Взял, понимаете ли, и приделал всем цыплятам по четыре лапки, а потом ещё оправдывается: "Утро было веселое, небо ясное, прямо силы девать некуда, так хорошо. Захотелось пошалить… Ведь все-таки я волшебник!"…

Какое это счастье — написать на белом листе бумаги: волшебник, рыцарь, сказочник…

Однако, в реальной жизни Евгений Львович Шварц даже писателем никогда себя не называл. Он стеснялся. Он был уверен: "Вслух можно сказать: я член Союза писателей, потому что это есть факт, удостоверяемый членским билетом, подписью и печатью. А писатель — слишком высокое слово…".

Он всегда так думал. Он сделал свой выбор в самом раннем детстве, еще не переступив порога школы, но это была великая тайна. Только один раз маленький Женя Шварц довольно странным образом ответил на мамин вопрос "кем же ты будешь?": "Я от застенчивости лег на ковер, повалялся у маминых ног и ответил полушепотом: "Романистом". В смятении своем я забыл, что существует более простое слово "писатель"… Но я… не сомневался, что буду писателем".

Это случилось не скоро. Сначала всё склонялось к театру и причиной тому стали родители. В год рождения Жени его отец был студентом-медиком Казанского университета, а мать — курсисткой на акушерских курсах. Но разве умела молодая интеллигенция в конце XIX века усидеть в границах повседневной профессии! Темпераментный красавец Лев Шварц играл на скрипке, пел, занимался чем-то подпольно-политическим, но главное — играл в любительском театре. Кем по-вашему должен вырасти сын, если отец, привыкая к сценическому костюму, разгуливает по дому в римской тоге? А мать? Все современники, а позже и сам Евгений Львович в один голос утверждали, что на любительской сцене она была ещё талантливее отца — по-настоящему одаренная самобытная актриса.

Стоит ли удивляться, что сын таких родителей бросает юридический факультет Московского университета и становится актером "Театральной мастерской" в городе Ростове-на-Дону? Сначала этот крошечный театрик, составленный исключительно из друзей, жен и двоюродных братьев, довольно успешно существует в провинции, а в 1921 году приезжает завоевывать Петроград. В результате театрик исчезает, а Шварц остается. Ни о каком писательстве речь не идет. У Шварца множество знакомых и приятелей в литературном мире, он даже работает несколько месяцев секретарем у Чуковского, все Женю Шварца знают и любят, но исключительно потому, что он веселый. Он никогда ни с кем не ссорится, он выдумщик, шутник и великолепный рассказчик. Он такой замечательный рассказчик, что его даже называют "устным писателем". И так будет почти десять лет.

Конечно, за это время происходит многое: Евгений Львович успевает поработать в разных редакциях и в самом Петрограде, и в провинции, что-то понемножечку пишет, знакомится с Маршаком и целых шесть лет трудится под его руководством в легендарном и неповторимом Детском отделе Госиздата, публикует развеселые детские стихи под названием "Рассказ старой балалайки", написанные в стиле русского раешника, сочиняет пьесы для детей и некоторые из них — например, "Ундервуд" — даже пользуются успехом… Но к чему все эти перечисления, если сам Евгений Шварц сказал просто и прекрасно: "Я подходил тогда к литературе от избытка уважения на цыпочках, робко улыбаясь…"

Никто не знал и будущий волшебник тоже не догадывался, что пробирается сквозь жизненные дебри не просто в литературу, а в сказку. То есть, в самое древнее, самое вечное, самое тайное место встречи человеческой души с человеческим словом.

Теперь, разматывая клубок от конца к началу, можно уверенно сказать: знаки были. Ведь не каждый малыш, впервые слушая про Дюймовочку, с ужасным криком затыкает себе уши и не дает маме дочитать, потому что слишком боится плохого конца. И хотя сочиняет в детстве каждый, зачем же всё-таки несколько лет подряд оглядываться на прохожих: вдруг они догадаются, что на самом деле ты вовсе не пешком идешь по улице? Ты мчишься на прекрасном коне, который умеет превращаться в человека, любит путешествовать по Индии и Африке, а также лакомиться колбасой, каштанами и конфетами?… Причем, такой способ жизни никуда не уходит вместе с детством. Наоборот. Достаточно прочитать воспоминания друзей и знакомых о взрослом Шварце, чтобы убедиться: никакие "прохожие" его теперь не остановят!

…однажды два совсем юных неопытных автора пришли в одно очень солидное издательство (тот самый Госиздат), чтобы впервые повстречаться со знаменитыми редакторами. Вступают в огромный пустой коридор, буквально замирают от волнения и вдруг видят, как из глубины этого коридора не спеша выходят им навстречу два солидных взрослых дяди, но почему-то… на четвереньках! Бедные авторы чуть с ума не сошли от изумления, а "четвероногие" подходят к ним, ни капельки не смущаясь, и прямо так, "с четверенек", спрашивают как ни в чем ни бывало: "Вам что угодно, юноши?"…

Ну кто теперь поверит, что это вполне официальные сотрудники госучреждения Шварц и Олейников, устав от редакторской работы, просто играли в верблюдов?

А личная жизнь?

…Один молодой актер (по фамилии, разумеется, Шварц) влюбился в одну молодую актрису и просил у нее руки и сердца, а она никак не соглашалась. И вот поздним холодным вечером в конце ноября гуляют они в городе Ростове-на-Дону вдоль берега реки и молодой актер уверяет, что готов сделать ради прекрасной девушки всё, что угодно. "А если я скажу: прыгни в Дон?" — засмеялась девушка. Зря она так сказала. Потому что в ту же секунду человек по имени Щварц буквально перелетел через парапет и прыгнул в ледяную воду прямо, как был — в шляпе, пальто и калошах. Правда, следует признать, что после этого молодая актриса сразу вышла за него замуж…

И вот когда такой человек вдруг стал сочинять что-то совсем особенное, непохожее ни на какую другую литературу, все очень удивились. Тот самый Шварц? Который работал конферансье?!

Уже на премьере "Красной Шапочки", которая состоялась в ленинградском ТЮЗе в 1937 году, всем показалось, что это какая-то "не такая" детская сказка. Прямо в первом действии Красная Шапочка почему-то говорила: "Я волка не боюсь… Я ничего не боюсь". А когда через два года все увидели "Снежную королеву", стало ясно, что все эти смешные вороны и маленькие разбойницы какие-то уж очень умные. При этом никто ведь ещё не знал, что с 1934 года в столе у Шварца лежит "Голый король", который в сюжете своем "перепутывает" три знаменитых андерсеновских сказки, а по сути — распутывает смысл окружающей жизни.

Только через тридцать, сорок и даже пятьдесят лет театральные зрители и читатели книг начали с настоящим изумлением вглядываться в сказки Евгения Шварца. Кто же он на самом деле? Вот милые детские истории про "Золушку" или "Марью-искусницу", а вот сочинения, написанные в самые темные годы советской истории, смелые сатирические сочинения, которые, пожалуй, только прикидываются сказками? "Голый король" — настоящее разоблачение глупой власти. В "сказке" про "Тень" эта самая Тень, нечеловеческое отродье, едва не захватила трон. И разве коварный "Дракон" не похож на Иосифа Сталина? И если вслушаться внимательно в разговоры героев "Обыкновенного чуда"…

Если вслушаться внимательно, то прежде всего нужно услышать то, что говорил сам Шварц. А он говорил, что в жизни "все замечательно и великолепно перепутано". Это значит, что даже в любимой "Снежной королеве" — если, конечно, внимательно прислушаться — веет холодом реальной, совсем не сказочной жестокости, а на страницах безжалостного "Дракона", может быть, громче всего звучит нота человеческой нежности. И происходит это вот по какой причине…

За четыре года до смерти Евгений Львович Шварц в своем дневнике написал о себе самом в третьем лице: "Без людей он жить не может… Всегда преувеличивая размеры собеседника и преуменьшая свои, он смотрит на человека как бы сквозь увеличительное стекло… И в этом взгляде… нашел Шварц точку опоры. Он помог ему смотреть на людей как на явление, как на созданий божьих".

А для своей самой последней, лучшей волшебной истории про "Обыкновенное чудо" нашел Евгений Шварц такие слова, наверное — главные: "Сказка рассказывается не для того, чтобы скрыть, а для того, чтобы открыть, сказать во всю силу, во весь голос то, что думаешь".

* * *

Здесь можно было бы поставить точку, потому что история сказочника подходит к концу. Но это несправедливо. У Евгения Львовича Шварца есть ещё одна книга и некоторые даже считают, что она — лучшая. Спорить об этом не стоит, ясно только одно: перед нами опять небывалое, удивительное сочинение. Совершенно точно — не сказка. Дневник? На первый взгляд похоже, потому что в последние годы жизни Евгений Львович неукоснительно делал эти записи каждый день. Но дневник пишут чаще всего про то, что было сегодня, а в своих записках Шварц уходил всё глубже в минувшее время, рассказывал о десятках (если не сотнях!) знакомых ему людей, "довспоминал", наконец, до своего младенчества… Значит — мемуары?

Когда близкий друг, писатель Леонид Пантелеев впервые узнал о существовании этих записок и назвал их мемуарами, Шварц ужасно рассердился: "Только не мемуары!.. Терпеть не могу это слово: мэ-му-ары!.." Пантелеев тоже был шутник. Он отбросил из нелюбимого слова всё лишнее и огромная работа, вместе с которой Евгений Шварц завершил свою жизнь, стала называться между друзьями смешным прозвищем "ме".

Однако, серьезнее этой книги, занимающей более семисот страниц, трудно что-нибудь представить. Раньше Шварц отважно брал любые известные сюжеты, смешивал, как хотел, персонажи, детали и даже отдельные слова чьих-то сочинений, чтобы всё это передумать, переделать, пересказать по-новому и по-своему. Теперь он сам вышел на сцену. И позволил себе быть свободным: то превращаться в нежного ребенка, то в беспощадного критика, писать вперемешку про любое время, любое событие, переживание или знакомство. Он как будто повернул свое волшебное увеличительное стекло, чтобы рассмотреть, наконец, самого себя. Он сумел это сделать. И если в принципе возможно поставить точку, рассказывая о жизни писателя, Евгений Львович Шварц тоже сделал это сам. 30 августа 1957 года он записал на одной из последних страничек "ме": "Я человек непростой…" Через четыре с половиной месяца этот человек умер.

Остались только Волшебник, Рыцарь и Сказочник

Юрий Зубцов. Оксюмороны Евгения Шварца

Добродетельный соблазнитель Евгений Шварц

Евгения Шварца обожали женщины, дети и домашние животные. Лучших доказательств того, что Шварц был хорошим человеком, не придумать. И, хотя это обстоятельство еще не гарантирует счастья, хороший человек Евгений Шварц прожил очень счастливую жизнь.

Оксюморон — стилистический прием: парадокс, сочетание в одной фразе несочетаемых понятий и вещей. Самый простой пример — "живой труп". Это оксюморон.

Хороший человек, проживший счастливую жизнь, может, и не совсем оксюморон. Ну а если эта жизнь, 60 с небольшим лет, совпала большей своей частью с победой рабоче-крестьянской диктатуры и ее последствиями? А если человек — писатель, ни словом не солгавший ни в одной из своих книг? И не только не солгавший, а написавший — открыто, не в стол, а для постановки на сцене — "Тень", "Голого короля" и "Дракона"? Писатель, ни разу не пропевший осанну власти и не замаравший рук подписью ни под одним доносом. И при всем при этом бывавший на допросах у следователя лишь в качестве свидетеля, да и то по смехотворному, в сущности, делу — о разводе Бориса Житкова с повредившейся рассудком супругой…

"До чего ж мы гордимся, сволочи, что он умер в своей постели!" — написал на смерть Пастернака Александр Галич (поразительно похожий на Шварца почти всем — кроме судьбы). Шварц тоже умер в своей постели. Признанным, титулованным, безусловно, и безумно любимым всеми, кто его знал. Состоявшимся драматургом, ответственным квартиросъемщиком прекрасной квартиры в Ленинграде, бессменным арендатором голубого дачного домика в элитном Комарове и даже — это в 1958 году! — обладателем собственного автомобиля.

Кстати, лучшая из пьес Шварца называется, как вы помните, "Обыкновенное чудо". Это тоже оксюморон.

Непишущий писатель

Шварц появился в Петрограде в 1921 году. Меньше чем через год не было в Питере литературного общества или кружка, в котором не знали бы Женю Шварца и не ждали бы его с распростертыми объятиями. Высокий, статный, светлоглазый красавец-блондин с классическим римским профилем, которого совсем уж невероятным образом не портило даже отсутствие двух передних зубов. Наоборот, добавляло ему не то ребячливого озорства, не то сурового мужества, особенно если учесть, что зубов он лишился, служа в 1918 году в продотряде в Ростове-на-Дону.

Шварц изумительно каламбурил, сыпал шутками, над которыми надрывали животы самые записные остряки из числа питерских литераторов (в их числе, между прочим, и Зощенко, и Хармс!), но умудрялся никого не обидеть. Даже когда высказывал на обсуждениях после читки свое мнение о только что прозвучавших стихах или прозе. Обычно в столь же уморительно-смешной форме, но при этом еще и глубоко и точно. В общем, если затевался диспут, ни у кого не возникало вопроса, кто будет ведущим. А если уж зрело застолье, то никому и в голову не приходило задуматься, кого назначить тамадой. Двадцати пяти лет от роду Евгений Шварц решительно покорил весь литературный Петроград.

Не написав при этом ни строчки. Шварц в начале 20-х был кем угодно, но только не писателем. Он грузил уголь в порту, работал продавцом в книжном магазинчике, потом, благодаря шумному успеху в литературной среде, сделался на недолгий срок личным секретарем Корнея Чуковского. А приехал в Петроград актером в составе труппы ростовского театра.

Да, как раз актером он в ту пору вернее всего и был. Ярким, темпераментным, способным держать публику, какой бы текст ни вложил в его уста режиссер. А то и вовсе без текста: его друзья по Майкопу, где прошли детство и юность Шварца, с вечным восторгом вспоминали сценку "Заседание суда", которую Женя не раз исполнял там на публике. Это было самое настоящее заседание суда: с речами прокурора и адвоката, с репликами судьи и председателя присяжных, только все действующие лица были… собаками. Шварц выходил на сцену — и лаял на разные голоса, невероятно похоже на настоящий собачий лай, но так, что слушатель сразу понимал, кто выступает в данный момент — защитник или обвинитель.

В Майкопе семья Шварц обосновалась в самом начале ХХ века, после того как доктор Лев Борисович Шварц был арестован за участие в социал-демократическом кружке в подмосковном Дмитрове. Последовали недолгое тюремное заключение и высылка с запретом селиться и практиковать в окрестностях столиц, а также в губернских городах. Шварцы выбрали Майкоп: теплый климат, свежие фрукты… (Вечная эта любовь нашей интеллигенции к теплому климату в сочетании с нелюбовью к властям. Типичный российский оксюморон.) Здесь Женя вырос ярким, веселым и начитанным мальчиком, уехал учиться в Московский университет на юриста. Сюда мечтал вернуться, когда в 1917-м Россию начало лихорадить и стало ясно, что закончить учебу не получится. Семье суждено было воссоединиться годом позже, но уже в Ростове-на-Дону.

А задолго до всего этого и как раз в Майкопе мама однажды спросила маленького Женю, кем он хочет стать. От смущения ребенок улегся на ковер и некоторое время перекатывался с боку на бок. После чего шепотом ответствовал: "Романистом".

Добродетельный соблазнитель

Первой женой Евгения Шварца была миниатюрная красавица-армянка Гаянэ Халайджиева, актриса того самого ростовского театра, в котором играл и Шварц. Согласия он добивался почти год. И добился самым экстравагантным способом. Поздним ноябрьским вечером они шли по берегу Дона, и Шварц в который уже раз твердил Гаянэ, что готов ради нее решительно на все.

— Ну уж и на все? — зябко поежилась красавица, глядя на черную ледяную воду. — А вот если я скажу тебе прыгнуть в Дон — прыгнешь?

Ответом ей был гулкий всплеск. В пальто, шляпе и калошах Шварц сиганул через парапет и непременно бы утонул, не подними Халайджиева визг и не докричись до подмоги.

Понятно, что ей только и оставалось, что согласиться. Тем более что еще одно условие свадьбы было совсем уж пустяковым. Очень традиционная семья Гаянэ потребовала, чтобы будущий родственник непременно вошел в лоно армянской, грегорианской церкви. Шварц, к религии абсолютно равнодушный, пожал плечами и вошел. После чего в паспорте его довольно долгое время чин по чину значилось: "Шварц Евгений Львович, армянин". (Каков оксюморонище!)

На самом-то деле ничего экстравагантного для Шварца в том прыжке не было. Он просто говорил правду, сказав, что готов ради любви на все. Потом ему пришлось еще раз эту свою готовность доказывать, уже в Петрограде. И не прыжком в Неву, а куда более тяжелым шагом.

У них уже подрастала дочка Наташа, Шварц перестал уже разгружать уголь, потому что начал писать и печататься, а Гаянэ приняли в труппу БДТ, и вся их питерская жизнь налаживалась на глазах, из веселой и голодной становясь счастливой и сытой. И пора бы: Евгению Львовичу минуло 30, не мальчик. Ну надо же было Каверину на каком-то очередном литературном сборище познакомить Шварца со своим братом Александром и его женой Екатериной! Тяжелые золотые косы вокруг гордой головы, холодные глаза, почти небрежное "очень приятно". Ах вот так, да? Ничего, через пять минут захохочет как миленькая. Через пять минут она хохотала, через несколько месяцев всем стало не до смеха.

Знакомая вспоминает, как встретила в ту пору Шварца в трамвае. Он сидел, прижимая к груди огромную охапку полевых цветов, и смотрел в окно. Знакомая оказалась еще и соседкой, окликнула на нужной остановке: "Евгений Львович, нам ведь выходить!" Шварц было вскочил, рассыпая цветы, и тут в глазах его появилось выражение отчаянной, какой-то собачьей совершенно тоски. Он растерянно повертел головой и опустился на сиденье: "Да-да, спасибо. Но я… Мне сейчас дальше…"

Для Евгения Шварца не было ничего мучительнее, чем мысль о том, что он может заставить страдать кого-то из близких. Одна только мысль, допущение. Но у брата Каверина Александра не стало жены Екатерины. А у семьи Шварца не стало отца и мужа. Евгений Львович и Екатерина Ивановна остались вместе уже навсегда, на тридцать лет, до последних дней Шварца. Они любили друг друга и были счастливы, и нечего тут добавить.

А что до всего остального, то женщины, и правда, обожали Шварца. Никто не умел, как он, говорить комплименты и поднимать настроение. Сочинять дурашливые серенады и радовать неожиданными подарками как раз тогда, когда о каком-нибудь подарке только и мечтаешь, даже еще не отдавая себе в том отчета. И, уже уверенно и сладко предвкушая следующий, главный и решительный шаг со стороны очаровательнейшего Шварца, далеко не сразу понимали очень многие женщины, что не дождутся его никогда. Евгению Львовичу просто не нужен был этот шаг. Сумел он порадовать людей и сделать им хорошо? Ну вот и славно, чего ж еще? Что-что вы говорите? Помилуйте, да как можно, ведь он женатый и глубоко порядочный человек!

Ленивый труженик

Прослужив несколько лет украшением литературного Петрограда, в середине 20-х Евгений Шварц начал-таки писать. Вскоре процесс этот сделался неостановим на манер реакции распада урана.

Представить себе его полное собрание сочинений невозможно. Пьесы-сказки Шварца, конечно, знают все. Но они разве что сотая часть. "Пишу все, кроме стихов и доносов", — говорил Чехов, любимый писатель Шварца. Шварц сделал исключение только для доносов. Он писал стихотворные фельетоны для донбасской газеты "Всероссийская кочегарка", писал стихи, рассказы, сказки и смешные подписи под смешные картинки для легендарных детских журналов "Чиж" и "Еж", писал обозрения для Аркадия Райкина и кукольные пьесы для Сергея Образцова, сценарии для детского классика Роу и взрослого классика Козинцева, либретто для балетов и репризы для цирка, писал мемуары, наконец, — стесняясь самого этого слова и называя их нелепым "сокращенным" словечком "ме". И умудрялся никогда не халтурить, радуясь удачной подписи под картинкой не меньше, чем гениальным афоризмам в "Драконе" или "Обыкновенном чуде".

Естественно, не все оказалось равноценно. Но добрым и честным было все. И если драконья тень не застит до сих пор весь свет над нашими головами, то благодаря отчасти и тому, что дети 20-х, 30-х, 40-х и всех последующих (а Б-г даст, и будущих) годов росли не на одной только были про Павлика Морозова, но еще и на сказках Шварца. Пусть даже частью забытых сегодня. И пусть даже заслуженно.

А невероятная работоспособность сочеталась у Шварца с еще более невероятной способностью к ничегонеделанию. Он мог месяцами пребывать в чудесном расположении духа и поддерживать его в окружающих блистательными каскадами острот, решительно ничего не сочиняя. Сам Шварц проклинал себя за эту особенность, увещевал повзрослевшую дочь Наталью не терять в жизни ни секунды времени — и продолжал терять его помногу и с удовольствием.

Кроме того, он органически был неспособен переделывать написанное. Нет, если пьеса, например, принималась к постановке, то режиссер мог только мечтать о таком чудесном соавторе, как Шварц: искрометные диалоги сочинялись по ходу репетиций, эпизоды, а то и целые действия могли меняться за считанные дни, становясь с каждым разом все лучше. Но, если пьеса приходила из заоблачного Реперткома с требованием что-то поменять и сместить какие-то акценты, Евгений Львович клал рукопись в ящик стола, не меняя ни слова.

И, наконец, Шварцу были свойственны совсем уж загадочные приступы безразличия. Самый яркий пришелся на 1943 год. Пережившие несколько месяцев блокады, эвакуированные из Ленинграда и едва-едва пришедшие в себя, Шварц с женой сидели без копейки. И в этот самый момент пришло письмо. Центральный детский театр предлагал Шварцу очень выгодный договор. От Евгения Львовича требовалось одно — отправить ответ со словом "да". Он порадовался письму. Потом посожалел, что денег придется ждать еще долго: пока дойдет его ответ, да пока заключат договор. На этом основании не ответил в тот же день. На следующий день как-то не дошли руки. На третий день он о письме забыл. Нашел его под ворохом бумаг дней через десять и только что не убил себя от гнева и стыда. Договор так и остался незаключенным.

Вообще материальная сторона жизни Шварца практически не занимала. Он бесконечно одалживал всем нуждающимся, даже если для этого сам вынужден был брать у кого-то в долг! Отказывался от выгодных предложений, если крупного гонорара надо было ждать, предпочитая маленькие деньги, но сразу. Вдохновенно транжирил полученное на пустяки, если у него не успевали тут же, у окошечка очередной кассы, попросить взаймы. И все же Шварцы вовсе не голодали. То ли закон перехода количества в качество отрабатывал свое, то ли благая воля свыше, но гонорары, потиражные, постановочные и прочие выплаты неуклонно настигали Евгения Львовича. Так что его жена даже смогла позволить себе увлечься коллекционированием старинного английского фарфора. (Покупая ей в подарок очередную вещицу, Шварц радовался как дитя.) А сам он обзавелся вообще неслыханной по тем временам роскошью — машиной. Поездить на которой, правда, так толком и не успел.

Нераскрытый враг народа

Где на самом деле потерял Шварц два своих передних зуба, так и останется загадкой. Потому что ни в каком продотряде в 1918 году он не служил. Служил он в этом году в Белой армии. И участвовал в Ледяном походе Корнилова из Ростова-на-Дону на Екатеринодар. Том самом, когда Корнилов взял на себя ответственность перед Б-гом и Россией за приказ "пленных не брать". Когда бойцы в покрытых коркой льда шинелях (был конец марта, и дневные дожди каждый раз сменялись ночными заморозками) брали станицу за станицей в отчаянной надежде поднять казачество на борьбу с большевиками.

Казачество не поднялось, штурм Екатеринодара провалился, Корнилов погиб, Шварц вернулся домой. Как он воевал, не брал ли пленных и что там случилось с его зубами, не узнает никто и никогда. Неизвестно даже, ушел ли он добровольцем или был призван насильно. Знавшие эту историю решились рассказать о ней биографам Шварца лишь семь десятилетий спустя. А теперь никого из знавших уже нет в живых.

Но даже не это главное. Как сумел Шварц скрыть этот факт своей биографии, сочинив взамен историю с продотрядом?! В годы, когда и намека на классово чуждых предков в седьмом колене хватало, чтобы сгинуть безвозвратно, Евгений Шварц служил в детском отделе Госиздата, облеченный доверием растить младую поросль рабоче-крестьянской державы. И ведь не сидел в тени — печатался, ставился, выступал, был на виду и слуху. Как не увидел никто? Не вспомнил? Не донес?

И этого тоже мало. Да, "Голого короля" так и не разрешили при жизни Шварца к постановке. Да, иные его сказки с партийно-писательских трибун обзывали "вредной пошлостью". Но с кем из порядочных советских писателей такого не случалось? Зато "Тень", поставленная Николаем Акимовым в Театре комедии в 1940-м, несколько месяцев собирала аншлаги, прежде чем спохватилась цензура. Да что "Тень"! Вспомните, как захватывало дух от дерзости захаровского фильма "Убить дракона" в конце 80-х. Так вот, премьера спектакля по пьесе Шварца "Дракон" состоялась… в 1944-м! Тут, впрочем, цензуре хватило двух не то трех спектаклей.

Пьесу отчаянно защищали Акимов, Погодин, Образцов, Эренбург. Доказывая инстанциям, что дракон — это фашизм, а бургомистр — Америка, мечтающая его победить руками Ланцелота-СССР и присвоить все лавры себе. Инстанции покивали, но потребовали серьезной переделки, чтобы рядовому зрителю стало яснее, кто тут фашизм, а кто СССР. Разумеется, Шварц ничего не переделал. Но за ним же никто и не пришел!

Аргументы друзей Шварца понятны. Но удивительно, что и много лет спустя находились критики, считавшие, что Шварц ничего другого в виду и не имел. Потому что не понимал, не отдавал отчета и не осмелился бы. Это он-то не понимал? Скаламбуривший в узком кругу насчет очередных перестановок в советской верхушке: "А вы, друзья, как ни садитесь, только нас не сажайте". Он не отдавал отчета? Может, он еще и не знал, куда подевались без права переписки его друзья — Олейников, Хармс, Заболоцкий? А насчет "не осмелился бы" — перечитайте того же "Дракона". Там все есть.

Хотя делать из Шварца Ланцелота без страха и упрека — другая крайность. В 1954-м, вскоре после того как грянули постановление о журналах "Звезда" и "Ленинград" и ждановская речь, смешавшие с грязью Ахматову и Зощенко, мировая общественность забеспокоилась. И советские мудрецы решили устроить встречу Ахматовой и Зощенко с английскими студентами: вот, мол, все живы-здоровы. Студенты задавали вопросы, писатели отвечали. И как-то не очень правильно Зощенко ответил. По горячим следам назначили писательское собрание. Вылили на Зощенко новую порцию помоев, вызвали на трибуну каяться. Он вышел и проговорил: "Чего вы хотите? Чтобы я согласился, что я подонок, хулиган, трус? А я русский офицер, награжден Георгиевскими крестами. Моя литературная жизнь кончена, дайте мне спокойно умереть!" И в гробовой тишине раздались одинокие аплодисменты.

Вы ошиблись, если решили, что хлопал Шварц. Хлопал Израиль Меттер, негромкий писатель и достойнейший человек (автор, кстати, повести про пограничную собаку "Мухтар", по которой сняли потом знаменитый фильм). А Шварц после собрания подбежал к нему с упреками. Зачем было хлопать?! Ну неужели же неясно, что это только разозлит затеявших всю эту мерзость подлецов?! И только навредит Зощенко!

Можно считать это конформизмом, трусостью или чем вам еще будет угодно. Но знаете, почему на том собрании прорабатывали одного Зощенко? Потому что Анна Андреевна Ахматова на встрече с английскими студентами твердым и ясным голосом произнесла, что и речь товарища Жданова, и постановление ЦК партии о журналах "Звезда" и "Ленинград" считает абсолютно правильными.

И все-таки однажды вечером тишину в коридоре у Шварца располосовал звонок — длинный, настойчивый, наглый. Шварц схватился за папиросу, повертел в руках, потом положил на стол. Постоял немного и пошел открывать. За дверью никого не было. Вниз по лестнице громыхали удалявшиеся торопливые шаги. Это была шутка — довольно распространенная, как оказывается, в Питере и Москве в ту пору. Розыгрыш. Вряд ли очень удачный. Хотя, с дугой стороны… Евгений Львович всегда считал, что любой розыгрыш должен заканчиваться хорошо.

Обыкновенное чудо

Он вообще признавал только счастливые финалы. С самого детства, когда наотрез отказывался дочитывать книжку, заподозрив, что она может кончиться грустно. Мама пользовалась этим в педагогических целях: едва Женя садился за еду, она начинала импровизировать сказку. И к середине тарелки герои непременно оказывались на утлом суденышке в бушующем море. "Доедай, а то все утонут!" — строго говорила мама. И Женя обреченно доедал.

Может, поэтому он не мог не стать сказочником. Хотя скорее он просто был им с самого начала. Не зря же дети висли на нем гроздьями, где бы он ни появился, задолго до того, как Шварц начал писать сказки. Он умел играть с детьми. Не давя и не унижая, просто быть равным.

А еще он умел разговаривать с животными. Хотите верьте, хотите нет, но это правда. И в конце сороковых жил у Шварца кот, который не только ходил в туалет на унитаз, но и спускал за собой воду. Друзья, завсегдатаи домов творчества, зубоскалили, что этому и иных членов Союза советских писателей обучить не удается. А случайно оказавшийся в гостях у Шварца известный дрессировщик едва не хлопнулся в обморок. Он отказывался верить своим глазам, настаивая, что кошки не поддаются такой дрессировке в принципе! Дрессировке, может, и не поддаются, но если попросит сказочник…

Невозможно представить, какой огромный и светлый мир жил внутри этого человека. Но нет и никакого иного объяснения тому, что Шварц писал так, как он писал, и жил так, как жил. А он написал и выжил. Его считали бесконфликтным, но с ним просто нельзя было конфликтовать. Его это огорчало — и включались защитные механизмы. И становилось смешно, легко и радостно, как будто поворачивались полоски жалюзи, выпуская наружу этот внутренний свет. Рефлекс, биология.

Хотя и другое объяснение тоже есть. Было чудо. И им даже проще объяснить, почему не дотянулись до Шварца руки из той тьмы, куда заказан был путь его персональному свету. Сама собой сочиняется сказка про то, как отнималась рука у человека, собравшегося написать на Шварца донос. А у другого просто кончались чернила. А третий донос, написанный уже и отправленный, терялся на почте, на сортировке. Четвертый же, дошедший по адресу, но еще непрочитанный, случайно смахивала в мусорную корзину уборщица в высоком кабинете… Только обязательно так — без сошествия ангельских ратей с небес и отверзания земли под ногами злодеев. Чем обыкновеннее, тем лучше. Да, может, так оно все и было, кто теперь скажет? Есть в этом добрая ирония небес над поцелованным ими в макушку остряком и атеистом Шварцем.

"Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец. Слава безумцам, которые живут, как будто они бессмертны, — смерть иной раз отступает от них", — написал он в "Обыкновенном чуде". И разве только самую малость перепутал. Смерть все же не отступила, прорвавшись к нему двумя тяжелыми инфарктами один за другим. Зато воплощенная в его сказках любовь оказалась бесконечной.

Елена Румановская. Евгений Шварц о евреях и еврействе

Еврейство как один из компонентов личности и творчества Евгения Шварца настолько значимо и очевидно, что эта тема, естественно, привлекает внимание исследователей [2]. Вместе с тем, отдельные рассуждения, характеристики и наблюдения, связанные с еврейской темой, в мемуарах и дневниках писателя (изданных полностью лишь в 1990-х годах) достаточно разнообразны, чтобы дать возможность для различных предположений и интерпретаций

Естественно, что тема берёт начало в особенностях биографии писателя. Его отец - Лев Борисович Шварц (1874-1940), студент-медик Казанского университета, еврей, крестился в 1896 г., чтобы жениться на Марии Фёдоровне Шелковой (1874-1941), курсистке акушерских курсов. Там же, в Казани, родился Евгений.

Оценкам и отношениям двух ветвей родни - Шварцев и Шелковых - посвящено очень много места в дневниках-мемуарах Евгения Львовича, видимо, они оказали большое влияние на формирование личности и, в какой-то мере, творчества писателя. Во всяком случае, будучи уже немолодым человеком (в 1950 г., когда дневниковые записи приобретают отчётливо мемуарный характер, Шварцу 54 года), он пытается осмыслить своё детство и, в том числе, свою национальную принадлежность.

Еврейская и русская стихии в детстве Шварца были непохожи, существовали отдельно в его сознании, как отдельно, каждая в своём городе, жили семьи отца и матери: "Рязань и Екатеринодар, мамина родня и папина родня, они и думали, и чувствовали, и говорили по-разному, и даже сны видели разные, как же могли они договориться?" [3]

Подчёркнута разница не только дум и чувств, но и речи, и даже снов двух ветвей родни: русской, тяготеющей к Москве, с рязанским говором, дедом-цирульником, бабушкой, ходившей в церковь, сёстрами и братьями матери (двое из них "служили в акцизе", ещё один был мировым судьёй [3]); и еврейской, южной, живущей в Екатеринодаре (теперешнем Краснодаре), с суровым и сильным дедом, владельцем мебельного магазина, и с истериками бабушки Бальбины Григорьевны ("...бабушка, окружённая сыновьями, которые её уговаривают и утешают, вертится на месте, заткнув уши, ничего не желая слушать, повторяя: "Ни, ни, ни!" [4])

В каждой семье - Шварцев и Шелковых - было по 7 детей, все получили образование, и все мечтали о славе. Е.Л. пишет: "Вот в чём сходились и Шелковы и Шварцы - в мечте о славе. Но, правда, мечтали они по-разному, и угрюмое шелковское недоверие к себе, порождённое мечтой о настоящей славе, Шварцам было просто непонятно. Недоступно" [5].

Здесь указан ещё один важный для Шварца конфликт, также окрашенный национально, - отношение к славе, причём еврейское, "шварцевское", кажется простым, сильным, незамутнённым, а русское, "шелковское" - сложным, запутанным, недоверчивым, но при этом, обращённым к славе настоящей. Насколько это верно вообще, мне трудно сказать, но Евгений Шварц даёт именно такую оппозицию (напомню, взрослым человеком и писателем), заметно это и в отзывах о родителях и их семьях. Например: отец "был человек сильный и простой. <…> Участвовал <…> в любительских спектаклях. Играл на скрипке. Пел. Рослый, стройный, красивый человек, он нравился женщинам и любил бывать на людях. Мать была много талантливее и по-русски сложная и замкнутая. <…> Боюсь, что для простого и блестящего отца моего наш дом, сложный и невесёлый, был тесен и тяжёл" [6].

Ещё одна запись, через полгода (26 февраля 1951 г.) после цитированной, сообщает о талантах братьев и сестёр отца, снова в сравнении их с материнскими: "Отец происходил из семьи, несомненно, даровитой, со здравой, лишённой всяких усложнений и мучений склонностью к блеску и успеху <…> Мама же обладала воистину удивительным актёрским талантом, похвалы принимала угрюмо и недоверчиво, и после спектаклей ходила сердитая, как бы не веря ни себе, ни зрителям, которые её вчера вызывали" [7]. И ещё раз, 4 марта 1951 г.: "Думаю, что отец смотрел на удачи свои, принимал счастье, если оно ему доставалось, встречал успех, как охотник добычу. А мама - как дар некоей непостижимой силы, которая сегодня дарит, а завтра может и отнять" [8].

Итак, Е. Шварц считает еврейскую натуру - ясной, здоровой, понятной, простой, а русскую - угрюмой, запутанной, недоверчивой, сложной. Судя по дневнику, Шварц стремился к простым и ясным, "еврейским", отношениям со славой, но не доверял ей по-матерински, по-русски. Например, 9 сентября 1950 г. в дневнике записано по поводу первых стихотворных опытов 1909 года: "...я унаследовал недоверчивое и мрачное мамино честолюбие..." [9], а 5 марта 1952 г.: "В то время (в 1911 г. - Е.Р.) я очень уважал Шварцев, на которых был так мало похож. О них говорили - все Шварцы талантливы. <…> Они были определённы, и мужественны, и просты - и я любовался ими и завидовал. Нет, не завидовал - горевал, что я чужой среди них" [10]. Простой названа и уверенность в себе известного чтеца двоюродного брата Антона Шварца: "...уверенность - органическая, внушающая уважение, простая" [11].

И описывая других людей, Шварц выделял их отношение к славе, пытаясь определить его по шкале: "русско-еврейское", причём русское ценится им выше. Например, 3 июля 1953 г. о Шостаковиче в 1942 году написано: "Он знал себе цену, но вместе с тем я узнавал в нём знакомое с детства русское мрачное недоверчивое отношение к собственной славе" [12]; в "Телефонной книжке" (1956), в портрете врача, профессора Ивана Ивановича Грекова, Шварц отметил: "Сразу угадывал ты человека недюжинного, нашедшего себя. И по-русски не раздувающего этого обстоятельства. <…> Он знал себе цену. Но знал и цену славе. Не хотел ей верить" [13]. Для сравнения, прелесть художника Натана Альтмана для Шварца "в простоте, с которой он живёт, пишет свои картины" [14].

У Е.Л. отношения со славой были такими же "еврейско-русскими" (в его понимании), как и его национальность. Например, в записи 12 мая 1953 г. об успехе первой пьесы в ТЮЗе в 1929 г.: "Я был ошеломлён, но запомнил послушное оживление зала, наслаждался им, но с унаследованной от мамы недоверчивостью" [15]. Дважды противительный союз "но" подчёркивает двойственность ощущения.

В детстве для Евгения Шварца всё русское было ближе, как ближе до 7 лет была мать, он считал себя русским на основании православной веры. Он был крещён, так же, как и его младший брат, услышав антисемитские высказывания, в 7-8-летнем возрасте не относил их к себе: "Так как я себя евреем не считаю, <…> я не придаю сказанному ни малейшего значения. Просто пропускаю мимо ушей. <…> При довольно развитом, нет - свыше меры развитом воображении я нисколько не удивлялся тому, что двоюродный брат мой еврей, а я русский. Видимо, основным я считал религию. Я православный, следовательно, русский. Вот и всё" [16].

Религия занимала важное место в душе Шварца-ребёнка: примерно в 4 года он стоял в алтаре церкви, а потом играл в церковную службу [17]; в 7-летнем возрасте он "с наслаждением крестился" вслед за извозчиком, проезжая через Москву в Жиздру (Калужской губернии) к брату матери, и "чувствовал, что я такой же, как все" [18]; принял первое причастие в Жиздре, которое "прошло по всем моим жилам" [19], там же торжественно и празднично, вместе с материнской роднёй, ездил в коляске смотреть на вынос чудотворной иконы ("Я прикладываюсь к прохладной ровной руке богородицы..." [20]).

В приготовительном классе реального училища Женя "любил батюшку потому, что любил закон божий и получал по этому предмету одни пятёрки", и дружба со священником сохранилась до конца учения, хотя "с пятого класса" Евгений "стал получать по закону двойки" [21].

О дальнейших отношениях с религией в дневнике не рассказано, но судя по некоторым записям, Шварц оставался верующим человеком [22].

Формально вопрос о национальности вставал в жизни Шварца дважды, в серьёзные моменты жизни: в 1914 г., в начале войны, при его попытке пойти в военное училище, и в 1920 г. при женитьбе. По поводу первого случая 6 декабря 1952 г. записано: "Выяснилось, что я православный, рождённый русской, по документам - русский, в военное училище поступить могу только с высочайшего разрешения, так как отец у меня еврей" [23]. Авторских комментариев нет, написано только, что идти добровольцем он имел право, но т.к. Е.Л. был ещё несовершеннолетним, родители запретили ему это.

Другая история описана в воспоминаниях первой жены Шварца армянки Гаяне Халайджиевой (по сцене - Холодовой): "Регистрация нашего с Женей брака <…> состоялась 20 апреля (1920 г.) в Никольской армянской церкви. Для матери, и особенно для её братьев, брак дочери-армянки с евреем (отец Жени был еврей, а мать - русская) был чем-то сверхъестественным, и потому они потребовали, чтобы Женя принял нашу веру. Женя к религии был равнодушен и согласился. <…> И потом в паспорте у Шварца ещё долго стояло - армянин" [24].

Итак, Е. Шварц считал себя русским, но "посторонние" воспринимали его как еврея. Отношения его с религией, видимо, были достаточно сложными и менялись в молодости, пришедшейся на войны и революцию, так что первая жена считала его к религии равнодушным. (Здесь надо заметить, что приведённый эпизод о записи армянином, так же, как и женитьба, не отражён в дневниках самого Шварца, рассказ в которых прерывается на 1916 годе и продолжается снова с 1920 г., а о пропущенном записано 19 декабря 1952 г.: "Я остывал и портился. <…> Мне не хочется рассказывать о тех годах" [25]. О первом браке, впрочем, упоминается многократно, всегда как о несчастливом).

Существует ещё свидетельство, что в 1928 г. Шварц для неких официальных документов назвался "иудеем", причём служащий понял и написал это как "индей". Отражение сей феномен нашёл в стихотворении "Генриетте Давыдовне" (1928) друга Шварца - Н. Олейникова:

Я красив, я брезглив, я нахален,

Много есть во мне разных идей.

Не имею я в мыслях подпалин,

Как имеет их этот индей! [26]

* * *

В детстве домашний уклад "смешанной" семьи Е.Л. был русским: на пасху и в сочельник подавали поросёнка, отмечали Рождество; дома была икона, правда, только одна, которой благословили мать перед свадьбой, и образок святой Марии Египетской; в 1900 г. в Ахтырях на Азовском море семья жила у священника. (Е.Л. по этому поводу замечает: "Очевидно, в обществе всё тихо, мирно, если у молодого врача встречаются в гостях священник, полицмейстер, учитель" [27].) Черносотенство в семье и среди друзей - евреев и русских - безусловно осуждалось, это самое отрицательное, что можно было сказать о человеке в их среде [28].

Судя по мемуарам, Е.Л. всегда оценивал внешность, характеры и поведение людей, подмечая национальные черты, наряду с социальными, он "считывал" мимику, жесты, движения, обращая пристальное внимание на "еврейское", которое проявлялось в сопоставлении - явном или подспудном - с "русским". При этом еврейские черты, как мне кажется, оцениваются в большей степени как "чужие", "русские" же как более близкие. (Так же подчёркивается "чуждость" других национальных черт, например, грузинских - в записях о путешествии в Грузию [29], или немецких - в портрете дирижёра Курта Зандерлинга [30]). Приведу несколько из множества примеров, имеющихся в дневниках и в "Телефонной книжке".

О приятельнице матери, жившей в доме Шварцев: "Высокая стройная девушка <…> с огромными, часто полузакрытыми еврейскими трагическими чёрными глазами, с вьющимися жёсткими волосами, крупным ртом..." [31]. О другой девушке, жительнице Майкопа: "Не могу сказать, что эта маленькая четырнадцатилетняя евреечка нравилась мне, но, слыша или читая в арабских сказках о красавицах с глазами газели, я представлял себе именно глаза Розы" [32]. Об однокласснике: "...Павка Фейгинов, подвижной, быстро говорящий еврейчик. Он родился в Буэнос-Айресе, и в доме его родители говорили по-испански. <…> Было в живости его, в улыбке, в скороговорке что-то автоматическое" [33].

В портрете писательницы А.Я. Бруштейн отмечен её "и насмешливый и весёлый картавый говор" [34]; о писателе Илье Бражнине (настоящая фамилия которого Пейсин) Шварц отзывается так: "Это очень еврейского типа человек, не по-еврейски спортивный..." [35]; об актёре и драматурге Леониде Соломоновиче Любашевском: "Человек худенький, по-еврейски, за такой худобой угадываются - и сила, и темперамент. <…> не по-восточному мягок и немногословен" [36]; о писателе Владимире Лифшице: "Такие еврейские мальчики, спокойные, естественные, внимательно вглядывающиеся в мир через очки с неестественно толстыми стёклами, рослые и тонкие, были знакомы и казались понятными. <…> Володя, по-еврейски, уважал жену" [37]; кинорежиссёр Михаил Григорьевич Шапиро "по-еврейски толстеющий - с нижней части живота. Таким образом, его туловище как бы отстаёт от той части фигуры, что помещается ниже пупка" [38].

В "Телефонной книжке" есть и общее представление о еврейской внешности: "Есть евреи не семитического, а хамитского типа: курчавые волосы, толстые негритянские губы. Фрэз Илья Абрамович противоположной породы. Если бы под его портретом стояла подпись: "Наследник Исменского престола", всякий подумал бы: "Да, настоящий араб". Он строен, сухощав, смугл, длиннолиц, по-ближневосточному аристократичен" [39]. "Хамитскими" Е.Л. считал и черты внешности отцовских родственников: "...все Шварцы, полногубые, негроподобные, - я, к сожалению, не принадлежал к их породе" [40]; зато у Антона лицо "с ясно выраженными шварцевскими чертами - не семитическими, а хамитскими: полные губы, густая шапка жёстких волос" [41].

Надо заметить, что место еврейских мотивов в воспоминаниях Шварца со временем только увеличивается, как с возрастом яснее проявляются еврейские черты во внешности самого писателя. (Верно, впрочем, и то, что героев-евреев в "Телефонной книжке" так много потому, что они, действительно, преобладали в окружении Шварца - литературно-театральных и врачебных кругах Ленинграда и Москвы).

К описанию евреев в мемуарах Шварца привлекается и эпитет "библейский", который обозначает, скорее, общееврейские чувства или силу их, а не библейские образы и сюжеты. Например, о Натане Штейнварге (директоре Дворца пионеров в Ленинграде) написано, что он "по-библейски обожал семью" [42]; у мамы М.Г. Шапиро "библейски могучий характер, что сказывалось в грозном её молчании, осуждающем и уничтожающем" [43]; а "старенький скульптор" Гинцбург вопит "отчасти с библейской, отчасти со стасовской яростью" [44]. Эпитет может относиться и к неевреям, например, о Вахтангове сказано, что он "и учитель в библейском смысле этого слова" [45].

В "Телефонной книжке" при рассказе о русско-еврейских семьях всегда подчёркнуто Шварцем несходство во внешности и поведении супругов и непременно описываются дети от этих смешанных браков [46]. Приведу один из примеров - семьи критика и журналиста Симона Давыдовича Дрейдена: "Он был самый длинный, патлатый и хохочущий из всех. Тощий. В очках. Необыкновенно и энергичный, и рассеянный в одно и то же время. <…> Он женился, как подобает, на женщине, вполне ему по конституции противоположной: полной блондинке. <…> Родился у них мальчик Серёжа. <…> Мальчик беленький и уж до того русский, что это просто удивительно" [47].

Кроме внешности (отлично понимая при этом "бесплодное, неразрешимое желание - понять человека по лицу" [48]), в мемуарах описаны более сложные признаки национальности, например, "русский юмор": учитель Шебедев "был наблюдателен и необыкновенно смел. Смело объединял, подчиняясь своей, внутренней логике, факты, о которых рассказывал. Это был русский юмор. (Образец: Чехов пишет брату: "Вам дали классическое образование, а вы ведёте себя так, будто получали реальное")" [49]. О той же черте "русского" юмора - алогичности - в описании атмосферы и друзей 1920-х годов (Олейникова, Хармса, Заболоцкого, Маршака, Житкова): "Остроумие в его французском представлении презиралось. Считалось доказанным, что русский юмор - не юмор положения, не юмор каламбура. Он в отчаянном нарушении законов логики и рассудка. ("А невесте скажите, что она подлец".) И угловатый, анархический Житков, русский из русских, с восторгом принимал это беззаконие" [50].

В рассказе о любимой семье друзей юности Соколовых подчёркнута также "особая, обожаемая мной русская артистичность" [51].

Трудным вопросом о национальной природе - русской или еврейской - юмора Шварца я здесь не задаюсь, но мне кажется, что и его национальная самоидентификация, и его юмор далеки от однозначности. (Драматург Леонид Малюгин, например, пишет в воспоминаниях о юморе Шварца, приводя примеры Гейне и английского "юмора со спокойным лицом" [52]).

Кроме "своих" "русских" евреев, описал Е.Л. дважды и "чужих", с которыми он столкнулся в поездке по Грузии в 1935 г. и в эвакуации в 1943 г. в Сталинабаде (Душанбе). В первый раз это был только взгляд из окна автобуса, в котором ехала делегация писателей, но увиденное было отмечено и зафиксировано почти через 20 лет в записи 6 июля 1954 г.: "...проехали через еврейские поселения, которые самый опытный глаз вот так, с ходу, с автобуса не отличил бы от грузинских. Нам рассказали, что поселились тут они ещё до разрушения Иерусалима и не ссорятся с соседями. Сжились. Не только не ссорятся, а зовут их посредниками, когда начинаются споры или ссоры между грузинскими деревнями" [53]. Запись скорее этнографического характера, но впечатление всё же было надолго сохранено писателем.

Во второй раз это были евреи, эвакуированные из Западной Украины, "бородатые, с пейсами", причём для Шварца их "восточная" стихия была "менее понятна", чем таджикская. Он считал, что и говорят они "по-древнееврейски", что объяснил ему "еврейский поэт из Польши", тоже "представитель" "незнакомого еврейства", с которым "знакомство не завязалось", как пишет Шварц, потому, что "я не чувствовал себя евреем, а его никто другой не занимал".

Это важное признание, ведь Шварц "не чувствовал себя евреем" во время Второй Мировой войны, когда национальность стала вопросом жизни и смерти. Он был в эвакуации, а "еврейский поэт", у которого немцы "убили жену и дочь", "всё рвался на фронт и уехал воевать, наконец". О поэте рассказано холодно, отрывочно: "Говорил он по-русски без акцента. Бросит несколько слов и задумается. <…> Фамилию его - забыл" [54]. Хотя на соседней странице "Телефонной книжки" 1955 года написано почти теми же словами о другом еврее, и эти слова совсем не холодны: "Хирург этот, еврей и одессит, был скромен до аристократичности, говорил по-русски без малейшего акцента. <…> И я забыл его фамилию! Непременно узнаю и запишу" [55].

Евреи, оба говорящие по-русски без акцента, описываются как "чужой" и "свой", фамилии обоих забыты, но для поэта из Польши это неважно, а для хирурга подчёркнуто восклицательным знаком и обещанием узнать.

На этом можно закончить "биографическую" часть, хотя следует ещё указать, что фамилия у Шварца оставалась еврейская, и он ответил отказом на предложение отца, "который считал, что русский писатель должен носить русскую фамилию", подписываться фамилией деда по матери - Ларин. Интересно, что предложил это именно отец, крещёный еврей, и, наверное, в те годы, когда Шварц уже стал писателем (вероятно, после 1929 г., когда прошла премьера первой пьесы "Ундервуд"). "... я всё как-то не смел решиться на это" [56], - написано в дневнике 27 июля 1950 г., а в варианте "МЕмуаров", изданном Лосевым, добавлено: "... я почему-то не посмел, не решился на это. Смутное чувство неловкости остановило меня. Как будто я скрываю что-то. И я не смел считать себя писателем" [57].

Разумеется, человек русской культуры понимал иронию имени "Евгений Ларин", но полагаю, что значение имело и его нежелание скрывать под псевдонимом "неудобную", еврейскую "половину" своей личности, наряду с русским, в понимании Шварца, недоверием к славе - "я не смел считать себя писателем". Снова неоднозначное отношение к маркеру национальности - фамилии.

Уточню также, что Е.Л. чуждо "чёрно-белое" отношение к еврейским и русским характерным чертам, в его дневниках нельзя выделить хорошее отношение к евреям и плохое к русским или наоборот, каждый персонаж описывается автором многопланово.

* * *

В творчестве Евгения Шварца еврейская тема также присутствует, в том числе, и открыто.

Вспомним пьесу "Голый король", написанную в 1934 г., т.е. через год после прихода Гитлера к власти в Германии (напечатана и поставлена впервые только в 1960 г.). Король сказочной страны "объявил, что наша нация есть высшая в мире" (с. 444) [58], и камердинер предупреждает переодетых в ткачей героев: "...ни слова о наших национальных, многовековых, освящённых самим создателем традициях. Наше государство - высшее в этом мире! Если вы будете сомневаться в этом, вас, невзирая на ваш возраст... (Шепчет что-то Христиану на ухо).

Христиан. Не может быть.

Камердинер. Факт. Чтобы от вас не родились дети с наклонностями к критике. Вы арийцы?

Генрих. Давно" ( с. 457-458).

Понятно, что имеется в виду Германия, где была использована стерилизация людей. Напряжение снимается репликой Генриха, что они "давно" арийцы, но разговор о "чистоте крови" возникает вновь. Король рассказывает, что видел во сне "благородную нимфу, необычайно хорошей породы и чистой крови" (с. 464), а в беседе с придворным учёным о родословной Принцессы ужасается, когда речь заходит об Адаме:

Король. Какой ужас! Принцесса еврейка?

Учёный. Что вы, ваше величество!

Король. Но ведь Адам был еврей?

Учёный. Это спорный вопрос, ваше величество. У меня есть сведения, что он был караим.

Король. Ну то-то! Мне главное, чтобы принцесса была чистой крови. Это сейчас модно, а я франт" (с. 469).

В Германии уже начались преследования евреев, а караимов (секту, отделившуюся от иудаизма ещё в I тысячелетии) нацисты не тронули. Кроме того, если верить, что первый человек - Адам - был евреем, то все расовые теории лишаются смысла.

Король бушует, подозревая "нечистокровность" принцессы, и вопит: "Немедленно гнать принцессу! Может, она семитка? Может она хамитка!" (с. 475) Хамитами, произошедшими от Хама, сына Ноя, считались народы чёрной расы (негров в Германии преследовали тоже), но в слове "хамитка" слышно и более новое значение понятия "хам" - хамка. Правда, увидев красавицу принцессу, король жалует "ей немедленно самое самое благородное происхождение, самое чистокровное!" (с. 482)

И в "Драконе", сочинённом во время войны, в 1943 г., также описано, как сказочный Дракон с тремя головами "избавил" свой город от цыган (которых также в реальности преследовали нацисты), и архивариус Шарлемань, который "в жизни своей не видал ни одного цыгана", "ещё в школе проходил, что это люди страшные" (с. 417) [59]. Дальнейшая характеристика цыган, кроме одной черты - "они воруют детей" - чрезвычайно похожа на антисемитские высказывания о евреях: "Это бродяги по природе, по крови. Они - враги любой государственной системы, иначе они обосновались бы где-нибудь, а не бродили бы туда-сюда. Их песни лишены мужественности, а идеи разрушительны. Они воруют детей. Они проникают всюду" (с. 417).

Особенно антисемитским духом веет от высказываний: "Они - враги любой государственной системы" и "их идеи разрушительны", тогда как цыган, насколько мне известно, никто не обвинял во внесении в наш мир новых идей. В "драконовом городе" "ещё сто лет назад", так же, как в нацистской Германии, "любой брюнет обязан был доказать, что в нём нет цыганской крови" (с. 418). А Бургомистр начинал рассказывать анекдот со слов: "Одному цыгану отрубили голову..." (с. 437).

* * *

Итак, можно сказать, что проблема еврейского существовала в жизни Евгения Шварца как двойственность ощущения своей национальности, отношения к славе. Оценка писателем других людей в мемуарах всегда учитывала национальные черты, особенно еврейские, но при этом ни еврейские, ни русские черты не были однозначными - "положительными" или "отрицательными". На анализе биографического материала, мне кажется, можно отметить восприятие Шварцем "еврейских" черт скорее как "чужих" (в случае с евреями из Западной Украины и как "чуждых"), а "русских" как более близких, при постоянной рефлексии на эту тему.

Возможно предположить, что еврейская компонента оставалась постоянной во внутреннем мире писателя, возникая в творчестве подспудно в особом качестве его юмора или, скорее, в интонации его сказок для театра, но явственно и даже подчёркнуто проявилась в поздних дневниках. Хотя в пьесах 1930-40-х гг. - "Голый король" и "Дракон" - еврейская тема прозвучала открыто, в качестве антинацистской, как отклик на современные события.

Примечания

1

Речь идет о цикле стихотворений А. Ахматовой "Слава миру", напечатанном в 1950 г. в журнале "Огонек" (№ 14, 36, 42). Среди прочих в этом цикле – два стихотворения, восхваляющие Сталина. А. Ахматова недаром сравнивает свою участь с участью Державина, отданного под суд и вынужденного написать оду "Фелица", восхваляющую Екатерину II; в 1949 г. был в очередной раз арестован сын А.А. Ахматовой Лев Николаевич Гумилев, а в квартире ее в Фонтанном Доме произведен обыск, после которого Ахматова сожгла большую часть своего архива

2

См., например, статью Н. Рудник .Чёрное и белое: Евгений Шварц. - Вестник Еврейского университете. М. - Иерусалим, № 4 (22), 2000, с. 117-150 и в кн. её же: "Будущее в прошедшем", Пиза, 2001, с. 138-167.

3

Шварц Е. МЕмуары. Сост. Л. Лосев. Париж, 1982, с. 49-50. В последнем и самом полном издании дневников писателя - "... я буду писателем" (М.: Корона-принт, 1999, с. 10) - запись приведена не полностью, вероятно, потому, что одним из составителей является внучка Е.Л. Шварца - М.О. Крыжановская. В других изданиях: Шварц Е. Живу беспокойно... Из дневников.( Л.: Сов. писатель, 1990) и "Житие сказочника. Евгений Шварц. (М.: Книжная палата, 1991), - запись пропущена

4

Ibid, с. 54.

5

МЕмуары, с. 55.

6

"... я буду писателем", с. 35. Запись от 1 сентября 1950 г. Курсив мой.

7

Ibid, с. 132

8

Ibid, с. 137.

9

Ibid, с. 250.

10

Ibid, с. 361.

11

Шварц Е. Телефонная книжка.М.: Искусство, 1997, с. 488.

12

Шварц Е. Предчувствие счастья. М.: Корона-принт, 1999, с. 171.

13

"Телефонная книжка", с. 80.

14

Ibid, с. 9.

15

"Предчувствие счастья", с. 140.

16

Телефонная книжка., с. 471. Запись от 17 июля 1956 г. об Антоне Шварце.

17

"... я буду писателем", с. 11-12.

18

Ibid, с. 65.

19

Ibid, с. 6

20

"... я буду писателем", с. 68. Запись от 14 октября 1950 г.

21

Ibid, с. 141-142

22

Например, 4 августа 1950 г. он записал: "Когда я иной раз, чтобы утешиться, мечтаю о том свете, то представляю маму <...> она встречает меня в раю, чуть наклонившись, глядя вниз, как глядела на меня маленького". (" ... я буду писателем", с. 17). В записи 19 августа 1954 г. есть рассказ о зажигании 24 декабря 1929 г. ёлки, не то запрещённой, не то уже разрешённой, и о добывании для неё восковых свечей из церкви. Там же записано, что ёлку в доме Шварца и его второй жены зажигали всегда в этот день("Предчувствие счастья", с. 178-179).

23

"... я буду писателем", с. 513-514.

24

Холодова Г. Чистая душа. - В кн. "Житие сказочника. Евгений Шварц" М.: Книжная палата, 1991, с. 189.

25

"... я буду писателем", с. 523.

26

Цит. по изд. "...Сборище друзей, оставленных судьбою". "Чинари" в текстах, документах и исследованиях в 2-х тт., т. 2, 1998, с. 427. Примечание В.Н. Сажина о происхождении слова "индей" - с. 686.

27

"... я буду писателем", с. 17.

28

Ibid, с. 300-302.

29

См.: "Предчувствие счастья", с. 259-287.

30

"Телефонная книжка", с. 162

31

"... я буду писателем", с. 37.

32

Ibid, с. 190

33

Ibid, с. 334.

34

"Предчувствие счастья", с. 52.

35

"Телефонная книжка", с. 51.

36

Ibid, , с. 281.

37

Ibid, , с. 281.

38

Ibid, , с. 281.

39

Ibid, , с. 281.

40

Ibid, , с. 281.

41

Ibid, , с. 281.

42

"Телефонная книжка", с. 135.

43

Ibid,, с. 492.

44

"Предчувствие счастья", с. 207.

45

"Телефонная книжка", с. 551.

46

Ibid, , с.71, 96-98, 116-117.

47

Ibid,, с. 116-117.

48

"Предчувствие счастья", с. 199.

49

"Телефонная книжка", с. 354.

50

"Телефонная книжка", с. 354.

51

"Телефонная книжка", с. 354.

52

Малюгин Л. Евгений Шварц. - В кн.: "Е. Шварц. Проза. Стихотворения. Драматургия". М.: Олимп, 1998, с. 522.

53

"Предчувствие счастья", с. 274.

54

"Телефонная книжка", с. 41.

55

Ibid, с. 42.

56

"... я буду писателем", с. 13.

57

"МЕмуары", с. 53. То же в изд. "Е. Шварц. Проза. Стихотворения. Драматургия", с. 37.

58

Цит. по изд. : Шварц Е. Предчувствие счастья. Дневники. Произведения 20-30-х годов. М.: Корона-принт, 1999. В дальнейшем номера страниц указаны в тексте.

59

Цит. по изд.: Шварц Е. "Бессмысленная радость бытия". Произведения 30-40-х годов. М.: Корона-принт, 1999. В дальнейшем номера страниц указаны в тексте.

Content

Шварц Евгений Львович Статьи и воспоминания

Алексей Иванович Пантелеев. Шварц

Письмо в Соловьевку

Из воспоминаний Ольги Форш

Святозар Шишман. Воспоминания о Евгении Шварце

В начале пути. (Первый рассказ Тамары Липавской)

ЧУР, МОЯ!

НАХЛЕБНИКИ ХЛЕБНИКОВА (первый рассказ отца)

АЛЕКСАНДР ТУФАНОВ (второй рассказ отца)

АЛЬВЕК (третий рассказ отца)

Первое свидание

Елизавета Бам

Свадьба

Случаи

Американские горы

Фокусы

ЕЖ и ЧИЖ

Справка

Случаи

Факты с уточнениями

Утренний чай

Г. П. Макогоненко. …Из третьей эпохи воспоминаний

Владимир Сергеев. Исправить «вывихнутые души» Тайная проповедь Евгения Шварца

Служба на всю жизнь

О вере и любви

О спасении

О прообразах, Втором пришествии и Суде

О повседневной жизни

До самой смерти росла его душа

Рыцарь по призванию Евгений Шварц. Надежда Муравьёва

Прыжок в пустоту

Одна, но пламенная страсть

Годы стоят голодные и холодные — 20-е

Кто смеется последним?

Времена не выбирают…

Люди не из сказки

Победившее смерть чудо

Я воюю всю жизнь…

Ирина Линькова. Шварц Евгений Львович

Юрий Зубцов. Оксюмороны Евгения Шварца

Добродетельный соблазнитель Евгений Шварц

Непишущий писатель

Добродетельный соблазнитель

Ленивый труженик

Нераскрытый враг народа

Обыкновенное чудо

Елена Румановская. Евгений Шварц о евреях и еврействе

Примечания