Фелиция Флакс

Зеркало души

1

Если день начался плохо, то завершиться должен еще хуже. А между тем была лишь его середина.

С чего же он начался?

С чудесного сна, не вовремя (на самом интересном!) прерванного яростной истерикой будильника в непосредственной близости от уха. Истерики случались каждое буднее утро ровно в 8.00.

Про что был сон?

Гм, а ведь и не вспомнить. Осталось лишь приятное щекочущее чувство, разместившееся в груди точнехонько посередине. Оно грело и ласкало, как прильнувший сомлевший котенок.

Ладно, черт с ним, с этим щекочущим сном! Что было дальше?

А дальше: а) беготня по квартире в одном носке в поисках второго; б) подгоревшие, точнее, обуглившиеся в нестерпимых муках тосты; в) сломанный под корень (бр-р!) ноготь и, наконец, г) колюще-режущий звонок престарелой соседки: «Чего, миленькая, гремишь в такую рань?» — заставший аккурат в дверях.

…Шаг из подъезда, и весь белый свет хлынул в глаза. А солнцезащитные очки-то остались дома. Однако возвращаться — плохая примета.

Знакомая стометровка до остановки, но автобус уже вильнул за поворот.

Ну что ж, опоздание стало неизбежным, а потому можно было расслабиться.

Расслабилась.

А что потом?

А потом случился ОН.

Даже не поняла, как очутился рядом. Подобные внезапные бесшумные появления вроде называются телепортация. Только хотелось бы знать, из каких таких хрустально-королевских палестин подобный типчик в элегантном костюме мог телепортироваться на замусоренную остановку. Наверное, произошла серьезная ошибка в расчетах, и вместо гранд-отеля он, горемычный, угодил на солнцепек затрапезного перекрестка.

Стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на нее в упор. И на остановке, как назло, никогошеньки больше не было. Все уехали в том вихляющем хвостом последнем автобусе.

Она, разумеется, под этим возмутительным взором отвернулась и принялась считать до десяти — вполне достаточно, чтобы сей гламурный тип мог снова переместиться куда подальше.

Десять!

Она обернулась, но типчик стоял в прежней позе и так же пялился. Хотя… Глаза у него сощурились, и взгляд сделался более пронзительным и каким-то задумчивым, что ли. Нет, не задумчивым. Оценивающим!

Так, хорошо. Десяти секунд ему не хватило, не слишком расторопным оказался. Значит, посчитаем еще до десяти. Раз, два, три…

На счет «четыре» загадочный субъект очутился рядом с ней. И вот тут начался бред.

Он сказал, что долго ее искал, и вот, наконец, нашел.

Она спросила: «Зачем?»

Он сказал, что для рекламной кампании.

Она всего лишь библиотекарша, и с моделью даже рядом не стояла Тем более на таких ногах, как у нее. У нее ноги — ошибка природы. Они тощие, и коленки острые, как углы в кривом домишке.

Он посмотрел на ноги, и, разумеется, ничего не увидел, потому что на ней была длинная, до пят юбка.

Потом он сказал, что ноги не важны, потому что нужно лицо.

Она съехидничала: лицо без тела?

Кивнул: да.

Продолжила ехидствовать и поинтересовалась: где он прячет гильотину?

Совершенно серьезно ответил, что за углом.

Она невольно посмотрела в ту сторону и решила, что с нее хватит затянувшейся беседы с гламурным субъектом, в возмутительно-элегантном костюме, и пожелала ему всего хорошего.

Он сказал, что у него и так все просто замечательно, и спросил, как ее зовут.

Она сказала: Радмила.

Кто тянул за язык — осталось тайной.

Тип обрадовался неизвестно чему.

И она оставила его радоваться дальше в одиночестве, виртуозно исчезнув. Требовательно поморгала ресницами в сторону киоска с мороженым (тип при этом завороженно смотрел в глаза), сказав, что без пломбира беседовать дальше не в состоянии. И когда субчик отправился к ларьку, она быстро ринулась в противоположную сторону, за угол, а дальше, выдохнув, рысью понеслась, петляя меж домов и демонстрируя чудеса скорости на виражах.

Убежала.

Уф-ф-ф…

И вот теперь сидела в пыльном темном книгохранилище, дрожа от холода, меланхолично грызла облупившийся ноготь указательного пальца и вспоминала солнышко, что плавило асфальт на улице.

Ее жизнь сегодня поменялась. Это она знала точно. До сегодняшнего утра была одна жизнь, а после 8.00 — совершенно другая.

* * *

— Я ее нашел.

— Вот как?

— И потерял.

— Да ну?

— Она от меня сбежала!

— Ха! Почему?

— Хотел бы я это знать.

— А она была именно то, что требуется?

— Лучше!

— И ты ее проворонил?

— Увы!

— Тогда могу констатировать, что ты, сын мой единственный, болван первостатейный. Чего-то я в тебе явно не доделал.

— Спасибо, папа, на добром слове!

— Пожалуйста, сын. Теперь скажи, ты вообще про нее ничего не узнал?

— Ну почему же. Она сказала, что работает в библиотеке, и зовут ее Радмила.

— И тебе, кровиночка, ничего не кажется?..

— Кажется, ой как кажется, папуля, что ты сейчас меня пошлешь, и очень-очень далеко… Я должен буду обойти все библиотеки города в поисках таинственно скрывшейся Радмилы. Кстати, а что, если это имя вымышленное?

— Все может быть, но у нас нет выбора, сынуля. Сроки уже давят пяткой на кадык, и если мы в считанные дни не найдем девицу, какую наши капризные хмыри требуют, то они метнутся в другое место. А это ох как нежелательно. Что, впрочем, тебе и без меня известно.

— Ты умеешь приправить рану солью, папуля.

— И умею задать перца, сын мой. Я вообще люблю всяческие приправы. Так что иди и ищи красну девицу по имени Радмила.

— А если не найду?

— Если? Забудь про такое слово, мой мальчик! Его не существует.

— Ты самый добрый папочка на свете.

— А ты еще сомневался, сынуля?

* * *

Ну, и где изменения ее жизни? Если они есть, то никоим образом не дали о себе знать. Стрелка часов через пятнадцать минут укажет на завершение рабочего дня, а признаков того, что все стало другим, — никаких совершенно!

Библиотека была пустой. В ней царили прохлада и тишина, пропитанные сухой книжной пылью. Радмила разложила формуляры и, подперев подбородок руками, тоскливо таращилась в пыльное окно. Там сновали машины, мелькали люди — жизнь кипела, как густой кисель, и, кажется, уже пригорала на солнцепеке.

Чтобы занять себя, она принялась вспоминать типа с остановки, приставшего к ней утром. Как он выглядел? Высокий? М-да, наверное. Но не тощий. Крепкий. Симпатичный? Гм, это спорный вопрос. Лицо узкое, вытянутое книзу. Смуглое или сильно загорелое. Нет, все же смуглое. Нос кривоватый, острый, хищный, с высоко вырезанными тонкими ноздрями. У всех людей глаза на лице выделяются, а у этого — нос-носище. А что касается глаз… Черт, она не разглядела их цвета. Скорее всего, темные. И волосы темные, почти черные, коротко стриженные. Губы? Как губы… Типично мужские, жесткие, прямые…

Выразительное покашливание над головой прервало плавный ход мыслей. Радмила подняла глаза и увидела над собой нос — кривоватый, острый, хищный, ноздри которого трепетали, точно чуяли добычу.

— Еще раз здравствуйте, — улыбнулся типично мужской рот, прямой и жесткий, а темные — черные глаза-агаты, — сощурились в доброжелательные лукавые щелочки. — Я снова вас нашел.

— Поздравляю, — просипела она внезапно севшим голосом.

Мир за окном куда-то делся. В окне стало подозрительно темно. Или это у нее в глазах темень появилась? Она поморгала, прогоняя мрак.

— И вам от меня в этот раз не скрыться, Радмила.

— Как знать.

— Вы мне нужны, Радмила. Безумно.

Тип оперся руками на стол и наклонился вперед, к ее лицу. Глаза-агаты изнутри вспыхнули желтым.

— Безумно — это точно подмечено. — Она отпрянула назад, вжавшись в жесткую спинку стула.

У всех безумцев глаза с желтыми кошачьими искорками изнутри. И эти искорки сейчас пытались ее подпалить.

— Меня зовут Феликс.

— А фамилия ваша наверняка Дзержинский? — Ее левая бровь изогнулась в высокую дугу.

— Нет, Ипатов.

— Не звучит.

— Может быть.

— Что вам надо от меня? — Радмила отодвинулась еще дальше. — Ах да, мое лицо.

Феликс глянул на нее с таким видом, что сразу захотелось умыться. Она даже почувствовала, как книжная пыль, осевшая на физиономии за рабочий день, проникает под кожу. Жутко зачесался вспотевший нос.

— На самом деле мне нужны лишь ваши глаза. У вас, Радмила, удивительные глаза. Вы знали об этом?

— Даже не догадывалась.

— Печально, — хищноносый Феликс снова глянул на нее, на этот раз — с подозрительным сочувствием.

— Я не страдаю от этого.

— Печально.

Дурацкое, дважды повторенное «печально» вибрировало в воздухе. А сам воздух почему-то густел. Радмиле хотелось замахать руками, чтобы разогнать кружащиеся вокруг плотные сгустки.

— Зачем вам мои глаза? — спросила она, когда поняла, что бороться со сгустками и с нависшим над ней Феликсом Ипатовым выше ее сил: неприятности дня все же достигли апогея.

В устремленных на нее агатах снова вспыхнули искры — золотистые, как адское пламя.

— Для рекламной кампании.

И тут длинноносый тип рассказал душещипательную историю про то, как их рекламное агентство «Триколор» месяц назад получило чрезвычайно выгодный заказ. Заказ должен вознести их примерно на десяток ступеней, не говоря уж о значительных суммах, которые они получат в результате сотрудничества. Солиднейшая фирма «ОптикЛайф» (производство контактных линз) доверила им художественную часть своей пиар-кампании. Плакаты, рекламные модули, постеры, календари, дорожные баннеры — все это должен сотворить «Триколор».

Они также должны найти девушку, которая станет «лицом», точнее, «глазами» «ОптикЛайф» в этой кампании. Заказчик требует потрясающие, необычные глаза и главное условие — принадлежность их реальной, а не сотворенной компьютерной графикой девушке. Они просмотрели более сотни претенденток в модельных агентствах. Среди них попадались пленительные красавицы, но ни у одной из них не имелось тех самых глаз, которые понравились бы придирчивому заказчику.

— И вы хотите сказать, что я могу стать «лицом» этой самой «ОптикЛайф»? — Радмила от безмерного удивления не могла даже рассмеяться, хотя должна бы хохотать до судорог в животе.

— Ваши глаза…

— Ну да, да, мои глаза. И вы думаете, что я куплюсь на подобные идиотские шутки?

Радмила Туманова — фотомодель. Жуть! Для антирекламной кампании она, пожалуй, и сгодилась бы. Но для рекламной…

Ха! Ее глаза смотрят с календарей и плакатов, подмигивают мчащимся машинам. Да это же конец света! Ни больше ни меньше.

— Хотите остальных подробностей, включая возможный гонорар — поедемте в офис. Там сидит мой отец. Он все объяснит. Он умеет это делать.

— Ваш отец?

— Да. Ипатов Виталий Викторович, директор довольно известного рекламного агентства «Триколор».

— А вы кто в агентстве?

— Тоже директор. Арт-директор. А заодно фотограф, дизайнер, копирайтер, менеджер и еще черт знает кто. Но речь сейчас не обо мне, а о вас.

— А я вам не верю. Я считаю, что вы маньяк.

Феликс блеснул загадочной заманчивой улыбкой, причудливо изломившей его губы. Так должен улыбаться пресловутый Люцифер, предлагая выгодную сделку. Для него.

— Вот моя визитка. — Он извлек из внутреннего кармана сверкающую золотом визитку. — На ней все координаты. Позвоните в офис и потребуйте всю мою подноготную.

Визитка плавно скользнула к ней в руку. Радмила секунду изучала сияющие буквы, тисненые на чернильно-синей дорогой бумаге, а потом небрежно бросила ее на стол.

— Не позвоню.

— Типично женская логика. — Феликс пожал плечами. — Только, Радмила, вы все равно поедете со мной в офис.

— И каким же образом? — Она вызывающе передернула худенькими плечиками.

Перегнувшись через стол, нахальный Ипатов коварно, совершенно по-пиратски ухмыльнулся ей в лицо:

— Я вас украду.

Ну, разве такое бесчинство может случиться с одинокой тощей библиотекаршей, вступившей в унылый возраст старых дев?

Не может!!!

Но случилось.

2

— Скажите, у вас есть глазовыколупывательница?

— Что? — Феликс на секунду оторвался от дороги и посмотрел на пассажирку, которая сидела, прикованная ремнем безопасности, и задумчиво терзала кожаную обивку «Мерседеса». Чудесные глаза смотрели в боковое стекло. Врывающийся в салон ветерок поднимал ее светлые волосы над головой, и они реяли, как нимб.

— Гла-зо-вы-ко-лу-пы-ва-те-льни-ца, — меланхолично повторила странная особа по слогам.

— А что это такое?

Радмила не видела, как водитель «Мерседеса» улыбнулся краешком губ. Она в это время размышляла на тему, что напишут в милицейской сводке, когда обнаружат ее труп. Этот человек, который сейчас рулит слева от нее, маньяк. Но она почему-то поехала с ним, наплевав на элементарное благоразумие.

— Такой прибор, которым извлекают глаза из глазниц. Вам ведь нужны мои глаза? А без этого их не достать.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— По правде говоря, я не думал еще над этим вопросом. Но отец, вероятно, уже знает. Он у меня обо всем успевает подумать. Вам следует спросить у него.

— Обязательно спрошу.

— Вот прямо сейчас и спросите. Мы уже приехали.

«Мерседес» мягко затормозил на стоянке, раскинувшейся перед огромным зданием, число этажей которого наверняка приближалось к трем десяткам.

Радмила на секунду зажмурилась, когда отраженный свет множества окон ослепительно блеснул перед глазами. Она чуть пошатнулась, но крепкая рука поддержала ее за локоть. Длинные смуглые пальцы ухватились и не отпускали. Надо полагать, Феликс Ипатов серьезно опасался, что добыча попытается снова удрать и затеряться на многочисленных этажах.

— Нам на какой этаж? — поинтересовалась Радмила, когда лифт с шипением раскрыл перед ними дверцы.

— На тринадцатый.

Ну разумеется. На каком еще этаже должны обитать нечисть, маньяки и Феликсы Ипатовы?

В лифте было прохладно. Очутившись в маленьком замкнутом пространстве один на один с непроницаемым Ипатовым, Радмила поняла, что, во-первых, он очень высокий, а во-вторых, что ей приходится прилагать усилия, чтобы не таращиться на длинноносое интересное лицо. Лицо — будто скопированное со старинного портрета.

Сколько Феликсу лет? Двадцать четыре? Двадцать пять? Она может оказаться старше его.

Лифт дернулся и остановился. Двери услужливо разъехались в стороны. Феликс вышел первым и галантно предложил свою руку. Однако рука так и осталась висеть в воздухе. Радмила мелькнула мимо, как вспугнутая тень.

13-й этаж.

1113-й офис.

— Это вы нарочно? — Она кивнула на медные циферки.

Живые агаты в сумраке коридора таинственно блеснули. Ипатов очутился почему-то совсем близко от нее. В сантиметре. И можно даже ощутить тепло, которое исходит от его кожи.

— М-м, — проговорил он, наклоняясь к уху Рад-милы. — Лично мне нравится число тринадцать. Оно стимулирует творческую активность.

— Стимулирует?

Радмиле же не понравилось это слово. Оно было каким-то… физиологичным. Ладони у нее взмокли, а коленки дрогнули. Феликс дышал ей в ухо. И это было почти приятно. Надо было срочно действовать, иначе…

Она решительно дернула ручку и распахнула дверь. Ипатов на мгновение остался за порогом в весьма интересном полусогнутом виде. А затем поспешно ринулся вслед за резвой дамой.

В приемной, по-офисному пастельно-невыразительной, за изогнутым кремовым столом, надежно отгородившись от мира компьютером, восседала секретарша — красавица, от вида которой у Радмилы екнуло сердце.

Девица обладала кукольной внешностью, начиная от тщательно уложенных живописными волнами волос нежного розового оттенка, выпуклых голубых глаз, очерченных черным карандашом, блестящих, словно и в самом деле они были пластмассовыми; изогнутых до лба ресниц и губок, вызывающе выпяченных и по-младенчески изогнутых в капризную влажную буковку «О».

Тысячекратно прокрашенные тушью ресницы медленно моргнули.

— Феликс Витальевич?

«И ангельский, должно быть, голосок», — проскочила в голове у Радмилы цитатка. Она поспешно прикусила свой ретивый язык, чтобы не облечь ее в реальные слова.

— Он самый, Светланочка. — Ипатов подмигнул секретарше самым неподобающим образом. — Это снова я. И на этот раз не один.

Пластмассовые глазищи на секунду задержались на Радмиле. Но, похоже, куколка-секретарша нежданную визави не увидела. Принципиальная близорукость — величайшее искусство! Глазищи, полные кукольного бесхитростного кокетства, обратились на Феликса.

— Вы к Виталию Викторовичу?

— К нему, к нему.

— Он собирался уходить.

— Теперь придется задержаться. И надолго. Сам виноват. — Феликс еще раз мигнул секретарше и потащил Радмилу за собой.

* * *

Таких кабинетов Радмиле видеть не приходилось. Черно-красных. Она застыла, поперхнувшись воздухом. Потолок был красным, пол — черным, стены — черно-красные. Директорский стол тоже алый, а вся остальная мебель — черная. На этом зловещем фоне было странно видеть зеленые фикусы по углам и высоченный спатифиллум у входа, по левую руку.

И уж вопиющим нарушением цветовой гаммы казалась белейшая рубашка директора, который, стоя у стола, сосредоточенно заталкивал в необъятный кейс кипу бумаг, весьма конкретно чертыхаясь.

На шум открывшейся двери он поднял голову. Даже если бы Радмила не знала, что перед ней отец Феликса, она бы догадалась. По его носу, разумеется. Наверное, у этих Ипатовых хищный нос — фамильная черта. Как и выразительные глаза-агаты.

Нос Ипатова-старшего нависал точно клюв, казался острее и длиннее, чем у сыночка. Но при всем при этом папочка смотрелся куда импозантнее Феликса. И он казался совсем не старым, наверное, лет 45–46. Не больше. Седина на висках делала его чертовски привлекательным.

Радмила тихо выдохнула. Она, оказывается, в своей жизни не видела не только черно-красных кабинетов, но и столь потрясающих директоров.

— А, это ты, пропащий, — проговорил Виталий. — Тебя не за библиотекаршами надо посылать, а за смертью.

Тут агатовые очи Ипатова-старшего разглядели стоящую рядом с Феликсом даму, и директор заметно побледнел. Его взгляд стремительно метнулся по фигурке, прикрытой сверху растянутой футболкой, снизу — длиннющей юбкой-балахоном; скользнул по растрепанным тусклым волосам, торчащим из сползшего на затылок узелка; коснулся лица, на котором не задерживался ни один мужской взор.

— Феликс, что это?

— Это та самая Радмила, папочка. Библиотекарша. Ты меня за ней посылал.

— Здравствуйте, — подала голос Радмила.

Она уже хотела задать вопрос про глазовыколупывательницу, но тут увидела, что лицо директора стало одного цвета с рубашкой. И решила повременить с вопросом.

Директор опустился в роскошное кожаное кресло, жалобно скрипнувшее под ним, и с нескрываемым ужасом уставился на свою ухмыляющуюся кровиночку.

«Кровиночка» плюхнулась в черное кресло возле окна. Радмила осталась стоять посередине дракуловского кабинета, в эпицентре битвы. Отец и сын метали друг в друга огненные стрелы. Каждая убивала наповал, но Ипатовы, видимо, принадлежали к клану бессмертных.

— Феликс, — голос Ипатова-старшего звучал нежно. — Какая болезнь тебя поразила? Глаукома? Катаракта? Ты, бедняжка, совсем ослеп?

— Представь, папа, именно тот же вопрос я хотел задать тебе. — Ипатов-младший откинулся в кресле и заложил руки за голову.

Кадык Виталия Викторовича заметно дернулся под тугим воротничком. Директор расстегнул две верхние пуговицы и глубоко вздохнул.

— Сын мой, — проговорил он еще нежнее. — Я тебя уволю. Прямо сейчас.

— Ну-ну, — хмыкнул Феликс.

Радмилы как будто не существовало в кабинете. Она и в самом деле мечтала исчезнуть. Отец с сыном были так увлечены собой, что ее бегства они, наверное, и не заметили бы.

Она сделала крохотный шажок к двери, но тут же глаза обоих Ипатовых устремились на нее и пригвоздили к месту намертво.

— Ты погляди на нее, — приятный баритон директора перешел в возмущенное сипение.

— Нет, это ты погляди на нее, папуля. И получше.

Феликс рывком поднялся. Позади Радмилы появился черный стул, с выгнутой спинкой. На этот стул она была усажена одним движением. А дальше началось такое…

Ипатов-старший тоже поднялся. Оба остановились над онемевшей Радмилой. Феликс бесцеремонно вздернул ее лицо кверху и сдавил двумя пальцами подбородок. Между отцом и сыном завязался престранный диалог.

— Ты только погляди, какие глаза. Ты у кого-нибудь видел подобный цвет, папочка? Это же настоящий аквамарин. Такой цвет даже в фотошопе не создашь. А при прямых солнечных лучах в них наблюдается фантастическая иризация, они отливают золотом. Я уже проверял. Удивительнейшие глаза.

— Ну-у…

— А форма? Ты только взгляни. Идеальная миндалевидная. Одри Хепберн отдыхает. И размер. В поллица, не меньше. Эти глазки — на миллион долларов. Их лишь нужно правильно оформить. И если «ОптикЛайф» и в них обнаружит изъяны, то мы с полным правом можем послать их куда подальше. На идиотов не работаем.

— Но ее лицо, Феликс. Веснушки, нос уткой, подбородок раздвоенный.

«На себя бы поглядели», — хотела пискнуть возмущенная Радмила, но язык присох к гортани.

Куда она попала?! К кому?! Люди, спасите!

— Ведь это безобразие будет на фотографии вместе с ее прекрасными глазами…

— При чем тут ее лицо. — Ипатов-младший вздернул подбородок Радмилы еще выше, так, что она смогла лицезреть пурпурный потолок, и пару секунд по-профессиональному жестко рассматривал ее лицо.

— У нее красивые высокие скулы, впалые щеки, нежный овал.

— Нос…

— Ну что нос?!

Длинный гибкий палец скользнул по ее носу. У Радмилы подпрыгнуло сердце, и она сама подпрыгнула.

— Нос не идеальный, согласен…

«У самих-то, у самих-то!»

— Однако когда я буду фотографировать, то наложу светотень особым образом, так, что ничего не будет заметно. В центре останутся лишь ее чудесные глаза. Скажем, так, что они только и будут бросаться в глаза.

— Гм…

— Ты сомневаешься в моих способностях, папуля?

— Я сомневаюсь в ее носе, сынуля. Не доверяю ему. Кроме того, волосы.

— Ай, — Радмила вскрикнула, когда Ипатов-старший дернул за прядь.

— Жуть! Я не уверен, что даже кудесница Лена с ними сможет что-либо приличное сотворить. Первостатейная пакля.

«Ипатов-старший — сволочь, я ему сама глаза без всякой глазовыколупывательницы выцарапаю».

— Это только она может сказать.

— Сейчас ей и позвоню. Должна быть еще на месте.

Пальцы, стискивавшие подбородок, разжались. Радмила медленно опустила голову. Шея затекла страшно. И одеревенела. Хотелось орать и ругаться всеми неприличными словами, которые пришли бы на ум. И приходили. Выплясывали на языке бешеный канкан. Если бы она открыла рот, то все эти гадкие выражения мгновенно вылетели бы и разъяренным пчелиным роем устремились на Ипатовых, которые один хуже другого. И как хорошо, если бы этот рой закусал двух паразитов до смерти!

Феликс остался стоять рядом с ее стулом, пока Виталий Викторович торопливо набирал номер телефона. Радмила беспокойно ерзала, терзаясь от близкого присутствия Ипатова-младшего.

— Алло, Леночка? Это Виталий Ипатов беспокоит. Ласточка, можешь сейчас к нам подняться? У нас тут очередная кандидатка для «ОптикЛайф». Ага, еще один глазастик. Но меня грызут сомнения в отношении этого глазастика. С глазами-то у нее все прекрасно, но вот внешность… Понимаешь? Поднимешься? О'кей, жду тебя, ненаглядная.

* * *

В кабинете наступила тишина. Виталий Викторович мрачно смотрел на Феликса, тот — в окно, а Радмила — в никуда.

Ей ужасно хотелось домой, в свой тихий мирок, нарушаемый лишь звуком телевизора. Если бы она не опоздала на автобус, то не встретила бы этого кошмарного Феликса и его не менее кошмарного папочку. Сейчас бы сидела дома одна-одинешенька, грызла сухарики и смотрела кино. Все было бы как всегда…

За дверью послышался стук каблучков. Дверь распахнулась и в дракуловском кабинете показалась кошка. Женщина-кошка. С раскосыми горящими зелеными глазами; личиком-сердечком; короткими рыжими кудряшками, из-под которых выглядывали острые вытянутые ушки; с гибкой фигуркой, обтянутой трикотажным платьем а-lа шкура гепарда. Все было мягким и плавным. Ее хотелось нежно погладить по спинке.

«Однако как интересно получилось: в одном офисе одновременно оказались женщина-кукла, женщина-кошка и женщина-дура. Целая коллекция». У Радмилы ядовитый смех булькнул в горле. Она поспешно зажала рот ладонью.

— Ах, Леночка! — Виталий Викторович взвился со стула. — Наконец-то! Посмотри, с этим можно что-нибудь сделать?

Раскосые глаза с голодным кошачьим блеском уставились на Феликса, и Ипатов-старший поспешно уточнил:

— С этим безобразием.

Раскосые глаза мгновенно потухли и сместились на Радмилу. Та вскочила со стула, бурля от ярости:

— Это безобразие уже уходит.

Стоявший позади Феликс молча положил ладони ей на плечи и припечатал обратно к стулу. Радмила захлебнулась собственным горьким возмущением. Руки Феликса остались лежать на плечах, совершенно парализовав. Причем не тело, а мозговую деятельность.

Женщина-кошка приблизилась к Радмиле. Личико-сердечко сделалось задумчивым. Леночка дотронулась до волос Радмилы, чему-то или кому-то кивнула, повертела голову Радмилы из стороны в сторону. Еще раз кивнула и вынесла окончательный вердикт:

— Прекрасный исходный материал. Отличная табула раса. Первосортное сырье.

Сырье? Табула раса? Исходный материал?

Радмила раскрыла рот. И закрыть его не смогла.

— Ты думаешь, все можно исправить? — В голосе Виталия Викторовича звякнула несмелая надежда.

— Несомненно. — Леночка пожала плечами и бросила пламенный взгляд на Феликса. — Отдайте девушку в мои руки, и вы ее не узнаете.

«Ни в коем случае!» — Радмила прокричала про себе, оставаясь сидеть неподвижно, с открытым ртом.

— Вот видишь, отец, как все славно получается. — Феликс отдалился от Радмилы и уселся в кресло.

— Это и беспокоит, — буркнул Виталий Викторович. Он побарабанил пальцами по столешнице. — Ну ладно. Попробуем поработать с этим глазастиком. Все равно выбора как такового нет.

— Вы забыли кое-что спросить. — У Радмилы наконец прорезался голос — тихий, слабенький, едва слышимый.

Виталий Викторович посмотрел на нее как на привидение: испуганно и изумленно, а затем грозно нахмурился:

— Что спросить?

— Согласна ли я.

Выражение лица директора стало диким, Феликс же расхохотался в голос, закрыв лицо руками, а Леночка по-кошачьи фыркнула.

— Драгоценная вы наша, этот вопрос задают в загсе, а не на кастинге. — Виталий Викторович слегка побагровел. — Вас хотят сделать звездой, и не вздумайте нам препятствовать.

— Можете, Радмила, рассматривать это как угрозу, — прохрипел сквозь смех Феликс. — Мой папочка слов на ветер не бросает. Так просто вы уже от нас не отделаетесь.

— Именно. — Виталий Викторович поднял вверх указательный палец. — Извольте, милейшая, подчиниться обстоятельствам.

Радмила грустно посмотрела на старшее обстоятельство, потом на младшее, напоследок на кошачье и вздохнула.

Хуже день закончиться уже не мог.

3

— Вы пришли, — увидев Радмилу, констатировала Леночка, затушив длинную сигарету, и поднялась из глубокого кресла. — Признаюсь, у меня были сомнения на этот счет.

У Радмилы тоже были сомнения. Но их успешно разрешил Феликс. Он приехал в конце рабочего дня и, не слушая никаких возражений, практически за шкирку поволок к «Мерседесу».

За локоток проводил до самых дверей имидж-студии «Гранд-персона», находившейся в том же здании, что и агентство, тремя этажами ниже, и директором которой являлась рыжая женщина-кошка. Проклятый Ипатов бдительно проследил, чтобы Радмила зашла в студию и прикрыла за собой дверь.

У девушки имелось подозрение, что он еще стоит в коридоре, опасаясь, как бы клиентка не выскочила обратно.

Сегодня Леночка походила на черную кошку, одетая в облегающие черные брючки и маечку. Пламенные волосы были тщательно убраны под черную же бандану. Глаза жирно обведенные антрацитовыми тенями, казались еще более раскосыми.

Имидж-студия представляла собой просторное помещение, разделенное всевозможными ширмочками, шторками и легкими перегородками. Повсюду висели зеркала разных размеров и модификаций. На потолке тоже поблескивало зеркальное стекло, в обрамлении гипсовых лилий.

На диванах и креслах, всех без исключения (а их было здесь немало), что-нибудь лежало или висело: блестящие ткани, какие-то многометровые ленты, загадочные коробки, еще нечто воздушное и невесомое, усеянное стразами. Стены наравне с постерами и плакатами украшали развешанные на крючках парики и шиньоны — скальпы несбывшихся надежд.

А посредине этого дивного декоративного хаоса стояла необъятная кадка с пальмой такого размера, что невольно думалось, что эту пальму привезли прямо из Африки, где она росла лет сорок, не зная горя и печали.

Преобладающими тонами в студии были персиковый и розовый. Здесь приятно пахло смесью косметики, парфюма и еще бог знает чего.

Радмила с удивлением поняла, что ей тут нравится. Она всегда тянулась к искрометному хаосу и всегда старательно бежала от него прочь, видимо, подсознательно подозревая, что хаос может сделать ее жизнь ярче и… опаснее.

— Надеюсь, вы сова, Радмила? — Леночка плавно скользила между ширмочек и зеркал.

— То есть?

— Боюсь, раньше двух ночи вы из этого здания не выйдете. — Женщина-кошка мягко кивнула на кресло, предлагая Радмиле сесть. — В моей студии вы пробудете не меньше трех часов, а затем очутитесь в руках Феликса. — Пурпурных губ Леночки коснулась мечтательная улыбка. — А он вас так просто не выпустит. В своем деле он просто одержимый. До смерти может уходить, но добьется идеального снимка. Боже мой, какие он делает фотографии! А коллажи! Лучше любого живописного шедевра.

Ноги у Радмилы подогнулись, и она плюхнулась в кресло, чувствуя, как что-то изнутри скомкало внутренности: то ли страх, то ли нечто иное, сладкое, с капелькой горчинки…

— Для начала побеседуем. Сколько вам лет?

— Двадцать шесть.

— Двадцать шесть? М-м, я думала, вы несколько младше. Это к лучшему…

…Зачем она идет к нему? Может, сейчас сбежать? И плевать на подстриженные волосы, перекрашенные из мышиного в светло-золотистый тон; выщипанные изящной дугой брови. Плевать на сложнейший макияж, заставивший ее глаза сверкать подобно драгоценным камням. Плевать на пудру, тональный крем, скрывшие веснушки, мелкие морщинки и прочие недостатки, которые она привыкла без дрожи лицезреть каждый день в зеркале. И на белую полупрозрачную тунику, в которую Леночка вырядила ее практически насильно.

На все плевать!

Отдайте обратно лягушачью шкурку! В ней удобно и привычно. Нигде не давит, не жмет и не натирает. А Василисой Прекрасной пусть кто-нибудь другой побудет. Мало, что ли, желающих!

Но лифт уже распахнул свои двери на 13-м этаже…

Офис-1113 а.

Арт-мастерская. Царство Кощея гениального.

Феликса Ипатова.

— Я немного задержусь, — улыбнулась сопровождавшая Радмилу Леночка. — Не могу себе отказать в желании увидеть лицо Феликса, когда вы войдете…

— Девушка! Выйдете немедленно! Модельное агентство этажом выше. И оно давно закрыто.

Радмила недоуменно похлопала накрашенными ресницами, привыкая к царившему в мастерской сумраку. Затем коварно усмехнулась. Глаза у нее вспыхнули.

Возившийся с аппаратурой Феликс чем-то раздраженно громыхнул.

— Как странно, а я думала, что вы ждете меня, — проговорила она, делая решительный шаг в мягкий сумрак. — Именно меня.

На звук ее голоса Феликс резко распрямился.

Она стояла перед ним — светлая, сияющая. Незнакомая и загадочная. Близкая и далекая.

Звезда.

С лицом Феликса произошла поразительная метаморфоза. Глаза увеличились раза в три, брови взлетели под челку, удлиненное лицо стало совсем вытянутым.

— Корвалол у меня с собой, Феликс, — послышался смеющийся голос Леночки. — Капель тридцать хватит?

— Лучше весь флакон, — пробормотал Ипатов-младший, шумно выдохнув.

Он пятерней взлохматил волосы и потрясенно улыбнулся:

— Черт возьми!

Прошла целая минута. Он продолжал стоять, не смея приблизиться к Радмиле, не отрывая агатовых глаз от светящейся фигуры.

На нее еще никто так не смотрел. Такие взгляды легко вывернут сердце наизнанку и лишат здравомыслия. Такие взгляды — как чрезмерная доза ультрафиолета, могут привести к тяжелому ожогу и тепловому удару.

У Радмилы под этим демоническим взглядом начала кружиться голова, а в голове — мысль, что она сейчас упадет в обморок.

Вдруг улыбка стерлась с губ Феликса, на лицо легли тени, и Ипатов, резко отвернувшись, жестко приказал:

— Садитесь на этот стул, что освещен прожектором. Начнем работать.

И после она целую вечность общалась с совершенно незнакомым человеком. Одержимым маньяком, который не знал жалости, не слышал мольбы и стонов, не видел страдальческих взглядов. Который делал все, что считал нужным.

У нее заломило уши от бесконечных щелчков объектива, затекла спина, рот растянулся в загадочную улыбку и был не в состоянии вернуться на исходные позиции.

Болело все.

И сильнее всего — сердце.

* * *

— Думаю, пока достаточно, — произнес Феликс обычным голосом и закрыл объектив фотоаппарата. — «ОптикЛайф» дрогнет обязательно.

Он как будто не устал и не выдохся. Лицо оставалось таким же сумрачным, и в глазах ничего не отражалось. Он преспокойно отвернулся и принялся неторопливо убирать аппаратуру.

Радмила поднялась, проклиная все на свете. И особенно Ипатова-младшего, худшего из людей! Маньяк и садист! А сразу и не скажешь. На первый взгляд Феликс Ипатов — приличный молодой человек.

И о-очень интересный…

Радмила никогда так не уставала. Ее конечности почти не гнулись. Она доковыляла до маленькой комнатки-прихожей и упала на стул, вытянув ноги. Интересно, который час? Ночь давно вступила в свои права. Тишина царила на всех этажах огромного здания.

Спать не хотелось, но Радмила прикрыла глаза. Она полулежала и прислушивалась к себе. Внутри рушился мир. Весь ее прежний мир. Его острые обломки кололи и ранили сердце. Какое у нее чувствительное сердце, оказывается.

В незашторенное окно проникал густо-желтый свет фонарей, смешанный с лимонным лунным. Этот фантастический свет стекал по обессиленной женской фигуре, застывшей на стуле, причудливо высвечивая ее. Лунные отблески осторожно касались лица, превращая его в античную камею.

Сухой щелчок фотоаппарата заставил Радмилу вздрогнуть и открыть глаза, и ее тут же ослепила вспышка.

Она с возмущением и удивлением раскрыла рот, но Феликс уже скрылся в мастерской.

— И что это было? — крикнула она вдогонку.

В ответ — тишина.

Тут внезапно открылась входная дверь, и в проеме возник темный мужской силуэт.

— Я отличаюсь от других отцов тем, что всегда знаю, где могу по ночам обнаружить своего единственного сыночка, — ехидно произнес силуэт голосом Ипатова-старшего. — И каждый раз в новой компании.

Над головой вспыхнул свет люстры. Пока Радмила, чертыхаясь про себя, моргала ресницами, Виталий Викторович ее рассматривал самым внимательным образом. И взгляд это был совсем не отеческим.

— Какими судьбами, папа? — Феликс вновь объявился в прихожей. — Как всегда, просто мимо проходил? В половине второго ночи?

— Именно, сынуля, именно, — ухмыльнулся Ипатов-старший, по-прежнему бесцеремонно изучая загадочную особу. — Я, знаешь ли, постоянно ночью гуляю возле своей работы. И частенько меня поджидают чудные открытия.

Феликс засунул руки в карманы джинсов и склонил голову набок. Выражение его лица стало чрезвычайно заинтересованным.

— Сын, ты бы меня познакомил со своей прелестной дамой. — Голос Виталия Викторовича наполнился соблазнительной бархатистой мягкостью. — Очень жажду.

«Прелестная дама» мечтала провалиться сквозь все тринадцать этажей. В преисподнюю. Там гораздо спокойнее, чем в офисе 1113а.

— Сам знакомься, — каверзно ухмыльнулся Ипатов-младший.

— И познакомлюсь. Девушка, позвольте представиться — Ипатов Виталий Викторович — генеральный директор рекламного агентства «Триколор».

Радмила искоса посмотрела на наблюдающего за сценой Феликса. Мерзавец, стоит и потешается. Ну ладно же!

— Радмила Туманова, — произнесла она, вскидывая голову и улыбаясь директору по-акульи — чересчур широко.

— Радмила… — Виталий Викторович прикрыл глаза. — Как странно, имя редкое, но я его слышал совсем недавно. Оно принадлежало…

Тут Ипатов-старший внезапно осекся и с дичайшим выражением уставился на Радмилу. Она по-прежнему улыбалась. Но уже как ведьма.

— Вы? — просипел директор.

— Я!

Виталий Викторович буквально отпрыгнул от нее. Издевательский смешок единственного сыночка ожег уши Ипатова-старшего.

— Что, папочка, познакомился?

— Ну, знаете ли, — пробормотал Виталий Викторович, глубоко выдохнул и внезапно расхохотался, запрокинув голову. — Бог ты мой, Радмила. Что стало с вашим носом?

— Он на месте.

— Это не ваш нос.

— Мой.

— Не верю.

— И напрасно.

Тут директор склонился над девушкой, и та испуганно вжалась в спинку кресла, потому что выражение у директора было такое, будто он собирался отвинтить ее нос и проверить его подлинность.

Феликс тоже подошел к стулу. Радмила немедленно вспыхнула. И почему на нее этот каверзный Ипатов-младший действует, как зажженный трут на смолу?

Виталий Викторович нарочито медленно распрямился и посмотрел на них внимательно и придирчиво, а после неожиданно произнес:

— Феликс, сынуля, ты, наверное, безумно устал. У тебя совершенно ненормированный рабочий день. Поезжай-ка ты, родимый, спать-отдыхать, а Радмилочку я сам до ее дома подброшу.

— Да что ты, папа? — Ипатов-младший иронично и заинтересованно изогнул приподнятую бровь. — С каких это пор ты стал таким заботливым?

— Я всегда был заботливым, — нежно мурлыкнул Виталий Викторович. — Ночей не сплю, все о твоем благополучии пекусь.

— Ну, то, что ты ночей не спишь, мне известно, — невзначай оборонил Феликс. — И мне даже известно, с кем именно ты ночами не спишь…

— Сын-о-ок…

— Па-а-па-а…

— А может, я на такси поеду? — подала робкий голос Радмила.

— Ни в коем случае! — одновременно рявкнули Ипатовы, старший и младший.

Радмила мгновенно онемела, мудро рассудив, что отец с сыном все же как-нибудь договорятся. Видимо, не впервой им. Вопрос только, до чего они договорятся. А она пока посидит, подождет. Торопиться ей все равно незачем. Да и некуда.

Она снова вытянула ноги и скрестила руки на груди.

Над ее головой пролетали колющие и режущие фразы, выплескивались шипящие едкие словечки, сыпались разные многозначительные «гм», «м-да» и «ну-ну».

Ипатов-старший то улыбался, то оскаливался, голос его то взвивался, то понижался. Ипатов-младший занял ехидно-жесткую позицию и ее не сдавал. Голос его звучал ровно и прохладно.

В голове у Радмилы скакала, как мячик от пинг-понга, единственная мысль, что ей не могло и присниться, что она будет сидеть ночью, на тринадцатом этаже в пустом здании, в невообразимой полупрозрачной тунике, завитая и раскрашенная, и выслушивать, как два длинноносых, абсолютно сумасшедших типа сражаются за право отвезти ее домой.

В жизни честных библиотекарш подобного не может приключиться. Их жизнь подчиняется законам логики и порядка. А этот дурдом уже из другой оперы.

— Пойдемте, — рука Феликса решительно потрясла ее за плечо.

Радмила с трудом очнулась, мотнула головой и поняла, что в комнате наступила тишина, полная статического электричества. Она осторожно из-под крашеных ресниц-опахал глянула на Ипатова-старшего. Тот улыбался. И это настораживало. Мурашки толпами бежали по коже от директорской усмешки.

— Папа вспомнил, что он забыл выключить телевизор, когда выходил прогуляться возле работы в половине второго ночи, поэтому он торопится домой. — Феликс тоже посмотрел на отца. — Так ведь, папа?

Папа зловеще кивнул. В эти секунды Ипатов-старший напоминал пирата. Он и был пиратом: возьмет на абордаж, и глазом моргнуть не успеешь.

— Ой, а что, я так и пойду вот в этом? — Радмила вдруг вспомнила про театральную декорацию, в которую была обернута.

И сразу пожалела, что обмолвилось про сие интересное обстоятельство. Агатовые глаза Ипатовых немедленно уставились на нее с совершенно одинаковым выражением.

Плотоядным.

Радмила поспешно села на стул. Господи, спаси и сохрани ее от подобных взглядов! Так ведь можно и заживо сожрать человека.

— Лена оставила мне ключ от студии. Вы сможете переодеться в свою одежду, — успокоил ее Феликс с подозрительной ухмылочкой.

— А по мне, вам не стоит переодеваться, — вынес вердикт Виталий Викторович. — Раздеться — даже желательно, а вот переодеваться — глупость несусветная!

— Папа…

— Что, сынок? — Ипатов-старший невинно подморгнул.

— У тебя, папа, скоро телевизор сгорит от перегрева.

— Ах да, телевизор. — Виталий Викторович сокрушенно всплеснул руками. — Бегу, бегу. — Директор устремился к двери, а затем круто затормозил и обернулся: — Да, Феликс, софа в этой студии — ужасно неудобная. Проверено. Опытным путем.

Ипатов-старший умел делать контрольный выстрел.

Когда за ним закрылась дверь, Радмила отчетливо поняла, что осталась с Феликсом один на один. Ипатова-младшего оказалось сразу слишком много. Он был везде. И она не знала, куда девать глаза, руки, ноги и всю себя целиком.

Хотелось протиснуться под плинтус, и не ощущать загадочно-мрачных взглядов Ипатова-младшего-победителя, от которых судорогой сводило нутро.

Однако, когда он сказал: «Идите за мной», она пошла. И ни единого возражения с ее прикушенных губ не слетело.

А между тем Феликс даже не уточнил, куда конкретно ее звал…

* * *

Ночь была темна, чернильно-густа и насквозь пропитана прохладой. Все нормальные люди уже спали, а ненормальные…

Она кинула взор на Феликса. Он отпер машину, но сесть не спешил. Стоял, прислонившись к капоту, и смотрел, как ночной ветерок играет завитыми локонами преображенной Радмилы. Та переминалась с ноги на ногу.

Ее одеяние не соответствовало внешности. Оно было старым, а внешность — новой. Но утром, когда локоны разовьются, краска смоется с лица, ничего от флера ночной богини, которую он фотографировал полчаса назад, не останется.

Только глаза.

И это — самое главное.

— Хотите увидеть звезды? — вдруг спросил он.

От неожиданности Радмила наступила себе на ногу, моментально скривившись. И гримаска у новорожденной «богини» получилась далеко не божественной. Но Ипатов не улыбнулся.

Ночные тени сделали его лицо картинным, четким, острым. Он казался порождением сумрака. С ним было опасно, но тянуло как магнитом.

— Вы что, собираетесь стукнуть меня по голове? — осведомилась Радмила нервно.

Нервы у нее и в самом деле вибрировали.

Сжатые губы Феликса изменили свое положение: наверное, он улыбнулся.

— Если я вас стукну по голове, то вы увидите искры, а не звезды. Звезды — они на небе.

Радмила невольно вскинула голову: город своими мертвыми огнями стер звезды с ночного полотна.

— Там нет звезд, — отозвалась она с сожалением. — Их украли.

— Ошибаетесь. — Ипатов сделал движение, и ее рука очутилась в его ладони. — Они по-прежнему там.

— Откуда вы знаете?

Одного его прикосновения хватило, чтобы она начала плавиться, как восковая свечка. Какое странное ощущение, однако. Всегда думала, что состоит из плоти и крови, а оказалось — из мягкого воска.

— Знаю.

Она ему поверила. Ипатов, как никто другой, должен был знать о звездах все.

— Почему вы хотите показать мне звезды?

— Потому что ваши глаза должны как можно чаще смотреть на них.

И сердце у нее тоже восковое, уже почти расплавилось и растеклось по груди приятным живым теплом.

— Зачем?

— Чтобы звезды отражались в них.

— А что в них сейчас?

— Лед.

Больше они не говорили. Сели в машину, и «Мерседес» помчался по ночному шоссе. Звезды нашлись за городом: целая россыпь, бледно-голубая, мерцающая.

— Как их много, — проговорила Радмила, стоя с запрокинутой головой. — И как они далеко.

А вот Ипатов был близко. Стоял за ее спиной. Смотрел ли на небо, не знала, а обернуться назад — боялась.

Она впервые боялась… себя…

…Когда вернулась домой, часы показывали половину пятого утра. Со времен школьного выпускного, это была вторая в ее жизни бессонная ночь.

Не разуваясь, Радмила подошла к зеркалу и принялась изучать отражение. Свое? Не похоже. Она не похожа на себя. Это кто-то другой смотрел на нее из зеркального мира сияющими драгоценными аквамаринами.

Но новая внешность — не в счет.

Что с ней сделалось за каких-то пару часов? Кто изнутри перекроил Радмилу Туманову? И что конкретно из нее вылепили? Может быть, она теперь — голем?

Ей стало смешно, и она отправилась на кухню, открыла шкафчик и извлекла початую бутылку дешевого портвейна.

Надо было помянуть безвременно почившую прежнюю Радмилу Туманову…

Бедняжка это заслужила.

4

— Радмила, с добрым утром! Я вас не разбудил?

Ага, объявилась, наконец, причина всех бед! Молчавшая целых пять дней. У которой мерцающие агатовые глаза и длинный нос. Причина бесцеремонно разбудила ее в воскресное утро. Раннее-раннее. Единственный день, в который библиотекарша спокойно могла спать до обеда.

Будь она неладна, эта длинноносая причина!

— Нет, по воскресеньям я обычно страдаю бессонницей, — бухнула Радмила разъяренно.

— Я тоже страдаю… бессонницей. — Голос Феликса был полон веселых теплых ноток, которые ударяли в голову лучше шампанского. — Давайте пострадаем вместе.

— Ни за что! — Она вздрогнула. — Предпочитаю страдать исключительно в одиночестве.

— Тогда давайте вместе порадуемся. Есть повод.

— Да неужели?

— Ага. «ОптикЛайф», как я и предполагал, с энтузиазмом и бурным восторгом одобрила ваши дивные глазки и готова подписать контракт. С нами. И с вами, разумеется.

— Ой.

— Это не «ой». Это «ой-ой». Контракт на «ой-ой-ой» какую сумму.

— М-м-м…

— Через сорок минут я буду ждать у подъезда.

— Но…

Радмила с недоумением посмотрела на трубку, из которой уже доносились короткие гудки. Противостоять Феликсу Ипатову невозможно. Этот человек специализируется на разрушении чужого спокойствия.

Она положила трубку, и телефон тут же снова зазвенел. Да что же это такое?!

— Радмилочка, с добрым утром! Я вас не разбудил?

Ипатов-старший! И с уже знакомой фразой. Они сговорились там, что ли? Папа с сыном?

— Нет!

Откуда у Виталия Викторовича ее номер? Это настораживало. Такие, как Ипатов-старший, не должны знать телефонов простых библиотекарш. Ни в коем случае!

— Вот и прекрасно, — Виталий Викторович нежно журчал, как весенний ручеек. — Я звоню с радостной вестью, «ОптикЛайф» одобрила вашу кандидатуру, и хочет сегодня же подписать контракт.

— Отлично, — процедила Радмила. — Агентству повезло.

— Нам повезло с вами, Радмилочка. — Ипатов-старший умел очень грамотно соблазнять. Профессиональный телефонный Казанова. Его голос будил фантазии даже у скромных библиотекарш. От этого голоса их руки становились влажными и пытались выронить трубку. — Вы не против, если я заеду за вами, допустим, минут через сорок?

Так Ипатову-старшему известен и ее адрес, оказывается! Из каких источников? Кто выдал секретные данные? Ипатов-младший на предателя не похож. Тем более что адрес он вроде бы знать не должен. Но ведь знал…

— Я — против!! — поспешно рявкнула Радмила.

Но в трубке уже слышались гудки…

Мир сошел с ума! Все встало с ног на голову. А стоять в такой позе весьма неудобно! И тем более смотреть по сторонам и спокойно заниматься делами.

Ну ладно же, Ипатовы, старший и младший, — разрушители покоя. Поквитаемся мы еще с вами, паразитами! И тьфу! на «ой-ой-ой» какой контракт!

Радмила сняла трубку и принялась с радостным ожесточением набирать номер телефона:

— Алло, такси? Хочу заказать машину к подъезду через сорок минут…

…Две дорогие машины, два «Мерседеса», черный и вишневый, лихо затормозили у затененного деревьями подъезда практически одновременно. Вместе хлопнули дверцы…

Ипатов-старший и Ипатов-младший уставились друг на друга с недобрым изумлением.

— Папа?

— Сын?

— Ты же должен быть сейчас в «ОптикЛайф».

— А ты в офисе.

— Папа?

— Сын?

Любопытно, о чем они там разговаривают? Осторожно отодвинув шторку, Радмила со злорадным интересом наблюдала за двумя Ипатовыми: у старшего руки скрещены на груди, у младшего — засунуты в карманы. Жаль, физиономии толком не разглядеть. Наверное, это зрелище потрясающее.

Носы у них должны дрожать и гневно шевелиться.

М-да, действительно очень жаль, что ничего не видно.

Ага, вот и такси!

Когда Радмила выпорхнула из подъезда, Виталий Викторович как раз заканчивал перечислять список прегрешений своей кровиночки. Главным же и самым страшным являлось то, что кровиночка вечно путает карты и лезет в дела генерального директора, между тем как должен бы сидеть в своей мастерской и носа оттуда не казать. Только лишь по специальному гендиректорскому распоряжению!

И контракты подписывает тоже гендир, а потому присутствие кровиночки у подъезда Тумановой — явное нарушение трудовой дисциплины.

На ехидный вопрос о том, откуда генеральному директору известен адрес Тумановой, он ответил коротко, емко и не совсем литературно.

В запале собирался добавить еще пару-тройку «не совсем литературных слов», однако вынужден был прикусить язык, так как заметил у покосившихся дверей подъезда будущее «лицо» «ОптикЛайф», смотрящее на них прищуренными дивными очами, в которых отчетливо сверкало холодное ведьминское лукавство.

— О-о, Радмилочка! — Виталий Викторович моментально преисполнился жарким восторгом, умудрившись им не захлебнуться на вдохе.

Феликс также повернул голову (медленно-медленно) в сторону Радмилы. «Какой он… б-р-р!» — нужного слова у нее не нашлось, и мысль иссякла.

Сегодня «лицо» «ОптикЛайф» казалось бледным, строгим, неярким. Обычным. Таким, как всегда. Мимо него легко было пройти и не заметить.

Но если бы аквамариновые глаза неяркого лица вспыхнули, как они умели, коснулись взглядом, обожгли и проникли в душу — это лицо никто и никогда бы уже не забыл.

Оно бы приходило во снах, заставляло постоянно искать в толпе.

— Здравствуйте, — ласково проговорила Радмила ненавистным Ипатовым, неторопливо спускаясь со ступенек.

Подскочивший Ипатов-старший галантно поцеловал руку, младший же не сдвинулся с места, продолжая изучать ее взглядом, чересчур профессиональным. До обидного.

— У нас тут вышло небольшое недоразумение, Радмилочка. — Виталий Викторович метнул молнию в сторону кровиночки.

— Вижу. — Она попыталась изобразить милую растерянность, но, видимо, неудачно, ибо губ Феликса коснулась знакомая ироничная улыбка.

Радмила вспыхнула и разозлилась. И опять на обоих Ипатовых сразу.

— Я, полагаю, что вы, Радмила, должны проехать в наш офис вместе со мной, где я подробно объясню каждый пункт в договоре, он такой дли-ин-н-ы-ый, — с придыханием пел возле нее старший. — Так что Феликс пока нам не нужен…

Теперь у Ипатова-младшего сдвинулись брови. Он снова сунул руки в карманы.

— У меня нос, — обронила невзначай Радмила, стараясь, чтобы коварный директор не завладел ее рукой, к чему настойчиво стремился.

— Нос? — Виталий Викторович озадаченно взглянул на нее.

— Он вам не нравился. Он у меня — не идеальный. И вы ему не доверяли.

— Ах, нос! — Он непринужденно рассмеялся. — Когда это было! Ваш носик с тех пор претерпел метаморфозы.

— И какие же?

— Чу-дес-ные!!!

— Вы теперь ему доверяете?

— Целиком и полностью.

Виталий Викторович вновь принялся охотиться за рукой. Радмила поняла, что может проиграть, а Ипатов-младший ей не поможет. Судя по выражению его лица, он весьма забавлялся, наблюдая за этой охотой. Она решительно тряхнула головой:

— Надо ехать!

Ипатовы с ней согласились. Тогда она торжествующе кивнула в сторону заждавшегося такси:

— Я поеду вот на этом. А вы — как хотите.

— Но…

Радмила стремительно мелькнула мимо и плюхнулась в такси. Последнее, что она услышала перед тем, как хлопнуть дверцей, была жгуче-саркастическая реплика Ипатова-сына:

— Если хочешь, папа, я могу поехать в твоей машине в качестве приятной компании…

Такси рывком тронулось с места. Ипатовы остались позади.

— Вы когда-нибудь ездили с эскортом из «Мерседесов»? — поинтересовалась довольная Радмила у шофера, когда тот вырулил на оживленный проспект.

— Никогда! — ответил седоусый водитель и опасливо покосился в зеркальце заднего вида.

— Не бойтесь, они не будут вас таранить, — успокоила Радмила, хотя не была до конца в этом уверена.

С Ипатовыми ни в чем нельзя быть уверенной до конца.

* * *

Она ведь вот этим росчерком пера не подпись свою под контрактом начертала, а жизнь свою прежнюю, спокойную и безмятежную, одним взмахом перечеркнула. Что она делает?! Что наделала?! Во что ввязалась?

Черно-красный кабинет то увеличивался в размерах, то уменьшался, качался и вибрировал. У нее внутри тоже все вибрировало и изменялось в размерах. Менять свою жизнь росчерком пера — это не для слабонервных.

То есть не для нее.

Она совершила чужой подвиг.

И теперь ее ожидают изнурительные съемки, бесконечные часы перед зеркалом, нескончаемые эксперименты над лицом вообще и над глазами в частности. Но это все — полбеды.

Главное — другое.

Ее ожидает Ипатов-младший. Великий и ужасный. Маньяк-фотограф, который вряд ли оставит ее в живых.

Ее ожидает Ипатов-старший. Коварный и импозантный. Пират-директор, видимо, объявил на нее сезон охоты.

Экземпляр контракта, который она держала в руках, вдруг задрожал. Надо бы его порвать. И сбежать. Подняться и пролететь вниз по лестнице все тринадцать этажей. Выскочить на улицу и бежать прочь без оглядки в дальние дали, где нет ни Ипатовых, ни «ОптикЛайфов», ни контрактов.

Голова у Радмилы закружилась. И вместе с ней закружился благообразный лик официального представителя «ОптикЛайф» — господина Чижикова, который гипнотизировал ее своими блеклыми рыбьими глазами. Этому господину явно требовался червяк, и пожирнее.

— Я, полагаю, столь важное событие не грех отметить. — Виталий Викторович прищелкнул языком и заговорщицки подмигнул. — У меня в запасе есть отличное шампанское. Недавно привез из Франции.

«Шампанское мне пить нельзя. Я от него становлюсь дурной», — хотела было возразить Радмила, но вовремя опомнилась — нежелательно вооружать злокозненных Ипатовых стратегически важной информацией.

А если возразить нечего — придется соглашаться. И через мгновение уже держала в руках бокал с шипящим пенящимся шампанским, размышляя, как отнесется ближайший фикус к порции спиртного.

Но шампанское очутилось у нее внутри. Радмила не поняла даже как. Вот только что шипело в бокале, а потом ра-а-аз! — и уже приятно щекочет внутренности.

Она моргнула, прислушиваясь к себе. Взорвавшаяся восторгом душа алчно требовала еще одного бокала. И после него мир заискрил перед очами. Радмила распахнула их как можно шире, рассматривая преобразившийся свет заново.

А Ипатов-старший в принципе очень даже неплохой мужчина, особенно когда держит за руку и заглядывает в глаза, едва не прижимаясь к ней своим длинным носом.

И господин Чижиков совсем не плох. Вернее, плох, да не совсем. Интересно, у него есть чешуя? Мелкая или крупная? А жабры как он скрывает?

А вот Ипатов-младший как был гадким, так и остался. Не смеялся, не шутил, не говорил комплиментов ее аквамариновым глазам. Только улыбался противненько, да и то, когда подносил к губам бокал с шампанским, пряча эту гадостную улыбочку, которую хотелось стереть с его смуглого лица наждаком. Боже мой, неужели этот самый человек ей показывал звезды?

Через некоторое время ей настоятельно потребовался разговор по душам. Радмила уселась в кресло, высоко закинула ногу на ногу и приготовилась говорить. Обо всем. И обо всех.

Однако в этот момент Ипатов-младший решительно поднялся и, больно ухватив за локоть, поволок к выходу. Виталий Викторович рванул было следом, умоляя остаться (причем не Феликса, а увлекаемую им Радмилу), ему вторил раскрасневшийся господин Чижиков, но Феликс не обратил внимания на попытки их задержать. Втолкнул в лифт и помахал ручкой подбежавшему папочке. Папочка погрозил кулаком. Дверцы захлопнулись.

Радмиле стало ужасно обидно. Она ведь подвиг совершила, а ее всего лишили, даже таких маленьких невинных радостей, как три или четыре (?) бокала шампанского. Какой Ипатов-младший все же мерзавец!

Она всхлипнула. Душа ее, незаслуженно обиженная и пораненная, теперь отчаянно требовала утешения и жалости. Радмила протиснула свою руку в ладонь к Ипатову и жалобно попросила:

— Феликс, поцелуйте меня, пожалуйста.

Ипатов изломил бровь и с пристрастием посмотрел на ее склоненную макушку. Радмила преисполнилась сладостным ожиданием. И…

И ничего.

Лифт миновал уже восьмой этаж, а Ипатов молчал и не двигался. Целовать он ее, видимо, не собирался. Четвертый этаж… Радмила набрала в грудь побольше воздуха, чтобы разрыдаться, но тут Феликс спросил:

— Вас кто-нибудь когда-нибудь уже целовал?

— Нет. — Она выдохнула набранный воздух, опечаленно покачала головой, и тусклый свет лифта окрасил ее глаза в темное золото. — Увы. Никто и никогда.

— Так я и думал, — кивнул Феликс. — Поэтому я не буду вас сейчас целовать.

— Не будете? — Она с грустью посмотрела на него матовыми глазами. — Да, не будете, и я даже знаю почему. Вы не хотите меня поцеловать потому, что не настолько ослеплены моими глазами, чтобы не замечать носа уткой, миллиона жирных веснушек и двадцати шести лет в морщинках. Я ведь вас на целый год старше! И я не модель, с которыми вы привыкли иметь дело. Я — би-бли-о-те-кар-ша. Я — жаба, которая никогда не станет Василисой Прекрасной.

— Я не буду вас целовать сейчас. — Феликс на секунду сжал ее руку в горячей сухой ладони. — Подожду, когда протрезвеете.

— А потом? — аквамариновые глаза вдруг вспыхнули, и Ипатов чуть не зажмурился. — Потом поцелуете?

— Непременно.

Радмила блаженно вздохнула и неожиданно привалилась всем телом к Ипатову-младшему. Лучшей опоры в данный миг ей было не найти.

* * *

— Скажите, но только честно, я много вчера наговорила глупостей? — Радмила отказывалась сесть в машину заехавшего за ней Феликса, требуя правды, которая наверняка окажется отвратительной.

Шампанское — это зло.

Феликс оперся на распахнутую дверцу и многозначительно сверкнул агатами. Пакостная улыбочка была тут как тут. Радмила сжала кулаки.

— Наговорили мало, наделали — достаточно, — Ипатов щедро сыпнул солью на открытую рану.

Радмила сморщилась. Она опустила ресницы и поинтересовалась:

— Контракт со мной уже расторгнут?

— А вы этого очень хотите? — усмехнулся Феликс.

Агатовые глаза вскользь отметили знакомый беспорядок ее прически: множество прядок выбились из заплетенной на скорую руку французской косы, свободно реяли вокруг бледного лица и норовили попасть в глаза. Губы, лишенные помады, казались суховатыми, покрытые трещинками. Ни малейшего намека на пудру — золотистая россыпь веснушек явственно выступала на носу и щеках. Ресницы чуть тронуты тушью, которая за день успела отпечататься под глазами.

А глаза… Глаза звали в зачарованный мир.

Хочет ли она расторжения контракта? Радмила не знала. Сегодня не знала.

Не будет контракта — будет привычное спокойствие. Будет привычное спокойствие — не будет Ипатовых, старшего и младшего. А они так прочно засели в ее душе, что любая попытка вырвать их обернется большой кровью и сильной болью.

Она решила не отвечать на вопрос и перешла в наступление:

— А с какой стати вы вообще сегодня за мной приехали, если съемки начнутся только завтра? Сроки контракта я помню преотлично.

Феликс неопределенно кивнул и посмотрел на небо. Радмила тоже: на нем висели взбитые облака, подкрашенные синими чернилами.

— Я вам вчера кое-что пообещал и приехал выполнить обещание, — негромко произнес Феликс, не отрывая глаз от неба.

— Пообещали? — Радмила сдвинула брови к переносице.

— Да.

— И что же?

Ипатов перевел глаза на нее. Лицо при этом у него потемнело и сделалось загадочным-загадочным. Даже нос. Радмила с подозрением уставилась на этот загадочный нос. По спине вниз по позвоночнику тонкой змейкой вилось предчувствие, от которого немело все тело.

Ипатов, разумеется, не признался. Он только молча кивнул на машину — дескать, садитесь, милейшая. Милейшая не милейшая, но Радмила села. Предчувствие уже холодило ступни.

Феликс привез ее в ресторан на набережной — маленький зеркальный дворец с восхитительным видом на атласную водную гладь.

Радмила никогда не ужинала в ресторанах. Она вообще не заходила в них и не пила там кофе, не лакомилась матлотами и гусиными паштетами, не пригубляла дорогого вина, не тянула задумчиво через трубочку коктейли с фантастическими названиями. Рестораны она обходила стороной, потому что в них нужно сидеть с кем-нибудь. Эти заведения не для одиночек. Для них существуют крохотные домашние кухни, где в раковинах громоздится немытая посуда, где скрипучие табуретки и у каждой чашки — какой-нибудь дефект.

Она вперилась в вазочку с розовыми бахромчатыми салфетками, хотя должна бы смотреть в раскрытое меню. Но в том меню понаписали такого, что ей в глотку не полезет. Вообще, наверное, ничего не полезет, когда напротив сидит Ипатов-младший, от одного вида которого у нее кровь густеет.

— Я не хочу есть, — объявила она, наконец, а желудок протестующе буркнул: он ненавидел ложь.

— А я — очень даже хочу, — невозмутимо отозвался Феликс и сделал заказ на двоих.

Обещание выполнить обещанное щекотало нервы. Радмила плохо помнила, что Феликс конкретно ей посулил, но ясно, что не златые горы и не кругосветное путешествие. Неизвестность рождала дрожь.

Радмила ждала. В процессе ожидания принесенный кокиль из креветок удачно перекочевал в желудок, туда же отправился греческий салат и чай с пирожным. Для всего нашлось место, все удачно улеглось.

На Ипатова она старалась не смотреть, между тем он весьма интересно рассказывал про искусство фотографии, умудряясь при этом есть с завидным аппетитом.

— Скажите, а чем фотомодели отличаются от обычных девушек? — вдруг спросила Радмила, удивляясь самой себе и тому, что происходило у нее внутри (не в желудке, конечно же).

— Ну, это вы мне должны поведать, — пожал плечами Феликс, звякнув вилкой.

— Почему я?

— Потому что вы теперь — фотомодель.

— Да ладно. — Радмила фыркнула. — Я — форменный кошмар в прекрасном мире фотомоделей.

— Вам, Радмила, неизвестен этот мир, — серьезно качнул головой Феликс. — Те кошмары, которые существуют в модельной вселенной, страшнее, чем вы себе представляете. И вы не кошмар, а всего лишь глазастое исключение из правил фальшивого прекрасного.

Радмила раскрыла рот. Она и вообразить не могла, что Ипатов-младший может выражаться столь… столь… столь…

Но прозвучал ли в речи комплимент или же это была окрашенная в теплый тон издевка, она не поняла. Но слова тронули каждый ее нерв.

— Вы только посмотрите на меня, — вздрогнула ресницами.

— Смотрю…

Мир вдруг стал маленьким, как старинная табакерка. Стены вплотную приблизились к столику, макушки упирались в опустившийся потолок. В табакерочном мире было очень тихо, и ничто не нарушало гармонию благословенной тишины.

Между ними — всего лишь столик, но и он, похоже, уменьшился, потому что смотрящие на нее агаты казались чересчур близкими.

Потом она сошла с ума.

Стремительно.

Она безумными невидящими глазами смотрела, как Ипатов расплачивается по счету, поднимается, подхватывает ее под руку и уводит из ресторана. Он ничего не говорил — она ничего не видела. Следовала за своим длинноносым поводырем покорно и безропотно.

Вечерняя набережная полнилась праздной гуляющей публикой, но эта публика тем не менее находилась в другом измерении. Существовала параллельно, и никоим образом не пересекалась с двумя людьми, которые замерли у гранитного парапета.

Мир стал Феликсом Ипатовым, или, наоборот, Феликс Ипатов сделался целым миром. Но кроме этого человека с агатовыми глазами, которые прожигали насквозь, сейчас для Радмилы никого не существовало.

Она положила руки ему на плечи, погружаясь в матовую агатовую бездну. Феликс прижался к ней, обхватывая руками, наклонил голову, его щека коснулась ее щеки, и наметившаяся за день щетина чувствительно коснулась разгоряченной скулы. Где-то у уха шевельнулись теплые улыбающиеся губы:

— Я обещал вас поцеловать. Чтобы вы этот поцелуй почувствовали и запомнили. Чтобы он не стал ошибкой, о которой жалеют, протрезвев.

И он ее поцеловал.

Тело расплавилось, потекло вниз, как жидкое стекло, освободив душу. Она — ангел. У нее за спиной теперь есть крылья, белые-белые, и она неслась на них во вселенную, полную хрустальных радуг.

Неужели такое бывает? Случается с обычными людьми? Неужели люди могут взмывать к небесам? Неужели они могут лишаться тела, и чувствовать все так обостренно? Могут кружиться в сладкой неге, как новорожденные бабочки? Неужели они могут дышать светом?

…Радуги разлетелись вдребезги, крылья оборвались, и она упала вниз с головокружительной высоты. Очнулась, задыхаясь. В уши сразу ворвался шум набережной; припухлых губ насмешливо коснулся прохладный ветерок.

Ипатов по-прежнему держал ее за талию, ее руки лежали у него на плечах. Но поцелуй кончился. После него остался странный привкус — горько-сладкий.

— Я вас теперь ненавижу, — пробормотала Радмила потрясенно.

Ипатов чуть отстранился и разжал руки. Ой, как холодно сразу стало!

— Почему? — спросил он, и глаза его сузились.

Она отвернулась и скользнула взглядом по водной глади, которая в лучах заката походила на лиловое молоко.

— Потому что вы только что заставили узнать меня то, что таким, как я, знать вовсе не полагается.

— И что же таким, как вы, не полагается знать?

Она вздохнула, моргнув ресницами, на которых заблестела влага.

— Что на свете существует счастье…

5

И начался ад. И было жарко. И было тяжело. И было невыносимо. И ночь стала днем. И каждый день сделался прелюдией к ночи. И пошло бы это все к такой-то матери!!

Начались съемки.

«Удавить? Гм, неплохо. Да-да, этот вариант совсем неплох. У него посинеет лицо, вылезут глаза, вывалится язык. А что будет, интересно, с его носом? Отвалится? Да-а-а, действительно отличный вариант. Однако не эстетичный.

Отравить? Но чем? В ядах я не разбираюсь совершенно. По химии в школе еле-еле троечку в аттестат наскребла. Но если бы разбиралась… О-о, тогда его смерть была бы красивой и очень-очень-очень мучительной. Я бы пропитала ядом его трусы… Хотя каким образом я бы добралась до его трусов? Нет, я бы отравленным ножом разрезала яблоко. Тьфу! Не люблю яблоки! Тогда персик. Классический вариант. И заставила бы его слопать отравленную половинку, а потом смотрела, как он корчится и задыхается, рвет на себе одежду..»

— Радмила! Я вас сейчас придушу! Вы опять склонили голову чересчур низко. Вы ушли из тени. Я не вижу ваших глаз, вместо них — сплошной нос.

Радмила вздрогнула. Ипатов-младший, не умирающий, не корчащийся в муках, а раздраженный и взлохмаченный, кромсал ее взглядом.

— Будьте любезны, сесть так, как положено, — мерзким морозным голосом произнес маньяк и угрожающе щелкнул затвором фотоаппарата.

«Его надо сжечь заживо. Как инкуба». — Радмила покорно сделала так, как требовал Ипатов-демон — тени снова легли загадочным флером на ее лицо, свет выхватил глаза и скулы. Но в тот момент, когда раздался щелчок фотоаппарата, она высунула язык.

Это была ее месть. То немногое, что она могла себе позволить в данных обстоятельствах. И теперь ликовала.

Ипатов молча отложил фотоаппарат. Подошел к стулу, на котором она торжествовала, и сдернул с него как куклу. Радмила вскрикнула. И это был единственный звук, который успел сорваться с ее губ, — потом их накрыл огонь.

Ипатов ее целовал. Нет, не целовал. Он ее уничтожал. Она перестала видеть, слышать, дышать и обонять. Осталось лишь ощущение живого каленого железа, которое выжигало плоть. Губы — обугленные головешки. И запах паленого.

Она пыталась спастись, бороться, но в Ипатове оказалось слишком много силы и злости: он просто притиснул ее к стене, за руки распял на строгих серо-голубых обоях, украшенных крохотными звездочками, и продолжал целовать-уничтожать.

Мир замкнулся. Мигнул и погас, как перегоревшая лампочка. Тьма стала горячей и абсолютной. И даже когда каленое железо перестало терзать, клочья мрака продолжали вращаться перед глазами.

…Она стояла у стены. Ипатов выпустил ее давным-давно, и возился в противоположном углу с лампой. У Радмилы вырвался странный булькающий звук, когда ее блуждающие глаза наткнулись на его темную фигуру.

На этот звук Феликс обернулся. Он был мрачен и холоден. Глаза скользнули по ее лицу, на котором блестели слезы. Он опять отвернулся и проговорил буднично-ледяным тоном:

— Садитесь обратно на стул. Продолжим работать…

Работать? После такого? Радмила поняла, что сейчас заорет в голос.

— Черта с два я буду работать! — взвыла она и затопала ногами. — Маньяк и насильник! Душегуб!..

— …и зарубите себе на носу, что так отныне будет караться любое нарушение трудовой дисциплины, — перебив, невозмутимо закончил Ипатов.

— Нарушение трудовой дисциплины?!!

— Кто тут говорит о трудовой дисциплине? — Елейный голос Ипатова-старшего вторгся в раскаленную, потрескивающую разрядами атмосферу студии.

Виталий Викторович возник на сцене в самый неподходящий или, наоборот, самый подходящий момент.

Радмила стремительно обернулась, и Ипатов-старший тихо присвистнул, когда глаза остановились на ее губах.

— Феликс, — ласково проговорил он голосом, в котором звенел лед. — Сынишка, ты разве не знаешь, что нарушения трудовой дисциплины караются штрафом, выговором или лишением премии? А не… — Директор выразительно кивнул на вспухшие губы Радмилы.

Та изнутри тоже вспухла, а снаружи пошла красными пятнами, которые зацвели сквозь пудру и тональный крем.

— Драгоценная моя, пойдемте-ка. Вам следует передохнуть. — Виталий Викторович очутился подле нее и заглянул в глаза. — А то этот злодей вас совсем замордовал. Я просто уверен, что вы не ели очень давно.

— Не ела, — со злобной радостью подтвердила Радмила.

Ипатов-старший смотрел на нее так, что она дрогнула и завибрировала. Впала в транс. Выпала из грешной реальности.

Грешная реальность сощурилась агатовыми глазами Ипатова-младшего.

Когда за Радмилой и обнимавшим ее за талию Виталием Викторовичем закрылась дверь, Феликс взял со стола расческу и швырнул в стену. Пластмассовая вещь разлетелась вдребезги.

* * *

Она впервые очутилась один на один с Ипатовым-старшим. И ей было не по себе, несмотря на то, что кафе, куда он ее привез, оказалось переполненным, — они заняли свободный столик, в затемненном углу, как будто находящемся в ином мироздании.

Радмила, одетая и накрашенная для съемок, чувствовала себя голой. От Ипатова-старшего исходили волны-цунами опасного мужского магнетизма. Они окатывали ее с головы до ног. Воля слабела и таяла, когда агатовые глаза Виталия Викторовича касались ее.

— Вас легко соблазнить, — констатировал Ипатов-старший, отправляя в рот крохотную тартинку.

Радмила поперхнулась, и горячая пурпурная краска начала расползаться по лицу, плавно стекая на шею и грудь. Кожа истончилась и запылала.

— Вы этого хотите? — Виталий Викторович сощурился.

— Н-не-ет, — заикаясь и запинаясь пробормотала она, проклиная себя за то, что пошла с гендиректором. Уже сто раз об этом пожалела.

— Лжете. — Ипатов-старший взял ее за руку и сил, чтобы выдернуть ее, у Радмилы не нашлось.

Палец мягко скользнул по ее запястью — в венах вспенилась кровь. Воля исчезла полностью. Радмила не хотела Виталия Викторовича, но противостоять не могла. И он это знал. Все знал, видел и понимал.

— Видите. — Он сладострастно улыбнулся. — Вы чересчур нежны и чувствительны, несмотря на то, что ваша внешность далека от внешности романтической барышни.

— А можно я лучше лазанью доем? А то остынет. — Радмила заставила себя освободиться от сладкого плена теплых пальцев Ипатова-старшего.

Виталий Викторович издал коварный смешок и откинулся на стуле. Радмила глотала крупные куски лазаньи, практически не пережевывая, и ругала себя отборными ругательствами, от которых у приличной библиотекарши должен был бы случиться сердечный приступ. Хотя она уже не приличная библиотекарша. Но чтобы еще раз пошла куда-нибудь с Ипатовым-старшим…

И с Ипатовым-младшим… Однако… Если подумать, с младшим все-таки бы пошла.

Куда угодно.

Несмотря на недавнее распятие у стены.

При воспоминании об этом Радмила чуть не стекла со стула. Губы снова наполнились кровью. Она виновато посмотрела на Виталия Викторовича, который как будто догадался.

— Феликс — профессионал, каких мало, — серьезно проговорил он. — Вы должны его простить. Точнее, понять. Такие люди, как он, могут срываться. Это заложено в их природе. Они созидатели и разрушители одновременно. И им нельзя мешать. Он вам нравится?

Радмила подпрыгнула. Ипатов-старший умел допрашивать совершенно по-иезуитски — задавая нужный вопрос внезапно и вовремя, не давая и секунды на раздумье.

— Да, то есть нет, — забормотала она, опуская глаза. — Не знаю.

Черт возьми! Она и в самом деле не знала. Она ненавидела Феликса Ипатова — точно. Но вот нравился ли он ей при этом, оставалось неясным. В нем было что-то такое, от чего ее бедные извилины скручивались в жгутики.

Разум безмолвствовал, когда дело (или… тело?) касалось Ипатова-младшего.

— Бедняжечка, — расхохотался Виталий Викторович, явно наслаждаясь замешательством.

Он вообще как будто питался ее смущением, растерянностью, злостью и испугом. Недаром же не заказал себе никакого десерта. Что может быть слаще жаркой стыдливости старой девы! Виталий Викторович был, без сомнения, весьма просвещенным гурманом.

«Я совсем запуталась», — грустно призналась себе Радмила и опустила вилку.

Металл звякнул о деревянную столешницу. Бзын-нь! Этот звук точно характеризовал ее саму. Бзын-нь… И никто более. Она без пропуска протиснулась в чужую вселенную.

Чуждую.

В ее вселенной, холодной, пустой, тускло-серой, не должно быть мужчин. Тем более таких мужчин, как Ипатовы, старший и младший. В ее вселенной не должно быть поцелуев, кафе и ресторанов, гонок за звездами. В ее вселенной могут быть только тишина и абсолютный вакуум.

«Что я делаю в этой, чуждой мне вселенной?»

— Э-э, драгоценная, да вам никак взгрустнулось. — Виталий Викторович мгновенно уловил навалившуюся на нее черную хандру. — Что ж, я знаю отличный способ прогнать меланхолию.

— Какой? — Радмила изобразила заинтересованность.

— Я вам его покажу, но только не здесь. — Виталий Викторович заговорщицки подмигнул.

— Показывайте.

Лицо Ипатова-старшего сделалось совершенно пиратским.

Они вышли из кафе. Уже стремительно вечерело, воздух становился прохладным, а солнце мягче: оно не жарило — гладило. Виталий Викторович поманил Радмилу пальцем в тенистый уголок, образованный листвой клена и соседней кряжистой липой. Уголок оказался укромным, и чужие взгляды туда не проникали.

— Мой способ прогнать хандру весьма прост. Можно сказать, примитивен, но очень результативен. — Ипатов-старший чрезвычайно подозрительно улыбался и суетился вокруг нее. — Вы, Радмилочка, встаньте вот здесь, чтобы солнышко на вас не светило. И наклоните головку вправо. Да-да, именно так. Теперь прикройте ваши чудные глазки. А я встану вот здесь и сделаю вот так…

Ее, приоткрывшийся от удивления рот, и вся она сама оказалась в его власти. Боже мой, как же он ее целовал! Сладко, стремительно, сильно, под его поцелуями губы раскрывались сами и становились мягкими, бархатистыми. Эти поцелуи не обжигали — они освежали.

Пальцы Ипатова-старшего сначала забрались в ее собранные на затылке волосы, разрушили прическу, далее проворно заскользили по спине, изучая каждый изгиб, пробуждая каждую клеточку. Затем одна рука, совершив замысловатый вираж, очутилась на ее груди, скрытой ненадежным тонким шелком. Секунду просто лежала, согревая, а после ожила, проникла под ткань, принимаясь медленно ласкать мягкую плоть.

Радмила пребывала в мистическом трансе, умирала-воскресала и очнулась лишь от стона. Своего собственного. Высокой тональности. Реальность никак не хотела складываться в привычную картинку, вспыхивала перед глазами и куда-то текла-текла-текла…

— Вот так-то, — откуда-то донесся удовлетворенный голос Виталия Викторовича. — Теперь, Радмилочка, надо сделать глазками — хлоп-хлоп, ротиком — вдох-выдох, и все встанет на свои места. Сеанс закончен.

Радмила судорожно втянула в себя воздух. Ее шатало, и только благодаря рукам Ипатова она не повалилась на разогретый асфальт.

— Вы… вы, — она хотела высказать миллион слов, но все они оказались неподходящими. — Вы…

— Я всего лишь терапевт. Со стажем и большой практикой. — Виталий Викторович ласково, но настойчиво повлек ее к машине. — Ваш диагноз — абсолютная невинность. И я сделал именно то, что требовалось в вашем случае.

— В моем случае?! — просипела Радмила, изо всех сил пытаясь прийти в себя, очнуться от дурмана, сделавшего ее полной дурой.

Блаженной… дурой.

— Ваш случай, Радмилочка, требовал срочного нехирургического вмешательства. Губ, языка и рук.

Радмила вспыхнула смоляным факелом. Ее аж затрясло. Она дернулась, но Ипатов-старший жестко удержал ее возле себя, распахнул дверь «Мерседеса» и толкнул на сиденье.

— Спокойно, девочка. Мы уже едем домой. К тебе.

— Но…

— Неправильный ответ. Правильный ответ — «Да».

— Нет.

— Неправильный ответ. Бессмысленный.

— Я открою дверцу и выскочу на ходу.

— Зачем?

— Просто так.

— Ну-ну.

* * *

«Мерседес» Виталия Викторовича с визгом затормозил у подъезда. Радмила, скукожившись, сидела на сиденье и истязала подол платья. В голове у нее в полном одиночестве вальсировала по кругу противная мысль-приговор — «абсолютная невинность». Двадцать шесть годиков, и абсолютная невинность.

Абсолютная.

Невинность.

Хуже быть не может. И никто не вылечит. Ее надо отправить в хоспис для старых дев.

— Так-так, — промурлыкал Ипатов, глядя в лобовое стекло. Его пальцы весело забарабанили по рулю. — Что и следовало ожидать. Точнее, кого и следовало ожидать.

Радмила подняла глаза. На лавочке, закинув ногу на ногу и заложив руки за голову, сидел Ипатов-младший. Его черные остановившиеся глаза даже на расстоянии пугали.

Она втиснулась повлажневшей спиной в кожаное сиденье.

— Может, мы еще покатаемся? — робко и с бесстыдной надеждой спросила у Ипатова-старшего, который зверски улыбался сыну через стекло. — Вечер-то чудесный.

— Да, вечер чудесный, но вы устали, Радмилочка, вам надо отдыхать, — возразил Виталий Викторович голосом, полным теплой отеческой заботы. Только вот в глазах Ипатова-старшего сидел черт из преисподней и коварно щурился. — Идите, лапочка, домой и ложитесь сразу в постельку.

С учетом расположившегося на скамейке младшенького Ипатова, фраза «ложитесь в постельку» в сладких устах Ипатова-старшего приобретала непристойную двусмысленность. Радмила опять пошла алыми пятнами.

— Я не хочу спать, — пробормотала она, косясь на неподвижного Ипатова-младшего.

— Вот если бы вы, Радмилочка, знали, чего я хочу…

Нет, это уже слишком!

— До свиданья, Виталий Викторович. — Радмила мгновенно сорвалась с места и вылетела из машины, едва не прищемив подол поспешно захлопнувшейся дверцей.

— Спокойной ночи, Радмилочка. — Ипатов-младший послал ей воздушный поцелуй, отсалютовал сыну и медленно поехал.

Радмила мгновение постояла на дороге, глядя вслед машине, затем глубоко вздохнула и направилась к подъезду. Ипатов-младший стоял, преграждая ей путь.

Она остановилась, не зная, как его обойти.

— Вы хотите передо мной извиниться? — спросила, вскидывая голову. И голова сразу стала кружиться, когда глаза заглянули в агатовую бездну.

— Не хочу.

— Следовало догадаться. — Она кивнула и сделала попытку обогнуть Феликса, но тот опять помешал. — Что вам тогда надо?

— Мне надо, чтобы вы стали называть меня на «ты».

— На «ты»?

— Да.

— И для этого пришли сюда?

— Именно.

Радмила демонстративно фыркнула. Испуг прошел. Потрясение сменилось азартом. Ее вдруг стала забавлять ситуация. Она улыбнулась и тряхнула встрепанными Ипатовым-старшим волосами.

— О'кей, будем на «ты». С завтрашнего дня.

— С сегодняшнего.

— Сегодняшний почти закончился.

— Не совсем.

Ее рука вдруг очутилась в его, и Радмила с удивлением обнаружила, что покорно шагает за Феликсом в темный подъезд. Она открыла рот, чтобы разразиться возражениями и протестами, но сил почему-то не оказалось.

— Ключ, — проговорил Феликс, когда они остановились около двери, обитой истершимся бледно-коричневым дерматином. Радмиле стало стыдно за свою дверь. Именно такие должны закрывать вход в королевство старых дев.

На них пахнуло духотой и лилиями, которые тихо вяли в вазе в единственной комнате квартиры. Радмила с ужасом вспомнила, что в ванной у нее висит армия выстиранных накануне трусов и лифчиков, и со сдавленным воплем «я на секунду», рванула в ванную, пока Ипатов развязывал шнурки на ботинках, стоимостью в полугодовое жалованье библиотекарши.

— Да пусть себе сохнут, — крикнул вдогонку Ипатов-младший, обо всем догадавшийся. — Что я, женских трусов не видел, что ли.

«Таких ты точно не видел», — пробормотала Радмила, запихивая сорванные с веревок трусы в стиральную машину.

Когда она, запыхавшаяся, появилась в комнате, Феликс с интересом рассматривал коллекцию глиняных собачек, выставленных на полке серванта. Радмила собирала их с детства, и сейчас количество экземпляров перевалило за две сотни. Она очень гордилась собранием, но мало кому показывала его.

— Ну? — Она скрестила руки на груди, потому что не знала, куда их деть, — они так и норовили теребить или прядки волос, или уже смятый подол.

— Впечатляет, — улыбнулся обернувшийся Феликс, кивнув на собачек. — А я лет пять как коллекционирую восковые свечи. На сегодняшний день их накопилось семьсот сорок три штуки.

Он казался таким близким и таким… родным. Наверное, виноваты в возникших запретных ощущениях крохотные габариты ее жилища — кукольного домика, где до всего — рукой подать.

— Обалдеть. — Она облизнула пересохшие губы. — И где же они стоят?

— Везде. Даже в туалете.

— Ты их зажигаешь?

— Нет.

— Жаль. Свечи надо жечь, чтобы они сгорали полностью.

Она замолчала и села на софу. Феликс продолжал стоять и смотреть на нее. Было тихо. Тишина расширялась и уплотнялась. Надо бы Ипатову чай предложить, проявить гостеприимство. Но она не привыкла принимать гостей. Да и к чаю у нее были только зачерствевшие сырные палочки.

— Хочешь увидеть звезды? — внезапно ухмыльнулся Ипатов, разрушая тишину, и сделал шаг к софе.

— Которые на небе? — Радмила с недоумением посмотрела на потемневший потолок.

— Которые на бутылке. — Феликс как фокусник извлек из внутреннего кармана плоскую бутылку.

— Фи, их там мало.

— Пять звездочек — это разве мало? — возмутился Феликс.

Радмила рассмеялась. От того, что он говорил. От того, что он стоял рядом. От того, что она такая довольная. А то, что случилось в студии… Ну случилось и случилось.

— Боже мой, но почему именно коньяк? — смеясь, воскликнула она. — Я его не люблю.

— Потому что водка — не романтично, шампанское — банально, а вино — слишком долго.

— Долго? — уцепилась за странное слово Радмила.

— Долго добирается до мозгов, — объяснил Феликс, продолжая извлекать из необъятных карманов пиджака конфеты и шоколадки.

— А-а, так ты меня хочешь напоить? — еще больше развеселилась Радмила.

— Именно. Быстро и качественно. Поэтому коньяк — в самый раз.

— А зачем ты хочешь меня напоить?

— Хороший вопрос. Риторический…

…Ночь стучалась в окно бархатными кошачьими лапками. Радмила равнодушно смотрела на то, что халатик неприлично задрался выше коленок — коленок, которые не следовало бы демонстрировать такому ценителю прекрасного, как Феликс. Но сейчас ей было все равно, тем более что сам Феликс сидел лишь в одних штанах: свой пиджак, а заодно и рубашку он давно скинул, сказав, что в квартире жарко.

А ведь и в самом деле было жарко. Радмила буквально плавилась, задыхалась, ей не хватало воздуха, особенно когда она смотрела на грудь Феликса, покрытую темными волосками. Они так красиво сбегали вниз…

А его руки! Подкачанные, смуглые, мускулистые, сильные и ловкие.

У-у-у.

«Он меня на год младше, — вздыхала она, с мукой отводя в тысячный раз глаза от Феликса. — У него в активе — с десяток красоток-фотомоделей. Он знает толк в красоте, он ее понимает. Он ее любит. Он ей наслаждается. А я? Дура! Дура! Дура!»

О чем они говорили? Да обо всем на свете. Они смеялись, кормили друг друга конфетами и запивали коньяком, глотая его как воду. Было слишком хорошо, чтобы это продолжалось долго.

Бутылка незаметно опустела. У Радмилы в голове давно все сместилось. Восторг бродил по телу. Радмила полулежала на софе, понимая, что встать с нее будет проблематично. Впрочем, зачем вставать, если Феликс сидит рядом? Его колено касается ее оголенного бедра.

Радмила посмотрела на его нос. Сегодня он ее несказанно привлекал. Впрочем, и раньше этот знатный носище будил в ней неведомые чувства, а сейчас особенно.

— О чем ты думаешь? — улыбнулся Феликс, чуть наклонившись над ней. Его повлажневшее лицо блестело в свете люстры. Агатовые глаза дьявольски заманчиво мерцали.

— Я думаю о том, что хотела бы сделать, — медленно проговорила она, зачарованно рассматривая его нос.

— Тогда сделай это. — Феликс наклонился еще ниже.

— Да, я сделаю.

Она подняла руку и дернула его за нос. У Феликса вырвался невразумительный звук.

— Давно хотелось, — блаженно выдохнула Радмила и, закрыв глаза, отключилась.

6

— Ключи отдай. Отдай ключи.

Радмила мрачно смотрела на Феликса. Ее лицо, загримированное для съемки, горело. Сегодня у Леночки ушло в два раза больше тональных средств, потому что «фотомодель» явилась с сильнейшим похмельем, которое весьма конкретно прорисовывалось на лице в виде темно-фиолетовых кругов под глазами, смятой кожи и углубившихся морщинок. Леночка не пожалела грима и ругательств, которыми могла бы размазать по стенке любого — так же легко, как тональный крем по коже.

В эту субботу должна была состояться последняя съемка. Последние щелчки фотоаппарата, последние замечания и колкости свирепого в запале Ипатова, последние лучи осветительных приборов, последние вспышки в глазах.

И в этот день она проснулась одна-одинешенька в своей квартире, укрытая до подбородка пледом. В комнате никаких признаков Ипатова-младшего не наблюдалось. Не было даже бутылки и оберток от конфет и шоколада. Все исчезло.

И Феликс тоже.

Она лежала и глотала слезы. Голова раскалывалась, желудок скандировал — на свободу!

«Как же так? Как он мог уйти, бросить меня одну в незапертой квартире? Да кто угодно мог зайти и сделать со мной что угодно! Неужели ему все равно? До такой степени?» Господи, как же ей было больно от этой мысли!

Ненужная.

Она никому не нужная.

Ноль.

Ничтожное ничто.

Однако когда Радмила собралась выходить, оказалось, что дверь все же заперта. Ключами. Сначала она ничего не поняла. Как Ипатов мог уйти и запереть за собой дверь, если ключей у него нет? Ее экземпляр гремел у нее в сумочке.

А затем до нее вдруг дошло. Она кинулась к серванту, где среди собачек лежала запасная пара. Так и есть! Ипатов ушел, прихватив второй экземпляр. Глазастый, паразит!

И вот теперь она стояла в студии и требовала от невозмутимого Феликса ответа и ключей.

— Ключи? Какие ключи? — пожал плечами Феликс, что-то подкручивая в фотоаппарате.

Выглядел он потрясающе. Не скажешь, что накануне глотал коньяк в лошадиных дозах. От такой несправедливости Радмила взбесилась окончательно.

— Ты ушел и запер дверь. Ключами. Моими ключами! Отдай ключи!

— А может, я запер ее изнутри и просочился сквозь стену, как дух святой? — ухмыльнулся Ипатов-младший-мерзавец.

Радмила посмотрела на его крепкую фигуру, вспомнила волоски на груди и руках и яростно помотала головой:

— Ты не дух. И совсем не святой. Отдай ключи.

— Злая ты.

— И буду еще злее. Отдай ключи.

— Я их потерял.

Радмила задохнулась от такой наглости. Ей снова хотелось орать и топать ногами. У Ипатова-младшего отлично получалось лишать ее здравомыслия и душевного спокойствия.

— Отдай ключи.

— Вчера ночью я был изрядно навеселе. Запереть дверь у меня получилось. А в такси я заснул. Так что нет у тебя теперь вторых ключей.

— Я сменю замок.

— Похвально. Но только после съемок. У меня уже все готово. А у тебя?

Ипатов властно указал глазами на стул, и Радмила поплелась на свою освещенную лампами Голгофу, твердя, как молитву: «Последний день».

Последний.

Все когда-нибудь кончается. Вот и ее сказка почти кончилась. Завтра начнется просто жизнь. Без Ипатовых. Старая, прежняя, проверенная и бесполезная жизнь.

Слезинка покатилась по отшлифованной коже. Ну вот, драгоценный кадр пропал. Радмила взглянула на Ипатова. Тот продолжал фотографировать.

Слезы.

Ее слезы.

— Голову наклони влево, — произнес он, смотря в объектив. — Ниже, еще чуть ниже. Вот так. Теперь замри.

Бесстрастные слова бесстрастного профессионала. И сердце у него такое же. Холодное, как эскимо.

— У меня лицо… того, — пробормотала, отчаянно борясь с преступной влагой.

— У тебя отличное лицо. Опять замри и не моргай, пусть они катятся. — Он сделал еще один кадр. — Ты просто не понимаешь своего лица. Вы с ним живете разными жизнями.

— Я вообще не живу.

— Очень точное наблюдение. — Щелчок. — Пора бы уже начать.

— Что?

— Жить.

Феликс отложил фотоаппарат, взял со стола салфетку и, опустившись рядом со стулом, на котором восседала Радмила, принялся промокать ее слезы. Радмила сидела, оцепенев от его близости. Она ощущала мягкое тепло, которое шло от его рук, видела тени, которые падали на смуглые щеки.

Последний день.

Завтра этого больше не будет. И никогда уже больше не будет.

И она разрыдалась в голос.

— Ясно. — Феликс поднялся, отбросив салфетку. — Ну коль уж макияж испорчен, надо испортить его окончательно, чтобы Леночке мало не показалось.

Он поднял рыдающую Радмилу и, прижавшись в ней, принялся целовать, вбирая ее боль и отчаяние. Мир снова замкнулся и заискрил оголенными проводами. Под сумасшедшим напором рыдания сменились тихими счастливыми всхлипами. Она сама уже потянулась к Ипатову. Он был ей так нужен! Целоваться она не умела, но жаждала научиться.

И очень старалась.

Демонстративное покашливание прервало эдемскую идиллию. В двух шагах от страстного места стоял Виталий Викторович и со снисходительной усмешкой прожженного Казановы взирал на пламенные лобызания желторотой молодежи. Радмила проворно отпрянула от Феликса, ощущая привкус чего-то пряного на припухших губах.

— Пардон, — проговорил директор сладко-сладко — настолько, что это слово должно было прилипнуть к его пропитанному райским медом ехидному языку. — Как вижу, работа в самом разгаре, так что я на секундочку. Радмилочка. — Он огненным взором глянул на Радмилу. — Сегодня последний день съемок. Вы честно отработали контракт. А это требует награды. После того как закончите, зайдите ко мне, пожалуйста. Кой-какие бумажки требуют вашей подписи.

— Хорошо, — выдавила из себя Радмила, и сразу же после голос у нее надломился.

Директор так же неслышно ретировался, как и возник. Радмила не знала, стоит ли глядеть в глаза Феликсу. Но тот уже на нее не смотрел, занятый своим драгоценным фотоаппаратом.

— Сходи к Лене, поправь макияж и возвращайся, — просто сказал он, когда она сделала шаг к нему.

Она так и поступила.

* * *

Виталий Викторович встретил ее бутылкой шампанского, при виде которой Радмиле стало дурно. Коньяк, выпитый накануне, еще давал о себе знать тошнотворными спазмами.

— Я не буду пить, — с особенным чувством, отдающимся глубоко в желудке, воскликнула она и заметно передернулась.

— Почему? — искренне изумился Виталий Викторович, разводя руки, в которых держал два фужера.

— Мне нехорошо от шампанского, — произнесла она со страдальческой мольбой.

Виталий Викторович задумался: то ли над тем, стоит обижаться в связи с отказом, то ли вспоминая, как та, «которой бывает нехорошо от шампанского», на его глазах влила в себя четыре бокала этого веселящего душу нектара. У Виталия Викторовича ничего не изглаживалось из памяти.

Радмила в это время тихо озиралась по сторонам, жадно запоминая каждую детальку черно-красного кабинета, о котором будет вспоминать. Часто-часто.

— Ай-ай, — наконец, покачал головой директор и поставил фужеры обратно на стол. — Что за печальное открытие! Ей-богу, чудеса. Прожил 45 годков и до сего момента не подозревал, что существуют девушки, которым бывает нехорошо с шампанского. Обычно с него девушкам бывает как раз очень хорошо. Некоторым — даже слишком.

— Я как раз из последних, только у меня это ваше «слишком хорошо» называется «нехорошо». — Радмила задержала тоскливый взгляд на директоре. Его она тоже не забудет.

Никогда.

Ипатов-старший посмотрел на нее, как на мутанта.

— Воля ваша. Однако глоточек, хотя бы один, требуется. Любое дело требует последнего штриха.

— Последний штрих — это деньги.

— Удивительное здравомыслие! — восхитился Виталий Викторович младенческому цинизму. — Вам тем более надо выпить, потому что нежданно-негаданно свалившиеся деньги надо пропивать. Иначе впрок они вам не пойдут.

— Мне шампанское впрок не пойдет.

— Впрок шампанским и не напьешься, Радмилочка.

— И не буду.

Круг замкнулся.

Она села в кресло. Все кончается. Вот-вот закончится. Но плакать не хотелось. Внутри было пусто и безмолвно. Как прежде. Она смирилась.

— Хоть вы и не пьете со мной, Радмила, напоследок мне все же хотелось бы побыть добрым волшебником, — Виталий Викторович отсалютовал бокалом, — и сделать для вас нечто волшебное…

— Не верь ему, — от дверей раздался голос Феликса. — Он не добрый волшебник, он злой гендиректор.

— Это одно и то же, — меланхолично отозвалась Радмила, вздрогнув от его близкого голоса.

— С чего бы это вдруг? — Феликс прошел в кабинет.

— Оба творят нечто невообразимое.

Виталий Викторович расхохотался. Он подступил к Радмиле и громко чмокнул ее в щеку. Очень крепко, но по-дружески. Накануне он ее целовал совсем иначе. Однако она уже не помнила, как именно.

— Радмилочка, вы чудесная девушка. С вами было очень приятно работать…

«Приятно» и «работать» прозвучали словно намек на… Но Радмила устала краснеть по такому поводу и лишь приподняла брови. Точно так же поступил и Феликс, скрестивший руки на груди.

— …поэтому вы заслуживаете больше, чем просто сумма гонорара. Правда ведь, Феликс?

Феликс кивнул. Тогда Виталий Викторович извлек из-под стола огромнейший букет бело-алых роз. Настолько шикарный, что у Радмилы ухнуло оборвавшееся сердце.

— Это вам, Радмилочка, от всего сердца. От двух сердец. — Гендиректор бросил взор в сторону молчаливой кровиночки. — Вы их очень задели.

Радмила поняла, что сейчас опять разрыдается. Она стиснула зубы и глубоко вздохнула. А уж как ее сердце задели эти Ипатовы! Рассекли на части. Не сшить и не склеить.

— Мне тоже было… интересно… с вами, — слова рождались в муках. — Весело.

— Да уж, — изрек Феликс, не отрывая глаз от бледного подрагивающего лица, — повеселились.

— И это еще не все, Радмилочка. — Виталий Викторович самозабвенно продолжал играть роль доброго волшебника. Как ни странно, она ему блестяще удавалась. — Вот вам от нас на память.

Перед Радмилой появилась празднично упакованная коробка, увенчанная розовым шелковым бантом. От коробки пахло ванильным детством и марципановыми чудесами.

— Распакуйте ее дома. Пусть она станет сюрпризом.

Наверное, ее сказка, коль уж она в нее попала, должна была закончиться именно подобным образом: она стала обладательницей круглой суммы, бело-алых роз, загадочной коробки и золотой тысячи воспоминаний, которые слишком хороши, чтобы с ними спокойно жить и не чувствовать сердечной боли утраты. И эта груда золотых слитков-воспоминаний погребет ее под собой. Станет впечатляющим памятником. На нем рука неизвестного сказочника начертает: «Она умерла, потому что хотела вернуться в сказку».

Да, она хотела.

Но ее время истекло.

Радмила еще о чем-то говорила с Ипатовыми, улыбалась, шутила, но она уже уходила из этой жизни. Их жизни.

Когда же пришло время прощаться по-настоящему (и навсегда), она твердо произнесла проклятое слово:

— Прощайте.

— Радмила, никогда не уходите навсегда — замучаетесь прощаться. — Виталий Викторович тепло ей улыбнулся. — До свидания звучит куда приятнее.

«Но я-то не вернусь».

Феликс не улыбался. Он смотрел. Как он смотрел. Он смотрел, как она уходила.

Она подошла к лифту. Одна. Дверцы распахнулись. Она шагнула в темное устройство, которое опустит ее с небес на землю, из сказки в быль (или пыль?). Дверцы захлопнулись. Но в лифте она оказалась не одна. Ипатов-младший, бесшумно следовавший за ней, вошел следом, а она ничего не слышала и не видела.

Радмила загородилась от него розами.

— Дорогу я знаю. И я уже вызвала такси.

— Совершенно в твоем духе. — Губ Ипатова коснулась неуловимая мефистофелевская улыбка. — Я пошел за тобой следом, чтобы ты со мной не прощалась.

— Съемки закончились.

— Но кое-что только начинается.

Ее сердце ударилось о ребра, заныло, заскулило. Она уткнулась носом в розы. Лифт миновал девятый этаж.

— Я ничего не жду и ничего не хочу.

— Знаю.

— И?..

— И именно поэтому не прощаюсь с тобой. — Ипатов чем-то подозрительно звенел в кармане. Звук напоминал позвякивание ключей…

— Но если ты не прощаешься, то что же ты тогда сейчас здесь делаешь?

— Провожаю тебя до такси. — Агаты сощурились, и от их блеска жаркие волны покатились по телу.

Радмила снова спряталась в розы, оцарапав себе нос. Боль вернула ее в реальный мир.

* * *

— Я назову тебя Гликерией, что означает «сладкая». Ты именно такая. Красивая и сладкая. Не то что я. Я горькая-горькая, как лук. И такая же противная. Фу-у-у…

Подперев дрожащий подбородок ладонью, Радмила смотрела на свою новую подружку. У Гликерии были дивно распахнутые голубые глаза-глазищи; пушистые ресницы едва не касались кончика мило вздернутого носика; пухлые щечки цвели нежно-розовым румянцем, а губки были сложены в алое глянцевое сердечко.

Золотые локоны ниспадали из-под кокетливой атласной шляпки, украшенной задорным зеленым пером. Изумрудное шелковое платье — сплошь кружева и рюшечки — мерцало, переливаясь на свету. Выглядывающие из-под пышного подола башмачки с серебряными пряжками вызывали зависть.

Гликерия была чудесна. Необыкновенно красивая коллекционная кукла, с фарфоровым личиком, единственная в своем роде. Интересно, Виталий Викторович сам ее выбирал? А что, он-то может. А вот младшенький Ипатов… Нет, младшенький вряд ли потащится в магазин эксклюзивных товаров, чтобы выбрать куклу для такой девицы, как Радмила Туманова. Скорее он ее просто сфотографирует. Куклу, разумеется. А Радмила Туманова в качестве фотообъекта у него не котируется.

Эх-х-х…

Радмила одним глотком допила застоявшийся в стакане портвейн и строго произнесла:

— А теперь, Гликерия, пора спать. Ночь на дворе. Завтра будет новый день моей старой жизни. Сказки кончились. Спокойной ночи, моя хорошая.

…Она проснулась от какого-то шороха. Вынырнула из глубин неясного тусклого сна, распахнула глаза и оцепенела. По ее комнате ходил Феликс Ипатов, зажигая свечи платиновой зажигалкой. Огоньки уже окружали постель, горели у зеркала и на тумбочке. Было неправдоподобно светло.

— Еще две свечки, и будет готово, — не оборачиваясь, произнес Феликс, почувствовав ее внезапное пробуждение.

Дурацкий вопрос: «Как ты сюда попал?» — застрял в глотке. Ответ-то был известен. Ключи, якобы потерянные…

Радмила молча смотрела на его движения, по-кошачьи плавные и мягкие. Завораживающие. Могла бы смотреть вечность. Темные тени следовали за ним, словно он был их повелителем.

Феликс наконец обернулся. По его спокойному лицу бежали блики от прыгающих огоньков свечей. Он казался порождением иного мира, в котором живут лишь избранные. В котором живут гении.

И он пришел к ней.

Он больше ничего не стал говорить, принимаясь расстегивать свою черную рубашку. Радмила закусила губу, когда рубашка полетела в сторону. Смуглые руки потянулись к кожаному ремню на джинсах. Радмила закрыла глаза, через мгновение услышав, как джинсы упали на пол.

Его приближающихся шагов она не услышала — он просто обрушился на нее. Мир вспыхнул синим пламенем. Мир наполнился острыми запахами плоти и протяжными звуками любви. Мир перестал быть реальностью.

— …Ты меня соблазнил или изнасиловал? — Радмила провела вялой рукой по своему влажному лицу. Вроде бы ее лицо. Но почему оно такое… такое бархатистое?

— Все может быть. — Феликс ухмыльнулся, уткнувшись носом ей в шею.

— Что — может быть?

— Все.

— Не может быть!

— Что не может быть?

— Все.

Ипатов хмыкнул и укусил ее за мочку уха. Радмила взвизгнула. Ее руки обвились вокруг него, и через секунду уже Ипатов вскрикнул, укушенный за губу.

— Садистка!

— А ты маньяк, — не осталась в долгу Радмила.

Она еще не поняла, стоит ли ей возмущаться столь бесцеремонным лишением невинности, посередине ночи, в окружении свечей и без ее согласия. Но при ее активном участии.

Она замерла, прислушиваясь к себе. Ощущения были незнакомыми и приятными. Наверное, чересчур приятными. Как будто внутри у нее бились крылышками тысячи бабочек. Сгустки тепла текли по венам и разносились по всему телу.

Губы были непривычно припухшими, а подбородок саднил, натертый щетиной. Все было так ново!

Она откинула одеяло и приподнялась.

— Господи ты боже мой! — вырвалось у нее, когда она увидела большое пятно на простыне. — Крови-то сколько! Что ты со мной сделал, ирод?

Ипатов тоже поднялся и посмотрел на пятно. Выражение его лица стало довольным до безобразия:

— Дефлорировал.

— Мерзавец. — Радмила покосилась на свои бедра, испачканные той же субстанцией, что и простыни. — Дефлорировал так уж дефлорировал.

— Качественно.

Радмила снова откинулась на подушки и вдруг звонко расхохоталась:

— Эту простыночку мы твоему отцу покажем. Чтобы он другой диагноз поставил.

— Не понял. — Феликс подозрительно сощурился.

— Виталий Викторович как терапевт со стажем и большой практикой мне недавно диагноз поставил — абсолютная невинность. Предлагал полечиться.

— Да, папа у меня большой специалист в таких вопросах, — кивнул Феликс, уголки губ у него задрожали. — От пациенток отбоя нет.

Радмила снова зашлась в приступе хохота. Ей было так весело, так легко, как никогда в жизни. Впрочем, и в постели с мужчиной она никогда до этой ночи не лежала.

И черта с два она теперь мужчину из своей постели выпустит!

Этого мужчину.

7

«Это я. Там тоже я. И там была я. Как же много стало меня! Слишком много».

Радмила Туманова смотрела на баннеры, что проносились мимо, за стеклом троллейбуса. А еще были постеры, календари и листовки. Со всех них смотрели ее глаза.

В одно прекрасно утро город проснулся, и увидел их. Чудесные аквамариновые глаза феи, сияющие ярче звезд. Прозрачные, полные светлой жизни, искушающих искр и зовущей тайны. Они преследовали, они говорили с каждым о сокровенном.

Феликс Ипатов действительно гений. Он сотворил чудо. Он сделал не просто качественные коллажи, что тиражировались изо дня в день, красивые, но холодные, одинаковые в своей бездушности.

Нет, это были живые картины, яркие, пронзительные, дышащие, завораживающие, которые брали за душу и касались сердца. Они заставляли останавливаться и рассматривать себя, а после радостно вздыхать.

«Пусть мир смотрит в твои глаза».

Громкий рекламный слоган удивительно подходил к этим картинам. Он обещал чудесную сказку, и плевать, что у этой сказки название «ОптикЛайф».

Глаза. Глаза. Глаза.

Когда Радмила смотрела на сказочные картины Феликса со своими сияющими глазами, она не чувствовала радости. Ей казалось, что эти картины забрали частичку ее самой и выставили на всеобщее обозрение.

Она не говорила об этом Феликсу. Он бы не понял, наверное. Она первой увидела все еще на компьютере. Они вместе обсуждали, вместе пили за успешное завершение. И все это время Радмила жалела частичку себя, отданную всем-всем… кроме него.

ОН.

Как же так случилось, что ее жизнь замкнулась на нем? До него у нее был воздух, был свет, была воля. А сейчас остался только он.

Иногда ей становилось страшно от подобных мыслей. Она всегда считала себя разумной и холодной. А теперь сошла с ума и сгорала живьем.

Их отношения нельзя было назвать нормальными. Радмила никогда не знала, когда увидит его. Ее ключи по-прежнему были в его владении. Она могла вернуться с работы и застать Феликса у себя дома, чего-то стряпающим. Она могла проснуться посередине ночи от того, что он устраивался у нее под боком. А могла с вечера заснуть с ним, а проснуться утром — в полном одиночестве, и только Гликерия смотрела с тумбочки голубыми глазами кукольного ангела.

Он редко ей звонил, она ему — никогда. Она никому не говорила о Феликсе и была уверена, что он поступал точно так же. Они обитали в своем собственном мирке, где места хватало только для двоих.

И ей все время казалось, что все это неправильно, ошибка. Не может невзрачная библиотекарша с острыми коленками прельщать гения-созидателя красоты. Прельщать-то нечем. Разве только глазами, но для любви одних глаз мало.

А что требуется для любви?

О-о, если бы она знала ответ на этот вопрос! Тогда бы она не грызла ногти, теряясь в догадках и задыхаясь от предчувствий. И не смотрела бы часами в окно…

* * *

Все как всегда — неожиданно и нежданно. Она проснулась в пустой квартире, а на прикроватной тумбочке, у пухлых ножек Гликерии лежит открытка-приглашение, которой вечером здесь не было. И, как и следовало ожидать, никаких признаков Феликса.

Пришел и ушел.

Открытка приглашала на презентацию, которую устраивает фирма «ОптикЛайф» в рамках бурно развернувшейся рекламной кампании.

«Ишь ты, — Радмила помахала открыткой перед личиком Гликерии. — Презентация. Ни больше ни меньше. А я-то им зачем? Глазками своими похлопать? Видимо, мало хлопала перед объективом. — Она с завистью взглянула на восхитительное кукольное платье. — Везет тебе, Гликерия, ты вся из себя красивая. Вон платье у тебя какое. А у меня и платья-то нет, в котором на презентации появиться не стыдно. А в джинсах меня, наверное, не пустят, как глазками ни хлопай. Придется тратить гонорар на ненужные вещи».

И едва она произнесла эти слова, как раздался звонок в дверь. За дверьми стоял по-профессиональному улыбчивый сотрудник фирмы «Доставка на дом» с большой коробкой, обернутой золотой оберточной бумагой.

— Получите и распишитесь. — Улыбка курьера стала шире.

— Что там? — обескураженная Радмила с подозрением посмотрела на исполинскую упаковку.

— Не знаю. — Улыбка сотрудника уже грозила заползти ему за уши.

— Бомба? — предположила она, потирая подбородок.

— Не знаю.

— А почему?

— Не положено.

— Как это не положено — в коробке-то что-то ведь лежит.

— Лежит.

— Что?

— Не знаю.

— Ладно, — сдалась Радмила. — Где расписаться? Здесь? Держите. До свидания. Идите и не знайте дальше. Но, если рванет, я к вам с того света за ответом явлюсь.

Она внесла коробку в комнату. Она весила мало, несмотря на внушительные размеры.

— Гликерия, закрой уши, может бабахнуть. — Радмила решительно дернула атласную ленту-перевязь…

…Даже сначала не поняла, что это такое сложено — шелковое, шелестящее, глубокого цвета морской волны, прохладное и светящееся.

Платье!

— О! — только и могла выдохнуть Радмила.

В эту секунду ожил мобильный телефон. Пришла коротенькая SMS-ка.

От него.

Феликса.

«Надень его».

Радмила почувствовала, как пол качается у нее под ногами. Все это слишком напоминало сказочное приключение. А она никак не тянула на героиню. Особенно сказочную.

— …Смертельный номер: пипа суринамская в новой шкурке!

Радмила задумчиво осмотрела себя в зеркало. Платье сидело как влитое. У Феликса отличный глазомер. И вкус. Платье для принцессы, романтичное, невесомое, шелково-кружевное. Все, что требовалось скрыть, оно скрывало, все, что нужно было продемонстрировать, — открывало.

Тонкий шелк ласкал кожу, вился у ног прохладными волнами. А его цвет… Точная копия ее глаз. Они становились звездами.

— Феликс, Феликс, — пробормотала Радмила, не зная, то ли реветь, то ли смеяться. — Нашел бы ты лучше принцессу. Рядить жаб — занятие неблагодарное. Хотя я все же проквакаю тебе спасибо.

Полчаса до презентации. Феликса нет. Она сидит на софе в этом умопомрачительном платье, с уложенными волосами, с худо-бедно достойным макияжем, новые золотистые босоножки, купленные четыре часа назад, безбожно натирают, зато идеально вписываются в ансамбль. Она готова… готова…

…готова сбежать.

В параллельный мир.

Она уже совсем готова, но тут в двери повернулся ключ.

Фе-е-еликс!!!

Она с места не сдвинулась, когда он отпирал дверь. Сидела статуей и смотрела в окно. Феликс, одетый в пепельно-серый безупречный костюм, в жемчужно-стальном галстуке, ценой в целый остров, с фотоаппаратом через плечо, не задерживаясь, прошел в комнату. Вошел и замер.

Она так и не взглянула в его сторону.

— И не поворачивайся. Замри! — Он привычным жестом скинул фотоаппарат с плеча.

Вспышка. Вторая. Третья.

— А теперь отомри.

Секунда, и она уже в его руках, прижатая к дорогой ткани серого костюма. Его руки скользят по ее оголенной спине, дразня плоть.

— В этом платье твои глаза становятся грозным оружием. Единственный взгляд — и все. Конец. Я, кстати, труп.

Он подтолкнул ее к зеркалу. Неуловимым движением извлек из своего кармана тоненькую золотую цепочку, и крохотный замочек сомкнулся у Радмилы на затылке.

— Боже, — вырвалось у нее, когда она увидела камень.

— Это аквамарин. Точная копия твоих глаз. Теперь ты видишь, что твои глаза — драгоценные камни.

Невидимая рука схватила ее за горло, и доступ воздуха прекратился.

— Зачем? — просипела она, не отрывая глаз от камня.

— Затем.

— А подробнее?

— Затем. Затем. Затем.

— Убедил.

* * *

«Сказка продолжается. Лягушонка в коробчонке марки „Мерседес“ прибыла на пир (читай — презентацию). — Радмила бросила взгляд на свои оголенные руки. — Интересно, а как я буду в рукава кости бросать и вино наливать? Рукавов-то у меня нет».

Она тихонько рассмеялась. Феликс покосился на ее смеющийся рот, и губы у него дрогнули. Он слегка сжал руку. А после смазал ее помаду. Поцелуем.

— Никакой совести, — пробормотала Радмила, заново подкрашиваясь.

— Никакой, — согласился Феликс.

Двери ресторана, в котором должна была состояться презентация, были распахнуты.

— Папочка уже тут. — Феликс заметил припаркованный отцовский вишневый «Мерседес». — Он никогда не опаздывает.

И Ипатов-старший был первым, кто им встретился, едва они переступили порог и вручили приглашения мрачному типу на входе, которого можно было легко перепутать со шкафом.

Виталий Викторович будто ждал их. Правда, не один. Рука его покоилась на неправдоподобно осиной талии незнакомой рыжеволосой нимфы, затянутой в сапфировый атлас, с распущенными волосами и распутными кобальтовыми глазами. От вида этой нимфы захватывало дух.

Радмила дернулась и окаменела, не решаясь поверить в столь фантастическую красоту женщины. Таким место лишь в японских мультфильмах. Они не имеют права находиться в реальной жизни, так как ее искажают.

— Радмилочка, — Виталий Викторович блеснул улыбкой и немедленно с чувством приложился к ее задрожавшей руке. — Я же говорил, что мы с вами еще встретимся. Очень рад этой встрече.

— Я тоже, — промямлила она, таращась на черную фрачную бабочку на белоснежной рубашке Ипатова-старшего.

Кобальтовые глаза рыжей были устремлены на Феликса. Ипатов-младший тоже глаз не отводил. Воздух уплотнился и грозил стать углекислотой.

Виталий Викторович продолжал говорить, делая вид, что не замечает смертельной опасности удушья.

— Сегодняшний вечер, Радмилочка, это вечер ваших глаз. Вы ничего не заметили?

Она, кроме распутной рыжей стервы, ничего не замечала.

— Смотрите. — Ипатов-старший повел рукой.

Радмила проследила за ней и ахнула. Обитые золотистыми китайскими гобеленами стены ресторана были украшены рекламными плакатами. И на каждом — ее глаза. Они смотрели со всех сторон. Прекрасные, чарующие и как будто не имеющие к Радмиле Тумановой никакого отношения.

Радмила покачала головой:

— Мир смотрит в твои глаза. А я смотрю в свои собственные.

— Этим не каждый может похвастаться, — усмехнулся Виталий Викторович.

Его распутная спутница и Феликс уже разговаривали. Кажется, рыжая давно знала Феликса и активно интересовалась его планами как фотографа. Феликс ей улыбался.

— Хотите выпить, Радмилочка? — Ипатов-старший взял Радмилу за руку, и она мгновенно попала в поле его чудодейственного магнетизма. — Не шампанского, разумеется.

Виталий Викторович заговорщицки подмигнул. Нет, Ипатову-старшему нельзя было противостоять. Ему можно только подчиняться. Радмила покосилась на Феликса. Нимфа его уже почти касалась.

— Хочу, — яростно кивнула она. В висках некто начал бодро выстукивать дробь.

— Тогда пойдемте к бару. Я вас угощу мартини.

Ипатов-старший, полуобняв, повлек ее в глубь ресторана. Феликс не смотрел в их сторону, продолжая улыбаться рыжей.

Народу собралось прилично. Толпа. Цветная, шумящая, веселая и незнакомая. Радмила никогда не бывала на подобных сборищах. Она ощутила себя речным камешком-голышом, по недоразумению попавшим в россыпь драгоценностей. Было неуютно и холодно. Тело взмокло, а руки леденели.

По дороге они столкнулись с Леночкой, директором имидж-студии. Радмила ей искренне обрадовалась. Женщина-кошка сегодня изображала из себя белую и пушистую. Она была с ног до головы обернута в белый бархат и лебяжий пух. Рядом с ней находился высоченный спутник — негр в черном смокинге. Радмила подозревала, что Леночка воспользовалась им исключительно для контраста. Леночка знала в них толк.

У нее в руке очутился квадратный стакан. Радмила пригубила и улыбнулась Виталию Викторовичу, тот внимательно изучал камень на ее груди, примостившийся в мягкой ложбинке. От его взгляда сердце расслабилось.

— Обожаю голубые камешки, — проговорил Ипатов-старший и коснулся пальцем аквамарина.

Радмила не шелохнулась. Ей стало любопытно.

— Он не голубой. Это аквамарин. И цвет у него — морской волны.

— Гм, возможно.

Глаза у Виталия Викторовича вспыхнули, как у вампира, почуявшего кровь. Радмиле стало еще любопытнее.

— Как зовут вашу спутницу? — невзначай поинтересовалась она, искоса наблюдая, как рыжая погладила руку Ипатова-младшего-подлеца.

— Медея, — мурлыкнул Виталий Викторович, коснувшись ее бедром.

— Боже мой. Это псевдоним?

— Может статься. Никто не знает ее настоящего имени. Она — фотомодель.

Последняя фраза, разумеется, все объясняла.

Радмила глянула на Виталия Викторовича. Лучше бы она не смотрела! Он слишком хорош, чтобы на него безнаказанно смотреть.

— А вам известно, что в одном греческом мифе говорилась, что Медея убила собственных детей, чтобы досадить Ясону?

Виталий Викторович секунду внимательно смотрел на грациозно льнувшую к сыну Медею.

— Эта — тоже может, — согласился он. — Медеи они все такие. А вот вы, Радмилочка, другая.

— Да что вы! И какая же я? — Радмила изогнула губы.

Ипатов-старший уставился на них.

— Просто другая. Разрешите вас поцеловать?

Радмила посмотрела на Феликса. Тот не искал ее глазами.

— Разрешаю.

Виталий Викторович склонился и с чувством приложился к ее оголенному плечу. Радмила изумилась. Она ждала жаркого поцелуя в губы. И разочаровалась.

— Вы промахнулись?

— Намеренно.

— Вторая попытка будет?

— Несомненно.

И он поцеловал в другое плечо. Для симметрии. Радмила вздохнула. Виталий Викторович тоже.

— Женские плечики сделаны из сахара. Они такие сладкие.

— Да вы гурман, Виталий Викторович.

— О да.

Тут неожиданно объявились Феликс с Медеей. Медея змеей скользнула к Виталию Викторовичу, и тот с готовностью сжал ее гибкую талию. Медея склонила головку ему на плечо. Радмила жалела, что у нее нет с собой зажигалки, чтобы подпалить развратнице платье. В ней вдруг проснулся воинствующий пуританский дух, которому требовались кровавые жертвы.

Феликс взял ее за руку.

— Извини, задержался, — шепнул он, и теплое дыхание всколыхнуло мягкие волоски, вившиеся у виска.

Виталий Викторович взглянул на них по-отечески, то есть по-иезутски. От этого пронзительного взгляда у Радмилы проснулись мурашки и стали шустро расползаться по телу. Ипатов-старший мог быть весьма опасным типом.

Но Виталий Викторович, раскланявшись, стремительно направился с Медеей к своему знакомому, которого якобы только что заприметил. Рыжеволосая бестия, увлекаемая им, успела лишь бросить в сторону Феликса быстрый голодный взгляд. Ее обжигающая грива взвилась за спиной, как победный флаг.

Радмила выпятила губу.

— Когда построишь корабль, обязательно назови его «Арго».

— Я пока не собираюсь в плавание. — Феликс многозначительно приподнял брови.

— Это тебе так кажется. Но кое-кто уже взял курс на…

— …на фиг.

* * *

Презентация была в самом разгаре. Что-то говорили в микрофон, шутили и пели. Пили, ели и разрывали друг друга на части глазами. Шепотки ползли по залу, как крохотные юркие змейки, кусали и отравляли. Тела потели, мозги растапливались.

Радмила поняла, что ненавидит презентации.

И эту — особенно.

Ее первую и последнюю презентацию, где помимо всего прочего на нее таращились ее собственные глаза. Со всех стен. Даже с потолка.

Жуть.

«Глаза б мои меня не видели».

Она не заметила, как снова очутилась одна. Феликса на этой презентации постоянно дергали и куда-то звали. Радмила даже не поняла, кто и куда его утащил в этот раз. Услышала только нежный зовущий голосок: «Феликс, дорогой», и Феликс обронил свое сотое «пардон» и тут же испарился, оставив ее допивать бокал в одиночестве.

От великой досады Радмила влила в себя его полностью. Она обвела взглядом помещение, переполненное веселыми суетливыми людьми. В глазах рябило от развевающихся по углам шаров и цветов. Она уже почти собралась закручиниться, но тут ее саму окликнул тихий журчащий голос:

— Здравствуйте, Радмила.

Радмила посмотрела в сторону говорившего и не удержалась от выразительной гримаски. Рядом с ней робко стоял официальный представитель «Оптик-Лайф», господин Чижиков.

— Здравствуйте, — проговорила она нервно.

Рыбьи глаза Чижикова ее пристально изучали. Они ее хотели. Прожорливая рыба нацелилась на наживку.

«Где же у него все-таки жабры? — вновь озадачилась Радмила, вертя пустой бокал в подрагивающих пальцах. — Они где-то обязательно должны быть. Рыбы же ведь дышат».

— Как поживаете, Радмила? — Господин Чижиков улыбнулся.

— Прекрасно, — улыбнулась Радмила.

— Наша фирма чрезвычайно довольна работой, проделанной агентством «Триколор». Появление новой рекламы «ОптикЛайф» стало заметным событием в городе. О ней даже в новостях сообщили.

— Да-да, — закивала головой Радмила, с ужасом обнаружив, что господин Чижиков взял ее за руку. — Да-да.

— И вы сыграли важную роль. Без ваших необыкновенных глаз вряд ли получилось столь красиво и впечатляюще.

— Да-да. — Китайские болванчики кивают точно так же.

— Могу ли я предложить вам, Радмила, выпить? У меня запасен отличный тост.

— Да-да.

Чижиков подозвал официанта с подносом, и Радмила похолодела — на подносах у официантов было только шампанское, а шампанское для нее после мартини и шабли — почти ЛСД.

— Нет-нет, — запоздало воскликнула она, но, взглянув в подернутые тиной глаза господина Чижикова, осеклась и решила все же выпить.

«Феликс мерзавец. Он должен был меня спасти от этой глубоководной рыбины. А уж коли не соизволил совершить геройский поступок, то получит меня в конце вечера абсолютно невменяемой и с астрономическим счетом за разгромленный зал. Так ему и надо. Кстати, где он, предатель?»

— Пойдемте присядем вон туда. — Воодушевленный господин Чижиков усиленно заморгал. — Там открыто окно и воздух свежее.

Радмила позволила себя увлечь в укромный уголок. Господин поднял бокал и произнес:

— Выпьем за «ОптикЛайф», которая открыла ваши чудесные глаза, Радмила.

«До сих пор закрыть не могу», — мысленно съехидствовала Радмила, с мстительным удовольствием отпивая шампанское.

После господин Чижиков, воровато оглянувшись по сторонам, вдруг схватил ее руку и принялся со смаком целовать пальцы. Радмила, лишившись дара речи от изумления, попыталась вырвать оскверненную руку, но черта с два у нее это получилось — хватка у Чижикова оказалась акульей.

«Господи, да эта карликовая акула меня сожрет. Она явно меня перепутала с наживкой».

Тут ее глаза, как на грех, натолкнулись на волнующую сцену в зале: прекрасная Медея игриво тянула Феликса танцевать. Тот почти не сопротивлялся. Обхватил рыжую заразу за талию и привлек к себе.

Шампанское было уже в голове, пузырьки взрывались в районе темечка, и в глазах у Радмилы все окрасилось в багрово-красные тона. Именно в этих тонах перед ней внезапно вырисовался Виталий Викторович.

— Радмилочка! — возопил он, будто не замечая ее пальцы, находившиеся практически во рту у господина Чижикова. — А я вас везде ищу. Вы слышите музыку? Она зовет нас танцевать. Валерий Львович, — Ипатов-старший с лучезарной улыбкой кивнул замершему господину Чижикову, — позвольте у вас украсть вашу прекрасную даму. Она мне обещала танец. И я его жду.

Радмила покивала, с облегчением освобождаясь от господина Чижикова и незаметно вытирая пальцы. И как она была благодарна Виталию Викторовичу! Но зловредство ее не оставляло, пенилось и лезло наружу.

— Я вам ничего не обещала, — свирепо шепнула она, когда его рука по-хозяйски легла ей на поясницу и волнующе погладила.

— Разве? — Агатовый взор Виталия Викторовича был невинен, как взгляд раскаявшегося черта. Рука его продолжала гладить. — Ваши глаза мне сказали за вас. Мы с ними друг друга прекрасно поняли.

— Но вот мы с вами…

— Ах, оставьте, милая Радмила. — Ипатов-старший с непередаваемой интонацией, выдавшей замечательного актера, произнес книжную фразочку из дамских романов, и деловито добавил: — Давайте лучше танцевать.

— Ну, давайте попробуем.

Под словом «танцевать» у Виталия Викторовича подразумевалось нечто невообразимое. Он крутил и вертел свою даму, словно гуттаперчевую куклу, и у дамы стучали зубы и подгибались коленки от страха. Они вихрем летали по залу, и просто поразительно, что никто из окружающих не пострадал. Каждый раз, когда Радмила думала, что столкновение неизбежно, и леденела при мысли, что сейчас будет лежать с подолом на голове и переломом ноги, Ипатов-старший делал ловкий манер, избегая катастрофы.

При этом руки Виталия Викторовича умудрялись безнаказанно танцевать особый «танец», доводя даму до белого каления. Дама все чувствовала, все понимала, и ничего поделать не могла.

«И ведь мне никто не поможет, — тихо свирепела Радмила — ее собственные глаза, смотрящие со стен, вертелись перед ней в чертовой круговерти. — Ипатов-старший все рассчитал. Это его месть за то, что я посмела посягнуть на его драгоценного сыночка. Новый вид убийства — утанцевать даму до смерти. Элегантно и благопристойно. Чисто ипатовское убийство. У всех на виду, и никаких улик».

Краем глаза она заприметила сладкую парочку — Ипатов-младший и Медея. Те танцевали тихо, медленно, красиво. Радмила почувствовала, что сейчас заговорит.

Матом.

Вслух.

— Кстати, вы давно видели Феликса? — ничуть не утомившийся Виталий Викторович на мгновение снизил скорость.

— Сейчас на него смотрю, — процедила Радмила.

Виталий Викторович проследил за ее разъяренным взглядом. Зловеще улыбнулся и крутанул Радмилу так, что она пролетела далеко-далеко, как неоперившийся птенчик. И едва не сшибла ненавистную парочку Феликс-Медея. Сладкая женщина висела на мрачном гении, ворковала ему в ухо прописные истины в алфавитном порядке и едва не прикусила себе язык, когда «неоперившийся птенчик» внезапно разбил их идиллию. Медея поперхнулась, видимо, на букве «ф», ибо с ее губ-бутонов сорвалось прелестное слово «фак».

— Привет, — в ответ ей улыбнулась Радмила, в душе прокляв на веки вечные Ипатова-старшего-негодяя.

Непонятным образом она очутилась в руках Ипатова-младшего.

— Привет, — Феликс понимающе ухмыльнулся ей в лицо. — Не ушиблась? Обычно, когда падают с луны, ломают себе либо шею, либо ноги.

— Я не с луны, — оскалилась Радмила. — Я из преисподней. А главный бес — вон там.

Она кивнула в сторону Ипатова-старшего. Тот отсалютовал ей полным бокалом. К нему уже стремилась волнующей походкой Медея, которая при первых же звуках голоса Радмилы фыркнула и демонстративно исчезла, бросил на Феликса выразительный взгляд — дескать, извини, я на минутку.

— Главный бес — внутри тебя, драгоценная, — Ипатов прижал ее к себе, и, вдохнув его запах, Радмила почувствовала блаженство. Да она наркоманка, оказывается! — Этот бес называется — ревность.

— Я не ревную. — Радмила возмущенно дернулась, но Феликс ее не выпустил.

— Вот-вот, не ревнуешь, и почаще повторяй эти два волшебных слова. Говорят, помогает.

— Экзорцист выискался. — Радмила резко взмахнула ресницами.

— Аллилуйя. — Ипатов коснулся губами ее виска. — В качестве усмирения твоего разбушевавшегося беса скажу, что Медея мечтает выйти замуж за моего папочку. Я — против, папочка — тем более.

— Ха! — только и испустила Радмила.

— Но мы оба ей об этом не говорим, поэтому Медея считает, что у нее все получится.

— Какие вы все жестокие, Ипатовы. Бедная женщина.

— Да уж, все признаки бедности у Медеи на лицо.

Радмила невольно бросила взгляд на Медею, обнявшую Виталия Викторовича. На лебединой гладко-тонкой шейке «бедной женщины» радужно сияло многоярусное бриллиантовое колье. Радмила отвернулась. Даже, наверное, чересчур поспешно.

— Давай не будем о ней больше говорить.

— Давай, и пусть твой бес впадет в летаргический сон.

— Лучше в кому.

— В кому так в кому.

8

— Мне кажется, это называется порнографией.

— А мне кажется, искусством. Хотя почему кажется? Это и есть искусство! С большой буквы.

— Это порнография с большой буквы. Обнаженная Радмила Туманова, поедающая эскимо — это явная порнография.

Радмила слизывала языком сладкие капли тающего эскимо. Она взглянула на голого Ипатова с фотоаппаратом наперевес. Он смотрел на нее через объектив. Взорвалась очередная вспышка, и розовый язык, касавшийся шоколада, вошел навеки в историю.

— Девушка, у которой совсем недавно стоял диагноз «абсолютная невинность», не может разбираться в тонкостях порнографии. — Феликс отложил фотоаппарат и растянулся рядом на смятом покрывале.

— Зато я разбираюсь в искусстве.

— Если бы ты разбиралась в искусстве, то отметила бы интересную позу, в которой сидела, отметила бы свет, который столь изощренно падал на твою спину и лицо, обязательно бы восхитилась изящным наклоном шеи и волосами, столь живописно разметавшимися по плечам.

— Ну-у-у…

— Так что молчи, драгоценная.

— Не буду. Мне запрещено молчать природой. Кстати, звонил твой папочка, настойчиво приглашал меня в ресторан.

— М-м, как загадочно.

Феликс наморщил нос и блеснул глазами, в которых взвилось золотое пламя.

— Мне следует пойти?

— Обязательно.

— А ты?

— А меня он не приглашал. Он меня никогда в рестораны не приглашает. И сам не пойму почему.

— Отчего ты так спокоен?

— А есть повод волноваться?

Радмила ответила не сразу, прежде отправив в рот последний кусочек эскимо и облизав пальцы. Она встряхнула волосами, покосилась на себя в зеркало и лишь потом медленно произнесла:

— Твой расчудесный папа ставит девушкам точные диагнозы и дивно целует им ручки… в плечо.

— Мой папа вообще творит с девушками всякие «чудеса». Это его стиль жизни.

Радмила почувствовала, как тонкая игла вошла в сердце. Очень болезненный укол! Феликс задумчиво созерцал потолок и не собирался страдать. Ноль эмоций!

— Кажется, сейчас волноваться начну я, — пробормотала она, вглядываясь в безмятежное лицо Феликса.

Господи, ну хоть бы что-то в нем дрогнуло, в этом лице! Хотя бы нос!

— По поводу?

— По поводу твоего возмутительного спокойствия.

— Какое славное сочетание — возмутительное спокойствие!

— Не увиливай от темы, схоласт несчастный! Я тебе говорю, что другой мужчина, пусть даже и твой отец, приглашает меня в ресторан, а ты согласно киваешь, и ни слова против.

— Ты хочешь, чтобы я начал ревновать? — Феликс приподнялся на локте и заглянул ей в глаза. — Снова разбудил своего беса? Ты действительно этого хочешь?

Шутливый вопрос, произнесенный напряженным голосом. Радмила вздрогнула от неожиданности. Похоже, она устроила «сцену».

— Я хочу… — громко начала она, но осеклась и продолжить не сумела.

Она не знала, чего она хочет. От нынешней жизни вообще и от Феликса в частности. Нужна ли ей его ревность? Они ведь никогда не говорили с ним о любви. Это понятие по-прежнему оставалось для них мертвым словом из чужих книг. Никто не приносил никаких клятв и не требовал верности. Они просто были вместе.

Не жили вместе, а именно были.

Это одновременно и легко и тяжело. Балансировка над пропастью без страховки. Слишком много противоречий. Каждый день нес неизвестность, а ночи превращались в тщательно оберегаемые воспоминания.

Все казалось таким несерьезным, но на самом деле было ужасно нешуточно, ибо жизнь перекраивалась заново. Одно неосторожное движение, и уже ничего исправить нельзя.

— Я хочу, — повторила она уже тише, после неуклюжей заминки, внутренне звеня от напряжения и комкая в замерзших пальцах покрывало, — …пойти в ресторан. С твоим папой.

Это был расчетливый выпад, который должен был болезненно задеть, хотя она не хотела ссориться. Она боялась ссор.

— Отлично. — Агатовые глаза Феликса скрылись под опустившимися ресницами. Он вытянулся на постели, заложив руки за спину. — Разведка боем — самая лучшая тактика в отношениях с моим ушлым родителем.

Радмила невесело кивнула. Наверное, она никогда не узнает, любит ли ее Феликс Ипатов. Точнее, любил ли он ее вообще когда-нибудь. И что за его интересом к ее скучной персоне на самом деле кроется.

Иногда казалось, что Феликс в ней нуждается, стремится сердцем, видя в ней чудесное создание. И в такие минуты она себе казалась чудесным созданием. У которого в глазах — целый мир.

Иногда она была уверена, что Феликс ее любит или, по крайней мере, сильно увлечен ею. А иногда она умирала от страха, подозревая, что живет, окруженная иллюзиями, и главная среди них — Феликс Ипатов…

Загадочный, коварный, молчаливый и исчезающий.

А в ресторан с Виталием Викторовичем ей действительно сходить стоит. Хоть она и клялась не оставаться наедине с опасным пиратом.

Виталия Викторовича на самом деле ей ужасно не хватало.

* * *

— Устриц, Радмилочка, надо понимать.

— Они пищат от ужаса.

— Они — деликатес.

— Они так не считают.

— Вы — не гурман, Радмила. — Виталий Викторович сложил салфетку. У него был вид судьи, вынесшего суровый, но справедливый приговор.

— Абсолютно.

Радмила улыбнулась. В этом ресторане, «самом-самом», она казалась, бесспорно, лишней в своем открытом платье, купленном на распродаже по втрое сниженной цене, со своими просто распущенными волосами и макияжем, сделанным дешевой косметикой.

Но за столиком, наедине с Ипатовым-старшим, она себя лишней не чувствовала: Виталий Викторович делал все, чтобы она веселилась. Он оплетал ее невидимой паутинкой милых комплиментов, тонких шуток и легких приятных двусмысленностей; он проникал ей в душу пониженными вкрадчивыми тонами голоса; он на нее смотрел… так смотрел …

Ипатов-младший остался дома. Он сосредоточенно разбирал слайды, когда она лихорадочно собиралась на свидание с его отцом. Напоследок лишь бросил придирчивый взгляд профессионала-фотографа, коротко оборонил, что «она похожа на капризную фею из кельтских мифов», и снова уткнулся в бесценные слайды. Радмила мысленно ответила ему: «Благословил, и черт с тобой» — и выпорхнула навстречу сомнительным приключениям.

Вечер был в самом разгаре. Но она еще не поняла, для чего Ипатов-старший пригласил ее в ресторан. А причина имелась. Радмила остро чувствовала, но пока не улавливала сути и тяготилась неизвестностью. Ей уже хотелось спросить о причине напрямик.

«Чего же вам все-таки от меня надо, Виталий Викторович? — Она улыбалась коварному Ипатову-старшему самой лучшей своей улыбкой, понимая, что еще чуть-чуть и начнет скалиться. — Вы ведь ничего просто так не делаете. От девушек, и красивых, и некрасивых, вам всегда чего-нибудь надо. От красивых — одно, от некрасивых — другое. Ну а я зачем понадобилась?»

И тем не менее ей нравилось наблюдать, как рука Виталия Викторовича периодически подбиралась к ее руке, касалась и замирала, будто бы в нерешительности. Помня, какими опасными могут быть руки Ипатова-старшего, Радмила замирала в предвкушении.

Она совсем испортилась.

От прежней Радмилы Тумановой не осталась ничего.

— Пойдемте-ка потанцуем, Радмилочка. — Виталий Викторович не приглашал — он требовал… контрибуцию победителя.

Радмила мысленно вздрогнула. Если Ипатов-старший будет танцевать в крохотном помещении ресторана так же, как танцевал на презентации «Оптик-Лайф», то они разнесут все помещение на отдельные атомы.

Но Виталий Викторович снова удивил. На самом деле он чудесно танцевал, тонко чувствуя ритм и обладая природной фацией. Радмила куда-то летела в его руках, подчинясь каждому движению.

— Что такое случилось с вами на презентации? — поинтересовалась она, ошеломленная танцем, пытаясь не утонуть в агатовом омуте дьявольских глаз. — Вы были не в себе?

Ипатов-старший издал понимающий смешок и теснее прижался к ней всем телом.

— Я просто очень не люблю презентации, — шепнул он ей в ухо и лизнул мочку.

У Радмилы прервалось дыхание. Еще чуть-чуть, и Феликс Ипатов может остаться за пределами ее смятенного сознания. Виталий Викторович ощутил дрожь, прокатившуюся по телу, и продолжил знакомство с ее кожей.

— Вы, кажется, пытаетесь меня совратить, милостивый государь, — пробормотала она тихо, осеняя себя мысленными крестными знамениями («Свят! Свят! Свят! Чур меня! Чур меня!»). — На глазах у всех.

— Именно. В который раз уж…

— Но как же Феликс…

— Ах, Феликс. — Виталий Викторович неожиданно отстранился от нее, и ей сразу сделалось холодно. Пиратский нос навис над ней. — Я готов поговорить о нем, а вы?

Ой-ой.

Виталий Викторович поменялся в одно мгновение. Сладкий соблазнитель исчез и вместо него появился хладнокровный безжалостный иезуит. Отцы — они все такие.

Радмилу неожиданно озарило. Вот она — причина, по которой Ипатов-старший готов разориться на дорогой ресторан в обществе девушки, подобной ей.

Феликс.

Виталий Викторович не из тех отцов, кто остается в стороне, если его что-то задевает. А наличие некой Радмилы Тумановой возле его знаменитого сына, несомненно, задело. На презентации Ипатов-старший, наблюдая за ними, сделал определенные выводы.

Очаровательный вечер, в который она с удовольствием окунулась, превратился в ловушку. Хитроумный силок, из которого не выбраться.

Волшебство растаяло, пламя соблазна потухло. Стала проясняться картинка, где соблазну места не было, а лишь расчет и холодный цинизм. Как она могла поверить, что распрекрасный, прихотливый, пресыщенный и чересчур разборчивый Виталий Викторович возжелает ее? Радмилу Туманову? Идиотка! Ипатов-старший был честен только в первые мгновения их встречи, когда побледнел от ужаса при виде ее.

А после… После решил, что она — отменное развлечение и просто издевался над ней, кружа голову медовыми комплиментами. До нее не было идиоток-библиотекарш. Сто процентов не было. А вот когда «беда» коснулась сыночка, он прикидываться перестал. Одно дело веселиться, другое — дела семейные.

Радмила кивнула. Виталий Викторович вернул ее за столик и плеснул вина. Руки у нее подрагивали.

— Вы так не хотите, чтобы я встречалась с Феликсом? — Она в упор глянула на Виталия Викторовича. Тот бесстыжих глаз не отвел. — Не хотите настолько, что готовы даже переспать со мной, чтобы только оторвать от ненаглядного сыночка?

— У меня имеется свое мнение на этот счет, но я вам его не открою. — Виталий Викторович выразительно приподнял брови.

Похоже, он наслаждался ситуацией. В отличие от нее.

— Что вы хотите сказать мне о Феликсе? — произнесла она, глотая алкоголь, казавшийся приторным и обжигающим.

— Лично я ничего говорить не хочу. Я хочу, чтобы о нем говорили вы, — покачал головой Ипатов-старший.

Он откинулся на стуле и скрестил руки на груди.

— А мне нечего сказать, — вскинулась Радмила, которая вдруг стала получать мазохистское удовольствие от разговора. — Разве только, что в результате курса интенсивной терапии, болезнь моя излечилась и диагноз «абсолютная невинность» вычеркнут из больничной карты. Лечащим врачом был Феликс Витальевич Ипатов. На данный момент я прохожу курс реабилитации после затяжной болезни.

Губы Виталия Викторовича надломились в волчьей усмешке. В темных глазах блеснули вражьи огоньки. Он обожал принимать вызовы. И, приняв, делался сущим дьяволом.

— Вы мне, Радмила, очень нравитесь, — ласково начал он. — Хорошая вы девушка. И только… А Феликс — это особая часть моей жизни и меня самого. Я ему даю возможность поступать так, как хочется, однако не позволю совершить роковую ошибку.

Вот он — настоящий Ипатов. Тот, кто сумеет перешагнуть через все и всех. Радмила смотрела на него другими глазами.

— Роковая ошибка — это, надо полагать, я? Вы мне льстите, Виталий Викторович!

— Роковая ошибка — это упущенные возможности, — отрезал Ипатов. — Вы — просто библиотекарь, а он — известный фотограф, очень талантливый, шаг за шагом приближающийся к вершине успеха. У него скоро откроется персональная выставка…

— Это вы к тому, что мы с ним не пара? Точнее, что я ему не пара? — Радмила окаменела, но дерзкая улыбка по-прежнему цвела на затвердевших губах.

— Это я к тому, что возможны великие фатальные разочарования с обеих сторон. — Виталий Викторович покачал головой. — Я просто хочу вас предупредить…

— Спасибо, вы такой «добросердечный» …

— А как же. Добрый пастырь мое второе имя. И я считаю себя обязанным наставить заблудшие души на путь истинный.

— Заблудшие — это от слова «блуд»? — прищурилась Радмила. Губы у нее устали улыбаться.

Виталий Викторович не сдержался и сделал несколько медленных хлопков-аплодисментов.

— Вы — достойный противник, Радмила. И я не буду вас недооценивать.

— А я — вас.

Они посмотрели друг другу в глаза. Видя опасный блеск в пиратских очах Ипатова-старшего, Радмила снова ощутила стеснение в груди. Все-таки Виталий Викторович — личность потрясающая, хоть и мерзавец — первостатейный.

— Вы с Феликсом говорили обо мне? — спросила она некоторое время спустя.

— Пока нет.

— А будете?

— Может статься.

Ипатов-старший играл по своим правилам. Выудить из него хоть что-то без его желания не предоставлялось возможным.

— И что вы ему скажете обо мне? — Радмила сдержала тяжкий вздох.

— Лишь то, что может изменить ход его мыслей.

— Неправду то есть?

— Наоборот.

Радмила допила вино. Теперь оно невозможно горчило, или это во рту у нее? Она обвела печальными глазами затемненный элегантный интерьер ресторана. Красиво. Да, она тут совсем не к месту. Ее место за библиотекарской стойкой. «Дом Периньон», устрицы, консоме и французские десерты — это для тех, кто не родился Радмилой Тумановой.

Пора прощаться. С этим миром, иллюзиями и мечтами. Но не с Феликсом!

— Мы останемся с вами друзьями, Радмила? — Голос Виталия Викторовича неожиданно наполнился вкрадчивыми бархатистыми тонами.

Вот ведь какой! Только что угрожал, глумился, и вот уже о дружбе поет. Радмила мысленно вскипела.

— Если только расстанемся навсегда, — процедила она сквозь зубы.

— Навсегда не получится. По крайней мере, пока вы спите с Феликсом. — Ипатов-старший понимающе усмехнулся. — На вашем пути я, конечно, стоять не буду. Но я буду маячить за спиной…

— Тогда я не стану оборачиваться.

— Это правильно. Потому что если вы обернетесь — можете сделать неверный шаг, а я промахом обязательно воспользуюсь.

Радмила кивнула. Да уж, Ипатов-старший своего не упустит. Очень проницательный и умный враг. А она даже воевать толком не умеет.

* * *

От Феликса она не ждала вопросов. Она его самого не ждала в этот вечер. Он должен был уйти на запланированные съемки и вернуться лишь на следующий день.

Но когда она, войдя в квартиру, включила свет, Феликс лежал на софе. Не спал. Лежал в темноте с раскрытыми глазами, как будто дожидаясь ее.

Лицо у нее все еще было искажено горечью от общения с Виталием Викторовичем, она мечтала разрыдаться в подушку и не сразу с собой справилась. Феликс обязательно должен был заметить эти гримасы, увлажнившиеся глаза и подрагивающие губы. Он ведь фотограф! Гениальный…

Сердце у нее сжалось. А может быть, Виталий Викторович прав? Может, ей действительно не следует встречаться с человеком, который мыслями в другой Вселенной?

Что его держит около нее? Возможно, какой-нибудь циничный расчет? Или чувство вины за «попорченную» невинность? Или он выжидает время, чтобы изящно распрощаться?

От подобных мыслей сделалось тошно.

— Почему ты здесь? — спросила она, потянувшись к застежке платья.

— На улице дождь. — Феликс умел объясняться по-инопланетянски, как и его отец.

— Съемки отменились?

— Можно и так сказать.

Она вздохнула. Стянула с себя платье, отшвырнула его как ненужную тряпку (а так оно и было) и присела на софу.

— Я тебе нравлюсь? — Этот вопрос легко слетел с ее напряженных побледневших губ.

На самом деле хотела спросить: «Любишь ли ты меня?» — но побоялась острого пронзающего вопроса. Этим вопросом можно убить.

Ресницы Феликса дрогнули. А у нее дрогнуло сердце от возникшей заминки. Она жадно всматривалась в лицо Ипатова-младшего, пытаясь уловить правду (отвратительную правду), прочитать ее в глазах, разгадать по едва заметной мимике лицевых мышц.

— В твоих глазах звезды. Очень близко. А звезды — это именно то, что мне нужно. Звезды меня вдохновляют, — наконец, проговорил Феликс ровным голосом.

Радмила стиснула влажные пальцы. Правду! Она хотела услышать правду! Что ей красивые, сложнопереплетенные, пропитанные розовой карамелью фразы! Да или нет — вот что она хотела услышать.

— Так да или нет?

Феликс тихо улыбнулся. Он привычно притянул ее к себе. Движением, которое выдавало в нем неистового любовника.

— Да — это слишком короткий ответ; нет — слишком неправильный. — Его дыхание согревало. — Должно быть еще какое-то слово, которое бы оказалось самым точным. Верным.

— Ты его знаешь?

— Подозреваю, что знаю.

— Ты мне его скажешь?

— Дай мне время.

Радмила смирилась. Она связалась с Феликсом, а потому не должна ждать банальных объяснений. Ее удел — намеки и полуправда. Это в лучшем случае. И месть ее будет такой же.

— Твой папа был сегодня со мной честен, как никогда, — коротко обмолвилась она, распластываясь по софе.

— Заболел, наверное. — Феликс усмехнулся и прижался к ней.

В его лице ничего не поменялось. Он по-прежнему не жаждал узнать подробности. Изгрызенную сомнениями Радмилу это явное равнодушие все больше бесило.

— Он сказал все, что обо мне думает, — продолжала она с садомазохистским блаженством в голосе.

— Не может такого быть. Если бы отец решился сказать все, что он думает, то ему бы одного вчера не хватило. Он у меня слишком много думает. А ты вернулась чересчур скоро. Пары часов ему вряд ли хватило бы для всех мыслеизлияний.

— Ну-у, тогда он сделал выборку. Очень яркую. Я тронута.

— В смысле, умом тронулась от папочкиных мыслей вслух? Понимаю.

Ипатов-младший тоже стервец! Издевается без зазрения совести! Там, где нужно быть серьезным, он становится шутом. В отличие от своего папули, который шут везде, но только не там, где все серьезно. Там — он дьявол.

— Ничего ты не понимаешь! — в сердцах воскликнула она и замолчала.

Надолго.

До утра.

9

В ее душе поселились демоны. Сомнения, меланхолии и крепнущее безумие.

Лучшего Виталий Викторович и желать бы не мог. Своего он добился. Его противник слабел на глазах, пропитываясь бессилием и страхами. Хирел и таял.

Изнемогал.

Даже жаль, что Ипатов-старший не мог насладиться плодами своей подрывной деятельности. С их последней встречи в ресторане он не давал о себе знать. Ни малейшим проявлением.

Ей бы успокоиться. Наплевать на Ипатова-старшего и наслаждаться Ипатовым-младшим. Но в дело вступила совесть, и громко заговорил холодный разум.

Может быть, Виталий Викторович все же прав — что она не пара его сыну?

Феликс…

Ах, Феликс. Слишком много в нем такого, что ее сводит с ума. Слишком много того, что делает ее счастливой. А он, между прочим, гений. С большим будущим. У него выставка персональная через три месяца открывается.

А что она? Библиотекарша! Фи! Ни красоты, ни шарма. Сплошная серость. Прекрасные глаза не в счет. Ведь любят-то не за них.

Ну вот, опять она про любовь. А ведь любовь — это тема запретная.

Для нее.

Если она так хочет любви, надо просто взять в библиотеке с полочки зачитанные другими озабоченными дамочками любовные романчики, и учитаться ими до смерти. И не пытаться связать два глобальных явления — любовь и Феликса Ипатова — в одно целое.

Радмила вздохнула и посмотрела в окно. Шла гроза. Темная, густая, набрякшая влагой туча тяжело надвигалась с запада. Туча ползла так низко, что, казалось, обязательно должна была задеть своим лиловым брюхом последние этажи вставших на ее пути высоток.

Благодаря Феликсу она научилась подмечать красоту там, где все казалось привычным и обычным. Она теперь чаще смотрела на небо. Она стала понимать небеса.

Придет он сегодня или не придет? У него съемки. У него всегда съемки. А перерывы между съемками очень короткие. И еще работа в агентстве. А еще подготовка выставки. А еще…

Господи Боже мой, когда же наконец Феликс Ипатов ее бросит?!

Она этого ждала.

Ждала именно потому, что не хотела, чтобы это случилось.

Сумасшедшая.

Раздался далекий удар грома. Вибрирующий гул, казалось бы, всколыхнул навсегда застоявшийся тяжелый воздух. В распахнутое окно влилась прохладная струя воздуха: легкие шторки вздрогнули, заволновались; шевельнулись волосы около висков; прохладная нежность коснулась разгоряченных щек.

Со вторым ударом грома в дверях повернулся ключ. Звук был тихий, но она его услышала каким-то внутренним слухом. Сердце поменялось местами с желудком. У нее в последнее время все внутри переворачивалось, когда приходил он.

— Гроза, — сказал Феликс без всякого приветствия.

— Я ее дожидаюсь, — отозвалась Радмила также без приветствий.

Приветствия вообще вещь совершенно лишняя для тех, кто существует в собственном замкнутом мирке.

Феликс сбросил пропыленную рубашку и в одних джинсах уселся на подоконник. В руках у него был, разумеется, фотоаппарат.

На грозу они смотрели молча. Феликс сосредоточенно щелкал затвором, пытаясь поймать вспыхивающие ослепляющие молнии, запечатлевал неповторимые неустойчивые оттенки грозового полотна, которое низко растянулось над потемневшим городом; и даже, кажется, попытался сфотографировать гром. Радмиле, по крайней мере, именно так и показалось, когда вспышка фотоаппарата совпала с громовым раскатом.

Она переводила мрачные задумчивые глаза с грозы на Феликса и с Феликса на грозу. От обоих захватывало дух. Имелось что-то общее между одержимым человеком и бушующей стихией.

Она мысленно отделила свое мятежное сознание от этой реальности и посмотрела на себя со стороны. Жалкое зрелище! Тощая девица, поджавшая ноги с выступающими острыми коленками; растрепанная, неяркая, с помершими глазами, бледная, как припорошенная снегом кукла. А рядом с ней… Рядом с ней свет. Рядом с ней буря. Рядом с ней чудо.

Лучше ей уйти.

Она поднялась и отошла от окна. Феликс продолжал фотографировать. Радмила присела на софу, рядом с ней лежала сброшенная Феликсом рубашка. Она взяла ее в руки и поднесла к лицу. Чувствительных ноздрей коснулся знакомый пряно-горьковатый запах Ипатова-младшего, от которого ее сердце всегда успокаивалось. Ей были известны все ноты этого сложного будоражащего ее нервы запаха. К нему сейчас примешивался другой, слабенький, чуть сладковатый, цветочный.

Женский.

Чужой.

Радмила отложила рубашку-предательницу, покачав головой. В первый раз она, конечно, взволновалась, запаниковала, лишь совместными усилиями воли и разума сумев обуздать взбурлившую злость. И заставила себя промолчать, подавившись едкой ревностью, отравившись ей навсегда. Но это уже был не первый раз, когда одежда Феликса Ипатова пахла женскими духами…

Можно, конечно, предположить, что эти ароматы — последствия долгого пребывания Феликса в местах, пропитанных парфюмерией и косметикой: когда идет съемка, особенно для дамских журналов (а Феликс как раз делал снимки для новомодного женского журнала «Полли»), всегда царит настоящий бардак. Там не то что запахи чужие перемешаются в жуткую какофонию ароматов, там все может перемешаться: волосы с накладными ногтями, помада с тушью, трусы с сигаретами.

Объяснение, несомненно, нашлось бы (и находилось). Однако оно казалось слишком простым и очевидным. А Радмила не верила простым и очевидным объяснениям.

Любые же вопросы выглядели бы глупо. От них осталось бы противное послевкусие во рту. А от выдуманных ответов у нее бы разболелась голова — треснула бы по стыкам черепных костей.

Ее ревность теперь была ледяной сосулькой. Вросла острой, ограненной, колющей иглой прямо в сердце. Она торчала в груди и заставляла держать голову прямо.

В глазах вдруг стало темно. Свет померк потому, что Феликс, неслышно очутившийся возле нее, заслонил собой окно. Агатовые глаза смотрели на нее, болезненно проникая под кожу. Внутри у нее что-то екнуло, оборвалось и скатилось в темный тихий омут.

— Ты, моя драгоценная, наверное, еще не знаешь, что гроза на меня всегда действует весьма и весьма специфически, — произнес Ипатов вкрадчиво и потянулся к ремню на джинсах. Расстегивал он его медленно и красиво, каждое малейшее движение — завораживало. — Во мне оживают все дикарские инстинкты, когда я слышу гром и вижу молнии.

Радмила выразительно взметнула брови. Вид Ипатова-младшего без джинсов действовал на нее примерно так же, как на него — гроза. Ее ожившие «дикарские» инстинкты мгновенно заслонили сосульку-ревность. Пусть торчит и колет. Сейчас не до нее.

Черт с ней, с ревностью!

Феликс опустился перед ней на корточки и, взяв ее босую ступню, поставил к себе на колено. Его рука ласкала каждый пальчик, каждый сантиметр, постепенно поднимаясь все выше и выше, к чувствительной ямке под коленом. Его глаза не отрывались от ее лица.

Как же Феликс Ипатов сумел подробно изучить Радмилу Туманову! За столь ничтожный срок! Радмила сделала глубокий вздох. Дышалось ей с трудом.

За окном снова прокатился гром, далекий, тихий, выдохшийся. Гроза уже миновала город, и текла дальше. Пробивающееся солнце сделало удаляющуюся тучу совсем черной. На посвежевшем небе уплотнялась радуга.

— Радуга, — теряя силы и выдержку, шепнула Радмила.

Ипатов обернулся на окно, за которым высоко изгибалась живописная дуга. Радмила нарочно сказала ему о радуге. Это был как будто эксперимент.

Над своими нервами.

Она подумала, что Феликс опять немедленно схватится за фотоаппарат, позабыв про все инстинкты, кроме единственного — запечатлеть: ни один фотограф-гений-одержимый не смог бы устоять перед подобным блистающим соблазном, перед такой редкой живой красотой. Ипатов просто обязан был схватиться фотоаппарат.

— Красиво, — признал он спустя секунду после пристального созерцания, — но она не последняя радуга в моей жизни. — Феликс обернулся к Радмиле и неуловимым движением ловко опрокинул ее на софу, прижимая своим теплым крепким телом к прохладному покрывалу.

«А может, все будет хорошо?» — сверкнула у нее последняя мысль перед тем, как ум зашел за разум и отключился, уступив место сплошным диким инстинктам.

* * *

Мир в субботнее утро может быть светлым или бледным, красочным или тусклым. А может быть сверкающим — это когда открываешь глаза и сразу зажмуриваешься, потому что весь солнечный свет устремляется тебе в зрачки. И даже сквозь закрытые веки этот дивный свет виднеется. Но мир становится сверкающим только в том случае, если смотреть на него глазами, наполненными любовью. Любовь — вот та линза, которая притягивает свет.

Радмила полностью осознала, что любит Феликса Ипатова до умопомешательства, через три часа после того, как ушла гроза. Было очень тихо, сумеречно, даже зябко. Успокоившаяся кровь чуть замедлила свой бег и, остывшая, чуть грела.

Мысль о настоящей, первой и единственной любви обрисовалась в голове совершенно неожиданно — будто вынырнула откуда-то из темной непроницаемой глубины. Четкая, ясная, резко очерченная.

«Я его люблю».

До этого у нее имелись всяческие сомнения, множащиеся и перевивающиеся в клубок, загораживавшие эту простую истину. Если бы ее спросили еще накануне, любит ли она Феликса Ипатова, то она бы честно не ответила. Начала бы изворачиваться, утверждая, что он ей сильно нравится, что она им восхищается, что он — необыкновенная личность-магнит и так далее, так далее. Теперь же на тот же самый вопрос она сказала бы правду.

«Я его люблю».

От этого внутренний сумбур рассеялся сам собой. Из души ушло все ненужное, мелочное, второстепенное. Теперь там стало мирно и светло. Как в раю.

Она, проснувшись с утра, лежала тихо-тихо и прислушивалась к себе: что там в ней, обновленной, происходит. Феликса рядом не было. Может быть, он уже ушел, а может быть, сидит на кухне и перелистывает старые журналы, что обнаружил недавно у нее в кладовке. Но его отсутствие никоим образом не сказывалось на ее самочувствии.

Она была просто счастлива.

И когда из прихожей раздался звонок мобильного телефона Ипатова, она продолжала ощущать себя счастливой до безобразия.

Наличие телефона указывало, что Феликс действительно никуда не ушел и находится на кухне. Он взял трубку и принялся приглушенно с кем-то разговаривать.

И тут черт дернул ее подняться. Какая-то сатанинская булавка кольнула в голове, посылая импульс к действию. Радмила встала с кровати и на цыпочках прошла через всю комнату. Для себя самой она тут же нашла оправдание: дескать, она пошла в сторону приоткрытой двери, чтобы взять валявшийся махровый халат (который она надевала раз или два в год). Однако в глубине души она отдавала себе отчет, что встала только для того, чтобы услышать, о чем Феликс разговаривает по телефону.

И она услышала.

— …да, папа, так и будет. Я никогда ничего ей не обещал. Да, она девушка чудесная, и глаза у нее великолепные, хотя я видел и более прекрасные очи, ты знаешь, о ком я говорю…

Радмила оперлась слабеющей рукой о косяк. Ее вдруг стало тошнить. Горечь парализовала горло.

— …но это все, что у нее имеется. Лично для меня этого — маловато… Я не вижу души, не чувствую ее, а так дело не пойдет. У меня есть с кем сравнить эту самую Леди Хаос, и сравнение это будет явно не в ее пользу, и уж тем более не в пользу ангелов…

Леди хаос.

Ангелы.

Невидимая рука невидимого мясника заживо освежевала сердце. Счастье вытекло оттуда тонкой струйкой.

— …нет-нет, папа. Ты же меня знаешь. Кое в чем наши мнения с тобой совпадают. И особенно в отношении Леди Хаос. Да… Да… Хорошо, что ты позаботился о самом неприятном. Низкий тебе поклон, папуля. Ты избавил меня от ненужных объяснений. Мое сердце холодно и твердо, как твое, и ничто его не тронет. Но это было забавно…

Феликс дал отбой и обернулся на шорох. Радмила стояла в дверях и смотрела на него остекленевшими глазами. Было что-то жуткое в этих остановившихся глазах.

— Я все слышала, — четко, по слогам проговорила она. Голос у нее не дрожал, но казался совершенно чужим, замороженным. — Все-все. И ничего говорить мне не надо. Сейчас ты соберешь все свои вещи и уйдешь отсюда на-все-гда. И не вздумай тут забыть какую-нибудь мелочь: забрать ее ты уже не сможешь…

Свинцовые слова гулко падали в воцарившейся тишине. Падали и разлетались.

Феликс вечность глядел на нее, и лицо его постепенно каменело. Губы его дернулись, словно с них стремилось сорваться какое-то слово, но ничего не было произнесено. Темные агаты стали чужими и такими холодными, точно они и в самом деле были камнями.

Радмила с трудом могла смотреть на его изменившееся лицо. Но заставила себя продолжить.

— Я никогда не просила тебя быть со мной, и я не понимала, почему ты остаешься. Что ж, теперь я поняла. Для тебя это было забавно. Вы с папой совершенно одинаковы…

Она осеклась. Свинцовые слова кончились… Воспользовавшись паузой Феликс молча прошел мимо нее и принялся собирать вещи. Их было совсем немного. Радмила опустилась на пол и закрыла глаза руками, прислушиваясь к его шагам.

Счастье. Сколь мало времени она побыла по-настоящему счастливой.

Что-то металлическое звякнуло возле нее. Она подняла голову: это Ипатов бросил ей ключи.

— Все твои измышления — бред закомплексованной идиотки. И я не буду перед такой оправдываться, — произнес он ровно и бесцветно. Он смотрел куда-то в параллельный мир. — Не буду потому, что это унизительно. И бесполезно. Для меня. Если ты позволяешь себе делать выводы на основании подслушанных тайком телефонных разговоров, значит, ты мне никогда не доверяла. Значит, ты меня не понимала. Значит, ты меня не любила. Как, впрочем, и себя. — На секунду агатовые глаза, безучастные и неживые, остановились на ней. — Ты, заслонившаяся от мира комплексами, свившая в этих комплексах уютное гнездышко, будешь до тех пор несчастной, пока не начнешь жить адекватно. Пока не раскроешь свои прекрасные глаза по-настоящему. Я думал, что смог разрушить хотя бы часть твоих железобетонных бастионов. Оказалось, что нет. Тебе просто нравится быть несчастной. И я не могу оставаться с женщиной, которая так ненавидит всех и вся. Видит бог, я пытался. Прощай.

Когда уходит счастье, оно закрывает за собой дверь бесшумно…

10

«Если разрезать этот последний кусок пополам, то получится не одна, а целых две звезды. А в целом — семьдесят четыре штуки. Неплохо. Из полутора метров шелкового платья получается семьдесят четыре звезды. Что и следовало доказать».

Кому только?

Печальный короткий смешок.

Радмила сделала последний взмах ножницами и, откинувшись к стене, утомленно рассматривала поле своей деятельности. Все ближайшее пространство вокруг нее было усеяно шелковым звездами разных размеров цвета аквамарин. Платья, подаренного Феликсом Ипатовым, больше не существовало. Оно превратилось в созвездие.

Не существовало больше ничего, что имело к Ипатову хоть какое-то отношение: чашка, из которой он пил чай — разбита; кусок мыла, которым он мыл руки — спущен в унитаз; ручка, которой он делал пометки — вышвырнута с балкона; щетка, которой он чистил обувь — выброшена в мусорное ведро. Даже брелок для ключей, забавный пудель, который болтался на его связке и который ей так нравился, был безжалостно уничтожен. Камень, драгоценный аквамарин, она отнесла в ломбард… Потом забрала обратно и спрятала далеко-далеко. От себя. И заставила забыть то место, куда положила.

За неделю, проведенную в одиночестве, она методично и целенаправленно избавлялась от любых напоминаний об Ипатове. Платье стало завершающим аккордом в этом продуманном разрушительстве. Однако, чтобы уничтожить наряд, потребовались все ее душевные силы. Целых семь дней она смотрела на него отчаянными глазами, не решаясь прикоснуться. Целых семь дней она каждый день надевала его и долгие минуты изучала себя в зеркале. Целых семь дней она готовилась к тому, чтобы навсегда отказаться от счастья.

Теперь она свободна.

Теперь она точно такая же, какой была до встречи с Феликсом Ипатовым, и снаружи, и изнутри. И такой она останется до конца жизни: ничто и никто теперь ее не изменит. Ни у кого повторного чуда не получится.

Это была ее страшная месть.

Самой себе.

Когда уходил Феликс, она его ненавидела, как должна ненавидеть любая оскорбленная до смерти женщина. Теперь же она возненавидела себя. Люто. До судорог. До тошноты. Возненавидела после того, как увидела выставленный в газетном киоске последний номер одной глянцевой желтой газетенки.

Аршинный заголовок на первой полосе кричал на весь мир: «Леди Хаос отказали!!! Ангелы рукоплещут Феликсу Ипатову».

Далее шел захлебывающийся чувствами текст: «Известный фотограф Феликс Ипатов отклонил кандидатуру скандальной блондинки-фотомодели для участия в самом громком своем проекте „Ангелы на земле“. Не секрет, что именно под таким названием должна вскоре состояться персональная выставка этого талантливого фотохудожника, которого все в городе за глаза называют просто и непритязательно „Гений объектива“. На выставке будут представлены разнообразные женские черно-белые портреты-фотографии, сделанные гениальным Ипатовым. У героини каждой фотографии будет свой ангельский чин.

Как стало известно автору статьи из конфиденциальных источников, Ната Макарова, более известная публике как Леди Хаос, рассчитывала с помощью этой разрекламированной и многообещающей выставки вернуть себе былую популярность. С агентством „Триколор“, который является организатором выставки, якобы велелись долгие переговоры об ее участии, и что в ангельской иерархии Ната рассчитывала ни больше ни меньше как на чин серафима.

Однако Господь Бог Феликс Ипатов, видимо, нашел, что Леди Хаос, „засветившаяся“ год назад в некрасивой истории с наркотиками, никак не может претендовать на титул ангела на земле, и наотрез отказался работать с красавицей-блондинкой, за спиной у которой вовсе не крылья, а — большие люди и череда громких скандалов. Генеральный директор агентства „Триколор“ и по совместительству отец фотографа — Виталий Ипатов — на днях лично подтвердил информацию об отказе. Так что место серафима пока остается вакантным. И неизвестно, кто его займет…»

Радмила не смогла дочитать эту статью до конца: солнце погасло.

До этой заметки мир еще продолжал быть для нее светлым, хотя глаза и отказывались на него смотреть. После статьи — все погрузилось во мрак.

Абсолютный мрак — это и есть смерть.

Она стала ходячим трупом, у которого внутри все обуглилось. Она сама себя сожгла. Те слова, что она тогда в малодушной истерике кидала молчавшему Феликсу, были напалмом, который спалил душу, сердце и…

…любовь.

Ничего не осталось внутри. И надо, чтобы ничего не оставалось снаружи. Именно поэтому любые напоминания о Феликсе Ипатове надлежало уничтожить.

Смерть так смерть.

Дни сделались точно такими же, какими они были всю ее жизнь до него: длинными-длинными, тусклыми-тусклыми, беспросветными, ничем не заполненные. День-ночь, день-ночь. И ничего более.

Она перестала смотреть на небо. Она забыла, что такое красота. А звезды… Звезды теперь были только тряпичными.

Осень для Радмилы наступила незаметно, но совершенно своевременно. Ей очень требовалась осень. Ей требовались дожди, ей требовалась влага, чтобы хоть что-то могло плакать — своих собственных слез у нее не нашлось. Пусть уж вместо нее плачет шальной дождь. Она пыталась гулять по промокшим улицам, тоже промокшая и продрогшая, нарочно оставляя зонт дома. И тогда ее щеки были мокрыми, как будто по ним текли слезы. Те самые, невыплаканные ей самой.

Однако после пяти прогулок Радмила отказалась от этих промозглых променадов. Как-то так получалось, что какими бы маршрутами она ни шла, куда бы ни сворачивала, по каким бы улицам ни блуждала, она неизменно оказывалась перед гигантским многоэтажным зданием, в котором находился офис «Триколора». Глаза ее отсчитывали тринадцать этажей, мгновение смотрели на зеркальные стекла, а после она трусливо убегала, не оглядываясь, пряча лицо в шарф, задыхаясь и хрипя.

Бежала, как преступница, — куда глаза глядят.

* * *

Дождь.

С прошлого вечера и весь сегодняшний день. На улице — сплошь потоки воды, в разлившихся гигантских лужах — исполинские пузыри. Ветер рвет померкшую листву и швыряет ее в окна. На небе — свинец. Небо тяжелое и студеное, готовое обрушиться в любой момент.

Пусть же скорее рушится.

Радмила отвела глаза от запотевшего стекла. До конца рабочего дня еще полтора часа. Но ни один из читателей не жаждал в такую погоду переступить порог библиотеки. Часы за спиной равнодушно отсчитывают минуты абсолютного безделья, которое так портит душу.

Она встала и прошлась по пустому помещению. Прильнула к стеклу и сразу отпрянула — уж слишком холодным оно оказалось. А в ней и так мертвенного холода предостаточно.

Вдалеке стукнула входная дверь. Неужели все же кто-то отважился забежать сюда по такой погоде? Радмила поспешно уселась на свое рабочее место.

Ипатов-старший в развевающемся черном плаще появился в раскрытых дверях, подобно дьяволу из преисподней. Для пущего готического эффекта требовался хладный сквозящий холод, который бы затушил горящие свечи при появлении страшного черного человека.

Лицо его было настолько чеканным и мрачным, что Радмила без всяких дополнительных готических эффектов тихо сползла вниз по стулу и прикипела к его потертой обивке онемевшей задницей.

Агатовые, смертельно-опасные глаза Виталия Викторовича быстро обежали залу, не задерживаясь на книгах, и вонзились в съежившуюся библиотекаршу.

Поначалу он ее не узнал. В последнюю их встречу ее глаза еще сверкали, лицо было оформлено по всем правилам макияжа и жило особенной жизнью, улыбалось, светилось изнутри. Бледная же кикимора с погасшими очами и паклей, стянутой на затылке лохматой резинкой, очень мало напоминала знаменитое «лицо» фирмы «ОптикЛайф», и чьи ангельские глаза по-прежнему искушали и завлекали всех и вся с рекламных проспектов.

Может быть, Виталий Викторович и покоробился внутренне от этого видимого безобразия, но лицо его осталось неизменно-чеканным.

Он молча обогнул библиотекарскую стойку и с силой выдернул Радмилу из ее укрытия.

— Ой, — вывалилось из Радмилы испуганное междометие, и она прикусила себе язык.

Это был жуткий сон. Виталий Викторович молча волок ее к выходу. Пока она сражалась за право сделать самой шаг и выдавить из себя протест, он успел затолкать ее в свой заляпанный грязью по самую крышу «Мерседес». Автомобиль рванул с места.

— Что вы делаете? — наконец запоздало удалось возопить ей, когда дома стали проноситься за стеклом с космической скоростью.

— Спасаю своего сына, — коротко ответил Виталий Викторович, не отрывая глаз от дороги.

— Не вижу логики. — Радмила уставилась на него, не подозревая, каким удивительным аквамариновым светом вдруг вспыхнули ее умершие глаза. Тем самым особым дивным светом, который однажды свел с ума Ипатовых, и младшего, и старшего.

— Я тоже.

— Меня уволят, — робко заметила она, всерьез напуганная тоном его голоса.

— Хорошо. — Ипатов смотрел на дорогу.

— Мне нечем будет заплатить за квартиру.

— Еще лучше. — Ипатов смотрел на дорогу.

— Я умру с голоду.

— Восхитительно. — Ипатов смотрел на дорогу.

Она замолкла и тоже принялась смотреть на дорогу. Но ничего не видела. Ее глаза натыкались лишь на нечто непроницаемо-серое. Она тихонько вздохнула, и тут раздался визг тормозов. «Мерседес» вдруг резко вильнул и остановился. Радмила повисла на ремне безопасности.

— Что та?.. — начала она и осеклась, когда вдруг увидела лик повернувшегося к ней Виталия Викторовича. То было лицо, целиком вылепленное из ярости и черного бешенства. Ипатов-старший протянул к ней скрюченные руки, как будто хотел ее удушить. Но пересилил себя, и его руки упали на руль.

— Я всегда знал, что он когда-нибудь потеряет голову из-за женщины. — Голос Виталия Викторовича оказался болезненно глух. — Из-за красивой, обворожительной, загадочной женщины. Из-за сильфиды. Но мне даже в самом страшном кошмаре не могло присниться, что его крышу снесет из-за вас. — Ипатов криво усмехнулся, и в этой асимметричной усмешке сконцентрировалась вся душевная горечь. — ВАС. Глазастика чертова! Согласен, вы чрезвычайно умны и остры на язык. Это возбуждает. И низ, и верх. У вас умопомрачительные глазки. Но ведь вы же отнюдь не сильфида. Вы… вы черт знает что такое! И не спорьте. — Виталий Викторович зловеще блеснул глазами, когда она невольно открыла рот. — С вами интересно, с вами легко. Говорю это, руководствуясь собственными впечатлениями. Феликс, несомненно, нашел в вас много привлекательного чисто по-человечески. После зацикленных на себе фотомоделей он имел право отдохнуть душой в вашем обществе. Я его даже одно время поощрял…

Радмила таращила глаза и хватала ртом воздух. Слова Виталия Викторовича вгрызались в ее мозг, как зубья ковша бульдозера.

— Я смотрел на ваши с ним, так сказать, романтические отношения сквозь пальцы, — продолжал Ипатов, голос его сделался совсем глухим. — И не вмешивался. Ну, почти не вмешивался. Скорее, развлекался, ибо вы, Радмила, очень годитесь для этого. Мне тоже, знаете ли, после эгоисток и отменных стерв, что каждый день толкутся у порога агентства и вешаются из-за каждого угла на шею, иногда хочется чего-то хорошего. Кого-то хорошего. — Ипатов-старший кинул на нее фантастический взгляд, от которого она размякла изнутри. — Но я считал, что между вами и Феликсом все закончится само собой. Что ваши романтические отношения сойдут на «нет», как всегда это бывает между людьми, которые стоят на разных общественных ярусах, у кого разные вкусы и разные пристрастия…

Дымчатая грусть, похожая на сожаление, заполнила его глаза. Виталий Викторович казался очень усталым.

— Да, я пытался чуть-чуть ускорить этот естественный процесс, потому что Феликсу сейчас, как никогда, надо серьезно заниматься своей карьерой. Однако все пошло наперекосяк. Из-за вас! Не знаю, что там между вами произошло, но, после того, как Феликс с вами расстался, он как будто умер. У него же выставка!!! — Виталий Викторович в сердцах хлопнул кулаком по клаксону, и тот протяжно взвыл, вторя тоскливым тонам ипатовского голоса. — И это, как выяснилось, еще полбеды. Я наблюдал за Феликсом. Иногда мне кажется, что он не хочет жить…

— Что-о?! — вскинулась Радмила, отмерев.

— Я застал его сегодня смотрящим в окно, — тихо-тихо проговорил Виталий Викторович. — В окно 13 этажа! Он смотрел в него с таким видом, как будто раздумывал, что надеть на ноги, прежде чем шагнуть из него. И ведь он может это сделать. — Голос старшего Ипатова вновь отравила горечь. — И если с Феликсом что-нибудь случится по вашей вине, жить вы не будете. Это я вам обещаю.

Радмила поверила каждому его слову. И особенно последним.

— Почему вы считаете, что во всем виновата я? — Она вдруг поняла, что пальцы у нее стали влажными и ледяными.

— Разумеется, вы. — Виталий Викторович вновь завел мотор, и «Мерседес» на этот раз мягко соскользнул с места. — Ни одна женщина в этом городе не может свести с ума такого человека, как Феликс. Для этого надо быть черт знаем чем. То есть вами.

— Никак не могу понять, вы мне льстите, что ли?

— Я говорю правду. Жестокую, горькую, не-вы-но-си-мую правду!

— Для вас, разумеется?

— Разумеется!

Ненастье со злобой било в тонированные стекла — уставшие «дворники» не справлялись со своей задачей, и серые струйки дождливой воды весело бежали вниз наперегонки, прокладывая извилистые дорожки.

— …я далеко не красавица. Я лишена лоска и шарма. Я не умею красиво улыбаться и достойно флиртовать, как того требует оголтелый гламур, — после молчания, как бы самой себе, негромко сказала Радмила и хотела остановиться. Надо было остановиться, но ее голос сам по себе внезапно набрал силу и высоту. — Я не знаю, что делать со своими волосами. Я не умею грамотно хлопать накрашенными ресничками. Признаться, я даже красить их толком не умею. У меня не получается быть обворожительной тогда, когда мне этого совсем не хочется. И я не бываю обворожительной тогда, когда мне этого хочется. И вы серьезно считаете, что из-за меня, Радмилы Тумановой, этакой пипы суринамской, «Гений объектива», знаменитый и суперталантливый Феликс Ипатов, человек с большим будущим, может элементарно свихнуться?

— Увы, — низким голосом Ипатова-старшего говорило вселенское отчаяние.

Вскоре «Мерседес» свернул на залитую дождем стоянку перед знакомым офисным зданием с зеркальными стеклами. Радмила ощутила страх, когда ее глаза коснулись смятенным взором заветного тринадцатого этажа.

Ей ведь вовсе не обязательно уступать Ипатову-старшему и идти за ним в треклятое агентство. Ей вовсе необязательно смотреть в беспроглядные глаза Феликса и видеть там презрение, а может быть — настоящее отвращение. И презрение, и отвращение — это правильные эмоции, которые должен испытывать Феликс Ипатов к глупой ревнивой закомплексованной идиотке Радмиле Тумановой, которая голыми руками удушила свое счастье. Она уже себя судила, вынесла себе приговор и себя казнила. Зачем снова повторять ту же мучительную казнь?

— Что конкретно вы хотите, чтобы я сделала? — Радмила с трудом подавила жестокий приступ моральной трусости.

— Я хочу, чтобы вы встретились с Феликсом и просто поговорили. — Виталий Викторович теперь казался спокойным. Он тоже посмотрел на зеркальные стекла. — Объяснились по-человечески. Не обязательно мириться, но точки над «i» расставить следует. Насколько я могу судить, вы просто порвали с ним. Именно вы. Именно в вашей непредсказуемой башке что-то взорвалось, и вы послали Феликса к черту…

Ой, как проницателен был Виталий Викторович! Радмила в одно мгновение вновь увидела перед глазами наиболее яркие отблески безобразной сцены торжества своей глупости, и покаянно опустила голову.

— …расставаться надо правильно или же… не расставаться вовсе.

— Вы действительно этого хотите? — еле слышно поинтересовалась она, проталкивая плотный комок в горле. Ком еле двигался, точно прилип к гортани.

— Я много чего хочу, — отрезал Ипатов.

— А если я не пойду сейчас с вами?

Виталий Викторович ничего не сказал, но посмотрел так, что она сразу пожалела о заданном вопросе.

Ноги у нее дрожали, когда лифт стремительно несся ввысь. Она вся дрожала при мысли, что сейчас увидит Феликса. Что же ей следует сказать? Ему? Господи, вложи правильные слова в ее глупые уста! Она должна попросить у него прощение. Не потому, что ей это надо, а потому, что это правильно. А прощать ее, кстати, вовсе необязательно.

Лифт распахнул двери. Вот, вот, сейчас, уже…

…Феликса в офисе не оказалось. Это стало неожиданностью даже для Виталия Викторовича. Когда он уезжал, его сын стоял у окна… Кукольная секретарша Светлана доверительно сообщила, что Феликс Витальевич «вышел прогуляться, и когда возвратится — даже Богу не известно».

В Виталии Викторовиче что-то сломалось. Он даже сам внешне как-то надломился, согнулся. Его выдающийся нос перестал быть выдающимся на осунувшемся лице.

— Если он с этой «прогулки» не вернется, я выброшу вас в окно, — процедил Ипатов, и, сгорбившись, потащил ее в студию.

Радмила покорно кивнула и не сделала попытки спастись бегством.

Она шагнула за Виталием Викторовичем в темную студию. Ипатов-старший, ненавидевший тьму, сразу включил свет и…

…и со всех сторон Радмила увидела себя. Стены мастерской были увешаны художественно оформленными постерами. Это были увеличенные в десятки раз ее фотографии, которые Феликс делал только для себя. Вот она в первый день съемок, облаченная в невообразимую белую декорацию, обессиленная полулежит на стуле, и лунный сет стекает по ее измученному телу. Вот она плачет, и прозрачная кристально-чистая слезинка извилисто катится по бледной щеке. От слезы как будто исходит сияние. Вот она сидит в мерцающем вечернем платье (ныне ставшем звездами) и смотрит в окно…

Ценнейший и драгоценнейший, знакомый до трепета фотоаппарат сиротливо лежал на столе, забытый будто навсегда — страшный штрих, который подчеркивал-перечеркивал многочисленные надежды и планы. У Радмилы не нашлось ни слов, ни эмоций. Она просто окостенела. Даже сердце стало твердым.

— Теперь вы понимаете, почему я утверждал, что Феликс на вас свихнулся, — жалко и косо усмехнулся Виталий Викторович, озираясь по сторонам и невольно натыкаясь повсюду на глазастый источник его бед. Была бы его воля — он бы сорвал все эти бумаженции и устроил настоящее аутодафе.

Радмила неопределенно покачала головой. Ей было так плохо, что она бы с удовольствием упала в обморок, а лучше — провалилась бы в летаргический сон и проспала тысячу лет. А потом бы проснулась, сразу состарилась и умерла.

Смотреть же сейчас на свои фото, сделанные его рукой, видеть уничтоженного Виталия Викторовича, дышать тем же воздухом, которым дышал он, против воли вспоминать то, что творилось в этих стенах с ее участием, — все это казалось выше ее сил.

А ей требовались силы, чтобы… уйти.

Отсюда.

— Насколько я понимаю, вы собираетесь сидеть здесь и ждать Феликса, — проговорила она бесцветно. Все было бесцветным.

Виталий Викторович безмолвно кивнул.

— И я должна тоже сидеть и ждать?

Виталий Викторович опять беззвучно кивнул. Радмила еще раз медленно обвела глазами стены студии. Она, счастливая, красивая и чужая, взглянула на нее с развешанных постеров. Глазам сделалось нестерпимо больно.

— Нет. — Она решительно качнула головой. В ее голосе лязгнула непоколебимость. — Я не стану тут сидеть. Я буду его ждать, но не здесь.

Она вынула из кармана связку ключей-дубликатов, которые зачем-то таскала повсюду за собой, и осторожно положила возле фотоаппарата.

— Вот. Эти ключи Феликс знает. Если он ими воспользуется, значит, ваш план удался. Если нет, то ваши и мои усилия, как и любые слова, окажутся напрасными. И точки над «i» расставлять не придется. Ни ему, ни мне. И вы нам не поможете. Никто нам не поможет.

Она повернулась и вышла. Виталий Викторович не стал ей препятствовать.

Она миновала тринадцать этажей пешком по лестнице и шагнула в дождь. Дождь заставил ее поморщиться.

Теперь она ждала солнца.

Эпилог

Когда ночь оживает? Когда в ней загорается свеча. Одна-единственная. Именно эта свеча, высоко взвившаяся, тоненькая, какая-то призрачно-прозрачная изнутри, сейчас мягко потрескивала в простом глиняном подсвечнике.

Радмила лежала и пристально глядела на ее неровный золотисто-синеватый пляшущий огонек. Она смотрела на свечу потому, что страшилась взглянуть на лежавшего рядом Феликса.

Когда она проснулась посередине ночи, он лежал с краю кровати. Она чувствовала его тепло, улавливала его дыхание, вдыхала его запах. Один-единственный вздох, и она уже летела вверх тормашками в кроличью нору, именуемую блаженством.

Она не думала, что он придет. И теперь отчаянно молчала, боясь, что он может уйти. Так же безмолвно, как и пришел.

На потолке полупрозрачные тени складывались в затейливые сумрачные орнаменты. Распадались на блики, кружились, петляли и снова свивались в бесовские знаки.

— Эта свеча — самая первая в моей коллекции, — Феликс заговорил сам. Его обветренные губы шевельнулись около ее застывшего лица, и ночь наполнилась теплом. — Когда-то ты сказала, что свечи обязательно надо сжигать. И я для начала выбрал эту — самую главную.

Для начала …

— Значит, теперь у тебя осталось всего семьсот сорок две штуки? — Ее голос, наконец, ожил, зазвенел, взмыл.

Она нашла пальцы Феликса и сжала их. Секунда, и она уже сама прижималась к его груди, могла слышать стук его сердца, частый-частый. Так часто сердце может стучать только тогда, когда любовь отыскивает в нем заветный уголок.

— Именно.

— И тебе не жаль ее?

Она посмотрела в его лицо, близкое-близкое, тщательно изученное ею на ощупь в лучшие мгновения своей жизни. Она, наверное, смогла бы его вылепить по памяти. Ее пальцы знали в этом лице каждую черточку, каждую неровность, все впадинки и все выступы. Да, она смогла бы вылепить шедевр. А лучше всего ей, наверное, удался бы ипатовский нос…

— Я сожгу их все. Зачем мне свечи, если у меня есть звезды? Звезды в твоих глазах?

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Фелиция Флакс
Зеркало души

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эпилог