Юрий Бурносов

НОВАЯ СИБИРЬ

Посвящается Касе (кэпу «Шквала-7»).

Причина гибели цивилизаций — не убийство, а самоубийство.

Арнольд Тойнби

…и лешие будут перекликаться один с другим…

Книга пророка Исаии (34:14)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Лучшие свойства нашей природы, подобные нежному пушку на плодах, можно сохранить только самым бережным обращением. А мы отнюдь не бережны ни друг к другу, ни к самим себе.

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

Правее по курсу на воде покачивался труп. Почти голый мужчина, толстый, плавающий лицом вверх, раскинув руки и ноги наподобие морской звезды.

Антон поморщился. Так получилось, что за все свои двадцать восемь лет он никогда не видел близко покойника. Из родных никто не умирал, а если и умирал, то в каких-то далеких городах и столь же далекие родственники. Тот случай, когда неприезд на похороны всем понятен.

Зато в последние три дня Антон насмотрелся на трупы в самых разных видах. И на истлевшие остовы, скалящиеся из руин и автомобильных окошек. И на только что убитых людей, истекающих кровью и дергающихся, скуля, в предсмертных конвульсиях. И на такие вот тела в начальной стадии разложения…

— А вон рыба, — задумчиво произнес сидевший на корме негр, глядя в зелено-голубую воду Обского моря.

— Это лещ, — сказал Антон, отворачиваясь от покойника и энергично орудуя веслом.

Весло было хорошее, из алюминия, с пластиковой лопастью. Он подобрал его у эллинга, разглядев под обломками разрушившегося строения. Рядом валялся хороший планшетник в пластиковом чехле, выглядевший почти как новенький, только грязный. Разумеется, он не работал. А вот весло — работает.

— Лещ, — повторил негр.

— В прошлом году… тьфу ты… короче, говорили, что нельзя их есть. Вроде как у них описторхоз.

— А что такое описторхоз?

Негр говорил по-русски с легким забавным акцентом, словно инопланетяне в дублированной версии «Звездных войн». «Рьиба», «опьисторхоз».

— Глист. Живет в такой вот рыбе, а если ее съесть, поражает печень и поджелудочную железу, — мрачно ответила за Антона Лариса. Она тоже гребла, но не веслом, а длинной узкой доской. Антон подумал было, что нужно бы поменяться с девушкой, но не стал. Уж больно удобное было весло. Да и остров Тайвань понемногу приближался. — Я не знаю, может, с тех пор уже и нет никакого описторхоза. А если и есть, все равно нам придется их есть.

— Стихи, — улыбнулся негр.

— Вот такие вот стихи… Жарить и варить подольше, наверное, надо.

Обское море изрядно обмелело — наверное, где-то подтекала плотина Новосибирской ГЭС. Построили ее в конце пятидесятых, потом ремонтировали, конечно, латали, но с тех-то пор черт знает сколько времени прошло без ухода…

Антон посмотрел в сторону береговой полосы, где из-за верхушек сосен проглядывали корпуса домов Шлюза. Наверное, кто-то сейчас за ними оттуда наблюдает. Те счастливчики, кто успел разжиться годными биноклями или телескопами… А может, и никто не наблюдает вовсе. У людей другие заботы: найти жратву, одежду, оружие, а не пялиться на идиотов, которые зачем-то плывут к острову Тайвань на самодельном плоту. Прямо «Приключения Гекльберри Финна», мать его. Гек и негр Джим плывут по Миссисипи. Они же вроде по Миссисипи плыли?

— Давайте я помогу, — сказал негр, вставая с корточек и протягивая руку к Ларисе.

Плотик опасно закачался, Антон крикнул:

— Да сиди ты уже!

Негр пожал плечами и поплотнее укутался в кусок пластиковой накидки. Налетавший порывами ветерок был ощутимо холодноват.

— Только не нужно кричать, — дружелюбным тоном попросил он. — К тому же я физически подготовлен куда лучше вас. Я же спортсмен, футболист.

— Ёлки… — Антон едва не упустил весло, потому что до него дошло, кто такой этот негр. — А я-то смотрю… «Принц» Мбеле? Нападающий «Сибири»? Из Камеруна?!

— Вы болельщик? — осклабился камерунец.

— С детства! Слушай, а я и не думал никогда, что вот так вот… Нет, это надо же! — продолжал удивляться Антон. — На одном плоту…

— Нас сносит, — все так же мрачно заметила девушка. — Греби давай.

Действительно, плотик, собранный из остова легкой яхты-катамарана и дощатых разъезжающихся щитов, дрейфовал вправо.

Идея использовать катамаран принадлежала Антону — когда-то он провел незабываемые выходные в обществе бойкой девушки-серфингистки. Она затащила его в яхт-клуб, познакомила с ребятами, которые в то время ходили на катамаране класса «Торнадо». Одного из них, которого все звали «Кэп», Антон очень хорошо запомнил. Загорелый до черноты, Кэп был молчаливым и медлительным с виду. Симпатичные девчонки, которые заглядывали в яхт-клуб с пляжа, весело здоровались с яхтсменами и просили Кэпа не забыть про них, когда он спустит судно на воду. Кэп только улыбался и продолжал что-то прикручивать и подкрашивать. Антон прочитал на белоснежной лапе катамарана название «Шквал-7» и с любопытством спросил — не страшно с таким-то названием? Кэп усмехнулся и неожиданно рассказал, что «Шквал» уже вторую жизнь проживает, они с друзьями в яхт-клубе выцыганили старый заброшенный остов катамарана и своими силами восстановили его.

Мачту заказывали черт-те где, а паруса вообще купили у какого-то голландского яхтсмена. Пришлось одному товарищу, который в Голландии по контракту работал, тащить багажом эти паруса аж до Новосибирска. А как только отправились в первую дальнюю ходку, до Завьялово, так сразу боевое крещение прошли. Туда-то шли ровно, правда попали в полный штиль, часа два вообще толкали вручную, благо там мель, но на дне — как раз деревня затопленная, чуть ноги не поломали. А вот обратно пришлось идти в шторм. Порвали и тент, натянутый между лапами, и стаксель, но дошли. После этих рассказов Антон другими глазами посмотрел на «Шквал» и на Кэпа. С виду катамаран не производил впечатления серьезного судна, но Антон накрепко запомнил, что устройство катамарана предполагает его непотопляемость, а материалы, из которого он сделан — дюралевые балки и лапы-корпуса из стеклопластика, — практически не поддаются износу. Антон еще раз убедился в этом, когда они нашли остов «Шквала». Конечно, краска за годы с него слезла, но сама конструкция выглядела вполне крепкой…

Антон принялся усиленно грести, продолжая спрашивать:

— А ты-то как сюда угодил?

— В Академгородок? Господин Былинников пригласил на день рождения. Как это говорится — «свадебный генералиссимус», да?

— Генерал.

— Да-да, точно, генерал. Я не отказался — я люблю, когда весело и много людей. И еще люблю покушать. К тому же я все равно травмирован, растяжение связок, можно было позволить себе немного отдохнуть. Тренер был не против.

— Вот и отдохнул.

— Мда… — печально покивал Принц, видимо, вспоминая, чем в результате закончилось празднование.

— А чего сразу не сказал?

— О чем? Что я футболист? А вы не спрашивали. К тому же какая теперь разница?

«В самом деле, — подумал Антон, — какая теперь разница…» Футбольного клуба «Сибирь» больше нет, на стадионе «Спартак», небось, трава по колено и деревья растут, трибуны обвалились… Ёлки, а если во время всего этого там был матч? Тысячи людей очнулись в одном месте, истерика… Антон попытался вспомнить календарь сезона: с кем там планировалась очередная встреча в премьер-лиге, с «Зенитом»? Или с лидером, с брянским «Динамо»? Вспомнить не получилось, Антон потряс головой. Лучше не задумываться, на фиг.

— Перекур, — сказала Лариса.

Положив доску на плот, она поднялась с колен и всмотрелась в приближающийся остров. Течение изменилось, и теперь их помаленьку тащило прямо к Тайваню.

От полицейской формы у девушки остались только портупея, на которой болтались кобура с пистолетом, дубинка-демократизатор и наручники в чехле. Пистолет, понятное дело, сдох, а вот с дубинкой ничего случиться и не могло. Одета Лариса была так же, как и Антон с Принцем: в синтетическую камуфляжную куртку и широкие штаны, прихваченные в не до конца разграбленном магазинчике «Рыболов» на Морском проспекте. На ногах — резиновые сапоги. Кроме одежды и обуви, им досталось лишь несколько ржавых рыболовных крючков, леска, три сильно поржавевших — низкокачественная китайская сталь, что поделать, — ножа и чудом найденные в завале нейлоновые рюкзаки и палатка. Магазинчик кто-то качественно раскулачил, забрав все более-менее толковое, в том числе спальные мешки.

В продуктовом «Экономе» тоже все было растащено и разбросано. Да и выжило-то продуктов минимальное количество. Это подтверждало мысль о том, что времени прошло очень и очень много.

За кассой сидел скелет кассирши в истлевшем белом халате с неуместно ярким в такой обстановке бейджем. Почему умерла — бог ее ведает. Трупов вообще попадалось больше, чем следовало. Оно понятно, в машинах, к примеру, сидели те, кто во время — ну как его назвать? События? — куда-то ехали и элементарно попали в дорожно-транспортное происшествие. Судя по множеству обгорелых руин, в домах бушевали пожары, там тоже кто-то погиб…

Решать эти загадки Антон не брался, потому что не видел смысла. Важнее было найти пожрать.

В «Экономе» набрали соли, перца, пряностей — с ними, как верно заметила Лариса, можно любую дрянь сожрать. Несколько пачек концентратов, которые каким-то чудом убереглись от грызунов: порошковая картошка, овсяные хлопья, макароны. Окаменевший сахар, чай. Спички — слава аллаху, их оказалось предостаточно, и не все коробки отсырели. Вода в бутылках, хотя воду, как думалось Антону, можно было смело пить из любой речки или лужи — производство и канализация давно не работали, загаживать окружающую среду было нечем. Взяли немного консервов, стараясь выбирать не вздувшиеся банки. Хотя, наверное, отрава, пусть даже большую часть года температуры в Новосибирске низкие. Уцелевшие сигареты, ясное дело. Добыли и спиртного, раскопав среди руин и мусора шесть бутылок водки и две — коньяка. С виду, с ними было все в порядке, что внутри — пока не пробовали.

Помимо их компании, поисками еды занимались еще две небольшие группки. В одной два мужика примерно лет по сорок, в другой — старуха, мальчик лет десяти и пара совершенно расклеившихся теток, то и дело начинавших плакать в унисон. Враждебности никто не проявлял, но и заговорить не пытался.

В большие магазины — ТЦ, «Золотую рощу», «Городок» — они даже не пошли. Там явно все было уже украдено до них, а в ТЦ, где теоретически должно было прийти в себя множество посетителей, вообще, наверное, творился ад.

Ада и вокруг хватало. Зачем его искать специально?

В рестораны тоже не полезли, хотя «Т. Б. К. Лонж» был рядом. В ресторанах запас продуктов долгого хранения невелик. Это уже потом Антон сообразил, что там могло найтись приличное спиртное типа вискаря, который с годами хуже не становится. А ведь в новом прекрасном мире бухло рано или поздно станет претендовать на роль твердой валюты…

Как бы там ни было, сейчас они плыли к Тайваню, оставив позади магазины и прочие обломки цивилизации.

— Как думаешь, там никого? — поинтересовался Антон, вслед за Ларисой приглядываясь к заросшему деревьями острову. Поскольку Обское море обмелело, Тайвань стал побольше и, если можно так выразиться, поуютнее.

— Вроде никого, — отозвалась Лариса. — Надеюсь, мы первые догадались.

— Слушай… — Антон замялся. — А все эти истории? Ну, про подземный ход с острова, который военные построили…

— Ага, ты еще про ползающие грибы вспомни, — коротко улыбнулась Лариса.

— Какие грибы? — удивился камерунец.

— Про Тайвань периодически всякие страшилки рассказывают, — пояснил Антон. — Что там живут грибы-мутанты, которые по острову ползают туда-сюда. Или что там было что-то ракетно-стратегическое и еще в советское время туда построили туннель, через который военная техника может ездить, а потом этот туннель вроде как перекрыли и затопили.

— Да ладно? — не поверил Принц.

— Ничего не ладно, — загорячился Антон, — у меня парень был знакомый, диггер, он все подземные катакомбы под Академом облазил. Разве что не жил там. Так он говорил, что знает людей, которые в семидесятые еще ходили этим тоннелем.

— Чушь все это, — категорично заявила Лариса, вновь берясь за доску.

Антон вздохнул. Подумал, что про туннель с военной техникой под Бердским шоссе и про укрепленные бункеры, похожие на «бомбари» с запасами сухпайка, теплой одеждой, противогазами под одним из магазинов и на Морском, пожалуй, не стоит рассказывать. Засмеёт. Хотя никто из них сейчас не отказался бы найти такой бункер.

Покачиваясь и скрипя, плотик уверенно двигался к острову, и минут через десять Антон спрыгнул на мелководье и потащил плавсредство на берег, ухватив за веревочную петлю.

Привязав плот к коряге, они огляделись. На острове было тихо и, кажется, совершенно безлюдно. А потом где-то очень далеко, там, откуда они приплыли, простучала автоматная очередь.

Антон Кочкарев, он же клоун Мотя, очень хорошо запомнил то, что происходило перед… Он даже не знал, как это назвать. Допустим, перед катаклизмом.

Во дворе коттеджа господина Былинникова на Золотодолинской улице вовсю шумел праздник. Из огромных колонок орали очередные безголосые дуры, примерно такие же дуры, включая именинницу — супругу Былинникова — плясали. Мужской контингент в основном пил и закусывал.

«Впрочем, эти тоже нажрутся и станут плясать, никуда не денутся», — подумал Антон, не в первый раз работающий на таких праздниках.

Там был даже негр, знакомый какой-то с виду. Диджей, что ли. Где-то Антон его видел.

Антона, собственно, с профессиональной точки зрения интересовали только дети — именно их клоун обязан развлекать, но дети тут были под стать родителям. Те, что постарше, кучковались, с банками пива в руках. Те, что помладше, возились с коммуникаторами или карманными игровыми приставками, сунув в уши наушники и полностью абстрагировавшись от реальности. Совсем же мелких, с которыми работать легко и приятно, здесь не имелось, потому клоун Мотя был предоставлен самому себе.

Ему и музыкантам, черед которых еще не настал, полагался отдельный столик. Челядь Былинникова не пожадничала: ассортимент почти не отличался от того, что подали гостям, и даже в качестве выпивки стояли «Хеннесси», «Отард» и «Макаллан». Выпив коньячку и закусив жареным мясом с зеленью, Антон решительно снял большой гуттаперчевый нос и сунул в карман. Рассчитались с ним заранее, заплатили хорошо, а если работать не с кем — не его проблема.

— Вот ведь что жизнь с людьми вытворяет, — философически сказал в пространство сидящий рядом с Антоном пожилой барабанщик.

— Это вы о чем? — уточнил Антон.

— Не о чем, а о ком. О Былине. Я его еще в начале девяностых знал. Понтовался — у-у! Правда, недолго: посадили. А потом отсидел, вышел, и вот поди ж ты — депутат. Владелец заводов, газет и пароходов. А я как был лабухом, так и остался. Сенька, на басу у нас брякал, не побоялся — свалил в Европу, повертелся там и устроился. У Меладзе подыгрывал, у Стаса Михайлова… А мы вот, видишь, где.

— Да уж, — из солидарности вздохнул клоун.

Барабанщик, откинув с лица длинные седые пряди, осушил одним махом полстакана виски и заметил:

— Хотя у тебя работа совсем собачья. Прыгаешь с намазанной мордой, этих проклятых детей развлекаешь. Из цирка, что ли?

— Не из цирка, — обиженно сказал Антон. — Я вообще театральное заканчивал, работал в театре, в «Глобусе»! Играл, между прочим, и классику. Меркуцио, Вожеватов в «Бесприданнице», Тузенбах в «Трех сестрах». Мне режиссер, между прочим, будущее большое предрекал…

— А чего ты тогда, между прочим, не во МХАТе, а здесь прыгаешь у этого хлыща на именинах, а, Тузенбах? — подмигнув, спросил барабанщик. Антон развел руками:

— Того же, что и Сенька в Европе, а ты сейчас тут будешь «Владимирский централ» отстукивать.

Барабанщик громко заржал и дружески хлопнул Антона по плечу.

Дуры в динамиках сменились надрывным мужским баритоном, запевшим о тяжелой уголовной доле. Дамы потащили мужиков на медленный танец, кто-то хрипло заорал:

— Погромчее сделайте, погромчее!

Колонки взвыли так, что с ближайшей сосны в ужасе метнулась прочь наблюдавшая за людьми белочка. Барабанщик покачал головой и крикнул, потому что разговаривать было уже невозможно:

— А что это там за блюзмен сидит?

— Какой блюзмен? — не понял Антон.

— В смысле чернокожий.

— А… Не знаю. Вроде знакомый. А может, просто кажется, что знакомый…

— Да они все на одно лицо, — неполиткорректно заметил барабанщик и принялся разливать виски по стаканам. Антон потянулся за маринованным огурчиком.

А спустя минут десять приехала полиция. Два сержанта, мужик и девушка, на «форде» с «люстрой», которая предупредительно мигнула перед тем, как машина остановилась у ограды.

Музыку тут же сделали потише.

— Здравствуйте, — сурово сказала девушка, с уверенностью подходя к центральному столу. — Сержант Реденс, ОВД Советского района. На вас соседи жалуются — шумите.

Коттеджи на Золотодолинской изначально планировались для выдающихся ученых — академиков и прочих докторов наук. Долгое время именно они здесь и жили. Даже в начале века правило соблюдалось, но потом нашлись лазейки, и коттеджи среди сосен стали скупать все, у кого были деньги и связи. Нуворишей ученые не любили и старались напакостить при первой же возможности. Вот кто-то полицию вызвал, смотрит, поди, в окошко, радуется.

— Да вроде день еще, товарищ сержант, — миролюбиво произнес Былинников, поднимаясь с «царского места». — Может, с нами присядете? У супруги день рождения, сами понимаете, повод.

Сержант-мужик, переминаясь с ноги на ногу, просительно посмотрел на напарницу.

— Мы на службе, — так же сурово сказала девушка. — Пожалуйста, сделайте потише. Я понимаю, что сейчас день, но есть же какие-то рамки.

Былинников помрачнел. Он явно не любил, когда ему перечат:

— Как вы сказали, фамилие?

Депутат именно так и произнес: «фамилие».

— Реденс. Сержант Реденс. Жаловаться будете?

— Зачем жаловаться? Жалуются, знаете ли, мне. А я буду сразу принимать меры.

— Принимайте, — равнодушно произнесла девушка. — А музыку сделайте потише.

— Или что? — осклабился Былинников.

— Или…

Что хотела сказать сержант полиции, Антон уже не услышал, потому что вокруг все остановилось. А когда он открыл глаза, то увидел лес, оплетенные какими-то ползучими растениями руины праздничных столов, еще мгновение назад новенький, сверкающий стеклопакетами коттедж, теперь уже с просевшей крышей и мутными пыльными окнами, и самое страшное — разбросанные вокруг тела.

А потом начали оживать мертвецы…

Никаких разбегающихся грибов на Тайване не обнаружилось. Собственно, Антон бывал тут еще в старые времена раз восемь, и тогда грибов тоже не видел. Островок-то с ноготь был: кусты, песок да заболоченная лужа, заросшая осокой. Тут только древесные поганки могли водиться, да и те не водились. Но сейчас Антон с удивлением заметил, что есть обычные грибы! Понавырастали вовсю — вон, кажется, белый, а вон какие-то унылого облика поганцы…

Кстати, грибы можно есть. Сейчас должно интересовать всё, что можно есть.

— Это можно кушать? — с любопытством спросил камерунец, указывая носком сапога на поганку, словно читал мысли Антона. В ответ бывший клоун не удержался от замшелой шутки:

— Можно. Только умрешь.

— Это действительно нельзя кушать, молодой человек совершенно прав.

Из-за буйно разросшегося кустарника на открытое место вышел старичок. Высокий, обросший аккуратной седой бородкой, в разлезшемся ватнике, брезентовых штанах и почему-то резиновых сланцах, в которых обычно ходят в баню или на пляж.

— Та-ак… — протянула Лариса. — Значит, мы здесь не первые.

— Нет, вы здесь не первые, — с готовностью согласился старичок и приятно заулыбался. — Огурцов, Николай Филатович, член-корреспондент РАН, профессор, лауреат, и тэ пэ, и тэ дэ. Всю жизнь занимался плазменной энергетикой, то есть сферой, в нынешней ситуации абсолютно никчемной. Лучше бы я был рыбаком или охотником.

— Как вы сюда попали? — спросил Антон.

— Приплыл, естественно. Нашел байдарку и приплыл. Не мог более смотреть на эти отвратительные вещи, происходящие на берегу. Два уважаемых человека, авторы интереснейших монографий по теории ядра, дрались из-за коробки с вьетнамской лапшой. Дрались по-настоящему, насмерть… — Профессор помолчал, одергивая ватник, словно фрак на вручении Нобелевки. — А моя Света умерла. Проснулась, когда проснулись все, и почти сразу умерла. Сердце… Лекарство не помогло, видимо, вышел срок действия. Имейте в виду, молодые люди, почти все лекарства — в лучшем случае пустышка, в худшем — яд. Только самые простые, наверное, еще могут подействовать. Аспирин, анальгин, активированный уголь, некоторые антибиотики типа бициллина или пенициллина, валерьянка в таблетках да и почти все лекарственные растения в том или ином виде. Впрочем, настойки уже выдохлись, я полагаю.

— Спасибо за совет, — вежливо сказала Лариса. — А что вы собирались здесь делать?

— Да ничего, — развел руками профессор. — Надеялся побыть один. Там, — он махнул в сторону академовского берега, откуда опять застучали выстрелы, — я не выживу. Я и здесь не выживу, но хотелось бы отойти в мир иной в тишине и покое. Нет-нет, вы мне нисколько не мешаете! Я вижу, что вы вполне приличные молодые люди. Только вы, девушка, перестаньте держаться за кобуру, я же понимаю, что ваш пистолет давно уже не боеспособен. Коррозия, отсутствие смазки… По моим прикидкам — исходя из той же степени коррозии, например, или растений, выросших там, где их не было — прошло лет тридцать. Возможно, больше.

— Тридцать?!

Антон не мог в это поверить. Конечно, он понимал, что за три года внушительное дерево посередине проезжей части не вырастет, но… тридцать…

— Вы здесь точно один? — с подозрением спросила Лариса.

— Как перст, — со вздохом сказал Огурцов. — Поэтому с радостью приглашу вас к моему скромному столу.

«Скромный стол» профессора и члена-корреспондента представлял собой две банки говяжьей тушенки, пакет макаронных рожков — «их можно использовать вместо хлеба», заметил радушный хозяин, — и булькавший в примощенной на костерок кастрюле чай с травками.

— Насчет тушенки можете не беспокоиться, — авторитетно заявил Огурцов, возясь с ржавым консервным ключом. — Моя супруга… покойная супруга, знаете, от своей матери, то бишь моей тещи, унаследовала полезную запасливость. На случай войны с Китаем, как мы шутили. В кладовке всегда был ящик тушенки, ну и разное, по мелочи. А тушенка — хорошая тушенка, разумеется — при должном хранении может простоять хоть век. Я думаю, на армейских складах до сих пор хранятся сотни тонн этой тушенки, и тот, кто до этих складов доберется, сразу сделается царем и богом. Вопрос в том, как поступят военные.

Антон мягко отобрал у профессора банку, которой тот безуспешно скрежетал, и быстро вскрыл. Сразу же вкусно запахло мясом, и Антон едва удержался, чтобы не влезть в тушенку пальцами и не запихать в рот кусок покрупнее. Сглотнув слюну, он поставил банку на траву и принялся открывать вторую.

— Мы не представились, простите, — неожиданно сказала Лариса, сидевшая на поваленном деревце. — Меня зовут Лариса, Лариса Реденс. Сержант полиции.

— Фрэнсис «Принц» Мбеле, — коротко поклонившись, с достоинством произнес футболист.

— Антон Кочкарев.

— Очень приятно. Я, как вы помните, уже представился. — Профессор снял с костра кипящую кастрюлю. — Простите, Лариса, а что же ваши? В смысле, полиция? Вы пробовали связаться? Отделение на Кутателадзе…

— Сгорело, профессор.

— Сгорело, вот как… Печально. Хотя я полагаю, что все привычные нам институты в любом случае уже не действуют. Кроме, пожалуй, армии — у них на длительном хранении и техника, и, как я уже говорил, продукты, и оружие.

— Вы думаете, армия наведет порядок? — с надеждой спросил Антон.

— Я думаю, что армия разбежится, — сухо ответил Огурцов. — У солдат и офицеров есть семьи, которые остались дома. Большинство, едва очнувшись, бросилось туда. Кто-то, конечно, вернется, кто-то — нет. Доступ на уже упомянутые склады есть далеко не у всех… Армия не будет наводить порядок, молодые люди. Армия позаботится о себе, возможно — о тех, кто ей чем-то будет полезен. Например, врачи, инженеры… Садовники-огородники, разумеется… Специалист по плазменной энергетике им точно ни к чему. Лишний рот. Вы — хотя бы молодые, можете держать оружие в руках. Хотя…

Старичок с сомнением посмотрел на футболиста.

— Что? — не выдержал тот.

— Понимаете ли, как бы вам объяснить… В таких ситуациях, как сейчас, людям свойственно искать врагов. На поверхность всплывает все низменное, примитивное — страхи, предрассудки, мифы. Я не знаю причины, по которой произошло то, что произошло, но смею предположить, что если выйти на площадь и крикнуть, что во всем виноваты, скажем, евреи — найдется достаточно народу, который пойдет громить евреев. Вместо евреев можно смело подставить китайцев, военных, ученых, иеговистов, велосипедистов… Или вот вас.

— Кажется, я понял, — спокойно согласился камерунец. — Я сталкивался с этим. Когда играл за «Сибирь», бывало, на поле швыряли бананы. Меня не оскорбляло. Правда, бананы у вас плохие, вот если бы кто-то кинул хороший африканский банан…

— Да-да, я вспомнил — вы футболист. Хорошо, что всё поняли и не обиделись. Просто будьте готовы, что на вас будут обращать внимание. И я бы сказал, что чаще это внимание, к сожалению, будет отрицательным. Вы чужак, а чужаков в экстремальной обстановке не любят.

Вокруг потрескивающего костерка повисла тягостная тишина. Ее нарушил Антон, вжикнувший молнией рюкзака:

— Слушайте, у нас тут есть коньяк. Давайте, что ли, выпьем за встречу.

— Отчего бы и не выпить, — согласился профессор.

Антон наплескал коньяку в пластиковые стаканчики, найденные в том же «Экономе» и которым тоже ничего не сделалось за прошедшее время. Осторожно понюхал свой.

— Думаю, с коньяком ничего не случилось, — поощрил Огурцов и, бесшумно чокнувшись со всеми, выпил. Прислушался к ощущениям: — Да, в самом деле. Пивал я и похуже.

С коньяком дело пошло веселее. Смолотили тушенку, хрустя безвкусными окаменевшими рожками и говоря на какие-то отвлеченные темы. Затем профессор накипятил в древнем котелке воды и торжественно опустил туда щепотку заварки, из принесенной гостями. Лариса было фыркнула, что это за чай, но Огурцов строго оборвал ее, что заварка, как и прочая роскошь, типа кофе или какао, скоро исчезнет из их рациона на долгие годы. Пока снова не восстановятся транспортные сообщения и товарообмен. До тех пор придется им довольствоваться тем, чем расщедрится местная природа. С этими словами Огурцов насыпал в котелок каких-то сушеных травок.

За чаем снова вернулись к извечным вопросам: «кто виноват?» и «что делать?». Первый, правда, особо не обсуждали, хотя профессор и предположил, что виной мог стать запланированный запуск адронного коллайдера: вот, кстати, я уже и выступаю зачинщиком лозунга «Ученые виноваты!». В конце концов, что толку, даже если узнаешь, кто виноват? Надо думать о дне сегодняшнем.

— Вы, как я вижу, ждете от меня неких откровений и полезных советов, — добродушно сказал Огурцов, прихлебывая чай с сахаром. — Уверяю, я не Дельфийский оракул, да и человек сугубо кабинетный. В выживании я совершенно не разбираюсь, и те принципы возможного построения общества, о которых говорил, скорее плод моего воображения. Плюс нескольких фантастических романов, прочитанных когда-то.

— Самое дрянное, что скоро зима, — подала голос Лариса. — Продуктов нет. Топить-то и мебелью можно, да и лес везде повырастал…

— Вы правы, — согласился профессор. — Продуктов нет и не будет. Тот незначительный запас, который до сих пор сохранился в магазинах, быстро закончится. Самые предприимчивые постараются собрать урожай — самосейкой многое растет, тот же картофель, зерновые. Но и это не спасет.

— Выход?

— Каннибализм, — просто ответил Огурцов.

Антон потерял дар речи. Вот уж чего-чего, а этого Антон себе никак не мог представить. Его даже слегка замутило. Похоже, этот профессор тоже умом тронулся, не только на его жену стресс влияние оказал…

Лариса нахмурилась и шумно выдохнула, расширив ноздри, но ее опередил футболист.

— Постойте, но есть же различные звери. Я видел оленей, собак, кошек, множество птиц, — взволнованно запричитал Принц.

— Зверей более чем достаточно. Не поверите, я видел семейство обезьян. Видимо, убежали в свое время из зоопарка и каким-то образом выжили, встроились в экосистему. Лохматые, похожи на тех снежных макак, что живут в Японии на острове Хонсю. Наверное, есть и медведи, дикие свиньи… Но чем вы убьете медведя? Рогатиной? Полагаю, медведь расправится с вами куда раньше, чем вы разберетесь, как этой рогатиной правильно вертеть. Оленя тоже голыми руками не поймать. Копья, луки? Возможно, но сколько придется попотеть, чтобы научиться, во-первых, изготовлять такое оружие, а во-вторых, попадать из него хотя бы в неподвижную мишень?

— Я умею пользоваться луком, — с неприкрытой гордостью сказал Принц. — Я много гостил у бабушки в деревне, меня учили пользоваться луком мои дядюшки.

— Что, правда? — Лариса с интересом уставилась на футболиста, а Антон впервые подумал, что она, пожалуй, довольно симпатичная. Может, малость коренастая и ширококостная, но все равно симпатичная. Как говорила мама, «интересная девушка».

— Я попробую сделать лук, — пожал плечами Принц. — Нужно придумать, из чего сделать тетиву.

— Да из любого синтетического материала, — посоветовал Огурцов. — Благо этого добра осталось предостаточно и синтетика практически не портится. Вот когда вспомним, что ругали ее, требовали натуральных материалов… Кто-нибудь хочет еще чаю?

— Нет, спасибо, — отозвался Антон. — Я, пожалуй, пойду осмотрю остров.

— Хотите найти подземные убежища и тайный ход? — хитро прищурился профессор. — Если так, то не трудитесь. Я уже нашел и с удовольствием вам покажу.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Природа приспособлена к нашей слабости не менее, чем к нашей силе. Непрестанная тревога и напряжение, в котором живут иные люди, — это род неизлечимой болезни.

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

Когда вокруг начали оживать мертвецы, а точнее, шевелиться тела, которые Антон поначалу счел мертвыми, он закрыл глаза и потряс головой. Потом снова открыл и понял, что лежит практически голый, а рядом с ним — давешний волосатый барабанщик, который тоже вертит головой и лупает глазами. С одеждой было что-то странное: словно собаки рвали.

— Чё-то я нажрался вчера, что ли… — пробормотал барабанщик.

В этот момент начала истошно вопить женщина. Антон рывком сел, подивившись тому, с каким трудом отозвались мышцы на столь простое, в общем-то, движение. Женщина кричала неспроста: ее тело от шеи до колен было скрыто в огромном муравейнике, сейчас ожесточенно копошившемся. Кто-то на карачках подполз к кричащей, виляя розовым голым задом, и принялся руками отбрасывать в стороны хвою, землю и муравьев.

Антона едва не стошнило, и он отвернулся.

Золотодолинской улицы не было. Растрескавшийся асфальт на проезжей части был пронизан стволами сосен, бордюры раскрошились, на ближнем перекрестке зияла огромная промоина. Полицейский «форд», минуту назад подкативший к ограде былинниковского коттеджа, стоял на спущенных колесах, покрытый проплешинами ржавчины и грязью. Сами стражи порядка выглядели не лучше. Девушка пыталась прикрыть левой рукой крупную грудь в расползающемся ажурном бюстгальтере, перекрещенную ремнем портупеи, а правой стискивала пистолет. Ее спутник отряхивал с лица какой-то мусор и отплевывался.

— Что за нах?! — хрипло заорал Былинников, стряхивая с жирных плеч развалившийся костюм. — Кто это сделал?

К кричавшей женщине присоединились детские голоса — сначала один, затем другой.

— Заткните им пасть! — так же хрипло велел Былинников.

Депутат поднялся с земли, уцапал со стола бутылку виски и, отвинтив крышку, сделал несколько крупных глотков. Скривился, пнул бездумно сидевшего рядом помощника:

— Хрена сел? Давай в подвал, знаешь, что брать! Я эту суку, которая это сделала…

Депутат не договорил, наверное, сообразив, что с трудом можно было представить суку, которая «это сделала». Все вокруг выглядело, словно в замке спящей принцессы, если маленькому Былинникову в детстве читали такие сказки. Хотя, судя по роже, дальше настенной живописи в общественных туалетах он вряд ли продвинулся.

Коттедж выглядел так, словно его бросили на произвол судьбы на четверть века. Деревья, кусты и трава, которых только что не было. Оплетенные вьюнком и усыпанные хвоей и шишками столы с грязной, заляпанной чем-то черным посудой. Уже упомянутый полицейский «форд» — да и машины гостей, припаркованные поодаль на специальном пятачке-стоянке, выглядели не лучше.

А надо всем этим голосили птицы, причем голосили так, как Антон в Академгородке еще не слыхал.

Былинников, надо отдать ему должное, не слишком долго обдумывал ситуацию. Он принялся тормошить и пинать своих приближенных, побуждая к действию и тряся волосатым брюхом. Антон некстати вспомнил, что одна его девушка мужиков с такими брюхами называла «зеркальщиками» — мол, свое мужское достоинство могут только в зеркало увидеть.

«Наверное, чем примитивнее мозг, тем проще ему устроиться в жизни и уж тем более — влиться в экстремальную ситуацию», — подумал Антон, глядя на депутата.

— Так, встали все, нах! — ревел тот. — Лишние все пошли отсюда, нах!

Тут он о чем-то вспомнил, запустил в карман руку и извлек смартфон. Потыкал в него пальцем, размахнулся и зашвырнул на стоянку, где цацка с треском ударилась о грязное лобовое стекло когда-то ярко-красного «мини».

— У кого связь есть? Связь, говорю, у кого? Быро!

Народ, привлеченный активностью Былинникова, шевелился. Кричавшая женщина уже не кричала, а отползла от разоренного муравейника и со всхлипыванием пыталась закутаться в останки скатерти: одежды на ней практически не было. Пара-тройка гостей полезли за мобильниками — связи не оказалось ни у кого. Антон смутно понимал, что никакой связи и не может быть. С миром случилось что-то такое, что с наличием мобильной связи никак не сочетается…

Может, долгожданный конец света наступил? Не в две тысячи двенадцатом, а в две тысячи шестнадцатом. Но они-то все вроде бы живы, это вокруг всё состарилось… Точнее, не всё: деревья растут, белка вон по ветке скачет, удивляясь людям, и явно их не боится совсем, словно не видала прежде. А вот всё, что руками этих самых людей создано, — истлело, сгнило, развалилось… Черт, да что ж такое?

— Не, не нажрался я, — заключил барабанщик, вытряхивая из длинных волос сор. — Вся эта хрень вокруг… Ты чего-то понимаешь, Никулин?

— Ничего я не понимаю, — буркнул Антон и попытался встать.

Его ощутимо повело в сторону, словно вестибулярному аппарату потребовалось время для настройки. Удержавшись на ногах, Антон сделал следующий шаг, уже более организованный, в направлении девушки-полицейского. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, продолжая прикрывать грудь.

— Что здесь происходит? — крикнул ее напарник.

Люди Былинникова организованно таскали из подвала какие-то ящики и коробки. Гости принялись разбредаться, переговариваясь. Кто-то подошел к машине и дергал ручку дверцы, другие, кое-как прикрывшись, пешком потянулись к видневшимся за деревьями многоэтажным домам. Дома, надо сказать, тоже выглядели совершенно безжизненными, один чернел обугленными стропилами крыши.

— Помогите мне встать, — неожиданно попросила девушка-полицейский.

Антон протянул руку, девушка сунула пистолет в кобуру и ухватилась.

— Спасибо, — сказала она.

— Ларис, давай в отделение… — нерешительно позвал ее напарник.

— Какое отделение? Ты видишь, что творится!

— Ну, в отделении разберемся…

— Положите оружие! — крикнула Лариса, не обращая внимания на слова напарника.

Обращалась она к Былинникову, который держал в руках укороченный «калашников» и деловито проверял магазин перед тем, как присоединить. Рядом холуй заботливо протирал второй такой же тряпочкой.

— Зачем это?

— Положите автомат!

— А ты отними, — заржал Былинников.

— Вот же собака дикая, — пробормотал напарник Ларисы и вытащил пистолет.

Делать этого явно не следовало, потому что Былинников короткой очередью тут же свалил его. Наверное, регулярно тренировался в тире. Антон, разинув рот, смотрел, как окровавленный полицейский заваливается назад, роняя бесполезное оружие. Кто-то завопил, и оставшиеся на месте пикника гости с шумом начали разбегаться, ломясь сквозь кусты, перебираясь через машины. Рядом с Былинниковым появился его помощник, тоже с «калашниковым». В притащенных из дома ящиках, несомненно, лежало оружие, которое бандит-депутат берег на черный день. Поди ж ты, пригодилось!

Антон, словно в замедленной съемке, смотрел, как помощник Былинникова поворачивается к ним и поднимает автомат. Клоун не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, и рядом с ним точно так же застыла в подобии транса Лариса.

И в этот момент в них словно врезался трактор.

Оскалившись, полуголый чернокожий человек уронил их на землю рядом с уже переставшим дергаться телом полицейского.

— Бежим отсюда! Бежим, скорее! — закричал негр.

Подхватив обоих, он потащил их к уныло маячившему «форду» с навеки угасшей «люстрой», в укрытие. Но Былинников со своими гоблинами вроде и не собирался стрелять на поражение. Они с гоготом дали несколько очередей по автомобилю, разбив стекла и «люстру».

— Ату их! Держи!

— Отползаем вон туда, — безоговорочно велел негр, показывая на ближайшие заросли.

На четвереньках они без проблем добрались, куда сказано, потом пробежали, пригнувшись, к ближайшей многоэтажке и только там отдышались.

— Тебя как зовут? — пыхтя, спросил Антон.

— Фрэнсис… После будем представляться друг другу, надо уходить. Это же преступники!

Неутомимый негр снова поволок их через двор, мимо заросшей детской площадки, нескольких раздавленных упавшим деревом «японок», трансформаторной будки. Вслед никто не стрелял — наверное, повеселившись, Былинников с гоблинами прикидывали, что делать дальше. С автоматическим оружием они были королями. В отсутствие полиции — а в ее присутствие Антону почему-то теперь не верилось — и подавно. Поэтому он больше не задавал вопросов, послушно следуя за чернокожим спасителем и посматривая на девушку-сержанта, все еще пытавшуюся прикрыть рукой грудь.

До самого разговора на плоту Антон почему-то так и не сопоставил Фрэнсиса с Фрэнсисом Мбеле, игроком «Сибири», которого десятки раз видел по телевизору и на стадионе. Наверное, мозг эту задачу отложил на самую дальнюю полочку, пытаясь придумать, как быть дальше.

Можно было, конечно, поискать счастья в Новосибирске. Но добираться туда на своих двоих из Академгородка было страшновато — около тридцати километров, а уж с учетом того, что творится вокруг… Долго искали убежище в пустых квартирах. Найти таковую оказалось не так уж просто: в одних лежали истлевшие или свежие трупы, в других обнаружились хозяева, третьи кто-то уже успел занять. Многие дома выгорели, обрушились. Но в конце концов повезло.

Лариса первым делом кинулась к шкафам, деловито перебрала заскорузлые, поеденные молью шубы. Разложила на кучки более-менее сохранившуюся одежду, извлекла из недр древнего рассохшегося шифоньера старый чемодан. В чемодане оказались какие-то древние скатерти, вязанные крючком, и прочие бабушкины радости. Лариса разочарованно отпихнула чемодан и, вздохнув, нарядилась в то, что более-менее нашла подходящим. Затем выдала по стопке одежды Антону и Фрэнсису.

Негр напялил синтетические трикотаны ядовитого синего цвета и критически осмотрел себя в зеркало. Антон хихикнул — уж больно уморительно показалось. Фрэнсис же невозмутимо почесал репу и трикотаны забраковал. Объяснил, что такого цвета одежду носить в нынешние времена опасно. Словно мишень. Антон был полностью согласен. Так что из всего, что нарыла Лариса, они постарались выискать наименее яркие вещи.

А уже по дороге к Обскому морю они добрались до «Рыболова», где и нашли необходимое.

От отделения внутренних дел на Кутателадзе не осталось камня на камне, и можно было только догадываться, что там случилось. Народ увлеченно грабил магазины, таща порой самые бесполезные вещи типа ювелирных изделий или пыльных телевизоров. Впрочем, длилось это недолго, потому что уже на следующий день гоблины Былинникова начали наводить порядок на свой манер. Мародеров расстреливали, нужное забирали с собой. Помимо вещей и еды, волокли смазливых девчонок, невзирая на возраст, если за них кто-то заступался — убивали.

Немолодой уже мужик устроил былинниковцам на Морском проспекте целый бой, за которым Антон с компанией наблюдали из окна временно занятой квартиры. У мужика был вполне рабочий пистолет — где взял, интересно? И тактикой боя он владел заметно лучше гоблинов. Бывший военный, что ли? Напал неожиданно, сразу положил двоих, третьего ранил, отчего тот, спрятавшись за остовом грузовичка, принялся нелепо вопить: «Вызовите „скорую“!»

Мужика зажали в развалинах, он застрелил еще одного, после чего застрелился сам.

— Человек хотя бы что-то попытался сделать, — сказала тогда Лариса, сидя на подоконнике и глядя, как былинниковцы пинают мертвое тело.

— Глупо, — буркнул Антон. — Может, ему просто нечего терять. У меня в Томске мама, сестра. Мне нужно пробраться в город, а оттуда в Томск. Слезь ты с подоконника — увидят снизу.

— А в городе ты сходишь на вокзал и купишь купейный билет до Томска, — сказала Лариса, спрыгивая. — Не забудь в Юрге за пивком выйти.

— Зачем ехидничать! — вскинулся Антон. — У тебя никого нет?

— Мои далеко, — грустно ответила Лариса.

— Мои — еще дальше, — вставил сидящий в углу на корточках негр.

— Но нельзя же прятаться вот так по домам и ничего не делать!

— Вон мужик сделал, — Лариса кивнула в сторону окна.

— Я не об этом, — рассердился Антон. — Нужно как-то собраться, во что-то одеться. Еда опять же. А то одичаем. Скоро, между прочим, похолодает.

Наутро Лариса со своего наблюдательного пункта у окна заметила, что обстановка изменилась. Растолкав парней, она сообщила, что надо срочно выдвигаться отсюда: мародеры пошли рейдами по ближайшим домам и квартирам.

Фрэнсис помрачнел. Сказал:

— Нам точно нельзя тут оставаться, даже если забаррикадируемся. Осаду мы не выдержим без еды, воды и оружия.

Антон посмотрел на запасы, которые им удалось добыть накануне, — негусто.

— Значит, нужно двигать туда, где более-менее безопасно, во всяком случае не так, как здесь. Здесь даже воды нет.

— Я знаю, где есть, — неожиданно сказала Лариса.

И предложила временно перебраться на остров Тайвань.

То, что обнаружил профессор Огурцов, на секретный бункер Гитлера не тянуло. Утопленная в землю по крышу железобетонная коробка с люком наподобие канализационного. Может, даже и не военные это делали, а просто часть неких загадочных гидротехнических сооружений, заброшенных или недостроенных.

— Тут холмик подмыло, — пояснил Огурцов, — вот люк и стал заметен. Судя по чистоте внутри, там давно никого не было. Иначе набросали бы банок и бутылок. Нагадили бы, простите.

Антон осматривал находку и удивлялся. В самом деле, сколько раз был на острове, проходил здесь и ничего не видел… А вообще укрытие сомнительное. Один вход, он же — выход. Как в ловушке.

Антон поделился сомнениями со спутниками.

— Не в палатках же жить, — отмахнулась Лариса. — Они и со стороны заметны. Потом, нам ведь не вечно здесь обитать. Давайте перебираться, тем более дело к ночи.

В самом деле, начинало смеркаться. Без городских огней, уличных фонарей, мелькания автомобильных фар было непривычно темно. С другой стороны, глаза как-то перестроились, и Антон уже ловил себя на мысли, что в темноте видит довольно-таки прилично.

Перетащив нехитрый скарб в бункер, они решили замаскировать люк: завалили его и видимые части железобетонных блоков хворостом и зелеными ветками. Теперь даже с пары метров можно было не заметить вход, если не знать заранее, что он там есть. На всякий случай, Антон вызвался подежурить. Благо, если кто и приплывет на Тайвань, то, скорее всего, со стороны пляжа. Радиус наблюдения невелик.

— Если угодно, я вас сменю через пару часов, — любезно предложил профессор.

— Я не против, но как вы эти два часа определите? По звездам? Часов-то нет.

— Увы, я не помню, как определять время по звездам, и можно ли вообще это делать. Но у меня бессонница, и моя норма — как раз пара-тройка часов. Потом просыпаюсь и уснуть уже не в силах.

— Спасибо, Николай Филатович, — поблагодарил Антон.

Теперь он сидел на берегу и прикидывал, сколько еще осталось, со скуки грызя профессорские макароны. Казалось, что он здесь уже целую вечность.

Никто к острову не подбирался. На берегу было тихо и темно, никто не стрелял, как днем. Ночью жизнь затихла. Одни, как Былинников с бандой, наверное, сидели у себя в подвале или где там у них логово, жрали и пили. Другие прятались, радуясь, что целы, и вдвойне — если нашли перекусить.

Мир рухнул, и Антон отчетливо это понимал. Почему-то он огорчился, что до сих пор не удалил аппендикс. Теперь это сделать практически нереально, даже если найдется врач и инструменты. Антон читал, как советский хирург — в Антарктиде, кажется, — сам себе удалял аппендикс, но это исключение из правил. А тут, если что, так и загнешься бесславно от перитонита, причем в страшных муках. Да и не только от перитонита — от многих болезней. Флюса, например. Что бы ни говорил профессор, антибиотики-то небось сдохли. Разложились, или что там с ними происходит.

Сзади захрустели веточки под чьими-то ногами. Антон положил руку на нож, укрепленный в голенище сапога, но это был всего лишь Огурцов. Легок на помине.

— Размышляете? — поинтересовался профессор, присаживаясь рядом.

— Караулю. А что, мое время уже истекло? — с надеждой спросил Антон.

— Нет, просто я так и не смог уснуть. Мысли, знаете ли, всякие в голову лезут… К примеру, о том, где сейчас труднее, а где — проще.

— И где же проще, Николай Филатович?

— Это же легко. Догадайтесь.

— Видимо, в наиболее отсталых странах?

— Бинго! — воскликнул старичок. — Именно! Там, где люди привыкли существовать без электричества, газо- и водоснабжения, без магазинов и ресторанов, мастеров по вызову и современной медицины. Какие-нибудь племена в Африке или Индонезии могли и вовсе не заметить случившихся перемен. Ну, завалилась пара глинобитных домиков, скотина сдохла в загоне, джунгли вокруг изменились — так это, небось, духи наказали. Надо скорее пойти охотиться, принести духам жертву и жить себе как раньше. А нам тут плохо. Хотя в больших городах вроде Москвы еще хуже. Население ого-го, продукты закончатся быстро, а садиков и огородиков там нет. Все за городом, за МКАДом. Поэтому толпы хлынут туда, а местные начнут обороняться…

— Новосибирск тоже не маленький, — убив на щеке комара, заметил Антон. Интересно, ему показалось, или комаров значительно меньше, чем было раньше, до События? — И что, жители тоже двинут из города?

— А ведь верно, — помолчав, сказал профессор. — Простите, Антон, а вы кем были до всего этого безобразия? Вы весьма логично мыслите.

— Не поверите — клоуном.

— Клоуном… А что, клоун — профессия для философов. «Глазами клоуна» Генриха Бёлля не читали, случаем?

— Увы.

— Восполните пробел, если, конечно, получится теперь. А насчет новосибирцев — да, видимо, тоже начнется исход. И Академгородок — весьма приятная цель. Рядом дачи, тот же ботанический сад, коттеджи… Очень привлекательно. Другое дело, что на всех не хватит, но обычно это начинают понимать уже на следующей стадии. Да и местные, судя по тому, что творилось на улицах, просто так не сдадутся. Я имею в виду этих бандитов с автоматами.

— И что посоветуете?

— Антон, я же говорил, что я не Дельфийский оракул. Ну что я, кабинетная крыса, могу посоветовать? Я даже не служил в армии. Вы служили?

— Связистом, — улыбнулся Антон.

— И все равно, небось, больше меня разбираетесь в военных делах. Да и в остальном тоже. Вы молодой, вы жили во времена, когда постоянно приходилось в той или иной степени выживать, надеяться на себя. Хотя на самом деле я все же готов дать вам совет. Отсюда надо уходить.

— С острова?

— С острова. И вообще из окрестностей. Заметьте — мы с вами уже додумались сюда приплыть в поисках убежища, хотя убежище сомнительное, но когда вокруг вода, кажется, что подобраться не так просто… Не исключено, что приплывут и другие. Конечно, не сразу: понятно, что с едой здесь полный швах, а люди будут держаться за пропитание. Но заметят, заметят наш костер. И когда начнется война — ждите гостей.

Антон молчал, глядя в черное низкое небо. Среди звездочек он заметил одну, поблескивавшую и неторопливо ползущую.

Самолет?!

— Смотрите, Николай Филатович! — Антон потряс профессора за рукав ватника. — Смотрите! Вон оно, в небе!

— Видимо, спутник, — предположил профессор. — Или МКС, к примеру. Любопытно, добило до орбиты?

— Что добило? — не понял Антон.

— Ну, наш условный адронный коллайдер. Каков его радиус действия? Сколько километров в высоту? Может быть, космонавты остались в полном порядке? Хотя… Даже если и так, то они уже давно погибли: и возраст, и отсутствие пищи, и система жизнеобеспечения столько не проработает.

— Вы сказали: радиус… Так может, это не везде так?

— Америка выжила? — усмехнулся профессор. — Увы, это для фантастических романов. Иначе мы бы уже наблюдали какие-то свидетельства их активности. Это же Сибирь, полезные ископаемые, Соединенные Штаты всегда точили на них зубы. А теперь — прилетай да забирай. Нет, Антон, я думаю, что везде так. И в Америке, и в упомянутой Африке, и в Австралии… Эх, как же мне интересно узнать, что все-таки случилось. Конечно, есть желание все свалить на коллайдер, как я уже говорил. Но даже если и он дал старт событиям, все равно нельзя понять, почему, например, за все эти годы нас с вами не съели дикие и домашние звери? Уж казалось бы, что проще: подошел и кушай. И я уж не говорю о вполне естественных бактериях, о насекомых-трупоедах, о грызунах… Кстати, когда я очнулся, то обнаружил, что в кармане моего домашнего халата мыши устроили очень уютное гнездо. Почему они меня не тронули? Мда… Такой простор для исследований, хоть это и не мой профиль. Думаю, многие сейчас ломают головы.

— Если живы, — мрачно добавил Антон. — И если не заняты другими проблемами, типа — что съесть на ужин.

— И вы снова правы, — согласился Огурцов. — Ладно, Антон, идите спать. А я посижу по-стариковски, подумаю… Спокойной ночи.

— Спокойной… тьфу ты! Удачно вам отдежурить, — пожелал Антон.

Протиснувшись в приоткрытый люк, он на ощупь устроился у стены. Спать, как ни странно, расхотелось. Так всегда бывает, когда пересидишь сон: например, интересный фильм по телевизору зачем-то среди ночи показали или на вечеринке задержался…

Антон таращился в темноту, слушая, как похрапывает Фрэнсис «Принц» Мбеле. Вот кому не повезло. Хотя почему не повезло? Насколько Антон помнил, камерунец перед тем, как его купила «Сибирь», играл в «Пари-Сен Жермен», а во Франции то же самое, если верить профессору. Из Камеруна он давненько уехал.

Зато Фрэнсис умеет стрелять из лука и даже в состоянии изготовить этот лук, если не врет. Прямо завтра и собирался попробовать. А он, Антон? В армии пострелял несколько раз из «калашникова»? Даже разобрать-собрать, наверное, сейчас уже не сумеет. Да и где его взять, тот автомат…

С мыслями об автомате Антон и уснул, чтобы проснуться от грубого тормошения. Это был камерунец.

Через отверстие люка в бункер проникал солнечный свет.

— Что случилось? — спросил Антон, протирая глаза.

— Профессор повесился, — коротко произнес Принц.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Я не уверен, что даже мудрейший из людей, прожив жизнь, постиг что-либо, обладающее абсолютной истинностью. В сущности, старики не могут дать молодым подлинно ценных советов; для этого их опыт был слишком ограничен, а жизнь сложилась слишком неудачно.

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

Николай Филатович Огурцов висел в петле, сделанной из обычного электропровода. Он как-то ухитрился пристроить ее на кривом деревце, выросшем над промоиной. Ноги не доставали до земли всего с полметра, но этого было достаточно. Мертвый, старичок ученый был совсем не похож на себя, с синим опухшим лицом, с языком, вывалившимся изо рта…

Антона неожиданно замутило, хотя, казалось бы, эка невидаль — покойник.

— Это я его нашел, — зачем-то пояснил Принц виноватым голосом. — Встал, вылез, а он висит.

Лариса деловито осматривала тело, сложив руки за спиной.

«Ей-то хорошо, она, небось, в своей полиции не такого насмотрелась», — подумал Антон.

— Тут письмо, — сказала Лариса и вытащила из кармана профессорского ватника аккуратно сложенную бумажку. — Это нам. «Дорогие друзья! Прошу не осуждать меня за слабодушный поступок. Я стар, болен, и в любом случае стал бы для вас обузой. Полезные советы, которые мог дать, я уже исчерпал, изображать из себя Сайреса Смита из жюльверновского „Таинственного острова“ у меня все равно бы не получилось. Поэтому я тихонько уйду. Будучи убежденным атеистом, я понимаю, что это навсегда, посему прощайте. Главное — оставайтесь людьми. Постскриптум: поскольку похоронные ритуалы — вещь, чаще всего особого смысла не имеющая, не тратьте время на мои похороны. Природа сделает все сама, благо она снова становится главенствующей силой».

— И всё? — спросил Антон разочарованно.

Он почему-то ожидал, что Огурцов напишет им некую программу действий, направит, научит…

— Я не ожидал. Он был такой жизнерадостный человек, — печально произнес Принц. — Давайте его все-таки похороним.

Лопаты у них не было, поэтому они провозились долго. Могилка на другой стороне острова получилась так себе, меленькая, и Антон прекрасно понимал, что с началом разложения пойдет запах. Но они и не планировали находиться на острове так долго.

За скромным обедом Антон рассказал спутникам о ночных соображениях покойного профессора. О том, что нужно уходить с острова и вообще подальше отсюда, потому что придут люди из города. Лариса и футболист согласились с доводами, хотя, куда им в итоге направляться, так и не решили. Для начала договорились сделать вылазку на берег, осмотреться, раздобыть, если получится, что-то полезное, после чего вернуться на Тайвань, еще раз прикинуть возможности и отплыть окончательно. Жаль, что байдарка профессора была одноместной — она передвигалась куда быстрее и маневреннее неуклюжего плота.

Вылазка началась успешно: Антон невесть зачем решил пошарить в багажнике проржавевшего джипа, стоящего поперек Бердского шоссе в числе других таких же всеми покинутых автомобилей. Обычно в машинах редко находились полезные вещи или же до них добирались более удачливые предшественники, но здесь Антон обнаружил отличный финский топор с удобной рукоятью, обтянутой пупырчатой резиной. Не только инструмент, но и оружие. Антон искренне надеялся, что использовать топор таким образом ему не придется.

На этом везение закончилось. Придорожный ресторанчик был начисто разграблен, как и небольшой магазин на бензозаправке.

— Интересно, а бензин в емкостях остался? — задумчиво произнес камерунец, пнув ногой свернувшийся на асфальте шланг.

— По-моему, бензин со временем разлагается, — сказал Антон. — Кажется, Дивов про это писал в какой-то фантастической книжке. С другой стороны, зачем бензин, если им нечего заправлять? Машины-то все погнили.

— Из бензина можно делать коктейль Молотова, — покачал головой камерунец.

— Мы ни с кем не собираемся воевать.

— Мы-то нет. Но когда на нас нападут, придется отбиваться, — встряла Лариса. — Вон, смотрите.

Девушка показала на противоположную сторону дороги, где между покинутых домов пробиралась группа из четырех мужчин. Они неприветливо таращились и явно прикидывали, стоит ли связываться со странной троицей. Найденный в джипе топор, который держал Антон, несомненно, являлся фактором сдерживания.

— Эй, черножопый, ты-то откуда взялся? — крикнул один из мужчин, одетый в яркую, явно женскую нейлоновую куртку.

Принц за словом в карман не полез, выдав сложную матерную конструкцию, чем явно поразил противника. Покачав головами, мужики не стали форсировать события и убрались восвояси.

— Прошу прощения, — сказал камерунец Ларисе.

— Я в военном городке родилась и не такое слышала, — отмахнулась она. — А ты их здорово послал.

— Футбол — импульсивная игра, пришлось специально учиться, чтобы понимать соперников и одноклубников, — улыбнулся Принц, и все засмеялись.

Однако на душе у Антона было неспокойно, он постоянно озирался и нервно помахивал топором. Возможно, он выглядел довольно внушительно, но пистолету или ружью топор явно проигрывал.

— Аптека, — сказала Лариса. — Пойдемте посмотрим.

Небольшую аптеку разграбили точно так же, как и все остальные попадавшиеся на пути торговые точки. Коробочки и баночки с лекарствами были разбросаны по полу и прилавкам, шкафчики перевернуты. Видимо, забравшийся сюда человек не представлял, что из медикаментов можно использовать, а что — нет, и в конце концов попросту разозлился и устроил дебош.

«Почти все лекарства — в лучшем случае пустышка, в худшем — яд, — сказал покойный профессор. — Только самые простые, наверное, еще могут подействовать. Аспирин, анальгин, активированный уголь, некоторые антибиотики типа бициллина или пенициллина, валерьянка в таблетках, да и почти все лекарственные растения в том или ином виде».

Активированный уголь нашелся, и в большом количестве. Нашлись и аспирин с анальгином, хотя пожелтевшие таблетки выглядели сомнительно. В антибиотиках никто из троих не разбирался, поэтому рисковать не стали, хотя валялось их вокруг предостаточно самых разных. Принц обнаружил несколько коробочек с заменителем сахара.

— Сдохло небось, — предположила Лариса.

Камерунец пожал плечами, вытряхнул на ладонь продолговатую пилюльку и закинул в рот. Хрустнул белоснежными зубами и удовлетворенно кивнул:

— Сладко. Думаю, тут нечему портиться, это же какая-то аминокислота, кажется…

— У нас ведь есть сахар, — напомнил Антон.

— В хозяйстве пригодится, — наставительно сказал Принц и изумленно уставился на Антона, прихватившего с разбитого прилавка несколько упаковок презервативов.

Поймав взгляд футболиста, Антон засмеялся:

— Не про то подумал. Просто я вспомнил, что презерватив — это прежде всего непромокаемый мешочек. В котором можно хранить спички, соль, да мало ли что еще.

— Вот ведь… — с уважением пробормотал Принц. — Я думал, там только одну вещь можно хранить.

— А что с этим, как думаете? — Лариса внимательно разглядывала пузырек с этикеткой «Настойка боярышника спиртовая». За темным стеклом плескалась жидкость.

— Наверное, тоже ничего критического не произошло, — сказал Антон. — Не испарилась, и ладно, а портиться там нечему. Мы такой пили с однокурсниками. Ничего настоечка… Если градус упал, то боярышник остался, а он, кажется, действует как успокоительное.

— Значит, берем, — заключила Лариса и, звеня стеклом, принялась складывать пузырьки в рюкзак.

После аптеки удача от них окончательно отвернулась. За час или полтора не было найдено ничего стоящего, зато несколько раз встречались конкуренты. Нападать или предъявлять претензии они не решались, но смотрели недобро. К тому же Антон обратил внимание, что промышлявших стало заметно больше: видимо, предсказание профессора сбылось, и из близлежащего разграбленного Бердска, народ потянулся в дачные поселки и деревни. Впрочем, тут неподалеку были новостройки Нового Поселка, возможно это были его жители.

— Надо убираться, — озабоченно сказал камерунец, который, видимо, подумал о том же.

Но, как выяснилось, с этой здравой мыслью они опоздали. Из-за странно просевшей посередине, словно расколотой ударом гигантского молота многоэтажки, показались семеро чужаков. Антон и сам не знал, почему он решил, что это именно чужаки: вроде люди как люди, шесть мужиков и молодая толстуха, одеты черт знает во что, у одного, усатого, в руке — потрепанное, дряхлое с виду охотничье ружье.

— Стоять, — велел человек с ружьем голосом, привыкшим к повиновению.

Мент? Чиновник?

— Эй, эй, парни! У нас ничего нет, — дружелюбно крикнул Принц.

— О, камерунецитос! — удивился человек с ружьем. — Ты откуда?

— Кажись, я его помню, — сказал спутник человека с ружьем, пухлый очкарик. — Он в «Сибири» в футбол играл.

— Мне по хрен, я только хоккей смотрю, — отозвался усатый. — Давайте-ка быстро положили весь свой скарб на асфальт и отошли на десять метров. Баба может остаться.

— Да пошел ты… — сказала Лариса, и Антон увидел у нее в руке пистолет.

Девушка накануне попыталась почистить его и привести в относительно боевой вид, и противник в любом случае не знал, что пистолет — пустышка.

Не знал, но подозревал.

— Да он у тебя не работает, красавица, — пренебрежительно сказала толстуха. — Мы ментов сколько раз встречали, не пашут все их пушки.

— Нет больше ментов, — добавил усатый. — Все одинаковые.

Ситуация была патовая, и для троицы скорее неутешительная: противников больше, плюс у них ружье. Стреляет оно или нет — бог ведает. Проверять не хотелось.

— У меня дробь, — тут же предостерег усатый. — Крупная. Проверять будете?

— Да пошел ты… — повторила Лариса, поняв, что они проиграли.

Убрала пистолет и потащила с плеча рюкзак с булькающими внутри бутылочками настойки боярышника.

— Вот, это правильно, — одобрил усатый, делая Антону и Принцу знак ружьем разгрузиться и отойти назад. — Ты, топор оставить не забудь. Хороший топор.

Антон переглянулся с футболистом.

— Хорош время тянуть! — прикрикнул усатый.

Точно, чужаки, вон как тревожно озираются. Понимают, что на чужой территории…

Антон аккуратно положил топор, снял рюкзак. Сделал несколько шагов назад.

— Все правильно сделал, — кивнул человек с ружьем, и в этот момент на сцене появились новые действующие лица.

— Ты, с ружьем, оборзел?

Антон даже с какой-то радостью увидел двоих холуев Былинникова, видимо, патрулировавших подходы к логову босса. У одного в руках тускло поблескивал автомат, выглядевший среди окружающего запустения совершенно новеньким и чуждым. Вот что значит правильное хранение… А ведь в самом деле где-то есть армия, склады, где таких автоматов сотни, тысячи. Так почему же военные не приходят? Почему ничего не делают?

Усатый отвечать не стал, видать, уже понял кое-какие правила выживания. Он молча выстрелил в автоматчика. Заряд дроби почти разорвал того напополам, второй былинниковец с необычайным проворством метнулся за раскуроченный ларек с остатками надписи «Мороженое».

— Сиди там, сука! — угрожающе рявкнул усатый, после чего скомандовал своим: — Пека, Витя, хватайте ствол, бабу и рюкзаки, валим!

Былинниковец завозился в своем укрытии, но вылезти боялся — двустволка усатого выстрелила только раз. Пека, толстый очкарик, сноровисто подхватил автомат, выдернув зацепившийся за руку трупа ремень, остальные похватали награбленное. Витя, с неприятным узким лицом и белесыми глазами, дернул к себе Ларису. Через несколько секунд они уже скрылись за домом, напоследок стрельнув одиночным из автомата в сторону ларька.

Антон растерянно озирался по сторонам. Футболист сориентировался быстрее: поднял забытый в спешке топор и шагнул навстречу былинниковцу, выглядывающему из-за ларька.

— Ты, это, брось! — заволновался тот. — И так из-за вас Дятла вальнули!

— Никто тебя не трогает, — буркнул камерунец, наклонившись к трупу и проверяя карманы окровавленной ветровки. Ничего не нашел, покачал головой.

— Э, черный, хорош Дятла шмонать! Чё те надо от него? — обиделся за мертвого товарища бандит.

— У него запасной рожок был?

— Не было. Он и в автомате неполный, — признался былинниковец.

— У тебя оружие есть?

— Нож только.

— Выходи, — велел Фрэнсис.

Бандит вышел, недоверчиво глядя из-под вялых, припухших век. Рожа еще та…

— Я вам ничё не делал, — напомнил былинниковец на всякий случай. — Наоборот, вступились за вас… Дятел вон полег…

— Герои, — кивнул камерунец. — Вы не за нас вступились, вы защищали свою территорию. Попадись мы раньше, точно так же нас ограбили бы и девушку забрали. Не так?

Бандит вздохнул, посмотрел на топор.

— Так… Только баба нам без надобности. И так полный комплект, еще корми их… Сами просятся, не берем, только если совсем уж фотомодель. А эти пришлые, им, видать, невмоготу.

— Откуда они?

— Я те информбюро, братан? Со стороны Бердска пришли ночью. Говорят, вроде из Искитима. Их человек двадцать. Базу на Сеятеле устроили, сами шныряют по окрестностям, часть тут, возле Нового Поселка вертится, мы как раз проверяли, чё им надо.

Антон подошел к камерунцу, бандит снова занервничал:

— Завалите меня, Былина вас под землей найдет.

— А кто скажет?

— Да вон, — хмыкнул бандит и показал пальцем. Тут же из-за кустов порскнула фигура в лохмотьях. — Тут же кругом шныри, крысы… Доложат за кусок мяса.

— А где вы мясо берете? — спросил Антон с замиранием сердца, потому что вспомнил слова профессора.

— А там же, где и ты скоро брать начнешь, — неожиданно спокойно и устало произнес былинниковец. — Я тоже рыло воротил, а оно ничего так, на свинину похоже. А тебе, братан, поди, вообще не привыкать, — повернулся бандит к камерунцу и подмигнул.

Обух топора тут же впечатался в узенький лоб, бандит коротко вякнул и врезался спиной в ларек, за которым только что прятался. Сполз по стенке и странно скорчился, словно присел по большой нужде и заснул.

— Я топор вовремя развернул, жить будет… наверно, — сухо сказал Фрэнсис. — Идем отсюда.

— Куда?

— На остров, заберем остатки припасов.

— А как же Лариса?

— А как мы ее найдем?

— Этот сказал, что на Сеятеле. Их можно разыскать.

— В любом случае — не сейчас. Лучше пойти ночью. Их больше, а у нас только топор… Кстати, держи.

Футболист протянул оружие Антону, но тот покачал головой:

— Оставь себе. У тебя лучше получается. Да и лук ты пока не сделал.

Фрэнсис безразлично пожал плечами.

На острове их ждал пренеприятнейший сюрприз: кто-то навестил бункер и забрал все, что там обнаружил, а также угнал байдарку. Раскопали даже могилу профессора — видимо, проверяли, не схрон ли это.

Цедя сквозь зубы ругательства, Антон забросал яму землей, пока камерунец ходил по берегу и что-то прикидывал. Еще бы, у них опять ничего не осталось, кроме топора да одежды… Пришли почти к тому же, с чего и начинали. А ведь еще надо было найти Ларису. Хотя есть ли в этих поисках смысл? А если банда уйдет с Сеятеля? А если схватится с былинниковцами?

— Скоро начнет темнеть, как мне кажется, — задумчиво сказал Фрэнсис, подходя к могиле и хрустя ветвями. — До Сеятеля далеко идти? Я плохо знаю эту местность.

— Что, и в музее паровозов не был?

— Представь себе, нет.

— Прилично идти. Поплыли обратно, все равно здесь больше нечего делать.

Осточертевший плот покачивался на мелкой волне, пошел холодный дождь, солнце спряталось за низкими тучами. Антон взял весло, хотя сейчас ему меньше всего хотелось куда-то плыть. Забиться бы в бункер, уснуть, плюнуть на все… Знакомое ощущение. Такое с ним обычно происходило, когда надо было ехать, скажем, на железнодорожный вокзал или в аэропорт. Любые поездки сразу кажутся ненужными, глупыми, то ли дело — дома почитать книжку, накрывшись пледом и попивая горячее какао. Тут, правда, ни пледа, ни какао уже не предвидится…

— Хреново, правда? — послышался голос Фрэнсиса, который аккуратно размещался на плоту, стараясь не сверзиться в воду.

— Что? — не понял поначалу Антон.

— Хреново себя чувствуешь, правда? Я — очень. Ты говорил, твоя мать в Томске?

— Не говори «твоя мать», пожалуйста, — попросил Антон. — Оно вроде правильно, но… как-то некрасиво звучит.

— Твоя мама в Томске?

— Да, мама и младшая сестра. Черт его знает, как туда теперь добраться.

— А главное, имеет ли смысл?

— Я уверен, что с ними все в порядке, — упрямо сказал Антон, загребая воду.

Дождь усилился, противно бил по капюшону куртки.

— Тогда почему ты сейчас плывешь со мной выручать Ларису? Почему не идешь в Томск? Наверное, это далеко, но дойти можно.

— Да потому что я не знаю ни черта! Раньше я мог позвонить и спросить. Если не отвечал городской номер — звонил на мобильный, если не отвечала мама — звонил сестре… Соседке, в конце концов, тете Шуре… А сейчас — даже если я доберусь до Томска, ничего ведь не изменится! Вдруг я увижу пустую квартиру? Сгоревший дом? Да и потом, они же могли уснуть и проснуться вовсе не дома.

— Вот поэтому я стараюсь о своих родных вообще не думать, — печально сказал Фрэнсис. — Мама, бабушка, сестры, братья… Я им помочь не могу, я не могу к ним отсюда попасть. Вообще никак. И я подумал: наверное, они просто хотят, чтобы я оставался жив. Даже если никогда их больше не увижу. А значит, я должен исполнить их желание.

— Сколько сестер-то? — спросил Антон зачем-то.

— Четверо. И пять братьев, все младшие.

Антон присвистнул.

— Круто… Слушай, но я все-таки не понимаю твою логику. Ты должен беречь себя, и в то же время отправляешься искать почти незнакомую девушку.

— Мы уже несколько дней вместе, — возразил Фрэнсис.

Антон внимательно уставился на футболиста, потом покачал головой:

— Ёлки… До меня только что дошло… У вас с ней что-то было, да? Когда я дежурил ночью?

— У нас ничего не было, — нахмурившись, сказал камерунец. — Мне казалось, что ты…

— У меня точно ничего не было.

— Это хорошо, — Фрэнсис расплылся в улыбке. — А я-то подумал…

— Стоп-стоп. — Антон перестал грести. — Я вообще-то ничего такого тебе не говорил. В смысле, никаких обязательств не давал. То есть я понимаю, что Лариса… в общем, если она вдруг… то я вовсе не обязан…

— Слушай, — перебил камерунец, — давай сделаем все проще. Пусть девушка выбирает сама.

— В каком-то фильме я такой договор уже видел.

— Чем кончилось дело?

— Не помню, кажется, девушка нашла кого-то третьего.

— Значит, так и будет, — решительно произнес Фрэнсис. — Потому что я не хотел бы с тобой ссориться, Антон.

Футболист протянул руку. Антон пожал ее с недоумением, потому что искренне считал происходящее неуместным.

— Как скажешь. Но для начала я предлагаю попробовать найти Ларису.

Плот они пригнали снова на пляж яхт-клуба — оттуда шло прямое шоссе, переходящее в дорогу до Сеятеля. Это было лучше, чем с Центрального пляжа пилить через весь Академгородок, то и дело натыкаясь на дичающих людей. Плот они припрятали там же, где взяли, навалив сверху ржавый корпус катера. Возвращаться на остров они не планировали, но готовое плавсредство никогда не повредит, пусть даже такое неуклюжее. Там же Антон подобрал кусок арматуры — хоть какое-то оружие ближнего боя. Фрэнсис на ходу поудобнее пристроил топор в специальной веревочной петле на боку.

До заправки на повороте Бердского шоссе они дошли довольно бодро. Заправка, как и ожидалось, пустовала. Но Антон и Принц на всякий случай решили ее обойти.

— Надеюсь, у них нет больше стволов, кроме ружья и трофейного автомата, — с надеждой сказал Антон, когда они пробирались через высокие, в рост человека, придорожные заросли сорняков и травы.

— В автомате мало патронов. Но мы не собираемся устраивать перестрелку. Нам и стрелять-то не из чего. Надо действовать скрытно.

— Я думаю…

Договорить Антон не успел, потому что запутался в травяных переплетениях и упал лицом вниз во что-то скользкое и липкое. А когда понял, во что он упал, стало и подавно не до разговоров: перекатившись в сторону, он принялся неукротимо блевать. Фрэнсис в лучах заходящего солнца оторопело смотрел на распотрошенный человеческий труп, уже начинавший подгнивать. Живот вспорот, ноги отрублены, внутренности разбросаны вокруг…

— Черт… — стонал Антон, отплевываясь и пытаясь вытереть слизь и кровь с лица пучком травы. — Черт-черт-черт…

— Кто-то запасал мясо на ужин… — пробормотал футболист. — Все тело нести было тяжело, он взял ноги и, наверное, печень…

— А ведь профессор нам говорил… И бандит тоже…

— Мы просто не сталкивались с этим. Но вот доказательство.

— А ты смог бы? — Антон с трудом поднялся на подгибающихся ногах, потом отыскал оброненный арматурный прут. — Только топором в лоб не бей, не надо.

— Я уже задумывался, — серьезно кивнул Фрэнсис. — Уверяю, в нашей стране уже давно никто никого не ест. Даже не знаю точно, ели ли. По-моему, это где-то на юге Африки: Замбия, Зимбабве… Но тоже давно. Поэтому я, Антон, отношусь к этому как обычный цивилизованный человек. Которым, надеюсь, ты меня считаешь.

— Считаю, считаю… Я же не об этом! Просто это… это началось. Я не верил, хотя понимал, что без пищи никак.

— Давай пока об этом не будем. Продукты еще есть, зима наступит не очень скоро. Может быть, в самом деле, я изготовлю лук. Будем охотиться. Я постоянно вижу белок, они, конечно, небольшие, но пара белок в день на каждого — уже еда.

— А почему они так не делают? — Антон кивнул на труп.

— Потому что охотиться на человека легче, чем на белку. И мяса больше, — спокойно сказал камерунец. — А теперь идем. Ты говорил, до Сеятеля далеко. Заодно покажешь мне музей паровозов.

Музей паровозов в наступающих сумерках они так толком и не увидели — хотя черные туши вагонов и локомотивов стояли на путях. Антон вспомнил, что паровозы раньше считались стратегическим резервом. В самом деле, там же все просто: котел, колеса, шатуны, топка. Никакой электроники, коррозия почти ничему не грозит, смазал, наверное, разные сочленения и подшипники, воду залил, уголька кинул — и вперед. Вот только куда вперед, если на путях — остановившиеся и аварийные составы, да и сами пути без должного ухода за столько лет размыты и разрушены…

— Костер! — шепнул Фрэнсис, толкнув Антона в бок локтем.

Они лежали на небольшом пригорке. Впереди торчали многоэтажные дома и построенные незадолго до катастрофы крупный торговый центр и новое здание станции. А возле самой станции виднелось пламя.

— Думаешь, это они мертвого мужика жарят, на которого я наткнулся?

— Нет, по-моему, тот труп был несвежий. Хотя жарить они там могут что угодно.

— Интересно, если это они, то где Лариса?

— В здании станции, — предположил футболист. — Оттуда труднее сбежать.

— Я даже боюсь думать, зачем она вообще им нужна…

— После разберемся, главное, чтобы жива была. Так, Антон. Нужно разделиться.

— И опять мне это напоминает глупый фильм…

— Ты видишь во-он там часового? — Фрэнсис махнул рукой в темноту.

Антон прищурился и с трудом разглядел человеческую фигуру, почти сливающуюся с толстым древесным стволом.

— Если бы не показал, не увидел бы, — признался Антон.

— Они не идиоты. Тот, с усами, бывший военный или полицейский… Если это их лагерь, конечно… Выставили часового, причем, наверное, не одного. Надеюсь, это все же они. У костра пятеро, двое на крыльце, еще двое там стоят, плюс часовые. Остальные внутри.

— Ну и какой нам тогда смысл разделяться?

— Один отвлекает, другой пробирается внутрь и пытается отыскать Ларису. Одеты все как попало, собрались в группу, наверное, недавно, друг друга знают плохо.

— Я отвлекаю?

— Нет, — покачал головой Фрэнсис. — Ты идешь внутрь, потому что даже если они знают друг друга плохо, меня-то уж точно сразу раскусят.

— Ёлки… Совсем не подумал.

— Поэтому мы поступаем так, Антон… Ты подбираешься поближе к зданию. Я устраиваю переполох с часовым — ты все услышишь. Сколько-то людей от костра и из здания станции побегут на шум. Дальше ты все понимаешь сам. Если все верно и Лариса внутри — забирай ее и уводи, лучше в сторону жилых домов. Там есть ориентир? Магазин или что-то подобное?

— Да, гастроном вроде был…

— Я вас там найду, только сидите тихо. Заберусь внутрь и скажу что-нибудь по-французски, чтобы вы не сомневались.

— А если… — Антон немного помолчал. — А если у тебя… у тебя не получится?

— Тогда я вас не найду. Подождете с полчаса и уйдете. И еще… Давай-ка сюда свой прут и бери топор. Мне в основном придется шуметь и удирать, а у тебя задача сложнее. И не останавливайся, если не хочешь стать ужином.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Человеческое тело представляет собой печь, а пища является тем топливом, которое поддерживает внутреннее горение в легких.

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

Сказать, что Антону было страшно — значит, ничего не сказать. Страх он ощущал физически, в виде отвратительного холодного комка, плавающего где-то внутри, пульсирующего, то выпускающего ледяные щупальца, то на мгновение прячущего их. И все равно он полз на карачках, царапая руки о какие-то веточки и корешки, стараясь не шуршать и не трещать сучьями, ориентируясь на неверный свет костра впереди. С виду до станции было совсем недалеко, однако сейчас он полз и полз. Пересек рельсы, больно стукнувшись коленкой, не удержался — охнул, испуганно прислушался.

Чей-то смех, потрескивание огня, покатилась по бетону бутылка.

— Сдавайтесь! — неожиданно заорал с противоположной стороны голос Фрэнсиса. — Это наша территория!

В ответ треснул выстрел — кажется, автоматный. Антон вжался в землю, думая, что же будет, если футболист уже убит. Но нет, тут же раздалось еще несколько выстрелов, затем чужаки зашумели, загомонили. Антон привстал и увидел, как на фоне костра мелькают черные тени.

Больше ждать было нечего. Он схватил топор и, пригнувшись, помчался к станции. Вскочил на растрескавшийся перрон, поросший деревцами, поднялся по рассохшейся лестнице и, никем не встреченный, вбежал в пахнущий сыростью и плесенью кассовый зал.

Здесь горело что-то вроде факела, отбрасывая на стены тусклые блики. Под расписанием движения электричек сидел кто-то плотный, пьяно сунувшийся навстречу:

— Чо там стреляют? Герыч, ты?

— Я! — выдохнул Антон, опуская топор на голову сидящего.

Горячо брызнуло, хрустнуло, сделалось противно, но содрогаться от омерзения было некогда. Антон толкнул ногой дверь в кассу, сунулся в темноту, тут же наткнулся на иссохший труп кассирши, брошенный кем-то у стены. Позвал:

— Лариса! Ты здесь?

— Здесь! — проскулило откуда-то снизу.

Антон присел, нащупал теплую руку, ремень портупеи… Она!

— Связана?

— Только руки.

— Быстро за мной, потом развяжу!

Антон потянул девушку за собой. Внутри пока еще никого не было — план Фрэнсиса работал. Снова затрещал автомат, осекся — видимо, кончились патроны. Антон потащил Ларису во внутренние помещения, здраво рассудив, что у здания должен быть служебный выход. Промчавшись по пустому коридору, они на самом деле выскочили на задворки станции. Здесь было темно и безлюдно. Как и велел камерунец, они с Ларисой побежали к многоэтажкам. Погони не было.

Небольшой гастроном с разбитыми витринами они обнаружили быстро. Как и в других магазинах, там похозяйничали мародеры, но Антон и Лариса ничего не собирались здесь искать.

Спрятавшись за кассовой кабинкой, Антон положил на пол топор, распутал связанные проволокой руки девушки и спросил:

— Они… что-нибудь делали с тобой?

— Нет, ничего. По-моему, у Лазарева были на меня какие-то далеко идущие планы, он не торопился.

— Это усатый?

— Да, он… Я так поняла, он вроде в МЧС служил.

— Они чем-нибудь тебя кормили? — продолжал тревожно допрашивать Антон.

— Н-нет… А что?

— Ничего, это потом. Тс-с…

Снаружи что-то грюкнуло, завозилось. На подоконник витрины вспрыгнула огромная черно-белая кошка, презрительно заглянула внутрь.

— Брысь! — тихо шикнул на зверя Антон, тут же сообразив, что привычные «кис-кис» и «брысь» давно перестали что-то значить для одичавших домашних питомцев. Тем не менее кошка тут же скрылась.

— А где Фрэнсис? — поинтересовалась Лариса.

— Нам нужно его подождать. Он придет сюда, подаст условный знак.

— Так это он устроил там чехарду?

— Он. Фрэнсис отвлекал, а я пошел за тобой.

— Спасибо вам, ребята… — помолчав, сказала Лариса. — Я не думала, что вы за мной вернетесь.

— Почему это? — неожиданно для себя обиделся Антон.

— Я не представляла, как вы сможете меня найти. Вы что, пошли следом?

— Нет, мы допросили бандита, он сказал, что банда этого, как он…

— Лазарева.

— Да, Лазарева… Они пришли откуда-то со стороны Искитима. Былинников их засек и послал своих посмотреть, что да как. Мы как раз между двух огней и оказались… Короче, бандит сказал нам, где у них лагерь, мы сплавали на Тайвань и вернулись. Кстати, на острове все плохо, кто-то его навестил и спер припасы… Вот, потом дождались темноты и пришли сюда. Слава богу, нашли тебя.

Антон замолчал и прислушался. «Подождете полчаса», — сказал футболист. Интересно, как это понять без часов? Черт, а ведь придется… Книжку бы какую найти, как определять время по солнцу, какие дикорастущие растения можно жрать, а какие — нет, прочие полезные советы по выживанию… До сих пор такая простая вещь даже в голову не приходила. А ведь это Академгородок, центр науки, кругом библиотеки, книжные магазины… Что-то, конечно, сгнило, что-то сгорело, но ведь не всё же! Здание «Академкниги» на Морском стояло совершенно целое — продуктовые магазины рядом разграбили напрочь, а ему ничего. Небось, никто даже и не зашел. «Топ-книга» в ТЦ тоже, наверное, уцелела, хотя сам центр местами обвалился, местами просели несущие конструкции…

Нужно будет посоветоваться, когда вернется Фрэнсис. Вернее, если вернется…

— Je vous ai pas vu longtemps,[1] — раздалось буквально в двух шагах от них.

— Фрэнсис!

Лариса выскочила из-за кассовой кабинки, Антон — за ней. Они обнялись втроем.

Антон радостно пробормотал:

— Принц, чертяка… Камерунецитос ты мой…

— Спасибо, ребята, — вторила Лариса.

Так они стояли, наверное, с минуту, и Антону хотелось, чтобы это никогда не закончилось. Но Фрэнсис наконец вывернулся из объятий и сказал:

— Нам надо уходить.

Опасное предприятие не прошло для футболиста даром: автоматная пуля располосовала правое плечо. Рана была неглубокая, но болезненная. Когда стало посветлее, Лариса обеспокоенно осмотрела ее и покачала головой:

— Вроде ерунда, но может быть заражение.

— Пойдем скорее в поликлинику и сделаем прививку от столбняка, — попытался отшутиться Фрэнсис, но Лариса шикнула на него, а Антону велела покопаться в машинах и поискать в аптечках что-нибудь вроде йода или любого спиртового раствора.

Они как раз остановились передохнуть в цокольном этаже одного из домов на Тихой. Именно тогда камерунец признался, что ранен — пока торопливо шли, почти бежали, от Сеятеля через лес, он не сказал ни слова и ничем не выказал боли.

— Сейчас посмотрю, — сказал Антон и осторожно выбрался из здания.

Машин на Тихой было мало: несколько праворульных легковушек, лежащий на боку «УАЗ-Патриот» и въехавший в стену панелевоз, с которого рассыпались, словно части гигантского конструктора, бетонные блоки с оконными проемами. Антон прикинул и направился к «Патриоту» — машина для людей хозяйственных, такие с собой возят много полезного.

Он ожидал увидеть в «Патриоте» труп или даже несколько — аварийные машины этим частенько отличались, — но не увидел. Лобовое стекло оказалось выбито, внутри — пусто. Оглядевшись по сторонам, что за последние дни прочно вошло в привычку, Антон встал на карачки и полез внутрь, к бардачку. Тот приржавел и открылся с жутким скрежетом. Какие-то бумаги, труха, ржавые ключи, мобильник, плоская фляжка… Антон потряс фляжку — хорошая, японская, обтянута кожей, внутри булькает. Ишь ты, герметика. Потом посмотрим, решил он и полез дальше в салон.

Аптечка нашлась сзади. Антон проверил на месте: бинты, перевязочные пакеты… ржавые ножницы, жгут — на фиг… Ага, йод. Аспирин. Слава богу, в 2013 году вновь вернули в аптечку хоть какие-то лекарства, а то предыдущая была только с тряпками. В бутылочке с йодом что-то чернело. Сгодится, наверное, даже если один осадок остался.

Андрей задом, неуклюже, выбрался из автомобиля и вернулся к своим.

— Вот, — протянул он найденное Ларисе.

Та первым делом попробовала открутить крышечку фляжки. Не получилось.

— Давай я, — сказал Антон.

Лариса помотала головой, поднатужилась. Крышечка подалась. Девушка понюхала и сказала удивленно:

— Виски.

— Можно мне немножко внутрь? — сразу оживился Фрэнсис.

— Только немножко! Мне надо еще рану обработать.

Камерунец сделал пару глотков и блаженно улыбнулся. Вопросительно посмотрел на Антона.

— Нет-нет, я не буду.

— Тогда я твою дозу выпью, а остальное — на лечение, — заключил Фрэнсис, глотнул еще два раза и вернул фляжку Ларисе.

Та сразу же плеснула на рану, футболист зашипел.

— Тс-с! Сейчас пройдет.

Лариса щепочкой наковыряла из бутылочки загустевшего йода, затем с хрустом разорвала пересохшую бумагу перевязочного пакета. Через минуту на плече Фрэнсиса красовалась аккуратная белоснежная повязка.

Они сели рядком вдоль стены.

Плохо было без часов… Если с утром-вечером еще туда-сюда, стемнело — вечер, рассвело — утро, то как временные промежутки определять? Скажем, решили отдохнуть полчаса, а сколько отдохнули? Может, четверть часа, а может, и весь час. Однако раньше же как-то люди и без этого жили.

— Что, Фрэнсис, лук-то мастерить будешь? — поинтересовался Антон, чтобы развеять скучную усталую тишину.

— Буду, — серьезно сказал камерунец. — Нам нужно оружие. С топором и железякой много не навоюем, а ты видишь, что происходит.

Антон покосился на топор, до сих пор вымазанный засохшей кровью убитого им на Сеятеле. Надо было сразу вытереть чем-нибудь…

— Куда пойдем-то?

— В лес, — сказала Лариса.

— В лес?

— А подумай сам, — девушка прищурилась, глядя на Антона. — Из города все идут в Академ. Ну, не все, кто-то на север, к Колывани, кто-то на запад… Нам нужно уйти отсюда. На юг идти бессмысленно, там Бердск, Искитим, черт знает что творится, наверное. Значит, нам надо идти на восток. Далеко на восток. Бухариха, Коурак, а потом к югу… Туда, где меньше людей.

— Это же далеко, — с сомнением произнес Антон.

— Далеко. Но идти надо. Здесь все равно скоро ничего не останется… да уже не осталось, магазины разграблены, людей жрать начали… Думаешь, я не видела, что они на Сеятеле в котле варили?

— Да, в лесу, наверное, еды больше, — сказал футболист, поглаживая раненую руку. — Грибы, ягоды, животные и птицы.

— Руками ты их будешь ловить? — почему-то озлился на Фрэнсиса Антон.

— Почему? Лук сделаю. Леска у меня есть, я сохранил… И потом, я читал в какой-то книге, что животные, когда долго не видят человека, перестают его бояться. Наверное, они подпустят очень близко.

В этот момент на улице что-то загрохотало, Лариса поднесла палец к губам. Снова стукнуло, совсем близко, потом раздался странный звук, словно гугукал ребенок.

— Я посмотрю, — прошептал Антон и осторожно подобрался к окну. Выглянул, заулыбался и сделал знак спутникам, чтобы подошли.

По улице двигалась стая обезьян. Хотя, стая — громко сказано: шесть особей средних размеров, очень лохматых, жизнерадостных. Видимо, те самые, о которых говорил покойный профессор, — разбежавшиеся из Новосибирского зоопарка и приспособившиеся к местным условиям. Одна из них взобралась на обследованный Антоном «Патриот» и подпрыгивала на дверце, бухая лапами по ржавому железу.

— Интересно, они опасные? — тихо спросила Лариса.

— Бес их знает… У вас опасные? — обратился к камерунцу Антон.

— У нас таких вроде нету…

— Лучше их не беспокоить, — решила Лариса.

Обезьяны деловито осмотрели машины, вытащили из одной трухлявый подголовник, с визгом покидались им друг в друга, после чего неожиданно сорвались с места и прыжками унеслись дальше по улице.

— Жизнь идет по кругу, — философски пробормотал Антон. — Не удивлюсь, если это новые хозяева планеты, они же — ее прежние хозяева.

— Ну, это мы еще посмотрим, — хмыкнула Лариса. — Меня другое волнует: профессор говорил об армии. Как вы думаете, она в самом деле разбежалась?

— А хрен ее знает, — честно сказал Антон.

Камерунец кивнул.

По заросшему травой и местами просевшему Бердскому шоссе ехал танк Т-55, лениво расталкивая ржавые и обгоревшие корпуса автомобилей. На башне сидел, свесив ноги в люк, белобрысый капитан и задумчиво курил.

Неожиданно танк остановился, капитан коротко матюгнулся и спросил:

— Чего там?

— Слушай, Григорич, — сказал, высовывая наружу голову, еще один человек с капитанскими звездочками, — я тут подумал…

— Паша, ты это брось. Тебе не идет, — ухмыльнулся белобрысый.

— Да хорош тебе хихикать… Я подумал, вон фургон стоит, написано ЗАО «Сибирский ЛВЗ». Это ж бухло. Прикинь, сколько водяры.

Белобрысый посмотрел в указанную сторону. Действительно, на обочине стоял покосившись грязно-белый китайский фургон с указанной надписью.

— И куда мы его погрузим, бухло твое?

— А мы его на прицепе потянем. Покрышкам, конечно, капец, но мы ж на танке. Дотащим. Вот если колесо отвалится, тогда хуже.

— Ты сначала пойди да посмотри, может, он потрошеный уже. Тут макак кругом сотни бродят. Вон, смотри, одна идет.

К танку среди автомобильных остовов пробирался человек в длинном брезентовом плаще, из-под которого виднелись голые волосатые ноги.

— Эй, военные! — крикнул он, привлекая внимание. — Товарищ офицер!

— Чего тебе? — отозвался белобрысый и погасил о броню чинарик.

— Всё, что ли? Конец? Вы приехали?

— Чего? — не понял белобрысый.

Человек в плаще подошел к танку и с надеждой повторил:

— Всё, что ли? Армия пришла?

— Слушай, земляк, пока я добрый, — вздохнув, сказал белобрысый капитан. Второй с интересом слушал. — Никакая армия никуда не пришла и не придет.

— Но… вы же…

Человек в плаще не нашелся, что еще сказать, и только сделал руками странный жест, словно лепил невидимый снежок.

— Что «мы же»? В форме? На танке? Ну да, была воинская часть, дядя. Служили в ней два прапорщика. Прочухались как-то раз — без порток, все в пыли, в паутине… Хочешь знать, что дальше?

— Хочу, — кивнул ошарашенный «дядя».

— Хочешь — слушай. Как только более-менее разобрались, что происходит, солдатики тут же разбежались. Оно и понятно: как их удержать, столько-то народу? Стрелять, и то не из чего. То, что на хранении — в смазке, да и не допер никто поначалу. А что было под рукой — в труху. За солдатиками и офицерики двинули. Кое-кто в городке остался, конечно, вот как мы с Пашей. Те самые прапорщики, если еще не допер.

— Но вы же капитан, — обалдело заметил «дядя».

— Хе! — криво усмехнулся белобрысый. — Были бы маршальские погоны, я бы и их надел… Хотя, кажись, в Российской Федерации высшее звание «генерал армии». Понимаешь, всегда в офицеры метил. Вот, дослужились. И Паша тоже. Танк? Танк с хранения. Это ж старая телега, их с вооружения сняли еще в десятом. Слава богу, армия вещь неторопливая, на переплавку не успели отправить… А то, что старая, оно и хорошо: починить проще. Где смазал, где кувалдой треснул, запчасти опять же на складе имелись. Топливо длительного срока. Вот, подладили чуток, едем. Электроники никакой, конечно, так что вражеские ракеты мы сбивать не можем, но какие тут на хер вражеские ракеты, дядя? Я подозреваю, что потенциальный враг сейчас точно так же с голой жопой похавать ищет в своих вашингтонах и пентагонах. А ты говоришь — «армия пришла».

— Значит, вы нам не поможете, — поникшим голосом произнес «дядя» и поплотнее запахнул свой плащ. — У меня семья, понимаете…

— Я бы помог, да чем? Паша, пошарь там в машине.

— Щас.

Паша нырнул вниз и тут же вылез обратно с двумя банками тушенки в руках.

— Держи, дядя, — белобрысый капитан-прапорщик сбросил их по одной мужику. Первую тот поймал, вторую уронил на потрескавшийся бетон. Подобрал, зачем-то сдул пыль. — Могу пистолет дать, «ТТ», тоже с хранения. Да только на хрена он тебе?

— Для самозащиты.

— Да? Ну на, держи, — белобрысый снял с ремня кобуру, протянул «дяде», свесившись с брони. Паша смотрел на все это неодобрительно. Человек в плаще прижал банки и пистолет к груди, нелепо собрав в кучу. — Я так мыслю, дядя, у тебя всё это отберут на хер, но это уже дело не мое. Всё, беги к своим, пока не засекли.

— Да нас давно пасут, — буркнул Паша. — Еще бы, столько шума. Вся округа сбежалась посмотреть.

— Спасибо… — пробормотал мужик, пятясь. — Спасибо…

Он наткнулся спиной на облупленный красный «Судзуки Джимни», испуганно отпрыгнул в сторону, повернулся и побежал, петляя среди машин, как заяц. Белобрысый проследил, как «дядя» скрывается на другой стороне шоссе за перекошенным магазином автозапчастей и покачал головой.

— Может, правда как-то собраться, а, Паша? Ждут ведь помощи. У нас ведь и пожрать кое-что есть, и оружие, и техника.

— А дальше что? Княжество устроишь? Крепостные, все дела? У нас в части без малого полста человек осталось, давай о них думать, — сердито отозвался Паша. — Пистолет отдал, блин…

— Да там их несколько ящиков.

— Пригодятся! В голодный год сменяем, если что. Да и они не вечные. Добрый ты не в меру, Григорич. Ладно, давай к фургону подъедем, посмотрим, что там внутри. Если и вправду бухло — значит, наш день. И ствола не жалко.

Фургон оказался полон ящиков с водочными бутылками. Паша присвистнул:

— Ни хера себе… И как его никто не заметил? Ты сразу усек, глаз наметанный.

— Тупые, — мрачно сказал Григорич, сидевший на башне с автоматом в руках. — Руки из жопы. Они в простое время, если магазин вдруг закрыт, с голоду сдохнут, а сейчас и подавно. Может, оно и правильно, так и надо? Естественный отбор, как у зверей.

— Может, и правильно, — задумчиво произнес Паша, что-то прикидывая. Захлопнул грузовую дверь фургона и добавил:

— Слазь. Будем думать, как эту херню к танку лучше прицепить.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Животные нуждаются только в пище и убежище. Для человека в нашем климате первичные потребности включают Пищу, Кров, Одежду и Топливо; пока это нам не обеспечено, мы не способны свободно и успешно решать подлинные жизненные проблемы.

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

Домик был страшненький — обросший зеленым мхом и вьюнками, из-под которых чернели бревна, с усыпанной многолетней листвой и хвоей шиферной крышей. Тем не менее смотрелся он каким-то крепким, уверенным, а вот штакетный заборчик, окружавший его ранее, теперь почти весь завалился. У крыльца стоял ржавый мотоцикл с коляской, а за домом виднелись хозяйственные постройки, такие же ветхие.

— Избушка-избушка, встань ко мне передом, а к лесу задом, — пробормотал Антон.

Они лежали в кустах метрах в пятидесяти от домика и прикидывали, есть ли там кто живой. С виду — никого, но мало ли.

От людных мест они удалились уже давно, следуя идее Ларисы двигаться на восток. Последнего человека видели два дня назад — толстый мужик, весь обмотанный невообразимым тряпьем, тащил большой мешок.

Заметив их, он вначале сел и завопил:

— Не подходить! У меня бомба! Не трогайте меня!

Потом рассмотрел поближе, узрел, видимо, Фрэнсиса, и заорал пуще прежнего:

— Черти! Черти! Господи, спаси! Христос! Христос!

И, бросив мешок, удрал.

Неожиданный трофей осмотрели с осторожностью — кто его знает, вдруг и впрямь бомба. Но в мешке оказался никчемный мусор, из ценного — только детские резиновые сапожки в цветочек. Лариса положила их в свой рюкзак, мотивировав тем, что «хорошие вещи бросать не надо».

По пути из Академгородка они слегка прибарахлились, в основном в придорожных магазинчиках и забегаловках, а также в машинах. Улов был невелик: бейсбольная бита, складная лопатка, три банки подозрительной тушенки — съели, не померли, — кое-какие лекарства и бинты из аптечек, полторы пачки соли, сахар-рафинад, бутылка коньяка, бутылка красного вина, несколько пачек чая и огромный пакет быстрорастворимого кофе со сливками «3 в 1». Попалось несколько охотничьих ружей, но все в безобразном состоянии, и множество удочек — их решили не брать: лишняя ноша, а рыбу испокон веку ловили, как ни крути, на простую палку с леской и крючком.

К лесному домику они вышли сразу после ночлега в уютном овражке, забросанном еловыми ветвями. Погода стояла теплая, дождя не было, поэтому они отдохнули и выспались, даже не озаботившись ночным дежурством. К тому же звери им не докучали, хотя мелькали то там, то сям. На белок они перестали обращать внимание еще в Академгородке, видели куницу, нескольких зайцев и соболей, а вчера под утро вблизи от стоянки долго и нудно орала рысь. Антон охотником сроду не был, но помнил, что рысь для человека опасна весьма условно, в отличие от, скажем, лося или медведя, которых лучше обходить за тридевять земель.

— Ну что? — спросил камерунец. — Так и будем лежать?

— Ладно, — Антон поднялся на колени и отряхнул приставшие к куртке травинки. — Я пойду. Вдруг там ветхая старушка живет, а ты сунешь свою богомерзкую рожу, ей и кранты.

Фрэнсис засмеялся — после случая с толстяком над ним регулярно подшучивали, и он не обижался, понимая, что друзья делают это по-доброму.

Поудобнее ухватив топор за облитую резиной рукоять, Антон зашагал к дому. Идти было страшновато — а ну как пальнут в окошко дуплетом, и поминай, как звали! Но домик при всей своей диковатости выглядел мирным, даже пасторальным. Хоть Шишкина зови — пейзаж рисовать. Шишкина Антон всегда уважал, хотя многие, особенно знакомые, закончившие местное худилище, считали того «мещанским живописцем».

Крылечко немного расползлось и прогнулось, но вес Антона выдержало. Он хотел было постучать в дверь с массивной рукоятью-кольцом, но в последний момент остановил руку.

Неожиданно вспомнилось прочитанное в какой-то книге почти перед самой катастрофой выражение: «Где крещеного человека долго не бывает, там и чему другому поселиться невелик труд». Антон суеверным никогда себя не считал, но с вещами малообъяснимыми сталкивался. Пару лет назад гостил, к примеру, у друга, энтузиаста-поисковика, на Брянщине, и пошли они в лес за грибами. Отъехали на электричке подальше от города и принялись бродить. Бродили-бродили, час, другой — ничего. Хоть бы поганка. Плюнули, сели на краешке оплывшего окопчика, свесив вниз ноги, и стали употреблять с горя взятое с собой: водочку, огурчики, сальце, капустку квашеную. Друг под хихиканье и издевки Антона немного водки плеснул в кусты, сказавши: «Это тебе, дедушка». Допив-доев, собрали мусор и обнаружили, что буквально в паре метров от них лежит трухлявый древесный ствол, полностью обросший крепкими, один к одному, опятами… В результате наполнили всю наличную тару, сделали мешки из курток и то не все собрали. «А это всё потому, что дедушку уважили», — спокойно и на полном серьезе пояснил друг.

Постояв еще пару секунд, Антон оглянулся на кусты, где прятались его спутники, и решительно постучал в дверь. Звук оказался неожиданно громкий, увесистый.

Изнутри никто не отвечал. Тогда Антон осторожно толкнул дверь и она, таинственно скрипнув, отворилась. Делать было нечего, и Антон вошел внутрь.

После солнечной опушки глаза почти ничего не видели в полутьме. Чувствуя себя дураком, Антон громко сказал:

— Домовой-батюшка, пусти прохожих переночевать, Христа ради!

В углу что-то завозилось, зашевелилось, и густой низкий голос прогудел:

— Что ж ты, дурень, нечистую силу-то Христа ради просишь? Вот я тебя!

Антон с перепугу отшатнулся и врезался спиной в дверной косяк. Топор выпал из руки и гулко стукнулся об пол.

— Да не лотошись, не лотошись. Не домовой я, — добродушно продолжил голос.

Чиркнула спичка, загорелась свечка, и Антон увидел лежащего на допотопной кровати с металлическими шишками бородатого старичка.

— Из-звините… — промямлил Андрей.

— Ох… — старичок откинул в сторону шерстяное одеяло и с трудом сел, свесив ноги. — Зови, кто там у тебя прохожие… Я пока свет вздую посильнее.

Старичка-домового звали Кирила Кирилыч, и был он здешним лесником. Как поняли друзья из довольно путаного рассказа, избыточно переполненного фактами, фамилиями и второстепенными событиями, должность Кирилы Кирилыча как таковую упразднили еще в конце девяностых, но домик и даже мотоцикл с коляской ему оставили. Так он тут и жил, пока не случилась «катаклизма» — именно так Кирила Кирилыч называл день, когда все люди уснули на много лет. Сам Кирила Кирилыч по стечению обстоятельств как раз спал в этой самой кровати, потому сначала ничего особо и не заметил. А когда заметил — не слишком удивился, потому что давно ждал чего-то подобного. Даже подсчитал, что прошло примерно лет тридцать — по выросшим деревьям и прочим приметам, городскому жителю непонятным.

— Природа, она шутковать не любит, — говорил старичок, сноровисто пристраивая в печи чугунок с зайчатиной. Зайцев он ловил в силки прямо возле дома. — Я как думаю: вот растет оно всё, живет. Сорвал, съел. Убил, тоже съел. Лишнего брать не надо, портить попусту, а если по уму делать, то всем хватит. Нет, оно, конечно, электричество, машины, телевизер — дело хорошее. Но тоже если с умом. А в последнее время без ума делали. Вот и наделали, аггелы.

Рассказу о том, что происходит в Новосибирске, Кирила Кирилыч тоже не удивился:

— Я-то раньше в Тогучине жил, покамест сюда не перебрался. В Новосибирск тоже ездил, а как же. Последний раз, кажись, году в восемьдесят восьмом. Или когда у нас Брежнев-то помер?

Когда помер Брежнев, не помнил никто из присутствующих, потому сошлись, что вполне мог и в восемьдесят восьмом.

— Тогда еще подумал: строют и строют. И всё вверх да вверх. Человек при земле должен жить, чтобы потом в нее же и уйти, когда срок придет, а не под небом ногами болтать. Вот и понастроили кирпичей, а жить в них, получается, нынче никак невозможно.

К Фрэнсису Кирила Кирилыч отнесся с любопытством:

— А тебя-то, болезный, сюда как занесло?

Когда камерунец объяснил насчет футбола, старичок покрутил головой:

— Дома тебе не игралось, что ли? У вас там, поди, тепло, бананы. Как жили люди, так и живут. Жалеешь, небось, что уехал-то?

Фрэнсис грустно промолчал.

— Раньше, помню, все наши играли: Блохин, Понедельник, Месхи, Численко… Чемпионат Европы выигрывали! А потом стали ехать эфиопы, уж прости, парень, и весь футбол на распыл пошел…

Продолжая ворчать, Кирила Кирилыч накрывал на стол. Продукты были, как говорится, экологически чистые: морковь, мелкая вареная картошка, странноватого вида капуста, всякие травки, зеленый лук с непривычно жесткими перьями.

— На огороде что росло, то и осталось почти все, — пояснил Кирила Кирилыч, аккуратно поставив в центр стола глиняный горшочек с медом. Мед был явно свежий, ароматный и текучий.

— А это у вас откуда, Кирила Кирилыч? — удивилась Лариса.

— Прошелся на днях, тут недалеко пчелки дикие жили. Как жили, так и живут… Я и добыл чуток.

— На дерево, что ли, лазили? — с сомнением спросил Антон.

— Так и лазил, чего тут.

За разговорами поспела зайчатина. Когда старичок принялся раскладывать мясо по древним тарелкам с бледно-голубой надписью «Общепит», Антон крякнул и полез в рюкзак за коньяком. Кирила Кирилыч внимательно осмотрел бутылку «Реми Мартена», одобрительно покивал и добыл из самодельного буфета граненые стопочки.

— Наливай, парень, — велел он почему-то Фрэнсису, что тот незамедлительно и сделал.

Потом они курили, сидя на травке — все, кроме Кирилы Кирилыча, который по старости вынес себе табурет. Курили крепкий самосад, хранившийся у лесника еще со старых времен — «настоялся», как сказал сам старичок, сделав первую затяжку. За домом довольно буйно рос свежий табачок, так что на сей счет волноваться не приходилось.

— Кирила Кирилыч, — сказала Лариса, — а как так вышло, что у вас тут почти все цело, никакой разрухи?

— Так руками же сделано, а не роботами вашими, — усмехнулся старик. — Вон «Урал» стоит — руина руиной. Чуть без присмотра — тут же и развалилось. А вот тубаретка. — Кирила Кирилыч щелкнул большим желтым ногтем по своему трону. — Я ее сам сделал, тут даже гвоздей, и тех нету. Гвоздь он что? Он железо. Сгнил — тубаретку выбрасывай. А тут гнить нечему, дерево хорошее, крепкое… Так что вы, ребята, оставайтесь-ка у меня жить, — без всякого перехода продолжил Кирила Кирилыч. — Места вроде хватает, девке угол чем-нибудь отгородим от сраму, как-нибудь проживем. А то ведь зима скоро, куда вас несет?

Антон и Фрэнсис переглянулись. У Антона давно уже появилась мысль переговорить с лесником насчет приюта. В самом деле, место удобное, обжитое, от людей далеко, вряд ли сюда кто-то придет — хотя они же вот набрели, ну да ладно. А сам Кирила Кирилыч — кладезь знаний, которых у них нет и не будет.

— Если вы не против, мы — с удовольствием, — выразил общую мысль камерунец.

— Вот и ладно, — удовлетворенно кивнул Кирила Кирилыч и погасил самокрутку, растерев ее о широкую мозолистую ладонь.

И стали они, словно в сказке, жить-поживать и добра наживать. Все вертелось, разумеется, вокруг хозяина. А ведь Кириле Кирилычу было восемьдесят девять лет — по тем, докатастрофным меркам. Выспрашивать у него пришлось долго, но как-то вечером старичок раскололся и даже показал альбом с фотографиями. Выяснилось, что он даже успел повоевать, угодив в последний призыв — в Германии и в Японии. Бравый паренек-сержант с орденом Боевого Красного знамени и тремя медалями был весьма отдаленно похож на нынешнего старичка-боровичка, заросшего по уши седой бородою.

— А что ж вы не женились, Кирила Кирилыч? — осторожно спросила Лариса, подразумевая, что в альбоме не нашлось ни одного семейного снимка.

— Отчего же не женился? Женился. В пятьдесят седьмом году, как сейчас помню. Года полтора пожил да и перестал: баловство одно. Кому-то, может, оно и полезно, и нужно, а я человек одиночный, самостоятельный. Хочу — пойду с мужиками пиво пить в ларек, хочу — на охоту… Работал, помню, в Тогучине шофером на грузовике, хорошая машина была, «Студебеккер». Вдруг чую — надоело. За руль сажусь, а душа не принимает. Пошел, взял расчет, да и в лесники. А был бы до той поры женатый, черта с два меня жена бы отпустила.

Во время постоянных походов в лес Кирила Кирилыч показывал друзьям окрестности, учил, что можно есть, чего нельзя, где лучше ставить силки и капканы — у него их было несколько, старых и громоздких, но зато сохранившихся без потерь. Показал озерцо, в котором жили караси. Сберег старый лесник и ружье ИЖ-12. Когда проснулся, в первую очередь им занялся — перебрал, смазал, почистил.

— В шестьдесят третьем году купил, а как новое, — гордо говорил он, похлопывая ружье по затертому прикладу. — Вертикалка, шестнадцатый калибр, их тогда только выпускать начали.

Запас патронов у Кирилы Кирилыча тоже имелся внушительный: от снаряженных всевозможной дробью до пулевых «Вятка», на крупного зверя — кабана, медведя, лося. Собственно, двух лосей они как раз и завалили в своих скитаниях. Мясо закоптили, засолили и завялили на зиму, равно как и множество битой птицы и зайчатины. Насушили карасей, собрали с огорода часть урожая, выросшего самосейкой. «Остальное еще порастет малость», — рассудил Кирила Кирилыч. Попервоначалу страдали от отсутствия хлеба — все, кроме Фрэнсиса, — но потом привыкли. Труднее жилось бы без соли, но у запасливого лесника, который редко выбирался из своего домишки, в кладовой лежал целый мешок. С сахаром тоже особых проблем не было — по той же причине. Антону было удивительно, что все это не съели мыши, но Кирила Кирилыч объяснил, что против мыши толк надо знать, и показал прослоенные толстой жестью стенки кладовки.

Антон понимал, что к зиме они подготовились более чем качественно. Он не представлял, что бы они делали без доброго лесника, даже если бы нашли избушку наподобие этой. Все планы типа «смастерить лук» казались глупыми и смешными, хотя идею насчет лука Кирила Кирилыч, кстати, одобрил и даже помог Фрэнсису выбрать несколько подходящих заготовок. В итоге камерунец сделал несколько луков и регулярно их пристреливал. Из ружья он тоже стрелял неплохо, как и Лариса, а вот у Антона получалось так себе.

Никто не беспокоил компанию, кроме любопытного медведя, повадившегося как-то приходить по ночам и бродить вокруг домика. Кирила Кирилыч объяснил, что пугать зверя не надо — походит и сам уйдет. Главное — не приваживать, не разбрасывать объедки, потому что медведи очень любят человеческую еду.

— Собачка бы еще не помешала, — говорил старичок, печально глядя на добротную будку рядом с банькой. — Мой-то Буян умер месяца за два до катаклизмы, я все собирался в деревню съездить, щенка взять, да не успел. Оно, конечно, можно сходить, да одичали они, пустое…

День проходил за днем. Наступил октябрь.

Рано утром Антон проснулся и обнаружил, что за окном все засыпано снегом. Он чувствовал себя бодрым, свежим и решил почистить дорожки к сарайчику и баньке, но, когда встал, обнаружил, что Фрэнсиса уже нет. Кирила Кирилыч уютно похрапывал, задрав к потолку бороду, Лариса тоже сопела за своей занавеской, а вот камерунец куда-то делся.

Одевшись — к зиме из шкур добытой дичи всем пошили зимние кухлянки и штаны, страшненькие, но зато, как говорится, функциональные, — Антон вышел на крылечко. Следы в глубоком снегу уходили за домик, и он пошел по ним.

Фрэнсис стрелял из лука. Самодельные стрелы у него были двух видов — с обычными заостренными, опаленными на огне кончиками и с более внушительными каменными наконечниками. Изготовляя их, футболист шутил, что возвращается к первобытным временам, хотя, по сути, так дело и обстояло.

— Привет, — сказал камерунец, подходя к сплетенной из травы мишени и выдергивая впившуюся в нее стрелу.

— Доброе утро, — сказал Антон. — Что-то ты сегодня рано.

— Хорошо, что ты встал. Я хотел с тобой поговорить.

Фрэнсис выглядел очень серьезно, и Антон тут же заволновался, не обидел ли он чем товарища.

— Что ты думаешь о Ларисе?

«Вот оно что», — подумал Антон.

— Мы же с тобой договорились, помнишь?

— Да я не об этом, — досадливо поморщился камерунец. — По-моему, она себя плохо чувствует.

— Э-э… Я вроде не замечал. Ну, располнела немного, так это на свежем воздухе, хорошей пище…

— Ее постоянно тошнит.

— Я не замечал, — растерянно повторил Антон.

— А я заметил. Ты знаешь, что означает, когда женщину часто тошнит?

— Ты хочешь сказать, что Лариса беременна? — дошло до Антона.

— Да. Ты умеешь принимать роды?

— Офонарел?! Я в театральном учился! Какие роды… А ты?

— Откуда?

— Может, Кирила Кирилыч умеет… Он ведь все умеет! — с надеждой сказал Антон, но камерунец покачал головой:

— Кирила Кирилыч почти всю жизнь жил один, детей у него нет. Вряд ли.

— Я думаю, для начала надо поговорить с самой Ларисой. В конце концов, мы можем ошибаться, придумываем себе черт знает что, как будто других проблем мало.

— Хорошо, — просто ответил камерунец. — Пойдем и поговорим. Я думаю, Кирила Кирилыч тоже должен знать, если это так.

Когда они вошли в домик, Кирила Кирилыч и Лариса уже собирали завтрак, растапливали медный самовар.

— Что это вы, вдвоем до ветру, что ли, ходили? — улыбнувшись, спросил лесник.

— Да нет, просто не спится… Лариса, мы хотели с тобой поговорить, — сказал Фрэнсис.

Девушка удивленно повернулась к ним, держа в руках миску с вареньем из ягод на меду.

— Что-то случилось?

«А ведь она и в самом деле поправилась, — подумал Антон. — И из домика в последнее время часто выходит — типа, подышать».

— Лариса, ты беременна? Скажи нам, пожалуйста, честно. Все равно скрывать это бессмысленно.

Кирила Кирилыч присвистнул и уселся на табурет, с интересом глядя на собравшихся.

— Да, — сказала Лариса и поставила миску на стол. — Я беременна.

— Сколько месяцев?

— Было три… то есть до того, как мы все уснули. Сейчас, наверное, пять. Может, ты хочешь знать, от кого я беременна? — с вызовом спросила она.

Фрэнсис пожал плечами:

— Да какая разница.

— Вот именно. Этого человека здесь нет, и я даже не знаю, жив ли он.

— Что ж ты, девка, не сказала-то? — пожурил Ларису Кирила Кирилыч. — Чего боялась?

Лариса открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом повернулась и бросилась за свою занавеску. Оттуда послышались глухие рыдания.

— Идемте, ребята, — Кирила Кирилыч встал и взял Антона за плечо. — Подышим, подумаем, чего девке мешать.

На крыльце они задымили самокрутками. С горя приобщился и Фрэнсис.

— Чего делать-то будем? — спросил Кирила Кирилыч. — Я вам не фершал, не умею.

— Мы тоже, — почему-то виновато сказал Антон. — Но оно же как-то само вроде бы происходит, разве нет?

— Во-первых, — сказал рассудительный камерунец, — не всегда происходит само. Могут быть какие-то осложнения, ребенок может пойти ногами, еще что-то случится… Во-вторых, ты не учитываешь одной важной вещи, Антон. Лариса забеременела до того, как мы все уснули.

— И?

— Да чо «и»! — сердито махнул рукой Кирила Кирилыч. — Получается, она с ребеночком внутре все эти тридцать лет пролежала! Откуда ж нам знать, что могло получиться?

Антон стиснул зубы. Почему-то в голову сразу полезли фильмы ужасов, в которых зубастые и когтистые младенцы раздирали в клочья лоно матери и бросались на разбегающихся врачей.

— Погодите, — сказал он, — но ребенок-то растет, ее тошнит… этот, как его, токсикоз появился… Может, все правильно идет?

— Может, и правильно, — согласился Фрэнсис. — Но что мы будем делать, если пойдет неправильно? Нужно быть готовыми ко всему.

— Черт… Хоть бы книжку какую-нибудь найти. У мамы был «Справочник практического врача», наверное, и по родам какие-то руководства бывают. Эх, а я ведь думал по книжным и по библиотекам в Академе пошариться перед уходом… Из головы вылетело совсем!

Антон в сердцах даже шлепнул себя ладонью по макушке.

— Теперь уже поздно. По снегу вы до ближайшей библиотеки нескоро дочапаете, да и есть ли она, откуда нам знать, — заключил Кирила Кирилыч. — Стало быть, живем как жили, а девке — присмотр и внимание. Обижать вздумаете — пришибу.

— Да кто ее обижать станет, что вы глупости говорите, Кирила Кирилыч… — вздохнул Антон.

— Тихо, — вдруг насторожился камерунец и прислушался.

— Чего? — шепотом спросил лесник, тоже приложив руку к мохнатому уху.

— В лесу крикнул кто-то. Вроде матом.

— Так, — сразу же посуровел Кирила Кирилыч. — Все в дом!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Раз почва оказалась подходящей для семени, и оно пустило корешки вниз, оно может безбоязненно выпускать свои ростки вверх. Для чего же человек так прочно укоренился на земле, как не для того, чтоб настолько же подняться вверх, к небесам?

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

Их было четверо. Тепло одеты, дорогое охотничье снаряжение, кем-то заботливо сохраненное, у троих — ружья, у четвертого — «Сайга». К домику они подошли не торопясь, остановились метрах в трех от погребенного под снегом мотоцикла, сняли широкие пластиковые лыжи, после чего один крикнул:

— Кирилыч!

Фрэнсис, Антон и лесник наблюдали за незваными гостями через маленькое оконце справа от двери.

— Кто это? — спросил камерунец.

Кирила Кирилыч сердито сплюнул на пол, чего обычно себе не позволял, и ответил:

— Коз-зел один. Платон. Уголовник, браконьер… сволочь, короче.

— Что ему надо?

— А вот сейчас и спрошу, раз зовет. Сидите тихо, как будто нету вас.

Лесник оттолкнул Фрэнсиса и, широко распахнув дверь, вышел на крыльцо.

— Здорово, Кирилыч! — приветливо сказал «козел».

Антон всмотрелся в его лицо под пушистой меховой шапкой. Человек как человек, лет сорок пять, довольно приятная внешность.

— Здоровей видали, — буркнул Кирила Кирилыч. — Что надобно?

— А чего ты такой неприветливый? — деланно удивился Платон. — Зачем так старого приятеля встречаешь?

— Ты, Платон, мне не приятель, и приятелем никогда не был. В гости я тебя тоже не припомню, чтобы звал. А либо ты открытку получил или телеграмму?

Платон засмеялся, его поддержали остальные.

— Нет, Кирилыч, не получал я открытки. Так, мимо проходили, решил заглянуть, посмотреть, как живешь-можешь.

— Посмотрел? — спросил лесник. — Ну так иди себе далее.

— Да нет, — покачал головой Платон. — Нам бы перекусить, отдохнуть. Я, признаться, вообще думал, ты тут кеды склеил. С тринадцатого года тебя не видел, если память не изменяет. А ты бодрячком.

— А у меня тут не хотель, чтобы жрать да отдыхать. Я человек старый, больной. Питаюсь чем бог послал, во сне воздух порчу, грязюка кругом.

— Крутишь ты что-то, Кирилыч, — неодобрительно сказал Платон и двинул плечом, давая знак своим. Человек с «Сайгой» тут же направил свой полуавтоматический карабин на старика. — Мы войдем и посмотрим. Не понравится — уйдем.

Антон быстро переглянулся с Фрэнсисом, из-за занавески тревожно высунулась Лариса.

— Ружье! Ружье! — прошипел ей Фрэнсис. — Спрячь!

Лариса послушно схватила ИЖ и сунула куда-то под свою лежанку. Крыльцо тем временем заскрипело, и в домик сначала вошел, пятясь, Кирила Кирилыч, а за ним — четверо пришлых. Увидев Фрэнсиса и Антона, Платон удивленно поднял брови:

— Вот это да! Кирилыч, ты что это? Даже камерунца где-то нашел, видали?

— Он по-русски умеет? — с интересом спросил человек с «Сайгой». Карабин он по-прежнему не сводил со старика.

— Получше тебя, — процедил сквозь зубы футболист.

— Ой! Оно разговаривает! — притворно испугался другой, с форсистой бородой клинышком.

Кирила Кирилыч молчал. Платон решительно отодвинул его со своего пути, подошел к столу и сел, сняв шапку.

— Вот и самовар, вижу, поспел, — добродушно сказал он. — Разоблачайся, мужики. И достаньте, что там у нас в рюкзаках из жратвы, угостим хозяев за беседой. Кабан, водку тоже.

Домик наполнился шумом: снималась и развешивалась по гвоздикам одежда, звякали бутылки, вскрывались консервы, а в довершение всего бородатый бухнул в центр стола здоровенный кусок жареного мяса.

«Чье?» — сразу же звонко ударило в голову Антону.

— Погреть бы, — сказал он. — Залубенело на морозе.

— Кирилыч, погрей, — велел Платон. Лесник молчал, не двигаясь с места. — Не хочешь? Хрен с тобой, сам погрею.

Он поднялся и только сейчас обратил внимание на занавеску.

— А там кто?

— Девка, — неохотно сказал Кирила Кирилыч. — Беременная она, не трожьте.

— Беременная? Ну-ка, посмотрим… — Платон отдернул занавеску. Лариса сидела на лежанке, нарочито испуганно глядя на чужака. — Ух, и впрямь девка… Да не такая она у вас и беременная, я-то думал, рожает уже… Ладно, сиди пока, беременная. Потом посмотрим.

Это «потом посмотрим» прозвучало зловеще, хотя до сих пор Платон выглядел не особенно угрожающе. Он задернул занавеску обратно, сунул мясо в печку, к огню и вернулся на свое место. Внимательно поглядел на Антона и Фрэнсиса, сказал:

— Садитесь за стол, знакомиться будем.

Знакомство получилось неважное. Гости ели и пили, отпуская шуточки по поводу Фрэнсиса, на которые тот не обращал внимания. Антон и Фрэнсис не притронулись ни к чему, тем более к мясу, а Кирила Кирилыч выпил пару стаканчиков водки, не закусывая.

Наконец Платон хлопнул ладонью по столу, прекращая базары своих людей, и сказал:

— Напрасно ты, Кирилыч, со мной так грубо поступил. Сказал бы, что гости, я бы дальше пошел.

— Ага, — мрачно ответил лесник, — пошел бы ты. Другому кому рассказывай.

— А что ты не ешь ничего? — озаботился Платон. — А вы, братцы, чего не едите? Вон мясо берите, консерву.

— Чье мясо-то? — неожиданно для себя спросил Антон.

— Мясо-то? — Платон хохотнул. — Известно чье мясо. Сла-адкое!

— Что ж вы, сволочи, людей, что ли, жрете? — поднимаясь из-за стола, прогудел Кирила Кирилыч. — Как же вы опаскудели так, а?

— Сиди, дед! — поспешно придавил его к табуретке вскочивший Кабан.

— Лес кругом, что вам, жрать нечего, подлюки? — не обращая внимания, продолжал лесник. — Вон ружья какие, карабин, зверя стрелить не можете, что ли?

— Можем, Кирилыч, — весело сказал Платон. — Мы все можем. Только с людьми, знаешь, попроще. А вкус тот же. Не веришь — попробуй.

— Вот как сдохнешь, тогда я тебе, петуху топтаному, нос отъем, чтобы на том свете смеялись, — спокойно ответил Кирила Кирилыч. — А пока погожу скоромиться.

Издевательски-добродушная улыбка сползла с лица Платона:

— Не хочешь, значит. Кабан!

Кабан с готовностью пригнул голову старика к столу и прижал его щекой к дощатой поверхности. Старенький лесник пытался сопротивляться, но против здоровенного Кабана явно не тянул. Антон и Фрэнсис дернулись, но тут же оказались под прицелом ружей. Платон взял охотничий нож, отхватил изрядный шмат от оставшегося мяса и поднес ко рту Кирилы Кирилыча:

— Жри.

Старик плотно сомкнул губы, но Кабан нажал большим пальцем на челюстную мышцу. Рот открылся, и Платон быстро сунул туда кусок, после чего запечатал рот ладонью. Кирила Кирилыч задергался, но освободиться не мог.

— Жуй, жуй, — заботливо сказал Платон. — Глотай.

Старик забился пуще прежнего, и Кабан все же выпустил его. Упав с табурета, Кирила Кирилыч откатился в сторону, где его вырвало. Бородатый и владелец «Сайги» заржали, не забывая держать Фрэнсиса и Антона под прицелом.

— Хозяина накормили, — деловито продолжал Платон, — подумаем, что дальше делать. Полагаю, братва, этих двоих в расход. Запасы на исходе, а черненького мяса я сроду не пробовал. Интересно, каково на вкус.

Антон почувствовал, как напряглись мышцы на ноге сидящего рядом футболиста. «Нет, нельзя дергаться, — подумал он. — У Ларисы ружье. Глупо погибнуть всегда успеем, а пока еще есть шанс».

— Девку возьмем с собой, — рассуждал Платон. — В дороге пригодится, а коли что, опять же консерва.

— С начинкой! — остроумно добавил Кабан, и все снова заржали.

Платон вытер испачканную жиром ладонь об колено Антона, подмигнул ему и встал. Подошел к занавеске, протянул руку.

Рассчитанная на медведя и лося «Вятка» с расстояния в метр отшвырнула уголовника на стол, который тут же опрокинулся вместе с горячим самоваром. В этот момент Фрэнсис прыгнул, пользуясь тем, что целившийся в него бородач отвлекся на выстрел, брызги и клубы пара. Обычный человек так прыгнуть с места, из положения «сидя», не смог бы, но Фрэнсис «Принц» Мбеле был отличным форвардом, забившим за сезон в «ПСЖ» сорок два мяча и получившим «Золотую бутсу». Бородач полетел в угол, успев выстрелить в потолок.

Далее события развивались столь же молниеносно. Антон, не мигая, смотрел на человека с «Сайгой», у которого в розовом облаке неожиданно исчезло полголовы. Он понял, что это был второй выстрел Ларисы, только тогда, когда слабо перхавший в углу Кирила Кирилыч ожил, схватил табурет и обрушил его на голову Кабана. Прикинув, что леснику помощь нужнее, чем Фрэнсису, Антон неуклюже завалился на поверженного Кабана и принялся месить его кулаками.

Больше он ничего не помнил…

Очнулся Антон на Ларисиной лежанке. За занавеской была слышна какая-то суета, и он было вскинулся, подумав, что там продолжается бой. Но ткань тут же уползла в сторону, и перед Антоном возник камерунец со стаканом водки.

— Выпей, — приказным тоном сказал он. — Тебе нужно.

Антон не стал спорить и высосал противную полувыдохшуюся жидкость. Его замутило, но почти сразу стало легче. Сильно болели руки — он посмотрел на разбитые костяшки, поморщился, попытавшись шевелить пальцами.

— Ты два пальца вывихнул, — пояснил Фрэнсис. — Я вправил, я такое умею.

Антон поднялся с лежанки, и его слегка повело в сторону. Перед глазами поплыли цветные круги. Он плюхнулся обратно и спросил заплетающимся языком:

— Что со мной?

— Во-первых, ты только что выпил стакан водки, — напомнил камерунец. — Во-вторых, ты бил этого Кабана, а потом потерял сознание. Мы тебя положили сюда.

— А что с остальными?

— Двоих убила Лариса. А остальных… остальных Кирила Кирилыч ножом добил.

Антона никак не тронули эти слова. К ним в дом пришли людоеды. Людоеды хотели их убить и разделать на мясо, а Ларису забрать с собой. Они убили людоедов. Все правильно, так и надо.

— Вы с Ларисой оставайтесь здесь, отдыхайте, — продолжал тем временем футболист. — Мы с Кирилой Кирилычем погрузим мертвецов на санки, у него в сарае есть, и отвезем подальше. Там выбросим — звери растащат.

— А если их хватятся? Этот Платон запросто мог сказать своим, куда отправился.

— Да нет, Кирила Кирилыч говорит, он по жизни одиночка. Вряд ли, говорит. А если придут — получат. У нас теперь три ружья и этот карабин, похожий на автомат Калашникова, и еще пистолет — он у Платона был. Отобьемся.

— Вам точно помощь не нужна?

Антон попытался снова встать с лежанки, но Фрэнсис с улыбкой толкнул его обратно:

— Лежи, лежи. Справимся.

Антон послушно лег и тут же провалился в сон. Снилась какая-то дрянь, что-то черное и клыкастое, лезущее со всех сторон, и он был рад, когда из сна его вытащил голос Ларисы:

— Антоша, что ты? Кошмар приснился?

Антон открыл глаза. Лариса сидела рядом с чашкой в руках.

— Вот, водичка, — ласково сказала она.

Антон выпил.

— А Фрэнсис с дедом не вернулись еще?

— Вернулись, вернулись. Силки пошли проверять. Кирила Кирилыч расстроился очень. Сам не свой.

— В смысле? Почему?

— Платон же заставил его человечину есть. «Опоганился я, — говорит, — ребята…» Мы его успокоить пытались — мол, не человечина это никакая, издевался над тобой Платон. А он кусок кожи от мяса показывает, а там татуировка…

Лариса помолчала:

— Не нравится он мне. Как бы не сделал чего с собой.

Лариса оказалась права. Кирила Кирилыч захирел, плохо ел, только пил трофейную водку и лежал на своей старенькой кровати, повернувшись лицом к стене. Еще пару раз сходил с Фрэнсисом и Антоном проверить силки, а потом велел делать это без него. Разговаривал односложно, что-то бормотал себе под нос… Короче, это сделался совсем не тот Кирила Кирилыч, что встретил их в этом домике в конце августа.

Закончилось все просто: ночью они проснулись от близкого выстрела. Старичок лесник сидел на крылечке. Разувшись, он приставил ствол своего любимого ИЖ-12 к подбородку и пальцем ноги нажал на курок.

— Как профессор… — уныло сказала Лариса.

— Профессор почище кончил, — брякнул зачем-то Антон и прикусил язык.

На столе они обнаружили записку, придавленную пепельницей.

«Не могу я так больше жить, ребята. И без того мало оставалось, так зачем мучаться. Вы обитайте здесь спокойно, пользуйтесь, чему умел, я вас чуток научил, остальное сами сообразите, не дураки. Лариске удачно разродиться, а по весне не забудьте огородом заняться, как я говорил».

И всё. Никакой подписи, ничего.

— Хороший был старичок, — сказала Лариса и заплакала.

Фрэнсис крякнул, полез в буфет и достал последнюю бутылку водки, вернее, треть бутылки. Разлил ее по стаканам. Выпили, не чокаясь.

Кирилу Кирилыча решили пока положить в сарайчике. Могилу до весны никак не вырыть, а оставлять его в снегу, как бандитов Платона, было делом подлым. Поэтому тело аккуратно завернули в старый ковер, обмотали веревкой и уложили на поленницу. После этого в сарайчик попусту старались не заходить…

Искать Платона так никто и не заявился, однако трофейный арсенал и Кирил-Кирилычев ИЖ всегда лежали наготове. Уходили в лес теперь только по одному, чтобы не оставлять Ларису. Теоретически хватило бы и имеющихся припасов, заготовленных еще при леснике, но просто так сидеть в домике было скучно. Развлекались историями из жизни: Антон рассказывал всякие цирковые, театральные и корпоративные хохмы, Лариса — ментовские, а Фрэнсис — футбольные и африканские. Еще у покойного Кирилы Кирилыча был книжный шкафчик с небольшой библиотечкой: собрания сочинений Симонова, Шолохова и Шукшина, неожиданный Джеральд Даррелл, куча детективов в мягких обложках, натасканных, видимо, всевозможными гостями-охотниками. Странно, но мыши книги не сожрали — наверное, потому, что вокруг лес, и им хватало пищи более вкусной, чем старая бумага.

Зима дошла до макушки, встретили Новый год. Праздник был весьма приблизительный — даже по дням ориентировались на глазок, прикинув, что очнулись где-то в середине августа. А уж по часам — и подавно. Однако придумали себе некую условную полночь, собрали праздничный стол: жареный глухарь с картофельным пюре, соленая черемша, салат из морковки с капустой, уха из карасей, заранее намороженных в запас, брусничный морс, ягодное вино, поставленное еще Кирилой Кирилычем.

Антон изобразил кремлевские куранты, все чокнулись, выпили. Лариса потрясла головой — пузырчатое вино ударило в нос — и спросила:

— А мне пить-то можно вообще?

— Можно, можно, — успокоил Антон. — Это ж экологически чистое, домашнее, да и спирта там градусов десять максимум. Ты давай закусывай.

И протянул девушке глухариную ногу.

Когда от птицы остались кости, а двухлитровая банка с вином опустела, Лариса пригорюнилась. Фрэнсис и Антон переглянулись.

— Что-то не так? — осторожно спросил Антон.

— Да нет, все так… Спасибо за праздник.

— Это тебе спасибо. Готовил-то кто? С нас только глухарь причитался.

— Я просто вспомнила, как встречала прошлый Новый год. Дома, с родителями. Шампанское, президент в телевизоре поздравляет, Киркоров, Галкин… Вроде противно даже, оскомину набило за столько лет, а теперь вот… скучаю.

— О, кстати, — попытался Антон развеять собирающуюся над столом грусть, — интересно, как они все там? Ну, вот Галкин, Киркоров… Прикинь, Галкин в своем замке проснулся! У него же замок где-то в Подмосковье, в газетах писали. Пугачева с ним, челядь всякая… Вот кому обидно, поди. Они же теперь никто. Телевизора нет, зрителей нет, концертные залы обвалились.

— Зато президент, мне кажется, что-то должен делать, — предположила Лариса. — У них ведь есть различные системы связи, жизнеобеспечения для таких случаев. В Кремле, в Министерстве обороны… Мне отец рассказывал.

— А кто он у тебя? — спросил Фрэнсис, тщательно обсасывая соленый стебель черемши.

— Генерал-майор.

Антон хмыкнул — до этого разговор о родителях у них почему-то не заходил, кроме его давней беседы с Фрэнсисом про братьев-сестер.

— Армейский?

— Да. Только он был в Иркутске, когда все произошло. Точнее, они с мамой. А я осталась здесь после того, как папу перевели. Хотела идти своим путем, потому и в полицию полезла. Папа с мамой хотели, чтобы я пошла на юридический, я и решила: начну с самых низов. Романтика, блин. А если бы поехала с ними…

Лариса, не договорив, махнула рукой и замолчала. Взяла банку из-под вина, заглянула внутрь, вылила в свой стакан оставшиеся граммов пятьдесят.

— Ты про беременность? — понял девушку Фрэнсис. — Боишься, что мы не сможем тебе помочь?

— Конечно, про беременность. — Лариса одним глотком выпила вино. — А помочь… сможете. Рожать-то я не боюсь, у нас в полиции были специальные курсы, я вас научу, что делать…

— Черт! — вскрикнул Антон, подскакивая на табуретке. — Идиоты! Мы с тобой идиоты, брат! Ментов же давно учат роды принимать и пожарных, как в Америке! А мы с тобой хотели справочник для гинекологов искать…

— Что, правда? — Лариса вытаращилась на Антона и расхохоталась. — Справочник? Где?

— Ну, в ближайшем городке, например… — смущенно сказал Фрэнсис.

— Дурачки, — Лариса тыльной стороной ладони утерла выступившие на глазах слезы. — Хоть бы спросили.

— Не догадались, — буркнул Антон. — Ты, кстати, сама от нас скрывала вон сколько. Чего сразу не сказала, а?

— Да я и сама дура, чего ж… Это как зуб больной: всегда думаешь, зачем к стоматологу идти, вдруг само пройдет? Так и я. Глупо, понимаю, но как-то не решалась сказать.

— Кстати, насколько я понимаю в таких вещах, остался примерно месяц? — прикинул Фрэнсис.

Лариса кивнула.

— И что мы станем делать потом?

— Жить дальше. Разберемся с огородом, как завещал Кирила Кирилыч. Я буду ребенка растить.

— А молоко где брать? — спросил Антон и понял, что в очередной раз сморозил глупость.

— Антош, ты совсем дикий какой-то, — с улыбкой ответила Лариса. — Ну не на молочной же кухне.

— Я просто вспомнил, как двоюродный брат для дочки все время на эту кухню бегал, — принялся оправдываться Антон. — Но у его жены вроде молока не было. Слушай, а потом как? Ну, через год или там два. Нельзя же ребенка постоянно грудью кормить. Он творог всякий ест, кашу или чего там…

— Через год или два и посмотрим. Коровы же не вымерли. Еще всякие олени есть… Козы… Что-нибудь придумаем.

— Между прочим, я умею доить козу, — с гордостью произнес Фрэнсис.

— В Париже научили? — съехидничал Антон.

— Нет, бабушка в деревне, в Камеруне. А вот ты не умеешь, бледнолицый!

Антон в шутку набросился на Фрэнсиса и повалил его на лежанку. Некоторое время они боролись. Победил, естественно, более развитый физически футболист. Щелкнул на прощание Антона по лбу и отпустил, сказавши:

— Это тебе за моих предков, которых вы угоняли в рабство!

— Никого мы не угоняли, — обиделся Антон.

— Я и сейчас пашу, как камерунец! Кто вчера дрова колол, пока ты дрых?

— Ну тебя, — отмахнулся Антон. — Давайте, может, споем? Поскольку Киркоров где-то занят, а телевизора у нас нет…

— Запросто, — сказал камерунец и неожиданно для всех затянул:

Если на празднике с нами встречаются

Несколько старых друзей,

Все что нам дорого, припоминается,

Песня звучит веселей.

Ну-ка, товарищи, грянем застольную,

Выше стаканы с вином,

Выпьем за Родину нашу привольную

Выпьем и снова нальем.

Антон с Ларисой оторопело переглянулись, после чего девушка уверенно подхватила:

Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто замерзал на снегу,

Кто в Ленинград пробивался болотами,

Горло ломая врагу!

Встанем, товарищи, выпьем за гвардию,

Равной ей в мужестве нет.

Выпьем за Ленина, выпьем за Сталина,

Выпьем за знамя побед!

С утра в лучших традициях новогодних праздников доедали остатки пиршества и чуточку похмелились вином из другой банки.

— Мне батя всегда говорил: с утра, если бодун, никогда пива не пей, а выпей лучше сто граммов водочки, но не больше! — поучал Антон камерунца.

— А я бы пивка холодного выпил, — размечтался Фрэнсис. — Помню, в Париже на бульваре Монпарнас есть бар «Ля Марине», мы с парнями любили туда забрести… В карте напитков там указано сто сорок марок пива из почти сорока стран!

— И что пил? — с неподдельным интересом спросил Антон.

— Лучшее пиво в мире — светлый «Пльзенский Праздрой».

— Эх… — Антон вздохнул. — Пиво вроде и варить-то несложно, но поди узнай, как именно… Всё, хватит о грустном. Пошли за дровами, пока Ларка нас ухватом не погнала.

— Я как раз собиралась, — угрожающе сказала из-за своей занавески Лариса.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Как ни жалка твоя жизнь, гляди ей в лицо и живи ею; не отстраняйся от нее и не проклинай ее. Она не так плоха, как ты сам. Она кажется всего беднее, когда ты всего богаче. Придирчивый человек и в раю найдет, к чему придраться. Люби свою жизнь, как она ни бедна.

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

Роды начались в самый неподходящий момент.

Насколько Антон понимал по своим зарубкам и прикидкам, стоял февраль. Он выглянул в окно. Градусник показывал минус двадцать четыре, ярко светило солнце, через дворик проскакал крупный заяц, на несколько мгновений встав столбиком и посмотрев на дом.

— Иди уже, дичь, — благосклонно велел Антон, словно заяц мог его слышать.

Фрэнсис как раз отправился проверять силки и, вполне возможно, принесет сейчас такого же. Антон же скрашивал себе и Ларисе время тем, что читал вслух потрепанную книжечку «Животный мир Новосибирской области».

— Из позвоночных в Новосибирской области встречаются тридцать два вида рыб, земноводных — семь, пресмыкающихся — четыре, птиц — двести сорок семь, млекопитающих — семьдесят восемь видов. Это, наверное, до фига, слышь, Ларис?

Лариса не отзывалась, и Антон продолжал:

— Наиболее ценными обитающими в реке Оби породами рыб считаются осетр, нельма, сырок, муксун, стерлядь. В других реках и озерах — обычные щука, чебак, язь, ерш, гольян, карась, окунь. Из акклиматизированных ценных пород промысловыми стали лещ, сазан, судак, пелядь. Блин, а мы одних карасей хаваем… Пелядь я помню, она жирненькая такая, под пиво… Да и судак вяленый… А вот из земноводных в области обитают обыкновенный тритон, лягушки, жабы и другие. Имеются также немногочисленные рептилии: ящерица прыткая и живородящая, уж обыкновенный, гадюка. Богат и разнообразен класс птиц. Среди них — глухарь, тетерев, рябчик, журавли, кулики, водоплавающие, выпь, серая цапля. В области обитают дневные хищники и совы. На территории области обитают также многие виды млекопитающих. Распространены крупные парнокопытные: лось, косуля, северный олень. Хищные: бурый медведь, с ним мы знакомы, хорошо, что уснул, не бродит больше… волк, лиса, рысь, росомаха, колонок, горностай, соболь, степной хорь. Грызуны: белка, сурок, хомячки, мыши, бобр речной. Зайцеобразные: заяц-беляк и заяц-русак… Во, сейчас один как раз через двор пробегал, жирный такой!

И тут из-за занавески послышалось:

— Антоша…

— Чего? — рассеянно отозвался Антон.

— Антоша… Кажется, у меня воды отошли…

— Какие воды? — не понял Антон, захлопывая книгу.

— Какие-какие… Обычные, околоплодные! Рожаю я, дурак! Не понимаешь, что ли?

Антон вскочил и заметался по комнате. Сунулся было к Ларисе, потом отшатнулся — а ну как нельзя смотреть, может, стесняется…

— Лар, может, воду вскипятить? Нет, я сейчас Фрэнсиса позову, погоди…

Он рванулся к дверям.

— Да погоди ты! Фрэнсис и сам придет, я же не помираю… А воду вскипяти. Остальное у меня уже готово давно, тряпки и прочее… И не суйся пока ко мне. Ох-х…

— Что, плохо?

У Антона затряслись руки. А если осложнение? А если разрывы, бывают у рожениц какие-то разрывы, их еще зашивают… Чем зашивать? Иголкой и ниткой? Леской? Блин, а если ребенок ногами пойдет? А если… А если двойня?! Черт! Черт!

Лариса продолжала стонать, периодически глубоко втягивая воздух сквозь зубы. Антон сунул к огню оба наличных чайника, достал из буфета последнюю, резервную бутылку водки, хранившуюся для стерилизационных и обеззараживающих целей, снова побегал туда-сюда по комнате. Схватил оцинкованное корыто, чуточку поржавевшее, но воду все равно державшее, плеснул туда ковшик воды, ополоснул — новорожденного вроде купать надо… Ну где же этот чертов камерунец? Часа полтора уже, как ушел!

— Ножик, — крикнула Лариса в перерыве между стонами. — Ножик, который с черной ручкой, он поострее! Положи поближе!

Антон с грохотом выдвинул буфетный ящик с вилками-ложками, принялся рыться там, порезался, облизал палец. Нашел просимое, повертел в руках — может, его прокалить на огне? Вроде в книжках так делали… Ладно, скажут — прокалим, решил он и положил ножик рядом с бутылкой водки.

Лариса громко вскрикнула и подозрительно затихла.

— Лар… — испуганно окликнул ее Антон. — Лара-а! Ты живая?

Молчание.

— Лар!!!

— Живая… Ножик давай, скорее!

Черт, ну как знал, надо было прокалить! Антон быстро плеснул водкой на лезвие, попав на порезанный палец, зашипел от боли. Подошел к занавеске и, не глядя, сунул за нее ножик. Почувствовал горячую руку Ларисы. Что она там делает, интересно? Блин, она же пуповину перерезает! Ну не вены же!

— Лариса…

Он сунул морду за занавеску, но успел лишь увидеть что-то розовое, после чего получил такую порцию отборного мата, что отшатнулся и попятился. Генеральская дочка, сержант полиции, мать ее ети…

«Ну и ладно, раз такая самостоятельная, пускай сама разбирается».

С такой мыслью Антон сел на табурет и тут же подпрыгнул на жестком сиденье, потому что за занавеской завопил ребенок. Громко так, бодро завопил.

— Корыто! Воду! — громко крикнула Лариса.

Антон кинулся к печке, обжегся об чайник. Набуровил кипятка в корыто, разбавил холодной водой из ведра, попробовал пальцем — вроде нормально…

— Слушай, — ворчливо сказал он, успокоившись окончательно. — Я же к тебе на лежанку его не поволоку. Вылезай давай, если уж родила…

Когда Фрэнсис вошел в комнату, неся в руках крупного зайца, его глазам предстала идиллическая картина. Лариса нянчила на руках выкупанного младенца, завернутого в чистые холстины, тогда как Антон сидел и умильно смотрел на нее, прихлебывая водку прямо из горлышка.

Оба повернулись на шум, и Антон, глупо улыбаясь, пробормотал:

— В комнату вошел камерунец, румяный с мороза… А мы тут мальчика родили. Имя сочиняем.

— Дай-ка сюда, — футболист решительно отнял у Антона водку и хотел было убрать в буфет остатки, но потом покосился на благостную Ларису с ребенком и, раскрутив бутылку винтом, махом ее добил. Аккуратно поставил на пол у стенки. — Я бы Кирилой назвал. А если с отчеством проблемы, то, может, и Кирилычем.

Кирилл Кириллович Реденс оказался ребенком спокойным и обстоятельным. Кушал и какал, как положено здоровому младенцу, плакал мало, спал хорошо. Зато Лариса слегка достала спутников, то и дело радуясь сама себе — дескать, как она справилась, вот, мол, баба, коня на скаку остановит, в горящую избу войдет. Друзья вначале поддакивали, потом это стало помаленьку надоедать, и в итоге Антон пообещал вытесать ей памятник из чурбака и установить во дворе, лишь бы она перестала. Лариса обиделась и дулась дня два, но потом наступило примирение.

Антон к ребенку особого интереса не испытывал — не хлопотный и ладно. А вот Фрэнсис, на удивление, проявлял к маленькому Кириле прямо-таки отеческие чувства. Практически с первых дней он нянчил его, все время качал на руках, так, что Лариса даже начала выговаривать — мол, разбалует дитя, тот с рук слезать не будет. На что Фрэнсис спокойно ответил, что ребенку много ласки не бывает. А в такие времена и подавно. Так что сколько есть у него, Фрэнсиса, времени, столько и будет он маленького Кирилу баловать.

— Послушай, мне лучше знать, я все-таки мать! — возмутилась Лариса.

— Опять стихи, — улыбнулся камерунец, но тут же посерьезнел и сказал: — А у меня пять младших братьев и четверо сестер. Я почти профессиональная нянька!

— А я думала, ты профессиональный футболист, — огрызнулась Лариса, уже понимая, что крыть ей нечем и что с Фрэнсисом в этом вопросе спорить бесполезно.

Камерунец осклабился, празднуя свою победу. Но радовался он рано. С этого момента Лариса иначе как няньку его и не воспринимала. Маленький Кирила оказался почти на полном попечении камерунца, за исключением тех моментов, когда ребенка нужно было кормить. Лариса, как казалось Антону, даже обрадовалась такому раскладу. Все-таки не каждая женщина готова стать матерью только потому, что у нее родился ребенок. А Лариса, с ее характером и подавно. Командовать взрослыми мужиками и устанавливать закон и порядок — это пожалуйста. А вот что делать с младенцем, это она не очень хорошо понимала. Инстинкт инстинктом, а жизнь в обществе все-таки накладывает свой отпечаток. Так что, когда Принц взял на себя Кирилу, она явно вздохнула с облегчением и принялась за другие дела, каковых, разумеется, хватало.

Пришла весна. Как и собирались, похоронили Кирилу Кирилыча. Могилку вырыли рядом с небольшим кладбищем, где лесник хоронил своих собак, и каждый холмик венчала жестяная пирамидка. Икон в доме не наблюдалось, потому возник вопрос, ставить ли крест. Фрэнсис, как человек слегка верующий, настаивал, атеисты Лариса и Антон были против. В результате припомнили славное боевое прошлое старика и установили обелиск со звездой, вырезанной из консервной банки. Звезду, к сожалению, покрасить в красный цвет было нечем, зато сам обелиск сделали из цельного куска дубового ствола — чтоб дольше простоял, не сгнил. Поскольку даже год смерти, не говоря уже о точной дате, указать не представлялось возможным, написали просто: «Кирилл Кириллович Шестаков».

Когда снег сошел окончательно, и земля оттаяла, начали заниматься огородничеством. Антон никогда раньше не любил ковыряться на даче и старался по возможности игнорировать трудовые поездки под благовидными предлогами. А сейчас, поди ж ты, понравилось!

Вскопав очередную грядку, Антон воткнул в землю древнюю лопату с новенькой рукоятью и вытер пот, натекший над бровями. К нему подошел Фрэнсис.

— Перекур? — спросил он.

— Давай закурим, товарищ, по одной, — согласился Антон.

Курили они все тот же самосад, к которому совершенно привыкли. Сигареты с фильтром, с ментолом, со всякими вишневыми и кофейными вкусами безвозвратно ушли в прошлое, словно их никогда и не было. Антон было подумывал совсем бросить курить, но потом решил, что воздух вокруг стал таким свежим и чистым в сравнении со старыми временами, что его не грех слегка изгадить табачным дымком.

— Пивка бы… — мечтательно сказал камерунец.

— Не начинай, — поморщился Антон. — Давай лучше прикинем, что вон там в углу сеять.

— Моркву, что ж еще, — с видом заправского фермера сказал Фрэнсис. — Она свет любит, самое и место.

— Какой же там свет, если вон от сарая тень падает? Там лучше укропа напырять. Чеснока, лука…

— У нас этот укроп и так по всему огороду сам по себе сидит. Что ты его, на рынок продавать повезешь?

— А что, и повезу! — запальчиво начал было Антон и тут же осекся.

А ведь это очередной момент из многих, когда он совсем забыл, что ничего уже нет. Нет рынка в райцентре, куда можно было бы отвезти часть урожая на продажу. Нет, по сути, райцентра, в котором находится рынок. Это уж если не обращать внимания на то, что везти не на чем…

— Что, и с тобой бывает? — понимающе спросил Фрэнсис, выпуская дым колечками — мастер-класс Кирилы Кирилыча, тот на фронте научился. — Я вот тоже пару раз просыпался на днях, потягиваюсь и думаю: та-ак, не проспал ли тренировку? Завтра же вроде со «Спартаком» играем.

— А я вчера вечером обнаружил, что кастрюля протекла — ну, та, трехлитровая, алюминиевая… Думаю, буду в хозяйственном — надо новую купить, тем более у этой и ручка одна почти отвалилась.

— Да что в этом плохого? В медицине есть такое понятие… — Фрэнсис пошевелил пальцами в воздухе, пытаясь припомнить. — Когда человеку отрежут ногу, а она продолжает болеть.

— Фантомная боль?

— Вот-вот, фантомная боль. Этого мира уже нет, а мы все еще продолжаем в нем жить. Иногда. Скоро привыкнем. Меня беспокоит другое, Антон. Пойдем-ка сядем, что мы тут как два пугала, раз уж все равно перекур.

Они уселись на скамейку, сделанную и врытую на краю огорода неделю назад. Конструкция получилась кривенькая, но крепкая, сделанная по заветам Кирилы Кирилыча практически без гвоздей. Правда, три или четыре все же пришлось вколотить, иначе скамейка уж больно шаталась.

— Как ты думаешь, что сейчас происходит в городах? — спросил камерунец, внимательно глядя на Антона своими большими глазами-вишнями.

Антон автоматически отметил, что Фрэнсис говорит по-русски уже почти совсем без смешного акцента из «Звездных войн», который был у него раньше.

— Ничего хорошего, наверное.

— А конкретнее? Вот смотри: когда мы уходили из Академа, там уже начался раздел территории. Этот бандит, на дне рождения супруги которого мы так славно познакомились, по сути, начал войну против чужаков. Наверное, кто-то из них победил — а может, не из них, а некая третья сила. Это же феодализм, иного строя сейчас просто не может существовать…

— Слушай, для футболиста ты хорошо разбираешься в истории, — заметил Антон.

— Мой папа — профессор истории в университете Яунде. Не перебивай… О чем я? А, так вот: происходит становление феодального строя. Есть некий сильный человек с дружиной — или бандой, если тебе так больше нравится, — который подминает под себя других. Я уж не знаю, как они пережили зиму практически без продуктов и сколько их осталось… Но сколько-то, несомненно, осталось. Более того, это звучит страшно, но кто-то попросту играл роль скота. Еды.

— Знаешь, меня это уже не пугает.

— Меня, в принципе, тоже. Пугает меня другое, Антон. Любой феодал рано или поздно начинает расширять свои владения и увеличивать богатства. Один погонит рабов на сельхозработы, заставит охотиться, обложив данью. Другой задумается — а не пошарить ли по округе? Вдруг там есть что интересное или кто-то, кого можно пограбить…

— Мы же далеко, Фрэнсис. Специально сюда забрались.

— Согласен. И Платон со своими головорезами сюда пришел только потому, что знал о домике Кирилы Кирилыча. Кстати, я так и не понял, что там у них за старые счеты, а теперь мы и не узнаем никогда… Но не стоит забывать, что о домике может знать кто-то еще. Точно так же на него могут наткнуться случайно — в конце концов, мы не за сто километров от ближайшего населенного пункта.

— У нас есть оружие.

— Есть. Но Платона никто не искал. А если исчезнет посланный на разведку в определенном направлении отряд, его вполне могут начать разыскивать. Бесконечно отбиваться мы не сможем, у нас и патронов-то не так много… Плюс Лариса с ребенком. О них ты забыл?

— Да помню, я помню, — проворчал Антон, щурясь на солнце.

— Поэтому нам нужно отсюда уходить.

— Ты с ума сошел?! — Антон с негодованием поднялся со скамейки. — Куда? А о Ларисе с ребенком ты забыл, повторяя твой же вопрос? А зачем мы тут горбатимся и спорим, лук сажать или морковку? Чтобы все бросить?

— Прекрати орать! — Фрэнсис тоже встал. — Я что, говорю, что надо удирать прямо сейчас? Во-первых…

— Блин, ты чиновником никогда не работал?

— Э-э… чиновником? Нет… — озадаченно сказал камерунец. — Почему?

— Да твои «во-первых», «во-вторых»… Слушали-постановили… Протокол еще начни вести.

— Я по-другому не умею. Во-первых, нужно провести разведку.

Антон покрутил пальцем у виска.

— И оставить здесь Ларису?

— Кто сказал? Пойдет один из нас, например, я. Ближайшая деревня не так далеко, к тому же у Кирилы Кирилыча есть карта. Хорошо бы найти людей, поспрашивать, что происходит.

— Допустим, — мрачно согласился Антон. — А во-вторых?

— «Во-вторых» я еще не придумал, — широко улыбнулся Фрэнсис. — Думаю, «во-вторых» само собой станет понятно по результатам разведки. Ты не против, если пойду я?

— Против, — решительно сказал Антон. — Еще как против.

— Думаешь, Лариса меня не отпустит? Из-за Кириши?

— А ты думаешь, отпустит? Ты и сам-то подумай — это не на один день в лес сходить поохотиться. Это, поди, неделя минимум. За неделю, конечно, ничего не станется, но я-то, сам понимаешь, в вопросе детей Лариске не помощник.

— Жизнь заставит… — усмехнулся Фрэнсис.

Но Антону не слишком понравилась такая перспектива. К тому же дело было не только в этом.

— Представь: деревня, люди живут себе, боятся. И вдруг приходит вот такое черное рыло с оружием и начинает что-то выяснять. Они же попрячутся по подвалам так, что никого не найдешь.

— Хм… — камерунец поскреб в затылке, — об этом я не подумал.

— И напрасно. Ладно, когда мне идти?

— Да хоть завтра. Только давай посоветуемся с Ларисой, чтобы уж всё честно. Раз нас трое, значит, нас трое. И даже если мы «за», ее мнение тоже надо учитывать.

Лариса спорить не стала. Более того, проявила самое живое участие в снаряжении Антона в путь-дорогу: собрала продукты и наказала помимо прочего поспрашивать у тамошних жителей, если встретятся, нельзя ли у них что-нибудь на что-нибудь обменять. Соль бы не помешала, лишней не бывает, а главное — детская одежда, чтоб самой не шить.

Следующим утром Антон, чувствуя себя золотоискателем, отправляющимся из лагеря к далекой фактории, стоял во дворе домика. На плече у него висела трофейная «Сайга» с полным десятизарядным магазином, еще два таких же магазина лежали в рюкзаке и один — в специально нашитом Ларисой чехольчике на куртке, чтобы быстрее достать, если что. Пистолет, изъятый у Платона, Антон решил не брать. Та же Лариса долго с ним возилась и объявила, что ПМ старенький, плохо сохранившийся, и потому доверять ему нельзя — скорее всего, заклинит. К тому же при нем было всего четыре патрона — арсенал, мягко говоря, слабенький.

Провожали его Фрэнсис и Лариса, а новоявленный Кирила Кирилыч-джуниор мирно спал в колыбельке, которую они, как и скамейку, смастерили собственными руками. Правда, с колыбелькой рисковать не стали и воспользовались гвоздями везде, где нужно.

— Давай, Антошка, — камерунец обнял Антона и похлопал по спине, вернее, по рюкзаку.

Лариса поцеловала его в щеку, а потом, засмеявшись, — в губы. «Ёлки, это ж сколько лет я не целовался, — озадаченно подумал Антон. — А сколько не трахался… И когда теперь придется со всей этой историей…»

— Если видишь, что опасно — не лезь, — напутствовал Фрэнсис на прощание. — Дальше, чем договаривались, — не лезь. Нападают, угрожают — стреляй, не раздумывая. Гуманизм остался в том мире.

— Хорошо. Считайте коммунистом, если чего.

— Не понял.

— Лариска объяснит, пока я гулять буду. Всё, чао. Айл би бэк.

— Вот это понял, — Фрэнсис засмеялся.

Антон повернулся и пошел по тропинке прочь от домика, в котором они провели такую странную и разную зиму…

Он шагал, держа «Сайгу» так, как видел в боевиках про Чечню. Там, конечно, у людей были «калашниковы», но по виду «Сайга» не особо и отличается. В каком-то фильме ветеран поучал салагу, что автомат, закинув за плечо, носят только лохи. Если что случится, снять не успеешь, и тебя шлепнут.

Вокруг перекликались птицы. Кто-то небольшой рысью пробежал впереди по своим лесным делам. Идиллия… Судя по затертой карте лесника, идти ему километров сорок. Почти все — по пересеченной местности. Хотя чего там «почти» — все. По дороге же он не попрется, мало ли кто здесь ходит по дорогам… Зверь лесной безобиднее человека, который теперь и не человек совсем, а сам зверь: жрет друг друга…

Антон готов был примириться с тем, что его убьют. В конце концов, когда-нибудь все равно придется умирать, главное, чтоб не мучительно. Нет, не хочется, конечно, и на амбразуру он ложиться не готов, но если получится вдруг, что убьют — чего поделаешь… Но Антону очень не хотелось, чтобы его съели. Чтобы какая-то мерзкая харя глодала его руку или ногу, варила суп с его печенкой. Одно дело, когда тебя схавают могильные черви, это все же естественно. «Стану я земля, когда уйду, твоей листвой, твоей травой» — то ли песня старая была, то ли стихи.

Пройдя около двух километров — на весьма приблизительный взгляд Антона, — он остановился передохнуть и поправить шнурок на ботинке. Ботинок тоже был трофейный. Много пользы, кроме вреда, принесла им шумная компания покойного Платона. Размер, правда, был великоват, но Антон напихал в носок тряпья, получилось отлично.

Лес по-прежнему щебетал, щелкал и постукивал. Снега почти не осталось, только в овражках и промоинах лежали ноздреватые серо-белые холмики. Из земли радостно лезла травка и какие-то мелкие цветочки, не подснежники — подснежники Антон видел и знал. Пнув один цветочек ногой из мелкой мести — ты сидишь тут на солнышке, а мне идти туда, не знаю куда, — Антон пошагал дальше, бормоча под нос старую аквариумовскую песенку-марш.

Хочу я стать совсем слепым

И торговаться ночью с пылью;

Пусть не подвержен я насилью,

И мне не чужд порочный дым.

Я покоряю города

С истошным воплем идиота;

Мне нравится моя работа,

Гори, гори, моя звезда![2]

Самое обидное, что Антон и в самом деле шел «туда — не знаю куда», потому что названия деревеньки он не знал. На карте Кирилы Кирилыча-старшего она угодила на самый сгиб, и буквы попросту не читались. Разумеется, никакой роли это не играло, но как-то неприятно было идти в безымянное место.

Для приличия Антон назвал деревеньку Хрюково и думал о ней именно так.

Заросшая за много лет, но все равно угадываемая дорога, по которой Кирила Кирилыч когда-то ездил на своем мотоцикле, давно уже исчезла, но он старался держать направление, ориентируясь на солнце. В любом случае, рано или поздно он выйдет на дорогу, а там окончательно разберется. Плохо, что ночевать придется в лесу, засветло он явно дойти не успеет, даже если очень поторопится… О том, что ждет его в деревне, Антон старался не думать. Конечно, деревня есть деревня, народ там не тот, что в городе, опять же привык кормиться с земли, друг друга жрать не бросятся. Даже если и бросятся, то не сразу. С другой стороны, отчего не пустить на тушенку случайного прохожего?

В феодальную теорию Фрэнсиса Антон поверил — уж больно убедительно она выглядела. Чего еще, в самом деле, ожидать от общества начала двадцать первого века, сразу перескочившего от телевизоров, мобилок, интернета и автомобилей к голой заднице, отсутствию пищи? Они и раньше-то друг друга поедом ели, в переносном смысле, конечно. Только тогда с жиру, а теперь — с голодухи. Профессор Огурцов предупреждал ведь. Эх, зря повесился профессор. Пошел бы с ними, не пропал бы, небось. И моторчик, может, еще поработал бы, и полезных вещей сколько мог бы им рассказать… Хотя чего он там изучал? Плазменную энергетику, кажется? Кирила Кирилыч вон даже десятилетку не закончил, а научил такому, чего Антон сроду не знал и не умел. Вон береза. Если она первая распустилась, то лето будет хорошим, ясным и солнечным, дожди будут короткие, но обильные. А если ольха первая распустилась, то жди лета холодного и дождливого. Вон бурелом. Бурелом лучше обойти, потому что перелезть с виду легко, а если ногу сломаешь или вывихнешь — беда. Короткий путь не всегда самый правильный, нормальные герои всегда идут в обход, как в «Айболите-66».

Антон в который раз спел свой марш про истошный вопль идиота и подумал, что пора бы устроить привал, когда впереди сквозь ветви мелькнуло что-то оранжевое. Он тут же остановился и упал на колено, щелкнув предохранителем. Даже порадовался сам себе — красиво среагировал! Осторожно начал красться, внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить на ветку и не выдать себя. Звуки вокруг были все те же: птицы, потрескивание деревьев, шум ветра в вершинах — никакого признака человека. Однако Антон не торопился.

Оранжевое пятно по мере приближения оказалось нейлоновой палаткой, небольшой, на два человека. Ее купол был установлен под сосенкой, рядом — кострище, с виду очень старое, прошлогоднее. В воздухе плавал сладковатый запах тления, и Антон, уже зная, что увидит, подошел к палатке и слегка приоткрыл полог. Глянул внутрь и отшатнулся — и от зловония, и от зрелища.

В палатке, крепко обнявшись, лежали четыре полуразложившихся трупа. Мужчина, женщина и двое девочек — одна подросток, вторая совсем маленькая. Там же валялись какие-то вещи, дорожная сумка, но Антон не собирался их осматривать. Он отошел в сторону и прислонился к стволу березы.

Судя по всему, семья.

Наверное, как и они, бежали из города.

И умерли здесь, от голода или холода, в часе ходьбы от их домика, где есть огонь, пища…

Как нелепо, как же все это нелепо! Антон сжал зубы до хруста, изо всех сил врезал по дереву кулаком и запрыгал вокруг, взвыв от боли и тряся ушибленной рукой. Потом решительно повернулся и, треща кустарником, вернулся на линию своего маршрута.

Заночевал он в милом месте — на небольшом пятачке между четырех сосен, усыпанном хвоей. Быстро построил около одной сосны шалашик из пары шестов и сосновых лап, разжег небольшой костерок у входа — чудесный запас спичек Кирилы Кирилыча, Антон взял с собой два коробка, — забрался внутрь и принялся грызть полоску вяленой лосятины. Мясо было вкусным, раньше такое прокатывало как деликатес и продавалось в пакетиках по пятьдесят, что ли, граммов как закуска к пиву. Сейчас такого деликатеса у Антона в рюкзаке лежало примерно полкило.

Когда он расправился с четвертой по счету полоской и запил ужин водой из пластиковой бутылки, вокруг окончательно стемнело. Костерок уютно потрескивал, согревая протянутые ноги Антона. Наверное, он привлекал внимание, но люди поблизости вряд ли бродили, а животных огонь, напротив, отпугивал. Натянув на голову капюшон, Антон положил на колени «Сайгу» и закрыл глаза.

Конечно же, он не в первый раз ночевал в лесу. Походы, пикники, байдарки, поездки на Алтай. Но там всегда была компания — с ящиками пива, коньяком, шашлыками, плясками у костра и песнями под гитару, с пьяным путаным сексом в палатках, когда не понять, где чья нога и рука, не говоря уж об остальном. Сейчас Антон был один, и в голову полезли слышанные в тех же походах таежные страшилки. А потом он сдуру начитался бушковской «Сибирской жути» — про деревни медведей-оборотней, про лесных волосатых людей, заманивающих грибников в чащу, про заброшенные сталинские лагеря, по которым бродят жертвы еще довоенных чудовищных экспериментов…

Где-то неподалеку треснула ветка, и Антон быстро открыл глаза, сняв «Сайгу» с предохранителя.

И снова тишина.

Та самая лесная тишина, которая на самом деле наполнена миллионами разнообразных звуков. И это весной, когда еще не все ожили, вылезли на поверхность и занялись своими делами. Практически нет еще насекомых, всяких там жаб и лягушек, зато бродят по лесу лесные волосатые люди…

Тьфу ты!

Антон вполголоса обругал сам себя и принялся считать белых тигров.

Один белый тигр, два белых тигра, три белых тигра… На каком-то из тигров он мирно и глубоко заснул, даже не заметив, что костерок пыхнул среди угольков последними сполохами и погас.

Разбудил Антона дождик. Он шелестел по хвое шалаша, не протекая внутрь — значит, шалаш установлен грамотно, как учил старый лесник. Антон втянул внутрь слегка подмокшие ноги и прикинул, который сейчас час. Судя по свету с учетом туч — дождь ведь откуда-то льется — часов девять. Спина немного затекла от сидячего сна — он спал, привалившись к стволу, — но в целом организм намекал, что выспался неплохо. Вскипятив в армейском котелке травяной чай, Антон употребил его вместе с горстью сушеных лесных ягод и подождал еще немного — вдруг дождь закончится. Но у дождя явно были иные планы, и он припустил еще сильнее.

— Ну твою же мать, — беззлобно сказал Антон. — Теперь мокнуть придется.

Дождь помучил его еще немного и закончился, когда Антон вышел к шоссе.

Строго говоря, шоссе это и раньше назвать было, наверное, сложно — так, более-менее асфальтированная дорога. Сейчас здесь проехал бы разве что танк. Сориентировавшись, Антон определил, что деревенька с условным названием Хрюкино находится слева, сошел с дороги в лес и двинулся параллельно ей так, чтобы не терять из виду. Именно поэтому он едва не сломал ногу, когда споткнулся о кладбищенский памятник. Чертыхнувшись, Антон грохнулся на бок, выронив «Сайгу» и зашипев от боли. Посидел немного на заднице, растирая ушибленное колено и глядя на ушедший наполовину в землю обелиск с пустым овалом канувшей в Лету фотографии и едва различимой надписью: «Курдыган Матрена Афанасьевна. 1890–1979. Спи спокойно, дорогая мама». Сбоку ржавел скелет венка с выцветшими добела пластмассовыми цветами.

Оглядевшись, Антон утвердился в мысли, что угодил на кладбище, а стало быть, Хрюкино совсем рядом. Глядя под ноги, чтобы не споткнуться еще обо что-нибудь, он направился дальше и почти сразу увидел за соснами и осинами серые бревенчатые хаты. Деревенька казалась безжизненной, но только на первый взгляд. Присев, чтобы не маячить, Антон отметил и дымок, поднимавшийся из одной трубы, и явно прошлогодние бревна, сложенные у дальнего дома, и чисто вымытые стекла в ближней хате.

Еще вчера он разработал программу, как поступит в случае «обнаружения жизни в Хрюкино». Короткие перебежки по огородам, подкрадывание к окнам… «Пожалуй, вот эта», — решил Антон, — и заскользил между деревьев к ближней хате с чистыми стеклами.

Заглянув через окно внутрь, он ничего не увидел. Точнее, угол какой-то мебели, на стене — древний коврик с оленями на водопое, такой же был у его бабушки в Воронеже. Определенно здесь кто-то жил, все чистое, обитаемое. Пробравшись к другому окну, Антон увидел стол, на столе — стопку тарелок, чайник, стеклянный графин с водой. «И что дальше-то делать, — подумал он. — Идти на переговоры?»

Вопрос решился сам собой, когда за спиной он услышал угрожающий мужской голос:

— Ну и что ты, городской, под окнами у меня шаришься?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Будь то жизнь или смерть — мы жаждем истины. Если мы умираем, пусть нам будет слышен наш предсмертный хрип, пусть мы ощутим смертный холод; если живем, давайте займемся делом.

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

Николай Курдыган подлил в антонов стакан самогонки и ободряюще подмигнул:

— Ты пей, пей. Думаешь, небось, напою тебя да и по башке стулом? Так я давно бы это сделал, еще когда ты под окнами мельтешил. Ты ж меня не видел. И «Сайга» твоя не помогла бы.

Карабин лежал на коленях у Антона, но он и в самом деле понимал, что Николай прав.

Пожав плечами, Антон прислонил «Сайгу» к стене и махнул самогонку, заел тертой редькой, уцепив прямо пальцами из миски.

— Вот, короче, как оно…

Николай продолжил свой рассказ, который начал с того, как деревня проснулась. В отличие от города с его природным газом, электричеством, транспортом и прочей опасной ерундой, никаких техногенных катастроф в Хрюкино — деревня называлась иначе, но Антон уже привык к старому условному наименованию — не произошло. Дома не горели, машины не сталкивались, газ не взрывался.

По разным, в том числе непонятным причинам умерло двенадцать человек из тридцати трех. Еще шестерых потеряли в прошлом году, уже после пробуждения: двое повесились, трое ушли и не вернулись, один, дед Мишка, сам помер, старый был совсем.

— Мы поначалу думали, война. Потом смекнули — не война, нет. Деревья вон какие везде проросли, срубы кое-где поехали, у Ивана Фомина погреб обвалился… Поржавело все, погнило… А потом решили сообща — чего думать зря, жить надо. Плюнули и зажили.

— Вам тут проще, — сказал Антон, зачерпывая еще редьки. Овощ был вкуснейший, а у Кирилыча не рос. — Огороды, дичь…

— В городе не так, да. Приходили тут городские.

— Что хотели?

— Разное хотели. Кто еды, кто одежды, кто просился, чтобы пожить пустили.

— И вы пустили?

— Дома пустые есть, отчего не пустить. Одна семья так и живет. Точнее, пришли они порознь, а тут уж поженились. Другие дальше пошли, их на трассе прихватило, так они в Кольцово двинули. Думали, там МЧС, военные, все дела. Я отговаривал, не поверили.

— А в последнее время приходили?

— Приходили и в последнее время. — Николай взял большой грубого вида ножик и отрубил кусок от копченого кабаньего окорока, похвалив инструмент: — Батя из рессоры делал. Вечный… Так вот, приходили, да. Точнее сказать, приезжали.

— На чем? — удивился Антон.

— На велосипедах. А что ты рот раскрыл? Велосипед — машина простая, я в детстве с чердака снял еще дедов, повозился малость и давай кататься. С камерами проблема, ну так набил покрышку тряпками или каучуком, вот и езди. Жестковато, но все же не пешком. На таких они и приехали. Стали мне мозги парить — дескать, в Бердске теперь новое правительство, губернатор. Новая Сибирь называется. Наводят порядок, централизацию, а их, стало быть, послали мосты наводить с теми, кто уцелел. Я слушаю, делаю вид, что вникаю. Чем, говорю, можем посодействовать? Да ничем, говорят, мы так, обстановку оценили. Доложим, что все у вас тут хорошо, жизнь налажена. Доктора, говорит, можем прислать, если надо. Я говорю, будет надо — попросим, а пока и сами проживем. С тем и уехали.

— Они с оружием были?

— Нет, без оружия.

— И ты им не поверил.

— Не-а, — хитро улыбаясь, сказал Николай.

— А мне?

— А что тебе верить? Ты ж не из города. Иначе зачем бы расспрашивал? Да и пришел бы не один. Ты, видать, у деда Кирилы живешь?

Антон на мгновение замер, потом кивнул.

— И как там дед?

— Умер, — коротко ответил Антон.

— Вот ведь… Жалко. Я почему так подумал про тебя-то: поблизости прийти больше неоткуда, а чтобы издалека — слишком ряха у тебя, извини, сытая, да и уставшим не выглядишь. Сколько вас там?

— Трое, — плюнул на секретность Антон. — Вернее, четверо, но четвертый ребенок, в феврале родился.

— Ты не бойся, парень. Мы люди мирные. Живите, вы нам не мешаете, мы вам не мешаем. Сложится — помогать друг другу станем. А то хотите, перебирайтесь к нам. Как тебе такая идея?

— Когда точно эти из города приезжали? — вопросом на вопрос ответил Антон.

— Пять дней тому.

— Плохо. Ты их так же, как меня, угощал?

— Да нет, попроще… — Николай насторожился: — Кажись, понимаю, о чем ты… Вернутся?

— Да черт их знает. Слушай, а бандитов у вас тут не было?

— Каких бандитов, — не понял Николай.

— Ну, Платон там, Кабан…

Николай нахмурился:

— Не слышал. Что за люди?

— Да не люди они, нелюди, — вздохнул Антон. — Пришли полгода назад, с оружием. На закуску нас пустить собирались. Хорошо, что мы…

— На какую закуску? — перебил хозяин. — Что-то ты мутишь парень.

— Чего тут мутить, съесть они нас хотели.

— То есть как? — округлил глаза Николай.

Антон присмотрелся — не шутит ли. Понял, что нет.

— Ты вообще знаешь, Коля, что в городах творится? — Антон сделал небольшую паузу. — Людей там едят.

— Врешь.

— Зачем? Неужели городские, что через вас проходили, не рассказывали? Хотя, если они еще в том году были… С другой стороны, мы из Новосибирска уходили, там уже вовсю это началось. А сейчас, думаю, вообще кошмар. Продуктов же нет. А этот губернатор в Бердске, про которого велосипедисты рассказывали, скорее всего, просто бандит. В Академе мы с такими сталкивались, еле ноги унесли.

Николай молчал, барабаня пальцами по столешнице. Барабанил так сильно, что нож из рессоры начал мелко подпрыгивать и пополз к краю стола.

— Вот же твари, — пробормотал Николай. — Я что-то такое подозревал, но не думал, что вправду дойдет.

— Дошло, Николай, — жестко сказал Антон. — Дошло.

— Ладно, излагай дальше. И что с нами, по-твоему, будет?

— Откуда же я знаю, — развел руками Антон. — Может, ничего. Приедут, доложат, что живет вас тут несколько человек, кормитесь, чем выросло, особого богатства и процветания не наблюдается. Может, вернутся с ружьями или что там у них есть, обложат данью, например.

— В рабы, что ли?

— В рабы, — не стал смягчать Антон.

— Твою же в бога мать…

Николай снова набулькал самогонки.

— Ты пей, пей. Хороший самогон, свекольный.

— Да погоди ты… — Антон отодвинул в сторону полный стакан. — Что делать-то собираешься?

— А что делать? Не в лес же уходить, в землянки… Семнадцать человек нас, в том числе детишки. Как мы всё бросим? Подождем, осмотримся. Может, не так все и страшно. При колхозах жили в Советскую власть, это примерно та же система. Авось, не поедят, им же и картоха нужна, и овощи разные. В городе не вырастишь.

— Зависит от того, что за люди там во власти. Если с головой, не исключено, что так и случится. А если нет? Если одним днем живут?

Николай сокрушенно покачал головой:

— Жили не тужили… Сначала эти на велосипедах, теперь вот ты пришел — тоже не обрадовал. Лады, соберу вечером мужиков, обсудим. Ты как, останешься переночевать?

— Почему же не остаться. Я своих предупредил, что могу задержаться. Пока не хватятся.

— Вот и славно. Ты стакан-то допей, не обратно же выливать. И я тебя поддержу.

Вечером собрались здесь же, в просторном доме Курдыгана. Николай жил один — развелся за год до События, жена в Кемерово уехала, нашла там кого-то.

Мужики числом десять, включая Николая, были вида сурового, кроме городского пришлого Артура — симпатичного армянина с золотым зубом, да совсем молодого Володьки-Допризывника. Николай выставил выпивку и закуску, но тянуться к ним никто не торопился, пока общество не выслушало рассказ Антона о том, что происходит вокруг и чем это грозит деревне.

— Я тебе говорил — подозрительные они, на великах которые, — резюмировал пожилой Евтеич. — Грохнуть их надо было.

— Вариант, — заметил Антон. — Мало ли что с ними в пути могло случиться. Новых бы еще нескоро прислали, а то и совсем не стали бы посылать от греха.

— Поздно уже, — отмахнулся Николай. — Да и не волки мы, откуда же знать, зачем люди приехали. А ну как у них в самом деле там Новая Сибирь? Губернатор, власти. Откуда тебе точно знать, а, Антон?

— Я ничего не утверждаю. Я сам разведать пришел. Но сейчас время такое, вы же видите, мужики — каждый за себя.

— По твоей логике мы тогда и тебя тоже грохнуть должны, — улыбнулся, сверкая золотым зубом, армянин. — Пришел невесть откуда, все высмотрел, нарассказывал тут разного… Так, Евтеич?

— Не пугай парня попусту, — велел Евтеич, а Антону сказал: — Ствол у тебя хороший, землячок. И много у вас таких?

— Такой один, но еще ружья есть, — не стал скрывать Антон. — Выменять хочешь?

— Если будет у вас такое желание.

Про ружья никакого разговора дома не было, но Антон подумал, что четыре охотничьих двустволки им в принципе ни к чему.

— А вы совсем без арсенала? — на всякий случай уточнил он.

— Отчего же, — сказал Евтеич. — У меня ТОЗ «тридцатьчетверка», у Кольки вертикалка турецкая. У Володьки «Фермер», говно, конечно, но тоже стреляет… Еще гнилых штуки четыре имеется, но с тех проку никакого.

«Любопытно, — подумал Антон, — как много оружия сохранилось за тридцать лет». Конечно, хороший хозяин всегда хранил то же ружье в смазке, в чехле, а чехол — в специальном сейфе. Но если ружье и просто так валялось в относительно сухом месте, у него тоже были шансы уцелеть. В конце концов, тот же друг-поисковик, с которым лешего поили, показывал Антону вполне боевые экземпляры автоматов Второй мировой, выкопанные, почищенные и тщательно перебранные. Больше того, Антон лично стрелял из МП-38, поднятого вместе с трупами нескольких немцев в торфянике.

— Можем подкинуть одно охотничье ружье, — принял решение Антон, надеясь, что Фрэнсис и Лариса не будут против.

— Дело, — кивнул Николай. — Что взамен хочешь?

— Одежду детскую. На первый-второй год жизни.

— У них ребенок родился, — пояснил Николай. — Федор, сходи к своей, у вас, поди, такого барахла полно с двоими-то.

Молчаливо сидевший до этого в углу тощий Федор поднялся и вышел, тихонько прикрыв дверь.

— Если ты не против, Антон, я завтра утром с тобой схожу, — предложил Николай. — Заберу ружье, заодно и с друзьями твоими познакомлюсь. Почитай, по соседству теперь живем.

— Мы не решили, что делать станем, — напомнил Евтеич.

— А что делать? По ситуации будем смотреть. Человек нам рассказал, предупредил. Если еще раз к нам заявятся городские, спросим по всей строгости: как у них там, чего от нас хотят на самом деле, не замыслили ли пакость. Про людоедство тоже спросим, соврут — сообразим, не маленькие. Предлагаю на этом заседание закончить и перейти к банкету, — Николай потер руки и потянулся к жареным перепелкам, которых женщины наготовили по такому случаю.

— Стоп, — сказал Антон. Хозяин дома недовольно покосился на него. — Вы что, ничего не поняли? Они ведь могут прийти в любой момент. И не три безоружных человека на велосипедах, а десять или двадцать. Пока вы тут жрете самогон и перепелками закусываете.

Антон встал со своего стула, держа в руках «Сайгу». На всякий случай он не оставлял карабин, как бы дружелюбно ни выглядели деревенские.

— Э, э! — крикнул Артур, тоже привставая.

Напряглись и остальные.

— Вам нужно сделать вот что, — не обращая внимания на армянина, продолжал Антон, глядя прямо на замершего Николая. — Прямо сейчас выставить часового. Часовые должны дежурить круглосуточно, просматривать все подходы к деревне, поэтому лучше выставить даже двух часовых. Придумайте какую-то схему на случай, если явятся гости. Я не знаю — ловушки, неприятные сюрпризы… Места, куда могут спрятаться дети и женщины, если начнется перестрелка или драка. Это же не шутки, вы серьезные мужики, в армии, наверное, почти все служили, а я вам тут объясняю, что нужно делать… Вы знаете, кем я работал в той, старой жизни? Клоуном. У меня был вот такущий нос, рожа размалевана, я прыгал, смешно падал, кривлялся… И я вас, взрослых людей, сейчас учу, как спасать свои семьи. Хотите — пропадайте, черт с вами. По ситуации они будут смотреть, ага…

Антон поискал, что бы еще добавить к своей неожиданной тираде, махнул рукой, налил себе полстакана самогонки и выпил. Выдохнул сивуху, занюхал рукавом.

Общество потрясенно молчало.

— Правда, что ли, клоуном был? — осторожно спросил, наконец армянин Артур.

— Нет, вру, — мрачно сказал Антон и плюхнулся на жалобно скрипнувший стул.

Николай все-таки взял перепелку и положил себе на тарелку. После чего обвел присутствующих взглядом и сказал:

— Артур, ты больно шустрый сегодня, бери-ка Семена — и на пост. Ты вроде в погранцах служил, разберешься. Ружье мое возьмите — знаешь, где лежит.

— Есть, — четко ответил армянин и ушел вместе с еще одним мужиком.

— Доволен? — поинтересовался Николай. — Клоун, видали… Сроду бы не подумал. Раскомандовался тут, как генерал. Может, все-таки врешь?

Антон сунул Николаю «Сайгу», вышел на центр комнаты.

— Ля-ля-ля, вот и я! — противным писклявым голоском заверещал он и сделал обратное сальто. Каблуки ботинок с грохотом впечатались в пол, Антон раскинул руки в стороны и поклонился.

Мужики зааплодировали.

— Да-а… — задумчиво протянул Евтеич. — Чему жизнь людей учит-то, как меняет.

Антона положили на продавленном, пахнущем мышами диванчике в доме Николая. Сам хозяин заливисто храпел в соседней комнате, а ему не спалось. Хотя и выпил-то вроде немало, пусть даже под хорошую закуску.

На душе было неспокойно. Хрюкинцы — Антон упорно продолжал их так называть — жили дружно, хозяйственно, но слишком уж спокойно. Проблем с едой нет, никто не донимает, мужики и бабы все рукастые, обиходить себя в состоянии… Но это все до поры, пока, как говорится, жареный петух не клюнет в известное место. Да, припугнул их Антон, выставили охрану. А надолго ли? Постоят неделю-другую, потом плюнут. Это, конечно, их дело, хрюкинское, но жалко ведь хороших людей. Хотя и жалости на всех по нынешним временам не хватит.

Антон повернулся на другой бок, поправил набитую пером битой дикой птицы подушку.

Как там Фрэнсис и Лариса? Волнуются, небось, как он добрался, что делает. Не съел ли кто по пути… «А ведь это уже не друзья, — подумал Антон. — Это семья». Не в том общепринятом смысле, как раньше, но все равно — семья. Слишком дороги они стали друг другу. И Кирила Кирилыч-джуниор им с Фрэнсисом как сын, получается. Вот только как оно дальше будет развиваться? Неужели Лариса так никого и не выберет? Или природа свое возьмет? Полгода без мужика, наверное, не критично для женщины, да и Антон вот живой, не помер, однако…

Развить мысль у Антона не получилось, потому что в окно кто-то тревожно забарабанил. Тут же прекратился храп Николая, забухали шаги, и хозяин сунулся в дверной проем:

— Слыхал?

— Слыхал, — отозвался Антон, уже нашаривающий стоявшие рядом с диванчиком ботинки.

Николай подошел к окну и отворил створку.

— Это я, Семен! — послышалось с улицы. — Там… там возле шоссе в кустах трещало чего-то и огонек… ну, как будто курит кто-то… Армян остался, а я сюда сразу.

— Стой тут, мы выйдем.

Николай нетерпеливо дождался, пока Антон завяжет шнурки — сам он был в резиновых сапогах — и возьмет карабин. Они осторожно вышли во двор, потом на улочку. Темно, хоть глаз коли…

— Факел взять? У меня есть, на смоле, — сказал Николай.

— Мы с факелом как мишени будем. Пусть лучше глаза привыкнут.

На них наткнулся выскочивший из-за угла Семен.

— Тьфу ты… Трещат, говоришь?

— Так точно!

— А ты сразу бежать?

— Так я ж не знаю, чего делать! Вот пришел доложить.

— Докладчик…

— Давайте-ка туда, посмотрим, кто там трещит да курит, — предложил Антон. — Только аккуратно, не шумим. Не нравится мне все это.

— Как будто мне нравится, — сердито буркнул Николай.

Они вместе с пыхтящим Семеном двинулись обратно, периодически вполголоса окликая Артура. Но долго звать армянина не пришлось — все тот же Семен обо что-то споткнулся, грохнулся и с ужасом произнес:

— Тут человек лежит… Мертвый вроде, кровища кругом…

— Блин… — Николай чиркнул спичкой, прикрывая ее сложенной ковшиком ладонью. Огонек высветил раскинувшего руки в стороны Артура с перерезанным горлом. — Вот и оставил ты армяна.

— Да я же… — начал было Семен, но Антон перебил его, сам пугаясь своих слов:

— Тихо. Они здесь. Они уже в деревне.

Судя по происходящему, городские выбрали метод тихого проникновения. Оно и правильно — точное количество жителей деревни им неизвестно, но расположение домов и место жительства того же Николая, который здесь вроде как главный, велосипедисты пронюхали. Чем устраивать дневной налет, проще пробраться в ночи, без шума и пыли прикончить лидера или лидеров, а остальных поставить перед фактом. Или вообще перебить всех к чертовой матери на мясо, а потом подъедет обоз и заберет добычу. Скорее всего, велосипедисты вообще были разведгруппой более крупного отряда, высланной вперед. А теперь пришло время диверсантов.

«Грамотно, ничего не скажешь», — оценил Антон. И самое печальное, что он оказался в самой гуще событий. Что бы ему вчера уйти, а?

— Что бы тебе вчера уйти, Антон… — словно читая мысли, тихо сказал Николай. — Влип, как жаба в деготь.

— Ты в своем доме с ними в прошлый раз говорил? — спросил Антон.

— В своем, как с тобой.

— Давай обратно. Там явно гости, тебя резать пришли.

Николай спорить не стал. Послав Семена к Евтеичу и вернувшись к дому, они прислушались. Тишина.

— Погодь, — шепнул Николай, пошарил под крыльцом и вытащил что-то тяжелое.

— Пешня, — пояснил он. — Лед колоть. По башке тоже можно.

— Сейчас они поймут, что дома никого, и выйдут, — прошипел Антон. — Ждем.

Внутри что-то стукнуло, покатилась посуда. Все же нападавшие были непрофессионалами: сначала курили на подходах к объекту, теперь вот шумят. Оно и понятно, вряд ли эта Новая Сибирь навербовала где-то настоящих спецназовцев. Те как раз в свои стаи сбились, у них взаимовыручка налажена.

Заскрипели половицы в сенцах.

— Не стреляй, — сказал Николай. — Я сам.

Тень, появившаяся в дверном проеме, была лишь немногим чернее окружавшей ее темноты, но этого хватило Николаю, чтобы с размаху запустить в нее пешней. Тень со сдавленным воплем и грохотом улетела обратно, а Николай бросился за ней.

Очередная зажженная спичка отразилась в вытаращенных глазах молодого парня с редкой светлой щетиной на щеках и подбородке. Парень силился вдохнуть, но не мог.

— Двадцать кило пешня, — с гордостью заметил Николай, прижимавший пленника к полу. — Весь дух выбило. Не подох бы… О, да я его знаю! Велосипедист хренов. Э, ты, падаль! Сколько вас?

Парень хрипло закашлялся, замотал головой.

— На пальцах покажи!

Парень поднял растопыренную пятерню, потом сжал пальцы и снова растопырил.

— Десять?

Парень закивал.

— Соврал — убью, — пообещал Николай и с размаху треснул пленника кулаком в лоб. Тот закатил глаза и обмяк. — Еще девять осталось…

— По домам расползлись, — предположил Антон и несколько раз выстрелил вверх, чтобы поднять шум.

План нападавших почти удался. Почти. Всё же они оказались идиотами, разделившись и принявшись обшаривать все дома подряд, не зная даже, есть ли кто-либо внутри. Рассчитывали на внезапность. В результате деревенские потеряли, как ни печально, Евтеича — его убийцу застрелил посланный к Евтеичу Семен — и двух женщин, в том числе жену Артура. Из десяти горе-диверсантов троих прикончили сразу, еще двоих забили чуть позже, пока Николай не навел порядок. Кроме колюще-режущего, никакого оружия у пленных не обнаружилось — наверное, в городе с этим делом было неважнецки.

Пока бабы оплакивали и обмывали погибших, незваным гостям устроили допрос. Пятеро уцелевших со связанными руками были стащены все в ту же «совещательную» комнату к Курдыгану и брошены в угол. Подбитый пешней парень до сих пор дышал с трудом и муками — наверное, ребра сломали. Впрочем, Антону было его совершенно не жаль. Он смотрел в их лица, такие обычные, и думал: люди как люди. Еще полгода назад, за вычетом трети века, он толкался с ними в автобусе, стоял в очереди в магазине, развлекал их на корпоративах, выступал перед ними в театре. Они толкались в ответ, просили пропустить к кассе, потому что у них «только сигареты», смеялись и хлопали в ладоши. И стоило отнять у них блага цивилизации, как они тут же превратились в дикарей, готовых убить таких же людей ради куска мяса. А что самое жуткое — ради куска человеческого мяса.

— Кто старший? — угрюмо спросил Николай, присев на корточки перед сбившимися в угол пленными.

— Кокнули старшего… — пробубнил мордастый дядька, державшийся спокойнее остальных. Чем-то он напоминал убитого Евтеича, такой же рассудительный с виду, неторопливый. — Раньше надо было спрашивать, прежде чем бабы ваши его рвать начали.

— Да и хрен с ним, — сказал Николай. — Мы ж ему не кланяться собирались. А ты, раз такой деловой, рассказывай — зачем пришли, что хотели.

— А то неясно? — криво ухмыльнулся мордастый.

— На холодец нас пустить хотели, сволочи! — выкрикнул Володька-Допризывник, вцепившийся обеими руками в свое дурацкое ружьишко «Фермер». Дурацкое или нет, но одного бандита парнишка из него завалил.

— Что, правду пацан говорит? — спросил Николай.

— А то ты не знаешь. Слушай, земеля…

— Ишак афганский тебе земеля, — перебил Николай.

— Да я местный сам, из Искитима. Впрочем, тебе один хрен, я вижу. Раз надо, слушай: нас послали из Бердска, губернатор. Мы, считай, заготовители.

— За вами еще отряд идет?

— А ты как думал? Не на себе же мы это все потащим.

— Когда здесь будет?

— Как получится. У них телеги. Пока дотащат по такой дороге…

— С лошадьми, что ли? — не понял Николай.

Мордастый хмыкнул:

— Откуда лошади, земеля? С людишками. Людишек вокруг полно, надо же их к делу приставлять. Губернатор и приставляет.

Мужики загомонили, кто-то воскликнул:

— Повесить их, чего мы базарим!

— Тихо! — рявкнул Николай. — С людишками, значит. Чтобы мясо наше и прочие запасы обратно везти.

— Не сразу, — покачал головой мордастый. — Что-то отправим, а мясо прямо тут коптить придется, чтоб в дороге не стухло.

Говорил он обо всем этом деловито и со знанием дела, видать, не в первый раз ходил «заготовителем».

— И сколько там народу?

— Народу-то как и нас, а если с тягловой силой — человек тридцать. Только ты не думай, земеля, что тягловая сила вам в объятия кинется. Им в Новой Сибири хорошо — кормят, поят, в тепле живут. А работа — телегу везти — ничуть не хуже другой. Так что не справиться вам. Давай лучше договоримся.

— О чем это?

— Да о том, что вы нас отпускаете, а сами идите на все четыре стороны.

— А что нам мешает вас передавить, а потом уйти? Это ты с веревками на пакшах сидишь, не я.

— Ничего. Только не по-людски это как-то.

— Ты по-людски рассуждать оставь. Человеком ты раньше, может, и был, да перестал давно. Кем работал?

— Крановщиком, — сказал мордастый. — ЗАО «Искитимгорстрой».

— А ты? — Николай встал с корточек и с силой пнул ногой соседнего пленного, потом другого.

— Продавцом в магазине электроники…

— Предприниматель, пиво возил в кегах…

— Бомбилой…

— Оператором, свадьбы снимал, праздники всякие…

— Блин, ведь обычные мужики! — сжав кулаки, выкрикнул Николай. — Как же вы так опаскудились с губернатором вашим сраным? Отпустить вас? Да хрена! Семен!

— Да… — Семен осторожно выступил из-за спин собравшихся.

— Семен, ты старший, возьми кого хочешь, бревна там есть, у забора лежат… Сколотите виселицу прямо поперек дороги, перевернутой буквой «Ш». Три столба, перекладина.

— К-какую… какую виселицу? — оторопел Семен, комкая в руках ветхую кепку из кожзаменителя.

— На которой вешают! — заорал Николай так, что на шее надулись вены. — За шею! Вот этих пятерых там вздернем, в самом деле, как кто-то щас предлагал! Пусть висят, а эти, с телегами, подойдут да посмотрят!

— Зря ты, земеля, — сказал мордастый. — Ушли бы с миром, а так вас не просто поубивают, вас долго убивать будут. Наши не любят, когда с ними так вот неприветливо. А то еще так можно: вы, я смотрю, мужики толковые, в Новой Сибири такие нужны. Оставайтесь, я замолвлю словечко. Даже с бабами можно, у кого есть.

Николай ничего не стал говорить, только размахнулся и ударил ногой в резиновом сапоге мордастому по зубам. Тот завалился на других пленных и замычал, выплевывая кровь. Семен поспешно ухватил за рукава двух деревенских и поволок прочь из комнаты — строить виселицу.

— Погоди, Николай, — сказал Антон. — Дело не мое, но допросить их надо окончательно.

— Допрашивай, — буркнул Николай. — Я на эти похабные хари людоедские глядеть больше не хочу.

Николай сел и отвернулся к стене, а Антон занял его место и спросил:

— Кто он, ваш губернатор?

Мордастый по вполне понятным причинам говорить уже не мог, и за него поспешно ответил ушастый свадебный оператор:

— Былинников, депутат.

— Опа! — присвистнул Антон. Раскатал-таки Былина конкурентов. — Старый знакомый!

— Знаешь его, что ли? — неприязненно уточнил Николай.

— Сталкивались. Та еще тварь. А, кроме него, кто во власти сидит?

— Да разные… Мы их видим-то редко, мы-то кто…

— Военные есть?

— Вроде есть какие-то. Командир отряда у нас старший лейтенант бывший… Но так, чтобы много, нету, — торопливо рассказывал оператор. — Военные, они за городом где-то, у них там база. Живут сами по себе, никого не подпускают, оружие у них, танки даже есть. Мы их не трогаем, они нас не трогают…

Со слов оператора картина складывалась такая: Академгородок и Бердск находились сейчас под властью пресловутого Былинникова, который устроил там то, что и следовало ожидать от подобного ублюдка. Существовал некий Совет при губернаторе, который решал все вопросы, в основном касающиеся продовольствия. Продовольствие добывалось элементарно: грабежом, после того, как все городские и пригородные ресурсы были исчерпаны и стащены на былинниковские склады. Распределением ведал, естественно, все тот же Совет. Людоедство процветало, но просто так поймать и сожрать никого не дозволялось и строго наказывалось. Для отлова организовывались специальные отряды, они же грабили уцелевших фермеров и деревни, где можно было найти сельхозпродукцию. Как понял Антон, никаких самостоятельных попыток что-то вырастить или заняться, например, одомашниванием и разведением скота в Новой Сибири не предпринималось. Оно и верно — если вокруг до сих пор столько народу, зачем возиться?

Очевидно, кто-то умный — а в Академгородке таких навалом — рассчитал Былинникову «идеальное» число подданных, которых легко прокормить всеми остальными. Разумеется, если случайно попадался нужный в хозяйстве специалист, его приберегали. Губернатор Былинников не оставлял надежд как-то наладить электроснабжение, например.

Серьезных противников на обозримом пространстве у Былинникова не имелось. В соседние областные центры он не лез — зачем? К тому же далековато. А из ближних оставались уже упомянутые оператором военные, которые тихо сидели на своей базе, видимо, вполне удовлетворенные армейскими запасами. Даже с танками свергать новоявленного диктатора они не торопились. Наверное, не видели смысла. Хотя с оружием у Былинникова было неважно, как Антон и подозревал. Брали в основном числом или хитростью.

Антон поставил себя на место армейских. У них там, наверное, какой-то военный городок, дети, семьи. По сути, та же деревня, только с большими возможностями. И рисковать всем этим ради сомнительных операций во имя гуманизма и человеколюбия он бы тоже не стал. Нынешний визит в Хрюкино — совсем другое. Он оказался внутри событий. А если бы наблюдал за нападением со стороны, случайно, то не встревал бы. Пошел бы обратно, в домик Кирилы Кирилыча, к друзьям…

— Послушайте… — попросил бывший свадебный оператор после своего сбивчивого, но подробного рассказа, — скажите вашему главному… я никого не ел сроду, честное слово, я в первый раз в заготовителях. Я работать буду, что хотите стану делать, только не убивайте, пожалуйста…

Антон отвел глаза и ничего не ответил, потому что прекрасно понимал: как Николай решил, так и будет. Это правила все тех же феодальных войн — для устрашения повесить врагов на крепостной стене.

— Последите за ними, мужики, — попросил он и вышел.

На крыльце, глядя в начинающее светлеть небо, курил Николай.

— Допросил? — без особого любопытства спросил он.

— Допросил. Похоже, не оставят вас в покое. Это первая ласточка.

— Не скажи. Если мы второй отряд распатроним, может, больше и не пошлют. Сам же говорил: дорога длинная, всякое могло случиться. Раций-то у них нет.

— Раций нет, — согласился Антон. — Мда… А систему связи неплохо бы какую-нибудь сочинить.

— Ага. Барабанный бой, как у папуасов. Или этот… гелиограф.

Антон мысленно удивился познаниям деревенского жителя.

— У нас местность не та. А про барабаны, кстати, не так и глупо. Далековато, конечно, но…

— Ладно, это мы еще подумаем. Ты как, останешься воевать или к своим пойдешь?

— К своим, — честно сказал Антон. — А вы постарайтесь, раз такое дело, чтобы никто не ушел. А то прибегут к Былине, доложат, он со злости новое войско пришлет, посерьезнее.

— Не волнуйся, — Николай растер окурок о бревно. — Не уйдут. Жалко, ружье у тебя выменять не успели… Лишний ствол в нашей ситуации не помешал бы.

— А вот, — Антон снял с плеча «Сайгу» и протянул Николаю.

Тот недоверчиво посмотрел на Антона, взял карабин:

— Ты серьезно?

— Серьезнее некуда. Я до дома уж как-нибудь доберусь, а вам обороняться. В следующий раз приду — заберу обратно, а тебе принесу двустволку, как обещал. Погоди, у меня в рюкзаке запасные магазины.

Антон сходил за своим рюкзаком и заметил, что рядом с ним стоит другой, потрепанный, явно самошитый, набитый чем-то мягким. «Детские вещички», — догадался он.

— А, заметил, — одобрительно сказал Николай, когда Антон появился с двумя рюкзаками. — Забирай. Федькины уже подросли, им без надобности, а твоему в самый раз будет.

— Он не мой, — улыбнулся Антон.

— Ну, неважно чей. Дитёнок есть дитёнок.

Антон вручил Николаю запасные магазины для «Сайги».

— Пойдем, провожу, — предложил Николай, вскинув карабин на плечо и распихав магазины по карманам.

Они молча прошли по деревне и выбрались к дороге, где уже вкапывали столбы для виселицы.

— Не одобряешь? — уточнил Николай, покосившись на Антона.

— Да нет, все правильно сделал.

— Ну, давай, — Николай крепко пожал руку Антону. — Ты кладбище слева обойди, там просека будет, по ней двигай, как кончится — направо до оврага, а там разберешься. Так и ближе, и удобнее.

— Спасибо. Удачи вам.

— Тебе спасибо. А что не остался, я не в обиде. Понимаю… Ну, всё, вали, брат. Я, может, сам вас навещу и «Сайгу» твою верну, чтоб ты ноги лишний раз не бил. А щас пойду с мужиками решать, как нам никого отсюда не выпустить.

Николай на прощание хлопнул Антона по плечу и направился к строителям виселицы. Антон посмотрел ему вслед, поправил рюкзаки и тоже пошел.

Домой.

Рассказ о хрюкинских событиях насторожил Фрэнсиса и Ларису, хотя пока особенных причин для волнения вроде не было. За «Сайгу» Антона слегка поругали, но в основном для порядка. Зато детские тряпочки пришлись весьма кстати, и вскоре Кирила Кирилыч-джуниор был разодет, словно лондонский денди.

В отсутствие Антона камерунец изрядно разобрался с огородом, а в спорном углу посеял-таки лук. Вдвоем они поправили расшатавшееся крылечко, окончательно добили текущие огородные дела и теперь пребывали в праздности, играя с ребенком, читая и совершая пешие прогулки по лесу.

Прошла неделя, потом другая. Из деревни никто не приходил, и Антон заволновался.

— Мало ли какие там у них дела, — успокаивал его Фрэнсис. — Вы же никаких сроков не назначали, ни о чем с этим Николаем не договаривались.

— И все же две недели. Он бы пришел рассказать, как отбили былинниковцев.

— Может, ранен.

— Прислал бы другого. Володьку-Допризывника или Семена. Думаешь, они не знают, где домик Кирилы Кирилыча?

— То есть ты хочешь опять сходить в деревню? — понимающе спросил камерунец. — О'кей. Идем вместе.

— С ума сошел? А Лариса?

— Мы пойдем налегке, одну ночь уж как-нибудь переночует без нас. Сам же знаешь, если кто-то сюда и явится, то со стороны шоссе. А мы идем как раз туда.

— Мы можем разминуться с теми, кто идет со стороны шоссе.

— А вот и нет. Если они сюда и попрутся, то по просеке и по старой дороге. Короче, давай спросим у Ларисы, ага? Если она не против, то завтра с утра быстренько собираемся и вперед. А если в ночи выйти, то мы и за сутки обернемся. Идет?

— Идет, — согласился Антон.

Лариса беспрекословно согласилась побыть в одиночестве, тем более ей и самой было интересно, чем закончилась оборона Хрюкино. Потому с вечера Антон и Фрэнсис легли спать пораньше, а в четыре утра уже поднялись и шагали по лесу. С собой взяли минимум еды и воды, плюс ружья.

— Мне периодически становится стыдно за то, что я не остался, — сетовал Антон.

— Ты им отдал карабин. А боец из тебя сам знаешь какой. У тебя лучше получается словами действовать, разъяснять, убеждать. Сам же говорил, как им все толково разложил по полочкам.

— Разложил-то я разложил, а вот что из этого вышло…

— Придем — посмотрим.

Налегке и за разговорами они даже не заметили, как выбрались к просеке, а ближе к обеду Антон понял, что деревня уже совсем рядом.

— Если все в порядке, Николай нас самогонкой угостит. Хорошая у них самогонка, свекольная, — рассказывал Антон. — Жаль, у Кирилы Кирилыча аппарата нет, а то бы мы и сами наловчились гнать.

— И спились бы.

— Почему спились? Это же и лекарство, настойки можно делать, и обеззараживающее, и даже горючее при желании. Я вообще подозреваю, что человечество нескоро вернется к бензину и двигателям внутреннего сгорания. К бензину уж точно, зато спирт добывается не в пример проще.

— А ты сам аппарат видел хоть раз? — спросил Фрэнсис.

— Видел. Там змеевик и этот… ну, капает из него… — Антон замялся, вспоминая деревенское детство и вонючую конструкцию в сарайчике у дедушки приятеля, но кроме витой медной трубки ничего больше вспомнить не сумел.

— Хорошо, срисуем у Николая, — успокоил Фрэнсис. — Только свеклы у нас нет, придется выращивать.

— У него же и семена возьмем!

Взять семян и попробовать самогонки им не пришлось. Когда Антон и Фрэнсис вышли с просеки к деревне, то вместо старых, но ухоженных домов они увидели огромное пепелище, на краю которого поперек шоссе торчала виселица. Та самая, в виде перевернутой буквы «Ш» — три столба и перекладина. На ней висел только один человек, и, подойдя ближе, Антон понял, что это Николай Курдыган.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Если повиноваться чуть слышному, но неумолчному правдивому голосу нашего духа, неизвестно к каким крайностям или даже безумствам это может привести; и все же именно этим путем надо идти, но только набравшись решимости и стойкости.

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

Судя по состоянию тела Николая, находилось оно здесь уже давно: изрядно было попорчено тлением и птицами.

— Это он? — спросил камерунец тихо.

— Он… Коля.

— Значит, у них ничего не получилось.

— Значит, не получилось… Они даже не стали его забирать, повесили для устрашения.

— Для устрашения кого?

— Того, кто может сюда прийти. О нас никто не рассказал, иначе люди Былинникова уже добрались бы до нашего домика.

От деревни почти ничего не осталось. Вряд ли у нападавших имелось какое-то горючее, просто за многие годы бревна хорошо высохли, погода вторую неделю стояла солнечная, гасить огонь было некому… Везде валялась домашняя утварь — миски, тарелки, детская кукла… А в конце улицы Фрэнсис и Антон обнаружили страшное. Большую коптильню, от которой до сих пор несло гарью и дымом, а в кострище рядом — обугленные черепа и кости. Следы работы заготовителей.

— Их нужно убивать, — пробормотал с ненавистью Антон.

— Что? — видимо, не расслышал камерунец.

— Их нужно убивать! — заорал Антон. — Убивать! Сбросить на них бомбу, я не знаю, расстрелять из танков! Идем к военным! Городской же говорил, там есть военные, у них есть танки, автоматы…

Антон зачем-то хотел сорвать с плеча старенький ИЖ и выпалить дуплетом в небо, но футболист удержал его за руку:

— Успокойся!

Антон вытер сбегающую по щеке слезу.

— Как нам дальше жить? Прятаться? Ждать, пока на нас наткнется очередной заготовительный отряд? Они же хуже фашистов, карателей, те хотя бы просто убивали и жгли, а эти — жрут!

— Антон, я пока не знаю. Возможно, нам и в самом деле имеет смысл уходить подальше от этой Новой Сибири. В конце концов, уже скоро лето, Кирюшка окреп.

— Вопрос в том, куда уходить. Откуда мы знаем, что творится в Кемерово? Что творится в Томске? Может, там своя собственная Новая Сибирь, если не хуже… А самое хреновое, что у нас нет транспорта. Хоть бы кобыла какая с телегой. Можно, конечно, смастерить ручную повозку, с того же «Урала» колеса снять, они еще походят. Но это не выход.

— На шоссе можно найти машины, но там все сгнило. Да и мы не автомеханики. Я ремонтировать автомобиль не умею, всегда гонял его в сервис. А ты?

— Да у меня и машины-то сроду не было. А хоть бы и была — мастерской нет, инструментов нет, даже если предположить, что из нескольких ржавых рыдванов мы соберем один, все равно не запустим. Нет аккумуляторов, нет горючего. Ничего нет.

— Мы все здесь умрем, — подытожил камерунец с мрачной иронией.

Антон поднял на него глаза:

— Издеваешься, да?

— Это ты издеваешься. И в первую очередь над самим собой. Мы уже прожили полгода там, где многим выжить не удалось. Мы выбрались из пекла. У нас родился ребенок. Значит, мы обязаны справиться и с остальным. Помнишь, я говорил тебе о своих родственниках, о том, чего они ждут от меня? Чего ждут от тебя твоя сестра и мама?

— Помню, — угрюмо сказал Антон и поднял с земли ржавую лопату, невесть зачем брошенную тут. — Давай-ка их похороним…

Общую могилу вырыли на кладбище, с самого края, поближе к руинам деревни. На лист кровельного железа собрали из кострища все кости и черепа, которые смогли найти, сложили в неглубокую яму, сделали холмик. Николая сняли с виселицы и похоронили отдельно, рядом с памятником, о который еще не так давно споткнулся Антон. Судя по фамилии, это была его родственница, а может быть, даже мама.

Постояли возле могил, помолчали. Антон выстрелил в небо из ружья — прощальный салют.

— Идем обратно? — спросил Фрэнсис.

— Идем. Может, до ночи успеем.

Они и в самом деле успели до ночи, потому что шли быстро, подгоняемые тем, что осталось у них за спиной. Ларисе рассказывать про коптильню не стали — ограничились сожженной деревней и отсутствием ее обитателей. Антону хотелось напиться, до глюков, до блевоты, как в годы студенческой юности, но пить было нечего. Может, оно и к лучшему.

Утром он взял ружье и ушел охотиться. Делал Антон это редко, потому что стрелял хуже Фрэнсиса и зря тратить патроны не любил, к тому же это был невозобновляемый ресурс. Точнее говоря, условно возобновляемый: порох изготовлять люди начали очень давно, ничего особенного для этого вроде не требовалось, но ингредиентов никто из компании не помнил. Опять же гильзы — из чего их делать?

— Учитесь стрелять из лука, — советовал Фрэнсис и в качестве доказательства регулярно приносил белок, снятых с деревьев самодельными стрелами.

Антон шел по свежей, уже ими протоптанной тропинке. Оделся он поплотнее, чтобы оставалось меньше открытых частей тела — помнил, как Кирила Кирилыч пугал их, что здесь в лесу страшных зверя два: медведь да клещ. И если от медведя шансы уйти все же были, то укус одного-единственного клеща мог наградить энцефалитом или боррелиозом. В нынешних условиях исход при таких болезнях был один — смерть.

Да что там энцефалит или боррелиоз, обычный аппендицит практически гарантировал могилку. Ни навыков, ни инструментов, чтобы разрезать пузо, удалить чего надо и зашить обратно. Хорошо Ларисе, ей еще в детстве удалили ненужный и опасный отросток.

А если заболит зуб? Антон быстро пробежался языком — нет, вроде ни одного дупла, и две пломбы держатся. Но зубы-то не вечные, не говоря о пломбах. В сарае есть разные долота и клещи, с горя можно будет выбить или вытащить, но страшно-то как.

И это если не думать об остальном списке человеческих болезней: пневмонии, дизентерии, гриппе, инфарктах и инсультах, всевозможной онкологии… Хотя вирус гриппа, к примеру, мог до нынешних времен и не дожить. Сохранился он в телах спящих или нет, черт его знает.

Антон некстати вспомнил, что под Новосибирском, в Кольцово, находится Государственный научный центр вирусологии и биотехнологии «Вектор». А если оттуда что-нибудь разбежится, выведенное все теми же хитроумными учеными, которые, скорее всего, устроили катастрофу? Версию с адронным коллайдером, выдвинутую профессором Огурцовым, Антон давно уже принял как единственно верную.

«Мы все здесь умрем», — дразнил его Фрэнсис, пытаясь странным образом подбодрить. Да уж, в каждой шутке есть доля шутки. Но то, что они до сих пор живы, еще ничего не доказывает. Им просто повезло, целое сплетение удачных совпадений, роялей в кустах и богов из машины. Что, если бы они не вышли к домику Кирилы Кирилыча, на который наткнулись совершенно случайно? Скорее всего, потащились бы дальше, в лучшем варианте — добрались бы до Хрюкино и закончили бы свой путь в виде окороков на столе славных граждан Новой Сибири. В худшем — попросту померли бы где-то в лесу от голода или холода.

По стволу сосны справа от Антона, буквально в паре шагов, проскакала белка и повисла вниз головой, словно мартышка, внимательно разглядывая человека.

— Кыш! — напугал белку Антон.

Этих маленьких милых зверьков они набили уже много, из шкурок шили одежду, а вот мясо оказалось не очень вкусным — чем-то напоминало кролика, но было жестковато и с неясным привкусом.

Для себя Антон решил, что стрелять будет, только если попадется крупная дичь вроде лося. В нее и попасть легче, и мяса больше. В еде они недостатка не испытывали, но лось — это внушительная добыча, которую можно заготовить впрок, завялить на ярком солнышке. Правда, лоси в последнее время почему-то попадались крайне редко.

Тропинка ушла вверх на склон, но Антон решил пойти своим путем. Местность на несколько километров вокруг домика Кирилы Кирилыча он изучил давным-давно и заблудиться не боялся, зная незаметные для чужого глаза приметы. Вон нарост на стволе березы, похожий на голову неведомого чудовища, а вот накренившийся градусов на сорок пять дуб, такое впечатление, будто из последних сил цепляющийся корнями за землю…

Если идти от дуба метров сто влево, обнаружится заброшенная землянка. Даже Кирила Кирилыч не знал, откуда она здесь взялась, — утверждал лишь, что довоенная, и показывал найденные там царские монеты и гильзы от трехлинейки. С учетом того, что происходило в здешних местах в двадцатые-тридцатые, в землянке могли скрываться и белые, и красные, и бандиты, и дезертиры — кто угодно. Сработана она была умело, до сих пор не просела и не обвалилась, а вокруг обросла кустарником так плотно, что если не знать, что там землянка, то сроду не заметишь.

Именно возле землянки Антон и решил отдохнуть. Не то чтобы он устал, просто никуда не спешил, и хотелось побыть одному.

Наверное, зря он все-таки устроил истерику. Если отряд Новой Сибири до сих пор к ним не наведался, значит, там ничего не знают о домике лесника. В противном случае они явились бы давно, сразу после расправы над деревенскими. Карательная акция проведена, вряд ли былинниковцы выдвинутся в эти места еще раз, зная, что здесь фактически ничего и никого не осталось. Только у них и забот — шарить по лесам в поисках одиночных небольших групп. Одно дело — прихлопнуть мимоходом, и совсем другое — искать специально.

Нет, в самом деле, никто их не тронет. И чем больше времени пройдет, тем меньше будет вероятность. Согласно все той же истории, образуются небольшие города-государства, рано или поздно даже Былинников сообразит, что грабеж — занятие непродуктивное, устроит фермы, огороды, теплицы. Если сам не додумается — подскажут. Как уже говорилось, это Академгородок, ученый на ученом сидит и ученым погоняет. Тем более, не до морали: в свое время научные умы и с Гитлером неплохо сотрудничали за определенные блага. Хотя еще неизвестно, кто хуже — Былинников или Гитлер. Тот хоть не жрал никого… Между прочим, вообще был вегетарианец.

Антон щелчком сбил с рукава пестренькую букашку и неожиданно услышал голоса. Переговаривались двое или трое, звук понемногу приближался, причем шли, не таясь хрустя сучьями, потом кто-то громко рассмеялся. Антон пригнулся и нырнул в землянку, только внутри осознав, что сам себя загнал в ловушку. Оставалось надеяться, что незнакомцы пройдут мимо. Дыша запахами сырой земли и гнилого дерева, он прижался к влажной стенке. Замер.

Голоса тем временем приближались:

— …а я ему и говорю: Серега, это не пиво! Это товарищ майор с утра в пустую полторашку написамши, потому что до туалета не добежамши!

— А-ха-ха-ха!

— А Серый что? Блевать?

— Ага, не знаешь ты Серого. Сплюнул и говорит: «Блин, на, я и не заметил, на, а пошло как пиво, на, даже похмелье чуток сдулось».

— А-ха-ха-ха!

— К месту напомнили, дайте-ка я отолью, а то невмоготу уже.

— А ты на ходу, как лошадь, га-га-га!

Нет, не двое и даже не трое. Четверо вроде бы. Сучья затрещали, казалось, над самой головой Антона, потом зажурчала мощная струя. Поплыл табачный дым, причем пахло не ставшим привычным горлодером-самосадом, а чем-то полузабытым. Кто же это такие? «Товарищ майор»… Армейские, что ли? Как и зачем их сюда занесло?

Стоявший над землянкой продолжал журчать, запасы всё не истощались.

— Ну ты Экибастуз! — поразился один из пришельцев.

— В смысле?

— Да это в Казахстане такое угольное месторождение, практически неиссякаемое. Я там в детстве жил.

— А-а…

Журчание прекратилось, после чего раздался удивленный возглас:

— Зацените, мужики: тут блиндаж какой-то! Вон вход чернеется!

«Кранты, — подумал Антон, снимая с плеча ИЖ и взводя курки. — Может, хоть одного получится завалить…»

— Ты аккуратнее, Толик. Вдруг там медведь.

— Дурак он тебе, в блиндаже сидеть? У медведя берлога. А тут бревна вон торчат… Дай посмотрю, вдруг там золото колчаковское.

— Колчак вроде в Иркутске был, — рассудительно заметил кто-то. — И золото его в Байкале, говорят, утопло. Да и на хрена тебе золото, Толян?

Толян не отвечал, сунулся в проем и увидел наставленные на него стволы ИЖа.

— Стой, — хрипло сказал Антон.

— Стою, — безропотно согласился Толян, оказавшийся упитанным крепышом в новенькой с виду армейской форме со звездочками старшего лейтенанта. Ракетчик.

— Чего там? — заволновались наверху.

— Тут мужик с ружьем, — отозвался Толян, не спуская глаз с Антона. — На мушке меня держит. Тебе чего надо, мужик?

— А тебе? Вы кто такие?

— Мы из Егорьевского… Точнее, не из Егорьевского, но ты иначе не поймешь, у нас там объект.

— Военные?

— А то не видно!

— Может, ты форму с трупа снял, — огрызнулся Антон.

— Тьфу ты, пропасть… Давай так: ты не стреляй, я сейчас удостоверение из кармана достану и тебе брошу, хорошо?

Толян медленно расстегнул нагрудный карман куртки и достал книжечку.

— Не бросай, — предостерег Антон. — Раскрой и держи, я увижу.

Толян пожал плечами и раскрыл удостоверение. Фроловский Анатолий Егорович. Личный номер. Старший лейтенант. Воинская часть такая-то… 12 апреля 1991 года рождения… ишь, на День космонавтики родители угадали…

«Что же делать-то?..» — подумал в смятении Антон и опустил ружье, осторожно вернув курки на место.

— Вот так-то лучше, — с одобрением произнес Толик и убрал документы. — Вылезай, мужик. Бить не будем.

Антон вслед за старлеем выбрался на свет божий и огляделся. На него таращились с нескрываемым интересом еще трое, тоже в форме, два лейтенанта и капитан. Жизнерадостные, бодрые, с автоматами, у каждого кобура на ремне. Никакой неприязни не выказывают.

— Партизана поймали, братцы, — сказал капитан, улыбаясь. — Ты чьих будешь, партизан?

— Местный я, — ответил Антон.

— А мы, как уже Толян сказал, с объекта. Вот, охотимся. Заодно рекогносцировку проводим. Меня Антоном зовут, — капитан протянул руку с ярко блеснувшим на солнце обручальным кольцом.

Антон пожал ее и сказал:

— Тезки, значит. Я тоже Антон.

Лейтенантов звали Магомед и Вася.

— Что-то ты, Антон, на деревенского не похож, — заметил капитан. — У меня глаз наметанный, я сам деревенский.

— Я из Новосибирска вообще-то. Мы сюда из города перебрались.

— В городе так хреново?

— А вы не знаете? — удивился Антон.

— Откуда нам знать? Мы в лучшие-то времена с объекта нечасто выбирались, а чтобы в Энск — и подавно. Это же точка, нас там немного.

— С семьями?

Капитан помрачнел:

— Семью я в Адлер отправил. В начале июля. Как раз собирались вернуться… А тут…

— Так что в городе-то творится? — поспешил напомнить Толян, чтобы отвлечь друга от печальных мыслей.

— А знаете что, — сказал Антон, — идемте к нам в гости, там все и расскажем.

Фрэнсис некоторое время продержал их под прицелом, настойчиво выясняя, пришел ли Антон по своей воле или его привели силой, заставляя показывать дорогу. Потом впустил, но оставался подозрительным до тех пор, пока лейтенант Магомед не заорал:

— Принц! Я за тебя по телевизору болел! Как ты «Локомотиву» две банки заколотил, а! Вратарь оба раза даже дернуться не успел! Вай, я ребятам расскажу, с кем пил, они не поверят!

Фрэнсис расплылся в улыбке — азартный лейтенант явно польстил бывшему форварду «Сибири».

— У нас пить-то нечего… — скромно ответил он, разводя руками.

— Как нечего? У вас нечего, зато у нас есть чего! — лейтенант тут же отцепил с пояса армейскую флягу. — Спирт! Чистейший! Ракетчики другого не держат!

Вася тут же начал незатейливо подбивать клинья к Ларисе — Ой, а где я мог вас видеть? Такое знакомое лицо! — на что Лариса ответила, что, возможно, в ментовском «обезьяннике», если пьяный попадался или спер чего. Потом в своей колыбельке завопил Кирила Кирилыч-джуниор, и Вася несколько скис. Для общего эффекта Антон показал ему кулак.

Закуска офицеров порадовала, хотя у них на объекте тоже имелся огородик, но питались в основном консервами. Затем и на охоту отправились, совместив ее с дальней разведкой. Сущность объекта тезка-капитан раскрывать не стал, многозначительно постучав пальцем по петлице и заметив:

— Там же оно все работает, никуда не делось.

— Так может, бахнем? — в шутку поинтересовался Антон цитатой из фильма.

— Обязательно бахнем! — цитатой же ответил капитан, и оба расхохотались.

После того, как офицерам описали то, что произошло в городе, а также основные положения жизнеустройства в Новой Сибири, они помрачнели:

— В Егорьевском нам говорили, но мы не поверили. До чего же народ докатился, а…

— Это закономерно, — на правах специалиста принялся объяснять Антон. — Чересчур привыкли к благам цивилизации, а как только их не стало — одичали.

— Вы же не одичали. И в Егорьевском вроде люди как люди, — сказал капитан. — При нас, по крайней мере, никого не свежевали и на костре не жарили.

— Странно, что вояки из той части, что с танками, порядок не наводят, — встрял Толян.

— А зачем им? Это же какие-то склады, насколько я понимаю, — сказал капитан. — Хозчасть, мобрезерв… Замкнулись на себя и сидят. Ты на их месте не так бы сидел?

— Но танки же, Петрович…

— В самом деле, что они не могут этих людоедов танками распахать! — возмутился подвыпивший лейтенант Вася.

— Василий, танк в городе не воин без хорошей поддержки, это еще Чечня доказала. Штурм Грозного. Столько людей и бронетехники положили… — с досадой произнес капитан. — Да и вообще, арматуры насовал в катки — танк и встал. Опять же я не уверен, что у них, скажем, снаряды имеются. Там, по-моему, какое-то старье хранилось, если я не путаю с другой частью. Пугать они могут, полезть к ним никто не решится, на автоматы и ПКТ, а сами нападать не станут. И потом, им порядок наводить никто не приказывал.

— Но людей ведь едят, Петрович…

— Едят. Предлагаешь по ним ракетами?

— Да ничего я не предлагаю, — мрачно махнул рукой Толян. — Странно мне просто. Они ведь присягу давали.

— Они давали присягу Российской Федерации. Юридически таковая сейчас отсутствует. Связи фактически нет, командования нет, государственных институтов нет. Ладно, хватит о грустном. Малец-то чей?

— Мой, — коротко сказала Лариса.

Капитан поднял руки:

— Вопросов больше не имею.

Судя по рассказам офицеров, на объекте дела обстояли неплохо. Капитан не соврал, кое-какая техника до сих пор работала, другую восстанавливали, благо на складах имелись запасные законсервированные блоки и детали.

— А зачем вы это делаете? — не удержался Фрэнсис. — Войны ведь уже не будет. В смысле, той войны, для которой ваш объект создавался.

— Видите ли, — капитан почему-то обращался к камерунцу «на вы», наверное, как к иностранному гражданину, — видите ли, в первую очередь это дисциплина. Если дисциплины не будет, все рухнет. И к порядку я привык, а если что-то не работает — это непорядок. А насчет войны… Насчет войны мы еще посмотрим. Мы же не знаем, что происходит… с той стороны.

— Жаль, что мы раньше с вами не познакомились, — посетовал Антон, разводя очередную порцию спирта родниковой водичкой. Рецептуру он твердо знал еще со студенческих времен: две части спирта на три части воды.

— Почему?

— Помогли бы деревенским.

— Не знаю, не знаю, тезка… — серьезно сказал капитан. — Мы все-таки далеко, да и не хватит нас на все деревни, которые тут в округе жгут и грабят. Приятно, конечно, чувствовать себя рыцарем в белых доспехах, защитником слабых и угнетенных… Но не осилим, не потянем. Я даже не знаю, когда вас в следующий раз навестим, не говоря о каких-то марш-бросках на помощь обиженным. Кстати, секундочку…

Капитан вылез из-за стола и пошел к своим вещам, сложенным в уголке. Вернулся с четырьмя гранатами, вручил Антону:

— Держи. Карманная артиллерия. Это РГД-5, штука старая, но верная. Перед броском необходимо разогнуть усики предохранительной чеки — вот она, потом взять гранату в правую руку так, чтобы пальцы прижимали рычаг к корпусу. Потом за кольцо выдергиваешь чеку. Граната может продолжать оставаться в руке сколько угодно, так как пока не отпущен рычаг, ударник запала не может разбить капсюль. Замедление — три-четыре секунды, разлет осколков — тридцать метров, имей в виду, может зацепить, если несильно бросил.

— Спасибо… — Антон держал тяжеленькие взрывоопасные яйца на ладонях, не зная, что с ними делать дальше.

— Припрячь куда-нибудь. Сами по себе не взорвутся, не бойся.

Антон положил гранаты на буфет, в большое глиняное блюдо.

— Автоматы дать не можем, нам еще возвращаться, черт его ведает, что по пути случится. Пистолеты тоже. В следующий раз, бог даст, наведаемся, принесем подарков, а пока не обессудьте.

— Мы пару солдатиков прихватим, продукты понесут. У нас даже молоко консервированное есть, — похвастался Толян.

— Стоп, — сказал Фрэнсис. — Если у вас все так хорошо, если оборудование работает и ремонтируется, то почему у вас нет связи с другими такими же точками и объектами? Ведь не одни же вы такие.

Офицеры переглянулись.

— Не одни, — помолчав, сухо сказал капитан. — Да, простите, что скрыл, но мы связывались с… кое с кем. Но это ровным счетом ничего не значит. Централизованного управления страной нет, и сохранившиеся кусочки системы вроде нашего объекта — это обитаемые островки в огромном океане. Да, я могу связаться с Хабаровским краем или, например, Калмыкией. И что? Мне рассказывают то же самое, что я вижу вокруг. Россия умерла, и мы ее не возродим. Будем сидеть, как крысы по норам, и в лучшем случае нас не схарчат эти ваши новые сибиряки во главе с Белкиным.

— Былинниковым, — машинально поправила Лариса.

— И автоматы не помогут, — продолжал, не слушая, капитан. — У них есть свой ресурс, они не вечные, боеприпасы — и подавно. Думаю, еще на нашем веку вернемся к лукам и копьям, начнем заново изобретать порох, мастерить примитивные ружья.

— Лук — хорошее дело, — не преминул отметить Фрэнсис. — Я уже освоил.

— Вот видите, — кивнул капитан. — Потому не нужно строить иллюзий. Я вас прекрасно понимаю: пришли веселые, откормленные люди, с оружием, хорошо одетые. Кусок цивилизации. Но это очень маленький кусок. И хватит его весьма ненадолго…

Дальнейшее застолье пошло было как-то уныло, но потом Магомед взялся спеть народные песни — Антон так и не понял, из какой он кавказской республики родом, а спросить постеснялся, — и дело пошло веселее. Эстафету принял Фрэнсис: пристукивая по стулу, как по барабану, тоже сбацал нечто веселое камерунское. Разговоры о падении цивилизации были забыты, и под конец даже мрачная Лариса развеселилась и позволила немного поухаживать за собой лейтенанту Васе, чем вызвала скрытую ревность Антона. Понеслись армейские байки наподобие той, что Антон слышал, прячась в землянке…

Слегка набравшихся офицеров просили остаться на ночь, но те отказались — у них были какие-то свои планы, строгий маршрут и хронометраж, которые и без того нарушил визит в лесной домик. Перспектива ночевать в лесу их не пугала: в рюкзаке у лейтенанта Васи лежала армейская палатка.

— Спасибо за гостеприимство, — сказал на прощание капитан. — Обязательно постараемся вас навестить в ближайшее время. Далеко, но что поделаешь. Общественный транспорт нынче не ходит, а никакого другого у нас нет. А если хотите… Если хотите, айда с нами!

— Точно! — радостно поддержал капитана Толян. — Места хватит!

Предложение было весьма заманчивым, и Антон оглянулся на друзей. Фрэнсис молчал, обдумывая услышанное, а Лариса покачала головой:

— Нет, спасибо. Мы останемся здесь. Уже привыкли, не хочется бросать дом, огород…

— Что ж, как угодно. Но если вдруг передумаете, милости просим!

Офицеры ушли в опускающиеся на лес сумерки. Их голоса еще некоторые время слышались и постепенно затихли вдалеке. Трое друзей так и стояли на крыльце.

— А может, мы зря отказались? — нарушил молчание камерунец. — Там безопасно, и люди они хорошие, сразу видно.

— Именно поэтому они долго не продержатся, — сухо сказала Лариса.

— Почему ты так думаешь?

— А по ним сразу видно, как ты только что сказал. Капитан — рассудительный, да. Но остальные его рано или поздно уговорят играть ту самую роль рыцаря в белых доспехах. И поэтому долго они не продержатся. Это же точка. Не полк и не дивизия. Может быть, сначала у них и в самом деле что-нибудь получится, но потом их сомнут. Не нужно к ним ходить, ребята. Не нужно.

Лариса повернулась и ушла в дом, к ребенку.

— А ведь какой был вариант… — со вздохом произнес Антон.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Если день и ночь таковы, что ты с радостью их встречаешь, если жизнь благоухает подобно цветам и душистым травам, если она стала радостнее, ближе к звездам и бессмертию, — в этом твоя победа. Тебя поздравляет вся природа, и ты можешь благословлять судьбу.

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

— Мы можем отсюда улететь, — сказала однажды Лариса, нарезая коренья для супа.

Фрэнсис, который пытался починить древние часы с гирьками, недоуменно посмотрел на девушку. Антон, чистивший ружья, остановил руку с ершиком и тихонько поинтересовался:

— Ларочка, милая, у тебя головка не болит?

— Дурак, — фыркнула Лариса, отложив нож. — Я серьезно.

— «Огромный шар, надутый паром, поднялся в воздух он недаром. Наш коротышка, хоть не птица, летать он все-таки годится», — процитировал Антон. — Николай Носов.

— Ты слушать будешь или нет? — Лариса, кажется, начинала сердиться, и Антону вовсе не хотелось с ней ссориться.

— Буду, буду.

— Так вот, я в прошлый раз, когда приходили офицеры, посмотрела их карту. Вася мне разрешил.

— Еще бы, — хмыкнул Антон, но тут же утих под испепеляющим взором Ларисиных глаз.

— Когда мы сюда пришли, я немного запуталась, а старая карта Кирилы Кирилыча во многом неправильная. Оказывается, до Мокрушино ближе, чем я думала.

— И что нам нужно в Мокрушино? — спросил Фрэнсис.

— В самом Мокрушино нам ничего не нужно, но недалеко от него есть небольшой военный аэродром. Секретный, разумеется.

— Та-ак… — Камерунец отложил часы в сторону, стукнув болтающейся гирькой по полу. — Это уже интереснее. И что на этом секретном аэродроме?

— А главное, откуда ты о нем узнала и почему до сих пор не говорила? — сердито спросил Антон.

Лариса виновато потупилась и начала рассказывать.

Ее отец, генерал-майор Реденс, на досуге занимался тем, что летал на самолетике Як-18Т, к чему приучил и дочь. От Яка он постепенно стал переходить к более сложным и совершенным моделям, а потому не упускал возможности посетить тот или иной аэродром, чтобы там сесть за штурвал какого-нибудь Су-31. Лариса, пока не решила пойти своим путем и не отправилась в полицию, таскалась за ним и тоже приобщалась, попутно расширяя познания о системе аэродромов Сибири — известных и не очень.

Возле Мокрушино как раз находился секретный аэродром, предназначенный для испытания и обслуживания разнообразной несерийной и малосерийной техники. По сути, он и особо секретным-то не был, то есть какие-то суперистребители и летающие блюдца там не испытывали. Основную часть тамошнего парка составляли дирижабли.

— Что-то ты гонишь, Лар, — усомнился Антон. — Дирижабли — это ж дела давно минувших дней. По-моему, их после Первой мировой войны уже перестали делать.

— Ни фига, — сказала Лариса. — Их и сейчас делают… делали, вернее. И вот на этом аэродроме есть несколько дирижаблей, в том числе законсервированных.

— То есть их надо еще собрать.

— Нет, там всё проще. Гондола уже должна быть собрана, нужно только снять заглушки, прокладки, кое-что смазать, а главное — закачать газ в баллоны.

— Допустим, механизмы мы расконсервируем, — сказал явно заинтересовавшийся Фрэнсис. — Но где взять газ? И потом, есть двигатель, он на чем-то работает… Нужно топливо. Где его взять?

— Там есть установки для производства водорода.

— Которые работают от электричества? — скептически уточнил Антон, которому эта идея все больше не нравилась, а особенно то, как оживился камерунец.

Антон летать не любил и боялся, потому что самолеты имели свойство падать. «Железяка летать не может, это недоразумение», — считал Антон, а на ехидные замечания типа «А как же ты мир посмотришь?» отвечал, что есть масса прекрасных мест, куда можно добраться по земле или по воде, на его век таковых хватит с запасом.

— Да, — кивнула Лариса, — но энергия вырабатывается фотоэлектрическими элементами. Из солнышка.

— А сырье? — не унимался Антон, желавший найти прокол в выстраиваемой перед ним сложной системе.

— Обычная вода. Водород производится путем электролиза обычной воды.

— Бинго! — воскликнул Фрэнсис. — То есть нам нужно добраться до этого таинственного аэродрома, расконсервировать дирижабль, запустить установку, накачать в баллоны водород и…

— …и мы еще не узнали, на чем работает двигатель и где взять топливо, — сухо заметил Антон.

— Там стоит газотурбинный двигатель. Может работать на спирту, к примеру, — сказала Лариса.

— А вот спирта-то у нас и нет.

Антон почувствовал облегчение. Старый домик лесника казался ему сейчас настолько родным и близким, что он готов был прожить здесь все оставшиеся годы, только бы не тащиться за тридевять земель в сомнительной надежде взлететь в небеса на большом водородном пузыре. Память тут же услужливо представила виденные по телику документальные кадры крушения фашистского дирижабля «Гинденбург». Он весьма быстро и поучительно сгорел.

— Спирт можно найти. А потом, там могли находиться модели с водородным двигателем, тогда проблема решится сама собой.

— Ага, мы попремся в такую даль, чтобы обнаружить, что двигатель на спирту, спирта нет, развернуться и пойти назад. Так? Нет, я в этом не участвую! — решительно сказал Антон и с удвоенной от злости силой принялся шваркать туда-сюда ершиком в стволе ружья. — А даже если и получится — куда мы полетим на этом твоем дирижабле?

— В Абхазию, — просто ответила Лариса.

— Куда-куда?

— В Абхазию.

— Это ж черт знает где.

— Долетим. И вовсе это не черт знает где, а на Черноморском побережье.

— Да я-то знаю, что на Черноморском побережье, — снова начал злиться Антон. — Но с какой стати именно в Абхазию?

— Я там отдыхала. Отличное место, зимой тепло — плюс семь, населения немного… Море, фрукты, землю возделывать несложно, не то, что здесь… Охотиться, полагаю, тоже не проблема.

— Абхазия — это такая маленькая страна, да? — уточнил камерунец, явно не понимающий толком, о чем идет речь.

— Да, независимость получила совсем недавно, на нее еще грузины зарились.

— Кажется, даже война какая-то была?

— Точно, — кивнул Антон. — И вот туда мы почему-то должны лететь. Откуда нам знать, что там сейчас творится? Может, грузины пришли и всех перерезали. Плюс не надо забывать, что там рядом российские курорты, разные Адлеры и Сочи. Там сотни тысяч курортников, которые заснули летом шестнадцатого, а потом проснулись. Они же не сели в самолеты и не полетели по домам, правда? Где гарантия, что они тоже не ломанулись в Абхазию?

— Антош, ну подумай сам: кто из Сочи или Туапсе потащится в Абхазию? Люди двинут на север, к Краснодару, Ростову… Ты бы сам как на их месте поступил?

Антон задумался. В словах Ларисы, несомненно, логика присутствовала, но соглашаться с ней он не хотел. Тепло там, видите ли… Фрукты…

— Антош, — продолжала уговаривать Лариса, — представь, если мы останемся здесь. Мы же одичаем.

— Кирила Кирилыч жил себе и не одичал нисколько.

— Кирилу Кирилыча регулярно навещали люди, сам он иногда ездил в райцентр за покупками, по другим делам. А мы сидим здесь втроем, хорошо, офицеры зашли. Когда они еще придут? Придут ли вообще? Я и так удивляюсь, что у нас достаточно бесконфликтная ситуация, по всем правилам мы уже должны друг другу так надоесть… А впереди ведь снова зима. Сидеть в четырех стенах и глазеть друг на друга… Книжки, и те все прочитаны от корки до корки!

— А управлять? Кто дирижаблем управлять будет?

— У меня есть PPL. Лицензия частного пилота, получил в Париже, — сказал Фрэнсис.

— И что это означает? Ты можешь управлять самолетом?

— Для получения лицензии пилот должен иметь налет не менее сорока часов в ходе прохождения курса подготовки, не менее десяти часов самостоятельного налета, причем один из них не менее двухсот семидесяти километров, не менее часа налета по приборам и три часа налета ночью, включая выполнение пяти взлетов и посадок, — с гордостью доложил Фрэнсис.

— Вот видишь, — сказала Лариса. — Вместе с Фрэнсисом мы как-нибудь разберемся.

— Хорошо, хорошо… — Антон сердито разломил ружье, глянул в ствол. — Только давайте еще раз подумаем, прежде чем волочиться бог весть куда. Кстати, как ты ребенка потащишь?

— Это уже моя проблема, — буркнула Лариса. — Не волнуйся, тебя не попрошу.

— Да я и не волнуюсь, — хмуро сказал Антон и пошел курить.

Разговор о путешествии к аэродрому и полете в Абхазию больше не поднимался до тех пор, пока Фрэнсис не вернулся с охоты, таща на себе человека. Мужчина лет сорока-пятидесяти был изможден до крайней степени, одет в какие-то лохмотья, правая рука сломана, все тело — в ранах и ссадинах, искусано мошкой и комарами. Фрэнсис наткнулся на него совершенно случайно, когда пришелец лежал ничком в папоротнике, не подавая признаков жизни.

Лариса пришла в ужас и тут же начала хлопотать вокруг найденыша, уложив его в баньке из боязни натащить в дом вшей, которые так и кишели в бороде и длинных нечесаных волосах, и прочую заразу. Фрэнсис и Антон помогали по мере сил — изготовили деревянный лубок для сломанной руки, кое-как зафиксировали, хотя перелом был давний, рука почернела и сильно отекла.

— Сюда бы хирурга, — тихо сказал Антон, когда они вышли из баньки, оставив Ларису заниматься полутрупом. — И то без руки остался бы. По-моему, заражение началось.

— Откуда же он взялся?

— Если очнется, спросим. Хотя мне всё это очень и очень не нравится.

— Мне тоже, — согласился камерунец. — Он чего-то или кого-то сильно боялся, иначе в таком состоянии до нас не добрался бы. Шел до последнего, потом полз. Судя по следам, откуда-то с юга, хотя, думаю, он направление строго держать не мог — плутал.

— Спит, — сообщила вышедшая Лариса. — Пойду бульон ему сварю, что ли…

— Совсем плох?

— Насколько я в этом понимаю, долго не протянет. Высокая температура, сепсис… А еще у него вся спина в таких шрамах, словно его били плеткой.

Фрэнсис и Антон переглянулись.

— Плеткой?

— Да, такие характерные рубцы… Очень много, целая сетка, и старые, и свежие.

— Беглый раб? — предположил Антон.

— Все может быть, — устало сказала Лариса. — Я попробую привести его в чувство, может, хоть что-то расскажет. Но не уверена, что получится.

Тем не менее у Ларисы получилось. Через пару часов человек, приоткрыв заплывшие от укусов глаза, осторожно цедил с ложки мясной бульон.

— Где я, — тихо и хрипло спросил он, покачав головой, когда Лариса потянулась к нему с очередной порцией.

— Это дом лесника, — сказал Антон уклончиво. Он толком не знал, как объяснить.

— Не догнали… — пробормотал человек, и потрескавшиеся черные губы сложились в жуткой улыбке.

— За вами кто-то гнался? Вас преследовали?

— Я сбежал… — сказал человек. — Меня зовут Иван, Иван Гринько, я бывший врач. Нынешний раб Новой Сибири. Впрочем, теперь уже тоже бывший.

— Врач? — удивилась Лариса. — Разве им не нужны врачи?

— Девушка… — человек снова улыбнулся, — у них врачей, как гинекологов и дантистов в Израиле. При почти полном отсутствии лекарств много врачей не требуется. А я так вообще анестезиолог, профессия из прошлого… Поэтому быстро стал рабом. Рабы нужны всегда, их много не бывает, потому что они еще и скот.

Гринько неспешно, иногда прерываясь, чтобы передохнуть и съесть пару ложек бульона, рассказал о том, что творится в Новой Сибири под дланью всемогущего губернатора Былинникова. Рассказ в целом не отличался от того, что Антон уже слышал в деревеньке от пленного экс-оператора свадеб и корпоративов. Но ряд важных деталей поверг приятелей в раздумья. В частности, Гринько сообщил, что Былинников добыл где-то внушительный арсенал огнестрельного оружия в разном состоянии, что позволило усилить армию Новой Сибири и подвигло губернатора на захват новых территорий. Добрались уже до Тогучина и Коченево, взяли аэропорт Толмачево, где со времен пробуждения обосновалось много народу из числа пассажиров и сотрудников аэропорта. Регулярно совершали набеги в Новосибирск, где тоже творилось черт знает что.

— Средние века… — бормотал бывший анестезиолог, сверкая горячечными глазами. — Феодальные войны… Разве что тогда не было каннибализма, а теперь это в порядке вещей… Господи, никогда не думал, что увижу такое…

Гринько повезло и не повезло одновременно: он очнулся у себя дома, в академовском микрорайоне Ща, вместе с женой и десятилетним сыном. Некоторое время они выжидали, делая короткие вылазки в поисках продовольствия и пытаясь разобраться в происходящем. В одной из таких вылазок муж с женой и попались, после чего были тут же доставлены на одну из баз Новой Сибири, расположенную в Доме ученых. Сам Былинников по-прежнему обитал в своем коттедже, вокруг которого силами рабов сейчас были выстроены оборонительные сооружения. Уговоры по поводу оставленного дома сына ни к чему не привели, более того, жену Гринько с тех пор тоже не видел.

— Я сначала хотел покончить с собой, — бесстрастно рассказывал врач, — это же легко, существует масса способов… Но потом решил сбежать. Это их взбесит, они считают себя хозяевами всего и вся, а тут какой-то жалкий раб плюнул им в рожи и удрал. Я всегда доставлял им много хлопот, не знаю даже, почему меня давно не пустили на мясо.

Сбежал Гринько однажды ночью, сколько именно дней назад — уже не помнил, потому что много времени провел в беспамятстве. При побеге он ударил куском арматуры охранника, кажется, убил — проверять времени не было. Их как раз отправили разгребать руины дома в поисках чего-нибудь полезного — это было обычно практикой, и за ценную находку, например, оружие, полагалось вознаграждение в виде дополнительного куска мяса или миски похлебки. Гнать на ночь обратно в барак маленькую группу не стали, положили спать прямо среди развалин, а охранники грелись у костра. Выждав момент, пока один отойдет по нужде, Гринько и огрел второго металлическим прутом.

— А ведь остальные видели, что я сбегаю, — качая головой, говорил Гринько. — Видели, но никто не двинулся с места. Это страшно, но ведь их устраивала нынешняя жизнь. Работа, пайка, побои…

Нынешняя жизнь в Новой Сибири устраивала, как выяснилось, не только рабов. В пресловутый Совет при губернаторе входили видные прежде люди — академики, чиновники из администрации, начальник ОВД Советского района. «Вот сволочь», — процедила Лариса сквозь зубы…

— Весь следующий день я прятался в Академе, в Ботаническом саду. Там схорониться нетрудно, всё разрослось, я забрался в самую гущу и спал. А к ночи вылез и пошел в сторону Кемерово.

— А почему именно в сторону Кемерово? — поинтересовался Фрэнсис.

— Ума не приложу, — ответил Гринько. — Почему-то решил, что там шахтеры, это очень сплоченная социальная группа, возможно, у них настоящий порядок… Мечты, конечно — думаю, в Кемерово всё то же самое, что и здесь. Но уже скоро я сбился с дороги, потом на меня напали какие-то люди совершенно одичавшего вида… хотя я и сам выгляжу не лучше, так что не мне судить… Я отбился, но мне сломали руку, я это понял сразу, все же врач, хоть и анестезиолог. Сделал примитивную шину, потом потерял ее где-то, пока полз в лесу. Ел всякую дрянь: лягушек, корни, ягоды, грибы… Всё ж лучше, чем человечина.

Гринько замолчал, глядя в низкий черный потолок бани. Лариса сунулась было с очередной ложкой бульона, но Гринько слабо помотал головой:

— Не нужно. Я все равно умру, я же понимаю. Антибиотиков у вас нет, руку нужно ампутировать… Ничего страшного, зато я умру на свободе, среди нормальных людей. Спасибо, что не бросили в лесу.

— Да не за что, — растерянно сказал Фрэнсис.

Иван Гринько умер к вечеру, тихо и незаметно, во сне. На дереве укрепили факел, и к утру рядом с могилой Кирилы Кирилыча появилась еще одна, с табличкой «Доктор Иван Гринько».

— Ну, и сколько мы будем здесь сидеть? — вопросила Лариса за завтраком, состоявшим из цветочного чая с джемом. — Рано или поздно нас обнаружат. Случайно наткнутся или специально — разницы никакой, результат-то будет одинаковый.

— Интересно, где Былинников взял оружие? — задумчиво сказал Антон.

— У тех же военных выменял, устроил какой-нибудь бартер… Ты что, не слушаешь меня?

— Да нет, я как раз внимательно слушаю. Похоже, ты права. Но нужно все тщательно продумать — что брать с собой, что оставить… Не исключено, что нам придется вернуться. Не очень я верю в то, что в конце пути нас ждет белоснежный дирижабль, который унесет нас к молочной реке с кисельными берегами.

— Я, кстати, всегда удивлялась, почему берега кисельные, — неожиданно сказала Лариса. — Кисель, он же склизкий. Получается, берега болотистые, к реке не подойти. Несуразица.

— Это вы вообще о чем? — удивленно поднял брови Фрэнсис.

— Русские народные сказки, — махнул рукой Антон. — С ними вообще всё не так: если человек дурак или лентяй, то ему всегда везет и всё прямо с неба сыплется. Берега вот из киселя… Да бог с ними, мы же не про сказки тут говорим!

— Постой, — перебил камерунец. — Помню, бабушка рассказывала мне сказку нашего народа. Послушайте, она коротенькая. Жил-был один бедный человек. У него не было ни пищи, ни одежды, ничего, кроме набедренной повязки. Отправился этот человек к царю и сказал: «Устал я так жить, лучше мне умереть. Нет у меня ни пищи, ни одежды, всего и имущества — одна набедренная повязка. Вот как велика моя бедность!» «Хорошо», — сказал царь и приказал своим слугам схватить бедняка и казнить его. А как раз в это время мимо проходил другой бедняк, совсем нагой, и закричал: «Я хочу попросить вас о милости. Когда вы убьете этого человека, отдайте мне его набедренную повязку!» Услыхав такие слова, первый бедняк воскликнул: «Остановитесь! Не убивайте меня! Отведите меня обратно к царю, я хочу сказать ему кое-что». Подвели бедняка к царю, и он попросил: «Позволь мне остаться живым! Сегодня я увидел человека еще беднее меня. Не хочу умирать!» «Иди своей дорогой, — смилостивился царь, — и благодари судьбу, что увидел человека беднее себя».

— И в чем мораль применительно к нынешней ситуации? — недоуменно спросил Антон.

— А ты подумай, — разулыбался Фрэнсис и с присвистом отхлебнул чай из блюдечка.

Поскольку стояло начало августа, с походом решили не тянуть. Если что, получится вернуться до морозов — примерно так они рассуждали, хотя Лариса почему-то была безоговорочно уверена в успехе их предприятия. Тем не менее она прилежно спрятала съестные припасы на случай появления незваных гостей, как людей, так и животных.

С собой взяли почти весь наличный арсенал: четыре подаренных офицерами гранаты РГД-5, два трофейных ружья и верный ИЖ Кирилы Кирилыча. Пистолет Платона с четырьмя патронами отдали Ларисе, как человеку, наиболее привычному к такому виду оружия, а еще одно ружье из числа трофейных убрали в тайничок, сделанный в баньке. Разумеется, Фрэнсис прихватил свой любимый лук и колчан со стрелами.

Лишними продуктами обременять себя не стали: мясо можно добывать и в пути, спички и увеличительное стекло для разведения огня у них имелись, так что в рюкзаки загрузили в основном боеприпасы, кое-что из одежды, скудные остатки лекарств и перевязочного материала, вяленое мясо на первое время, соль. На старенькую карту лесника Лариса перенесла по памяти все, что зафиксировала на показанной лейтенантом Васей армейской карте.

Тщательно проверили самодельные накомарники — мошка жрала не по-детски, а спасаться от нее, как раньше, при помощи ванилина, за отсутствием последнего было нереально. Тележку с колесами от мотоцикла решили не мастерить — тащить ее по лесу в любом случае было неудобно да и скорость передвижения с ней заметно снижалась. Для переноски ребенка Лариса сделала из прочной палаточной ткани слинг, так что Кирила Кирилыч-джуниор мог с равными удобствами ехать как на спине у мамаши, так и спереди. Поскольку рюкзак Лариса нести не могла, то придумала прицепить по бокам к поясу две сумки, куда сложила ребячьи вещички.

— Жаль, памперсы взять негде, — посетовала она. — А ведь сколько их в городке валялось, в аптеках тех же — никто не брал… С ними же вряд ли что-то случилось, как впитывали раньше, так и сейчас бы впитывали.

— По пути попадутся — возьмем, — проворчал крайне недовольный сборами Антон.

Он понимал, что уходить нужно, но делать этого совсем не хотелось. Бродил по домику, зачем-то открывал и закрывал дверцы буфета, заглянул в самовар.

— Всё, ужинать и спать! — пресекла сумбурные действия Антона Лариса. — Завтра чуть свет встаем и выходим.

Ужин приготовили плотный — очень густой суп из мяса с овощами. Таинственно исчезнув за своей занавеской, Лариса вернулась с трехсоттридцатиграммовой бутылочкой кизлярского коньяка, сказав:

— Прятала для подходящего случая, по-моему, сегодня будет очень кстати.

Антон и Фрэнсис спорить не стали.

Маленькая доза коньяка сработала как снотворное, и Антон срубился почти сразу, как только лег. Снилось ему почему-то бескрайнее синее море, галечный пляж с бетонными клыками волнорезов, помпезное здание с белыми колоннами на берегу и близкие зеленые горы. Крик чаек, шум волн, гудок далекого парохода… Может, это и была Абхазия.

Разбудил Антона довольно бесцеремонно трясущий за плечо Фрэнсис.

— Вставай, пора! — сонным голосом говорил камерунец. — Пора, вставай!

— Всё, всё, проснулся уже, — заворчал недовольным голосом Антон и сел. — Что, уже утро? Темно же еще.

— Солнце встает, — заявила до отвращения бодрая Лариса, успевшая уже нарядиться в походный наряд и повесить на себя все причиндалы, от платоновского «макарова» до слинга с мирно дрыхнущим Кирилой Кирилычем-джуниором.

— Меня бы кто так понес, — вздохнув, сказал Антон и принялся одеваться.

Радовало одно: рюкзаки оказались не слишком тяжелыми. Тщательно закрыв ставни, заперев дверь на огромный амбарный замок, постояв у могилок лесника и анестезиолога, присели на дорожку, прямо на крылечке.

— Огород жалко оставлять. Там же столько всего не убрано, — огорченно произнес камерунец, в котором, видимо, глубоко коренились традиции Черного континента не разбрасываться дарами природы.

— Если вернемся, уберем. Ну, перезреет чего-нибудь, — отмахнулся Антон.

— А если нет, будешь в Абхазии кушать мандарины и бананы, — дополнила Лариса. — Правда, бананы там, кажется, до конца не созревают, я только зелененькие видела на пальмах…

— Ладно, идемте уже, — сказал Фрэнсис, поднимаясь.

Они пошли по тропинке к озерцу. Кирила Кирилыч-джуниор продолжал спать сном праведника, поэтому переговаривались негромко.

— А что, на этом аэродроме обслуживающий персонал был? — уточнил Антон, поправляя то и дело сползающее с плеча ружье.

— Был, конечно. Но вряд ли остался. Там стояли специальные домики, но никаких запасов продовольствия нет, так что разбежались, скорее всего.

— Может, там и раскрали все?

— Кому нужна установка для производства водорода? Или детали для самолетов и дирижаблей?

— И то верно, — согласился Антон. — А вдруг там пожар был, и все сгорело? Вон в том же Академгородке сколько домов разрушенных, а ведь там даже природного газа не было… Так и здесь: замкнуло что-нибудь, и тю-тю все дирижабли.

— Придем — увидим, — лаконично отвечала на это Лариса, и Антон заткнулся, погрузившись в мрачные думы.

Чем дальше уходили они от насиженного места, тем ему делалось хуже. Лариса, казалось, вообще не обращала внимания на происходящее, хотя уж ей-то приходилось заботиться не только о себе, но и о ребенке. Фрэнсис тоже не выглядел озабоченным — сверялся с картой, ибо ему была доверена роль проводника, что-то насвистывал себе под нос, для разминки выпустил стрелу в ствол лиственницы, попал, обрадовался…

Антону же представлялись обугленные каркасы аэродромных сооружений на заброшенной, растрескавшейся взлетной полосе. Что мешало им прожить еще одну зиму в уютном домике, заготовить побольше запасов, собрать урожай с огорода? Неужто у Новой Сибири и лично Былинникова нет других забот, как шарить по лесам в поисках таких вот небольших групп, какая сложилась у них?

Чтобы не расстраиваться дальше, Антон принялся вспоминать корпоративы, в которых принимал участие до катастрофы. Все они были довольно однообразными — и в рекламных конторах, и в компьютерных фирмах, и в туристических агентствах… Даже в каком-то проектном институте, разве что там стол выглядел победнее. Те же шутки, та же пьянка, те же обжимания по углам в темных кабинетах, в туалетах и курилках. Не исключено, что большинства тех людей уже нет на свете. И дел, которыми они занимались, тоже нет. Ни рекламы, ни компьютеров, ни турпоездок. И проектировать институту нечего и незачем. Интересно, подумал Антон, а если бы он остался в Академгородке и угодил к Былинникову, что бы он делал? В рабы? Нет, он же клоун. У любого правителя должен быть шут, а то и несколько. Кувыркался бы, наверное, пищал и верещал, придумывал идиотские шутки… Глядишь, еще и некоторое влияние приобрел бы при дворе. Да и с камерунцем ничего страшного бы не случилось, это не Москва, тут камерунец — диковинка. Был бы, пожалуй, вторым шутом. А то, мало ли, организовал бы господин Былинников футбольную команду. Играли бы с теми же вояками, например, на стадионе «Юность», что на улице Мусы Джалиля. Надо ведь развлекаться самим и развлекать подданных…

Глупыми фантазиями Антон занимался вплоть до привала. Они уже вышли за границы изведанных в этом направлении территорий, Фрэнсис предложил передохнуть и определиться на местности.

Остановились на небольшой солнечной полянке. Лариса занялась кормлением проснувшегося Кирилы Кирилыча, Фрэнсис разложил для уюта небольшой костерок и принялся возиться с картой, а Антону не сиделось, и он пошел побродить вокруг.

Антон уже давно понял, что начинает привыкать к лесу. Сначала многое было ему в диковинку, многое не нравилось, а сейчас даже звон назойливого комарья не раздражал. Прыгающие по деревьям белки, стук дятла, мелькающие в траве полосатые бурундуки… Черный жук-носорог, деловито ползущий по березовой коре…

— Ух ты! — восхищенно сказал Антон, увидев под деревом, на островке мха, сразу три крупных белых гриба. А ведь, если вокруг пошарить, явно еще обнаружатся. Может, собрать? Вечером пригодятся в похлебку, на ужин… С другой стороны, помнутся в пути, а на месте ночлега тоже несложно насобирать…

Прислонив ружье к стволу молодого кедра и присев на корточки, Антон раздумывал, стоит ли срезать боровики, как вдруг за спиной у него кто-то деликатно кашлянул.

— Фрэнсис, ты? — спросил Антон, не оглядываясь. — Я тут грибы нашел, белые…

Камерунец не отвечал, и Антон оглянулся через плечо.

И замер.

Позади, шагах в десяти, стоял на задних лапах крупный, килограммов на четыреста, бурый медведь и подслеповато смотрел на него своими маленькими злобными глазками.

Антон, оцепенев, сидел на корточках и судорожно пытался вспомнить, что говорил им Кирила Кирилыч о повадках медведей. Не приваживать человеческой едой, так он уже вот он, его и приваживать не надо… Замереть? Это вроде не про медведей и не Кирила Кирилыч, это он в какой-то книжке вычитал, вроде про львов или тигров… Напугать медведя? Вроде есть такой вариант… И как? Закричать: «Бу-у-у!»?

Медведь стоял, чуть покачиваясь и сложив лапы на животе, словно Гитлер на портретах. Нападать он, кажется, не собирался, но и не поздороваться же подошел.

Заслуженный ИЖ был заряжен жаканами. Жакан, по легенде — пуля как раз против медведя, но Кирила Кирилыч жакану не доверял, говоря, что это все выдумки, и приводя в качестве эксперта почему-то писателя Пришвина. Тем не менее у Антона был заряжен именно жакан, выбирать не приходилось, но вот беда, ИЖ стоял, прислоненный к дереву, в полутора метрах. Дотянуться нельзя, допрыгнуть — вроде бы можно, но ведь надо еще взвести курки, выстрелить…

Медведь пошевелился и заурчал, словно прочитал опасные мысли Антона.

«Нож на поясе, — подумал Антон. — Хороший охотничий нож, заботливо заточенный вчера… Вот только против такого танка с этим ножом выступать бессмысленно. Это только в охотничьих байках медведю в морду шапку бросают, а пока он в недоумении стоит, горло режут. Опытный таежник еще сумел бы, тот же Кирила Кирилыч рассказывал, что надо косолапому брюхо вспороть, и, считай, победил. Но медведь-то ждать не будет, голову сорвет…»

По спине под курткой потекли струйки ледяного пота, и Антон не был уверен, не протечет ли он от страха где-то еще.

Медведь переступил с ноги на ногу, оглушительно взревел, и Антон бросился к ружью. Схватил ИЖ, перекатился, больно угодив ребрами на торчащий сучок, и сидя выстрелил в зверя. Вернее, в ту сторону, где зверь вроде как был, потому что в прыжке и перекате Антон утратил ориентацию и пальнул совсем не туда.

Медведь надвигался, растопырив лапы и раззявив огромную пасть. Пахло от него омерзительно — дохлятиной и тухлятиной. Антон подумал, что так, наверное, пахнет смерть. Он выстрелил из второго ствола, и пуля рванула шкуру на медвежьем плече. Кажется, брызнула кровь, но гигант не обратил на рану ни малейшего внимания и занес лапу с жуткими когтями над головой Антона. Кирила Кирилыч говорил, что медведь иногда сразу не убивает, а снимает скальп. Играется…

Антон закрыл глаза, выставив перед собой бесполезное ружье. Медведь угрожающе взревел еще раз и обрушился на человека всей тяжестью почти полутонной туши.

Яркое августовское солнце для Антона погасло.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Мы ощущаем в себе животное, которое тем сильнее, чем крепче спит наша духовная природа. Это — чувственное пресмыкающееся, и его, по-видимому, нельзя всецело изгнать, как и тех червей, которые водятся даже в здоровом человеческом теле.

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

Медвежатину Антону пару раз есть приходилось, но в ресторанах — замаринованную, должным образом обработанную, приготовленную с различными специями. Вещь была вкусная, но как ее готовить в менее приспособленных условиях, он представлял слабо.

Зато представляла Лариса, которая уже жарила на костре вырезанный из медвежьего бедра ломоть мяса.

— Самое вкусное, — говорила она, поворачивая надетый на прутик шипящий кусок, — это лапы. Но с ними возиться долго да и жарить лучше в духовке. В идеале — шерсть выщипывать, а не обдирать шкуру… А еще главное убрать жир, он вонючий. Медвежье мясо вообще пахнет не ахти как, я долго привыкала, когда с отцом на охоту ездили.

Жарящаяся медвежатина и вправду издавала странноватый запах.

— Ее бы выварить пару раз, слить… — бормотала Лариса. Рядом с ней на расстеленной куртке сидел Кирила Кирилыч-джуниор и щурился на огонь. Странно, но пацана комары и мошкара почему-то совсем не кусали, тогда как остальных донимали пуще прежнего.

Остаться на ночлег пришлось прямо здесь, на месте обеденного привала, потому что Антон элементарно не мог идти. Он лежал у костра, туго обмотанный бинтами, потому что у него треснуло как минимум одно ребро — то ли от чертова сучка, то ли под тяжестью медведя, — а все тело болело.

Спас Антона Фрэнсис. Он тоже решил пройтись, захватил с собой верный лук и отправился вслед за приятелем. Увидев, что того вот-вот задерет здоровенный медведь, камерунец принял единственно верное решение: прицелился и вогнал медведю в глаз стрелу. Зверь упал на Антона уже мертвым, но Антону от этого было не легче. Фрэнсис в одиночку не сумел выволочь его из-под тяжелой туши, позвал Ларису, но и вдвоем они справились еле-еле, применив в качестве рычага срубленный ствол березки.

Разделывать неожиданную добычу не имело смысла, ограничились только несколькими кусками мяса. Остальное пришлось закопать, чтобы не привлекать животных, для чего все тот же Фрэнсис, матерясь по-русски, вырыл штыковой лопаткой яму. Это окончательно лишило его сил, и камерунец сидел сейчас рядом с Антоном, мрачно рассматривая истертые рукоятью лопаты руки.

— Фрэнсис, брат, — тихо сказал Антон. — Спасибо тебе. Если бы не ты, он бы меня сожрал.

— Уж лучше он, чем новосибирцы, — буркнул Фрэнсис. — Медведь — это хотя бы естественно.

— Я немножко отлежусь, и завтра с утра пойдем. Вот увидишь, — пообещал Антон, осторожно трогая помятые ребра.

— Да я уже предлагал вернуться. Путешественники, блин, — дня не прошли, как беда случилась.

— Какая же это беда? Это вовсе не беда. Я же говорю, отлежусь и пойдем.

— Ладно, герой, — камерунец улыбнулся. — Отлежишься — пойдем. А вот стрелять учись, видишь, как оно случается.

— Я в него немножко попал, — довольно глупо уточнил Антон.

Поужинав медвежатиной, оказавшейся довольно вкусной, несмотря на запашок, они легли спать. Вернее, легли Лариса с сыном и Фрэнсис, а Антон вызвался подежурить. Лес есть лес, с часовым спокойнее. Палатку ставить не стали, так у костра и прилегли. Помимо общего контроля, Антону вменили подбрасывание дровишек в огонь. Фрэнсис сказал, что подменит его, когда Антон почувствует, что начинает клонить в сон.

Ребра, впрочем, ныли так, что спать вовсе не хотелось. Антон с ужасом подумал, как же ему придется завтра ковылять в таком состоянии, но решил виду не подавать. Конечно, хороший повод вернуться домой, но тогда выходило, что он всех подвел. Нет, решили идти к аэродрому — значит, нужно идти. Уж как-нибудь перетерпится. Могло быть и хуже, учитывая габариты косолапого. Ноги-руки целы — и то хлеб.

В лесу, как всегда, что-то копошилось и шуршало. Выбрались на промысел ночные твари, где-то замогильно заухала сова. Антон поежился. А ведь сколько раз им еще придется ночевать в лесу или в поле… Даже к той минимальной цивилизации, что обеспечивал домик лесника, он привык, как раньше к горячей воде, электроплите и теплому сортиру с мягкой туалетной бумагой.

Костер потрескивал и стрелял искрами. Антон положил в огонь пару поленьев, охнул — движение отдалось в боку острой болью. Неужели сломал? Лариса уверяла, что нет, но что ж так больно? И вот опять: раньше схавал бы пару таблеток нурофена или пенталгина, и все дела. А теперь — майся.

Фрэнсис забормотал что-то во сне, кажется, на французском, перевернулся на другой бок. Накомарник он снял и положил рядом, потому что комары и мошкара на ночь тоже, что ли, ложились спать. Антон тем не менее сидел в накомарнике, потому что привык таскать на голове эту сетку и чувствовал себя в ней уютнее. Курить, правда, неудобно, ну да меньше смолить будет. И так столько никотина употребил за год благодаря самосаду…

Тут же дико захотелось курить. Антон откинул сетку накомарника, свернул самокрутку. Для этих целей использовались старые газеты, пачки которых хранились у Кирилы Кирилыча за печкой. Читать их тоже было познавательно, вот и сейчас Антон, поднеся остаток страницы к пламени костра, прочел: «С глубокой скорбью восприняли советские люди весть о кончине Леонида Ильича Брежнева — выдающегося руководителя Коммунистической партии и Советского государства, крупнейшего политического деятеля нашего времени. Вся его большая, яркая жизнь была отдана великому делу Октября, партии Ленина, интересам трудового народа. На проходящих в стране траурных митингах трудящиеся, отдавая дань глубокого уважения памяти пламенного борца за мир и коммунизм, заявляют о горячем стремлении еще теснее сплотить свои ряды вокруг родной Коммунистической партии, ее Ленинского Центрального Комитета».

Посмотрел на дату — тринадцатое ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Помнится, покойный Кирила Кирилыч говорил, что в Новосибирск в последний раз ездил, когда Брежнев помер — «кажись, в восемьдесят восьмом». Ан и не так все было, а на шесть лет раньше. Долгонько не был в областном центре старый лесник…

Еще Антон не раз вспоминал странный разговор Кирилы Кирилыча с Платоном. Говорили они так, словно раньше не раз встречались, и были у них какие-то старые счеты. Спросить у старичка напрямую Антон так и не решился, и без того лесник был сам не свой, а теперь узнать не представлялось возможности. Поэтому осталось, как в рассказе Джека Лондона «Тропой ложных солнц» — кусок жизни. Антон очень любил этот рассказ еще со школьных лет и помнил наизусть много фрагментов, вроде этого: «Картина — частица жизни. Мы изображаем жизнь так, как мы ее видим. Скажем, ты, Чарли, идешь по тропе. Ночь. Перед тобой хижина. В окне свет. Одну-две секунды ты смотришь в окно. Увидел что-то и пошел дальше. Допустим, там человек, он пишет письмо. Ты увидел что-то без начала и конца. Ничего не происходило. А все-таки ты видел кусочек жизни. И вспомнишь его потом. У тебя в памяти осталась картина. Картина в раме окна».

Антон с трудом поднялся и, попыхивая самокруткой, немного походил вокруг стоянки. Заряженное ружье он прислонять к дереву не стал, держал в руках, а когда сидел у костра — на коленях. Встреча с медведем многому научила бывшего клоуна. А сколько таких медведей или других злобных тварей может встретиться им на пути? Включая, кстати, людей. У которых, в отличие от медведя, тоже может быть в руках оружие.

Фрэнсис снова заворочался.

— Чего бродишь? — спросил он вполголоса, чтобы не разбудить Ларису и ребенка.

— Устал сидеть.

— А мне вот не спится, — пожаловался камерунец. — Не могу на улице спать, и всё тут. Только задремлю и опять просыпаюсь.

— А в Африке ты спал в джунглях?

— Чего мне там делать? — удивился камерунец.

— Ну, у бабушки…

— Бабушка же не на дереве жила. У бабушки был вполне приличный домик. Даже машина была — «Форд Бронко». Если бы не вся эта ерунда вокруг, пригласил бы тебя в гости, сам бы посмотрел.

— Для начала, если бы вся эта ерунда не стряслась, мы бы с тобой не встретились, — заметил Антон.

— Это так, да. Но вдруг мы соберем дирижабль и полетим? До Камеруна ведь тоже можно долететь, разве нет?

— Скажи, Фрэнсис, ты серьезно веришь в Ларисину идею? — спросил Антон. — Вот честно — веришь?

— Знаешь, когда я учился пилотировать, то видел в аэропорту Орли подобные дирижабли. Это пластик, легкие металлы и прочий материал, который вряд ли и за тридцать лет испортится. В установку по производству водорода на солнечных батареях я тоже верю. Почему бы не попробовать? Здесь становится страшно, Антон, ты же сам видишь.

— Видеть-то я вижу… Я летать боюсь, — признался Антон, тяжело вздыхая.

— Это же дирижабль, а не «боинг», — ободряюще улыбнулся камерунец. — Чего тут бояться? Летит низко… Хотя низко это как раз опасно, нас могут обстрелять с земли. Просто так, из злобы и ненависти.

— А может, подумают, что это долгожданная помощь пришла.

— Тогда тем более обстреляют. Такие, как бандиты из Новой Сибири — запросто. По-моему, им очень нравится нынешняя ситуация.

— Значит, полетим высоко, — потерянно сказал Антон. — Эх, раньше перед полетом хотя бы напиться можно было. А сейчас ничего нет.

— Ты забыл, что газотурбинный двигатель работает на спирту, — подмигнув, напомнил Фрэнсис.

— Так спирта-то у нас и нет.

— Со спиртом разберемся. Главное — дирижабль. Если станет понятно, что он — вещь реальная, то и спирт раздобудем.

— Твои бы слова, да Богу в уши. Спи, завтра в походе будешь как сонная курица.

— Сплю, сплю, — проворчал камерунец, отвернулся от костра и почти сразу тихонько захрапел.

Антон так и просидел на часах до самого утра, пока не рассвело. Пристроил над углями котелок, налил воды, бросил сухих травок из полотняного мешочка — богородицыной, чабреца. Когда вода забулькала и над стоянкой поплыл аромат травяного чая, заворочался Фрэнсис.

— Ты что, всю ночь так сидел? — вытаращил он глаза на Антона.

— Не спалось, — пожал плечами тот.

— Ну ты даешь! И как же теперь пойдешь?

— Ножками, — сказал Антон. — Давайте чай пить. Буди Ларису.

— Как твои ребра?

— Получше. Я же говорил: отлежусь, и все будет в порядке.

— Не очень-то ты отлежался, брат, — с подозрением заметил камерунец, но донимать Антона не стал.

И правильно сделал, потому что помятые медведем ребра продолжали жутко болеть. За это Антон мстительно доел последний кусок медвежатины, оставшийся со вчера, и вырезал себе из орешника посох. В ожидании чаепития принялся украшать его затейливой резьбой, склонив голову набок и высунув язык от усердия.

Проснулась и Лариса, потормошила Кирилу Кирилыча, но тот дрых без задних ног. Антон в очередной раз позавидовал ребятенку: едет себе… «Если не получится улететь, — решил Антон, — надо будет заняться одомашниванием скотины. Пахать на ней, ездить, телегу смастерить — пусть возит. Первобытные люди и те сумели, а мы чем хуже?»

Правда, Антон тут же поймал себя на мысли, что не знает даже, как сделать колесо. Не отпилить круглый кусок от бревна, а именно сделать — наподобие тележного, со спицами, ступицей, ободом… Наверное, для этого кузница нужна. Где взять кузницу, Антон вообще не представлял — ее он видел только в кино и знал, что там есть наковальня, горн и меха, которыми этот горн раздувают. В юношестве он знавал некоторых ролевиков, которые что-то где-то ковали, но следы этих людей потерялись еще в цивилизованное время, что ж говорить про теперешнее.

Попив чаю, они собрали вещички и двинулись в путь. Кирила Кирилыч так и не проснулся и был загружен в слинг спящим. Антон бодро шел замыкающим, помахивая посохом и делая вид, что у него все в порядке. К слову, минут через сорок пути ребра и в самом деле как-то замлели и лишь тупо ныли.

Лес стал заметно гуще, пробираться через заросли стало труднее. Кирилу Кирилыча разбудил треск веток, он протестующе завопил.

— Надо покормить, — резюмировала Лариса, и они остановились.

— Далеко еще до Мокрушино? — осведомился у камерунца Антон.

— До вечера можно дойти, засветло еще, если ускориться немного. Но ты ж видишь, какой лес.

— Я думаю, Мокрушино нам как раз не нужно. Кто знает, что там творится, — сказала Лариса через плечо.

— Я его чисто как ориентир имею в виду… Хотя на разведку можно бы сунуться. Если что, представимся новосибирцами.

— И тебя грохнут, — безжалостно предрек Френсис. — Вдруг они уже наслышаны?

— Мокрушино и раньше-то было маленькое, а сейчас там, поди, совсем народу мало.

— Тем более грохнут, — сказал Фрэнсис. — Обойдем мы его, и все дела.

Но до Мокрушино засветло они так и не добрались, потому что часов в пять вечера вышли к месту падения самолета.

Сначала им попался выгоревший участок тайги, а потом на широкой просеке зазеленел огромный хвост с логотипом авиакомпании S7. Смятый и полуразрушенный фюзеляж лежал чуть дальше, а изломанные крылья совершенно скрывались в древесном молодняке и кустарниках.

— Летчики ведь тоже уснули, — нарушил молчание Фрэнсис. — Наверное, много самолетов тогда упало…

— Я так понимаю, все самолеты тогда упали, — сказал Антон. — Которые в воздухе были.

Самолет был небольшой — если Антон не ошибался, Airbus 319. Отсюда, с пригорка, где они стояли, мелкие детали рассмотреть не представлялось возможным, но Антон и так знал, что там вокруг. Скелеты, разбросанные уцелевшие вещи… Вряд ли кто-то выжил. Зрелище еще менее расположило Антона к полету на дирижабле, но говорить вслух он ничего по этому поводу, разумеется, не стал.

— Может, здесь найдется что-то полезное? — предположил Фрэнсис неуверенно.

— Что здесь может найтись? — возразила Лариса. — Если только что-то из одежды в чемоданах, но у нас с одеждой вроде неплохо. К тому же здесь все под снегом и дождем валялось…

— А спиртное?

— Спиртное в самолетах не подавали.

— Я другое хочу предложить, — сказал Антон, потирая бок. — Вот лежит хвост. В хвосте явно сохранились удобные кресла. Может, нам здесь переночевать, раз уж подвернулось? Почти под крышей…

— Тут же мертвецы кругом, — поморщилась Лариса.

— Не мертвецы, а скелеты, которым уже треть века. Если они есть в хвосте — вытащим.

Скелетов в отвалившемся хвосте не обнаружилось, видимо, самолет летел полупустой. Пыльные и покоробившиеся кресла, усыпанные хвоей и палыми листьями, слегка почистили, развели костер. Антон, как раненный медведем, тут же уселся и вытянул ноги, наслаждаясь комфортом, а Фрэнсис пошел собирать грибы для супа. Теперь он в них разбирался хорошо, не то что на острове Тайвань, когда увидал поганку.

Лариса снова кормила Кирилу Кирилыча. Антон искоса посматривал на это умиротворяющее зрелище, а потом поинтересовался:

— Слушай, Ларис, ты только не сердись… А если у тебя вдруг молоко пропадет? Не дай бог, конечно, но…

— Надеюсь, что не пропадет, — обычно суровая Лариса сердиться не стала, поняла, видать, что Антон спрашивает, потому что волнуется. — А вообще, чтобы восстановить лактацию, нужно сгущенку есть, кажется. Орехи. Орехи у меня есть, я взяла с собой мешочек. Правда, не грецкие, а обычные лесные. Но пока все нормально.

— Сгущенка… — мечтательно протянул Антон. — Мир без молока. Никогда себе такого не представлял. И в разных постапокалиптических книжках никто, кажется, о таком не писал.

— Оленей можно доить. Наверное, чукчи до сих пор так и делают. Еще козы есть… В Абхазии их полно и овец тоже. Там козий сыр очень вкусный. И овечий.

— Прилетим — попробую, — не без толики ехидства сказал Антон.

Вернулся Фрэнсис, принес грибов. На всякий случай, Антон просмотрел добычу: ни одного ядовитого, все как на подбор, даже червивых нет. Совсем скоро на огне закипела в котелке похлебка — грибы и вяленое мясо.

Где-то завыли волки. Их слышали и раньше, причем не раз, но близко к домику серые не подбирались и на глаза ни разу не показывались. Однако сейчас вой раздавался совсем неподалеку, и Антон напрягся.

— Вот только их нам не хватало, — проворчала Лариса, роясь в рюкзаке в поисках соли. Соль в дороге они хранили в презервативах, запасенных Антоном еще в Академгородке, — там она не отсыревала.

— К огню не сунутся. Да и смысла им нет соваться к людям.

— От людей-то они как раз отвыкли, — сказал Фрэнсис. — Сколько живет волк, в среднем?

— А черт его знает. Лет десять, наверное.

— Вот. Сменилось как минимум три поколения… Все волчьи старики давно умерли. Нынешние волки не боятся людей и не знают, что такое огнестрельное оружие.

Вой послышался еще ближе. Лариса сверкнула глазами на парней. Кирила Кирилыч-джуниор оторвался от груди и тревожно заверещал.

— Ну ёлки же зеленые… — в сердцах сказал камерунец, — хорошо, что мы в самолете. На открытом месте попались бы, как курица в щи.

Антон не стал поправлять Фрэнсиса, а взял ружье и стал выбираться из кресла, но камерунец остановил его.

— У тебя в ружье что?

— Жакан.

— На хрена тебе жакан? На волков крупную дробь лучше, наверное. Даже если не попадешь, разлет будет, кого-то да зацепит.

— Егерь, блин, — буркнул Антон, прекрасно понимая, что камерунец прав. Полез в рюкзак за патронами с дробью. — Я и стрелять-то не собирался, так, вокруг обойти, посмотреть.

— Ты уже с медведем познакомился. Тогда тоже пошел посмотреть, — насмешливо напомнил Фрэнсис.

Антон решил, что лучше будет промолчать — «Лучше промолчу, — подумала Алиса», — и, зарядив ИЖ, вышел из хвостового обломка самолета.

Начинало темнеть, сумерки, как всегда в Сибири, опускались быстро и бескомпромиссно. Но на короткое патрулирование света должно было хватить, и Антон отправился в обход.

Возле искореженного фюзеляжа в самом деле стали попадаться малозаметные в высоченной траве скелеты, а точнее, части скелетов, обувь, распотрошенные и целые чемоданы, сумочки, саквояжи… Розовел пластмассой мобильник, рядом — автоматический зонтик… Из-под ног бросился какой-то мелкий зверек, бурундук, что ли.

Пройдя немного вдоль фюзеляжа, Антон пошел обратно, к хвосту, перед которым билось пламя костра. Обошел хвост вокруг, прислушался. Никто не выл и не подкрадывался к нему сквозь подлесок.

Вернувшись, Антон забрался в кресло и с радостью принял котелок с похлебкой. А когда съел ее, в очередной раз пожалев, что столько времени не видел хлеба, без разницы, черного или белого, сразу стало клонить в сон.

— Ты спи, спи, — заметив осоловелый взгляд Антона, сказал камерунец. — Вчера отдежурил от звонка до звонка, сегодня моя очередь.

— А если надоест, я покараулю, — вызвалась Лариса. — Кирка все равно дрыхнет, как пожарник.

— Тогда я сплю, — согласился Антон.

И уснул…

Проснулся он, казалось, буквально через минуту. От выстрела.

Подскочив в кресле, Антон зашипел от боли в поврежденных ребрах. В хвосте было темно, но снаружи уже вползал серый рассвет. Лариса стояла возле кострища, держа в руках ружье, рядом — взволнованный Фрэнсис.

— Волки, — пояснил он, увидев Антона. — Повертелись возле фюзеляжа, несколько штук. Сюда пока не совались, но Лара их пугнула.

— Не попала? — спросил Антон, приглядываясь, не валяются ли в траве волчьи трупы.

— Не знаю. Наверное, нет.

— И что мы будем делать, если они не ушли?

— Подстрелим парочку, — предложил Фрэнсис. — Пусть знают, что с нами шутки плохи.

— Волки умные твари, — подтвердила Лариса. — Притом сейчас не зима, с голоду они не пухнут, плюнут и пойдут искать добычу попроще.

Антон вернулся за своим ИЖем и занял место в одном из передних уцелевших кресел, наблюдая за окрестностями — не промелькнет ли между стволов серый силуэт. Волк не заставил себя долго ждать: острая морда высунулась из-за толстой сосны. Антон выстрелил. Крупная дробь посекла дерево, волк молниеносно исчез.

Испуганный Кирила Кирилыч завопил, а Лариса, нещадно тряся его, сказала:

— Не нравится мне это…

И в этот момент волки появились сразу с нескольких сторон, медленно приближаясь к оторванному хвосту самолета.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Каждый из нас является строителем храма, имя которому — тело, и каждый по-своему служит в нем своему богу, и никому не дано от этого отделаться и вместо этого обтесывать мрамор. Все мы — скульпторы и художники, а материалом нам служит собственное тело, кровь и кости.

Все благородные помыслы тотчас облагораживают и черты человека, все низкое и чувственное придает им грубость.

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

Канис люпус — собака волк — создан для охоты самой природой. Зимой волк на снегу оставляет аккуратную цепочку следов — он ставит заднюю лапу точно за передней. Благодаря такой поступи, он может бегать по любой местности и даже по глубокому снегу.

Оружие волка — это зубы. Их в его пасти целых сорок два. Впереди торчат четыре острых, кривых пятисантиметровых клыка — по два сверху и снизу. Ими волк может прокусить плотную шкуру жертвы. А хищными, или плотоядными, зубами — так называют коренные зубы всех хищников — взрослый волк разгрызает даже бедренную кость лося.

Волки охотятся почти бесшумно, ведь они бегают на самых кончиках пальцев. Так же как лошади и кошки, волк пяткой не касается земли. У него сильные мускулистые ноги и размашистая походка, и он может долго бежать рысью со скоростью десять километров в час, а в погоне за оленями и лосями разгоняться до шестидесяти. На охоте нос, а не уши или глаза, первым подсказывает волкам, где нужно искать добычу. По ветру они улавливают запах даже самого мелкого животного, находящегося в двух километрах от них, когда его еще не слышно и не видно.

Всего этого Антон, разумеется, не знал. Но ничего хорошего от волков не ожидал, хотя в читанных в детстве сказках волк представал героем скорее положительным, помогавшим Ивану Царевичу, да и в мультике «Ну, погоди!» тоже был простым задушевным хулиганом.

Тоненько звенькнула самодельная тетива, стрела впилась в землю. Волки снова прыснули в разные стороны, словно растворившись в утреннем воздухе.

— Что-то ваши умные твари чересчур умные, — сказал Антон. — Чего они хотят?

— По-моему, они поняли, что мы тут в ловушке. Вот и не спешат. Дразнят, такое впечатление… — Фрэнсис подошел к границе, за которой заканчивался самолетный пол и начинался лес.

— Значит, надо отсюда поскорее сваливать, — заключил Антон, заряжая патрон в пустой ствол.

— А вот в этом не уверен. Здесь они могут нападать только с одной стороны, а в лесу — со всех. Мы не справимся.

— Так что же, сидеть здесь и ждать?

— Фрэнсис прав, — сказала Лариса, успокоившая наконец Кирилу Кирилыча. — Здесь нам обороняться проще. Волки поймут, что добраться до нас нелегко, и уйдут.

— Вопрос в том, как долго они это будут понимать, — буркнул Антон. — Продукты у нас не бесконечные. Патроны, кстати, тоже.

— Волки тоже не бесконечные.

— Я видел штук пятнадцать, — сказал Фрэнсис. — И черт их знает, сколько еще вокруг. Кто-нибудь знает, сколько волков в стае?

— Папа говорил, кажется, что до пятидесяти, — припомнила Лариса.

Антон с тревогой осмотрел разболтавшийся курок на одном из стволов. Старенькое все же ружье, да и тридцать лет провалялось не без ущерба… Нужно было отбросить сантименты и оставить дома стариковский ИЖ, а взять одно из трофейных ружей.

Волки не появлялись.

— Давайте соберем вещи, чтобы потом не тормозить, если что, — предложил Фрэнсис.

— Если что — «что»? Если волки спрячутся и сделают вид, что ушли? — криво улыбнулся Антон. — Так они нас при желании тут же догонят.

— Я соберу, — не стала спорить Лариса, усадила в кресло Кирилу Кирилыча и принялась паковать рюкзаки.

За лесом всходило солнце, заливая светом печальную картину авиакатастрофы. Волков по-прежнему не было видно, но Антон чувствовал, что они где-то здесь. А может, и в самом деле ничего страшного? Ну, посидят тут денек, волкам надоест вокруг вертеться, у них тоже дела — охота, например… На более сговорчивую дичь.

Антон поудобнее устроился в кресле, положив ружье так, чтобы можно было сразу схватить его и выстрелить. Жаль, что до сих пор так и не попали — ранили бы волчару, тот бы завизжал, другие бы задумались… Помнится, у Гаррисона был рассказ «Пушка, которая не бабахает» — на неисследованную планету попал землянин, вооруженный дезинтегратором. То есть такой хренью, которая беззвучно уничтожает нападающего. Так вот тамошние хищники совсем не боялись бесшумного оружия. Лук в этом отношении, наверное, куда полезнее, хотя тоже бесшумный. Все же кровь, боль…

На фюзеляж села какая-то крупная серая птица. Антон для развлечения прицелился в нее.

— Не стреляй, — попросил Фрэнсис. — Забрать-то нельзя.

— Да я так… А ведь небось вкусная.

— Забрать-то пока никак.

— Никак…

Через просеку промчался волк. Никто не успел среагировать на эту наглую выходку, совершённую явно с целью напомнить о себе.

Волки развлекались. К обеду они поступили так неоднократно, пару раз Антон выстрелил но, естественно, не попал. На попытку Фрэнсиса выйти из оторванного хвоста совсем рядом кто-то издевательски завыл. Камерунцу пришлось вернуться в импровизированную крепость.

— А что, если они мутировали и стали разумными? — предположил Антон, когда в очередной раз волк с нахальной улыбкой-оскалом высунулся из-за дерева метрах в двадцати от них и тут же скрылся. Впрочем, стрелять в него не стали, наученные опытом.

— Это уж слишком, — сказал Фрэнсис. — С чего бы? Ядерной войны не было.

— Мало ли, — не сдавался Антон, — всякие атомные электростанции, химические предприятия… Хрен его знает, что там разрабатывали. А когда все уснули, кто-то оставил дверь открытой, кто-то пробирку уронил… На АЭС так вообще контроль утратили, и пошла цепная реакция. Скажешь, не могло быть?

— Могло, — согласился камерунец. — Но пока мы мутантов не видели и ни от кого о мутантах не слышали. Да и радиация, как мне кажется, не так страшна, как ее малюют. В том же Чернобыле разве завелись мутанты после катастрофы? А в Хиросиме и Нагасаки так вообще люди живут, и ничего.

— Да я понимаю… Просто волки эти… Они как-то разумно себя ведут.

— Животные всегда себя ведут разумно. В отличие от людей, — сказала Лариса.

Прошло еще два или три часа. Они перекусили всухомятку, еда и в горло-то не лезла.

— Надо бы дровишек собрать, — нерешительно предложил Антон. — Стемнеет, из чего костер разводить?

— Да, мы тут точно еще на ночь застряли… Но как их собрать-то? Волки.

— Может, обшивку можно жечь? Сиденья…

— Химия, пластик, — покачал головой Фрэнсис. — В самолетах при пожаре на земле люди в основном погибают из-за продуктов горения всей этой ерунды. Мы задохнемся или отравимся.

— Не баррикаду же строить!

— Ладно, давай так: один собирает дрова, другой прикрывает. Далеко от самолета не уходим.

— Идет. Я первый.

Антон положил ИЖ на кресло и, медленно двигаясь, выглянул из хвоста. Лес как лес, ни одного волка, если не знать, конечно, что все они здесь. Ты суслика не видишь? А он есть…

— Я пошел, — предупредил Антон и ступил на траву.

— Страхую, — отозвался Фрэнсис, держась в нескольких шагах позади.

— Я тоже, — сказала Лариса.

Антон запоздало подумал, что надо было взять у нее на всякий случай пистолет. Дрова можно и одной рукой собирать, подцепил лесину и тащи. А если волк прыгнет, а Фрэнсис не успеет его снять?

Но ничего страшного не случилось. Подходящая сухая ель лежала рядом с хвостом, прямо на полуоторванной плоскости руля высоты. Антон схватил ее и резво потащил, так что путешествие закончилось быстро.

— Думаю, нам хватит, — сказал Фрэнсис, оценивая добычу.

— Нет, лучше перестраховаться…

— Тогда моя очередь.

Камерунцу повезло меньше: целой дровины в пределах досягаемости не нашлось, пришлось немного углубиться с просеки в лес. Антон с трудом сдерживал дрожь в руках, будучи готов стрелять на малейшее движение. Фрэнсис, озираясь, собирал ветки покрупнее. Охапка понемногу росла.

— Хватит! — сказал Антон.

Как только они вернулись в самолет, через просеку снова прошмыгнул волк. Словно показал: видите, пока не трогаем, хотя могли бы. И опять тишина.

До сумерек так и сидели — молча, изредка мрачно переговариваясь. Антон некстати вспомнил, что именно он предложил укрыться в обломках хвоста, чем загнал всех в ловушку. Правда, не факт, что те же волки не накрыли бы их в лесу, у костерка. И тогда было бы куда хуже. «Тьфу ты, а сейчас-то чем лучше», — подумал Антон и принялся помогать Фрэнсису разводить огонь, чтобы хоть немного отвлечься.

Кирила Кирилыч-джуниор то спал, то ел, то принимался плакать, видимо, разделяя тревогу взрослых.

— Может, волки его слышат? — предположил Антон, когда ребенок разорался особенно громко. — Потому и не уходят.

— И что мне сделать? — огрызнулась Лариса. — Отдать его волкам?

— Дура, что ли… — обиделся в ответ Антон. — Я просто, думаю вслух.

— Если они утром не уйдут, будем пробиваться, — сказал Фрэнсис. — Вдруг не рискнут напасть? А если еще и подстрелим парочку…

— Нечего было вообще сюда влезать, в этот чертов хвост! — неожиданно закричала Лариса, вскакивая с кресла, где сидела рядом с ребенком. — Кто это придумал? Ты?

Она уставилась на Антона.

— Пошли вы к черту! — сорвался он, схватил ружье и, перепрыгнув через костер, направился к фюзеляжу. Остановившись, Антон заорал, оглядываясь по сторонам:

— Ну, ублюдки серые! Выходите! Что вам от нас надо? Сожрать?! Тогда нападайте, но учтите, нас и не такие пытались сожрать, и где они теперь? Сдохли! И вы сдохнете, дрянь серая, волки позорные! Где вы, а? Чего попрятались?

Антон замолчал, тяжело дыша и прислушиваясь. Что-то хрустнуло в кустах справа, потом пробежало слева, завозилось в обломках фюзеляжа.

— Антон, не дури! — позвал Фрэнсис.

— Зассали! — торжествующе заключил Антон, потрясая ружьем. — По кустам шариться мастера, а честно выйти — зассали! Я вам…

Антон не договорил, потому что из-за вырванного с корнем и валявшегося в траве блока самолетных кресел вышел волк. Он был крупнее виденных раньше Антоном, с проседью в серой шерсти, хорошо заметной в свете уходящего дня, с большой лобастой головой и злыми умными глазами. Верхняя губа волка задрожала, он оскалился и угрожающе заворчал.

— Да пошел ты, — сказал Антон с удивившим его самого спокойствием и нажал на спуск.

Ружье глухо щелкнуло.

Изношенный механизм старенького курка сломался.

Волк прыгнул.

Наверное, в театральном все же учат многим полезным вещам, той же пластике. Тело сработало само собой, и Антон в красивом пируэте ушел от прыжка, успев развернуть ружье и врезать волку по морде ложем. Удар получился сильным, но и волк весил под центнер, потому Антон лишь сбил его с траектории прыжка и заставил покатиться по земле.

Наверное, можно было рассчитывать на помощь Фрэнсиса, который, несомненно, страховал Антона. Вот только Антон не знал — вдруг он находится на линии огня?

Наверное, можно было вытащить нож и, в лучших традициях боевиков, честно решить вопрос, кто сильнее: человек или вожак стаи, — а в том, что перед ним вожак, Антон нисколько не сомневался.

Поэтому он принял самое простое решение: выстрелил в поднимающегося с земли волка из второго ствола. Крупная дробь с расстояния в метр с небольшим сделала свое дело: выстрел, визг, тяжелый запах свежей крови и сырой требухи… Антон упал на колени, потому что от резких движений по сломанным ребрам полоснула жуткая боль. Наверное, сейчас волк справился бы с ним без труда, но хищник к этому моменту был уже мертв.

Кто-то схватил его за рукав и поволок прочь. Слава богу, это был не еще один волк, а Фрэнсис. Через секунду Антон уже ничком лежал на твердом полу самолета, слушая, как переговариваются друзья:

— Вон там, смотри…

— Они его, кажется, сожрать хотят. Да, подбираются…

— Не стреляй. Пусть жрут.

— Да, поволокли… на свету опасаются, темнеет ведь уже, а у нас костер…

— Все равно, наблюдай. Я пока гляну, что с ним.

Фрэнсис грубо перевернул Антона:

— Цел?

— Со мной все в порядке, — морщась от боли, сказал Антон.

— Дебил! Я думал, ты умом тронулся, чертов идиот…

— Я волка убил, — с дурацкой улыбкой поведал Антон.

— Волка он убил… Почему сразу не стрелял, а? Что за цирк, твою мать?

— Дай мое ружье, — попросил Антон, решив, что показать проще, чем объяснить.

Фрэнсис пошарил за креслом и подал ИЖ. Ёлки… Ложе было расколото, большая часть его отвалилась. Курок попросту отломился и куда-то улетел. Старенькое ружье Кирилы Кирилыча превратилось в практически бесполезный груз.

— Понял, — сказал негр, осматривая показываемые Антоном разрушения. — Все равно идиот. А если бы ты со второго раза не попал?

— Там близко было. И потом, ты же меня страховал?

— Я тоже мог не попасть.

— Они, кажется, ушли. Не видно ни одного, — сказала Лариса.

— Вот и славно, — сказал Антон. — Тогда давайте, что ли, горячего сожрем, все равно до утра здесь куковать. Ребра вот только болят.

— Странно, что у тебя только ребра болят, — ехидно произнесла Лариса. — И ружье угробил, я так понимаю… Ой, не всех дурных войной побило. А горячее у нас не из чего варить, воды мало. Или ты хочешь пойти в лесок и поискать в темноте ручеек? Давай, у тебя с волками теперь взаимопонимание.

В лесок искать ручеек Антон, разумеется, не пошел. Поэтому отужинали опять же всухомятку и уложили Антона, как победителя монстров и человека умом скорбного, спать. Ребра болели жутко, все же прыгать и скакать с такими травмами негоже, но тем не менее Антон уснул.

Приснился ему кошмар. Он бежал по темному лесу, а сзади и по бокам неслись волки. Точнее, не волки, а какие-то волколаки, оборотни хреновы — с человеческими глазами, зубами и даже пальцами на передних лапах. Причем Антона они не трогали, а просто сопровождали. Наверное, можно было остановиться, раз никто не проявлял неприязни, но Антон остановиться не мог и бежал, бежал, пока с шумом и воплем не провалился под землю.

— Ты меня не кусай, — сказал Фрэнсис, разглядывая свалившегося во сне с кресел Антона. — Я тебе еще пригожусь.

— Да хватит тебе… Мне сон страшный приснился, — Антон встал и машинально хотел взглянуть на часы. Привычка, от которой за столько времени при полном отсутствии часов давно следовало бы избавиться, периодически возвращалась.

— Я все равно как раз будить тебя хотела, — сообщила Лариса.

Рассвело, костерок погас, выпуская последние струйки дыма. Кирила Кирилыч щурился на солнышко и лепетал нечто неразборчивое.

— Как вы меня задолбали, говорит, — перевела Лариса и улыбнулась. — Ну, что, убийца чудовищ. Волки, похоже, и в самом деле ушли.

— Наелись, наверное, вот и ушли, — предположил Антон.

— Да нет, думаю, это ты их так напугал. И вожака такого матерого завалил. Решили не связываться.

— А ведь люди бы так просто не ушли, — заметил Фрэнсис, вертя в руках разбитый ИЖ.

— На то они и люди, — сказал Антон. — Брось ты каку, с ним все равно уже ничего не сделать.

— Уберу в рюкзак, — покачал головой негр. — Мало ли, все же лишний ствол. А ложе и починить можно.

— Не лень — таскай, — махнул рукой Антон.

Дальнейший их путь проходил без происшествий, а его венцом стал ржавый указатель с почти нечитаемой надписью, гласившей, что до Мокрушино три километра. Указатель они увидели сразу, как только выбрались из лесу на дорогу.

Отряхивая со штанов репьи и колючки, Фрэнсис спросил:

— Теперь куда?

— Я уже говорила: в Мокрушино не пойдем. Нечего там делать, лишние неприятности нам ни к чему. Будем искать аэродром, а уж потом, если возникнет необходимость, можно и Мокрушино навестить.

— Веди нас, Сусанин-герой, — проворчал Антон.

— Давайте пока по дороге, вон туда, — показала Лариса в противоположную от Мокрушино сторону. — Там должен быть поворот на проселок.

Еще до поворота они обнаружили совершенно раскулаченный «КамАЗ», который уныло торчал на обочине. С машины сняли практически все, что можно: осталась рама, тяжелый двигатель, который утащить нелегко, обода колес и еще какие-то ржавые железяки, рачительным мародерам не понадобившиеся.

— Качественно растащили, — отметила Лариса, и Кирила Кирилыч что-то радостно завопил, видать, соглашался с мамашей. — И ведь недавно, наверное, если не в этом году уже… Отец, помню, когда начинал служить в Германии, в группе советских войск, так они во время учений машину поломавшуюся на трассе оставили. Вернулись через три дня, думали, там уже половины нету, а немцы даже бензин и тот не слили.

— Это когда было… А сейчас те же немцы, поди, друг друга точно так же жрут, — резонно сказал Антон.

Поворот на проселок они обнаружили с трудом, настолько он зарос. Дорога выделялась среди леса только тем, что деревья были поменьше и сидели пореже. Колея уже почти не просматривалась.

— Вот сюда и пойдем, — сказала Лариса.

Но тут из орешника вышел пожилой мужик довольно приветливого вида, в цветастой выгоревшей рубахе, с травинкой в зубах. В руках — туесок.

— Стойте-ка, ребятки, — сказал мужик. — Кажись, уже пришли вы.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Любая видимость, какую бы мы ни придали делу, не может быть, в конечном счете, выгоднее истины. Она — единственное, что есть прочного. Мы большей частью находимся не там, где мы есть, но в ложном положении. Таково несовершенство нашей природы, что мы выдумываем положение и ставим себя в него и оказываемся, таким образом, в двух положениях сразу, так что выпутаться из них трудно вдвойне.

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

Перечить приветливому мужику не стали и правильно сделали, потому что вокруг таких мужиков оказалось еще четверо. Доселе незаметные, они по одному появились из кустов, причем бесшумно, умеючи. Правда, вооружены они были абы как: лук, побольше и посолиднее, чем у Фрэнсиса, и с явно коваными наконечниками стрел; рогатина с окованными железом концами; топор и всего одно ружье, тщедушная и дряхлая с виду одностволка. Но почему-то ссориться с этими людьми не хотелось.

Сдав оружие, приятели двинулись под конвоем мужиков куда-то, где с ними «должны были поговорить».

— Вы не бойтесь, — успокоил приветливый, назвавшийся Шурой, который нес мешок с их ружьями. — У нас по-человечески весь подход. Обижать попусту не станем, но если что за вами не так — уж не обессудьте.

— А что за нами может быть не так? — уточнил на всякий случай Антон.

— Да всякое. Вот придем, поговорят с вами, все станет ясно, — сказал мужик и повторил: — Ну, а если что за вами не так — уж не обессудьте.

— Вы из Мокрушино, да?

— Нет, не из Мокрушино, — сказал Шура, но объяснить, откуда, не потрудился.

— А ребятенок чей? — поинтересовался тот, что с рогатиной, самый молодой в компании.

— Мой, — коротко буркнула Лариса.

— Это понятно, но при ребенке отец должен быть. Неужто негров ребенок?

— Не, — с видом знатока сказал тот, что с ружьем. — Негров черный был бы, а этот обнакновенный.

Фрэнсис сердито зыркнул глазами на беседующих, но промолчал. Те, однако, заметили.

— А ты не зыркай, — обиженно велел мужик с рогатиной. — Еще надо проверить, откуда ты здесь такой взялся. Может, из Америки, а у нас с ними, небось, война.

— Верно. Чтобы вся эта пакость без Америки обошлась, такого быть не может, — поддержал товарища тот, что с топором. — А этого, небось, на парашюте скинули.

— Хрен там Америка. Говорю я вам, что это китайцы, — покачал головой Шура, видимо, продолжая давний и бесперспективный спор. — Китайцы давно зубы на Сибирь точат. Вот увидите, скоро явятся.

Так, за разговорами о геополитике, они добрались до хутора. Или не хутора. Черт знает, как это можно было назвать: сложенные из бревен стены, корявые, но мощные башенки по углам, ворота, обитые железом, подозрительно напоминающим ободранные с камазовской кабины листы. Вокруг — следы от фундаментов, уже зарастающие травой. На одной из башенок маялся худой чернявый человек в ватнике. Антону это все напомнило форт — такой, как строили в свое время римляне в Британии.

— Открывай, Абраша! — крикнул ему Шура.

Чернявый тут же исчез, видимо, спустился с башенки. Брякнул засов, что-то заскрежетало, и половинка ворот открылась.

Внутри оказался двор с несколькими постройками. Наверное, ненужные хаты разобрали в целях компактности и обнесли оставшиеся получившимися в итоге бревнами. «Разумно», — подумал Антон.

— Абраша у нас всамделишный евреец, даже в Израиле жил! — пояснил зачем-то Шура, явно гордясь таким экзотическим соседом.

— А как сюда попал? — спросил для порядка Антон.

— Пришел в прошлую осень. Он не разговаривает, немой, только пишет и то немного. Зато скотину понимает, ветеринаром вроде раньше был.

Во дворе возились с тряпочными куклами и деревянными ружьями детишки, бродил кабанчик — неужто дикого приручили? Благообразного вида старичок нес куда-то свежевыструганное корыто. Все, включая кабанчика, с интересом поглядывали на вновь прибывших, особенно на Фрэнсиса. Из-за приоткрытой двери сарайчика, у которого стояла телега, кто-то мычал.

Да уж, жилось тут не в пример Хрюкино. Там народ тоже был знающий, деловой и мастеровитый, однако даже забора построить не додумались. За что и поплатились, хотя, конечно, неизвестно, насколько им помог бы забор.

А командовала фортом-деревенькой, опять же в отличие от Хрюкино, баба.

Именно баба, иного слова тут и не подобрать. Здоровенная, словно танк, но не заплывшая жиром, как городские толстухи, а именно здоровенная. Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет. На вид лет пятидесяти, может, чуть меньше, с щекастым пунцовым лицом, носиком-пуговкой, прищуренными карими глазами, одетая в меховую безрукавку и длинную черную юбку из грубой ткани.

Она стояла на низеньком крыльце условно центральной хаты форта и смотрела на подходящую к ней процессию.

— Вот, — доложил Шура, — на дороге взяли. С ружьями, пистолет еще и лук.

— Здравствуйте, — сказал Антон.

Женщина молча рассматривала их, словно племенную скотину на выставке.

— Мы не собирались причинить вам никакого вреда, — продолжил Антон попытку наладить общение. — Мы вообще не знали, что у вас здесь деревня…

— Ты откуда? — спросила женщина у Фрэнсиса, не обращая внимания на то, что говорит Антон. Голос у нее оказался под стать комплекции: густой бас.

— Из Камеруна, — с достоинством ответил негр.

— Из Африки, что ль?

— Из Африки, — согласился с такой формулировкой Фрэнсис.

— Врет он! Из Америки, небось! — встрял было мужик с топором, но женщина отмахнулась от него и спросила:

— Чего здесь забыл?

— Я здесь играл в футбол. За новосибирскую «Сибирь». Подписал контракт и прилетел из Парижа.

— А говорил, из Африки! Брешет он! — снова встрял мужик с топором.

— Я родился в Африке, а потом жил в Париже. Тоже играл в футбол.

— Был такой, вспомни, Коля, — вступился Шура. — Мы ж вместе с тобой игру смотрели. Он еще гол забил прямо в девятку. Кажись, с «Динамо» играли.

— Ясно. Ребенок чей? — карие глаза уставились на Ларису.

— Мой. Отец — не знаю где, я еще до катастрофы забеременела, — честно сказала Лариса.

— У нас Клавка тоже так, мы боялись, что урод родится, а девка здоровенькая родилась, Марьей назвали, — неожиданно поведала женщина и улыбнулась: — Идите в дом, у меня как раз уха поспевает.

Антон с наслаждением хлебал из глиняной миски уху, приправленную ароматными травами, с крупой и картошкой, и обсасывал мясо с ребрышек крупного окуня. Остальные занимались тем же, кроме Кирилы Кирилыча, который деловито ползал по чисто выскобленному полу.

— Сели мы тогда с мужиками и стали рассуждать, чего теперь делать, — продолжала обстоятельный рассказ о прошлом форта Ирина Ивановна — именно так звали женщину. — Помощи особой и раньше-то не было, в прежние то есть времена, а тут и вовсе нечего ждать. Шурка Филиппов и предложил: ненужные хаты разобрать, сделать забор, потому мало ли кто припрется. Ненужных-то хат много вышло — кто помер, две сгорели почти, а иные давно уже пустые стояли, народ побросал да в город подался…

Сама Ирина Ивановна была человеком наиполезнейшим — фельдшером. Но не только поэтому именно она стала негласным лидером здешней общины. Рано потеряв мужа, вторично замуж она выходить не стала, подняла троих детей — двое на момент известных событий находились в Новосибирске, одна в Питере. Хозяйство у нее было одним из лучших в деревне. Габариты и бескомпромиссный характер помогали Ирине Ивановне решать вопросы там, где не мог этого сделать даже участковый Малина — кстати, тот самый мужик с топором, который подозревал во всех бедах Америку, а во Фрэнсисе — американского парашютиста.

— Получилась у нас крепость. Оружия, жаль, мало — погнило все, поржавело, мало что удалось починить. Да и охотников у нас тут как-то испокон веку немного было… Зато кузня есть, Леонидыч нацелился сам ружье смастерить — пищалью называет.

— А порох он где берет? — удивился Фрэнсис. Им, кабы не старые запасы Кирилы Кирилыча, пришлось бы без пороха тяжело.

— Порох? Сам делает. У нас тут старый сельхозсклад неподалеку, он там какие-то минеральные удобрения находит и из них добывает.

Антон вспомнил, что когда-то читал в интернете рецепты приготовления пороха. Кажется, селитра и сера — они как раз и есть в удобрениях, — плюс древесный уголь, который добыть совсем уж ничего не стоит. А ведь не вспомнил бы, не догадался бы! Хотя удобрений у них в любом случае не было.

Жила деревня охотой, собирательством и возделыванием того, что выжило на огородах за все эти годы. Какие-то старые семена, лежавшие засохшими в пакетиках и банках, как ни странно, взошли. Дикого поросенка Фунтика действительно приручили, поймав в лесу, и теперь пытались изловить ему подругу, чтобы те начали плодиться и размножаться согласно библейским заветам. А в сарае мычал олень, причем их в деревне имелось несколько. В окрестностях как раз затеяли оленью ферму, а после катастрофы олени разбежались и прижились. Да и чего не прижиться — северный олень есть северный олень, он, считай, здесь как у себя дома…

— Вот так и живем, — заключила Ирина Ивановна. — Мясо жареное будете кушать?

— Нет, спасибо, — поблагодарил Антон. — Я ухой наелся во как!

— Я тоже, — сказал Фрэнсис.

— Ну, я вам с собой дам. Вы куда идете-то, если не секрет?

Друзья переглянулись, потом уставились на Ларису.

— Нам нужен аэродром, — сказала Лариса.

— Военный, что ли? Секретный который? — запросто уточнила Ирина Ивановна.

— Да.

— А что там делать? Там нет никого. Наши ходили, ничего полезного не нашли… Думали, оружие какое, припасы, а там самолеты ржавые. А что и нашли, тащить поленились, далеко оно, да и заболочено там, трудно добираться.

— Нужно нам, — не стала разъяснять Лариса.

— Да идите, идите. Не мое дело, — махнула рукой Ирина Ивановна. — Могу провожатого дать, а то в болото влезете да потопнете… Еще и ребенка за собой тащите. Может, оставите?

— Нет! — Лариса даже отшатнулась.

— Господь с тобой, — сказала Ирина Ивановна, — отбираю я его, что ли. Я к тому, что если туда пойдете да назад вернетесь, чего его волочить? Пускай пока здесь побудет. Вон Клавка покормит, у нее сиськи здоровые, на двоих хватит.

— Ирина Ивановна, можно вас спросить? Зачем вы нам помогаете? — не удержался Антон. — Вот провожатого даете, Кирку предлагаете оставить… Какой вам прок?

— Да никакого проку. А что ж тут такого-то? — удивилась Ирина Ивановна. — Русские же люди, хотя… э-э… — Она покосилась на Фрэнсиса. Тот засмеялся. — Вот, я ж и говорю, — обрадовалась Ирина Ивановна, — русские все люди, помогать надо. Кто ж другой разве поможет?

— На вас хоть раз нападали? — прямо уточнил Антон.

— Да нет… Медведь ходил, это было…

— Нет, я про людей. А что в Мокрушино?

— С Мокрушино мы не ссоримся, но и не сказать, чтобы дружим, — покачала головой Ирина Ивановна и нахмурилась. — Там народу-то всего ничего осталось, а пришлые, что там оказались, порядки наводить свои стали… Да еще и спиртзавод рядом.

— А что за спиртзавод? — заинтересовался Фрэнсис.

Ирина Ивановна поморщилась:

— Построили тут какие-то, как раз в шестнадцатом открыли… Короче, нехорошо все кончилось, зарезали даже кого-то, а несколько человек к нам пришло. Мокрушинские теперь сами по себе живут, мы — сами по себе. К нам не лезут, и ладно. Так, общаемся иногда по мере нужды.

— То есть вы ничего до сих пор не знаете, — заключил Антон.

— Нет. А что я должна знать?

И Антон рассказал.

Мрачная история почему-то совсем не удивила Ирину Ивановну.

— Город есть город, — сказала она. — Там всё не как у людей. Говорила я своим: не уезжайте. Где-то они теперь… А у тебя, — Ирина Ивановна посмотрела на камерунца, — и подавно…

— А в Мокрушино ничего такого нет? — на всякий случай спросил Фрэнсис. — Не слыхали?

— Да нет, что вы. Сволочи они, конечно, но до такого не опустятся.

— Вы бы поаккуратнее всё ж, — посоветовал Антон. — Охрану выставляйте. Мокрушино Мокрушиным, но про Новую Сибирь забывать не стоит. Хоть она и далеко.

— Да я понимаю. К тому же у них, наверное, зимой много народу перемерло. Морозы какие стояли…

«А ведь верно, — подумал Антон. — Это же город. Примитивную буржуйку смастерить, и то далеко не каждый сумеет, даже если найдет материалы. А если смастерит, то от угарного газа помрет, не умея сделать правильно вытяжку… Покойный анестезиолог Гринько эту проблему не упоминал, да ему и не до нее было, если честно».

— Будем надеяться, что пока им не до нас. А Леонидыч свою пищаль на поток поставит.

«Отобьетесь вы с пищалью, если они с автоматами придут, — подумал Антон. — Но что делать-то? Может, и в самом деле Новой Сибири не до них. Кстати…»

— Кстати, — сказал Антон, — у меня там ружье сломанное в рюкзаке.

— У меня, — уточнил с ехидцей Фрэнсис. — Ты его бросить хотел.

— У него ружье сломанное, — поправился Антон. — Ложе расколото, курок один навернулся… Ваш Леонидыч не посмотрит, что с ним можно сделать?

— Посмотрит, отчего не посмотреть… А вы не ходили бы лучше на этот аэродром. Мертвый он, страшный. Мужики наши оттуда драпали через болото без оглядки и без всякой добычи. Я же их знаю: хоть болт или кусок жести, да сперли бы, кабы спокойно там было. «КамАЗ» небось видели на дороге — ободрали, как липку.

— Не понял, — Фрэнсис наклонил голову набок, — там кто-то есть?

— А вы с ними поговорите, сами и расскажут, если захотят. А если нет — тогда уж я с их слов.

На аэродром ходили, как выяснилось, уже известный им, но молчавший ранее владелец древнего одноствольного ружьеца Киря, совсем молодой парень Ярослав и уже известный Абраша. Волею случая они как раз сидели в приземистом большом доме, служившем чем-то вроде места для общих собраний, и слушали рассказы Кири о разных чудесных происшествиях.

Ирина Ивановна сделала прервавшемуся было Кире знак продолжать. Антон и камерунец тихонько сели на лавку — Лариса осталась возиться с сыном — и прислушались.

— Так вот, дело было в Барнауле, — таинственным голосом рассказывал Киря, скручивая «козью ножку» с самосадом. — Кажись, в конце шестидесятых. Я тогда только-только родился, сам-то не видал. Вот. Работала эта баба продавцом каким-то и в Бога совсем не верила. А однажды тяжко заболела — нашли у нее врачи рак в кишках. Ну, положили на операцию, баба и видит: вознеслась она над своим телом, а потом смотрит — его в морг повезли.

— Не понял, дядь Киря, — сказал Ярослав. — Это как она видит?

— Душа это ее! — сердито ответил Киря. — Ты слушай, там понятно все будет. Вот, отвезли ее в морг, живот кое-как зашили нитками… Смотрит она, а сыну уже свидетельство о смерти выдают. И так ей сына стало жалко! А тут работник морга идет, смотрит — чего-то у покойницы ноги больно розовые. Потрогал — а они еще и теплые! Звонит врачам: тут у вас мертвец ожил! Врачи смеяться: нажрался, поди? Да нет, говорит, правда — баба живая тут валяется! Пришли врачи, глядят — верно… А потом она сказала, что оказалась в незнакомом месте на зеленой аллее, а перед ней — ворота, и светятся. А к бабе красивая женщина идет, и с ней ангел. Подходят они к бабе, женщина и спрашивает: «Господи, куда ее?» И тут раздался глас Божий: «Ее спустить обратно. Она не в срок умерла». Ну и вернулась. Трое суток была мертвая! А потом проверили — у нее даже и рака никакого не осталось. Ни следа.

Многозначительно помолчав, Киря добавил со значением:

— А коммунисты эту историю запретили рассказывать. Они ж против Бога были, вот и скрыли, чтобы народ не засомневался.

— Знаю я эту историю, — громко сказал Антон. — Читал в какой-то желтой газетке. Потом еще письмо врача было, который операцию делал. С опровержением: там даже рака никакого не было, и никто не умирал. А баба эта твоя шарлатанка была и всю историю выдумала, чтобы с дураков деньги собирать якобы за исцеление.

Киря уставился на Антона, словно на таракана.

— Вот, Киря, люди к аэродрому собираются, ты им расскажи, что да как, — безапелляционным тоном произнесла Ирина Ивановна. — И ты, Ярик, помоги. Это Антон, это — Фрэнсис.

— Чего ж не рассказать, — тут же переменился в лице Киря, расплывшись в щербатой улыбке. — Расскажем.

— Всё, тогда я пошла.

Ирина Ивановна обвела строгим взором всю компанию и вышла из избы. Киря пощелкал самодельным кресалом и заметил:

— Про эту бабу дохлую у меня самого сомнения… Хотя история интересная, скажи?

По понятным причинам Абраша в собеседники не годился и тут же куда-то свалил, зато Киря тут же выставил на стол двухлитровую банку настойки малины на самогоне и заметил:

— Для хорошего разговора бензин нужон.

Ярослав принес граненые стаканы, нехитрую закуску: лук, мелкие зеленые яблоки, вяленую рыбу.

— Хлебушка бы, — пожаловался Киря, — без хлебушка даже стакан не всегда идет, рука занюхать тянется… Собрали чуток зерна, посеяли, но пока все в землю, ничего на стол. Может, в будущем году напечем малость.

— Так вы на секретный аэродром хотите, — уточнил Ярослав, аккуратно разливая по стаканам самогон. Видимо, пресловутая секретность для местных была секретом Полишинеля. Лариса, правда, что-то такое говорила, что не шибко он и секретный.

— Есть у нас там дело одно, — солидно сказал Антон.

— Вы пьете? — спросил Ярослав у Фрэнсиса, замешкавшись над его стаканом. Полагал, наверное, что африканцу самогонка — яд.

— Пью, пью, — белозубо ухмыльнулся негр. — Лей до рисочки.

— Если вам на аэродром надо, — сказал Ярослав, недрогнувшей рукой наливая до рисочки, — то я вас могу отвести. Тем более Ирина Ивановна велела. Но не надо бы вам туда ходить. Дурное место.

— Вот и расскажите, что там дурного, чтоб мы знали.

— Ну, для начала со знакомством, — Киря поднял свой стакан.

История похода мужиков на секретный аэродром началась с идеи того же Кири пошарить, не валяется ли у военных чего полезного. Судя по скелету «КамАЗа», в категорию «полезное» у местных зачислялось почти все, но машина все-таки была рядом, а тащить кучу барахла за тридевять земель по пересеченной местности — дело совсем другое. Поэтому экспедиция была невелика числом и проводилась с разведывательными целями.

Первым препятствием на их пути стало болото. Раньше никакого болота там не было, и оставалось только гадать, что произошло. Тридцать лет — кстати, здесь тоже насчитали примерно такой срок таинственного сна, — всякое могло случиться.

Болото решили не обходить, а форсировать. Перемазались тиной и грязью, Абраша едва не утоп, но в результате перебрались и даже наметили вешками тропу, дабы на обратном пути не возникло проблем. К внешнему ограждению аэродрома тоже вышли без проблем. А вот потом они начались.

Как только миновали покосившийся КПП, открытые ворота и вошли на бетонку, у всех троих появилось ощущение, что за ними наблюдают. «Скрадывают», — как образно высказался Киря, имевший охотничий опыт. Вначале решили, что зверь какой-то, почему бы зверю на аэродроме не бродить. Из оружия у них имелись одностволка Кири и «еще один пугач», так что испугаться мужики не испугались, хоть и неприятно было.

На полосе стояли несколько небольших самолетов и два вертолета, все гражданские, без вооружения. С виду ржавые и никчемные. С них можно было разве что снять часть обшивки или стёкла, плюс разную мелочь изнутри, если не сгнила.

В первом из больших ангаров тоже стоял полуразобранный самолет, а у стен были сложены «какие-то армейские ящики». Во время осмотра ангара на улице что-то звучно грохнулось, мужики выскочили, но увидеть никого не увидели. Покричали для острастки, мол, с добром пришли: вдруг кто-то из аэродромной обслуги до сих пор здесь остался? Никто не вышел.

— А потом гляжу: у другого ангара черепок лежит, — рассказывал, поежившись, Киря. — Человеческий, свеженький такой… И кости, кажись, берцовые. Сложены еще этак кучечкой, чтоб видно было, что не само упало, а специально положили, с намеком.

К чести мужиков, костей они не испугались, только насторожились еще больше. Пошли осматривать диспетчерскую башенку, а когда поднялись наверх, кто-то запер снаружи дверь. Точнее, не запер, а привалил тяжелым железобетонным блоком, валявшимся рядом с башенкой. Еле-еле втроем сдвинули, выбрались — опять никого. А потом кто-то принялся хохотать, да так жутко, что мужики решили с аэродрома бежать, прихватив лишь найденную в диспетчерской аптечку.

— И хохочет, падла, так страшно, с переливами, с подвыванием… Словно и не смеется, а истерика у него, во, — подняв палец, сказал Киря. — Или как не человек вовсе.

— А может, все-таки человек? Может, все-таки кто-то из обслуги выжил, а вас пугал? Мало ли откуда у них череп с костями…

— Погоди, — махнул рукой с уже давно погасшим окурком «козьей ножки» Киря.

Когда мужики миновали КПП и уже почти добрались до внешней ограды, Абраша оглянулся, ухватил Кирю с Яриком за рукава и принялся нещадно трясти. Обернувшись, те увидели у КПП силуэт.

— Там туман как раз опустился, дело к вечеру, — пояснил Ярик. — Видно, что стоит, а кто — не видно. Так, контуры одни…

— Эти контуры нас окончательно и добили, — сказал Киря. — Ростом за два метра, плечищи — во такенные, а сам словно в шубе. И башка тоже как кочан, нечеловеческая.

— Я решил, что снежный человек, — сказал Ярик.

— Ага. Ети, — подтвердил Киря. — Раньше писали, помню, что в Кемерове цельную охоту на него объявили. Еще боксер был такой, Валуев, экспедицию собирал. Ети не нашел, зато след его нашел. Во такенный!

Киря развел руки, из чего следовало, что след размером с корыто.

— Я подумал, что они могли расплодиться, пока люди спали, а Кемерово-то здесь не так и далеко, — сказал Ярик.

— Надо, короче, замыть, — снова поежившись, Киря толкнул Ярика локтем, и тот как молодой принялся снова наливать малиновку.

Антон задумчиво очищал вяленую рыбину. Историю про йети в Кузбассе он помнил хорошо, над ней много шутили, даже ролик какой-то по интернету болтался. Шутки шутками, а если и вправду йети? И знакомые пару раз на Алтае кого-то видели, хоть и не успели на камеру снять… Антон покосился на камерунца — тот тоже явно не обрадовался услышанному. Подозревать мужиков во лжи не было смысла: на аэродроме могло найтись много полезного, и придумывать глупую отмазку чисто из-за лени они бы не стали.

— Давайте народу побольше соберем и вместе сходим, — внес предложение Фрэнсис, когда Ярик налил «по рисочку». — Если там что-то нечисто, общими силами разберемся.

Киря выпил, захрустел луком.

— Видишь ли, друг африканский, — сказал он, проглотив закуску, — нам этот аэродром пока без надобности. Без него проживем. Железа хватает, чего-то такого, без чего мы прям жить никак не можем, там нету. Осень на носу, а там зима, работы много, дела всякого. Это как Мокрушино. Мы их не трогаем, они — нас, торгуем помаленьку и ладно. А ети этот к нам вообще не лезет. Возникнет нужда — соберемся да пойдем. Потому и вам бы я советовал туда носа не совать. Живите у нас, места хватит, люди вы вроде приличные, раз Ивановна вас так приветила…

— Мы подумаем, — кивнул Антон.

Он и в самом деле начал серьезно задумываться над таким вариантом. Остаться здесь, в приветливой деревеньке-форте с разумной и рассудительной хозяйкой. Поселиться в свободном домике, жениться, наконец… Не на Ларисе, чего уж, с этой мыслью давно свыкся, так здесь девок хватает, вон как таращились, когда их привели… Зачем им аэродром, дирижабль, неведомая Абхазия? А теперь еще и снежный человек образовался. Ну, оторвет он им головы, чтобы других незваных гостей пугать.

— Спасибо, братцы, — сказал Антон, поднимаясь.

— Стоп, стоп! — запротестовал Киря. — А по третьей? Не на поминках же!

Пришлось выпить по третьей, которая неожиданно сильно ударила в голову на фоне первых двух. Поддерживая друг друга, Антон и Фрэнсис покинули «конференц-зал», услышав на прощание критическое замечание Кири:

— Не, городские всё же насчет выпить — не очень…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

У дикарей каждая семья имеет кров, не хуже чем у других, удовлетворяющий простейшим потребностям. У птиц есть гнезда, у лисиц — норы, у дикарей — вигвамы, а современное цивилизованное общество, скажу не преувеличивая, обеспечивает кровом не более половины семей.

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

Проснувшись в мягкой постели, Антон долго не мог понять, где он находится. Беленый потолок, яркое солнце светит в окно, рядом, на тумбочке, банка с чем-то мутно-красным… Ох… В голове всплыли Киря, малиновая настойка, «не на поминках же»… Боги, а как трубы-то горят! Антон потянулся к банке и принюхался. Кажется, квас… Сделал несколько глотков, перевел дух и одним махом допил оставшееся. Ягодный квас, холодненький!

Жить стало легче, жить стало веселей. Антон сел и огляделся — на соседней кровати похрапывал Фрэнсис, свесив одну руку до пола. Видимо, здесь что-то вроде комнаты для гостей, а Ларису, ясное дело, положили в другом месте. Чего ее с ребенком к пьяным совать, перегаром дышать.

В дверь постучали.

— Входите! — крикнул Антон.

Это оказалась Ирина Ивановна. Она посмотрела на продолжавшего похрюкивать камерунца и покачала головой:

— Кирину настойку пили… Там же градусов девяносто.

— А по вкусу не скажешь…

— В том и штука. У Кири рецепт свой, хитрый. Зато теперь вот маетесь. Так что с аэродромом решили-то? А то вчера толком ничего не сказали. Не смогли.

— Мы на трезвую голову посоветуемся и решим. Спасибо за квас, очень вкусный!

— На здоровье… Ладно, пойду я, там мокрушинские пришли с переговорами. Специально зашла вас проведать, чтобы малость помариновались, обождали. Не бежать же к ним, спотыкаясь. Еще возомнят о себе…

— А вы сильный политик, Ирина Ивановна! — с уважением сказал Антон. — Вам бы в Госдуму… Хотя ее нет и уже теперь неясно, будет ли.

Будить Фрэнсиса он не стал. Умылся над приготовленным тазиком, поправил повязку на ребрах — надо бы Ирине Ивановне показать, все-таки фельдшер, — оделся. Вышел на крылечко, увидел Шуру, который нес куда-то большую корзину грибов. Под ноги ему бросился веселый поросенок Фунтик, едва не сбив.

— Утречко! — воскликнул приветливый Шура, заметив гостя. — Вот, на жаренку насобирал. В этом году пуще прошлого грибов-то. А там мокрушинские пришли.

— Зачем? — поинтересовался Антон.

— Не знаю, — слегка помрачнел Шура. — Обычно они выменять чего ходят, но сегодня что-то многовато пришло, и морды шибко серьезные. Уголовники, одно слово.

— Уголовники?

— Так в Мокрушино бывшее зэчьё нынче заправляет. С колонии-поселения. Матрос, Шкода, Золотой…

«Вот тебе раз, — подумал Антон. — А ведь Ирина Ивановна ничего такого им не говорила… Не сочла нужным?»

«Нехорошо все кончилось, зарезали даже кого-то, а несколько человек к нам пришло. Мокрушинские теперь сами по себе живут, мы — сами по себе. К нам не лезут, и ладно».

Добрые соседушки, ничего не скажешь.

— А вы, я слыхал, на аэродром собрались? — продолжал Шура, отгоняя ногой привязавшегося поросенка. — Не боитесь?

— Не решили еще.

— Вы смотрите, хорошо подумайте, а то…

Что «то», Шура договорить не успел, потому что дверь штабной избы с грохотом отворилась, и из нее порывисто вышел крупный мужчина в камуфляже. За ним появились еще четверо таких же, следом — Ирина Ивановна с возмущенным видом.

— Ты, Матрос, думай, прежде чем к нам с такими предъявами идти! — крикнула она, заканчивая, видимо, начатый внутри непростой разговор. — Думаешь, мы тебе скотина?

— Там посмотрим, скотина или не скотина, — ответил тот, что вышел первым.

Вокруг крыльца стали собираться местные, у одного Антон заметил топор, у другого — деревянную лопату. Не раздумывая, он тоже поспешил к месту событий.

— Что случилось-то, Ивановна? — крикнул благообразный старичок, которого Антон вчера видел несущим новенькое корыто. Почему-то он решил, что это и есть местный изобретатель и оружейник Леонидыч.

— Дань они с нас хотят собирать, Леонидыч! — ответила Ирина, подтвердив мысль Антона. — Они нам, видите ли, спокойствие станут обеспечивать, а мы им — платить. Продуктами, а еще на заводе отрабатывать. А главное — девками. Скучно им, девок у них мало.

Толпа наперебой зашумела.

— Чего?!

— На хер!

— В кулачок вам, а не девки!

— Друг друга долбите, как на зоне!

— Траву жрите! Защитнички!

Люди в камуфляже тревожно озирались, но испугавшимися не выглядели. В круг прибежал поросенок, сунулся к ногам Матроса, обутым в высокие, хорошо сохранившиеся берцы, попытался потереться.

Бах!

Поросенок упал на бок и задергался, на пыльную землю хлынула кровь. Матрос поднял стволом вверх потертый наган, какие до катастрофы оставались разве что у вневедомственной охраны, и хрипло выкрикнул:

— Кто еще будет орать, замочу, как свинью. Вас, может, и больше, но шестерых положить успею. Мы уходим, вы — отошли все подальше. Не хотите по-хорошему, пеняйте на себя.

Толпа расступилась, только поросенок продолжал визжать и биться в пыли, судорожно дергая копытцами. Пятерка двинулась к воротам, которые уже кто-то торопливо открывал, и вышло так, что на пути у них оказался именно Антон. Он сделал шаг в сторону, пропуская мокрушинских, но Матрос остановился и сказал, пристально глядя на Антона:

— Тебя не помню. Откуда пришел?

Антон молчал, стараясь не отвести взгляд. Глаза Матроса пугали: бледно-голубые, пустые, безжалостные:

— К нам не хочешь? Нам такие бойцы нужны.

— Не хочу, — сказал Антон как можно тверже.

— Смотри сам, — пожал плечами Матрос и двинулся дальше.

Откровенно рассматривая Антона, мимо прошли остальные. Оружия он ни у кого не заметил, но и нагана у Матроса не видел, пока тот не выхватил его из кармана.

Ворота за мокрушинскими уже закрыли, но местные не расходились, негромко переговариваясь. Ирина Ивановна тоже стояла на крылечке, глядя вслед убравшимся уголовникам.

Антон поднялся к ней и тихо спросил:

— Что же вы мне вчера про все это ни слова не сказали?

— Да они раньше с таким и не совались. Спирт на продукты поменять, вещи какие-то приносили, кузнечным промыслом интересовались — не пособим ли… А теперь, видать, изменилось что-то.

— Неужели вы не подозревали, что этим кончится? Уголовники же. Мне Шура все рассказал, — с укором произнес Антон.

Ко все еще бьющемуся Фунтику подошел Леонидыч и аккуратно дорезал его длинным ножом. Шура и бывший участковый подняли поросенка и унесли.

— Подозревала, — сказала Ирина Ивановна. — Но они ж тоже люди. И у них нормальные есть. Раньше Казбек за старшего был, тоже бандит, но с нами всегда по-честному поступал.

— Кавказец, что ли?

— Нет, русский. Откуда я знаю, где они клички свои собачьи берут… А недавно Казбека убили, старшим Матрос стал. И видишь, что творится.

— Они ведь вернутся, — сказал Антон. — Может, проще было согласиться?

— С ума ты сошел, парень. Мы нашими девками не торгуем, на заводе батрачить не собираемся. Сказку про заюшкину избушку знаешь? Как заяц лису погреться пустил?

— Знаю, — буркнул Антон. — Она потом зайца выгнала.

— Вот. Так и с нами будет. Надо держаться, норов показывать. У нас народу-то немало, мокрушинские на дуру не полезут, побоятся. Подождем, посмотрим…

— Ой, забыл совсем, надо же ружье вам отдать, — вспомнил Антон свое вчерашнее обещание.

— Так ты не мне, ты сразу Леонидычу и отнеси.

Фрэнсис все еще спал. Антон вынул из его рюкзака сломанный ИЖ, погладил спасшее его ружье:

— Может, еще послужишь.

Кузню Леонидыча найти оказалось непросто, она стояла на отшибе. Наверное, чтобы дымом и копотью соседей не травить. Старичок был тут как тут, сидел на завалинке и вертел в руках металлическую трубку.

— Добрый день, Леонидыч… не знаю, как вас звать, только по батюшке, — сказал Антон.

— Звать меня Федор, но ты зови просто Леонидыч, я привык, — ответил старичок. — Чего пришел-то?

— Да вот, — Антон протянул ружье. — Почините?

Леонидыч взял руины ИЖа, повертел в руках, открыл, заглянул в ствол.

— Попробую. Кто это его так?

— Я. От волка отбивался.

— Понятно, — не проявил удивления или уважения Леонидыч. — Тебе когда оно нужно?

— Как получится, но хотелось бы поскорее. Я не знаю точно, когда и куда мы от вас пойдем. Может, завтра уже.

— Завтра так завтра, — пожал плечами кузнец. — Тут работы не сказать чтобы много, с курком в основном хлопоты…

— Чем с вами рассчитаться? — спросил Антон.

Старичок удивленно поднял на него глаза:

— С чего это? Я тебе что, дом быта? Принес — починю, не смог бы починить — так и сказал бы… Рассчитаться он хочет… Карточка Сбербанка есть?

Антон не удержался от улыбки. Самое смешное, что карточка Сбербанка у него была. Как валялась в свое время в кармане, так и уцелела. Зачем-то он таскал за собой этот совершенно бесполезный кусочек пластика с фотографией медведя, стоящего в камчатской речке. Кажется, фамилия фотографа была Шпиленок, у него даже свой сайт в интернете имелся, а жил он на этой самой Камчатке и работал в заповеднике.

Старичок тоже коротко хехекнул и положил ружье рядом с собой на завалинку.

— Завтра зайди, а то и сам занесу. Знаю, где вы обосновались гостевать… А я, видишь, пищаль мастерю.

— Ирина Ивановна рассказывала, — кивнул Антон, с интересом глядя на грубую металлическую трубку. — И как вы порох изготовляете, тоже. Я бы не додумался.

— Поколение другое, — спокойно сказал старичок. — Отвыкли вы думать-то. Если в магазине чего нету, сами сроду не сделаете. Еще и крик подымете: «Как так? Почему нет в продаже? Как же нам дальше жить-то?»

— Теперь уже не поднимем.

— Теперь уже не подымете, да, — согласился старичок с некоторой ехидцей.

Имел право: кузнец, мастер, пороховщик, оружейник… Не клоун, поди. Тузенбахов не играл.

За поздним завтраком Антон, Фрэнсис и Лариса совещались о походе к аэродрому. Кирилу Кирилыча по малолетству в обсуждение не включили.

Фрэнсис был за то, чтобы разведать, что за тварь поселилась на аэродроме. В снежного человека он не слишком-то верил, полагая отчего-то, что тот живет исключительно в Северной Америке.

Антон, который еще вчера решительно выступил бы против похода, после утренних событий склонялся к попытке совершить разведку. Ситуация с мокрушинскими ему весьма не понравилась, и он опасался, что ее развитие воспоследует очень скоро. Антон рассказал друзьям о происшествии, и Лариса, которая поначалу терялась в сомнениях, тут же их отвергла.

— Стало быть, просим Ярика в проводники и идем. Завтра с утра, наверное, будет лучше всего, — сказал Фрэнсис, потирая руки. — Посмотрим, что там за йети.

В камерунце, кажется, взыграли охотничьи инстинкты.

— Послезавтра, — возразил Антон. — Я Леонидычу ружье в починку отдал, только завтра готово будет. Или давайте поступим так: пойдем я, Фрэнсис и Ярик. Я возьму твое ружье, Лара, а ты лучше дома посиди. Что мы, втроем не разведаем?

Лариса хитро прищурилась.

— Если бы вы шли йети ловить, я бы слова не сказала. Но вы, по-моему, забыли, зачем нам аэродром. И что вы там без меня поймете? Вы знаете, как что выглядит, где что может стоять?

— Верно, — сказал Фрэнсис. — Без тебя никак.

— А Кирилыча куда?

— Клавке доверю, — сказала Лариса. — Вот познакомлюсь с ней сегодня-завтра…

— Но если там в самом деле опасно, лучше сразу вернемся, — сказал Антон. — Уголовники хотя бы люди, в конце концов.

— Мы на людей уже насмотрелись. С волками вышло куда проще, если ты забыл, — сухо напомнил Антону камерунец. Тот не нашелся, что ответить.

В итоге договорились идти послезавтра с утра при условии, что старичок кузнец завтра обязательно починит ИЖ. Ярик попался тут же во дворе, играл с таким же пареньком в ножички. Нельзя сказать, что он чересчур обрадовался грядущей экспедиции, но и не особо напрягся.

— Идемте, — только и сказал Ярослав. — Если что, мы с дядь Кирей вас предупреждали.

Остаток этого дня и весь следующий друзья провели в праздности. Лариса отправилась к таким же молодым мамашам, которых с разнокалиберными мелкими детьми было в форте шестеро, включая пресловутую Клавку, родившую уже после пробуждения. Фрэнсис и Антон забрали у Леонидыча ИЖ с новым ложем и починенным курком, пару раз выстрелили в рощице за деревней, проверяя, как работает. Работало отлично, и Антон не поленился еще раз сходить к старичку — поблагодарить.

Вечером подходил Киря, звал пить настойку, но накануне раннего подъема на его искушения не поддались. Наоборот, легли пораньше, а разбудил их Ярик еще до рассвета. Он был одет в болотные сапоги, толстую брезентовую куртку, а на плече висела одностволка Кири.

— Вам бы тоже болотники одеть, — хмуро заметил он, — но у меня нету. У мужиков тоже мало у кого…

— Так пролезем, — Антон с сомнением посмотрел на свои «резинки», тоже достаточно высокие, но не идущие ни в какое сравнение с яриковыми.

— Может, и пролезете, — пожал плечами Ярослав.

Вышедшая вместе со всеми Лариса вызвала у него явное неодобрение, но говорить парень ничего не стал — люди взрослые, их дело. Хотят бабу с собой взять, пусть берут.

Спустившийся с вышки дежурный, зевая, выпустил их за стену. То, что дежурный зевал, Антону нисколько не понравилось, но зато на другой башенке теперь тоже сидел страж, и даже с ружьем.

Ярик повел их куда-то влево от ворот, через холмистую пустошь, постепенно сменяющуюся редколесьем. Шли по двое, благо местность пока позволяла: впереди Ярик с Антоном, сзади — Лариса с Фрэнсисом.

— Что про мокрушинских ничего не слыхать? — спросил Антон.

— Не слыхать.

— А сколько их там вообще? В смысле, народу в Мокрушино?

— Не знаю точно, сколько, — ответил Ярослав. — Кто их считал? Наши туда не ходят; если привезут чего для обмена, то прямо на шоссе меняют. Человек сто, наверное. Это если с теми, что на спиртзаводе.

— А бойцов сколько?

— Бойцов? — Ярослав хмыкнул. — Тридцатник, наверное.

— А эти, что к нам приходили — типа совета у них, что ли?

— Матрос вроде главный стал после того, как Казбека грохнули. А остальные — при нем трутся, вроде советников и помощников, да.

— А еще уголовники есть?

— Вот привязался ты, дядя, — несколько укоризненно произнес Ярик. — Считал я их тебе, что ли? Говорил же уже!

— Зря не считал, — сердито сказал Антон. — Когда через стену полезут, уже некогда считать будет.

— Да, я правда, не знаю. Сначала вроде было десять с лишним. Потом Казбека грохнули и явно же еще кого-то, кто его сторону держал. Про местных опять же не знаем, кто ушел, кто помер, кого зарезали… А если полезут, то огребут по самые не балуйся! — с юношеским апломбом заявил Ярик, поправляя на плече ремень своего довольно жалкого ружьеца.

— Оружие у них есть? — не отставал Антон. — Поросенка-то Матрос из нагана застрелил.

— Вроде есть какое-то, что с собой принесли. Ну и в Мокрушино, может быть, что-то подобрали, если уцелело у охотников. Слушай, дядь, ты что, военный, что ли? Расспрашиваешь и расспрашиваешь… Сколько бойцов, сколько оружия…

— Никакой я не военный, — махнул рукой Антон. — Срочную в связистах оттрубил, в основном за пультом сидел да стенгазеты рисовал. А работал клоуном и в театре артистом.

— Клоуном?

Ярик даже остановился и выпучил глаза, глядя с нескрываемой жалостью. Видимо, в его представлении клоун был чем-то вроде сумасшедшего. Какой нормальный человек пойдет в клоуны, в самом деле? Только прибабахнутый.

— Что удивляешься? Я в Новосибирске жил. Работа как работа, иногда прибыльная — если на корпоратив хороший пригласят…

Ага, пригласили на один хороший корпоратив. К господину Былинникову, депутату, ныне губернатору Новой Сибири. То-то повеселились, от души!

— А я в школе учился. Не закончил, — сказал Ярик.

Некоторое время они шли молча. Ярослав уверенно ориентировался по каким-то лишь ему известным приметам. Редколесье снова сменилось небольшой голой проплешиной, затем лес стал заметно гуще и темнее.

— А вон там, — Ярослав махнул рукой куда-то в сторону, — самолет упал.

— Мы тоже по пути один нашли, пассажирский.

— Не, тот вроде грузовой был. Или как оно — транспортный… Он сильно врезался, ничего почти не осталось. Мы с мужиками рылись-рылись — ничего полезного не нашли.

— У нас более-менее целый. Я потом на карте покажу, где он примерно лежит. Правда, далековато, но вдруг оно того стоит. Тем более с учетом вашего Леонидыча с его талантами изобретателя. Нас там волки едва не сожрали. Я одного убил, — не удержался Антон, прекрасно понимая, что рисуется сейчас перед пацаном. — Вожака стаи. В результате они нас выпустили.

— Из ружья убил? — уточнил Ярик довольно безразлично.

— Вот из этого, — похлопал Антон по ИЖу. — Он на меня кинулся, первый ствол не сработал, я его прикладом. А пока очухался, пристрелил из второго.

— Я так зимой нарвался. Только нож с собой был, двоих зарезал, остальные отвязались… — все так же безразлично сказал Ярослав. — Покусали сильно, Ирина Ивановна зашивала: нога, бок… Они возле деревни часто шляются, умные стали, собаки.

Антон почувствовал себя полным идиотом и умолк.

Болото выглядело совсем не так, как должно было выглядеть болото в представлении Антона. Кочковатое желтое поле с зеркальцами мутной воды. Над болотом столбами вились комары и мошка, и Антон в который раз порадовался, что есть накомарник, и запечалился, что нет ни «Тайги», ни даже ванилина.

— Вон первая вешка, — показал пальцем Ярослав. С краю болота торчал березовый стволик. — Старайтесь идти за мной след в след, иначе мало ли что… Прошлый раз Абрашу едва вытащили на обратной дороге. И шесты вырежьте, без шестов никак.

В осиннике вырезали шесты, а про «след в след» дополнительно предупреждать никого не потребовалось. Антон аккуратно шагал в ямки, оставленные болотниками Ярика и тут же наполнявшиеся противной жижей, за ним шла Лариса. Замыкал цепочку Фрэнсис.

Воздух пах гнилью и лягушками. Они, кстати, беспрерывно напоминали о себе, истерично вскрикивая то там, то сям, а то и обрушиваясь на путников нестройным хором.

Идти по болоту было сложно, ноги увязали все глубже, в сапоги то и дело заплескивалась вода. В тине кто-то копошился, и Антон старался не думать, что могло попасть в сапоги вместе с водой. Вторая вешка — такой же березовый стволик, — а затем и третья были пройдены успешно. На четвертой решили сделать небольшой привал.

— Тут уже недалеко, — сказал Ярослав. — Потом посуху еще немного, а там уже колючка пойдет, и рабица всякая. Типа граница, за которую ходить нельзя было. Даже таблички остались, но краска слезла.

— Раньше-то хорошо охраняли? — спросил Антон, тяжело дыша и повиснув на своем шесте.

— Да ни хрена. С аэродрома мужики к нам в деревню за самогонкой ходили и ездили, свинью один раз купили у Федор Леонидыча. А сюда тоже ходить можно было, но чего тут делать-то? А вот если какое начальство приезжало, тогда, конечно, лучше не соваться. Говорили тем более, что если часовой кого застрелит, то ему не только ничего не будет, а еще и отпуск, и медаль могут дать.

— Запросто, — согласился Антон. — У нас в части так грибника застрелили, и ничего. Отпуск, как ты и сказал. Медаль, правда, не дали.

— Слушай, — неожиданно сказал Фрэнсис Ларисе, — а вот, допустим, найдем мы на аэродроме все, что нужно. И дирижабль, и двигатель. И понадобится нам, к примеру, спирт. Как мы его туда доставим? Там же небось не литр и не два…

— Я не знала, что здесь болото, — устало покачала головой Лариса.

— Но сейчас-то мы об этом знаем.

— Тут и другая дорога есть, — вмешался Ярослав. — Я-то вас повел самой короткой, напрямик. А можно через Мокрушино, точнее, чуток мимо Мокрушина. Но, сами понимаете, сложновато оно.

— А где мы возьмем спирт, если там движок не водородный? — кстати припомнил Антон, чувствуя, что их предприятие становится все более несбыточным.

— Я надеюсь, что водородный, — все так же устало сказала Лариса. — А если нет, тогда будем думать. В деревне есть самогон. Можно очистить. А еще есть спиртзавод, который у мокрушинских.

— Ага, так они тебе и нальют. Цистерну.

— Ребята, давайте решать проблемы по мере поступления, а?

— Мы идем или стоим? — снова влез в разговор Ярослав. — Еще пять вешек.

— Ты ж говорил, что тут уже недалеко! — возмутился Антон. — А потом посуху немного!

— Мне недалеко, — сказал Ярослав, намекая на то, что им — дальше.

Антон побрел вслед за Яриком, стараясь все так же ступать след в след и проклиная себя за малодушие. Ну, уголовники. Люди как люди, пришли с какими-то требованиями, Ивановна их отшила. Откуда он взял, что Матрос и компания вернутся со своими предавать деревню позору и разорению? Заняться им больше нечем в своем Мокрушино, имея действующий спиртзавод? С тем же Кемерово можно торговать, если там более-менее все в порядке, спирт — это же условно конвертируемая валюта. Зачем им деревню грабить? На месте Матроса он сидел бы на жопе ровно, руководил да радовался. Кстати, интересно, почему у них спиртзавод рабочий? А, Ивановна вроде говорила, что его в шестнадцатом открыли. А «открыли» — это в России означало «запустили первую линию», а потом когда-нибудь пойдет в ход остальное производство. Техника при этом стоит, упакованная в ящики, в основном импортная, длительного хранения. Да и чему там портиться? Пластик, нержавейка, алюминий… Собрать все это, подключить и запустить ничего не стоит. Тем более если источник энергии — что-нибудь вроде солнечных батарей, которые с 2014 года стали вводить практически повсеместно.

А завод, судя по тому, что Матрос пытался нанять батраков, действует. Там спирт. А спирт — это горючее для двигателя дирижабля…

«Да о чем это я? — окрысился сам на себя Антон. — Во-первых, меня прежде запросто может сожрать снежный человек или какая-то другая криптозоологическая тварь, которая бесчинствует на руинах аэродрома. Если она вообще там одна, что вряд ли. Во-вторых, спирт уголовники просто так не отдадут, да и сложно не отдадут — не наниматься же к ним в головорезы, как звал Матрос».

И что делать?

Остановиться и призвать всех идти назад?

«Хрен с вами, — подумал Антон. — Идем».

Болото кончилось неожиданно, тем более что Антон смотрел исключительно под ноги. Гнилые ямки, куда он старательно ставил ногу в давно залившихся водою резиновых сапогах, сменились вначале липкой и скользкой грязью, а потом — твердой почвой с редкой низенькой травой.

— Вот тут еще раз отдохнем, — командирским тоном изрек Ярослав и показал пример, плюхнувшись на задницу.

Из кармана он достал кусок привычного всем вяленого мяса — нынешние консервы — и принялся жевать с завидным аппетитом.

«Эх, молодость, молодость», — подумал с высоты своего неполного тридцатника Антон. Есть он совсем не хотел, идти дальше не хотел еще больше. Это как перед посадкой в поздний поезд: сразу хочется спать, укрывшись теплым пледом, смотреть телевизор, сразу придумывается десяток поводов, по которым можно не ехать…

— Устал, как собака, — сообщил Фрэнсис, обрушиваясь на землю рядом с ним.

Лариса села по-турецки, протянула руку:

— Дайте попить…

Ярослав протянул фляжку.

— А к нам военные приходили, — неожиданно сказал Антон.

— То есть? — спросил Ярослав.

Антон вкратце рассказал про визит к ним офицеров с объекта.

— Вот бы их к нам, — мечтательно сказал Ярик. — Мы бы тут всех разнесли.

— Кого бы ты разнес? — неожиданно злобно спросил Фрэнсис, вроде бы тихонько дремавший, сложив руки на груди.

— Э-э… А что такое?

— Ответь на вопрос: кого бы ты разнес?

— Ну… Мокрушино…

— Чем? Ракетой? С ядерной боеголовкой? Тогда уж Кемерово. Станешь властелином края. Или Новосибирск.

— Не хочу я властелином края! — губы Ярослава дрожали от обиды. — Я хочу, чтобы нашим всем стало лучше!

— Вот и Гитлер хотел, чтобы ихним стало лучше, — сказал негр. — Напомнить, чем кончилось? А военные — они только и мечтают, как убить побольше народу, так?

— Да ничего я такого не говорил! — на глазах у парня выступили слезы.

— Пока не говорил. Но разнести кого-то уже хочешь. Ты что, не заметил, что уже год живешь в мире, который, как ты выразился, разнесли?

Ярослав до белых ногтей сжал свою одностволку. Все молчали, пауза затянулась.

— Извините… — пробормотал Ярик. Кажется, искренне. — Извините, дядя Фрэнсис. Извини, дядь Антон…

«Ишь, — отметил для себя Антон, — Фрэнсиса, значит, на „вы“, а меня на „ты“. Ладно, все же иностранец, парень к нему с уважением».

— Идемте, — вспомнив о своей роли проводника и в какой-то степени даже командира группы, сказал Ярик.

По сухой почве идти было не в пример быстрее, и до уныло обвисшей на столбах сетки-рабицы, обозначавшей первую границу аэродрома, они добрались с легкостью. Таблички, о которых говорил Ярослав, в самом деле еще висели, но прочесть на них что-нибудь не представлялось возможным — облезли.

— Теперь аккуратнее, — сказал Ярослав, вновь обретший офицерские нотки.

— Зачем? — осведомился Фрэнсис. — Если верить Кире, вас только на КПП начали пасти.

— Затем, — отрезал Ярослав. — Откуда я знаю, что тут с прошлого раза случилось?

Камерунец не нашелся с ответом, снял с плеча лук, наложил стрелу и пошел чуть сбоку, внимательно повертывая головою.

— С первой стрелы снимешь йети? — не удержался Антон.

Негр испепелил его взглядом и сплюнул с досады.

Вдали показался бетонный забор аэродрома и накренившаяся, как и говорил Киря, коробочка КПП.

— Вроде всё как и раньше, — пробормотал Ярик.

— А ты думал, йети тебе свой флаг вывесит? — опять съехидничал Антон.

— Достал ты, дядя, — вздохнул Ярик.

Бетонка аэродрома выглядела не в пример лучше заброшенных шоссе. Все же покрытие клали на славу, профессионально — ни деревца не проросло, только волдыри да трещины. Чуть дальше, в самом деле, на полосе стояли маленькие грязно-белые самолеты и пара вертолетов тоже явно не боевого вида. Большие ангары с металлическими крышами и железобетонными стенами выглядели внушительно, время на них почти не отразилось.

— Вон там череп лежал с костями, — указал Ярослав. — А вон башня диспетчерская.

— В башню нам не надо, а вот в ангаре, ты говорил, ящики, — сказал Фрэнсис.

— Ну, идемте.

Странно, но никакого «скрадывания», о котором говорил Киря, Антон не ощутил. Просто неприятное чувство заброшенного огромного комплекса, построенного людьми.

Двери ангара были открыты, внутри стоял еще один самолет. Полуразобранный, как и говорил Киря: капот двигателя открыт, пропеллера нет, одно крыло и то снято. У стен громоздились ящики.

— По-моему, не этот ангар, — наморщив лоб, сказала Лариса. — Но давайте посмотрим.

В ящиках оказались какие-то детали с маркировкой «Як».

— Не то, — заявила Лариса.

— А вот тут череп лежал, — повторил Ярослав, когда они подошли ко второму ангару. — Внутрь мы уже не ходили, только диспетчерскую обыскали.

— Сейчас черепа нет, — довольно глупо заметил Антон.

Фрэнсис осторожно подошел к ангару, посмотрел на запоры.

— Открыто, — сказал он.

— Надо бы кого-то оставить на страже, — наконец-то заволновался Ярослав.

— Ну так и оставайся, — сказала Лариса.

В ангаре номер два стояли только ящики и коробки. Самый большой ящик имел яркую маркировку Honda R&D America.

— Вот! — завопила Лариса, в буквальном смысле подскакивая на месте и тыча пальцем в ящик. — Вот оно! Это станция! Зарядная станция!

— Не ори, Лара, — велел Фрэнсис. — Сейчас не только йети, но и те сюда сбегутся.

— Не, ну это правда зарядная станция!

— Лар, — примирительно сказал Антон, — станция — это хорошо, но без дирижабля как-то бессмысленно.

— А дирижабль должен быть в третьем ангаре, — убежденно заявила Лариса, сверкая глазами.

Черт побери, там-то он и оказался. Более того, почти собранный. Гондола на колесах стояла посередине помещения, немного запылившаяся, но все равно какая-то… какая-то первозданная. Антон просто не нашел другого слова. Белоснежная, обтекаемая, явно не гнилая.

Лариса тем временем бросилась к ящикам и контейнерам, стоявшим у стены, как и в первом ангаре.

— Оно! Здесь баллоны! — закричала девушка, стукнув кулаком по фанере.

— Да не ори же ты! — попытался опять урезонить ее Фрэнсис.

— Двигатель ищи, — напомнил Антон.

— Вот он, двигатель, — Лариса метнулась от ящиков к гондоле, провернула изящную лопасть винта. — Вот! Блин…

— Что? — напрягся Антон, уже понимая, что услышит в ответ.

— Газотурбинный.

В этот момент оставшийся снаружи Ярик дико закричал.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Слушай же упрек, ясно различимый в каждом дуновении ветерка; горе тому, кто не способен его услышать. Стоит только тронуть струну или изменить лад — и гармоническая мораль поражает наш слух. Немало назойливого шума на отдалении становится музыкой, великолепной сатирой на нашу жалкую жизнь.

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

— Ну и как тебя зовут, боец? — спросил Матрос, отхлебывая из чашки. Судя по далеко распространявшемуся аромату, там был вовсе не спирт, а липовый чай с медом.

— Антон, — сказал Антон.

— Антон… — словно перекатывая слово на языке, произнес Матрос.

Они беседовали в маленькой, но уютной комнатке в Мокрушино. Раньше здесь было что-то вроде администрации. Наверное, сидел какой-то здешний начальник мелкого пошиба. На стене до сих пор криво болтался портрет последнего президента.

«Где-то ты теперь, старина, — с горечью подумал Антон. — Сидишь в бункере, в лучшем случае, а я тут, как последняя сволочь, сдаю своих…»

— И что ты, Антон, умеешь? Откуда ты, Антон, к нам пришел? Что ты, Антон, от нас хочешь?

Примерно такие вопросы и ожидал Антон после того, как вернулся из печальной экспедиции к аэродрому, перемахнул стену у кузни Леонидыча, где сделать это было легче всего, и подошел к блокпосту на шоссе у Мокрушино.

— Умею я мало, — честно сказал Антон. — Из Новосиба. Убил пару человек и волка. Сам я, если чего, клоун.

— Хто? — Матрос аж привстал в автомобильном кресле, откуда-то скоммунизженном и поставленным на четыре деревянные ноги.

— Клоун. Точнее, учился на артиста, даже в театре играл, в Новосибирске. В «Глобусе». Играл, кстати, и классику. Меркуцио, Вожеватов в «Бесприданнице», Тузенбах в «Трех сестрах». Мне режиссер, между прочим, будущее большое предрекал… — говорил Антон, ощущая явное дежавю.

— Клоун, — Матрос сел, отхлебнул из чашки. — Так зачем пришел-то?

— Ты звал, — сказал Антон.

— Так ты ж не хотел.

— Передумал.

— Передумал… — повторил Матрос и пожевал губами.

Сидевший в углу на табуретке Золотой — Антон уже знал, что это Золотой — сказал:

— Фокус покажи, если кловун.

— А что это докажет? — спросил Антон.

— Ты не звезди, ты фокус покажи, — резонно заметил Матрос.

— Хорошо. Дайте пару монеток…

— Я тебе банк? Откуда у меня монетки? Куда я их засовывать буду?

— Хорошо, — поправился Антон, — давайте карты.

— Во, — оживился Золотой, — карты есть.

Он вынул из кармана куртки колоду, встал и бросил на стол:

— Держи, кловун.

Антон взял колоду, бездумно перетасовал, пустил из руки в руку на лету, как учил его в театральном старый препод Коль Колич.

— Чего кловун представляет! — с завистью заметил Золотой, снова умостившийся на табуретке.

— Же не манж па сис жур! — воскликнул с большим апломбом Антон, перегнал карты радугой и выкинул на стол: — Выберите любую.

— Ну вот, — сказал Матрос заинтересованно.

И ткнул пальцем в рубашку…

За полчаса Антон показал штук двадцать фокусов, ни разу не лажанувшись. Наверное, работал адреналин, желание быть принятым в клан. Тому же Коль Количу он постоянно сливал фокусы, за что старичок топал ногами и кричал:

— Да что ж за дебилы повыросли! Даже пальцами правильно шевелить не умеют!

Матрос и Золотой смотрели на представление со все возрастающим уважением. По окончании Матрос спросил:

— В карты играть тоже умеешь?

Сообразив, что предводитель мокрушинских имеет в виду не простого «дурака», Антон кивнул.

— Гут, — сказал Матрос почему-то по-немецки. — Дас ист гут.

— Но ты скажи, кловун, зачем к нам пришел? — снова подал голос Золотой, видимо, играющий роль правой руки Матроса.

— Честно?

— Не, соври, — и Золотой заржал, явно представляя, что случится с Антоном, коли тот соврет.

— Достало, — сказал Антон.

— То есть? — это снова Матрос, с интересом.

— Я сам из Новосибирска. Не миллионер, не менеджер среднего звена, простой человек. Но задницу листьями вытирать не привык, жрать белок — тоже, спать под кустом — и подавно. У вас тут, вижу, все по-нормальному.

— Так и у Ивановны все по-нормальному, — сказал Матрос. — Жил бы там, мы их не обижаем. Земледельцев-то…

— Так я не земледелец, господин Матрос, — Антон специально добавил слово «господин», решив, что лишним не будет. — Я клоун. А потом научился немножко воевать, стрелять.

— Кого замочил?

— В Новосибе, точнее, в Академе — двоих. Волка еще. Я же говорил. Только что. А, еще одного в деревне.

— Мало ли, — Матрос вкусно потянулся, хрустнув суставами. — Соврешь, недорого возьмешь. Я ж не проверю. Кроме деревенского, само собой.

— А ты проверь, — сказал Антон.

— Серьезно, что ли, кловун? — удивился Золотой, которому, похоже, бывший «кловун» понравился. — Это тебе не цацки-пецки.

— Я к вам не шутки пришел шутить, — сказал Антон. — Проверять хотите — проверяйте.

— А если мы тебя иначе проверим? — спросил Матрос. — Волки нам справку не предоставят, из Академа от новосибирских тоже не затребуем… Тут, на месте отыграешь. Как, а?

— Проверяйте, — повторил Антон.

— Ну, сам напросился, — заключил Матрос.

Проверка состоялась возле бывшего магазина «Продукты». В окне до сих пор висела блеклая реклама кока-колы и какой-то мгновенной лотереи. Против ожидания Антона, народу собралось немного: человек сорок. Наверное, рабочих со спиртзавода к зрелищам не допускали. А может, процедура отбора бойцов допускала присутствие только знающих людей.

— Ты сказал: «Проверяйте». Мы сказали: «Проверяем», — торжественно произнес Золотой. — Бой без правил, но без ножей, палок, камней, только руками-ногами. Зубы тоже можно. Пошли.

Против Антона выставили неплохого воина. Молодой, но сильный, мускулистый, с черными волосами, собранными в хвост. «Ну вот, опять я выбрал не ту сторону…» — успел подумать Антон, и тут Матрос ударил в импровизированный гонг-сковородку. Бой начался.

Воин решил, что Антон — дешевая добыча. Антон и сам бы так решил: тощий, бледный… Антон не знал, где и на кого учился воин, но зато крепко помнил, что умел сам.

Поэтому на первый выпад он ответил сальто назад. Кто-то восхищенно заорал — видать, поставил на Антона, а воин удивился.

Вторая попытка нападения закончилась тем же — Антон красиво ушел, несмотря на боль в ребрах. На нее он решил по возможности внимания не обращать: больно — это одно, а помереть — совсем другое.

— Дерись, падла! — закричал кто-то. — Чо увиливаешь?

Антон стиснул зубы и увернулся от третьего удара, едва не закричав по старой памяти: «Трам-пам-па!» Перекатившись, он увидел, что воин поскользнулся, и тут же на четвереньках кинулся к нему и впился в сухожилие, которое прикрепляет пятку. Воин взвыл. Антон, в мозгу которого вместе с наполняющей рот кровью мелькало: «СПИД! СПИД! Хотя откуда он тут?.. А сам пришел!», выплюнул ногу и, увидев над собой воющего противника, ударил двумя кулаками в яйца.

— Готов! — вскочил со своего места Золотой. Наверное, ставил на новичка. Воин верещал, держась за пах и катаясь по земле.

— Готов, — подтвердил Матрос, который спокойно наблюдал за происходящим, словно Джабба за гонками в «Звездных войнах».

— Чего, босс? — крикнул Антон, поднимаясь. — Прошел я твое испытание?

— Не-а, — улыбнулся Матрос. — Не прошел. Заслужил следующее прохождение. Можешь сохраниться, как в игрухе компьютерной.

Из толпы выдвинулся, словно бульдозер, волосатый мужик, весь покрытый примитивными татуировками.

— Простоишь две минуты против Абрамгутана — пройдешь, — сказал Матрос. — Был бы ты со стороны, типа совсем чужой, я бы тебя взял и после Дятла. Дятла ты качественно сделал. Но ты от Ивановны. Не до конца я тебе верю, Антоша. Так что ты завали Абрамгутана, а потом для тебя особое задание будет.

— А правила? Правила какие? — крикнул Антон.

— Теперь правил никаких, — расплылся в улыбке Золотой.

Абрамгутан покрутил головой, топнул ногой.

«Шкаф долбаный… — подумал Антон. — Куда ж я против него?..»

Абрамгутан шагнул вперед и сжал кулаки.

Антон заметался по импровизированной арене, проскользнул под первый удар противника, обежал его сзади. «Медленный, — понял Антон. — Этим надо пользоваться…»

Абрамгутан еще раз ударил, но не попал. Антон убегал. Убегая, он приметил мужика, у которого на поясе болтался штык-нож. А вот это вариант…

Еще один круг.

Абрамгутан вертелся и ревел. С мозгами, видимо, у него были дела нехороши.

— Дерись давай! — кричали вокруг, но появились и голоса в поддержку Антона: — Мотай его, паря, мотай, верно делаешь! Ща устанет или башка закружится!

Еще один круг.

Выбросить в сторону руку.

Схватить нож. Рукоятка здесь.

Вот.

Да.

Теперь — полоснуть!

Антон, которому для этого пришлось подпрыгнуть, распорол лезвием выхваченного ножа горло Абрамгутану. Тот упал на колени, закатил глаза, а потом громко захрипел в небо и упал ничком.

— Готов! — заорал Золотой, прыгая в экстазе. — Готов, падла, сука драная! Новичок, падла, рулит!

Кто-то завопил, что это не по правилам, но Антону было уже по хер. Он оперся на плечо выскочившего на арену Золотого и вырубился.

Нет, он не полностью потерял сознание. Он понимал, что его куда-то тащат, что одевают, протирают раны чем-то огненно-щиплющим, кладут на что-то мягкое…

Открыл глаза.

— Ты молоток, братуха, — сказал Золотой, протягивая Антону бутылку. — Бухни.

— Что это?

— Ну, типа пиво. Не боись, слабенькое, градусов десять. На шишках.

Антон хлебнул отвратного пойла со вкусом хвои и вернул пластиковую бутылку Золотому.

— Ты, чувила, меня поднял неслабо! — заявил Золотой. — И Матроса тоже… Пойдешь завтра в рейд, как говорил. На самом деле, мы бы не поверили, кабы ты башку не принес. Кого, ты сказал?

— Да не помню я, как его звать. И не говорил ничего, Я ж недавно в деревне. Пацан какой-то…

— Верно, не говорил. Но морда знакомая, видал я там такого, видал… И не сам же он ее себе отрезал. Однако проверили все равно. Ты выдержал, чувила! Я бабла поднял на тебе! Вернемся — угощу чем получше.

— Спасибо, братан, — сказал Антон и сделал еще несколько глотков. Конечно, на обычное пиво этот напиток походил весьма отдаленно, но сейчас взбодрил и он. — Спасибо…

— Спи, — велел Золотой со всем максимумом доброты, на который был способен. — Спи. А погоняло тебе у нас будет Кловун.

Утро туманное, утро седое,

Нивы печальные, снегом покрытые…

Нехотя вспомнишь и время былое,

Вспомнишь и лица, давно позабытые.

Вспомнишь обильные, страстные речи,

Взгляды, так жадно и нежно ловимые,

Первая встреча, последняя встреча,

Тихого голоса звуки любимые.

Вспомнишь разлуку с улыбкою странной,

Многое вспомнишь родное, далекое,

Слушая говор колес непрестанный,

Глядя задумчиво в небо широкое.

Антону приснилось, что он поет этот романс в общаге универа. Романс гарантированно снимал поголовье баб, словно косой. Оставалось только выбирать.

Но сейчас было не до баб. Антон вспомнил, где и зачем находится. А окончательно его убедил все тот же Золотой, открывший ногой дверь в халупу и крикнувший:

— Подъем! Война!

Антон выбрался наружу. Войско Мокрушина стояло на плацу во всей красе и, если честно, выглядело куда серьезнее, чем подозревал Антон. Ну да, правильную сторону выбрал. Даже автоматы есть, и пулемет ПКМ. Форт по всем правилам брали ночью, точнее, очень ранним утром. В четыре часа, как известно, самый сон, человеку трудно очухаться, когда его разбудят.

Антон встал в строй, но к нему тут же подошел Золотой и сказал:

— Ты пойдешь вперед. Ты знаешь, что там и как внутри, а если дернешься, чего тоже нельзя исключать, то наши тебя вальнут. Вот они, Кузя и Блесна.

Кузя и Блесна на Антона хорошего впечатления не произвели. Два урода с посеченными шрамами мордами, компания еще та. Но отказываться не пристало, Антон кивнул.

— Кузя старший, — добавил Золотой.

Хрен с ним, старший так старший. Что уж теперь выбирать…

— Пошли!

Ориентируясь на спину Кузи, Антон побежал на построение. Выслушав короткий инструктаж по взятию форта Ирины Ивановны, Антон вскинул на плечо свой починенный ИЖ и присоединился к Кузе и Блесне.

Накрапывал дождик. Бил по капюшону, размывал землю под ногами.

— Ну, Кловун, готов? — спросил Кузя.

— Готов.

— Пошли тогда. И смотри, если чего — не обессудь. Ты вроде как прописался у нас, но доверия полного пока тебе нету.

— Да я понимаю, Кузя, — мирно сказал Антон. — Не волнуйся, все будет в ажуре.

— В ажуре так в ажуре, — не стал спорить Кузя. — А ружье дай-ка лучше мне. А то нехорошо получается: я старший, и с пикой, а ты молодой, и с ружьем.

— Держи, — Антон протянул ИЖ. — Осторожно, там курок на верхнем стволе чиненый, не родной. Я проверял, вроде нормально работает, но, случается, сам срывается — если стукнуть прикладом сильно или уронить. Чтоб ты, если что, на меня не грешил.

— А это правильно, что предупредил, — понимающе кивнул Кузя. — В самом деле, мог и на тебя подумать. Буду внимательнее, Кловун.

Блесна так ни слова и не сказал, молчал, покуривая вонючую самокрутку. Самокрутка была хитро вставлена в дырку между верхними передними зубами.

Они тронулись в путь. В темноте было идти трудно, к тому же земля очень скользила под ногами. Однако Кузя вел уверенно, видимо, хорошо зная местность. Давно, что ли, готовились? Скорее всего. Ну не могли такие люди, имея рядом вполне благоденствующий по нынешним меркам объект, ограничиться сбором с него дани и не разработать план захвата… Так что Антон правильно выбрал сторону, чего уж там Матросу было устраивать проверки. Дураку понятно, что форт не выдержит, хоть там и народу больше. Народ народом, но одно дело — поросенка приручать или зерно сеять, и совсем другое — воевать и командовать. А ведь Ирина Ивановна при желании могла бы с Матросом сговориться, наверное. Баба-то она непростая, даром что обычный фельдшер. Есть у нее командирская струнка, вдвоем бы с Матросом они всех бы в кулаке держали. К тому же это мужики на пару править не умеют, а мужик с бабой — ого-го!

Блесна поскользнулся, ухватился за сухое деревце, с треском сломал. Кузя вполголоса выматерился и добавил:

— Кто еще чем-нибудь треснет, того я сам так тресну, что зубы за километр улетят!

К забору они подобрались именно там, где и рекомендовал Антон. Дело оставалось за малым — перебраться, открыть ворота, тихонько снять часового, если таковой имеется. У Блесны с собой был специальный штурмовой крюк со ступенькой, сделанный из согнутого должным образом арматурного прута. В самом деле, заранее готовились, причем весьма обстоятельно.

Блесна уже хотел воспользоваться своим осадным инструментом, но Кузя остановил.

— Дернем для успеха, — шепотом сказал он и вынул из кармана стеклянную бутылку-четверочку с завинчивающейся пробкой. — Спиртяжка!

Именно эта четверочка и натолкнула Антона на мысль. Точнее, на воспоминание о прочитанной бог весть когда книге Юрия Германа про милиционера Ивана Лапшина. К тому же первому Кузя протянул бутылку Блесне, и тот, держа в руке арматурину, хотел уже прислонить ее к забору, чтобы отвинтить крышечку, но Антон протянул руку:

— Давай.

Блесна отдал ему железяку, открыл бутылку и сделал глоток. Удовлетворенно кивнул, протянул было спирт Кузе, но Антон перехватил, сказав:

— Я чуток хлебну, а остальное командиру.

— Сечешь, — расплылся в улыбке Кузя.

Антон отпил немного вонючего спирта, с трудом проглотил, потряс головой. Мерзость…

— Эх, студент… Кловун… — по-отечески оценил его неопытность Кузя, раскрутил бутылку винтом и присосался к ней, запрокинув голову.

Именно этого и ждал Антон. Он с силой ударил кулаком, с размаху, сверху по донышку бутылки, как если бы забивал молотком гвоздь. Кузя коротко вякнул, давясь зубным крошевом и кровью, отшатнулся и врезался спиной в забор.[3]

Арматурина по прежнему была в руках у Антона, и он с размаху ударил ей в живот Блесну, не успевшего среагировать не происходящее. Блесна согнулся, Антон врезал ему по голове, потом — еще раз. Уголовник мягко плюхнулся в грязь.

Дергающегося и хрипящего — видимо, спирт попал в дыхалку — Кузю Антон с отвратительным хрустом огрел прутом поперек лба. Кузя еще сильнее задергался и неожиданно расслабился, сильно запахло дерьмом.

— Сволочь… — тихо сказал Антон и подобрал упавшее рядом с телом ружье. Кажется, с ним было все в порядке.

Блесна лежал без движения, то ли мертвый, то ли оглушенный.

«Хватит, наигрались», — подумал Антон и разрядил ему в лицо ствол, тот, что с нормальным курком.

Грохнувший выстрел стал своего рода сигналом, за стенами тут же вспыхнули факелы. Антон, закинув ружье за плечи, прицепил к забору так пригодившийся прут и, сунув ногу в петлю, вскарабкался наверх. Спрыгнул на другую сторону и тут же получил чувствительный удар под дых. Хотел было крикнуть, мол, не бейте, мужики, но не сумел и не успел — прислали еще раз, в челюсть. Грохнувшись на какие-то деревяшки, Антон, откатился в сторону, потеряв притом ИЖ, и, задыхаясь, проскрипел:

— Это я, городской… Не бейте…

Его рывком подняли, осветили.

— Антоха! — обрадовался бывший участковый Малина.

— Вы ж знали, что я… — кхекая, пробормотал Антон. — Я же предупреждал…

— Да мало ли, лезет кто-то… Лучше перебдеть… — развел руками Малина.

Со всех сторон тем временем слышались крики, редкие выстрелы, в небо ушла длинная автоматная очередь — почему-то трассирующими. Атаку, судя по всему, сорвали вовремя, на подходах. Освещенные факелами нападавшие со стен смотрелись как на ладони, и здесь им не помог бы даже ПКМ.

Все еще сгибающийся от боли под ложечкой и нехватки воздуха — умел бить чертов мент! — Антон подобрал ружье и потрусил в сторону «их» домика. Бывший участковый последовал за ним, предусмотрительно сняв с забора штурмовую железяку.

Как выяснилось, довольно значительная часть мокрушинских все же смогла пробиться на территорию деревни, развалив стену в неудачном для защитников месте. То ли подгнила там стена, то ли оказалась плохо сложена… Начался позиционный бой. Точнее, сражались малочисленные обладатели огнестрелов, а остальные ждали, что из этого выйдет.

Возле «своего» домика Антон наткнулся на Фрэнсиса.

— Лариса внутри, с ней все в порядке, — без обиняков сообщил тот. — Кирилыч тоже. А ты как?

— Видишь — живой.

— Получилось?

— С грехом пополам. Слышишь, пальба…

— Слышу, — сказал камерунец и вытащил из объемистых карманов гранаты: те самые РГД, подаренные забредшими в гости офицерами-ракетчиками. Карманная артиллерия. Антон, балда такая, о них как-то даже успел забыть. — Бери пару, пошли. Устроим сюрприз этим ублюдкам.

Сюрприза хватило всего одного. Метко брошенная Фрэнсисом граната ушла за угол крайнего дома, откуда периодически постреливали ПКМ, пара автоматов и ружье. Блеснуло, ухнуло, простучали по бревнам осколки, и стало тихо. Лишь кто-то жалобно скулил. По стеночке к месту взрыва проскользнул незнакомый Антону мужик с топором, осторожно заглянул за угол, потом, уже смелее, завернул туда. Скулеж тут же прекратился, а мужик вышел обратно и сказал, помахивая топором:

— Всё, готовы субчики.

Оставшихся уголовников отлавливали по деревне. Одни почти не сопротивлялись, другие, напротив, понимали, что ничего хорошего их не ждет, и потому отбивались до последнего. Антон едва не подстрелил кого-то, пробежавшего по крыше ближнего дома, но не попал.

Мимо протащили вырывающегося толстого дядьку, взахлеб объясняющего:

— Дима, Дим, ты ж меня помнить должен! Я в Мокрушино на углу жил, где колонка! Семенов я, Семенов!

«Интересно, что с этими-то будет? — подумал Антон, имея в виду „коренных“ мокрушинских, выступивших на стороне нападавших. — Наверное, тоже ничего хорошего. Хотя надо посоветовать Ирине Ивановне, пусть отрабатывают свои злодеяния ударным трудом. Все больше толку, лишние руки не помешают…»

Ирина Ивановна как раз попалась на глаза — серьезная, с тесаком в руке — поэтому Антон решил отложить разговор до более удобного момента. Он вернулся к дому и поднялся на крылечко, решив, что на сегодня с него достаточно баталий.

Открыл дверь — чего ж так темно-то внутри? — и сказал:

— Привет, Лара.

— Привет, Кловун, — отозвался из темноты знакомый голос Матроса.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В долгие июньские дни, когда ручьи пересыхают, их влага сохраняется в травинках, точно в русле, и стада из года в год пьют из вечного зеленого источника, а косари запасают им оттуда же их зимний корм. Так и наша человеческая жизнь лишь отмирает у корня и все же простирает зеленые травинки в вечность.

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

Наверное, то, что Матрос и Золотой оказались в результате именно в «их» доме, где находились Лариса и ребенок, было случайностью. Именно той случайностью, которая происходит раз в год, а может быть, в сто лет. Антон помнил, что в 1944 году газета Daily Telegraph напечатала кроссворд, содержащий все кодовые названия секретной операции по высадке союзнических войск в Нормандии. В кроссворде были зашифрованы слова: «Нептун», «Юта», «Омаха», «Юпитер». Разведка кинулась расследовать «утечку информации», но составителем кроссворда оказался старенький школьный учитель, озадаченный столь невероятным совпадением не меньше военнослужащих.

Сейчас произошло то же самое. Что бы двум предводителям уголовников оказаться в другом месте? Мало ли домов?

«Стоп, — мысленно одернул себя Антон. Они ведь, скорее всего, ничего не знают о его истинной роли в событиях. „Привет, Лара“ — ничего не значит. Что он еще мог сказать девушке, предупредив ее, что это именно он входит в темное помещение?»

— Здорово, Матрос, — сказал Антон, стараясь держаться как можно спокойнее.

Чиркнула спичка, загорелась самодельная свеча, еле слышно потрескивая.

Матрос сидел на табурете у стола, рядом с ним на кровати — Золотой. Под прицелом нагана Золотой держал Ларису с Кирилой Кирилычем на коленях. У Матроса в руках был «калашников».

— Сволочь… — прошипела Лариса, продолжая играть.

Ладно хоть так, молодец, сообразила. Или это она не его имела в виду, а, скажем, того же Матроса?

— К бабе зашел? — с пониманием поинтересовался Золотой.

— Ага. Там хрен знает что творится. Линять отсюда надо. Хотел забрать.

— Так она вроде не хочет, — улыбнулся Матрос. — Сволочью обзывается.

— Ничего, я растолкую, — сказал Антон.

Ружье висело на плече, в карманах — две гранаты, а толку?

И все же: они что-то подозревают?

Или нет?

Непонятно…

— Похоже, ждали нас тут, а, Кловун? — Матрос поправил автомат. Ствол глядел на Антона. — Не знаешь, кто слил?

— Я, что ли? — пожал плечами Антон.

— А если и ты?

— У вас в отряде мокрушинских до фига, они тут всех знают, их тоже. Мало ли кто с кем сговорился.

— Может, и так, — кивнул Матрос. — Но ты к нам последний пришел.

— С головой, — уточнил Антон.

— С головой… Это меня и смущает, Кловун. Хотя был у нас на зоне один скрипач, еврейчик, щуплый такой, дохлее тебя раза в три. Ну и хотели его употребить. Так он двоих порезал. Потому я о человеке изнутри сужу, не по внешности… Но дело в том, Кловун, что человечек у нас тут свой. Все рассказал, жаль, поздно…

Справа, из-за огромного платяного шкафа, выступил немой Абраша. Добродушно заулыбался.

— Так ты что, не немой? — спросил Антон, не удивившись новости.

— Немой он. Поэтому записки передавал, в дупло в лесу клал, — сказал Матрос. — И тут подслушал, написал… А записку, хрен ее знает, ветром из дупла выдуло, что ли, или белка сперла… Повезло тебе, Кловун. Хотя, с другой стороны, не повезло. То бы мы тебя тихонько зарезали, без мучений, даже с уважением за героизм твой. А так — мучительно станешь помирать, да еще и баба твоя, и малой…

Антон скрипнул зубами. Можно бросить гранату, все полягут, там же радиус разлета осколков… Но Лариса, ребенок? Или это лучше, чем их урле отдавать на расправу? Хотя — стоп! Они пока на нашей территории, уголовникам отсюда выбираться надо. Не до пыток.

— Задумался? Прикидываешь, как мы уходить собираемся? — словно читая мысли, спросил Матрос. — А так и уйдем: нас двое, вас трое — Абраша ведь тоже за вашего канает, пацаненок не в счет. Сейчас снаружи стихнет, мы помаленьку и начнем собираться. Кто ж на нас кинется, если у меня дитёнок на руках, а вы с девкой — под стволами идете? Выйдем в лес, отойдем подальше, там и разберемся, Кловун. Кстати, ружьишко-то сбрось, сбрось на пол.

Антон шевельнул плечом. ИЖ упал, глухо стукнув прикладом в доски пола.

Чиненый курок сорвался.

Выстрел пришелся в потолок, по ушам врезало грохотом, сверху посыпалась какая-то пыль и дрянь, моментально укрыв комнату мутной завесой. Дико завопил испугавшийся Кирила Кирилыч. Матрос среагировал быстро, короткая очередь из «калаша» прострочила воздух в том месте, где только что стоял Антон, однако бывший клоун успел уйти влево, перекатиться и вытащить из кармана гранату.

— Стой! — крикнул он. — Не стреляй! Оно само!

Матрос, видать, и сам сообразил, что ружье выстрелило самопроизвольно — видел же, что Антон его даже не коснулся. Снаружи продолжали постреливать, так что выстрел вряд ли слышали. В принципе, с его точки зрения ничего особо не изменилось… Хорошо, что у Золотого нервы крепкие, не пальнул в Ларису. Правда, это их единственный козырь в случае смерти Антона.

— Выходи, Кловун! — велел Матрос и добавил Ларисе: — А ты заткни пацана!

— Не стреляй, — повторил Антон. — Я и не прячусь, я на полу лежу.

— Вставай тогда, сучья морда! — это уже Золотой подал голос.

Антон встал, моргая и отплевываясь — в воздухе по-прежнему висела пыль, но уже начала оседать. Встал и бросил Матросу колечко с чекой, которое ударилось о грудь уголовника и упало на колени. Тот бросил на него молниеносный взгляд и сразу все понял. Видать, имел дело с такими вещами.

— Замедление — три секунды, разлет осколков — тридцать метров, — на всякий случай объяснил Антон, показывая гранату. — Пока я ее держу, ничего не случится. Выстрелишь — уроню, всем кранты.

— Дите не пожалеешь? — уточнил Золотой.

Кирила Кирилыч как раз притих, чего-то бормотал. Ругался, видать.

— А зачем? Лучше уж сразу…

— Может, договоримся?

— Договоримся, почему ж нет. Делаем так: сейчас Лариса идет ко мне, ребенка мы кладем в шкаф…

— На хрена? — удивился Золотой.

— А чтоб ты в него, скажем, перед выходом не пальнул сдуру. Откуда я знаю, сколько у тебя говна в голове?

— Ну, с-сука… — окрысился было Золотой, но Матрос цыкнул на него и сказал:

— Продолжай, Кловун.

— Кладем ребенка в шкаф, закрываем дверь. Потом вы выходите. Дальше всё, как ты говорил. Мы идем с вами.

— Хочешь сына сохранить?

— Хочу.

— А граната?

— Пойду с гранатой. А там, в лесу, или разойдемся, или еще чего… Как пойдет. Ты же сам понимаешь, без нас тебе отсюда не выйти.

— Честно, — согласился Матрос. — Годится. Золотой, пусти девку.

Лариса с Кирилой Кирилычем на руках осторожно поднялась с кровати и подошла к Антону. Она с надеждой смотрела на него, ожидая, что у Антона есть какое-то решение проблемы. Оно у него и в самом деле имелось — вот только совсем не такое, как ждала Лариса…

— Все будет хорошо, Лара, — ободряюще сказал Антон девушке, которой в спину по-прежнему целился из «нагана» уголовник. — Все будет хорошо.

Да, они могут выйти из дома, с территории форта, уйти в лес. Здесь нет спецназовцев, нет снайперов, и приставленный к его спине «калаш» вполне достаточен для того, чтобы убедить местных — лучше пусть уходят. И про Абрашу не предупредишь — вернется, сволочь, станет жить, как прежде… Но главное, что знал Антон и о чем, как думал Матрос, он никак не может знать — это отряд Шкоды. Несколько человек, кажется, трое, которые ждут неподалеку на случай того, если нападение сорвется. Он подслушал насчет отряда перед выходом, оттого, что Шкода был глуховат и Матрос объяснял ему диспозицию довольно громко.

Именно туда поведут их Матрос и Золотой, чтобы потом вернуться. Может, не сегодня, но обязательно вернуться.

— Клади Кирку в шкаф, там тряпок до фига, полежит. А нам придется с ними…

— Ты что, правда?

— Правда. Иначе никак. Ты хочешь его сохранить?

— Хочу…

— Делай.

Кирила Кирилыч был водворен в шкаф и, кажется, не выказывал никакого недовольства. Антон, чувствуя, что рука устает сжимать гранату, сказал:

— Идем?

— Пошли, — Матрос поднялся с табурета. — Но, чур, не дурить. Договор. Ты жить хочешь, я тоже. В лесу решим, как разойтись без потерь. Ты мужик, я мужик, моя карта сегодня не сыграла, что ж поделать. А мы с Золотым свалим, больше не увидишь.

«Ага, поверил, — подумал Антон. — Ищи дурака…»

— О'кей, — сказал он. — Давайте уже скорее, а то держать тяжело. И еще: сейчас Абраша привяжет тебя ко мне веревкой. Пояс к поясу. Чтоб, если ты в меня пальнешь, от взрыва уйти не успел. Веревка вон на окошке лежит, метра три, нам хватит.

Матрос покачал головой:

— Ну ты и хитрая падла, Кловун. Даже жаль расставаться.

После чего велел:

— Вяжи, Абраша.

Самое печальное, что на них никто не обращал внимания до самых ворот. Народ был занят — кто упивался одержанной победой, кто стаскивал в кучу трупы или сортировал трофеи, кто оплакивал погибших… Пятеро шедших тесно, группкой, людей, среди которых были знакомые всем Абраша, Лариса и Антон, подозрений не вызывали. Да, двое в капюшонах, ну так ведь дождик до сих пор идет. Да, у одного автомат, так подобрал, наверное. Да, один Ларису культурно так поддерживает, так грязь кругом, слякоть. И вообще, может, Ивановна куда послала.

Наверное, можно было заорать: «Бандиты!», получить очередь в спину, после чего граната, конечно, рванула бы, но Матрос с Золотым под шумок могли вполне успеть удрать. Еще бы — взрыв, суматоха… К тому же у них есть три секунды, а то и четыре, а вокруг все же не замкнутое пространство комнаты, а деревня. Нырнул за угол — и все. Даже у Матроса на веревке, и то какие-то шансы сохраняются. А вот Антон с Ларисой гарантированно гибли при любом раскладе.

Антон действительно не знал, что предпринять. А когда увидел, что ворота открыты, и подавно сник — он-то надеялся, что там, у искусственного препятствия, да еще, дай бог, охраняемого, что-то сочинится по ситуации. Черта с два: эйфория победы, ворота нараспашку, мелькнувший Киря выбежал куда-то наружу, крикнув по пути Антону:

— Как мы их, а!

Они вышли за ворота и постепенно начали удаляться.

— Ты гранату-то не урони, Кловун, — заботливо сказал Матрос. — Я подыхать не собираюсь пока, говорил уже.

— А что делать планируешь?

— В Кемерово пойдем. Дружок у меня там… был. Надеюсь, не сгинул.

Еще не поскользнуться бы… Чертов дождь, как некстати. Хотя… когда дождь кстати бывает… Если только в палатке спишь, а он по крыше барабанит.

— Далеко еще? — спросил Антон. — Может, здесь и разойдемся миром?

— Не-е, вы за подмогой кинетесь, а нам потом убегай, как лисам. Дальше идем.

Прошли дальше. Места с этой стороны Антону были незнакомые: к аэродрому ходили совсем другой дорогой. Овражки какие-то, вымоины… Прыгнуть в сторону, вдруг Матрос не успеет выстрелить, веревка потащит его следом… И что? Ларису тут же застрелит Золотой, и еще неизвестно, что там есть у немого мудака Абраши.

— Далеко еще?

— Я скажу, — в голосе Матроса звучало все больше уверенности.

— Кажись, тут, Матрос, — сказал Золотой и крикнул в рассветные сумерки: — Шкода, давай сюда! Только осторожно, тут граната!

— Чего на хрен за граната? — осведомился Шкода, выходя из-за толстого дерева. Из зарослей показались еще две рожи, совсем молодые, вроде из мокрушинских коренных. Шкода в руках держал двустволку. — Чего там за кипеш в деревне? Неужели сорвалось?

— Просрали, — сказал Матрос. — Вот Антоша Кловун нам пособил. Засланный оказался… Только тихо, у него граната без чеки в руке, а я к нему веревкой привязан. Хитрый, падла. Стрельнете — мне кранты.

— Мексиканская дуэль называется, — блеснул познаниями один из людей Шкоды. — Я в кино американском видел. Это когда пистолеты друг другу к башке приставят и непонятно, чего делать.

— Какие у тебя предложения, Кловун? — поинтересовался Матрос.

Все же выдержка у него была завидная, держал себя в руках. Может, получится договориться? Хотя куда там, у них понятия о чести свои, нормальному человеку не понятные. Да и о какой вообще чести в данном случае может идти речь? Стоит развязать веревку и отойти на пару метров — всё. И про разлет осколков не подумают…

— Лариса уходит, я — чуть позже, — сказал Антон.

— Не катит. Ломанется в деревню, а нам спокойно уйти надо.

— Хорошо, — сказал Антон, сдвигаясь чуть вправо и натягивая веревку. — Блин, отойди чуток, с дерева же капает прямо за шиворот… У тебя капюшон, а у меня нет.

— Да пожалуйста, — Матрос сделал пару шагов вслед за Антоном.

Золотой с Ларисой, хоть и не был привязан, последовал за паханом.

Вот, теперь можно.

— Иди сюда, Шкода, посоветоваться хочу, — попросил Антон. — Идея есть, оцени.

Слегка польщенный Шкода подошел. Абраша и так вертелся рядом.

— Вот что я вам скажу, уважаемые… — начал бывший клоун и, согнув ногу в колене, с силой ударил ею Ларису, стоящую на краю узкого овражка, к которому Антон только что сместился.

Лариса с криком покатилась в папоротники, а что было дальше, Антон уже не слышал, потому что ладонь он разжал еще на слове «я».

Прямо перед ним расцвел ярко-алый огненный цветок.

Расцвел совсем беззвучно и очень ненадолго.

— А если бы ты сломала ногу? — спросил Фрэнсис, подкатывая к дирижаблю алюминиевый бидон со спиртом.

— Во-первых, земля мягкая, мокрая, во-вторых, овраг весь зарос папоротником… Да и со сломанной ногой я бы доползла до деревни, там ведь не так уж далеко.

Лариса с сомнением посмотрела на небо — хватит ли солнышка для батарей? Баллоны постепенно наполнялись, но как-то медленно. А тем временем уже осень…

— А если бы кто-то уцелел?

— Я так поняла, что Антон решил твердо уничтожить троих, самых главных. А шестерки, скорее всего, удрали бы, даже если б их не ранило. Собственно, нашли только пятерых, один как раз выжил и убежал.

— И все-таки не понимаю, зачем он так… — камерунец сокрушенно покачал головой. — Это ведь не самый лучший вариант.

— Я выжила, Кирка выжил. Он нас спасал, — просто ответила Лариса. — О себе не думал.

— Но в деревне…

— В деревне все были заняты другим. Никто и внимания не обратил. Ладно, Фрэнсис, хватит об этом. Сколько раз уже обсуждали. По мне, так Антоша подвиг совершил.

— По мне тоже, я разве спорю. Тем более они бы вернулись. Такие всегда возвращаются, чтобы отомстить…

Киря и Шура тем временем сняли с телеги еще один бидон спирта.

— Такая прелесть пропадает, — посетовал Киря, неприязненно глядя на тушу дирижабля. — И охота вам переводить добро на говно? Куда собрались, да еще с дитенком? Может, все-таки останетесь?

— Дядь Киря, завод теперь ваш, еще нагоните, — с улыбкой сказала Лариса. — Да там и запасов хватает, смотрите, не перепейтесь!

— Перепьешься тут, — буркнул Киря, — когда Ивановна все на учет поставила! И все равно: делать вам нечего. Вот зарежут вас в этой Абхазии, будете плакать да мои советы добрые вспоминать, а поздно уже!

Запасов спирта на Мокрушинском заводе оказалось и в самом деле много. То ли нагнали уже при уголовниках, то ли еще от прежних хозяев осталось, он-то в хорошей таре не портится… Лариса рассчитала, что должно хватить до Черноморского побережья и даже с запасом. Грузить на дирижабль, кроме топлива, продуктов и кое-каких вещей, они ничего особо не планировали. Экипаж маленький, два человека плюс Кирила Кирилыч. По всей деревне собрали сохранившиеся карты и атласы, чтобы найти более-менее подходящий для прокладки курса.

Антона похоронили на деревенском кладбище рядом с другими погибшими при обороне, по настоянию Леонидыча поставив обелиски со звездами. Стали делать табличку и сообразили, что кроме фамилии и имени ничего не знают. На старой пластиковой карточке, найденной среди вещей Антона, отчества тоже не было. Так и остались фамилия с именем, даже без года рождения и уж тем более — смерти. Рядом с Антоном лежал Ярик, которого на аэродроме убил йети. Именно его головой пришлось воспользоваться, чтобы доказать мокрушинским уголовникам лояльность Антона — дескать, убил часового, вот доказательство. Свою последнюю роль Ярик сыграл отлично, хоть со стороны это выглядело как-то не по-людски: так и схоронили без головы…

Восстановили стену, разобрали пару полусгоревших домов. С пленными поступили по-разному. Уголовников повесили, невзирая на мольбы. Кое-кого из мокрушинских, особо рьяных — тоже, остальных, как и хотел предложить Ирине Ивановне Антон, отправили на принудработы. Те, кто в нападении не участвовал, остались жить в Мокрушине, но отношения у них с деревенскими так и не заладились.

Спиртовой заводик перешел в полную собственность Ирины Ивановны с поселянами. Строился он как экологически чистый: импортная линия, те же фотоэлементы, преобразующие солнечную энергию в электрическую, а уж с принципом производства разобраться оказалось пуще простого, тем более при заводике имелась пара инженеров, пахавших доселе на Матроса.

С йети разобрались после того, как более-менее навели порядок в деревне. Устроили форменную облаву, благо с огнестрельным оружием особенных проблем сейчас не имелось. Выследили в дальнем ангаре, загнали в угол и безжалостно расстреляли, решив, что Академии наук давно уже нет, предъявлять ученым живую диковинку не придется, а иметь рядом с собой такого опасного соседа — себе дороже.

Йети отказался совсем не таким грозным, как в рассказах «первой экспедиции». Ростом повыше обычного человека, облезлый, с глупой мордой… Если бы не шерсть, вполне сошел бы за опустившегося бомжа. В логове, которое йети устроил из кусков брезента и рубероида, нашли человеческие кости и черепа, но кто это был и как угодил на ужин дикой твари, узнать уже не представлялось возможным.

Идея насчет дирижабля и полета в Абхазию вызвала у деревенских оживленные споры. Ирина Ивановна была решительно против и всячески разубеждала Фрэнсиса и Ларису. Мотивировала ожидаемо: да куда ж вы с ребенком, да кто вас там ждет, да еще неизвестно, вдруг там хуже… Другие, напротив, поддерживали: правильно, там море, тепло, растет, поди, все само по себе, не то что здесь, помидоров с огурцами теперь сроду не посадишь… Правда, в саму идею долететь на такой штуке как дирижабль, мало кто верил. Даже когда его собрали и поставили на зарядку, и то не верили, хотя специально приходили посмотреть, благо дорога через болото была теперь четко провешена.

Однозначно одобрил проект Леонидыч, который, казалось, разбирался в чем угодно.

— Вы, главное, повыше летите, — предостерег он. — Дураков хватает, еще пальнет кто. А это, небось, не бомбардировщик, на нем брони нету…

Под впечатлением от уговоров Ирины Ивановны и скептического отношения остальных Лариса и сама было засомневалась, стоит ли торопиться. Может, перезимовать, а по весне и собираться. Но после того, как мужики, ходившие в дальний поход на охоту, заметили на дороге большой отряд хорошо одетых и вооруженных людей, она приняла окончательное решение.

— Лар, может, это просто военные выбрались на разведку. Такие же, как те, что к нам приходили, — рассуждал Фрэнсис, который тоже прислушивался к аргументам Ирины Ивановны. Помимо того, что в деревне ему нравилось, он к тому же взялся тренировать местную детвору играть в футбол.

— Допустим, что военные. Но ты уверен, что это так? А ты уверен, что деревня выдержит еще одну атаку наподобие прошлой? Несколько автоматов и ручной пулемет почти без патронов — с этим они собираются отбиваться? А Новая Сибирь — это, насколько я понимаю, не обычные уголовники…

Фрэнсис пожимал плечами и отставал, но потом, когда они возились с баллонами или перебирали системы дирижабля, рано или поздно опять поднимал проблему:

— И все же я бы подумал. Ирина Ивановна дело говорит, и с мужиками я беседовал, они тоже просят, чтобы остались. Они ж не со зла, вон, и спирта совсем не пожалели, летите…

— Я разве что-то сказала? Фрэнсис, извини, но я просто не хочу здесь оставаться. Вспомни слова профессора на острове.

— Какие именно? Он много чего говорил.

— Вот-вот, и всё по делу. И многое из того, что он говорил, сбылось. А я имела в виду то, что он рассказал Антону, а Антон потом — нам. Что жить теперь будет легче в теплых странах, и в первую очередь там, где и до катастрофы обходились без особенных благ цивилизации. Абхазия — именно такая страна. После войны там долго все восстанавливали, да так до конца и не восстановили, однако ездить туда отдыхать было одно удовольствие. В идеале, конечно, у тебя дома еще лучше…

— Не факт, — помрачнел Фрэнсис. — Африка есть Африка, но ты вспомни, что творилось в Сомали, когда был голод. И еще — я об этом не говорил, кажется, но в Африке много межплеменной розни.

— В России тоже.

— Здесь немного не так… Да и не в этом дело. Скажи мне, пожалуйста, в последний раз: ты точно решила? Как скажешь, так я и поступлю. Я вас с Кирилычем теперь не брошу, здесь — так здесь, в Абхазию — так в Абхазию. Антона я уже потерял…

— Мы потеряли, — мягко поправила Лариса.

— Мы… Поэтому я с вами до конца. Я это говорю без каких-то задних мыслей, правда, не думай, что я намекаю…

— Я не думаю, — сказала Лариса. — К тому же, если честно, я пока и сама ничего не решила. Хотя порой мне кажется…

Лариса замолчала.

— Что кажется? — с надеждой спросил Фрэнсис.

— Ничего. Всему свое время, — улыбнулась Лариса. — Займись-ка пока высотомером!

Проводы им устроили пышные, куда ж без этого.

Выставили столы на улице, благо погода стояла прекрасная, посидели, выпили, попели, сплясали. Разошелся даже Фрэнсис, отплясывал что-то свое, залихватски-размеренное, напевая. Вся его футбольная секция с радостью присоединилась, а потом и кое-кто из местных постарше.

С утра пораньше сходили на могилку к Антону, положили цветов.

— А мне кажется, он бы отказался лететь, — тихо сказал камерунец, глядя на табличку с нацарапанными буквами. — Не потому, что не захотел бы, просто здесь ему было лучше. Да и летать он боялся.

— Так он и отказался… — Лариса похлопала по спине захныкавшего было Кирилу Кирилыча, добавила: — Идем. Надо еще раз все проверить.

Несмотря на прорву сельскохозяйственной и прочей работы — и так вчера полдня прогуляли, — за ними на аэродром двинулось почти все население деревушки, оставив только часовых, хотя требовалась лишь стартовая команда человек в шесть-восемь.

Лариса, Фрэнсис и Кирила Кирилыч распрощались со всеми, забрались в гондолу, закрыли дверцу. Фрэнсис запустил двигатель, а Лариса, высунувшись в окошко, крикнула:

— Давайте помаленьку!

Стартовые начали стравливать тросы, и белоснежный дирижабль с надписью «Рособоронэкспорт» на баллоне понемногу пошел вверх, оставляя внизу маленькие фигурки людей, желтизну увядающей травы и зелень леса.

Фрэнсис напряженно смотрел вперед.

— Все нормально, — сказала Лариса, положив руку ему на плечо. — Мы летим.

— Прощай, Новая Сибирь, — отозвался Фрэнсис и улыбнулся.

Хотя впереди лежала неизвестность.

АВТОРСКОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ

Так вышло, что пока я работал над «Новой Сибирью», было издано несколько книг проекта «Анабиоз». Многие знакомые, которые успели их прочесть, тут же принялись давать мне полезные советы и выступать с критикой прочитанного. В основном это касалось того, что тридцать лет — срок большой, а у героев проекта слишком много всего сохранилось. Тут тебе и машины, и велосипеды, и тушенка, и лекарства, и одежда…

Надеюсь, не обидятся на меня отцы-создатели проекта «Анабиоз» Палий и Гравицкий за то, что я немного расскажу, как все было. Дело в том, что работе над книгами предшествовал довольно длительный период сбора информации. Авторы (и ваш покорный слуга в их числе) тщательно выясняли, что же в самом деле может сохраниться, можно ли как-то исправить то, что сохранилось не шибко хорошо, а за что лучше не браться вообще. Составлялись таблицы, приводились доводы специалистов по выживанию, химиков, технарей.

Поэтому то, что в итоге получилось — тщательно выверено и вполне реалистично. Есть, конечно, некоторые натяжки в ряде мест, вызванные сугубо художественными целями, но на общий принцип они не влияют. Скажем, велосипеды. Я прекрасно помню, как в начале восьмидесятых раскопал на чердаке сарая древний велик «Ласточка», валявшийся там более двадцати лет. Мы с батей его перебрали, почистили, даже камеры, насколько помню, не особо рассохлись. Я на этой «Ласточке» ездил года два, только подкачивать колеса требовалось почаще. Или одежда — кто-нибудь из вас рылся в бабушкином сундуке, где лежали аккуратно сложенные одежки, купленные в 1955 году на ярмарке? Вынимай, от нафталина проветривай и носи, если хочется. И если бы этот сундук простоял тридцать лет в достаточно сухом помещении — ничего бы с одежкой не случилось.

С продуктами история несколько иная. Понятно, что для сахара или соли тридцать лет не срок. С крупой и макаронами тоже ничего особо страшного не произойдет, если только до них не доберутся мышки-крыски или жучки-червячки. С консервами сложнее: если по-хорошему, то тридцатилетнюю тушенку кушать, конечно, не стоит. Экспериментировать не рекомендую (хотя где вы ее, собственно, сейчас возьмете?). Но теоретически толковая консерва, тем более простая, тридцать лет продержится.

Еще труднее с лекарствами: здесь уцелеют лишь самые примитивные, типа активированного угля или, как утверждают многие, аспирина, одного из самых загадочных лекарственных средств на Земле, механизм действия которого до сих пор до конца не изучен. Однако и некоторые более сложные препараты вполне могли сохранить хотя бы часть своих полезных свойств.

Ну, а что касается армейских запасов, то вы и сами в курсе — там все рассчитано даже не на тридцать лет, а куда больше. Тут дело в другом: запасы-то уцелеют, но уцелеет ли армия как институт? Впрочем, это уже совсем другая история, а я хотел немного поговорить о дирижаблях. Именно его появление в конце «Новой Сибири» вызвало целый ряд вопросов у читавших книгу. Вплоть до того, «откуда и зачем он взялся, это же вчерашний день».

Прошу прощения за несколько пространное объяснение, но дело в том, что мы с женой Таней, которая традиционно помогала мне в написании книги, очень любим дирижабли. И грех было не ввести в повествование такой любопытный вид транспорта, имеющий весьма большие перспективы. И в том числе из-за топлива.

Автомобиль на водороде рано или поздно будет создан. Раз человечество поставило перед собой такую цель — она будет достигнута. Только почему все уперлись именно в автомобиль на водороде? Что других транспортных средств, что ли, нет?

Из всех вариантов транспорта с использованием водорода избран самый технически сложный: впихать в малогабаритное авто движок на самом легком и трудно сжижаемом газе — это надо очень сильно поднапрячься.

А может, сначала где-нибудь в другом месте стоит попробовать? Более просторном. На кораблях, например. Там проблема размещения топлива не так остра. На дирижаблях водород вообще станет и несущим газом, и топливом.

Небольшое отступление для прояснения картины.

Крушения «Шенандоа», R-100, «Мейкона», «Акрона», а особенно «Гинденбурга», горящие снимки которого попали на первые полосы всех газет мира, поставили крест на целой отрасли, восхищавшей современников своими грандиозными проектами. Дирижаблестроение уступило место авиастроению.

Но авиация взяла верх над воздухоплаванием не потому, что самолеты лучше дирижаблей во всех отношениях, а потому, что в 30-е годы прошлого века мир готовился к войне. А в качестве бомбовозов, вываливающих на людей свой смертоносный груз под огнем зениток и истребителей, самолеты, несомненно, эффективнее дирижаблей. Что же касается мирного использования дирижаблей, то здесь они имеют целый комплекс неоспоримых преимуществ перед самолетами.

Особенно очевидно это становится сейчас, когда идут разговоры о запуске таких проектов как «Московское воздушное такси», где ставка делается на малую авиацию и вертолеты в качестве основы проекта. Хотя очевидно, что ни самолеты, ни вертолеты с их прихотливостью в эксплуатации, требовательностью к наземному оборудованию, прожорливостью топлива, ужасающими последствиями просчетов в управлении и отказов техники, не способны составить серьезной конкуренции автомобильному и железнодорожному транспорту при внутрирегиональных грузопассажирских перевозках.

Другое дело — дирижабли. Дорогих взлетно-посадочных полос не требуется, грузоподъемность достаточная, про дороги и речи быть не может, в части безопасности, разве что железнодорожный транспорт конкуренцию составить может, в части комфорта — водный, по экономичности ни самолеты, ни вертолеты дирижаблям не соперники. Так что завоевавшая превосходство в воздушном пространстве авиация оказывается в роли техники вчерашнего дня в качестве воздушного такси по сравнению с дирижаблями.

Если же учесть возможность использования дирижаблей в качестве мобильных отелей в туристическом бизнесе, передвижных цехов для переработки продуктов сельского и лесного хозяйства непосредственно на месте их производства, надземных центров досуга и отдыха, не занимающих ни пяди дорогущей городской земли, то возрождение дирижаблестроения представляется весьма перспективным и прибыльным делом.

Для России же, с ее бескрайними просторами, несметными природными богатствами и вечной проблемой с дорогами, дирижабль — вообще незаменимое транспортное средство, ключ к решению многих проблем. Особенно это касается Сибири. Воистину, кто возродит дирижабли, получит Сибирь с ее безмерными пространствами и бесчисленными сокровищами.

В свете чисто технических проблем, с которыми столкнулось человечество в связи с бурным развитием транспорта, дирижабли дадут резкий толчок работам по созданию двигателей, работающих на водороде. Ведь если использовать комбинированные водородно-гелиевые дирижабли, где снаружи — жесткая оболочка, заполненная гелием, а внутри — мягкая эластичная с водородом, то водород внутри эластичного резервуара станет топливом для двигателей дирижабля. При использовании водородных двигателей на дирижаблях сама собой отпадает главная проблема: как работать со сжиженным водородом. Водород как топливо будет использоваться в своем естественном газообразном состоянии, и создавать дополнительную подъемную силу, а не съедать полезную нагрузку. Кроме того, на дирижаблях второе дыхание получат топливные элементы, работающие по принципу беспламенного окисления водорода с преобразованием химической энергии в электричество при очень низком шуме моторов, благо, что водорода на борту будет предостаточно, только окисляй. А там уж эти технологии и на землю спустить можно.

А возрождается дирижаблестроение во многих странах. Говорить о былом могуществе исполинов неба пока что рановато, но дело к тому идет. Дирижабли строят в США, Великобритании, Франции, Германии, Канаде, Австралии, Новой Зеландии, Китае. Первое место среди государств-производителей дирижаблей занимают Соединенные Штаты Америки. В списке аппаратов, предлагаемых покупателям американскими фирмами, можно найти термодирижабли, небольшие воздушные такси, аппараты-гибриды, грузовые дирижабли.

Что касается «Новой Сибири», то у меня речь идет условно о многоцелевом дирижабле отечественного производства Au-30, предназначенном для выполнения полетов на дальние расстояния в течение продолжительного времени. Разумеется, с некоторыми отличиями. Такие дирижабли могут выполнять патрульные и рекламные функции, выполнять пассажирские и транспортные полеты. Объем Au-30 — 5200 кубических метров, длина 54 метра, он способен летать на расстояние 2100 километров. В пассажирском варианте берет на борт десять человек. Бортовое оборудование дирижабля представлено аппаратурой радиосвязи, навигационным, пилотажным и другими комплексами, состав которых определен из условия уверенного пилотирования в сложных погодных условиях днем и ночью.

По качеству иностранным дирижаблям Au-30 ничем не уступает. По цене ниже мировых: по среднемировому показателю тысяча кубометров дирижабля стоят около миллиона долларов. Наши «кубы» — в два раза дешевле. Дирижабль, конечно, штука дорогая. Но дешевле вертолета. А совершая такую же транспортную работу, что и авиация, потребляет в пять раз меньше топлива, чем самолет, и в двенадцать-пятнадцать раз меньше, чем вертолет.

Не стану тратить время и место на более подробные технические описания газотурбинного двигателя (водородный я ставить не стал исключительно из сюжетных соображений) и компактной установки для производства водорода. Поверьте, все это вполне реально прожило бы тридцать лет, работало бы, и мои герои в результате, скорее всего, благополучно доберутся до Абхазии.

А если кто-то сомневается в точности исследований авторов «Анабиоза» — что ж, осталось не так много времени. 2016 год уже не за горами…

Примечания

1

Давненько вас не видел (фр.) (Прим. автора).

2

«Марш», (БГ, А. Романов/Джордж), 1981 г., альбом «Треугольник» (Прим. автора).

3

Герою в самом деле припомнился отрывок из любимого автором романа Юрия Германа «Один год», который, с разрешения читателя, я приведу: «Водка была непривычно крепкая, даже перешибла дыхание. Но он быстро закусил калачом, зашел немного сзади за Корнюху, и, когда тот запрокинул голову, и послышалось медленное бульканье, Жмакин ударил раскрытой ладонью, как бы выбивая пробку, по донышку бутылки. Корнюха издал короткий, хрюкающий звук и, заливаясь кровью, повалился навзничь» (Прим. автора).

Content

Юрий Бурносов
НОВАЯ СИБИРЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

АВТОРСКОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания