Сергей ГОРОДНИКОВ

ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ Александра Македонского

(злободневная историческая трагедия)

Глава первая. Маски безмятежности

Волнуя человеческие пороки, нежная и сладострастная ночь опустилась на древний Вавилон. Небо утопило звёздный пояс под гладью ленивой реки, мерцало в ней тысячами алмазов безмерного космоса, и, как будто протягивая к ним щупальца каменных спусков, на правом берегу расположился большой дворец Царей. Луна щедрым сиянием осветила дивные, благоухающие чудесными цветами сады и весь окружённый ими дворец, выманила из теней, ажурно испещрила светлыми пятнами боковые выступы его величественных очертаний. Безграничную власть и пресыщенность любыми наслаждениями олицетворял этот дворец, не позволяя и новому Хозяину скрыться от них ни днём, ни ночью.

Лабиринтом в каменном чреве извивался мало кому знакомый проход дворца, с шершавыми тёмно-серыми стенами и таким же потолком. Коптящие языками пламени, тихо потрескивающие факелы были вставлены в бронзовые руки, которые выступали из угловых стыков каменных стен каждого прогона этого неширокого прохода и, чудилось, принадлежали бдящим круглые сутки подземным человекоподобным существам. Под ними вечными стражами застыли каменные изваяния крылатых львов, – символы величия и древности города. Время от времени порывы сквозняков подёргивали неверное пламя, отбрасывали на их морды игру отсветов, и она будто оживляла красные сапфиры в глазницах и приоткрытые в оскале клыкастые пасти, – тогда казалось, каменные львы оживали, подозрительно всматривались и вслушивались в извивы прохода, готовые наброситься на всякого чужака, который в них появится. После одного из таких порывов по мрачному проходу со стороны наружного входа разнеслись отзвуки копыт лёгких ног; выстукивая на каменных плитах мягкую дробь, они растревожили настороженную тишину лабиринта и со звучными повторениями растворялись в глубинах дворца.

Вороной красавец жеребец с белой звездой на широком лбу старался ослабить вызываемый им цокот подков, золотая уздечка и обшитый золотом красный потник чуть подрагивали на нём при лёгком беге. Кроме него нигде не было ни души. Сворачивая возле каменных львов, он дико косил влажными глазами на сапфировые глазницы и пасти, и поскорее оставлял сзади очередной прогон. Наконец отзвуки стука его копыт стали меняться и впереди последнего, самого длинного прогона вырвались под высокий потолок вытянутого просторного зала, тяжёлый полумрак которого тщетно старались развеять четыре настенных факела, лишь размерами отличающиеся от тех, что были в проходе.

Света каждого факела зала хватало единственно на то, чтобы высвечивать укреплённую над ним большую лепную маску. Похожие одна на другую, все маски беспокоили выразительными чертами неподдельной горести. Гнетущая тишина пустого зала приостановила жеребца. Уши его подрагивали; он неуверенно ступил вперёд, держась посредине между факелами и масками и, не останавливаясь, медленно пересёк гулко вторящее его шагам пространство. Он приблизился к высоким и массивным двустворчатым дверям из литой красной меди, приоткрытым к нему ровно настолько, чтобы впустить в другой зал. Смежный зал, в который он настороженно проник, отличался от предыдущего только иными масками на стенах. Укреплённые выше потрескивающих факелов, они чёрнотой пустых глазниц сверлили непрошенного гостя, пугая его гримасами ярости. Почувствовав себя неуютно, конь вновь перешёл на лёгкий бег, направляясь к следующей паре немного приоткрытых к нему массивных дверей. Третий зал за дверями походил на предыдущие, только на стенах были маски веселья. Играя полутенями в отблесках неверного света, они словно ободряли следовать дальше. Благородное животное постепенно вновь перешло на короткий шаг и чуть задержалось перед четвёртой парой створок приоткрытых дверей, за которыми разверзлась непроглядная тьма.

Тихонько заржав, конь неуверенно пересёк размытую границу полумрака и тьмы, но не остановился, и темнота постепенно окутала, поглотила его, после чего двери стали неслышно, мягко закрываться.

Едва створки сомкнулись, в кромешной темноте четвёртого зала раздались шум борьбы, встревоженное ржание жеребца, затем глухой стук от сброшенного на пол тела и краткий вскрик молодого мужчины. Борьба тут же возобновилась и снова закончилась чьим-то падением, на этот раз более грузным. Конь тяжело зацокал копытами, захрипел, пытаясь сбросить ещё кого-то, но это ему не удавалось и не удавалось.

После звонкого удара блюда о другое блюдо, в одно мгновение скинутые на пол кожаные покрывала обнажили множество ниш в стенах, где под дымоходами, в бронзовых чашах плясал яркий огонь. Позолоченные зеркала отражали языки огня, со всех сторон осветили просторный высокий зал и наполнили его ослепительным сиянием. Буря рукоплесканий взметнулась к сводам, мешаясь с весёлыми криками мужчин и их подруг, знаменитых гетер. На всех были простые, но благородные греческие хитоны, чаще белые, подчёркивающие красоту смуглых и загорелых человеческих тел. Греческие чистота линий, неизъяснимые утончённость и изящество, не требующие ни золота, ни иных украшений, радовали глаз. Настенные росписи соответствовали по выразительности расставленным по углам мраморным скульптурам, творениям Лисиппа, прекрасным и одухотворённым, сделанным с образа только одного человека, молодого царя Александра. Казалось естественным, что все четыре маски на стенах выражали беззаботное и ничем не тревожимое настроение.

Сам Александр, белокурый, возбуждённый, с красным от бесчисленных возлияний Бахусу лицом, крепко сидел на потнике коня, будто слился с животным в единое целое. Поглаживая гриву, он успокаивал жеребца, заставлял покорно гарцевать среди толпы придворных. Военачальники, несмотря на значительные различия в возрасте, все вместе ревностно следили, чтобы никто не приближался к их царю и другу, с которым плечом к плечу они больше десяти лет добывали славу в боях и сражениях на трёх великих континентах. Никто не смел оспорить у них это право. Однако, кроме Александра, лишь двоим из них было позволено и на этом пиру иметь мечи, короткие и в ножнах на поясных ремнях. Селевку, простоватому на первый взгляд тридцатилетнему хитрецу, и преданному царю странной любовью старшего брата и верного раба Птолемею.

Сводный брат Александра Птолемей и не скрывал своих ревнивых чувств. Тень улыбки удовлетворения играла в углах его тонких губ, пока он не спускал глаз с упавшего навзничь Клита, ровесника царя и его любимца. Клит оттолкнул протянутую руку философа Каллисфена, поднялся с пола без его помощи и, прихрамывая, отошёл к военачальникам. Другой молодой придворный, который тоже пытался в темноте усесться на коня и оказался на полу, пострадал больше, – он держался за голову, и подхваченный смуглыми рабами был вынесен через боковой выход, прочь с начинающегося пира. Толпа нехотя расступилась, выпустила тех, кто уносили пострадавшего, и вновь сомкнулась вокруг царя, выражая ему своё настроение рукоплесканиями и выкриками одобрения. Он выглядел беззаботно счастливым и взволнованным, как всегда относясь с презрением к недугам своего тела, – второй день он на ногах переносил очередной приступ лихорадки, но запретил упоминать о ней.

Названный в честь прославленного боевого коня царя Буцефалом, жеребец не мог устоять на месте, перебирал ногами, хрипел и наступал на толпу. Она отступала, шумная как море в прибое возле скал. Неожиданно к морде коня смело шагнул Лисипп, вскинув руку, приостановил жеребца.

– Вот так! – воскликнул он, любуясь всадником. – Застынь! Я должен запомнить это!

Александр удовлетворённо засмеялся.

– Даже я не смогу приказать Буцефалу замереть, – одобрительно возразил он знаменитому ваятелю Эллады. Однако на мгновение заставил коня стоять так, как того просил Лисипп.

Белокурая гетера Таид за спинами военачальников наклонилась головой к высоколобому философу Анаксарху и тихо спросила с ничего не значащей улыбкой:

– На него так никто и не сядет, кроме нашего Героя?

– Буцефал подобен слишком верной жене, знает только одного мужчину, – то ли всерьёз, то ли насмешливо ответил Анаксарх. И совсем понизив голос, чтобы слышала только она, добавил: – Да и Александр, равнодушный к женской измене, никому не простил бы измены Буцефала. И многие это знают так же хорошо, как наш Клит.

– Слишком хорош для битвы, – громким, привыкшим отдавать приказы голосом заметил перед ними седеющий и высокий Антиген Одноглазый, обращаясь к начинающему делать военную карьеру немногословному Деметрию.

Тот почтительно кивнул в знак согласия, и Таид вмешалась, спросила Антигена Одноглазого:

– Неужели Великий Буцефал погиб так ужасно, как говорят распространители слухов?

– На нём живого места не было, – подтвердил то, что знали все, Антиген. – Храбрейший конь, достойный Александра. Изрубленный, с копьём в крупе он вынес царя из сражения и только после этого упал замертво. – Голос его дрогнул. – Мы оплакивали его как товарища.

– Он и был нашим товарищем. Македонцем, как и мы, – шумно вмешался пьяный Клит. И пальцем указал на хвост жеребца. – А этот – подарок персов. – При слове "персов" в его голосе прозвучало нескрываемое раздражение.

Замечание Клита вызвало одобрительный кивок надменного философа Каллисфена, и не только его. На что Антиген Одноглазый разразился грубоватым смехом:

– Ха-ха-ха! Так тебя сбросил перс?!

Клит в ярости топнул ушибленной ногой, сморщился от боли и, расталкивая толпу, скрылся в ней.

– Застынь! – позади него вновь воскликнул Лисипп, цепким взглядом уставясь на всадника.

Александр старался принять героическую посадку, но пошатнулся от внезапной слабости. Птолемей рванулся к нему, однако Александр удержался на потнике. Он наклонился к уху лошади, пошептал что-то ласковое, затем ловко спрыгнул на пол. Он похлопал коня по крупу, и тот, следуя за юным рабом, будто расколол толпу надвое, неторопливо побежал обратным путём к главному выходу. Царь наблюдал за ним, пока обе массивные, высокие створки двери, медленно закрываясь, скрывали жеребца из виду. После чего резко обернулся к Антигену Одноглазому.

– Ты сказал: "Слишком хорош для битвы?"

Военачальник ответил уклончиво.

– Он может стать и лучше нашего Буцефала.

– Лучше боевого друга, о котором я продолжаю тосковать, он не станет... – признался Александр просто и оборвал себя на последнем слове. Оглядев придворных, он отыскал глазами пышногрудую гетеру, на круглом лице которой выделялись большие и выразительные карие глаза. – Я выполнил условия спора! – шагнув к ней, воскликнул он. – Всё было в полной темноте!

– Что ж, Александр, признаюсь, я проиграла, – сказала она глубоким голосом тридцатилетней женщины и артистки. – Но быть в ряду побеждённых с персами, египтянами, индусами...

– Победой в споре с тобой горжусь больше, чем победами над ними! – пресек он приятную ему тонкую лесть влюблённой женщины. – Эй, вина! Теперь я имею право выбрать отрывок.

– Позволь мне отгадать его по твоим голубым глазам, – сказала гетера.

Отворачиваясь было в поисках своего виночерпия, Александр внезапно стал серьёзным и внимательно, едва ли ни подозрительно глянул на неё исподлобья. Но это продолжалось лишь мгновение, до одобрительных выкриков:

– Анаста будет читать!

Тёмнокожие рабы появились среди толпы, внося и раскладывая на каменном полу мягкие шкуры. Другие рабы из тугих бурдюков наливали в кратеры вино и родниковую воду, перемешивая их кипарисовыми палочками. Царь заметил тёмную с проседью шевелюру своего любимого строителя Стасикрата.

– Как строится город в честь Буцефала? – громко потребовал он ответа.

Стасикрат оторвался от доверительного разговора с Каллисфеном и живо отозвался слегка надтреснутым голосом:

– Скоро закончим городские стены.

– Назовём его Буцефалией, – объявил Александр.

Стасикрат оживился, и стал мимо военачальников пробираться к царю.

– На площади воздвигнем храм Буцефалу, – увлекаясь, развил пришедшую вдруг в голову мысль Стасикрат. – А жителей обяжем поклонятся ему, как божеству.

– Лисипп! – прищёлкнул средним и большим пальцами Александр, подхватывая мысль строителя, и на лице его проступила лихорадочная краснота. – Надо изваять десять фигур Буцефала, по одной для каждой площади. И чтоб в морде каждой было нечто божественное.

Лисипп сдержал улыбку и кивнул.

– Лисипп! – точно как царь, прищёлкнул пальцами полный и коротконогий Протей, который умел рассмешить Александра. –  И десяток скульптур любимой собаки царя, Периты, с божественной мордой, когда она тявкает.

– У тебя есть голова на плечах, – без тени насмешки согласился с ним Александр. – Так и надо сделать. Следующий город построю в честь Периты.

– Увы, почему я не конь и не собака, о Зевс?! – воскликнул Протей, воздев руки к потолку. – В мою честь города не назовут.

И он стёр пальцем невидимую притворную слезу. Насмешник Анаксарх подхватил шутку и продолжил:

– В твоей пьяной физиономии при всём желании никто не отыщет и следа божественного.

Между тем на Александра нахлынуло грустное настроение, и Анаста нежно погладила ему руку.

– Что с тобой? – мягко спросила она.

Александр перехватил её ладонь своею.

– Почему я так часто стал терять самое дорогое для меня? – вдруг тихо пожаловался он женщине. – Периту я вырастил собственными руками.

Он отпустил ладонь гетеры, обрывая возможный ответ, и сел на белое руно, затем прилёг на шёлковые подушки. Гетера поняла и направилась к подиуму. Царь знаком подозвал философа Анаксарха и его белокурую подругу и знаком указал прилечь рядом. После чего приподнялся на локте, отыскал взором Клита среди рассаживающихся на других шкурах.

– Клит? – позвал он и слегка хлопнул ладонью по руну, приглашая любимца. И рассмеялся, заметил неохотно приближающемуся Клиту, который прихрамывал при каждом шаге: – Это руно тебя быстро вылечит.

Рассмеялись и в окружении царя.

Артисты наконец устроились на невысоком подиуме, сбоку от угловой скульптуры Александра. Хор из пятнадцати мужчин выстроился в три ряда за спиной Анасты. Три гетеры слева от них уселись за кифары. Все зрители расположились в зале на шкурах, и снующие, как тени, рабы подвинули к ним кратеры, раздали кубки и ритоны с серебряной чеканкой. У царя в ногах устроился его виночерпий, безмолвный, как мыслитель, Иол. Сосредоточенный Иол отлил из амфоры красное вино в небольшой кратер, добавил туда воды из кувшина, неторопливо и вдумчиво размешал смесь. После чего золочёной чашей с длинной ручкой зачерпнул разбавленного вина и налил в царский ритон. Попробовал сам, с одного глотка оценивая вкус смеси, потом передал вино Александру. Александр принял ритон привычно, будто не замечая виночерпия, как если бы тот был его тенью, – взор его был прикован к подиуму.

Анаста и хор надели котурны; их стало хорошо видно даже в дальних углах очень просторного дворцового помещения. Тронутые пальцами гетер струны отозвались звуками, которые полетели к зрителям. И те притихли.

Александр избегал глазами взгляда артистки. Музыка задала настроение, и она начала читать, заметно волнуясь, но укрощая волнение своим опытом:

Десять суток мы плыли – и ночи и дни непрерывно.

В день десятый вдали уж поля показались Итаки,

Видны нам были огни пылавших костров недалёких.

Сладкий тут сон снизошёл на меня, ибо очень устал я:

Шкотами паруса я непрерывно работал, верёвок

Не доверял никому, чтоб скорее отчизны достигнуть.

Начали спутники тут меж собою вести разговоры.

Думалось им, что везу серебра я и золота много,

Мне подаренных Эолом, отважным Гиппотовым сыном.

Так не один говорил, поглядев на сидящего рядом:

Вот удивительно! Как почитают повсюду и любят

Этого мужа, в какой бы он край или город не прибыл!

Много прекрасных сокровищ уже из троянской добычи

Он с собою везёт. А мы, совершившие тот же

Путь, возвращаемся в край наш родной с пустыми руками.

Так же теперь и Эол одарил его дружески щедро.

Ну-ка, давайте скорее посмотрим, что там такое,

Сколько в мешке серебра и золота ценного скрыто.–

Верх одержало средь них предложенье злосчастное это.

Мех развязали они. И вырвались ветры на волю.

Плачущих спутников вмиг ураган подхватил и понёс их

Прочь от родных берегов в открытое море. Проснувшись,

Духом отважным своим я меж двух колебался решений:

Броситься ль мне с корабля и погибнуть в волнах разъярённых

Или всё молча снести и остаться ещё средь живущих.

Снёс я всё и остался. На дне корабля, завернувшись

В плащ свой, лежал я. Назад к Эолову острову буря

Наши суда уносила. Товарищи горько рыдали...

Анаста смолкла. Артисты хора изображали растревоженное, потом затихающее море. Затем, пропустив несколько знакомых зрителям строк, хор продолжил, сильно взволновав слушающих:

... Славный Эол изумился:

– Ты ль, Одиссей?! Каким божеством ты попутан враждебным?

Мы так заботливо в путь снарядили тебя, чтоб ты прибыл

В землю родную, и в дом, и куда б не явилось желанье!

Хор замолчал. Но пальцы гетер продолжали перебирать струны кифар. Соратники Александра, зрелые в делах войны мужи, утирали слёзы. Многим судьба гомеровского Одиссея показалась их собственной. Большинство дольше десяти лет не видели отчизны и родных очагов, с тех самых пор, как покинули их, следуя за царём Александром, идя навстречу непредсказуемой судьбе. Казалось, она была изумительно благосклонной к ним, на крыльях побед носила их и в Египет, и в Индию, о чём они не могли и помыслить вначале. И каждый раз за победой в войне новые дерзкие замыслы царя и вождя увлекали их вновь расширять границы завоеваний всё дальше и дальше от родины. Беззвучно плакал и Александр. Белокурая Таид приклонилась к нему и тихо произнесла:

– Ты ещё молод, государь. Ещё вернёшься в Элладу и в Македонию.

Анаксарх слушал это, и по лицу его пробежала насмешливая ухмылка понимания, что разум Александра уже был отравлен жаждой непрерывных великих завоеваний, он бы зачах от скуки в убогом доме и македонском царстве отца Филиппа. Иол неприметно опять наполнил ритон царя. Тот поднял склонённую голову, влажные глаза его заблестели. Когда Анаста сняла котурны, сошла с подиума и направилась к нему, он быстро встал ей навстречу.

– Я потерпел сейчас первое своё поражение, Анаста! – подняв ритон, громко произнёс он. – За твою победу над Александром!

Она ладонями обхватила верх ритона и, не отрывая взгляда от лица Александра, сделала глоток. Он накрыл её ладони своими и выпил красное вино до дна, постепенно запрокидывая голову, открывая сторонним взорам рваную полосу раны сбоку шеи. Когда выпил, протянул руку, взял у раба лавровый венок и надел его на густые золотистые волосы гетеры.

Пердикка , и полководец, и начальник охраны царя, повернулся к своему товарищу Птолемею, доверительно заметил только ему:

– Если осталась женщина, способная разжечь его чувства, так это она.

Наблюдая за Александром, они отпили понемногу из своих ритонов, тихо перемещаясь так, чтобы видеть его, не досаждая своим вниманием.

Царь отдал пустой ритон Иолу, обнял Анасту, поцеловал её в губы. Целовал долго, но было видно, что страсть не пробуждается в нём. Женщина отстранилась и с грустью и болью сказала тихо:

– К сожалению, поражение ты потерпел не от меня. От Гомера.

Птолемей с тревогой прислушивался к их разговору и, чтобы избавить Александра от неловкости, прокричал:

– Эллада, века!

– Века, Эллада! – многие мужчины, за ними и женщины с воодушевлением поднялись на ноги. – Века, Македония!

Выкрики и восклицания свободных людей, объединённых и возбуждаемых именем родины, звучали искренне. Царь получил наполненный вином ритон от Иола, многие протянули кубки и ритоны другим виночерпиям. Анаксарх, едва ли ни единственный, кто выглядел сторонним наблюдателем, с насмешливым спокойствием обменялся взглядом со Стасикратом и, молча указав ему подбородком на подиум, слегка поднял свой кубок. Стасикрат понял его, взмахом руки дал знак артистам, и хор грянул на весь зал припев из "Киклопа" Еврипида:

Счастье жизни – пир весёлый,

Чтоб вино ключом бежало,

А рука на мягком ложе

Друга к сердцу прижимала!

Иль златистый, умащённый

Разметать по ложу локон

И молить, изнемогая:

"Отвори мне дорогая!"

Хохот одобрения, чаще женский, прокатился по залу; у кого из мужчин были подруги, тот имел возможность тут же воспользоваться советами припева, следуя им в шутку, либо всерьёз.

Разгорячённый выпитым и общим весельем широкоплечий Деметрий, который оказался на пиру без подруги, вскочил на подиум и звучным голосом молодого военного начальника прокричал:

– Игры!

Его услышали, многим призыв вспомнить забавы далёкой Греции понравился. Взоры обратились на царя. Он махнул рукой в знак согласия и одобрения. Молодёжь шумно захлопала, и Деметрий отстегнул золотую пряжку на плече, которая удерживала верхнюю часть одежды. Брошенный этим вызов подхватили несколько сильных молодых людей, они один за другим вскакивали со своих мест.

– Со мной! Со мной! – шумным многоголосьем наперебой предлагали они Деметрию выбрать борца для состязания. Красивые тела их привлекали внимание не только женщин, но лишь женщины со смехом отворачивались от тех, кто уже сбросил одежду, обнажая прокалённые южным солнцем члены. Александра рассмешило столь откровенное проявление женского лицемерия. Ему нравилось поведение Анасты. Лёжа рядом с ним на руне, она спокойно и с интересом разглядывала молодых мужчин с набедренными повязками. Александр поднял наполненный вином ритон.

– Победитель получит в награду мой ритон! – произнёс он отчётливо. – И лавровый венок из рук Анасты!

Два раба поднесли к подиуму широкую серебряную чашу с оливковым маслом, предназначенным для втираний в кожу состязающимся борцам. Клит встал с руна, потянулся к золотой пряжке на плече, намереваясь отстегнуть её, и громко потребовал:

– Бороться он будет со мной!

Александр дёрнул его за руку, и Клит не устоял, повалился ему на грудь.

– Побереги вторую ногу, – сквозь вызванный этим смех посоветовал царь своему любимцу.

Деметрий указал пальцем на самого рослого и играющего мускулами юношу.

– С тобой, – определил он свой выбор противника.

Артисты освободили подиум. Деметрий первым зачерпнул пригоршней оливковое масло и плеснул себе на тело, начал втирать его в икры правой ноги. Видя, как он это делал, Александр напрягся и будто окаменел, красноватое лицо его бледнело от нахлынувшего воспоминания...

Летний день сиял от послеполуденного солнца. Деметрий присел на камне возле медного сосуда с оливковым маслом. Неторопливо отлил масло на бедро и принялся равномерно втирать в кожу, от бедра к икрам. Однако вниманием он отвлекался к дальней части вытянутого, засыпанного жёлтым песком игрового поля. Там было воткнуто в землю копьё с белым флагом, который обвис в безветрии, и рядом с взрыхлённой полосой, ровной линией проведённой от копья оттолкнулись и в его сторону побежали наперегонки Александр и Клит. Они бежали так, что было понятно – это одна из их любимых забав. Александр рванулся вперёд и немного раньше Клита добежал до места, где лежали два коротких дротика, подхватил свой и метнул в сторону грубо отёсанного деревянного болвана. Очертаниями болван напоминал персидского полководца, и дротик с глухим стуком поразил его под левую грудь. Клит следом бросил второй дротик, тот пролетел до болвана, вонзился в дерево остриём к острию дротика царя. Но Клит расстроился.

– Если бы я не поскользнулся! – не соглашаясь с поражением, заявил он с вызовом.

Александр насмешливо сплюнул. Потом указал на Деметрия.

– Вон наш судья. Он всё видел. Если подтвердит, что ты поскользнулся, не буду спорить, побежим снова.

Вдруг он замер, с бледнеющего лица сползла усмешка. Клит живо глянул, куда он смотрел, и тоже забыл о споре. За пределами игрового поля сзади Деметрия, между безлюдными каменными лавками для зрителей, на дубовом, оправленном слоновой костью троне восседал тщедушный старик. Мертвецки белое, костлявое, как у обитателя подземелья, лицо его выступало из царского одеяния, а на безволосой голове, словно торчащей на тонкой шее, прочно удерживалась, блестела царская диадема. Александр медленно направился в ту сторону. Однако Клит и Деметрий опередили его.

– Ты кто? – холодно потребовал ответа Клит, когда остановился напротив трона.

Старик с минуту безмолвствовал. Он уставился на подошедших бессмысленным, отсутствующим взором тусклых глаз и был очевидно безумен. Наконец он стал приходить в себя и утробным голосом, будто идущим из глубины колодца, вяло ответил:

– Я Дионисий. Родом из Мессинии.

– Что ты здесь делаешь? – строго продолжил допрос сумасшедшего Деметрий.

Тот неожиданно испугался. Съёжился, закрыл руками глаза и лоб и застонал. Потом заговорил неверной скороговоркой, как бы спотыкаясь мыслью на отдельных словах.

– Я совершил какое-то преступление... Меня заковали... Везли морем. – Он убрал ладонь с серого лица, приподнял край хитона и глянул на щиколотки ног, желая удостовериться, что на них ещё сохранились мозолистые следы долгого пребывания в колодках. И опять забормотал: – Явился бог Осирис. Он освободил меня и привёл... Повелел надеть царское облачение, диадему... молча сидеть на троне и ждать...

Алексан др вздрогнул, очнулся от нежного прикосновения к плечу.

– Что случилось? – с тревогой спросила Анаста.

Кроме неё, все смотрели на борцов на подиуме.

– Деметрий! – шумно вопили одни.

– Лисимах! – во всё горло кричали другие.

Казалось, Александр не слышал их.

– И всё им мало, – с мукой глядя в край руна, прошептал он пред себя.

Уныние и тоска, которые охватили его, до слёз тронули женщину. Она наклонилась, попыталась заглянуть ему в глаза, но он отыскал взором чёрноволосый затылок Аристона, предводителя входивших в состав его войска пэонийцев, и уставился на него. Открытые руки, ноги, часть груди и левое плечо Аристона заросли чёрными густыми волосами, – как облепленный шерстью, тот вскочил с мягкой шкуры и, топая короткими могучими ногами, грубо завопил: "Лисимах! Лисимах!" При виде такого буйного поведения звероподобного болельщика состязания Александр невольно стиснул зубы, губы его сжались в тонкую полоску.

... Внутри большого походного шатра было душно. Свет пасмурного дня прорывался в щели и в боковое отверстие, которое продырявил дротик, но не в силах был рассеять весь полумрак. Откинувшись в старом деревянном кресле, потный и грязный Александр отхлёбывал вино из оловянного кубка, а Иол, склоняясь над помятым бронзовым тазом, омывал его рану, смывал грязь и кровь той мутной водой, которую лил из медного кувшина. По лбу молодого царя прозрачным бисером выступали и скользили капельки пота, оставляя на запылённом лице светлые дорожки, но ни движением, ни звуком он не выдал, не обнаружил страданий от испытываемой им боли. В углу шатра, на грубо сбитом деревянном столе казначей Александра Гавтал взвешивал на весах военную добычу. На чашу весов он накладывал разного размера мешочки с песком, пока не уравновешивал то, что опускал на такую же чашу: золотые кубки, кубки из электры, золотые и серебряные кувшины, тазики, блюда, пузырьки для благовоний и мазей. После взвешивания каждой вещи, он делал запись в пергаментный свиток и откладывал её слева от себя, чтобы из кучи справа взять следующую.

Оттолкнув у полога шатра царского телохранителя, внутрь полумрака шумно ввалился Аристон. Он не выпускал из руки окровавленного меча, а хищно сжатыми пальцами другой руки удерживал за волосы отрубленную голову вражьего воина. С трудом оторвав алчный взгляд от добычи, он протянул голову Александру.

– Такой дар у нас в горах считается достойным золотого кубка, – нагло заявил он раненому царю.

Гавтал накрыл рукой пергаментный свиток и с неприязнью ответил:

– Ты ведь уже получил свою долю.

Аристон вместо ответа нагло хохотнул. Предводитель горцев пеонийцев ждал. Александр сделал над собой усилие и одобрительно улыбнулся.

– Всего лишь пустого кубка? – Он дотянулся до кучи драгоценных вещей и приподнял самый большой кубок. – Я дарю тебе этот кубок из своей доли. Но сначала выпью из него за твоё здоровье. Иол, наполни.

Иол нехотя прервал обработку раны и из высокой амфоры налил в кубок алого, как свежая кровь, вина. Аристон явно не ожидал, что с такой лёгкостью получит, что запросил.

– Если за каждую голову...– сумрачно проговорил из-за стола Гавтал. – Золота всей Азии не хватит...

Аристон осклабился крепкими, как у волка, зубами и хрипло расхохотался.

Сдавленный глухой стон гнева задохнулся за стиснутыми зубами Александра. Он сухо сглотнул и хмуро поднёс к бескровным губам золочёный ритон. Анаста заботливо приостановила его руку.

– Не стоит больше пить, – попросила она.

– Ты хочешь сказать, я – пьяница? – выговорил он ей с внезапным раздражением.

– Ты болен, – мягко возразила женщина. – От этого тебе не станет легче.

– Так ты знаешь, от чего мне станет легче? – Он глянул ей в лицо. – Я казнил этого сумасшедшего, которого не спроста усадили на мой трон. И должен выпить за его душу.

Однако пить он не стал.

– О-о, я знаю, – с пониманием сказала она. – Слышала об этом. Тебе так велели поступить твои прорицатели. Но ты слишком им доверяешь.

Он ответил не сразу.

– А на кого я могу положиться, кому довериться? Зевсу? – покрасневшее лицо его скривилось в горькой усмешке. – Или друзьям? Которые перестали меня понимать? Если бы можно было опять начать всё сначала...

В порыве неожиданного воодушевления от последней мысли он вскочил на ноги и властно прокричал:

– Едем! Завтра же отправляемся в Элладу, а затем в Македонию!

Оба противника на подиуме разом прекратили борьбу. Они тяжело дышали, а в зале повисла мёртвая тишина.

– Олимпийские игры! – разорвало тишину оживлённое восклицание Стасикрата. – Мы устроим такие игры, каких ещё никто и нигде не видел!..

– Ха-ха-ха! – помешал вдохновлённому полёту его воображения нарочито издевательский, дерзкий смех Анаксарха.

Философ привлёк к себе общее внимание, так как, откинувшись на шёлковую подушку, хохотал неискренне и безудержно.

– Негодяй! – обернулся к нему Александр. – Ты всегда издеваешься надо мной! Ты за это поплатишься!

Он в гневе швырнул ритон, облил белую одежду Анаксарха недопитым розовым вином.

Но Анаксарх не унимался.

– Калан, – философ вдруг сам прервал смех. – Позови индийского мудреца Калана. Он тебе объяснит кое-что, Великий Завоеватель.

Сказанное им подействовало на Александра. Он помрачнел, и Птолемей сообразил, что надо распорядиться о приглашении Калана. Всеобщее оживление от надежды возвратиться на родину сменилось напряжённым ожиданием.

Вскоре разнёсся по-военному чёткий возглас Пердики: "Калан идёт!" Александр вяло приподнял голову и повернулся лицом к дверям, за которыми виднелась анфилада зал. Невидимые рабы широко распахнули обе дверные створки, и в самом дальнем зале в полутьме стала видна тёмная худая фигура простоволосого мудреца. Только набедренная повязка укрывала его смуглое тело, и шёл он со спокойным достоинством, неспешно переступал босыми ногами. За хвост он волочил шуршащую на полу шкуру, – иссушенную шкуру верблюда. В последних дверях она зацепилась за одну из створок. Мудрец развернулся, невозмутимо подправил её и протащил в дверной проём. Затем опять подхватил конец хвоста и с прежним достоинством приблизился к возлежащему на подушках царю. Придворная толпа приподнималась на своих местах, во все глаза неотрывно следила за индусом, с непониманием и тревогой ожидая продолжения.

Мудрец остановился напротив Александра и отпустил верблюжий хвост. Сложив руки на впалой груди, он чуть склонил голову, поприветствовал царя как равного.

– Кале! – произнёс он ровным голосом.

Александр нахмурился, не ответил на его приветствие, однако индусу, казалось, было всё равно.

Анаксарх привстал и выпрямился.

– Калан, – обратился он к индусу с подчёркнутым уважением. – Покажи царю, что есть его государство.

Шёпот удивления, недоумения, возмущения прокатился по залу, однако молчание царя заставило присутствующих угомониться. Все ждали, что же ответит Калан. Но мудрец без слов наклонился к иссохшей шкуре и перевернул её выпуклой стороной к полу. На открывшейся любопытным взорам поверхности кожи тёмной краской были нарисованы кривые линии. Можно было отчётливо различить несколько частей, а в пределах каждой из них выделялись надписи. У ближнего к царю края шкуры было небрежно выведено – Эллада; у другого края – Египет; а в третьей части – Индия. Посредине же бросалось в глаза написанное крупными буквами слово – Вавилон.

Заинтересованный Александр приподнялся на локте, ожидая разъяснений. Вместо них индус наступил на край с надписью "Эллада". Под его ступнёй он оказался прижатым к полу, а другие края и вся шкура как будто дико вздыбились. Мудрец убрал ступню, и шкура опустилась. Обойдя её к надписи "Египет", он наступил на эту надпись, и шкура поднялась другими краями. То же самое повторилось, когда он наступил на надпись "Индия". Царь помрачнел, закусил нижнюю губу, догадываясь, что будет дальше. Калан шагнул к середине шкуры и обеими ступнями встал на слово "Вавилон". Шкура приобрела устойчивое положение, края её лишь приподнимались над каменными плитами, застыв над ними. В гнетущем безмолвии индус сошёл с неё, подхватил хвост и невозмутимо потащил к дверям.

Когда он удалился за двери, и иссохшая шкура зашуршала в другом зале, Александр с неприязнью и презрением бросил Анаксарху:

– Ты это заранее подстроил! Как шут!

Философ поклонился ему по персидскому обычаю с нарочитой покорностью и возразил:

– Нет, Александр, это ты устроил так, что мы оказались в Вавилоне, как в ловушке твоих владений. Мы не можем уйти отсюда, если намерены сохранить все завоевания.

– Оставь эти аристотелевские софизмы, – в раздражении повысил голос Александр.

– Ещё недавно ты гордился, что был учеником Аристотеля, – сдерживая усмешку, заметил Анаксарх.

– Что толку в философии, – ответил Александр мрачно. – Вот она истина, – он схватил рукоять меча и вытянул его из ножен, обнажая острое лезвие. Затем вернул меч в ножны и протянул руку к Иолу. Виночерпий подал ему наполненную чашу.

Поднял свою чашу с вином и Анаксарх. Остальные последовали этому примеру. Александр откинулся на подушки, разглядывая блики отсветов на поверхности вина.

– А ты что молчишь? – внезапно спросил он Анасту.

– А что я должна сказать? – тихо ответила она.

– От безделья всё это, – не слушая её, вдруг резко заявил он не то своим мыслям, не то окружению. – Нужен враг. Нужен сильный враг...Иол! – окликнул он виночерпия. – Мне не нравится это вино.

Иол не стал возражать, забрал у него чашу, отошёл к неприметному светлокожему рабу и сделал распоряжение. Раб поклонился и удалился к выходу.

Антиген Одноглазый между тем обратился к Селевку, но так, чтобы его расслышал царь.

– Мы слишком быстро сделали невозможное.

– И оказались слишком далеко от Македонии, – задумчиво согласился Селевк.

Селевк тряхнул коротко остриженной головой, отгоняя грустные размышления, и они выпили.

Высокорослый раб тихонько зажёг потрескивающим огнём факела настенные факелы под масками безмятежного спокойствия, и игра красных отсветов словно оживила полые лепные глазницы. Зрелая гетера Телесиппа смотрела на удаляющегося раба, на царя в стороне, делала выводы из того, что показал Калан. Она с досадой оттолкнула влюблённого в неё Эврилаха, одного из приглашённых на пир ветеранов македонского войска.

– Пусть царь сам живёт в этой вавилонской клетке, – вдруг заявила она Эврилаху. И строго потребовала у Эврилаха ответа: – Ты записался в больные, как обещал мне?

Ветеран смутился, отвёл глаза и неохотно слегка кивнул.

– Моя честь... клятва воина...– пробормотал он, потянулся к пустому ритону, а затем к черпаку сбоку кратера с вином.

Телесиппа раздражённо пожала плечами, де, ей это всё равно.

Они не могли слышать разговоров в окружении Александра, а там Анаксарх громко объяснил царю, что не имеет ничего против Вавилона:

– … Мне здесь нравится, – закончил он. – И ночи теплее, чем в Греции.

Каллисфен , не скрывая, что недолюбливает собрата по философии, не без сарказма заметил, чтобы услышали многие:

– Конечно теплее. В Греции ты всю зиму ходил в изношенном платье. А здесь лежишь, укутанный тремя коврами.

Молодёжь в стороне вызывающим смехом поддержала это замечание.

На подиуме вновь звуками музыки отозвались струны кифар, и под ненавязчивое женское пение Александр погрузился в невесёлые думы. Он рассеянно покручивал свободной рукой небольшую греческую вазу с финиками, как если бы рассматривал изображённых на ней танцующих девушек.

– Пердикка! – вырвалось у него едва слышно.

Но Пердикка был увлечён тихим разговором с юной шаловливой гетерой. Та с грацией кошечки поднесла к его губам наполненный кубок. Он пригубил вина и отстранился, снял с пальца золотое кольцо и бросил его в кубок. Птолемей вынул из ножен меч, дотянулся до Пердикки, слегка ткнул остриём в его спину. Обернувшемуся товарищу он показал наклоном головы на царя. Пердикка тут же вскочил на ноги и, получив от виночерпия свою чашу, пробрался к Александру, опустился возле него на корточки. На губах царя блуждала улыбка, глаза его были подёрнуты светлой пеленой воспоминаний.

– Пердикка, – доверительно и мягко спросил он, – помнишь наши последние слова на земле Эллады?

От ответной улыбки лицо Пердикки светлело, помолодев на десяток лет. Забытая беззаботность промелькнула в серых глазах.

– Я спросил. "Ты раздал друзьям свои земли, стада – почти всё, что получил в наследство от отца. Но ты же наш царь. Что ты оставил себе?"

– Надежды, – как и тогда, ответил Александр.

Пердикка кивнул.

– Да. И я сказал: "Не нужны мне твои дары. Поделись своими надеждами".

– И было много весеннего солнца. И синее море искрилось, ласкало берег у наших ног и манило ступить на корабли... – Александр смолк, на глаза его наворачивались слёзы.

– И Буцефал  перебирал ногами, волновался рядом, – продолжил Пердикка.

– И подплывали корабли с белыми парусами, тревожа кричащих чаек, – вмешался Клит.

– И с нами были Парменон с сыновьями, – раздался вдруг картавый голос Каллисфена позади Клита.

Напряжённое молчание оборвало воспоминания, тяжело повисло вокруг царя.

– Изменник, как и его сыновья, – объявил Александр холодно и жёстко.

– Лучший друг твоего отца, – невозмутимо возразил Каллисфен. – Несмотря на возраст, лучший друг твоих надежд.

Алексан др вскочил и, дрожа от гнева, схватился за рукоять меча. Его остановили Клит и Птолемей.

– Всё ему было мало! – прохрипел Александр. – Мало, что я одарил его наградами и отличиями больше, чем других! Так он распускал слухи, будто только ему я обязан своими победами!

– Достойная причина, чтобы обвинить в заговоре и казнить, – смело продолжил Каллисфен, ощущая молчаливую поддержку молодёжи.

Александр вместо дальнейших возражений неожиданно разразился громким смехом и обессиленный опустился на руно.

– Мы слишком быстро сделали невозможное, – опять произнёс Антиген Одноглазый.

– И слишком далеко оказались от Македонии и Эллады, – рядом с ним пробормотал Селевк...

...На верху пологого холма, вблизи короткой тени старой дикой алычи, из давно не знающей дождя земли торчали четыре копья, которые удерживали подвязанное к ним полотно из красного шёлка. Растянутое прямоугольником полотно укрывало от палящего солнца разостланный поверх чахлой жёлтой травы ворсистый ковёр и близких царю друзей и военачальников. Кто хотел, успели омыть лица и руки, и все они кое-как устроились на ковре, захваченными у персов чащами из золота и электры черпали разбавленное вино из большого кратера. Они не скрывали весёлого облегчения воинов, которые недавно пережили смертельные опасности удачного для них сражения. Утоляя разбавленным вином жажду, они доедали жареного барана, уже основательно обрезанного походными ножами. Хруст и звучная работа здоровых челюстей не оставляли сомнений о волчьем голоде, кости и оторванные рёбра, небрежно обглоданные, отлетали и порой ударялись об уже разбросанные вокруг ковра.

Мало кто избежал ранения, но ранения были лёгкими, и всех их переполняла безудержная жадность к жизни от сознания одержанной победы в очень рискованном предприятии. Огромный хвост чёрного дыма ещё шевелился и полз из-за холма, где до сражения противник раскинул свой большой военный стан. Возгласы всеобщего одобрения и приветствия вырвались из всех глоток, когда у дерева со стороны невидимого разграбляемого стана появился самый зрелый и самый опытный среди них военачальник, Парменион. Его умные карие глаза поблескивали на мужественном и всё ещё красивом лице. Подойдя к ковру, он отстегнул рубиновую запонку на плаще, скинул его на руки темнокожему рабу, снял с головы и отдал ему позолоченный шлем. Другой раб тут же оказался рядом и из кувшина полил в широкие ладони нагретую жарой воду. Парменион умыл лицо, волосатые руки, отёрся белым полотенцем и вернул его рабу. Он намеревался присоединиться к остальным, но усталый топот мчащегося с наездником коня заставил Александра подняться, и они посмотрели туда, где вдоль подола холма скакал персидский гонец с привязанным к торчавшему за спиной копью белым лоскутком. Лоскуток неистово трепетал, пока гонец не осадил коня возле их привала.

Гонец спустился на землю, пошатнулся и замер перед остриями дротиков, направленных ему в грудь Клитом и Пердиккой. Не отдышавшись, он пал перед Александром на колени и склонился лбом до щетины жёлтой травы. Александр выплюнул не проглоченный кусок мяса, отбросил чашу на ковёр и упёрся кулаками в бока.

– Так что мне предлагает царь Дарий после этого сражения? – спокойно потребовал он ответа.

– Владыка персидской державы восхищён тобой, – не смея смотреть на него, хрипло проговорил гонец. – Он просит мира и родства. Предлагает тебе в жёны свою дочь и лучшую часть владений – земли и города к западу от Тигра.

Воцарилась тишина. Но лица военачальников и друзей царя македонцев выдавали их неподдельное изумление и радость. Один Александр размышлял, не присоединялся к настроению товарищей.

Когда же он прервал молчание, обратился к ним с вопросом, голос его был ровным и невыразительным:

– Как считают военачальники? Что мне ответить?

Парменион поднял ребро барана, глянул на остальных и, выражая общее мнение, воскликнул:

– Клянусь Зевсом! Будь я Александром, я принял бы это предложение!

– Клянусь Зевсом! – насмешливо заметил Александр. – Будь я Парменионом, я бы так и поступил! – И он гордо объявил гонцу: – Передай Дарию мой ответ. Слава мне дороже царства и жизни. Либо возьму всю его державу, либо ничего мне не нужно!

Гонец оторвал лоб от травы, поднялся с колен. Забрался на коня и, стегнув его круп плетью, галопом поскакал обратно. Александр продолжал стоять на месте, неотрывно наблюдая, как он удалялся и отдалялся.

К уху Пармениона наклонился его сын, военачальник Филот, и прошептал:

– Отец, Дарий соберёт ещё больше войск, и мы потеряем всё, что заслужили этой победой. Он безумец, раз не послушался тебя.

Парменион помрачнел, отхлебнул вина из чащи, поморщился. Затем еле слышно вымолвил:

– Он велик, как никто из тех, кого я знал и знаю.

...Серебристый серп луны не в силах был рассеять ночной мглы. Лишь от неверного огня факела, который нёс угрюмый раб, высвечивались песчаная дорожка сада и ухоженные кусты с цветами, а за ними ближайшие плодовые деревья. Раб подстраивался под шаги Пармениона и Филота: они ступали перед ним в богатых одеяниях персидских вельмож, сановных владельцев плодородных и обширных сатрапий. Бесшумный, как призрак, он освещал им дорожку, которая вела к приземистым очертаниям крыла вытянутого у проточного озерца старого дворца. Филот округлился лицом и телом и уже мало напоминал того молодого мужчину, что участвовал в первых сражениях Александра. Парменион изменился меньше – многолетняя привычка к каждодневным военным упражнениям и играм позволяла ему сохранять тигриную упругость ног и силу в руках.

– Отец, – настаивал Филот, – мы же богаче других. А если объединимся, станем богаче всех. Мы лучшие военачальники, нам он обязан своими завоеваниями. Но, как рабы, мы довольствуемся только тенью его славы.

Парменион хранил упорное безмолвие. Смолк и Филот. Они вышли к лужайке посреди сада, где их поджидал верный телохранитель Пармениона с двумя вороными конями под сёдлами. Парменион подошёл к своему скакуну, забрал поводья у телохранителя. Когда телохранитель по привычке без распоряжения уселся на другого коня и отъехал к тропинке под чёрную крону дерева, он всем телом обернулся к сыну и с тоской зрелого мужа, который не может оградить близкого ему человека от несчастья, негромко предупредил:

– У меня было три сына. Двое погибли в сражениях. Остался ты. Спустись на землю.

– Меня любит армия, – возразил Филот.

Парменион поднялся в стремени и опустился в седло. На коне к нему вернулась обычная властность. Он наклонился к сыну и потребовал:

– Спустись на землю.

Не желая слушать, что надумает ответить сын, он сильно сжал ногами бока коня, пустив его в лёгкий бег прочь от озерца. Филот какое-то время прислушивался, как удаляются отец и телохранитель, как затихают отзвуки конского топота и шелест потревоженных веток, затем надменно выпрямился и сжал губы.

– Тебе придётся выбирать между мной и им, отец, – холодно бросил он вслед топоту в мрачную темень.

За ближними кустами роз змеёй отполз молодой и безносый раб-негр. Он встал, проскользнул за крыло дворца и заторопился прочь, спеша донести, что услышал.

... Тяжёлый ковёр завешивал, делал невидимой узкую нишу в стене подземной тюрьмы. В нише не удалось бы различить и поднесённой к глазам монеты и, сидя на прохладном каменном уступе, Александр весь обратился в слух, не упускал ни слова, ни звука из происходящего за ковром. Там опять резко вырвался мучительный стон пытаемого мужчины.

Подземный застенок под главным дворцом Дария освещали два вставленных меж камней факела, они потрескивали, слегка чадили, и чад возносился к закопчённому потолку. В дрожащем свете факельного пламени, у стены напротив чёрного ковра на цепях свисал обнажённый Филот. Палач из персов, низколобый, с лохматыми бровями над глубоко посаженными глазками, отнял от его груди раскалённое тавро и сунул в пылающие в жаровне угли. Бледное лицо Филота покрылось склизким потом, ко лбу прилипли сбившиеся русые пряди. На белой, исполосованной ударами плетей груди выделялись два клейма, какими метились самые опасные преступники. Тавро в углях раскалялось, палач готовился заклеймить его в третий раз, на этот раз в лоб. Полтора десятка военачальников, близких друзей македонского царя толпились в тёмном углу, большинство старались не смотреть на Филота. Тот тяжело приподнял голову и затуманенным взором посмотрел на них. На щеках его оставляли следы очередные слёзы, из прокушенной от боли губы к подбородку сползала тёмным червячком полоска крови.

– Передайте царю. Пусть он простит меня, – умоляющим голосом слабо выговорил Филот.

Однако бывшие его друзья и товарищи избегали встречаться с ним взглядами, не отвечали, как если бы у них вырвали языки.

Царь не сдержал нахлынувшего гнева, вскочил в нише, и ковёр дрогнул, выдав его присутствие. Однако он не появился, невидимый, как бог, глухо и насмешливо произнёс:

– Что же ты, Филот, такой слабый! А полез в заговоры!?

Филот застонал.

– Александр, – с затуманившими глаза слезами прошептал он. – Взгляни на мои раны. Сколько их получено за твою славу...

Круглая, похожая на серебряное блюдо луна ещё не скрылась за горами, когда двое всадников во всём чёрном проскакали по пустынной дороге от Вавилона к предместью, где были расположены дворцы и поместья самых богатых и влиятельных царедворцев. Пригибаясь к шеям вороных коней, они казались издалека матёрыми волками, которые неслись к логову добычи. Пыль поднималась за ними, они спешили выполнить в самое безлюдное время перед рассветом необычно тайное поручение.

У въезда в самое обширное владение их поджидали четверо пеших сообщников, тоже закутанных в чёрные шерстяные плащи. Под плащами у них топорщились поясные мечи и угадывались длинные ножи, в руках было по дротику. Всадники осадили коней, под их хрипы главный, судя по голосу, перс, глухо спросил:

– Предупредить его никто не пытался?

Один из пеших выступил вперед.

– Мы здесь давно, – тихо ответил он. – Не видели, чтобы кто-либо проник во владения или покинул их.

Главный из всадников стегнул коня и въехал в настежь раскрытые, обитые листовой медью деревянные ворота, направился по песчаной дороге в сторону дворца. За ним поспешал и его сообщник. Вскоре они выехали у поля для военных игр и упражнений, пересекли его конским шагом и спрыгнули на песок у основного входа во дворец.  Беззвучно вынули короткие мечи и, по-волчьи крадучись, поднялись ступенями к проёму входа, где заранее, на время следствия, с петель были сняты и унесены тисовые двери. За окнами дворцового зала пылали настенные факелы, но они двигались настороженно, боясь засадного нападения.

В простом, установленном на ступенчатом возвышении большого зала дубовом кресле неподвижно сидел одинокий Парменион. Он был в белоснежном хитоне, как было принято на далёкой родине, и на лице его, обрамлённом подстриженными седыми волосами, застыли мука и тоска. Он страдал не за себя, а за свой потерявший его сыновей род, за бесчестье, которым покроется его имя безупречного воина, ближайшего друга царя Филиппа, отца Александра. Он слышал, как подъехали всадники, отметил про себя звуки их настороженных шагов. Наконец убийцы появились из полумрака. Опасливо передвигаясь и озираясь в освещённом неверным огнём зале, приблизились к нему.

– Проклятые персы!

Последний раз вспыхнули гневом его глаза воина, когда первый убийца бросился к нему и вонзил в живот остро заточенный меч. Тут же подскочил и второй, умело всадил свой меч под рёбра к самому сердцу.

– Александр, – белыми, в цвет мела, губами прошептал Парменион.

Его сильные пальцы судорожно напряглись, сжали подлокотники кресла, так что затрещало морёное дерево...

– Твои раны, Эврилах? – удивлённо и хмуро спросил Александр.

Опустив голову и краснея, Эврилах стоял возле руна, где царь возлежал на набитых шерстью подушках. Задумчивая рассеянность оставляла царя, он с ног до головы оглядел ветерана многих походов македонского и греческого войска. Тот пробормотал нечто невнятное, и все вокруг смолкли в тревожном ожидании, что за этим последует.

– Ты знаешь, что тебя ждёт на родине за нарушение данной мне клятвы? – продолжил царь. – Тебя лишат всех прав или даже казнят граждане твоего же города. Посмотри мне в глаза, Эврилах.

Мужественный ветеран не смел поднять голову, утёр навернувшиеся на глаза слёзы.

Анаста склонилась к уху Александра и пошептала ему. После чего Александр неожиданно мягко заметил:

– Мы сочувствуем твоей любви, Эврилах. Но ведь твоя подруга Телесиппа свободнорождённая. Постарайся с помощью речей и подарков склонить её к тому, чтобы она не подбивала тебя совершить бесчестье.

– Ну, нет, царь! – уперши руки в бока, выступила вперёд Телесиппа. – Ты прав, я свободнорождённая, и сама отправилась с вами. А теперь мне здесь надоело. Двор твой надоел, его нравы. И персы твои надоели. И попойки... – Речь её прервалась, будто она выдохлась, и уже тише, но по-женски твёрдо она заявила: – В Элладу хочу. А если он останется, – она пальцем указала на Эврилаха. – Пусть себе ищет дур среди местных персиянок, как делает его царь.

Она фыркнула и замолчала.

Вновь погружаясь в тяжёлые думы, Александр уставился в одну точку пола, непроизвольно медленно сделал глоток вина. Никто из окружения не осмеливался его потревожить, но всех задело пылкое высказывание гетеры, и безмолвие становилось тягостным.

Стасикрат на цыпочках приблизился к Птолемею, зашептал ему на ухо. А Птоломей что-то тихо сказал Пердикке. Они отошли от руна царя и чётко, военным шагом направились к закрытой бронзовой двери, обратив на себя общее внимание. Глянул на них и царь.

Подойдя к двери, они с силой толкнули створки. Ни одна из них не шелохнулась. Они толкнули ещё раз. Створки не открывались, были прочно заперты снаружи. Густые светлые брови Александра сошлись на переносице, морщины лба обозначились заметно отчётливее, а в глазах проявился металлический блеск, предвещая недобрые распоряжения. Он сунул ритон Иолу, медленно встал на ноги. С гомоном удивления стали подниматься и другие мужчины, женщины.

Птолемей и Пердикка выхватили мечи. Коротко разбежались, ударили в створки плечами, сотрясли их, и они на мгновение поддались. Оба военачальника вмиг просунули клинки промеж створок, не позволив им опять плотно сомкнуться. Большего они не добились. Невидимые, однако явно превосходящие их числом противники поднажали на дверь, и мечи застряли, ни Пердикке, ни Птолемею не удавалось как-либо воспользоваться достигнутым скромным успехом. Из толпы придворных на помощь товарищам бросились с воинственными гортанными выкриками несколько военачальников. В ответ с той стороны двери раздались воинственные крики десятков персов. Наконец происходящее увлекло и других мужчин, среди них оживился, кинулся вперёд и сам Александр. При его приближении греки и македоняне отступили от створок, живо выстроились в подобие небольшой фаланги, так что он оказался во главе её.

– А-а-а! – закричали они вместе с Александром.

Они дружно ринулись на дверь, навалились, и... створки неожиданно легко распахнулись...

Глава вторая. Маски веселья

... Взмахнув мечом, Александр первым ворвался в смежный зал и споткнулся о спину упавшего на четвереньки персидского юношу в одежде воина Дария, - тот не успел убежать со своими сверстниками, которые вместе с ним удерживали двери. На Александра сзади налетели другие мужи фаланги, греки и македоняне, военачальники и заслуженные ветераны, беспечная придворная молодёжь. Падая вместе с царём, они образовали пьяную кучу, дико развеселились, барахтались и дурачились, не обращая внимания на ссадины и ушибы. Наконец свалка пьяных мужчин распалась, её участники расползлись, стали подниматься на ноги и бросились за персидскими красавицами, женщинами и девушками, ожидающими их посреди зала. Красавицы убегали по мягким коврам, которыми уже был застлан пол, дразня и воспламеняя желания. Женский визг мешался с довольным смехом ловящих и пленяющих их мужчин. Следом за военными, толкаясь и шумно суетясь, в этот зал повалила толпа придворных. В сутолоке разбирались места на коврах. Кому повезло, устраивались поближе к золочёному трону. Снующие рабы разносили парчовые мягкие подушки, низкие столики, блюда с яствами и сосуды с винами. В чашах в стенных углублениях под дымоходами, в одной за другой воспламенялась горючая смесь, и зал наполнялся светом, блеском золота и драгоценных камней, яркими пёстрыми красками. От золотых курильниц потянулся аромат благовоний, насыщая воздух нежными запахами, располагающими к неге и сладострастию. И непонятно было, чему смеялись греческие маски на стенах, тому ли, что видели, или тому, что знали.

Отголоски веселья в персидском зале, невнятные и приглушённые, порывами доносились к площади напротив главного входа во дворец. На ней ярко горели потрескивающие большие костры, освещая больших крылатых львов, которые застыли по обеим сторонам ступенчатого каменного подъёма, ведущего к высокому порталу входу, красными бликами играя на бронзовых, начищенных до блеска шлемах стражников. Стражников было два десятка, рослых, прокалённых солнцем дальних походов македонян. Короткие мечи покоились в ножнах на поясных ремнях, а длинные копья в их руках торчали кверху, древками упирались в затоптанную землю площади. Готовые вмиг вмешаться, они спокойно прислушивались к служебному разговору своего начальника с двумя моложавыми и поджарыми вождями, остриженные бороды которых и одежды свидетельствовали об их принадлежности к воинственным племенам северных предгорий близ границ завоёванной персидской державы. Одежда вождей была праздничной, но лица оставались холодными, и держались они сдержано, что не нравилось молодому начальнику ночной стражи, – он смотрел на них с недоверием и надменно. Наконец, по ступеням от дворцового входа спустился озабоченный своими обязанностями десятник внутренней дворцовой стражи, и все замолчали. Он высвободил из-под тёмного плаща руку, показал товарищам кольцо с вырезанной на нём печатью с изображением головы леопарда.

– Приказано впустить, – сказал он так, что ему нельзя было возражать, и распорядился, обращаясь к вождям: – Пойдёте за мной!

Они поднялись, мимо охраны вошли во дворец, и вскоре втроём безмолвно шагали по лабиринту обходящих передние залы дворца боковых проходов. Крылатые львы с подозрительностью следили за ними рубиновыми глазами, в которых плясали отблески факельного пламени. Вождь постарше, вызывающе гордый, узколицый, следовал за десятником, и чёрные глаза его тоже загорались возле факелов колючим, как остриё кинжала, блеском готового прыгнуть волка, чтобы после нескольких шагов потухнуть. С каждым поворотом рокот звуков и человеческих голосов нарастал, словно они приближались к волнению прибоя.

... Пир был в самом разгаре. Зал с масками веселья на стенах преобразился до неузнаваемости, персидская роскошь и нега, казалось, поглотили завоевателей. Мягкие подушки на толстых коврах помогали всем пирующим удобно устроиться вокруг низких столов из красного и сандалового дерева, уставленных золотой и серебряной посудой с всевозможными яствами, фруктами, винами. На стенных выступах красовались дорогие вазы с белыми и красными розами. Рабы сдёрнули покрывала с клеток, подвешенных на золотых крючьях, и освобождённые от темноты соловьи залились нежными трелями. Македоняне, эллины и персидская знать криками и хлопками в ладони приветствовали гордое приближение Александра к поставленному у стены трону. Изумительной красоты шкатулка, украшенная самоцветами, поджидала его на пурпурном сидении. Он кинул на трон меч и с весёлым любопытством взял шкатулку. Два вельможных перса из его нового окружения придворных сановников ответили на вопросительный взгляд в их сторону низкими поклонами. Однако поклон брата погибшего царя персов Дария, Эксатра, был не столь подобострастен, как поклон Мазея, влиятельнейшего советника Дария, который возвысился и при Александре.

– Это для самой дорогой тебе вещи, – сказал Мазей с бархатным, приятным для слуха произношением греческих слов.

Шкатулка не могла не понравиться, и Александр с удовольствием осмотрел её и приоткрыл. Она оказалась пустой.

– И что же мне положить в неё? – обратился он к своему окружению, вскинул правую бровь, ожидая совета от военачальников и философов.

– Царскую диадему, – уверенно сказал Антиген Одноглазый.

Птолемей и Селевк кивнули, без слов выражая согласие с этим предложением. Желая услышать и другие мнения, Александр перевёл взор на философов.

– Диадему, – с лёгким сердцем, не задумываясь, сказал Анаксарх.

– Положи то, чем ты дорожишь сейчас больше всего прочего, – уклончиво заметил Каллисфен.

Александр пальцами тронул внутренность шкатулки, рассеянно, на ощупь оценивая тонкость работы, наконец промолвил вполголоса:

– Слишком мала для моей славы. – И громко продолжил: – Но вполне подходит для Гомера. – Затем протянул шкатулку рабу. – Положишь в неё списки моей личной Иллиады! Она воспитывает героев, а моя слава без героев не расправила бы крыльев!

Разгорячённые винами и его словами эллины и македоняне поднялись с мест, ответствовали ему возгласами здравниц царю.

– Веди нас! – раздавались требования в кружках молодёжи. – С кем хочешь, с теми и будем сражаться! Только скажи!

Он гордо распрямился, блестящими глазами осмотрел волнуемую его волей толпу.

Раб с поклоном взял с сидения трона шкатулку, отступил за придворных, унося подарок знати персов в личные покои царя. Успокаиваясь, Александр опустился на трон. Он безмолвно наблюдал, как успокаивались и возвращались на свои места участники пира.

Присутствие в этом зале персов влияло на общее настроение. Лесть вельмож Дария, их нескрываемое желание угадать любой каприз Александра, подобострастно угодить ему ради собственных целей, заставляли многих греков и македонян склоняться чуть ниже, когда они обращались к царю, высказываться сдержаннее и осмотрительнее. Не все соглашались с такими уступками нравам завоёванных персов, у значительной части они вызывали копящееся недовольство или раздражение.

По-стариковски всхлипывая от пережитого волнения, к трону подступил Демарет, бывший военачальник и друг отца Александра, царя Филиппа.

– Какой радости лишились греки, – дрожащим голосом вымолвил он и утёр слезу на щеке, – кто не увидел Александра на троне Дария.

– Учись наивной лести, – тихо заметил Анаксарх Селевку.

Селевк чуть заметно кивнул в знак согласия и тоже тихо ответил:

– После таких слов старик может смело рассчитывать на щедрость царя.

Действительно, Александр поднялся с трона, обнял и расцеловал Демарета. Старик расплакался совсем как дитя. Проводив его до мягкого ковра, Александр усадил его на подушки и знаком подозвал казначея Гавтала. Гавтал выслушал сказанное вполголоса распоряжение без одобрения, но благоразумно не возражал.

Птолемей шепнул на ухо Стасикрату, и тот на правах распорядителя пира махнул кубком в сторону возвышения, где расположились артисты. Они как будто заждались этого, – разом зазвучали струны кифар, и грянул хор.

Счастье жизни – пир весёлый,

Чтоб вино ключом бежало,

А рука на мягком ложе

Друга к сердцу прижимала!

Женщины и мужчины развеселились, настроились на продолжение прерванного в греческом зале пиршества. А в оставленном ими зале рабы гасили огонь в нишах, убирали с пола шкуры, уносили сосуды, чаши, амфоры и кратеры, наконец закрыли обе створки дверей.

Взор Александра привлекли другие массивные двери, приоткрытые в пустоту тьмы следующего зала. Пердикка впустил оттуда десятника внутренней дворцовой стражи и ступающих за ним двоих горских вождей. Александр привычно не замечал своих телохранителей и трубача, не обращал внимания на Пердикку. Но при виде горских вождей тень неудовольствия скользнула по его лицу, улыбка стала исчезать с губ, они сжались в полоску. Под его пронзительным взглядом моложавый вождь отвёл глаза к полу, опустился на одно колено, а затем на оба. Лишь после этого такому примеру медленно последовал старший вождь. Мазей внимательно наблюдал за ними. Незаметным движением головы он словно потянул невидимые нити, и пять девушек персиянок сорвались с мест, их голубые накидки из полупрозрачного шёлка запорхали, они устремились к средине зала, побуждая смотреть на них и Александра, и других зрителей. Собравшись в кружок, они присели и укрылись воздушными накидками, образовав подобие лепестков необыкновенной розы.

– Первые красавицы ждут, – склоняясь перед царём, вкрадчиво проговорил Мазей, – когда же ты пожелаешь увидеть их танец.

К губам Александра возвратилась слабая улыбка.

– Позже, – одобрительно заметил он Мазею. Покинув трон, он опустился на предназначенный для него большой ковёр возле низкого, заставленного золотой посудой стола.

–  Вид персиянок в танце мучителен для глаз, – посчитал нужным объяснить он. – Их красота способна погубить любого завоевателя Персии.

– Дарию следовало выставить против твоих фаланг армию персиянок, – шутливо подхватил его замечание Анаксарх.

Не имеющие подруг македоняне и греки привлекли на свои ковры персидских красавиц, придворных девушек и женщин. Они забывали о присутствии царя, будто подтверждали высказанные им слова. Казалось, только Демарет оставался верен преданности одному царю, однако, несмотря на усилия противостоять возрастной слабости, веки старика тяжелели, слипались, и он заснул со счастливым выражением на изъеденном морщинами лице. Вокруг него волна разгульного веселья поднималась выше и выше. Мужчины поили разбавленным вином женщин, пили и ели сами. Молодёжь в своих кружках спорила, беспечно смеялась, вставляла в разговор выражения модных авторов, но в общем гвалте трудно было разобрать, каких именно.

На царских коврах близ трона расположились персидские вельможи. По правую руку от Александра сидел Эксатр, который выделялся среди остальных персов сдержанным достоинством.

– Эксатр, – с натянутой насмешливостью обратился Александр к брату Дария. – Я слышал, ты отказался от сатрапии. Я не привык к отказам от своих подарков. – Затем с нескрываемой подозрительностью продолжил: – Ты недоволен сатрапией? Быть может, тебе нужен царский трон?

Эксатр спокойно выдержал его сощуренный недобрый взгляд.

– У нас был лишь один Дарий, – раздельно сказал он. – А ты создаёшь много Александров. Я не считаю это благом для тебя и для твоего царства.

Черты лица Александра смягчились.

– Но как иначе я вознагражу за службу лучших? – в его возгласе прозвучало невольное уважение. – Как иначе я добьюсь их преданности?...

Он осёкся, встретившись глазами с Клитом, который повернулся к ним, прислушивался и помрачнел.

... Окно спальни было распахнуто в тихий сад. Отодвинув блюдо с остатками лёгкого завтрака на край рабочего стола, Александр поправил тонкий халат, принялся сосредоточенно разбирать доставленные ночью письма из Македонии. Выбрав письмо с печатью своей матери, Олимпии, он нетерпеливо сорвал шнурок, развернул пергамент и, бегло просмотрев всё послание, внимательно перечитал глазами некоторые строки. Затем перечитал уже всё письмо, держа его в левой руке и лбом опершись о правую. В этой же согбенной позе он посидел за столом, закрыв глаза и задумавшись.

Вдруг чуть вздрогнул, когда за спинкой кресла раздался тихий голос подошедшего Клита, вслух зачитывающего через его плечо письмо Олимпии:

"...Ты слишком щедро награждаешь своих друзей, мой сын. Но став такими же богатыми, как и ты, захотят ли они слушаться твоих распоряжений? Сколько потребуется усилий, чтобы заставить их выполнять твои условия? Ведь после каждой крупной награды потребуется награда ещё большая, чтобы её оценили и ей радовались, стремились заслужить..."

Александр перевернул материнское письмо исписанной стороной к поверхности стола и приподнял голову.

– Ты не слушал, как я подошёл, – безмятежно объяснился Клит. И просто сказал: – А ведь она права.

Александр снял личную печатку с безымянного пальца и коснулся ею губ друга, как если бы опечатал их.

– Забудь о только что прочитанном, – тихо, но твёрдо предупредил он.

– Но как иначе я могу заставить военачальников служить мне? – беззвучно прошептал Александр, в который раз мысленно возражая матери. – Страхом? Но они не персы... Да и я не Дарий.

– Эксатр не может оценить твою великую щедрость, – привстав с ковра, громко заявил широкоплечий Деметрий, в глазах которого от выпитого откровенно проявился алчный блеск. – Отдай эту сатрапию мне!

– Мне! – наперебой воскликнул дерзкий Леоннат.

– Мне! – потребовал силач Гагнон.

– Отдай мне! – грубо прорычал волосатый Аристон.

Остальные военачальники промолчали, но в повороте головы каждого, в напряжении тел, в глазах, обращённых к царю, без труда прочитывалось немое: "Мне!"

– Можно я оставлю её себе? – скромно вопросил их Александр. И внезапно захохотал из-за разочарования, которое отразилось на лицах его приближённых. Лихорадочный румянец опять заиграл на его щеках. – Кто это? – давясь от смеха, указал он пальцем на двух странно трезвых рыжеволосых мужчин, которых подводил верный Пердикка. Один из рыжеволосых был полным и коротконогим, другой – на полторы головы выше, худой, но с выпуклым круглым животом. Худой с видимым усилием нёс в руках тяжёлую чашу, какие назывались чашами Геракла за вместимость, её ручки изумительной работы изображали дев-прорицательниц. Не дожидаясь, пока ответит Пердикка, худой рыжеволосый шагнул к Александру и важно представился.

– Нас прислала к тебе царица Карии Ада, в знак её искренней любви к тебе. Я искуснейший пекарь. А мой товарищ лучший повар Карии.

– Лучший в Передней Азии, – выпятив грудь, уточнил полный. – Царица любит тебя как мать, иначе бы ни за что со мной не рассталась.

– И она не позволяет себе забыть, что я вернул ей трон отца, изгнав вероломного мужа, – заметил Александр. – До сих пор присылала мне булочки и пироги, а теперь и вас. – Он добродушно отмахнулся. – Не хочется её обижать, но возвращайтесь в Карию. Передайте царице, что отец выбирал мне воспитателя из Спарты, и воспитатель Леонид снабдил меня на всю жизнь отличными уроками, как следует питаться. На завтрак – тяжёлый переход, а на обед – лёгкий завтрак.

Булочник и повар не возражали против распоряжения возвращаться к царице Аде. Худой пекарь с облегчением поставил на столик Александра золотую чашу Геракла, и они после низких поклонов удалились.

– У неё нет детей, – объяснил Александр лежащей рядом Анасте. Он подвинул тяжёлую чашу, любуясь ручками в виде пророчествующих дев. – Она чем-то похожа на мою мать. И я ей охотно помог.

– Сколько же лет ты не виделся с матерью? – задала вопрос Анаста.

– Больше десяти... – начал было он отвечать, но тут же поправил себя: – Тринадцать.

– О-о, Боги!

Ночь притихла в горах Македонии. Луна скрылась за скалистую вершину, но её свет посеребрил лесистые боковые уклоны. В тени, ниже границы света, у подола уклона серым пятном выделялся походный шатёр из грубой холстины. Крепкий пятидесятилетний мужчина, одетый легко и просто, удерживая пред собой горящий факел, твёрдой походкой воина подошёл к шатру, откинул грубо залатанный полог. Войдя внутрь шатра, он вставил древко потрескивавшего факела в железное кольцо, которое было укреплено на опорном столбе из наспех обрубленного ствола дерева. Светловолосый мальчик, которому не исполнилось и десяти лет, лежал на ворохе сухих листьев. Он не стал притворяться, что спит. Ни слова не говоря зашедшему воспитателю, поднялся и отряхнул грубую одежду.

– Я встретил раба твоей матери, – глядя ему в лицо, спокойно предупредил Леонид. – Он попытался скрыться от меня.

Сжав губы в чёрточку, мальчик безмолвно поднял руки. Леонид ощупал его одежду, повернул мальчика спиной к себе и повторил осмотр. Ничего не обнаружил, забрал факел и вышел. Мальчик прислушивался и, когда шаги воспитателя удалились, опустился на живот, пролез под основанием шатра, раздосадованный, что холстина всё же чуть дрогнула.

Почти бесшумно, он босиком прокрался к старому дубу и осмотрелся. Потом по локоть сунул руку в чёрную пасть дупла. Непроизвольный сдержанный крик вырвался из его груди, растревожил ночной лес. От выдернутой из дупла руки отлетела змея, упав на траву зашипела, прошуршала и скрылась в кустарнике. Высасывая из ранки на пальце яд и сплёвывая его, мальчик обернулся к зарослям деревьев. Из зарослей показался Леонид, а рядом с ним семенил поджарый пёс. Крупный пёс неотрывно следил за тем, что нёс в руке Леонид. Тот приостановился в десятке шагов от дуба, показал мальчику две лепёшки и кусок мяса между ними.

– Ты это ищешь?

После чего откинул их вверх и в сторону. Пёс урча прыгнул, в прыжке ловко схватил зубами край мяса и, приземлившись, умудрился накрыть ближнюю лепёшку сильной лапой.

– Главные качества воина, – строго высказал воспитатель, – выносливость и ещё раз выносливость.

– Я не засну от голода! – Мальчик пнул ногой кору дуба.

На Леонида это не произвело никакого впечатления.

– Поэтому мы с тобой совершим ночной переход через эту гору, – он небрежно показал рукой на самую высокую вершину.

– Мой воспитатель, – с неожиданной для Анасты гордостью сказывал ей Александр, – имел обыкновение всегда обшаривать мою постель и одежду. Проверял, не спрятала ли туда мать лакомства или чего-нибудь ещё сверх положенного. Отец считал, что в Спарте – лучшие воспитатели. По совету друзей он и выбрал мне Леонида. – Он оглядел военачальников среди второго круга своих приближённых. – Гагнон, – громко заметил он одному из них, – у тебя башмаки с серебряными гвоздями. Почему бы тебе не сменить гвозди на золотые? – И не дожидаясь ответа, обратился к другому: – Леоннат, тебе для гимнастических упражнений верблюдами привозят жёлтый песок из побережий Египта. Отчего же не со дна морского, а?

– Он мне надоел своими поучениями, – утирая рот мягким платком, заворчал Леоннату Гагнон и икнул.

Царь отвернулся от них к Анасте и нарочито громко продолжил:

– Как они не понимают, что роскошь и нега – это подлинное рабство, что нет ничего царственнее труда? – Он опять с хмельной усмешкой окинул взором круг военачальников. – Вот уже несколько лет вы имеете всё, что пожелаете. Но может ли кто-нибудь из вас теперь ухаживать за конём, чистить копьё или шлем? Разве вы не знаете, что конечная цель победы – не делать того, что делали побеждённые?

– Кто запишет эти слова для истории? – не выдержав, воскликнул Гагнон с не скрываемой иронией. – Разве мы не должны следовать примеру своего царя, который первым надел мягкий хитон персов? А может быть кто-то из нас, а не наш царь, держит для себя в роскоши самую красивую царицу?

Задетый за живое определённой справедливостью замечания, Александр вскочил от внезапного приступа гнева.

– Никто не может сказать, что я видел жену Дария, желал её видеть или хотя бы прислушивался к тем, кто рассказывал мн е о её красоте! Она моя пленница из высших соображений, и ради вашего же спокойствия!

– А ради чего тогда воевать? – примирительно заворчал Антиген Одноглазый и допил вино из золотого кубка.

Уставившись на него, Александр умолк. Он хотел возразить и подыскивал нужные слова.

– Ради увековеченной славы!

– Тебе слава, нам же всё остальное, – с грубоватым добродушием пошутил Аристон и хохотнул.

Перепачканные кровью и пылью, разгорячённые битвой македоняне ворвались в хранящий утреннюю прохладу серый полумрак большого пурпурного шатра Дария. И остановились поражённые тем, что увидели. Внутри шатёр был обшит шёлком цвета сочной зелёной травы, золотыми оборками и вышивками. Толстые ковры, украшенные красными, золотыми и синими узорами служили вместо пола. Два низких ложа, тоже застланных коврами и покрывалами, разделялись широким столом, накрытым красным бархатом. У изголовья лож свешивались пучки душистых трав. В раскрытых сундуках из кедра матово сияли кувшины, тазы, флаконы для благовоний и мазей для тела. Наспех собранные, но брошенные, они все были из чистого золота, с частыми включениями сапфиров, изумрудов, жемчуга. Один из воинов македонян поднял таз, погладил его измазанной кровью ладонью.

– Сколько золота?! – будто не доверяя глазам, не то спросил, не то сказал он.

Александр, за ним Пердикка, осторожно ступая по коврам, прошли к столу. Пердикка неуверенно взял флакон с мазью, поднёс к ноздрям и понюхал.

– А-а-чхи! – чихнул он на ковёр ложа.

Александр отбросил меч на другое ложе и опустился в кресло из слоновой кости. Подобрал у ног пучок травы с обрывком шёлковой нити, обеими ладонями прижал к лицу и с наслаждением вдохнул и выдохнул запах, чтобы тут же вдохнуть снова. Затем отложил пучок на стол и устроился в кресле поудобнее.

– Вот это и значит – царствовать! – заметил он хрипло, и дико захохотал.

Глядя на него и на всё вокруг, расхохотались и Пердикка, и воин. В шатёр быстро вошёл Клит, в сердцах швырнул окровавленный меч на ковёр.

– Дарий сбежал! – воскликнул он в неистовой ярости и вдруг замер, словно окаменел, поражённый тем, как по-хозяйски восседал в кресле и среди персидской роскоши Александр...

А через неделю, к вечеру, на скалистой вершине безжизненно мрачной горы стоял безмолвным изваянием ещё недавно могущественнейший властитель передней Азии, царь великой Персии Дарий. Его пурпурный шерстяной плащ был разорванным, заляпанным ссохшейся грязью и слегка трепетал на порывистом ветру. Иссиня-чёрные волосы, растрёпанные, как и коротко остриженная бородка, были тронуты благородной сединой, которой стало больше за последние дни. Он отрешённо уставился в подёрнутую бледной дымкой безлюдную даль, не слыша, что по каменистому склону торопливо и устало поднимался самый последний остававшийся с ним военачальник: родственник и вельможа Бесс.

Бесс остановился в нескольких шагах за спиной гонимого царя.

– Пора, – заговорил он сиплым, простуженным голосом. – Мы поднимем против македонца новое огромное войско, заманим внутрь Персии и проглотим, как голодная рыба глотает червя в горном ручье.

Словно пробуждённый от сна, Дарий не понял сказанного и застонал от душевной муки. Потом развернулся, спустился к Бессу. Схватил его за руку и до боли сжал ему кисть.

– Бесс, я только сегодня…, нет, за последние дни узнал, что такое жить и страдать. Любимая жена, дочери, как простые рабыни, принуждены делить ложе... с этим... – не в силах произнести имя того, кто нанёс ему сокрушительное поражение, Дарий опять застонал, ладонью закрыл глаза и пошатнулся. – Почему, почему я не погиб?

– Царь, – с трудом сдерживая нетерпение, выкрикнул Бесс, – сейчас не время предаваться размышлениям о том, чего не изменить!

Скорый перестук конских подкованных копыт донёсся из расщелины, заставил его встревожено оглянуться. Внезапно Дарий отпустил его руку, властно и холодно спросил:

– Кто там скачет?

– Я не знаю...– пробормотал Бесс. Из расщелины показался всадник. И Бесс ответил с видимым облегчением: – А-а, теперь вижу. Это твой евнух, Дарий.

Дарий будто забыл о военачальнике и стал быстро спускаться навстречу тому, кто приближался к подножию склона. Измученный конь под всадником пошатывался и не мог подниматься выше, и у большого валуна евнух спрыгнул на землю. Он поспешил к царю и упал на колени, упёрся ладонями в землю, коснулся её лбом.

– Меня... – евнух проглотил следующее слово, отдышался, – меня отпустил к тебе царь македонцев Александр, – внятно объяснил он причину, по которой искал своего царя.

– Чтобы рассказать, как он тешится с моей женой?!  – Дарий в приступе бешенства кинулся к евнуху, хваткой коршуна вцепился ему в шею. – Почему?.. – зашипел он, но не закончил страшной фразы, отпустил евнуха и обмяк. – Нет. Если бы ты убил их, мне не за чем было бы жить.

Глаза его замутились слезами.

– Александр не тронул их, – выговорил евнух в землю.

Дарий вздрогнул. Вытирая слёзы, прошептал с безумной надеждой:

– Не верю.

– Он обходится с ними, как с царицами и гостями, а жену твою не велел ему показывать. Это правда, мой господин.

Дарий судорожно вздохнул, сглотнул, начал приходить в себя. Потом властным мановением руки подозвал Бесса.

– Бесс, – распорядился он. – Я обдумал твоё предложение. Мы поступим иначе. Мы должны победить в честной битве. Чтобы после победы я смог оказать ему почести, достойные его величия.

Бесс отвёл взгляд, чтобы Дарий не угадал его тайных мыслей, его сомнений.

Утреннее солнце оторвалось нижним краем от восточных гор, когда отряд македонян из шести всадников на взмыленных лошадях обогнул гребень скалы, и на расстоянии полёта стрелы первые наездники увидели цель, к которой так долго стремились. Все стали постепенно замедлять бег лошадей, чтобы остановиться возле повозки с разбитым колесом, рядом со стоящим на коленях евнухом. Лошади хрипели, никак не успокаивались и дико косились на повозку. Селевк соскочил возле неё на землю, остальные не получили от него приказа следовать его примеру и остались сидеть верхом, осматривались по сторонам.

Дарий лежал на соломе. В спину его упиралась рукоять персидского меча, а из живота торчало окровавленное остриё клинка. В углу приоткрытого рта пенилась кровь, Дарий был ещё жив, судорожно дышал. Стоя на коленях на каменистой дороге, царский евнух застыл рядом с повозкой скорбным изваянием. Селевк тронул рукой в запылённой перчатке его плечо и негромко спросил:

– Кто решил убить Дария?

– Бесс хотел отдать его голову твоему царю, – не шелохнувшись, выговорил евнух. – Потом догадался, что твой царь казнит его как предателя господина.

Селевк посмотрел вдоль дороги, прикидывая, куда убийца мог бежать с этого места и что же ему самому теперь делать. Вдалеке, по пологому склону горы поднимался, отдалялся прочь отряд персов, всадников тридцать, клубы взбитой копытами пыли обволакивали последних из них.

Дарий слабо захрипел, его бледные веки тяжело дрогнули, расширились, обнажив чёрные глаза умирающего.

– Если он здесь, – прохрипел он едва слышно. – Я… Я хочу... увидеть Александра... Великого.

По телу пробежала судорога, голова его безобразно дёрнулась, и мгновения спустя он навсегда затих.

Веселье в персидском зале вавилонского дворца достигло апогея.

– Царь, – прищурив хитро блестящие масленые глазки, полюбопытствовал Мазей у Александра, – ты лишаешь многих наших красавиц радости принадлежать тебе. Не все это могут понять. У Дария было много наложниц, а у тебя же их нет.

Александр пьяно качнул головой и ответил не сразу.

– Сон и близость с женщиной больше всего другого заставляют меня ощущать себя смертным. Но может ли простой смертный совершать бессмертные деяния, а, Мазей?

Вместо ответа Мазей низко поклонился.

– А вино? – со своей обычной насмешливостью спросил Анаксарх.

Александр оценил вопрос и засмеялся. Поднял наполненную чашу, покрутил, любуясь блеском чеканки и красотой вправленного изумруда.

– Я понял твою ловушку, всегда лживый философ. Нет, вино сближает меня с богами. После вина я ощущаю лёгкость, словно я уже на Олимпе.

И он отпил из чаши медленно и, не отрываясь, будто пил нектар. Только телохранители и Пердикка не последовали его примеру. Допив вино в своей чаше, Анаксарх с напускным простодушием ни то спросил, ни то полюбопытствовал:

– А скажи, Александр. В похмелье тебя, как и нас, простых смертных, боги пинками вышвыривают с Олимпа? Или для тебя они делают исключение?

Александр поперхнулся, затрясся от хохота.

– Нет, философ, – когда смог, выговорил он, – ты дождёшься, я тебя действительно накажу.

– Ну, разве что запретишь мне пить вино, – смиренно заметил Анаксарх. – Но ведь ты же не способен на такую жестокость?!

Молодой Деметрий приподнялся с ковра, вскинул руку, чтобы обратить к себе внимание царя. За его бедром видна была захмелевшая девушка персиянка. Деметрий пошатнулся и в шутку спросил:

– Александр! Она, – он указал локтём на девушку, – спрашивает: правда ли, что ты сын Зевса?

Прежде ответа царя вмешался Клит:

– А разве у него не кровь бежала из ран, как у всех нас?

– Ты бы лизнул, – крикнул Деметрий несерьёзно. – Это было красное вино.

Намёк вызвал у Александра смех, засмеялись и все, кто это услышал.

– А как твой отец Филипп потерял глаз? – вкрадчиво полюбопытствовал Мазей и многозначительно дотронулся указательным пальцем до угла правого глаза.

– О-о, я это покажу! – вскочил Стасикрат на ноги. – Красавицы, кто мне поможет изобразить Олимпию? – крикнул он на весь зал.

Разом несколько гетер, как смогли живо, поднялись с мест.

– Я! Я! Я! – предлагали они Стасикрату большой выбор самых разных женских лиц и тел.

Вскоре дворцовый зверинец потревожили несколько рабов, которые появились в нём с тремя горящими факелами. Звери начали беспокоиться, зашумели, в сопровождении своих пляшущих теней отовсюду наблюдали за рабами. Тигр зарычал и по-кошачьи заскрёб утоптанный земляной пол, а орёл захлопал крыльями, когда напротив их заделанных прутьями ниш рабы окружили каменный колодец, сняли с него деревянную решётку, за ней другую. Колодец оказался сухим и неглубоким, на дне засыпанным жёлтым песком. Смуглые рабы держали факелы, а трое рослых негров схватили в колодце извивающегося питона. Он был крупным и длинным, его чешуйчатая кожа переливалась блёсками огней. Рабы понесли и унесли питона вон из зверинца. Однако и после их исчезновения в зверинце ещё долго не затихали тявканье шакала, визг обезьян, лай волка, рычание тигра... Вдруг на шум остальных зверей и птиц отозвался недовольным рыком африканский лев. Привязанный близ его клетки осёл испуганно отпрыгнул в сторону, но оказался не в силах оборвать верёвку, и стал бешено лягаться, задними копытами попадая между прутьями.

А в это время персидский зал изменился до неузнаваемости. Железные щиты скрыли ниши с огненными светильниками, и он погрузился в тусклый полумрак, который тщетно старались перебороть красным светом языки пламени четырёх настенных факелов под масками застылого веселья. Участники пира утихли и притихли, большинство полулёжали, другие сидели или привстали, увлечённые видом мужчины с царским обручем на голове, который вроде призрака крался вдоль широкого прохода. Голова его и тело до колен были скрыты чёрным покрывалом, он вдруг приостанавливался и выжидал, осматривался, явно не желая быть узнанным, надеясь скрыть некий тайный замысел своих действий.

Добравшись до чёрной ковровой занавеси, он на ощупь нашёл полог и настороженно отстранил его, заглянул внутрь спальни царицы одним правым глазом. Он увидал широкое ложе, женщину на нём и услышал её сладострастный стон. Обнажённое тело женщины обвивал питон, и гад плавно скользил меж белой грудью и бёдрами... Мужчина в ужасе отпрянул, ступил назад и украдкой поторопился удалиться. Однако не успел сделать и десятка шагов, как перед ним появился высокий воин, на его шлеме выделялись серебристые крылья посланника Зевса. Воин поднял лук, натянул тетиву и выстрелил невидимой стрелой прямо в глаз мужчины, которым тот подсмотрел, чем и с кем была занята его жена. Мужчина схватился за правый глаз и в ужасе упал на колени.

Рабы один за другим убирали щиты, открывали огонь в нишах, и зал опять наполнялся красками и светом. Взрыв криков восторга и хлопанья множества ладоней были наградой тем, кто разыграли представление. Оголённые по пояс негры подхватили змею и унесли её. Пышноволосая зелёноглазая гетера накинула на сильное тело хитон, поднялась с ложа и, одной лишь головой раскланиваясь, направилась к ковру Александра. Он привстал, в лихорадочном возбуждении тоже захлопал, неотрывно глядя на шедшую гордой походкой женщину.

– Говорят, после этого случая Филипп боялся делить с ней одно ложе, – вкрадчиво заметил Мазей.

Александр не ответил, ступил с ковра к подошедшей гетере, и Анаксарх заявил Мазею, чтобы слышал царь.

– И она зачала нашего Александра, – сказал он ни то серьёзно, ни то насмешливо. – Это, конечно же, был Зевс в образе змея.

– А Филипп лишился глаза, – Мазей вновь показал на свой правый глаз, изобразив пальцем наконечник стрелы.

– Того самого, каким подсмотрел, что ему было не положено увидеть, – весело заметил распорядительный Стасикрат, подходя, чтобы быть опять рядом с царём.

Александр поцеловал гетеру в губы и подарил ей снятый с мизинца перстень. Она надела перстень на свой палец, вскинула руку, показывая его над головой всем восторженным зрителям.

Отдав дань благодарности артистам, Птолемей присел за столиком, который они делили с Пердиккой, избегая женщин, и откуда им хорошо обозревалось происходящее во всём зале. Пердикка, как начальник телохранителей царя, почти не пил, но и Птолемей был трезвее остальных придворных, но старался не показывать этого. Они присматривали за обоими приглашёнными по просьбе Клита горскими вождями, которых усадили рядом с ними. Чернокожий раб поставил на столик блюдо с жареным мясом страуса. Над мясом курился едва заметный белесый пар. Запах привезённых издалека приправ достиг ноздрей Птолемея, и они дрогнули. Словно почувствовав внезапный приступ волчьего голода, он выхватил с блюда кость с большим куском мяса и, обжигая губы, впился в золотистую поджаренную кожицу белыми крепкими зубами. Оторвав рывком головы, что откусывал, Птолемей указал вождям на блюдо, молча предлагая отведать необычное жаркое из доставленной из Африки дичи.

– Мне не до еды, – ответил на это предложение старший вождь. – Я видел насаженную на кол голову брата. И поклялся не забыть этого.

– Его казнили за ссору, – сказал Птолемей. – Царь царей не любит, когда в его войске затеваются драки и происходят убийства.

– Или за то, что Мазей присвоил захваченную братом в сражении ценную добычу, а брат попытался вернуть её.

У Птолемея испортилось настроение. Он отложил надкушенный кусок в блюдо, вытер пальцы о шёлковый платок.

– Что ты хочешь? – спросил он хмурясь.

– Справедливости.

– Его головы? – кивнул Птолемей на сидящего возле Александра Мазея.

– Да, – сказал вождь холодно. – Ты брат царя и любишь его, ты поймёшь меня. Вам, как и нам, не нравится, что он так доверяется лживым персам.

– Это Клит посоветовал обратиться ко мне?

Вождь слегка наклонил голову, мол, это так.

Птолемею показалось, что Мазей исподволь наблюдал за ними и догадывался, о чём шёл разговор. Пользуясь правами вельможного царедворца, Мазей о чём-то тихо заговорил в ухо царя.

– Хорошо, – неохотно пообещал сводный брат Александра. – Я попытаюсь сделать, что мне удастся. Но не надейся на его голову, требуй выкуп.

Между тем Александр выслушал замечание Мазея и недовольно ответил:

– Я не хочу с ними ссориться. Они храбрые воины, а я ценю храбрость выше, чем прочие добродетели.

– Они варвары, царь царей, – мягко возразил Мазей. – Они не знают законов, вкусы их грубы и неразвиты. Признают они только грубую силу. Если их не наказывать для острастки другим, они наполнят твою державу самыми разнузданными грабителями и разбойниками. Мы знаем их сотни лет, и они не меняются. А этот вождь особенно дерзок, такой же, как и его казнённый брат. – Мазей склонился к самому уху Александра. – Называет твои непобедимые фаланги сбродом пьяниц.

Александр помрачнел.

– Мы слишком рано совершили невозможное, – вмешался в их разговор пьяный Антиген Одноглазый. Но Александр отстранил его.

Птолемей вплотную приблизился к большому столу возле царя и, чтобы отвлечь царственного брата от советов Мазея, взял со стола чудесную чашу Геракла, подарок царицы Карии Ады, осмотрел её или сделал вид, что осматривает.

– Настоящая чаша Геракла, – одобрил Птолемей. И обратился к виночерпию: – Сколько же вина в неё войдёт, Иол?

Александр воспользовался поводом, отмахнулся от Мазея и протянул руку за чашей, как если бы прежде не оценил её должным образом. Оглядев прекрасную чеканку, дал знать Иолу, чтобы тот наполнил подарок царицы из кратера с лучшим вином. Когда вливаемое черпаком вино наполнило чашу до краёв, он поднял её обеими руками, отпил глоток.

– За здоровье Ады и моей матери, – провозгласил он во всеуслышанье.

Подозрительно глянув на Птолемея, Мазей быстро подхватил смену царского настроения.

– Позволь великий царь царей и мне тоже отпить из этой чаши Геракла за здоровье твоей матери Олимпии, благословенной царицы Македонии.

Александр не возражал, и Мазей принял чашу, как святыню, пал ниц перед жертвенником Зевсу, затем отпил глоток и по местному обычаю верным слугой поцеловал царя в правую щеку. После чего, будто невзначай следуя правилам при дворе владык Персидской державы, передал её брату погибшего Дария Эксатру. Повторив за Мазеем тот же самый ритуал персидского двора, Эксатр колебался лишь мгновение, кому следующему отдать чашу Геракла, и протянул её Антигену Одноглазому. Александр пристально следил за поведением Антигена. Безмолвное напряжение ожидания того, как же поступит Антиген, буквально нависло над военачальниками, македонянами и эллинами. Антиген помедлил, однако решился и неловко повторил весь необычный для него ритуал от начала и до конца. Подобно персидским вельможам он пал ниц перед жертвенником, но когда встал и хотел поцеловать царя в щеку, Александр живо схватил его за голову и одобрил такой поступок громким поцелуем в губы. Тут же Гагнон последовал примеру Антигена Одноглазого, а Деметрий, пробравшись к царю прежде других, буквально выхватил чашу у потянувшегося к ней Аристона. Мёртвое безмолвие в зале тревожило лишь потрескивание огня в нишах и на факелах. Внезапно раздалась трель соловья, но птица словно испугалась собственных звуков, накоротке сорвала неуместное пение.

Поцеловав щеку царя, Деметрий с наглой ухмылкой стал выбирать, кому отдать чашу, и выместил неприязнь к Каллисфену, протянув её именно ему, – он и не скрывал, что делает это намеренно. Философ поневоле был вынужден принимать нелёгкое решение. Слыша негодующие перешёптывания молодёжи, Каллисфен, её кумир, не опустился перед жертвенником и, медленно сделав глоток, шагнул с чашей к царю. Деметрий не выдержал, с возмущением крикнул Александру:

– Не позволяй ему целовать себя!

Александр и сам уклонился от поцелуя философа, оттолкнул его в грудь.

– Что ж, одним поцелуем в моей жизни будет меньше, – громко заметил Каллисфен с завидным спокойствием.

Царь вспыхнул от гнева и, раздельно произнося слоги, с угрозой продекламировал из стихотворения поэта:

– «Противен мне мудрец, что для себя не мудр!»

Однако Каллисфен с гордо поднятой головой прошёл в другую часть зала, где расположились самые молодые греки, юноши и гетеры. Там ему охотно уступили место, наперебой одобрили смелый поступок.

Мазей, чтобы слышали остальные, громко сказал для Александра:

– Философ расхаживает так гордо, будто уничтожил тиранию.

Ответствуя, Александр сумрачно заметил:

– Хуже не это. А то, что зелёные юнцы видят в нём героя.

– Они им восхищаются, как единственным свободным человеком среди стольких тысяч добровольных слуг, – подтвердил Анаксарх с дразнящей царя насмешкой.

Непонятно было, осуждает он своего собрата философа или завидует ему. Но следовать его примеру не стал и, как бы не совсем серьёзно, продолжил вызывающе прерванный Каллисфеном ритуал, который затем был подхвачен и другими придворными и военачальниками.

Последним отпил из чаши Геракла Клит. Он поставил её в ногах Александра, вытер губы ладонью, однако подобно Каллисфену не пал лиц перед жертвенником Зевса и за поцелуем к Александру не наклонился. Александр нахмурился, отвёл взгляд от Клита на Аристона, а тот кивнул туда, где сидел Каллисфен.

– Гермолай спросил его: как стать знаменитым? А наш мудрец, – произнёс с грубой издевкой похожий на ощетинившегося вепря Аристон, – а наш мудрец ему ответил: "Для этого надо убить самого знаменитого". Как ты думаешь, Александр, кого он имел в виду?

– Поспешили тогда казнить юнцов-заговорщиков, – поддержал Аристона Деметрий. – Они бы его точно выдали, и он бы сейчас не досаждал нам в этом дворце царей.

– Юнцы-заговорщики, как ты заметил, были лучшими из нас, – пьяным взором оглядев македонян и греков и не желая замечать персов, с вызовом проговорил Клит. – Они хотели остаться свободомыслящими македонянами, а не становиться рабами-персами.

– Остановись, Клит, – сумрачно предупредил Александр.

Антиген Одноглазый заплакал.

– Мы слишком быстро совершили невозможное, – произнёс он сквозь слёзы.

Ночь выдалась тёплой, звёздной. Костёр на пустынном берегу отражался в зеркальной речной глади. Тридцатилетний Александр задумчиво ломал о колено сухие ветки, подбрасывал их в танцующее пламя. Седовласый и худощавый старик философ с ясными моложавыми глазами на морщинистом лице сидел у костра напротив, отогревал у огня заскорузлые ладони. В нём ощущалось то спокойствие, какое даёт только уединённая жизнь, однако грубый хитон не нём был по-городскому опрятен. Вдали за рекой вспыхнул и весело замигал ещё один костёр. От него отделился человек с горящей головёшкой и медленно приблизился к реке.

– Всеми людьми управляет бог, – продолжая разговор, неторопливо произнёс старик, – ибо руководящее начало в каждом человеке имеет божественное происхождение.

– Бог – это общий отец для всех людей, – тихо согласился Александр, – и он приближает к себе лучших из них.

– Александр-р-р, – донёсся до них ослабленный расстоянием выкрик с того места, где застыл светляк головёшки.

Но ни Александр, ни философ не обращали на крик внимания, поглощённые размышлениями о смысле человеческой жизни...

Царь зевнул, со скукой оглядел блестящий и полный гостей зал.

Мазей шепнул сидящему рядом круглолицему персу, и тот встал, отошёл к дальним дверям в третий зал и трижды громко хлопнул в ладоши. В приоткрытых дверях появились флейтисты и барабанщик, они заиграли шумно, с большим задором. Следом за ними из царящей за дверями полутьмы, вроде стайки бабочек, выпорхнули легконогие девушки в полупрозрачных хитонах из голубого шёлка на почти обнажённых телах. Гибкие и стройные персиянки закружились, извиваясь и изгибаясь в такт пронзительной музыки, затем образовали посреди зала хоровод. Среди них выделялась редкая красавица, и она кружилась в танце, стараясь привлечь, задержать на себе взор Александра, но делала вид, что не замечает его среди прочих мужчин.

– Изумительно похожа на Роксану, какой он увидел её в первый раз, – негромко обращаясь к Анаксарху, высказался Стасикрат.

Как и они, Александр не отрывал от девушки хмельного взгляда.

– Ты знаешь её имя? – спросил он Мазея.

Лукавый царедворец Дария с поклоном вымолвил:

– Да, мой царь. Это Роксана.

Александр вздрогнул. Подозрительно глянул на Мазея, затем отвернулся к Анаксарху, якобы потеряв интерес к танцующим девушкам.

– Скажи, философ, – спросил он. – Зачем я женился в первый раз?

Анаксарх ответил уклончиво.

– Сократ бы тебе сказал: что женишься, что не женишься, всё равно будешь раскаиваться...

– Я не раскаиваюсь, – резко оборвал его царь. – Хочу понять, зачем женился на деревенской простушке, когда мог этого не делать?

Он хмуро уставился на хоровод, и Роксана забеспокоилась, стала сбиваться с заданного музыкой такта.

Ехидно передразнивая Александра и пьяно кривляясь, Гагнон за его спиной указал на неё пальцем.

– Вот я какой великий, – прошептал он своим приятелям и единомышленникам, – как захочу, так и женюсь: захочу – на дочери владыки Дария, захочу – сделаю царицей незнатную дурочку.

– Её отец некогда был вельможей, – не оборачиваясь к ним, внятно возразил Птолемей.

– Мы слишком рано... – Антиген Одноглазый икнул и осушил свой кубок.

Он уже был мертвецки пьян.

– Стасикрат! – позвал Александр, и этот звучный окрик вырвался в анфиладу комнат, примыкающих к царским покоям дворца Дария, эхом пробежался по ним, постепенно затихая в отдалении.

Даже в брачную ночь Александр не позволил заменить жёсткое ложе на мягкое, но глаза Роксаны светились безоблачной счастливой благодарностью.Створчатые дверцы из красного дерева были распахнуты на просторную лоджию, и восходящее над благоухающим цветущим садом красное солнце ласкало постель, сияло на золотой кайме пурпурного балдахина, на золотой с рубинами рукояти ножа, искусно изготовленной в виде крылатого льва. Александр лениво рассматривал подаренный на свадьбе Мазеем нож и выглядел если ни счастливым, то по крайней мере необыкновенно беспечным и беззаботным. При появлении Стасикрата он откинул нож на украшенный слоновой костью столик с остатками сладостей и фруктов на блюдах, а Роксана смущённо натянула покрывало к подбородку.

– Я желаю, – объявил Александр Стасикрату, – чтобы это безумство... приняло... – он неопределённо взмахнул рукой и повёл над головой, не в состоянии выразить, чего же ему собственно хотелось. – Да, божественный размах.

Стасикрат с пониманием глянул в потолок, заурчал невнятно, замурлыкал себе под нос, затем оглядел рассеянно все углы и, наконец, осторожно предложил:

– Мы можем женить твою армию.

Столь неожиданное предложение удивило Александра, и он сел в постели. Он быстро прикинул все за и против и усмотрел известные политические выгоды.

– А что? У меня десять тысяч македонян и греков, холостых и тех, у кого жёны остались в Элладе. Они гибнут в сражениях, а их гибель невосполнима... Вот что, Стасикрат, – вполне серьёзно объявил он изобретательному строителю и устроителю развлечений. – Подготовь указ. Если они любят своего царя и его супругу, пусть все женятся. Кто не найдёт иной подруги, пусть женится на персиянке. Женившиеся в течение месяца со дня подписания указа сыграют свадьбу за мой счёт! Иди, Стасикрат. И не медли. – Когда скорые шаги Стасикрата удалились и затихли, он взял со стола чашу с вином и обратился к Роксане: – Такого поступка ещё никто не совершал, и это украсит мою славу. – Потом с внезапной рассудительностью продолжил, отвлекаясь привычными государственными размышлениями: – Если ты родишь сына, эти десять тысяч лучших моих воинов не увидят в нём чужака...

Роксана страстной тигрицей прыгнула ему на шею, цепко обхватила и с простодушным восторгом повалила на себя, расплескав вино по краю постели.

Царь скучно глядел на пьяное веселье гостей и придворных и, несмотря на выпитое, трезвел.

– Стасикрат, – позвал он тихим голосом.

Строитель поднял кубок, показывая, что он услышал, затем встал и приблизился к царю.

– Мне скучно, Стасикрат, – пожаловался Александр так, словно был измучен болезненной истомой. – Придумай что-нибудь неожиданное.

– Пожалуйста, царь, – охотно воскликнул Стасикрат и тут же подбросил вверх красную розу.

Едва она в падении опустилась к ногам царя, тяжёлые, высокие створки дверей в третий смежный зал медленно широко раскрылись, и из непроглядного мрака донеслось раскатистое рычание озлобленного тигра. Это рычание застало врасплох всех, кроме Стасикрата и Мазея. Педрикка на миг растерялся, схватился за рукоять меча, так как неистовый рык приближался; от этого его движения двое пажей телохранителей быстро встали перед Александром. Музыка взвизгнула и сорвалась, хоровод распался, девушки танцовщицы с криками и визгом бросились к противоположным дверям, за которыми был греческий зал, но у двери путь им перегородили трое воинов-македонян внутренней охраны дворца. Танцовщицы рассыпались по залу, попрятались за спины трезвеющих мужчин, и лишь немногие догадались о нарочитости их испуга.

Предвестниками сиюминутного появления зверя вбежали десяток воинов внутренней охраны, они обратили острия мечей к мраку, из которого следом за ними восемь чёрных полуобнажённых рабов вносили на плечах железную клетку, в которой яростно метался крупный африканский тигр. Пронеся клетку к середине зала, они опустили её на деревянные ножки и отступили.

Аристон, мстя за мгновение своего испуга, швырнул в клетку обглоданную кость, откинулся на подушки и загоготал. Его смех успокоил женщин, и общее настроение маятником качнулось в противоположную сторону, – ожидалось зрелище, призванное развлекать! В тигра полетели фрукты, объедки и даже посуда. Зверь в клетке осатанел. Лапами бил по прутьям, в яростном неистовстве схватил один из них клыками. Остервенелое рычание его наполнило зал, мешалось с гвалтом мужчин, восторженными воплями женщин, среди которых гетеры вели себя свободнее персидских соперниц, отворачивались и смеялись шуткам друзей, шутили сами.

Шум этот разносился по дворцу, проникал до самых удалённых помещений.

В детской спальне мальчик с тёмными кудрями прислушался к буйству, приглушённые отзвуки которого невнятным эхом перекликались в проходе за дверью. Шум был необъяснимым, спросонья пугал. Он приоткрыл глаза и, не смея пошевелиться в своей кровати под полупрозрачным балдахином, всмотрелся в неясные очертания большого покоя. Он догадался, что его сонного привезли, уложили и оставили без присмотра. Высокий потолок и стены различались смутно, хотя справа, из узкого оконца, в которое не смог бы пролезть и он, ребёнок, струились бледные лучи синеватого лунного света. Они косо падали на ножку жертвенника Зевсу, иногда пропадали, когда снаружи, по верху противоположной стены проходил часовой, отбрасывал на оконце свою тень. Порыв сквозняка позволил мальчику расслышать злобный тигриный рык, смех и дикие крики людей, визг женщин. Вдруг в голосах послышалась тревога, они смолкали, и само рычание тигра изменилось, стало глухим, ровным и опасным. Мальчик пошевельнулся и тихонько, едва слышно заплакал. Наследник царя, он был совсем один в своей спальне и никому не нужен.

А в персидском зале тигр с налитыми кровью глазами замер на полусогнутых лапах, не спускал взгляда с человека, который осмелился медленно, но спокойно подходить от трона к дверце клетки. Рычание его стало настороженным, не пастью, а утробой, – он приготовился наброситься на человека, едва появится возможность дотянуться до него когтями.

Александр с холодной властностью смотрел зверю прямо в глаза, словно кроме них двоих никого вокруг не существовало. Неожиданно для зрителей и для тигра он отпер засов, приоткрыл дверцу, тут же распахнул её. Взвизг перепуганных женщин взбудоражил опасного хищника, он дрогнул и захрипел.

Вцепившись за мужчин, женщины прятались за их спины. А безоружные мужчины трезвели, их руки тянулись к средствам защиты, к кубкам, к ножкам столов, а взоры напрасно выискивали мечи, дротики, копья, до которых можно было бы успеть добежать прежде освобождаемого царём зверя.

Дротики были только у телохранителей и у охранников дворца, но они застыли, не смея нарушить жёсткий приказ Александра не вмешиваться в происходящее. Один из пажей не выдержал, вскинул дротик, и тигр издал такой злобный рык, что Пердикка схватил древко рукой, чтобы это движение не подтолкнуло зверя к нападению на царя македонян.

Александр властно смотрел в зелёные глаза огромной кошки, и готовый к прыжку хищник вдруг нехотя отступил. Затем присел в углу клетки, приподнял лапу, слегка ударил по воздуху. Постояв напротив, пока яростное рычание зверя не сменилось злобным ворчанием, Александр медленно повернулся к клетке спиной, сделал шаг, другой и приостановился. Со стороны казалось, что он не замечал никого, смотрел только на маску смеха на стене над пламенем факела, будто впервые увидал её в этом месте дворца.

Пердикка с мечом в руке быстро рванулся к дверце, ударом ноги закрыл её и вмиг запер большим деревянным засовом. Дрожащими пальцами он отёр пот с побледневшего лица и откашлялся, словно ему в рот попал тигриный волос.

– Сыну Зевса, века! – вскочив с места, воскликнул Птолемей.

– Века, сыну Зевса! – оглушительно заревели все разом.

Вино пенно заструилось в чаши и кубки, а из них – в глотки охваченных внезапной жаждой людей. Иол поднёс наполненную чашу царю, но Александр отстранил её, не в силах оторваться от созерцания маски, поглощённый неожиданными мыслями. Наконец он посмотрел на участников пира, и под холодным бесчувственным взором на властном лице его веселье чахло, как цветок на морозном ветре, у многих сами собой подгибались колени, опускались головы. Кто-то оступился, не удержался на ногах и, падая, опрокинул столик. Зазвенела драгоценная посуда, раскололась ваза с оливками, но упавший не посмел вставать, притих в лежачем положении. Лишь Каллисфен, Клит и Анаста и стайка молодёжи остались стоять, не опустились, подобно остальным, на колени перед завоевателем, какого ещё не знала история цивилизаций.

Александр приходил в себя, одного за другим отметил пронзительным взглядом троих стоящих напротив близких ему людей, плотно стиснул зубы, так что отчётливо обозначились скулы и желваки, однако промолчал. Позади него неожиданно раздался весёлый смех, который разорвал гнетущее безмолвие. Александр с каменным лицом обернулся. Юный Кассандр, младший брат виночерпия Иола, чья внешность говорила о том, что он только что прибыл из Македонии, беспечно шагал от тьмы за дверями к клетке с тигром. Вид греков на коленях был для него столь непонятным, что он принял увиденное за забавное представление неизвестного ему действа. Смех разбирал его. Даже вновь усиливающееся предупредительное рычание тигра не помешало ему, подойдя к царю, вдруг расхохотаться громко и искренне.

Александр в бешеном приступе гнева вдруг схватил Кассандра за волосы и ударил головой о прутья клетки.

– Над чем смеёшься?! – выговорил он сквозь зубы, потом ударил его ещё и ещё раз.

Зверь взбеленился, тянулся когтистой лапой к голове юноши, словно был царским сообщником. Смех Кассандра помимо его желания продолжался, но уже истеричный, полный смятения.

– Над чем смеёшься?! – прорычал Александр, уже не владеющий собой.

Клит кинулся к царю, обхватил его сзади, оторвал от Кассандра.

– Он только что из Эллады, – внятно объяснял Клит, оттаскивая Александра от юноши, который смотрел на тигра и царя широко раскрытыми от ужаса глазами. – И пока не знаком с нашими здешними нравами.

Кассандр отёр ладонью кровь с разбитого носа, но вид знакомых и друзей на коленях опять вызвал у него непроизвольную улыбку. Чтобы не рассмеяться, он зажал рот обеими ладонями, слегка задохнулся и закашлял. Александр оглянулся, и Кассандр побелел, задрожал всем телом.

Клит подвёл царя к ковру, на котором тот опустился на шёлковые подушки. После чего начали подниматься с колен, торопливо устраиваться на коврах гости. Анаста отошла от трона, подсела к Каллисфену и молодёжи. Она была обеспокоена продолжением этого пира.

– Мне страшно за Александра, Каллисфен, – сказала она. Ей не удавалось унять дрожь, и она схватила руку философа. – Порой он становится безумным.

– Мы все боимся за него, – сумрачно отозвался Каллисфен, искоса глядя на того, о ком они говорили.

Бледный Иол подал Александру чашу, но вино расплёскивалось через край в его трясущихся руках.

– Пусть сначала попробует сам, – мягко предложил Мазей возле уха царя.

Мысль о яде, исподволь подброшенная вельможей, омрачила чело Александра, но он взял чашу у виночерпия.

– Кассандр – твой младший брат, – выговорил он Иолу с внешним спокойствием. – Тебе следует разъяснить ему, что здесь не Эллада. Мы не можем рассчитывать превратить всех персов в греков и не должны подталкивать их к восстаниям неуважением их столетних порядков и обычаев. Полагаясь только на силу армии, мы можем подорвать собственную уверенность в завтрашнем дне. Не так ли, Мазей?

Мазей подобострастным поклоном подтвердил сказанное царём македонян.

– Он прибыл с письмом твоей матери, царь, – пробормотал Иол бескровными губами. – Я не успел встретить его прежде...

Он запутался. Александр медленно пил из чаши и неотрывно глядел на Иола, который бледнел всё больше и, казалось, вот-вот упадёт.

Пердикка сам подвёл к ним Кассандра. Тот несмело остановился напротив возлежащего на ковре царя.

– Ты привёз мне письмо от матери? – спросил Александр просто, вполне доброжелательно.

Кассандр живо кивнул, передал вынутый из сумки на поясе и подрагивающий в его пальцах свиток папируса, обкрученный шёлковой лентой и опечатанный смолой с оттиском печати царицы Олимпии. Александр распечатал свиток, беглым взором просмотрел содержание и сунул письмо под мягкую подушку. Затем допил вино и протянул Кассандру золотую чашу.

– Она – твоя, – сказал он.

Кассандр невольно забрал чашу, склонил голову, однако не отходил.

– Что ещё? – мрачнея, спросил Александр.

– Я прибыл вместе с… Вернулась твоя жена с сыном, мой царь, – тихо вымолвил Кассандр.

– Я же отослал её к матери, в Македонию! – Александр стукнул кулаком по столу так, что запрыгала и задребезжала посуда.

Кассандр выронил чашу, в страхе отскочил от его ковра.

Глава третья. Маски печали

Стасикрат кинул вверх белую розу, и, когда она упала на столик возле Александра, в третьем зале завыли египетские трубы, возвещая о начале торжественного шествия. Царь отвлёкся, со всеми оживился в терпеливом ожидании необычного развлечения. Кассандр, тихо ступая, отошёл, лишь бы очутиться подальше от глаз царя, но юность брала своё, и предвкушение яркого зрелища развеяло его недавний панический испуг. Он устроился возле знакомой молодёжи, ему тут же предложили ритон с красным вином, а улыбающаяся круглолицая гетера смоченным в белом вине платком стёрла размазанную кровь у него на лбу и под носом, после чего со смехом подарила волнующий поцелуй.

Бронзовые двери в третий зал вновь раскрылись, на этот раз медленно и плавно, и оттуда выбежали десять молодых босоногих египтян в масках павианов. Набедренные полосатые юбки были единственным одеянием на их полуобнажённых поджарых телах, а смуглая кожа бронзового цвета казалась прокалённой африканским солнцем. Подпрыгивая и кружась в наркотическом веселье, они во всю силу лёгких издавали возгласы павианьей стаи. За ними строго в торжественном порядке выступили из полумрака два ряда служителей храма главного египетского бога, Амона, и на груди всех слуг Амона был нарисован скарабей с головой сокола. Выходили они к яркому свету попарно, каждый удерживал на левом плече дубинку с изображением рыжего кота в воинственном настроении. Когда в персидский зал вышла десятая пара, оба ряда разом остановились, расступились, пропуская меж собой выход других служителей, ведомых главным жрецом храма, которые вместо дубинок удерживали на плечах белую ладью, несли её с мерной поступью.

Ладья как будто плыла к середине зала. Напряжённо следящий из клетки за ходом процессии тигр издал предупреждающий рык, но слуги Амона не желали замечать его и напротив царского ковра приостановились, застыли, потом осторожно опустили ладью на пол. Рёв труб разом прервался. Жрец храма в Фивах откинул мостик ладьи и шагнул к царю, чтобы плавным движением руки предложить ему подняться на борт к месту у рулевого весла. Без слов принимая приглашение, Александр начал сам привставать с подушек, но пошатнулся и едва не опрокинулся на столик, однако вовремя опёрся о локоть Клита. Вместе с близким другом он приблизился к мостику, а затем уже один продолжил восходить к рулевому веслу. С лёгкостью, как если бы царь весил не больше пёрышка, слуги подняли ладью на плечи, развернулись и с прежней размеренной поступью, управляемой пронзительными звуками труб, понесли её к выходу из персидского зала. Слуги с дубинками с изображением рыжего кота встретили ладью, окружили её, спереди плотнее, чем сзади, и подстроились к общему ходу процессии.

Едва окружённая слугами Амона ладья оказалась вблизи выхода в следующий зал, как из зева полутьмы с яростными воплями выбежали два десятка наголо обритых мужчин в чёрных набедренных повязках. Чёрные змеи своими изображениями обхватывали все дубинки в их руках, а на груди каждого приоткрывал большую пасть зубастый крокодил. Быстро выстроившись в два поперечных ряда, они плотно закрыли телами, перекрыли выход, выражая явное намерение никого не впустить в дверной проём. Египтяне в масках павианов возмущённо зашумели, как обезьяны завизжали и запрыгали вкруг ладьи. Нёсшие ладью слуги приостановились на месте и замерли. Вперёд них выступил жрец храма Амона. Ему навстречу из полумрака явился другой жрец, и на голове этого жреца была маска гиппопотама.

– Кто ты и что тебе нужно? – громогласно провозгласил он, глядя только на Александра, ожидая только от него ответа.

Даже Александр слегка вздрогнул, когда непонятно откуда сверху вниз и от стен к стенам по всему огромному залу громоподобно пронёслась волна звучания низкого величественного голоса:

– Я Гор, сын Изиды, сын Осириса, князь князей, царь царей Нижнего и Верхнего Египта, защитник своего отца, начало и конец Богов, владыка, с которым никакой царь несравним!

Александр согнал с губ тень улыбки, посерьёзнел и, как не чуждый артистизму истинный грек по воспитанию, повёл себя соответственно требованиям действа, которое выдвигало его в протагонисты.

– Твоя работа? – склонился к уху довольного Стасикрата Птолемей. Спросил он скорее для одобрения, а не ради объяснений, и не ждал, не получил ответа.

Жрец в маске гиппопотама преисполнился надменности и презрения.

– Я Сет, брат и убийца Осириса, – объявил он Александру, – царь Верхнего и Нижнего Египта. Уходи туда, откуда явился!

Греки и македоняне с растущей увлечённостью смотрели на происходящее у них на глазах, персы же старались скрыть за напускным равнодушием, что их оскорбляло столь очевидные намёки на долгое господство персидской державы в Египте, уничтоженное блистательными победами войска Александра.

Окружающие ладью служители храма Амона вскинули дубинки с изображением солнечно рыжего кота и, потрясая ими, возмущённо завопили. Но и среди их противников не нашлось малодушных, – потрясая дубинками с изображением чёрной змеи, они ответили воинственным кличем готовности к сражению. Распаляемые негодованием слуги Амона больше не в силах были сдерживать неукротимую ярость, бросились на тех, кто охраняли проход в третий зал. Свалка, крики, потасовка с применением мелькающих дубинок ничем не отличались от настоящих, однако не вызывали серьёзных увечий. Защитники прохода дрогнули, отступили в полумрак и, теснимые победителями, растаяли в нём. Египтяне в масках павианов обезумели от радости, они неистово орали, прыгали, топали ногами и громко хлопали в ладоши.

Гордясь одержанной победой, слуги храма Амона вернулись к процессии, вскинули дубинки на плечи и снова выстроились вокруг ладьи, чтобы вместе с нею продолжить движение вперёд. Их поверженные и рассеянные противники в бессильной злобе бегали за порогом, а в залах под сводами раскатисто звучал торжествующий голос.

– Да сотворит это царь в день, когда случится тревога и мятеж! Да будет изображён на его груди крылатый скарабей, когда он увидит тревогу, подобно тому, как сделал Ра-Хорахте, когда увидел тревогу сына. Да будет лицо скарабея – соколиное, с губами – коршуна. Удалитесь от него, о вы, враги! Он мститель бога, и имя его – Гор. Тогда скажет сам царь: "Я – мститель бога, и имя моё – Гор!" И пусть не боится царь, ибо враги его будут убиты пред ним, а его сердце возрадуется, и один будет убивать другого, как случилось с врагами Ра-Хорахте, когда Гор полетел на них Крылатым Солнцем.

При последних словах нёсшие ладью слуги остановились.

В некоторых углублениях в стенах третьего зала разгорался огонь. Свет, отражаемый позолоченными зеркалами, вытеснял полумрак под высокие своды, и отчётливо проступало египетское убранство. Только четыре маски печали были греческим дополнением к этому убранству, впалыми глазницами отрешённо наблюдали за происходящим сверху боковых стен. Страсти поутихли, и воцарился строгий ритуальный порядок. Греки, македоняне и персы, следуя из предыдущего зала за своим царём, трезвели, невольно подчинялись уверенному руководству жрецов.

Пятнадцать жрецов встречали ладью посреди зала. Справа от них возвышался постамент с тремя ступенями, и верхняя ступень заканчивалась у двух кресел трона фараонов. Ладью опустили, мягко поставили на ковёр из папируса. От ряда жрецов отделилась стройная женщина в белоснежном хитоне и с маской ибиса на голове. Она с достоинством подошла к ладье и, опираясь о руки слуг храма Амона, поднялась по мостику к Александру. Он стоял и смотрел на неё, холодея от неприятной догадки. Оказавшись рядом, она сняла маску, протянула её в сторону ближайшему слуге храма. Александр быстро справился с неприязненным удивлением при виде первой жены, хотя настроение его заметно испортилось.

– Ты когда вернулась? – потребовал он ответа, который знал заранее.

– Вчера...

– А-а, – прервал он её, как будто вспомнил. – Мне говорили.

Он ждал объяснений, и красивая женщина покорно склонила голову.

– Вы не велели допускать меня к себе, мой муж и повелитель. Но я так хотела вас увидеть.

На её большие выразительные глаза навернулась пелена слёз, однако она сдержала их, не позволив скользнуть на щёки. Она гордо выпрямилась.

– Вы женились на мне, чтобы иметь наследника, – принялась горько выговаривать женщина, уже веря, что так оно и было. – А теперь и его не хотите видеть и знать. Всё время пьянствуете. Отлучив меня, женились на дочери Дария... – Она тряхнула иссиня-чёрными волосами. – Я была бы спокойна, если бы вы оказались счастливы с ней, но вы и её отослали от двора, не допускаете к себе.

Александр раздражённо поморщился.

– Если тебе нужен кто-то для ссор, заведи друга. Я не буду препятствовать...

Рванувшись к нему яростной тигрицей, она наградила его звучной пощёчиной. И сама испугалась того, что посмела сделать. Однако Александр неожиданно обмяк, сгорбился, в глазах проступила безмерная тоска. Он взял в свою ладонь ударившие его тонкие пальцы, нежно накрыл их другой ладонью.

– Я старался, Роксана. Я очень старался быть отцом и мужем... Зевс свидетель, я не могу быть иным... По своим устремлениям я не простой смертный... Да, я ждал и жду не тебя...

– Я так и знала! – Она вырвала пальцы, глаза её сверкнули. – Женщина! Вы ждали другую женщину, не такую простую дуру, как я...

– Я жду гонца, – не позволив ей продолжать, твёрже сказал Александр. – Я месяц за месяцем жду гонца, от которого зависит...

Он не договорил, уставился в невидимую точку, никого и ничего не замечая. На мгновение он показался ей жалким, измученным внутренней борьбой тяжёлых мыслей и переживаний, измотанным непонятными и несерьёзными для неё устремлениями.

– О-о, Александр! – в голосе её прозвучало женское сострадание. Она обхватила его голову и прижала к груди, погладила светлые и мягкие волосы. – Вы помните? Вы увидели меня впервые в хороводе деревенских девушек и говорили, что только я смогла пробудить в вас желание любви. Но и я не могу желать никого другого. А вы меня так оскорбляете.

Наконец он высвободил голову и, нежно придерживая локоть жены, помог ей спустится с ладьи вместе с ним. Они прошли мимо жрецов к постаменту и поднялись по ступеням к трону, уселись в разные кресла, он в то, что повыше. Трое телохранителей и трубач застыли у подножия постамента. Остальные гости и царедворцы расположились вдоль стен, чтобы не мешать жрецам продолжить театрализованное повторение ритуала посвящения Александра в фараоны Египта.

Безмолвие жрецов быстро заставило всех угомониться.

И вот жрецы в масках разных богов почтительно расступились, пропустили вперёд себя главного жреца храма Амона, вытянутое лицо которого, вымазанное меловым порошком, напоминало ожившую маску. Его торжественный вид и неспешная поступь, белое простое одеяние произвели должное впечатление. Тишина стала такой, что по всему залу слышался лишь шорох его кожаных сандалий. Остановившись справа от ступеней к трону, жрец выдержал минуту важного молчания.

– Я хочу видеть того, кто изгнал злодея Сета в Азию, – с холодным величием произнёс он многозначительные слова, и сопровождаемые доносящимся из ребристых щелей под потолком их повторением, они раскатисто прозвучали, разнеслись по всему залу.

Многие персы угадывали намёк на то, что как раз они олицетворяли злодея Сета, и он им не понравился.

Ряд слуг храма Амона, которые выстроились посреди зала, распался, они расступились, и у противоположной трону стены открылись всеобщему обозрению три изваяния, каждое стояло в собственной белой ладье: бога богов Амона; справа – его жены богини Мут; и рядом с нею их сына, бога Хонсу в образе мальчика лет пяти. Изваяние Амона с тёмными камнями в глазницах было напротив Александра и будто смотрело лишь на него.

Откуда-то вновь появился жрец в чёрном одеянии и в маске гиппопотама. Олицетворяя бога Сета, братоубийцы и клятвопреступника, он в окружении мужчин с изображениями крокодилов на груди принялся быстро перемещаться по всему залу и совершать проступки, намекая на преступления своего бога: сталкивать вещи, красть всякие мелочи и еду. Рабы между тем закрыли щитами углубления с огненным свечением, оставив только два их них для бокового освящения трёх изваяний богов в ладьях и поприща перед ними. На размытую границу света из мрака в плавном танце выплыла обнажённая жрица, толстый питон обвивал её стройное и сильное тело. Она продолжала ритуальный танец на освещённом поприще и заставляла питона шевелиться, поблескивать тёмной шкурой, не позволяя жрецу в маске гиппопотама подбираться к трём изваяниям. Танец жрицы с гадом приковал к себе внимание зрителей, отвлёк от жрицы богини Исиды в маске соколицы, которая выступила из среды верных Амону жрецов.

– О, священная кошка богини Баст! – громко запричитала она. – О, баран бога Амона! Злодей Сет, убийца моего брата и мужа Осириса, пожрал их!

Жрец с маской гиппопотама, пробегая из мрака в мрак через освещённое пространство, представлял жестами и телодвижениями, как он убивает и пожирает священных животных, собственность других богов.

– Великий Амон! – возопили стоящие в ряд жрецы. – Прокляни злодея!

Вперёд из этого ряда выступил жрец бога Тота в маске шакала.

– Злодей Сет, убийца царственного брата Осириса, срубил священные деревья в садах, прогнал священного Сокола, он ловил рыб, посвящённых богине Шу и богине Тефнут, – пожаловался он от имени своего бога.

– Великий Амон! – возопили остальные жрецы. – Прокляни злодея собственными устами!

– Злодей Сет, – опять начала причитания жрица в маске богини Исиды, – убийца брата моего и мужа Осириса, ловил арканом священного быка Аписа, выпил молоко священной коровы...

Жрецы в масках богов возопили хором громче прежнего:

– Великий Амон! Прокляни злодея собственными устами!

После чего они все, как один, зарыдали, в то время как жрец в образе злодея Сета продолжал творить всяческие бесчинства.

– Великий Амон! – не в силах выдержать это, вновь запричитали жрецы. – Прокляни злодея собственными устами!

Наконец главный жрец храма Амона внял призыву и произнёс:

– Проклинаю собственными устами!

И из ребристых щелей под потолком грозно прогремел величественный глас:

– Проклинаю собственными устами!

Жрецы прекратили рыдать, обрадовались.

– Пошли нам в защитники сына своего! – возопили они просьбу и застыли в молящем безмолвии.

Когда тишина стала невыносимой, главный жрец храма Амона объявил волю бога богов:

– Посылаю вам сына своего для изгнания навсегда злодея в Азию!

И под сводами зазвучало эхом:

– Посылаю вам сына своего для изгнания навсегда злодея в Азию!

– Где он?! – возопили жрецы, оглядываясь по сторонам. – Где он?!

Главный жрец храма Амона обратил к Александру бесстрастное под коркой мела лицо и провозгласил:

– Я смотрю на него!

И сверху опять раздалось, эхом вторя ему:

– Я смотрю на него!

Главный жрец храма Амона, за ним и глас наверху, произнесли торжественные слова, завершающие обряд посвящения в фараоны:

– Это истинный сын мой, по плоти моей, защитник на моём престоле, владыка Египта!

Александр не смог удержать слабой улыбки.

– Не кощунствуй, сын мой, – негромко, но строго предупредил главный жрец храма Амона, не понятно как заметив это отражение его настроения. – Разве не подтвердилось моё главное предсказание?

Яркий день в выжженном солнцем лета срединном Египте слепил глаза до боли. Под этим палящим солнцем полудня лишённый косых теней храм Амона в Карнаке подавлял неземным величием. Даже неукротимая воля молодого и полного сил двадцатитрёхлетнего царя македонян и греков, который на крыльях побед в Передней Азии изгнал персов из древней земли, уже забывающей последних своих фараонов, – даже его дерзкая воля уступила место раздумьям о преходящем и вечном. Пока счастье баловало его, но будущее представлялось неопределённым, грандиозные замыслы лишь зарождаются, волнуют, но они расплывчаты, зависят от обстоятельств, превратностей судьбы и удачи. Не подстерегает ли его завтра смерть или, хуже того, такое увечье, от которого пойдут прахом все честолюбивые надежды и намерения; не канут ли вскоре в Лету имя и дела его, и упоминание о них будет сродни упоминанию об одной из бесчисленных звезд в бесконечности космоса?

Ему было неприятно осознавать, что глубокие карие глаза высоколобого жреца проницательно читают его мысли, как слова в развёрнутом свитке. Оба подошли к огромной колонне, и Александр приостановился, вынуждая остановиться и жреца. Он дотронулся до горячего камня, будто убеждаясь, что колона эта не разбуженная тайными знаниями жрецов игра воображения, и спросил:

– Скажи, не избежал ли наказания кто-либо из убийц моего отца? Вот что я хотел бы узнать у твоего бога.

– Не кощунствуй, – слегка преклонив голову, возразил жрец, и Александр с раздражением уловил подобие насмешки в его голосе, как если бы жрец не воспринимал его вопрос таким, каким этот вопрос прозвучал. – Не кощунствуй, – повторил жрец, указывая произношением слов на их скрытый смысл. – Отец твой не из числа смертных.

Александр невольно вздрогнул. Жрец откровенно давал понять, что знал о слухах, будто бы Олимпии являлся сам Зевс в образе змея, и Александр плод их любовной ночи. Или же он подразумевал что-то иное?

– Хорошо, – не стал возражать Александр и задал вопрос иначе: – Но все ли убийцы царя Македонии Филиппа понесли наказание? И если нет, то кто избежал его?

– Но тебя мучает вовсе не этот вопрос, – просто заметил высоколобый жрец.

Александр запрокинул голову, чтобы увидеть целиком невероятно высокие статуи давно умерших фараонов. Затем повернулся лицом к жрецу и резко, холодно спросил:

– Будет ли мне дано стать властелином всех людей, как предсказал то прорицатель в Дельфах... – и, отбросив притворство, ещё резче закончил, – и как я это чувствую по силе своего духа?

Жрец помедлил с ответом, потом уверенно изрёк:

– Будет.

Александр отшатнулся от него.

– Но властелин всех людей... только бог?

Высоколобый жрец поклонился.

– Ты сам сказал.

– Не верю! – в ярости вырвалось у молодого царя.

Но жрец казался невозмутимым.

– Испытай. Испытай судьбу...

И вот теперь, без малого через десятилетие, этот высоколобый, уже главный жрец храма Амона, спокойно осадил его:

– Не кощунствуй, сын мой. Разве не подтвердилось моё предсказание тебе?

Александр посерьёзнел, с царственной грацией выпрямился в жёстком кресле. Главный жрец получил от слуг храма корону Верхнего и Нижнего Египта, поднялся к тронному креслу, и царь позволил надеть её себе на голову. Две жрицы поднесли ему золотые плеть и жезл – символы власти фараона. Передав их ему, они повернулись к залу: жрица в маске кошки – богини Баст – встала слева трона, а жрица в маске львицы – богини Тефнут – справа.

– Да ослепнут при твоём виде твои враги! – провозгласил жрец в маске бога Тота посреди зала. – Да перебьют они друг друга!

– Да срежешь ты полной рукой первый сноп урожая! – произнесла рядом с ним жрица от имени богини Исиды.

– Да возрадуется сердце твоё! – в один голос воскликнули обе жрицы, которые стояли у трона.

– Да будут подданные твои достойны милости твоей! – громко произнёс жрец в маске шакала от имени бога Анубиса.

– Да возрадуется сердце твоё! – в голос опять выразительно провозгласили жрицы у трона.

Приглушённые здравницы жрецов разносились по лабиринту мало кому известных проходов дворца, доносились навстречу быстро шедшему гонцу. Пыльные обувь и наспех очищенный от грязи прорванный военный плащ свидетельствовали о том, что он преодолел большое расстояние и что ему пришлось гнать коня по болотам, чтобы сократить путь и как можно скорее прибыть в древний Вавилон. Серое от усталости, мужественное лицо с грязными скоплениями пыли в бороздках морщин говорило само за этого человека, слова о чести и долге были для него не простыми сочетаниями звуков. Вдруг за поворотом, где над крылатым львом горел факел, выступил стражник в начищенном до блеска бронзовом шлеме. Копьё упёрлось остриём наконечника в грудь гонца, и гонец невольно остановился. Сняв кожаную перчатку, он вытянул пред собой правую руку и разжал жилистые пальцы, – на среднем блеснул серебряный перстень с золотым львом. Стражник приподнял копьё, пропустил его, и негромко крикнул в темноту:

– Царский гонец.

Десятник внутренней дворцовой стражи вышел к нему, и сам провёл до прикрытых дверей египетского зала.

– Гонец к царю! – громко объявил он Пердикке, который стоял за входом.

Александр увидал гонца и живо поднялся с трона, ломая правила и порядок действа жрецов. Растерявшиеся жрецы и жрицы подхватили отдаваемые им корону и символы власти фараонов, поневоле расступились перед завоевателем. Нетерпеливым взором разгоняя с пути своих придворных, царь устремился к дверям, где Пердикка впустил гонца, небрежным взмахом руки распорядился, чтобы рабы убрали закрывающие ниши серебряные щиты. Ослепительный свет хлынул в зал. Из кожаного мешочка на груди измождённый гонец вынул плотно свёрнутый в трубку папирус, протянул царю и пошатнулся, однако устоял на месте. Бледнея от волнения, Александр забрал у него важное послание.

– Что мой сатрап велел тебе передать на словах? – хрипло потребовал он ответа.

– На Востоке больше нет цивилизаций, достойных завоеваний и твоей славы, царь царей, – выговорил гонец и сухо глотнул.

Александр дёрнулся, как от неожиданного удара по спине, и непроизвольно опёрся о плечо подоспевшего оказаться рядом Птолемея.

– Ты – повелитель Вселенной, – с гордостью за сводного брата воскликнул Птолемей.

– Глупец, – оторвавшись от его плеча, Александр направился обратно, к трону. – Вина гонцу! Всем вина! – на ходу потребовал он у царедворцев.

Виночерпии бросились выполнять распоряжение, даже жрецы не посмели ему перечить, почувствовав, что полученное известие не доставило царю радости.

У постамента с троном Александр вспомнил о папирусе, не читая разорвал его пополам, затем ещё раз и отбросил клочки на ступени. Он схватил обеими ладонями поданный Иолом кубок, словно мучимый жаждой выпил до дна, как если бы пил не вино, а воду. Повсюду в зале продолжали обсуждать главную новость, на все лады повторялось:

– ... Востоке... больше нет... Повелитель Вселенной...

Вопреки намерениям царя привезённая гонцом весть просочилась из дворца на улицы Вавилона, со скоростью полёта стрелы разнеслась от дома к дому: "Повелитель Вселенной... Нет больше достойных врагов Александру Великому... Значит, не будет войн..."

Лунное сияние разбросало серые тени по улицам и улочкам, по мрачным закоулкам и краям площадей. Слухи о гонце растревожили скрытую ими жизнь ночного города. Из бесчисленных дворов и злачных мест стало появляться никем ещё непобедимое воинство. Не прошло и получаса, как повсюду запылали костры, вокруг них прыгали, пьяно двигались, плясали и горланили песни воины и девицы, и на стенах домов, уличных заборов и строений замелькали мечущиеся отсветы и тени. Вблизи дворца набирала размах неистовая вакханалия. За заборами и под крышами, за стенами и в полуподвалах мешались возгласы и пьяные выкрики, смех и визг девиц и женщин, сладострастные стоны, обрывки песен, звуки флейт и плохо настроенных кифар.

Из не примечательного никакими особенностями подворья в виду крепостной стены вывалились двое увлечённых дракой македонян. Ударом кулака один отбросил второго к костру, упавший попытался встать, но опрокинулся на спину и тут же захрапел. Товарищ его тупо смотрел на окровавленное лицо уснувшего товарища, потом махнул рукой и, шатаясь, возвратился назад. У входа в притон он повалился в объятия крупной хохочущей девки. Она его звучно облобызала и под треск платья радостно завизжала... Подобную картину с небольшими различиями можно было видеть в разных местах городских строений.

Вакханалия в городе как будто хлынула обратной волной во дворец, в египетский зал, вымела из него и воспоминания о ладье, о троне фараона, о недавнем ритуальном действе и главных его участниках. Жрецов богов заменили длинноногие, прикрытые лишь набедренными повязками жрицы любви Египта, и их смуглые лица и страстность в танцах придали всеобщей оргии особую чувственность.

– Громче! – потребовал Александр, обращаясь к кружку молодёжи, хохотом поддерживающему весёлого певца, который встряхивал русыми кудрями, подмигивал исполнительнице на кифаре, когда надо было музыкой выделить шутливые слова.

Певец было примолк, не сообразив, нравится песенка царю или нет. Его товарищ заиграл на свирели другую тему, и он высоким бархатистым голосом запел о далёкой Элладе. Но вдруг засмеялся шутке гетеры, тряхнул головой, де, будь что будет, и вновь начал беспечную песенку, в которой высмеивались военачальники, недавно бежавшие от скифов, показавшихся им воинственными амазонками.

Ропот неудовольствия поднялся в окружении Александра. Старшие по возрасту участники пира, ветераны и военачальники, стали несдержанно сердиться, вслух бранить певца.

– Мальчишка! – крикнул Антиген Одноглазый. – Молокосос!

– Где паршивец, сочинитель этой лжи?! – привставая с места, рявкнул звероподобный Аристон. – Я ему шею сверну!

– Вот она, цена славы, Александр, – не одобряя и не осуждая певца, негромко сказал царю Анаксарх. – Одна неудача – и ты посмешище толпы и жалкого рифмоплёта. А ведь у каждого осмеянного военачальника больше шрамов от ран, чем у него зубов.

– Ты, философ, не отличаешь неудачу от трусости, – нахмурившись, пробормотал сам себе Александр и уставился в дно чаши, которую неосознанно покручивал ради игры цвета вина.

– Пусть прекратят оскорблять твоих военачальников! – грубо крикнул ему Клит.

Певец смолк, вопросительно глянул на царя, но не заметил его недовольства.

– Продолжай! Продолжай! – закричали, подбадривая, несколько товарищей молодого исполнителя.

И он, словно бросаясь с кручи в морскую пучину, запел ещё громче, насмешливее, с вызывающей дерзостью в отношении старших военачальников.

– Царь, – не вытерпел и сдержанный Пердикка. – Пусть сейчас же прекратит.

Но Александр промолчал, весь в раздумьях о замечании философа. Шум ругани заставил его придти в себя, он сделал глоток и осмотрелся.

Старшие из македонян и греков уже стучали посудой, выкрикивали хулу, бросали в певца то, что подворачивалось под руки. Молодёжь в свою очередь отвечала свистом, дразнящим хохотом, вскакивая с места и топая. Гвалт заглушил певца, ему приходилось укрывать голову от летящих предметов, и он прервал исполнение, развёл руками перед сотоварищами. Гетера подала ему кубок с вином, он стоя выпил, и, уклоняясь от брошенного блюда, повалился на приятелей, вызвав новый взрыв хохота в своём кругу.

Александр наблюдал за происходящим, но взгляд его был отсутствующим. Его начинало знобить, он передёрнулся, отгоняя слабость.

Одна из зрелых гетер заиграла на флейте родную мелодию, и мелодия Эллады постепенно усмиряла противников. Лишь Клит не желал забыть о случившемся.

– Недостойно среди варваров и врагов оскорблять македонян! – сказал он с вызовом и слезами на глазах и поднялся на ноги. – Они попали в беду! И всё же они лучше тех, кто над ними смеётся!

Сказанное им с искренней болью произвело впечатление. Гетера прервала игру, и напряжённое перешёптывание с повторением его слов и замечаниями на них, волнами распространилось по залу. Наконец, когда напряжённое молчание ожидания ответа царя сменило шёпот, раздалось подчёркнутое резким голосом холодное высказывание Александра:

– Должно быть, Клит хочет оправдать себя, называя трусость бедою.

Клит резко повернулся к царю.

– Но эта самая трусость, – он вытянул правую руку, показывая её Александру, – спасла тебя, рождённый богами, когда ты подставил спину мечу Спитридата! Почему-то не боги спасли тебя, а вот эта рука. А ныне, благодаря крови македонян и бессчётным ранам, доставшимся трусам, ты вознёсся так высоко, что отрекаешься от гордости за отца своего Филиппа, который создал твою непобедимую армию, называешь себя то сыном Амона, то сыном Зевса!

Задетый за живое Александр в бешенстве вскочил.

– Долго ли ещё, негодяй, ты намерен радоваться, понося меня при каждом удобном случае и призывая остальных к неповиновению?!

Однако Клита невозможно было остановить, его понесло.

– Да, очень мы радуемся, Александр, вкушая столь "сладкие" плоды наших трудов. Счастливы те, – он с горечью взмахнул вверх и в сторону, – кто умер до того, как македонян стали наказывать мидийскими розгами, а они вынуждены обращаться к персам, чтобы попасть к своему царю.

Сжав кулаки, Александр ринулся к Клиту, но Пердикка и Деметрий быстро встали, удержали его. Над головами пирующих зависла гнетущая тишина. Македоняне отворачивались от взора царя, в глубине души вольно или невольно выражая согласие с Клитом. Чувствуя их поддержку, он желал высказать, что накопилось, излить горечь до конца. Он вырывался из рук тех, кто пытались отвести его подальше от царя. Птолемей и Селевк умоляли товарища утихомириться, но он продолжил через плечо громко выговаривать царю:

– Скажи нам правду, ради чего мы, по твоему, воевали?! Или не приглашай больше на пиры людей свободных, привыкших говорить, что думают. Живи среди рабов, которые будут поклоняться твоему белому хитону и золотому поясу!

Александр в гневе отшвырнул Пердикку, схватил с блюда яблоко и запустил им в Клита, однако попал в спину Птолемея. Бледнея от переживания промаха, он стал искать свой меч, но чья-то рука убрала оружие, спрятала под ковёр. Встревоженные нешуточным приступом неистовства царя телохранители и вскочившие рядом военачальники окружили Александра, просили успокоиться.

– Он пьян! – наперебой уговаривали они царя, отгораживали Клита и махая руками, так поторапливая товарищей, чтобы они увели бунтаря. – Будь же примером мудрости, государь! Не обращай на него внимания!

Но их старания защитить Клита, могли показаться действиями сообщников, и только усиливали накопившееся у Александра ожесточение.

– Стража! – выкрикнул он, чем вызвал замешательство в окружении. Его невольно отпустили. – Труби же тревогу! – прорычал он трубачу, как если бы на него совершалось покушение.

Трубач вскинул трубу к губам, но спохватился и замер в нерешительности. Александр яростно ударил его кулаком в подбородок.

– Измена! – воскликнул он. – Македоняне!

Большинство приближённых шарахнулись в стороны, некоторые тихо ускользнули, укрываясь за других.

Вытолкнув Клита из зала за двери, Птолемей и Селевк бросились на помощь царю. Однако Клит протиснулся обратно меж дверными створками, тоже направился за ними.

– Пусть он скажет! – в пьяном плаче раз за разом повторял Клит. – Пусть скажет!

Увидав его опять, Александр вырвал копьё у телохранителя и метнул.

Клит едва устоял на ногах от острого толчка в грудь. Изумлённый этим, он обхватил торчащее ниже сердца древко ладонями, зашатался, прохрипел и упал, на полу стал корчиться в предсмертных судорогах. Кровавая пена выступила у него на губах.

– Пусть он ска...– прошептал он и испустил дух.

Все застыли, боясь верить своим глазам. Александр сделал шаг, другой и кинулся к телу Клита.

– Клит?! – закричал он в ужасе от содеянного.

Никто не осмеливался шелохнуться. Александр выдернул копьё, повернул окровавленным остриём к своему горлу. Но вонзить в себя не успел, – Пердикка ударил ногой по древку, и остриё наконечника лишь скользнуло по шее царя, измазав его кровью убитого Клита.

Что-то надломилось в душе Александра, недавняя ярость улетучилась без следа. Он обмяк и опустился на колени возле головы мёртвого друга, взял её в ладони и мучительно застонал. Ему почудилось, что белые губы шевельнулись, пытаясь сказать нечто важное для обоих...

Беспощадное солнце лета выжгло зелёные краски в нагорье Среднего Востока. Крутые склоны высоких гор, однообразные скалы равнодушно наблюдали за бесчисленным войском, невиданным прежде в этих местах. Оно огромным драконом извивалось и сползало от перевала к долине, непрерывно продвигалось, возвращаясь малоезжей дорогой из сказочной Индии в покорённую Александром Македонским Персию. Измученные быки с трудом волокли телеги, нагруженные несметной добычей, лошади устало влекли боевые колесницы с секирами, и только слоны с бронзовыми шипами на кожаных нагрудниках и с шатрами на спинах вышагивали без заметной усталости. Гетеры и девушки разных рас и народов сопровождали щедрых воинов, которые ничем не напоминали бойцов непобедимых фаланг, грозных и славных героев, не знающих поражений в многочисленных сражениях. Чудные скульптуры, обвязанные лианами и ветвями, чтобы не повредились в нелёгком и долгом пути, тяжёлые мешки с сокровищами и всякими ценными изделиями, подвязанные к сёдлам боевых лошадей и на спинах погоняемых почти обнажёнными индусами слонов бросались в глаза чаще, нежели щиты и шлемы, мечи и копья.

Воины и их подруги непосредственно при движении войска черпали вино из больших яйцеобразных сосудов и из кратеров, где оно было разбавлено водой. Черпали кубками, чашами, кружками, изготовленными, как из олова или из обожжённой глины, так и из серебра, золота и электры. Пили за здоровье друг друга, за быстрое заживление ран, за погибших товарищей. Большинство шли пешком, и некоторые падали на землю от чрезмерного употребления выпивки. Одни из упавших, полежав, вставали, в ближайшей повозке опять получали какую-нибудь посуду и снова пили, других, беспробудно заснувших при дороге, подбирали товарищи и рабы, укладывали на телеги, повозки. Часть повозок войска закреплена была только за ранеными, другая – за женщинами, сопровождающими мужчин уже многие годы. Царило такое необузданное беспорядочное веселье, как будто сам Вакх в сопровождении множества самых беспутных сатиров принимал участие в этом шествии. Повсюду слышались всхлипывания свирелей и кифар, звучали хриплые песни, дразнящие отклики женских голосов, словно люди находились у себя дома, а не вдалеке от родных очагов.

Возле повозки с навесом из плетёных ветвей, сверху накрытых пёстрой тканью, в обнимку ковыляли двое греков. Вместо шлемов на головах обоих перемешались с тёмными волосами венки из увядших стеблей, – в венке того, что был повыше своего приятеля, торчал засохший красный цветок, сорванный в диком, оставленном позади разнотравье.

– Кто из нас Вакх? – заплетающимся языком потребовал он обязательного вдруг ответа.

– А у кого... у кого рога? – с глуповатой улыбкой ответствовал его приятель.

– Ты прав. У Вакха должны быть рога. Пощупай у меня.

– А ты у меня.

Они приостановились, ощупали затылки друг друга, однако к общему неудовольствию не нашли того, что хотели обнаружить. Их догнала следующая повозка. Опершись спиной о большой яйцеобразный сосуд, в котором плескалось вино, в повозке сидела дородная гречанка, правой рукой обнимая и прижимая к пышной груди выздоравливающего после раны молодого человека, почти юношу. Он наигрывал на свирели щемящую родную мелодию, и женщина самозабвенно и слезливо подпевала.

– Вон мои рога, – указал на неё тот, что был пониже, и едва не поперхнулся от смеха.

Товарищ дружески похлопал его по спине, пока он не откашлялся.

– Так ты Вакх? – согласился он. – Твоё здоровье!

Они чокнулись оловянными кружками, допили вино, утёрли щетинистые подбородки и загорланили под игру свирели, стараясь внести весёлую струю в песню женщины. Вдруг высокий остановил приятеля и, указав на женщину в повозке, озадаченно заметил:

– Так моя.. так мои рога остались в Элладе. – И озадаченно поскрёб затылок. – Получается, я тоже Вакх?

– Два Вакха?! – изумился его товарищ. – За это стоит выпить.

Он взял у высокого кружку и полез на повозку, к большому сосуду, чтобы зачерпнуть вина. Но товарищ пьяно схватил его за локоть, чуть было не свалив в пыль на землю.

– Э-э, гляди! И там Вакх? – Он таращился на огромную повозку, запряжённую восьмёркой белых лошадей, которая их догнала и обгоняла.

На катящей к голове войска повозке был сооружён широкий, видимый отовсюду деревянный помост. На нём, среди бараньих шкур возлежали Александр и десяток его ближайших друзей, все с засохшими венками на голове, которые должны были напоминать лавровые венки победителей.

– Меч! Мой меч! – крикнул Пердикка, пытаясь подхватить оружие, соскользнувшее от тряски.

Но тщетно. Меч упал на дорогу, нырнул в слой пыли, и никто из пеших не обращал на это внимания.

– Это был последний наш меч, – Антиген Одноглазый мёртвой хваткой вцепился в издающий звучные всплески пифос, чтобы сосуд с бесценным вином так же не свалился на дорогу.

Возница попридержал лошадей, и повозка царя замедлила ход, покатила спокойнее.

– А мы, кажется, едем по недруж.. недружелюб...ной стране, – запинаясь подметил Клит. – Ни... никто нас не приветствует.

– Если бы у тебя отбирали столько вина, чтобы утолить жажду такого славного войска… – Анаксарх не закончил свою мысль. – Возблагодари Зевса, что на нас ещё не нападают!

Александр поднял руку, требуя внимания.

– Друзья, не бойтесь нападений. Я укрою вас славой, как самым надёжным щитом, – беспечно произнёс он.

Грудь его под распахнутым из-за жары хитоном была перевязана. На шее, у челюстной кости была другая рана, от отравленной стрелы, полученная при взятии неприступной крепости в Индии, она заживлялась долго и тяжело и гноилась. Эту рану частично прикрывал жёлтый шёлковый платок.

– Чего вам опасаться, если я с вами? – И он потянулся к поданной Иолом наполненной из пифоса чаше, чеканной и украшенной индийскими изумрудами. – И ты, мой Клит, не бойся. Моя слава укроет и тебя.

– А моя – тебя! – пьяно развеселился Клит.

Александр поперхнулся, а Клит продолжил, улыбаясь и дразня:

– Кто бы сейчас знал о славе Александра, если бы я не спас тебя в первом же сражении с персами? – Он поднял свою чашу, такую же точно, как у царя. – Многие лета тебе, мой Александр.

Александр рассмеялся, и тут же вдалеке на севере прозвучали раскаты грома. Все в повозке быстро повернулись лицами в ту сторону. Там не было видно ни облачка.

– Это Зевс, – негромко вымолвил Иол. – Он тебе завидует. Твоё имя вызывает трепет и уважение даже там, где о самом Зевсе и не слыхали.

Будто в подтверждение сказанному донёсся отзвук ещё более сильного громового раската. Войско останавливалось, трезвело, затихало. Наконец стало ясно, что продолжения громыхания неба не будет, и благословенного дождя они не дождутся.

– Сделай же и ты что-нибудь подобное, сын Зевса? – с невинной доверчивостью попросил Анаксарх.

Царь ответил ему не сразу.

– Не хочу, – то ли шутливо, то ли всерьёз сказал он. – Зачем мне внушать ужас своим друзьям? Ты ведь предпочёл бы видеть на моём столе не рыбу, а головы сатрапов Дария. А я не хочу.

– Какая рыба? – стряхнув дремоту, заметил Пердикка. – Я уже давно не вижу ничего, кроме вина.

Александр расхохотался. Корчились от смеха и все остальные. Обессилев и успокаиваясь, они откинулись на шкурах. Возница хлестнул лошадей, и повозка тронулась, опять покатила к голове войска.

– А ведь завоёвывать больше нечего, – внезапно сказал Антиген Одноглазый.

Они как будто только сейчас осознали, что это действительно так. Затянувшееся молчание нарушил Птолемей.

– К чему же нам теперь стремиться? – спросил он тихо.

Ткнувшись лбом в плечо Клита, Александр заплакал. Горько заплакал и Клит. Рыдания встряхивали их тела, несмотря на всевозможные увещевания друзей.

Александр стоял на коленях и рыдал, припав к плечу мёртвого Клита, чтобы только не видеть укор на его бескровном лице. Испуг и оцепенение, как холодной водой, отрезвили участников пира. Пердикка хотел было приподнять Александра, но отступил, не смея потревожить царя в его горе... Искреннее оно или напускное? Быть может и то и другое одновременно – кто поймёт нынешнего царя царей? Положение неопределённости для многих становилось невыносимым. Анаксарх бесшумно приблизился, присел рядом на корточки.

– И это Александр, на которого смотрит весь мир! – начал он тихо и многозначительно. – Вот он. Рыдает, словно раб, страшась закона и порицания людей, хотя сам должен быть и законом и мерой справедливости для них. Если конечно, он побеждал и победил для того, чтобы править и повелевать, а не для того, чтобы быть рабом пустой молвы. – Анаксарх выпрямился и, стоя, продолжил: – Разве ты не знаешь, что Зевс для того и посадил рядом с собою Справедливость и Правосудие, чтобы всё, что не свершит повелитель богов, было правым и справедливым?!

Прислушиваясь к нему, Александр начал сдерживать рыдание, потом только судорожно всхлипывал и постепенно затих. Анаксарх почтительно отошёл, с едва заметной усмешкой глянул на Каллисфена, который не скрывал, что подавлен неожиданным трагичным происшествием.

– Мы устроим ему торжественные похороны, как герою и твоему близкому другу, – обратился Стасикрат к царю, избегая упоминать имени Клита.

– И устроим поминальные зрелища, – помолчав, глухо, но твёрдо произнёс Александр.

– Как раз вчера по твоему приглашению из Эллады прибыли тысячи артистов, – Стасикрат показал рукой на боковую стену. – Они своим участием украсят и сделают незабываемым любое зрелище. А сейчас они все обрадуются, если увидят тебя.

Он помог ему подняться и повёл к серому, подвешенному на бронзовых кольцах тяжёлому настенному занавесу. Толпа придворных и гостей расступалась перед ними с покорным безмолвием растерянных слуг, не знающих, что же им делать. Стасикрат отстранил занавес в сторону, и в лицо Александру дохнуло ночной прохладой. Царь шагнул в проём узкого выхода, который вёл к бледно высвеченной снаружи галерее, навстречу шуму беспокойного многолюдства. Выйдя на галерею, по бокам которой присели каменные крылатые быки, он, невольно отвлекаясь и успокаиваясь зрелищем множества огней, подошёл к ограде из резного камня. Ниже удобно обозревалось широкое поле для состязаний на колесницах и для военных игр. У костров пировали неугомонные артисты, – они были приглашены со всех греческих городов, и было их не меньше трёх тысяч. Артисты с факелами и в масках героев популярных трагедий и комедий читали отрывки и создавали невообразимую сумятицу. Они пока не видели его, и, опустив ладонь на прохладную ограду, Александр узнавал по отрывочным строкам, доносящимся из этого столпотворения, и одними губами повторял названия произведений и имена их авторов.

– ... Свидетель Зевс, дремать теперь не время нам... – услышал он.

И беззвучно прошептал:

– "Птицы" Аристофана.

– ... Пусть копья лежат, паутиной, как тканью, обвиты...– долетело оттуда.

И он едва слышно произнёс:

– " Эрехтей" Еврипида.

– ...Мечом двухострым делят меж собою отчий дом...

-... А это " Финикинянки" Еврипида, – пробормотал он про себя.

И когда расслышал:

– ... Умер Патрокл, несравненно тебя превосходнейший смертный...

Вымолвил:

– Да, да, "Илиада".

Зрелище произвело на него впечатление. Он последний раз судорожно вздохнул, и на лице проскользнуло слабое подобие улыбки.

– Смотри, смотри, твой любимый Багой! – Стасикрат показал рукой на высокого актёра, который размахивал им факелом. – Он первым увидел тебя.

– Багой, – прошептал Александр с благодарностью и в ответ слегка вскинул руку.

И тут разом многолюдство взволновалось, головы и тела повернулись, и множество глаз обратились к Александру. Некоторые актёры засвистели, а кто не держали факелов, захлопали в ладоши, так выражая радость, вызванную лицезрением столь славного царя, какого ещё не знала Эллада.

– Багой! Багой! – стали выкрикивать друзья актёра, заглушая свист и улюлюканье со стороны непримиримых соперников и недоброжелателей артиста. – Поцелуй его, Александр! – потребовали они снизу.

Стасикрат будто ожидал этого и выбросил за ограду заранее приготовленную верёвочную лестницу, концом привязанную к каменным ногам крылатого быка.

– Багой! Александр! Багой! Александр! – горланили друзья артиста, постепенно набирая сторонников и среди других партий.

Багой легко взобрался по лестнице, перелез через ограду и спрыгнул возле царя. Александр обнял его и, явно повеселев, расцеловал. Внизу поднялся дикий гвалт, можно было лишь догадываться, что партии сторонников и противников любимого артиста царя перешли от слов, выкриков и свиста к иным способам выяснения отношений. Однако нельзя было сказать, что дело там доходило до увечий или мешало общему веселью.

– До завтра, царь, – сказал Багой, отдавая ему простенький цветок, который был прикреплён к заколке на плече его хитона. Затём актёр легко перемахнул за ограду на верёвочную лестницу. Начал спускаться, но вдруг ухватился за каменный выступ и выразительным жестом привлёк внимание собратьев по музе. После чего чистым и ясным голосом во всеуслышанье продекламировал:

– ... Сокрушающий сердце печалью,

Праздно сидел он,

Но душою алкал он и боя, и брани.

Толпа под ним заволновалась, в него полетели фрукты, тряпки, маски. Он прикрыл лицо правым локтем, жизнерадостно засмеялся и быстро спустился вниз.

– Завтра будет зрелище, какого Вавилон ещё не видывал! – убеждённо воскликнул Стасикрат.

Он взял царя под руку, повёл обратно к узкому проёму в толстой стене, и они вернулись в египетский зал.

Тело Клита уже убрали, только чернокожая рабыня вытирала сырой тряпкой то место, где осталась размазанная кровь. Заметив это, Александр вновь судорожно вздохнул, и Мазей с другими вельможами быстро подвинулись, загородили рабыню. Некоторые военачальники, философ Каллисфен и кое-кто из кружка молодёжи выглядели подавленными, сумрачными, однако большинство улыбались царю, как будто происшедшее с Клитом было лишь дурным сном. Александр отворачивался, избегал таких улыбок. Отстранив Стасикрата, он напрямую зашагал, направился к дверям в следующий зал. Упёрся руками в массивные бронзовые створки, надавил сразу в обе. От напряжения его рук и тела они сначала дрогнули, потом поддались и стали медленно открываться.

А тело Клита тем временем слегка покачивалось на кожаном военном плаще, закреплённом на двух окрашенных в красный цвет копьях македонян. Оно было накрыто пурпурным шерстяным покрывалом до самого подбородка, и четверо телохранителей Александра внесли его в полумрак греческого зала, прибранного рабами и погружённого в забвение. Только факелы потрескивали и поигрывали огнём под укреплёнными на стенах масками спокойствия, да у боковой стены на шкурах возле скульптур спали и храпели несколько греков и македонян, сваленных вином с ног в самом начале пира. Телохранители и шедший с ними мрачный Пердикка приостановились. Пердикка осмотрелся, прикидывая, куда бы опустить тело. Взор его упёрся в прекрасную скульптуру томно склонённой головы Александра, удачно выполненную Лисиппом. Она была возле подиума: слева бледно освещённая светом факела, а справа, размытая полумраком, – двуликая, но в отличие от бога Януса единая.

– Сюда, – неровным голосом негромко произнёс он, указав телохранителям на подиум.

Они опустили носилки на возвышение. Все пятеро склонили головы и, как над павшим товарищем, постояли над безжизненным, но ещё не тронутым печатью смерти телом. Пердикка наклонился, поправил на лбу мертвеца волосы, открыл красивый лоб. Это был с его стороны последний знак уважения к старому другу.

Они оставили его, покинули зал, возвращаясь к царю, как того требовали долг и клятва.

Глава четвёртая. Маски горя

Этому залу придали индийский вид. Он отличался от предыдущих ни богатством золотых, серебряных изделий, а отчётливым своеобразием каменных скульптур и украшений. Их выразительность была необычной грекам и персам. Огонь горел не во всех углублениях ниш в боковых стенах, под дымоходами не было позолоченных зеркал, и красноватый свет освещал сами углубления, выделял их, а в зале рассеивался в полумраке, едва достигал потолка. Создавалось впечатление, что размеры зала больше, чем на самом деле, и он представляет собой огромную, тщательно обработанную пещеру. Отсветы пламени трепетали на драгоценных камнях, – зелёные изумрудные, синие и кроваво-красные сапфировые блики мерцали в глазах необычных сказочных изваяний людей, зверей и птиц, порождая настроение тревожного ожидания какой-то неизвестной, но близкой опасности.

Александр возлёг на толстом ковре. Опершись локтём на подушки, он сумрачно смотрел на жриц любви, которые извивались в сладострастном танце под непривычную, возбуждающую грубую чувственность музыку. Только Мазей с молчаливого согласия царя присел с ним рядом, по-восточному поджав к себе полные ноги. Остальные царедворцы расположились в почтительном соседстве. Александра можно было бы принять за богоподобного индийского владыку, не будь у него белокурых волос и голубых глаз, а на нём – белоснежного персидского хитона, стянутого золотым поясом.

Иол подал ему чашу с вином, однако ничто не могло отвлечь царя от мрачной задумчивости. Мазей подождал, пока он сделает глоток, затем подобострастно склонился и шумно вздохнул, привлекая к себе царское внимание.

– Душа Клита обрела бы покой, если б его помянули войной, – вполголоса проговорил Мазей с кажущимся искренним сожалением.

Александр непроизвольно прислушался к замечанию хитрого вельможи, – мысли его были далеко, но постепенно красноватое лицо его стало оживляться. Анаксарх расслышал, что намёком посоветовал царю Мазей, и тихо заметил Селевку, не выказывая ни одобрения, ни осуждения:

– Кто ж посмеет воевать с Александром Македонским? Лучше бы открыто назвать это охотой на людей, коль охотиться на зверей так уж надоело.

А Мазей продолжал ворковать близ уха царя:

– Заупокойной жертвой твоему прежнему любимцу Гефестиону стали все мужчины поднявшего мятеж племени коссеев. Мы бы оскорбили память Клита, если бы жертва, связанная с его именем, оказалась меньшей.

Александр прислушивался, но отмалчивался. Мазей едва заметно повёл бровью, и женоподобный красавец-перс на коленях приблизился к царю, зашептал ему донос, скосив чёрный глаз на ковёр Птолемея. На том ковре гостями сидели оба горских вождя, выражения их лиц были каменно бесстрастными, и возле них не было ни вина, ни женщин. Сам Птолемей оттуда исподволь наблюдал за царём и сводным братом, не скрывал беспокойства за его угнетённое состояние духа.

К Птолемею бесшумной тенью подошел чёрный дворцовый раб и неслышно для других сообщил то, отчего он свёл густые тёмные брови над орлиным носом.

– Я скоро вернусь, – предупредил он вождей. – Без меня ничего не предпринимайте.

Следуя за рабом, он углубился в полумрак за двери и исчез там. Вожди не выразили никакого удивления, когда перед ними возник женоподобный красавец-перс с подносом. На подносе тускло отсвечивали золотом и рубинами два чудесных кубка, наполненные разведённым тёмно-красным вином.

– Царь царей недоволен, что его гости не веселятся, – мягко и вежливо сказал перс. – И дарит вам эти кубки, из которых вы должны выпить за его здоровье.

Помедлив, вожди взяли кубки с подноса. Однако перс стоял, не отходил. Тень злорадной ухмылки тронула губы хищно следящего за ними со стороны царского ложа Мазея, пока они, не смея отказаться, пили вино до дна, а Птолемей не мог этому помешать.

Птолемей же, следуя за бесшумно двигающимся рабом, вышел к деревьям внутреннего двора под усыпанное мерцающими звёздами низкое небо, и они прошли к зверинцу. Раб подвёл его к клетке в большой нише каменной стены дворца. Птицы и звери в других клетках волновались, шумели, и лишь в этой было подозрительно тихо. Раб сунул пламя факела между железными прутьями и высветил лежащего на земляном полу мёртвого льва. Над выбитым глазом могучего царя зверей африканской саванны угадывалась вмятина от очень сильного удара, возле неё густо запеклась кровь, на которую уселась чёрная муха.

– Привязанный осёл испугался рыка и лягнул, – равнодушно объяснил раб.

Александру нравился этот лев, он сравнивал себя с ним, и Птолемей мгновение соображал, как ослабить его впечатление от такой нелепой гибели могучего хищника.

– Не говори никому, – приказал он. Раб поклонился, но Птолемей счёл нужным пояснить. – В последнее время много плохих знамений. Царь царей верит им и тревожится. Гибель убитого жалким ослом льва может показаться ему дурным знаком. Царя надо к этому подготовить. – Сделав несколько шагов обратно, он приостановился, обернулся и указал на привязанного к железному настенному кольцу осла, виновника происшествия. – Его скормишь тиграм. – В голосе Птолемея прозвучала угроза, когда он ещё раз предупредил: – Смотри ж, чтоб мне не пришлось раскаиваться, что не распорядился вырвать тебе язык.

Не желая задерживаться в ночном зверинце, он быстро зашагал к чёрному зеву входа во внутренние покои дворца, возвращаясь к приглушённым звукам пира, в котором уже не слышалось искреннего веселья.

А в индийском зале отвлечённый Стасикратом от мрачных размышлений Александр с одобрительной улыбкой выслушивал разъяснения изобретательного строителя. Тот попросил у телохранителя золоченый щит, устроил щит на коленях и накрыл руками.

– ...Слушай, – продолжил он, увлекаясь. – Гора Афон расположена у берега моря и лучше всего подходит для моей цели. Афону я берусь придать вид человеческой головы, твоей головы. Смотри. Здесь будет высечена голова, а левый склон переделаем в огромную руку. По ней, отсюда, от твоей головы река потечёт в многолюдный город. А по правому рукаву, – он опустил свою правую руку на щит и указал на неё подбородком, – второй речной поток устремится к морю. Я знаю, как изменить русло, чтобы всё получилось наилучшим образом. По твоему распоряжению я готов за пять лет превратить Афон в самую незыблемую и величественную статую Александру Великому. Такой статуи нет даже богам Олимпа!

Александр поддался воздействию его страстной уверенности в том, что именно так и будет, и слушал с возрастающим интересом. Греки и персы в окружении царя поддакивали Стасикрату.

– Царь царей, – проникновенно сказал Мазей, – после этого же полнолуния я начну собирать податные средства, необходимые для такого величественного строительства.

Анаксарх криво усмехнулся, но так, чтобы усмешки не заметили.

У дверей главного входа послышались негодующие выкрики. Скоро подошедший оттуда Пердикка остановился напротив Александра, он хотел и не смел задать опасный вопрос.

– Что за шум? – Александр недовольно вскинул брови, прервал разговор с любимым строителем.

По лицу Пердикки читалось, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Александр приподнялся, с подозрением взглянул в полумрак у дверей, где стража внутренней охраны сдерживала решительно настроенных воинов-македонян. Их было пятеро ветеранов, и они стихли, когда в проходе за ними гулко отозвались шаги быстро возвращающегося Птолемея. Тот приблизился к воинам и сначала вопросительно осмотрел всех пятерых, затем стражников. Один из стражников поправил на голове сбитый набок шлем. А старший из ветеранов объяснил причину незваного появления на царском пиру.

– Нас избрали, – твёрдо сказал он, – чтобы переговорить с царём.

После нескольких мгновений Птолемей распорядительно обратился к стражникам:

– Пропустите!

Уполномоченные товарищами воины следом за Птолемеем вошли в индийский зал. В тёмном углу слева от входа, прямо на полу сидели в ряд семеро худых индусов, только набедренные повязки выделялись на их обнажённых тёмно-смуглых телах. Руки у всех были вывернуты за спины, туго связанны в кистях одной верёвкой, однако держались они с достоинством стоиков, готовых переносить любые превратности судьбы, не меняя своих убеждений. Все семеро индусов были "нагими мудрецами" – гимнософистами. Рядом с ними по своей воле расположился их собрат, философ Калан, который сидел на краю иссушенной верблюжьей шкуры, разрисованной кривыми линиями и надписями на вогнутой поверхности. Калан в чём-то тихо убеждал гимнософистов, но те застыли в горделивом молчании, ничем не показывая, что происходящее вокруг  вызывает у них маломальское любопытство.

Воинам было не до них, вслед за Птолемеем они направились среди званных гостей и царедворцев прямо к ковру царя. Александр продолжал возлежать на подушках из синего шёлка и не желал начинать разговора первым, ждал. Наконец старший воин вымолвил сиплым от волнения голосом:

– Царь! Ты отсылаешь тяжело больных и покалеченных ранами наших товарищей в Элладу и в Македонию. Говорят, потому, что не желаешь тратиться на их содержание и лечение. Так ли это?

Александр словно только после заданного вопроса увидел, кто это перед ним, внимательно посмотрел на каждого из пятерых уполномоченных ветеранов. Все они были украшены шрамами и сединами и внушали уважение. Он доброжелательно поднял свою чашу.

– За их выздоровление на родине!

Но отпить не успел. Рослый ветеран, участник походов ещё отца Александра, царя Филиппа, не выдержал:

– Ты выжал из этих людей всё, что смог. А теперь с позором, не осмеливаясь даже встретиться и объясниться с ними, через своих персов выбрасываешь за ненадобностью, возвращаешь отечеству и родителям не такими, какими взял...

Старший из уполномоченных воинов движением руки остановил своего товарища, – тот уже сказал достаточно, чтобы Александр нахмурился и свёл губы в полоску, – а сам продолжил спокойнее:

– И ты хочешь заменять их персами, которых мы выучили по твоей просьбе, будто они стали лучше нас. Так ли это, царь?

Александр не отвечал, но сжатая его пальцами чаша начала дрожать, предвещая бурю. Птолемей посмотрел на эту чашу, затем живо выступил между царём и воинами.

– Завтра. Вернее, сегодня днём, мы обсудим это, – пытаясь отвратить вспышку царского гнева, проговорил он. И крикнул виночерпиям: – Вина нашим славным ветеранам!

Однако седой ветеран не желал прекращать разговора.

– Пусть же царь признает бесполезными македонян и отпустит их всех, раз у него теперь есть персы, эти молокососы-плясуны.

Товарищи поддержали его речь тягостным ворчанием. Военачальники прятали от них глаза, никто не прерывал их, не поддержал Александра. Невидимая стена отчуждения возникла между ними и придворными персами. Александра взорвало.

– Вон! – резко вскинув руку, указал он на выходную дверь в полумраке и, встал на ковре на ноги, мутным взором оглядел военачальников. – Все вон! Мне надоело зависеть от вашего настроения! Лучше стать царём персов! Мазей! – воскликнул он, и главный среди персов вельможа упал ему в ноги. Глядя на его затылок и спину, Александр объявил свою волю: – Набери телохранителей и жезлоносцев из персов. Охрану дворца тоже передашь им.

Все персы, кто были в зале, волной опустились на пол, распростёрлись ниц. Остальные царедворцы и гости замерли, поражённые услышанным, многие не верили собственным ушам. В зале нависла мёртвая тишина. Изумлённые ветераны, уполномоченные товарищами на переговоры с царём, лишились дара речи. Растерянные, они отводили от Александра взоры, опускали головы. Старший из них непослушными руками начал отстёгивать пояс с мечом, его примеру без слов последовали четверо товарищей. Они по очереди положили оружие к ногам царя. Он стоял неподвижно, уставившись в маску горя на противоположной стене. Он и сам был потрясён, как будто не верил, что такие слова произносились его устами.

– Прости, царь, – глухо и сипло вымолвил старший из воинов, опускаясь перед ним на колени. Нестройно опустились на колени и его товарищи. С трудом выговаривая слова, подбирая выражения, седовласый ветеран продолжил:

– Отдаём себя на твою волю. Поступай с нами, как с неблагодарными негодяями.

Царь вздрогнул, неловко отвернулся от них.

– Уходите, – вымолвил он глухо.

Но ветераны на коленях приблизились к его ногам, так что он вынужден был посмотреть на них. Самый заслуженный неуклюже отёр со щеки слезу. Вид этих мужественных людей, которые припали к его ногам и покорились его неправедной воле, до глубины души взволновали Александра. Ноги его подкосились, и, упав на подушки поверх своего ковра, он горько застонал.

Дворец Ксеркса в Персеполе выглядел невероятно величественным. А тронный зал и вовсе подавлял надменным великолепием и изобилием богатства, отражая вкусы одного из самых могущественных властителей персидской державы, в своё время едва не поработившего Элладу. Однако тем, кто пировал в зале, расселись и разлеглись на наспех собранных во дворце коврах и подушках, на походных шкурах, не было дела до этой надменности. Победители недавнего сражения с лучшими частями войска наследника Ксеркса, Дария, ещё не остыли от возбуждения после захвата столицы персов. Наскоро смыв с себя в дворцовых прудах грязь и пыль, свою и чужую кровь, перевязав свежие раны, они предавались неге и неистовой жажде жизни. Рядом с царём на почётном месте расположился цвет военачальников, среди них Парменион с раненым сыном, Филотом, и их подруги-гетеры. Шумное веселье растревожило дворец, его залы и подсобные помещения, кладовые и сокровищницу, спальни и пристройки царской конюшни.

В обнимку с товарищами, в окружении воинов, философов и актёров и их подруг, Александр во весь голос, вместе с ними горланил под высокими сводами тронного зала:

– Счастье жизни – пир весёлый,

Чтоб вино ключом бежало,

А рука на мягком ложе

Друга к сердцу прижимала!

Иль златистый, умащённый

Разметать по ложу локон

И молить изнемогая:

"Отвори мне дорогая!"

Женщины от восторга вскрикивали и смеялись. Молодой и счастливый Александр поднялся с большой чашей Геракла в руках и, не дожидаясь, пока все смолкнут, провозгласил:

– Друзья! Мы победили Дария. Некому больше поддерживать тиранов. Отныне все государства становятся свободными и независимыми!

Крики, свист, оглушительные хлопанья сотен и сотен ладоней не позволили разгорячённому выпитым Клиту добавить свои пожелания. Пердикка со смехом дёрнул его за руку, повалил на ковёр. Но рядом вскочила с места Таид Афинская, сверкая большими тёмными глазами.

– Глумясь над чертогами надменных персидских властителей, – высоким голосом, как актриса, торжественно начала она, заставляя всех прислушаться, сначала тех, кто сидели ближе, затем и остальных, – мне кажется, я вознаграждена за все лишения, испытанные в Азии. Но мне было бы ещё приятней с весёлой гурьбой пирующих греков и македонян поджечь дворец Ксеркса, того деспота, который предал Афины губительному огню! Пусть говорят, что женщины, сопровождавшие Александра, сумели отомстить персам за Грецию и сделали это лучше, чем знаменитые предводители войска и флота!

Заключительные слова гетеры были встречены гулом одобрения и рукоплесканий, особенно со стороны женщин. Александр вновь живо поднялся с ковра, отбросил к стене золотой кубок Дария и выхватил из бронзового кольца горящий факел, чтобы бросить его к парчовым занавесям, которые тут же воспламенились. Многие греки поддержали его порыв. Они принялись без сожалений поджигать всё, что попадалось на глаза, а затем побежали по дворцу, оставляя за собой в каждом помещении разгорающийся огонь. Вскоре огромный дворец пылал. Большие языки пламени лезли в бойницы и окна, выбрасывали в серое вечернее небо хвосты чёрного дыма...

Раб подал Александру влажное полотенце. Он вытер красное лицо с вздувшимися на лбу венами, обезображенную раной шею, потные руки. Это его успокоило.

Уполномоченные ветераны, на ходу застёгивая пояса с мечами, не успели дойти до выхода из индийского зала, как позади них заиграли музыканты и одиноко захохотала шутке приятеля хмельная женщина. Ветераны были подавлены тем, что произошло с ними и царём, прятали друг от друга глаза, невольно спешили удалиться от пирующих, торопясь покинуть дворец. Один из сидящих на полу нагих гимнософистов глянул на них со сдержанным любопытством, сделал про себя какие-то выводы и отвернулся тогда лишь, когда они исчезли за створками дверей.

Александр отдал полотенце рабу, и Иол протянул ему наполненную разбавленным красным вином чашу.

– Сын Зевса...– с подобострастным поклоном начал было Мазей.

Царь внезапно пришёл в ярость, запустил чашей в Мазея, облив вином его бороду и роскошную одежду.

– Зевс! Да кто он такой, чтобы быть его сыном?! Похотливый бездельник Олимпа! Это я распространил его культ повсюду.

Музыка с визгом оборвалась. Греки и македоняне притихли, хмель выветривался из их голов от услышанной кощунственной речи, они не смели глядеть в сторону царя, предпочитая опускать глаза. В который раз за ночь воцарилось напряжённое безмолвие. Обессилев после вспышки ярости, Александр откинулся на подушки, бледный лоб его опять покрылся испариной. Царь погрузился в свои мысли, и морщины на лбу собрались в складки, как будто он пытался вспомнить нечто крайне важное. Что-то не по возрасту тяжёлое, старящее появилось в его лице. Затем он холодно усмехнулся, отгоняя тягостные мысли или видения, посмотрел на напуганных гостей и слабо махнул рукой.

Натянуто заиграла музыка, сначала неловко, потом увереннее задвигались на коврах пирующие. Как будто оттаивали после ледяного холода, оживали и индийские танцовщицы. Казалось, все привыкали к резким сменам царского настроения.

Птолемей взял свой кубок с вином, но пригубить не решился. На его ковре лежали оба горских вождя, с виду объятые глубоким сном. Поднесённые от имени царя чаши валялись рядом с телами, и недопитое вино оставило тёмные пятна на ковре и одежде. Но никто, кроме Птолемея, не обращал на это внимания. Он поставил свой кубок на столик и отвернулся к танцовщицам, уставился на ту, которая запела, начиная извиваться крепким и гибким телом, будто охваченная страстью змея. Она кружилась, в танце приближалась к царю царей, откровенно стараясь пробудить в нём желание. Птолемей чувствовал, краем глаза видел, что Александр пристально смотрит на него, и медленно развернулся к нему лицом. Александр улыбался, и от этой улыбки Птолемею стало не по себе, как если бы царь прочёл его тайные, неприятные ему самому мысли. Не зная, чего можно ждать от этого проницательного взгляда, он натянуто улыбнулся в ответ сводному брату. Но казалось, Александр поддразнивал его своей улыбкой, без слов подзывал, и он вроде кролика на взор удава медленно поднялся, обходя пирующих, приблизился к царскому ковру. Александр протянул ему свой кубок.

– Выпей Птолемей из моего кубка и признайся, какой же кусок моего царства хотел бы ты унаследовать. Ведь ты – незаконный сын моего отца?

– Давай сменим разговор, – попросил смущённый Птолемей и, предчувствуя недоброе, отвернулся к танцовщице. Пригубив вино, сказал: – Она желает тебя. Почему бы тебе ни уединиться с ней? Посмотри, она могла бы разжечь желание и у Зевса.

Музыка оборвалась, танцовщицы остановились, в испуге замерли. Птолемей непроизвольно напрягся всем телом, по его спине пробежали мурашки. Сухо сглотнув, он глянул назад, на царя.

Александр выпрямился во весь рост, стоял и смотрел куда-то поверх голов бывших в зале. Казалось, он никого не видит и в то же время видит всё.

– Птолемей? – глухо позвал он. – Ты хочешь Египет? – Птолемей вздрогнул, побледнел как мертвец. А Александр продолжил: – Ты его получишь. Пусть Зевс попытается как-либо помешать этому. Ты слышишь, Зевс? Попробуй этому помешать?

– А ты, Селевк? – мягко сказал царь, обращаясь к противоположной стене. – Какую землю моего царства желал бы унаследовать ты?

Лицо Селевка превратилось в белую маску. Не смея затягивать молчание, он пробормотал:

– Я старше тебя и умру раньше, чем ты, мой царь и господин.

Александр ждал, безмолвно требуя ответа. Селевк затрясся мелкой дрожью.

– Сирию, – едва слышно прошептал он.

Но Александр расслышал. Он захохотал. Обессилев от хохота, опустился на ковёр и закрыл глаза ладонями, сотрясаясь от необъяснимого смеха. Натянуто засмеялись приближённые. Селевк и Птолемей тоже выдавили из себя подобие улыбок. Покрываясь холодным потом, Птолемей хлопнул в ладони. Музыканты живо заиграли, вывели танцовщиц из оцепенения. Болезненно будоража чувства мужчин, самая привлекательная из них снова запела и, извиваясь змеёй, закружилась вблизи ковра царя.

– Неужели такое можно выдержать каждую ночь? – наклонился к брату Дария, спросил привёзший во дворец пленённых гимнософистов индийский князь.

– Ему всего тридцать три года, – ответил, тихо заметил Эксатр.

Александр не мог этого слышать, но прошептал сам себе одними губами:

– Мне всего тридцать три.

Лицо его осунулось, постарело. Он уставился в золотой поднос с фруктами, неловким движением локтя опрокинул его. Закрыв веки, опустил голову лбом на руку, как если бы задремал.

Гомон гостей и придворных, музыка и пение танцовщицы слабели и затихли, и вновь в зале победила все звуки угнетающая всех тишина.

– Не могу больше. Пойду спать, – предупредил Селевк Анаксарха.

Тихонько поднявшись, он крадучись направился к выходу. Никто не посмел последовать за ним.

Александр приподнял голову.

– Селевк! – позвал он громко.

Тот резко развернулся и, поперхнувшись от неожиданности, закашлялся. Как бы в шутку прижал ладони к паху, жестом объясняя свою нужду и причину, из-за которой хотел удалиться.

– Потерпи, Селевк, – тише попросил царь.

Селевк пожал широкими плечами и покорно вернулся. Негромко хихикнула женщина, и музыканты вдруг разорвали тишину тревожной мелодией, танцовщицы сорвались с мест и закружились в истерическом экстазе. Гомон и безудержное веселье, словно в предчувствии неумолимого приближения конца света, заполнили огромный зал.

По объятой полутьмой лестнице к свету факела ведущего в зал прохода неуверенно спустился пятилетний мальчик в ночной рубашке. Ему так и не удалось заснуть. Воображаемые страхи заставили его покинуть безлюдную спальню и отправиться навстречу человеческому буйству. Он спустился с последней ступени, с опаской тихо обошёл морду каменного льва, оживляемую красноватыми отсветами короткого пламени. Оба стражника у дверей прохода застыли истуканами, и он, бесшумно ступая, чтобы не привлечь их внимания, прошмыгнул между древками копий, протиснулся меж приоткрытых створок. Стражники переглянулись, однако не шелохнулись, не остановили его.

Мальчик шёл в сумрачном, бледно освещённом зале, ища мать, и вдруг увидел её возлежащей среди мужчин и женщин, обложенной подушками на мягком ковре. Она доверительно разговаривала с красивым персом, румянец оживления играл на её щеках.

– Мама! – позвал он, направляясь к ней.

Тень досады согнала улыбку с лица Роксаны, но она поднялась навстречу ребёнку. Он уткнулся лбом ей в подол, всхлипнул, бессвязно объяснил причину своего появления. Слегка погладив сына по взъерошенным волосам, Роксана отстранила его, утёрла ему слёзы благоухающим платком и за руку подвела к ложу Александра.

– Это ваш сын, – сказала она, когда царедворцы угомонились, ожидая, как поступит царь. – Вы избегали его, но он сам пришёл к вам.

Александр отстранённо и равнодушно разглядывал ребёнка.

– Вы не любите своего сына! – гневно вспыхнула Роксана. – Вы... вы... Чудовищно бессердечны!

Она сама испугалась того, что сказала, живо прикрыла рот ладонью.

Но Александра, казалось, это ничуть не тронуло.

– А за что мне его любить? – произнёс он тихо и спокойно. – Вырастет, станет вроде других восточных царьков. Склочный, пресыщенный, бессмысленно жестокий. Как ничтожество. – Он поморщился, сознавая, что часть из таких нелестных слов можно отнести и на его счёт, но продолжил с нахлынувшей горечью: – Мне следует презирать его, а не любить. Вторым Александром Македонским ему не стать.

Женщина выпрямилась, гордо вскинула голову.

– Кому же вы оставите в наследство, что завоевали с такой жаждой эфемерной славы?

Можно было решить, Александр пропустил мимо ушей этот вопрос, в котором явно прозвучало высокомерное желание нанести оскорбление.

– Сильнейшему! – наконец, раздельно прошептал он на выдохе, не столько отвечая, сколько признаваясь себе в том, о чём думал не однажды. – Если такой найдётся. В чём я сомневаюсь.

Он протянул руку, и Иол догадался, подал влажное полотенце. Царь вытер испарину с бледного лба, как если бы устал до предела сил, слабо вздохнул и негромко объявил:

– Всё! Пир окончен!

Треть часа спустя чернокожие рабы, бесшумных как тени, скользили вдоль стен, на скорую руку убирали то, что оставили удалённые волей царя гости. Огонь в нишах угасал. Только на масках горя подрагивали пятна света от огня потрескивающих под ними факелов. Тёмные стены индийского зала тонули в полутьме, и чудилось, что они немного раздвинулись. Десяток стражников бродили по залу, как по полю недавнего сражения. Древками копий они расталкивали спящих, иногда обрывая храп. Большинство поднимались и, пошатываясь, на нетвёрдых ногах шли к выходу в спальные помещения при дворце. Кого разбудить не удавалось, тех оставляли в покое.

Александр бодрствовал, расслабленно отдыхал среди подушек, обложенный ими на своём толстом ковре. Словно владыка царства теней, он рассеянно наблюдал за последним актом ночного пиршества. Пердикка и Птолемей, ступая как можно тише, подошли и замерли напротив.

– Что делать с гимнософистами? – негромко спросил Пердикка.

Александр наморщил лоб и равнодушно вспомнил.

– Это они подстрекали индийского царька Саббу к мятежу? Что ж, они посмотрели и убедились, как ничтожен Сабба в сравнении с моим могуществом... Казните их.

Анаксарх на миг пробудился от сонной дремоты, приподнял голову с мягких подушек и с закрытыми веками проговорил:

– Они славятся умением давать краткие ответы.

Голова его упала, он сонно причмокнул и опять послышался его пьяный сап.

Александр скучно посмотрел в сторону раскрытых дверей, где слева, в тёмном углу различались сидящие нагие философы и Калан. Пердикка уловил его слабое любопытство, взмахнул рукой, и стоящий у дверей царский телохранитель остриём копья заставил мудрецов подняться на худые босые ноги. Вместе с ними поднялся и Калан.

В сопровождении телохранителя гимнософисты и Калан пересекли зал, чтобы остановиться перед возлежащим царём. Не скрывая ответного любопытства, нагие мудрецы разглядывали Александра и без видимого страха ожидали от него решения о своей участи. Наконец Александр вяло указал двумя пальцами на самого старшего по возрасту.

– Ты будешь судьёй. Кто даст самый плохой ответ на мой вопрос, умрёт первым. За ним все остальные.

Затем показал на того, кто стоял крайним справа, и потребовал ответа:

– Из каких побуждений ты склонял Саббу к измене и мятежу?

Гимнософист вежливо поклонился, но как бы подчёркивая уважение ни царю царей, а славящемуся своим умом собеседнику.

– Хотел, чтобы Сабба либо жил прекрасно, либо прекрасно умер.

Александр присмотрелся к нему со вниманием.

– Хороший ответ, – одобрил он. И указал пальцем на следующего мудреца. – Как должен вести себя человек, чтобы его любили больше всех?

Гимнософист с вежливым поклоном спокойно ответил:

– Наибольшей любви достоин тот, кто, будучи самым могущественным, не внушает страха.

Александр нахмурился. Перевёл взгляд на третьего справа, голос его стал серьёзнее и твёрже.

– Как может человек превратиться в бога?

Ответ последовал сразу:

– Если он совершит такое, что невозможно совершить человеку.

Александр слегка кивнул в знак согласия, и с лица его сошло хмурое выражение. Взгляд его остановился на мудреце, который был слева от старшего гимнософиста. Он подумал над следующим вопросом.

– Кого больше, – раздельно спросил он, – живых или мёртвых?

– Живых, – ответил нагой мудрец. Брови царя вопросительно вскинулись, и гимнософист пояснил: – Мёртвых уже нет, и счёт их конечен. А живых ещё будет и будет, и сколько их будет, знают только боги.

Из оставшихся двоих, кому предстояло отвечать, Александр выбрал крайнего слева. Тот был относительно молод в сравнении с остальными собратьями.

– Что сильнее, жизнь или смерть?

– Жизнь, – не задумываясь, как о чём-то давно решённом, сказал этот гимнософист. – Она способна переносить великие невзгоды...

Мановением руки Александр остановил его и кивнул, соглашаясь с таким ответом. Над последним вопросом он думал сумрачно, и спросил вдруг и резко:

– До каких пор следует жить человеку?

Мудрец проницательно посмотрел ему в глаза, и царь отвёл взгляд в чашу с недопитым вином.

– Пока он не сочтёт, что умереть лучше, чем жить.

Сдержав нахлынувшие чувства, Александр холодно обратился к старшему из гимнософистов.

– Каков же твой приговор?

– Они отвечали один хуже другого.

– Это плохой ответ. Они отвечали хорошо. Ты умрёшь первым.

Поймав его на логической ошибке, нагой мудрец удовлетворённо воскликнул:

– Тогда ты навсегда окажешься лжецом, о царь! Ты сказал, убьёшь первым того, кто даст самый плохой ответ!

– Ты прав, – с усталым равнодушием согласился Александр. Он повернул голову к Птолемею и распорядился: – Наградить и отпустить.

Гимнософистов увели, и они не скрывали изумления от такой развязки. Калан же отступил в полумрак, где опять сел на пол. Удалив тех, кого смогли разбудить и поднять на ноги, воины дворцовой стражи и сами покинули зал. Незаметными привидениями, один за другим исчезали чёрные рабы. Александр тяжело встал со своего удобного ложа, рассеянно поправил короткий, вроде кинжала, меч на золотом поясе. Привычка мало спать помогла сразу преодолеть вялость, он распрямился, осмотрелся и заметил чернявого араба, впущенного к нему Птолемеем.

Подведённый сводным братом араб оказался пожилым, в грязных лохмотьях, с курчавыми, как у негра, смолисто-чёрными волосами. Телохранитель Александра тычком наконечника копья остановил варвара на безопасном для царя расстоянии. Он с недоверием следил за арабом, который жилистыми руками сжимал у живота грубо обработанный грязный кувшин. Араб низко поклонился, ожидая внимания македонского завоевателя.

– Варвар хочет показать тебе, что можно использовать на войне, – поторопился заинтересовать Александра Птолемей. – Они называют это горящим маслом, которое выделяет земля.

Александр смотрел на араба с безразличием, ни словом, ни жестом он не выразил отношения к сказанному, однако не тронулся с места.

– Покажи, – распорядился Птолемей.

– Здесь? – Полные, напоминающие женщин, губы араба дрогнули, сложились в ухмылку, и он ещё раз низко поклонился.

Он нагнулся и, отступая, разлил по каменному полу маслянистую вязкую жижу. Чёрная жижа нефти расползлась по полу, отблёскивая красные отсветы факельного огня подобно шкуре огромной змеи. По знаку Птолемея стражник передал рабу горящий факел. Варвар коснулся края жижи, и она вспыхнула, огонь жадно побежал по всей её поверхности. От жара красно-чёрного пламени Птолемей укрыл лицо рукой в кожаной перчатке, непроизвольно отступил на шаг назад. Араб же без позволения взял с царского стола чашу с разбавленным вином, выплеснул на огонь, но вино зашипело и вмиг испарилось.

– Этот огонь потушить нельзя, – сказал араб, явно ожидая, что дорого продаст сведения об источнике нефти.

Птолемей ждал, что скажет на это Александр, в котором на мгновение пробудилась заинтересованность.

– Мне это уже показывал грек в Ликии. Но с кем воевать? – сказал он Птолемею усталым и уже равнодушным голосом. Затем громко позвал: – Калан!

Философ выступил к ним из полутьмы в углу, и по каменному полу зашуршала иссушенная шкура, которую тот увлекал, тянул за собой за кисточку хвоста. Александр повернулся и направился к египетскому залу. Спешить было некуда, и он не спешил. Шуршание верблюжьей шкуры не отставало позади него, а перед ним, обрезанная дверным проёмом, скользила неверная тень в мареве дрожащего красного света, – его собственная, порождённая разлитым пламенем, возле которого остались стоять Птолемей, телохранитель и варвар араб.

В египетском зале тут и там лежали спящие мужчины, похожие на сражённых на поле битвы воинов. Только четыре догорающих факела боролись с тяжёлым полумраком, но высвечивали лишь настенные маски. Он остановился против второй справа, долго всматривался в гневную безобразную гримасу.

– ... Пережить свою славу?! – едва слышно, вслух продолжил он тягостные размышления, испытывая некоторое облегчение от того, что вдруг заговорил сам с собой. – Что скажет обо мне молва через пять, десять лет? Тиран? Чудовище? – Он отчётливо вспомнил, что в этом зале высказал Анаксарх. – Вот она – слава! Одна неудача, одно поражение, и толпа станет смеяться над тобой, будь ты хоть сам Зевс... или Александр Великий...

Горькая насмешка скривила его тонкие губы. Он отвернулся от маски и неспешной поступью направился дальше, в персидский зал. Так же погружённый в необоримую полутьму, этот зал мало чем отличался от предыдущих, но четыре маски веселья в пятнах бледного света на боковых стенах представлялись видениями смутных воспоминаний о невозвратном времени. Ссутулившись, царь в безмолвии пересёк всё пространство зала до следующих распахнутых дверей. Одно шуршание верблюжьей шкуры последовало за ним туда, где чудилась колыбель всех его великих мыслей и чувств.

Войдя в греческий зал, он приостановился. На подиуме различалось укрытое тёмным покрывалом тело Клита. Бюст молодого Александра с наполовину освещённым, наполовину размытым мраком лицом выделялся на мраморной подставке рядом с мёртвым телом. Александр медленно приблизился к подиуму. Молча постоял, рассматривая бюст, как скульптуру совершенно чужого, незнакомого человека, пальцем равнодушно смахнул невидимую пыль с носа и обратил взор на тело.

– Бедняга Клит, – внятно промолвил он. – Может так для тебя и лучше... Ты был привязан ко мне как ревнивая женщина.

Он ещё раз оглядел свой бюст, гордую, чуть откинутую назад голову, преисполненную скрытой жизненной силы, внушающей непоколебимую веру и большие надежды. Затем скользнул взором по маскам безмятежного спокойствия и отошёл, направился к дальней стене, где угадывались выступы колон из тёмного мрамора по обеим сторонам портика, проход которого был скрыт за тяжёлым занавесом.

За занавесом и проходом было просторное помещение с большим рабочим столом, где он часто уединялся, оставляя пиры ради просмотра срочных донесений и для принятия неотложных решений по управлению огромной державой. Здесь по ночам всегда горели факелы, меняемые самыми верными слугами. Поверх разостланной на столе карты лежали письма, доставленные со всех концов государства: от военачальников, флотоводцев, наместников и сатрапов, от тайных осведомителей. Он подошёл к столу и, почувствовав безмерную усталость не только тела, но и духа, опустился в резное дубовое кресло, обитое мягким пурпурным ковром.

Напротив зиял большой оконный проём, обращённый на восток, чтобы он мог видеть восходы солнца, а когда встанет, подойдёт к окну, и раскинувшийся внизу сад. Резная деревянная решётка была поднята, и прохладная свежесть беспрепятственно вливалась к его ногам, от них кровью разносилась по телу. Из сада доносилось призывное и настойчивое пение одинокого соловья.

По привычке он первым делом взял письмо на левом краю стола. Оно было от наместника Македонии. Александр сорвал печать, развернул свиток и бегло пробежал глазами по строчкам с мелким почерком.

– Опять обвинения матери, – пробормотал он. – Она вмешивается в управление Македонией, и сеет раздоры, – рассуждая сам с собой, кратко определил он содержание письма. – Конечно, она женщина взбалмошная и упрямая. Но она моя мать. – Он отложил письмо к другому краю стола и опустил руки на подлокотники кресла. – Глупец. Он не хочет понять, что одна жалоба матери, переданная её гонцом, одна её слезинка смоет всё, что он мне напишет, даже если его доводы будут от начала до конца разумны и справедливы.

Уставившись вдаль, он надолго замолчал.

Предрассветная серость наползла на окрестности дворца, когда Александр очнулся, вспомнил об индусе.

– Калан? – позвал он, не шелохнувшись в кресле. – Ты здесь?

– Да, царь, я здесь, – ответил мудрец незамедлительно и просто.

– Калан, ты помнишь последний вопрос, что я задал гимнософистам?

– До каких пор следует жить человеку? – Спокойная речь Калана была следствием душевной простоты и философского достоинства. – Я помню. Вопрос, достойный ученика Аристотеля. – И он пустился ни то в объяснения, ни то в рассуждения. – Молва об этом мудреце докатилась до Индии, заставило меня покинуть родину, о которой я очень тоскую. Я пришёл сюда встретиться с его учеником и сделать вывод об учителе. Приходится признать, в Индии действительно не было и нет подобного мудреца.

– Если воспоминания более живы для нас, чем жизнь, то живём ли мы? – Не слушая Калана, ровно пробормотал царь. – И сколько же стоит такая жалкая жизнь?

Калан с проницательным вниманием посмотрел в затылок Александра.

– Добраться обратно у меня не хватит сил, – произнёс он тихо. – Но предчувствую, что сегодня я смогу выбрить голову и лечь в большой костёр, который сам соберу и подожгу. Ты спросишь: зачем? Чтобы воплотиться в новом существе, так оказаться на родине.

Александр прошептал на тяжком выдохе:

– Его ответ был лучшим... – Он словно позабыл, что находится в помещении не один, что возле прохода застыл Калан. С горечью проговорил: – Что слава?! Мнение толпы... Любой раб свободнее, чем я... – Затем невнятно прошептал всплывшему в памяти впечатлению из прошлого: – Да, да, мудрец Диоген...

Солнечный летний день выдался очень жарким, но вблизи моря дул лёгкий ветерок и духоты не ощущалось. По прибрежным холмам спешили восемь опытных всадников, в праздничных, но не богатых и не броских одеждах. Только пурпурный шерстяной потник скачущего первым коня с белокурым не то юношей, не то молодым человеком в седле, был обшит золотыми нитями. Всадники свернули в объезд холма, и ласковое синее море исчезло у них из виду. Потом появилось вновь, и тропа вывела их к скалистому обрывистому спуску.

Александр натянул поводья, заставил Буцефала приостановиться, закрутиться на месте, и осмотрел близлежащую местность. Дальше тропинка раздваивалась. Одно её продолжение изгибалось вдоль крутого склона, другое, еле заметное, исчезало за краем гребня, обрывалось к морю. Спутники догнали царя, как он спрыгивали и слезали на землю, вели себя непринуждённо, друзьями и единомышленниками. Трое из них сразу же скинули плащи и без лишних слов последовали за Александром. Юный и подвижный Клит, за ним зрелый и серьёзный, но с живым блеском в глубоко посаженных глазах Парменион и последним нагнал товарищей горбоносый Филот. Остальные спутники остались при лошадях, весело, беспечно смеялись шуткам Птолемея.

У чахлого куста Филот подхватил спрятанную кем-то, похожую на рогатину палку, – ею было удобно отбрасывать змей, попадись ядовитые гады на их пути, – после чего прыгнул с гребня на крутой склон, по которому к морю пробирались, осторожно и перебежками, его сверстники и отец. Хватаясь за кустарники, они спустились на каменистый берег и огляделись. Клит обратил внимание на выступ скалы, за которым угадывался небольшой заливчик.

– Готов поспорить, что наш отшельник скрывается именно там, – насмешливо заметил он.

– Я с тобой и спорить не буду, – весело согласился Александр. – Трудно найти лучшее убежище тому, кого разочаровала человеческая глупость.

Вскоре они обогнули выступ и действительно обнаружили удобный небольшой залив с жёлто-песчаным пляжем в его глубине, который оказался подолом крутого обрыва. Солнце радостными бликами играло на водной чешуе, завлекая их к дугообразному пляжу, и они не стали сопротивляться настроению умиротворения, которое царило вокруг.

К низкорослому дереву внизу обрыва была, словно пёс на верёвке, привязана старая бочка. На боку вдавленной в песок бочки читалась надпись: "Дом Диогена".

Сам философ лежал возле кромки воды на горячем песке, с раскинутыми в стороны руками и подставив безволосую, узкую грудь палящему солнцу. Он не мог не слышать шороха песка под ступнями непрошенных гостей, но даже не приоткрыл веки, своим видом показывал, что не желает никого знать, не хочет ни с кем общаться. Александр обошёл дерево, и его тень накрыла высоколобую голову философа. Счастливое умиротворение постепенно сбежало с лица Диогена, однако он не шевельнулся, весь во власти ни то размышлений, ни то неги и лени.

– Твои соотечественники выбрали меня вождём самого великого похода на враждебную Персию, – беспечно сообщил ему Александр важную новость и лукаво заметил: – Я целыми днями принимаю философов, поэтов, всевозможных деятелей...

– Эллада сгорает от жажды мщения, возлагая надежды на македонское войско, – вмешался Клит не без едкого сарказма.

– Не преувеличивай, – примирительно возразил Александр. – Много героев Эллады с нетерпением отправляются вместе с нами.

Диоген, казалось, оглох или не слушал их.

– Надеюсь, ты помнишь, что деспот Ксеркс натворил на твоей родине сто лет назад? – начиная раздражаться, повысил голос Филот.

– Диоген?! – воскликнул Александр в досаде. – Ты единственный из знаменитых людей не явился меня поздравить?!

Филот сплюнул, ринулся к неподвижно лежащему философу и замахнулся на него палкой-рогатиной.

– Ну, ты, животное! К тебе обращается Александр, царь Македонии!

Александр успел схватить Филота за руку и смиренно обратился к Диогену:

– Скажи же что-нибудь.

Не открывая глаз, Диоген с досадой и отозвался и попросил:

– Отойди в сторону. Ты загораживаешь мне солнце...

Все уже в нетерпении вскочили на коней. Ждали только царя. Но Александр стоял возле Буцефала, задумчиво держался за седло, глядя на тропку, которой после встречи с Диогеном они вернулись к спутникам. Завидев вдалеке дикого козла, Пердикка вдруг пронзительно засвистел, и друзья с улюлюканьем, посвистами и смехом поскакали вперёд, не столько ради охоты, а просто так, от избытка сил и нетерпеливого желания приблизить неизвестное и многообещающее завтра. Лишь Парменион остался рядом с Александром, уверенный в своём праве вести себя, как считает нужным, так как армия доверяла ему больше, чем молодому царю. Александр отвернулся от склона, за которым исчезала, будто обрывалась, тропка.

– Удивительно независимый человек, – сделал он вывод из своих необычных впечатлений.

– Сильная власть, – не согласился Парменион, – вот подлинная независимость. И чем её больше... – Он расхохотался, сразу помолодев, задорно подстегнул солодового цвета жеребца и тоже поскакал, оставил царя наедине с его мыслями.

Внизу за крутым склоном, казалось, невнятно перешёптывались, с шелестом плескались мелкие волны. Буцефал скосил влажные большие глаза в сторону моря, так выказал понимание настроения хозяина. Александр сунул ногу в стремя и поднялся в седло. Умный конь не дожидался понуждения, развернулся и зашагал за холм, прочь от протянувшейся до горизонта синей морской безбрежности.

– Если бы я не был Александром, я хотел бы быть Диогеном, – тихо вымолвил Александр и дружески погладил Буцефала по лоснящейся гриве.

Обогнув холм, они увидали всадников, которые мчались за пропавшим из виду горным козлом. Согнав задумчивость, расправив плечи, Александр пронзительно гикнул и погнал коня вслед за ними, уверенный в том, что вскоре догонит друзей и вновь окажется впереди их всех.

Над древним Вавилоном светало. По улицам миллионного города шумно носились конные вестовые. Всюду слышались звуки горнов, появлялись торопливые воины, сливались с другими, чтобы потоками устремляться к большому полю возле дворца царя царей. На этом поле громко трубили сборы и построения, отбивали размеренную дробь барабаны. Воины на ходу оправляли кожаную одежду, шлемы, оружие. Сначала они собирались и выстраивались там, где их поджидали младшие начальники, десятники и сотники, затем стройными рядами с гулким топотом перебегали к складам у поля, забирали с повозок длинные копья, тяжёлые щиты, распределялись по фалангам.

Заполненные фаланги перемещались одна за другой, находили своё место в вытянутом строе расквартированного в городе войска. От фаланги к фаланге передавался бодрый рёв воинов, приветствующих военачальников, которые скакали на боевых лошадях в сопровождении красочных свит. Лёгкий утренний ветерок трепал знамёна, стяги, а лучей от красного зарева на востоке, где всходило солнце, было достаточно, чтобы заблестели начищенные доспехи. Во всём ощущались приподнятость духа, воля и жажда движения и борьбы, наконец-то востребованные после слишком долгого отдыха.

Приглушённые кличи и рокочущий гул приветствий доносился до внутренних помещений дворца, где царила тревожная суета. Под сводами главного дворцового прохода гулко зазвучали быстрые шаги Птолемея и сопровождающего его десятника внутренней охраны. При виде очерченного порталом дневного света Птолемей резко спросил:

– Где этот купец?

– Справа от дворцовой лестницы, – последовал быстрый ответ.

– Царь не показывается, – объяснил Птолемей свои полномочия, когда они вышли к парадному входу. – Я должен сам допросить купца и доложить Александру.

Они миновали грозных крылатых львов, живо спустились широкой лестницей к площади, где рослые стражники окружили узкоглазого купца в странном, необычном одеянии. Испуганный вниманием суровых военных к своим рассказам, купец сразу угадал в Птолемее главного начальника и упал ему в ноги.

– Он утверждает, – показав на него рукой, повторил лично сводному брату царя дежурный сотник внешней охраны дворца, – что пересёк безлюдные пустыни далеко за Индией и гряды неприступных гор. И там, откуда он год назад отправился в путь, есть многолюдная китайская держава, которую ещё никто не покорял.

Не поднимаясь с колен, сообразительный купец в подтверждение часто-часто кивал головой и поддакивал.

Немногим позже нижний овал солнца, как всегда неожиданно, оторвался от границы поля зрения, чтобы устремиться к верху небосвода. Ухоженный дворцовый сад купался в его красных лучах. Красным сиянием заливало и рабочие покои царя, его самого в застольном кресле. Свет отражался в зрачках голубых и застылых глаз Александра. Он откинулся головой на спинку, и только белокурые волосы пошевеливались, отвечая на заигрывания прохладного ветерка.

Единственный ход в покои был раскрыт, ничем не загорожен, и за ним виделся продольный ряд четырёх больших зал с распахнутыми створками дверей. В дальнем конце последнего зала появились свитой крошечные военачальники. Они проходили через залы и, как будто постепенно росли и расширялись, отзвуки их по военному чётких шагов становились громче и ближе. Наконец они вошли в рабочие покои царя, и пологие солнечные лучи заиграли на бронзовых и позолоченных нагрудниках и шлемах, наручах и рукоятях поясных мечей. Один рядом с другим они выстраивались позади высокой спинки царского кресла.

Сидящий в кресле великий завоеватель не двигался, не подавал голоса. Птолемей решился его потревожить и негромко позвал:

– Александр?!

Волосы на макушке царя шелохнулись. Птолемей выпятил грудь, и голос его окреп.

– Александр?! – доложил он. – На Крайнем Востоке есть могучая китайская цивилизация! Войска ждут тебя!

Но Александр не отвечал. На полу у его ног, под столом лежала бесполезная верблюжья шкура. На вогнутой поверхности шкуры отчётливо различались кривые линии и надписи. А посредине, будто стягивая к центру всё остальное, выделялось главное слово, написанное большими и траурно чёрными буквами – ВАВИЛОН.

Он открыл глаза от холодной дрожи, которую вызвал сильный приступ лихорадки, и первые мгновения не понимал, где он и что с ним. Наконец смутные образы предметов с тревожно подрагивающими тенями пробудили догадку, что он в своей спальне, которую редко покидал в последние две недели болезни. Игра теней подсказывала, что спальня, как и в прошлые летние дни, хорошо протапливается. Наверное, в ней было жарко. Но его члены коченели, словно в зимние морозы в горах родной Македонии.

– Так это был бред! – прошептал Александр, мучимый необоримым желанием услышать собственный голос. Но уверенности в том не было, как не было уверенности, что он ещё жив. Так и не разрешив сомнение, он наконец ощутил необычную лёгкость. Всем существом он вдруг оторвался от тела и с облегчением глянул на ложе, в котором оно лежало и которое стремительно удалялось, – пока вместе с Вавилоном, а затем и всем завоёванным им пространством земли не превратилось в песчинку в звёздном космосе.

1990-1996гг.

Content

Сергей ГОРОДНИКОВ
ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ Александра Македонского
(злободневная историческая трагедия)

Глава первая. Маски безмятежности

Глава вторая. Маски веселья

Глава третья. Маски печали

Глава четвёртая. Маски горя