ГОРОДНИКОВ Сергей

ВВЕДЕНИЕ В ОБЪЕКТИВНЫЙ НАЦИОНАЛИЗМ (ЧАСТЬ I)

К Сибири на Вы

“На диком бреге Иртыша

сидел Ермак, объятый думой”.

I

Почему именно думой был объят сидевший на диком сибирском бреге Ермак? Слово это тяжёлое, не будничное. Могла ли она, к примеру, быть о том, куда завела его “прытость, бодрость молодецкая и хмелинушка кабацкая”? Нет же! Никак не вяжется это с именем одного из выдающихся народных героев. А может, породил народ такой сложный, объятый думой образ, отражая собственную, не усмиряемую временем потребность осмыслить свою судьбу, изменённую походом Ермака, чтобы, наконец, обыденно привыкнуть к огромности последствий от происшедшего присоединения Сибири к историческому телу русской Земли? Ибо из поколения в поколение жило в народе то, что и нас повергает этими строками песни в особое состояние мысли, духа, задаёт ему направленность и величавый, торжественный тон.

II

Чтобы попытаться представить себе всю глубину исторической драмы, центральным действующим лицом которой стал первый венчанный царь Всея Руси, Иван Грозный, надо ясно отдавать себе отчёт в том, что видение мира в то время в корне отличалось от нашего. Мы вряд ли нашли бы с жившими в шестнадцатом столетии предками общий язык по многим вопросам, определявшим их существование и выживание в окружающем мире.

Военными средствами, хитростью и непреклонной волей московским князьям удалось преодолеть многовековую феодальную раздробленность Восточной Руси. Практически все великорусские земли и княжества к концу XV века подчинились единой централизованной машине московского государственного управления, которая стала к тому времени настолько сильной, что Великий князь Иван III объявил о независимости Московского государства, и ханы Золотой Орды не посмели противостоять этому.

Неизбежно должны были выделиться два основных течения во внутриполитической борьбе идей и отстаивавших их кругов. Традиционалисты, в основном из деятелей зрелого возраста, которые ради сохранения внутренней, ещё не успевшей укорениться общерусской стабильности стремились к мирному, достигаемому хитростью и дипломатическими играми усилению роли Москвы в отношениях с восточными и юго-восточными соседями. И те, кто отражал силы народно-государственного реванша, кто болезненно переживал унижения предыдущих веков и считал, что для морального самоутверждения государству необходимы военные наступательные действия и громкие победы. По своей молодости, по своему характеру Иван IV должен был примкнуть ко второй партии, одним из вероятных вождей которой был знаменитый своими сложными отношениями с царём князь Курбский.

Даже в изумительной самобытности храма Василия Блаженного виден выразившийся в творчестве народный восторг первых лет после взятия и покорения Казани — самого явного олицетворения былого могущества монголо-татарских ханств. Однако со временем Ивану IV становилось понятным, что управление огромным и, по меркам того времени, архаичным в сравнении с другими европейскими странами государства осуществлялось в большой степени, если не главным образом, через компромиссы с разными слоями населения. Огромные уступки крестьянской массы и боярства самодержавному произволу Великих князей и их ближайшим окружениям делались в предыдущие столетия перед лицом ожесточённой борьбы за общенародное выживание. Сокрушение казанского ханства неизбежно должно было породить кризис таких отношений с царской властью.

Вся последующая деятельность царя — это отчаянные попытки найти выход из создавшейся ситуации, предотвратить развал государственного образования в полном соответствии с доктриной: “Государство это я! Что хорошо для государства, хорошо для меня!” Но из этого прямо следовал и другой вывод: “Что приемлемо для меня, приемлемо и для государства”. Иван IV предпринимает попытки проводить радикальные реформы, не считаясь ни с чем и ни с кем, с жадностью вглядывается в христианскую Европу, ищет среди её различного опыта подходящих для его воззрений примеров альтернативных и современных форм правления. Однако время работало против него.

Общая отсталость страны, узкий круг мало-мальски образованных людей и отсутствие образовательных центров, университетов, что было прямым следствием изнурительной и многовековой борьбы за выживание в условиях крайне варварского татаро-монгольского ига; с этим же связанное отсутствие у Московской государственности традиций интереса к Западу, к той цивилизации, которая там набирала мощь; совершенно самостоятельная и сложившаяся народная культура, — всё это, как и многое другое, менее важное, но глубоко укоренившееся, закреплённое в традициях, мешало реформам. Возглавляемую царём государственную машину неотвратимо влекло к радикальным мерам управления, к опричнине, которая стала своеобразной службой госбезопасности со своими военизированными подразделениями и с широчайшими полномочиями, призванной любой ценой навязать стране самодержавие Ивана Грозного ради сохранения устойчивости центральной власти.

III

Однако произошло невероятное. Малейшим толчком одарённого авантюриста, одного их многих казачьих атаманов, волей случая выбранного богатейшими купцами Строгановыми для разведки за Уралом, Сибирское ханство было отправлено в небытие, на историческую свалку, не оставив после себя практически никакой единой власти.

Слово “ханство” вызывает в нас представление о восточной форме государственного правления. Но то объединение татарских улусов за Каменным Поясом, которое в то время воспринималось именно как некое государство, оказалось, не заслуживало такого определения. Какой же шок должно было произвести известие о его завоевании на раздираемую внутренними болезнями поиска нового смысла существования страну.

В народе это известие, несомненно, вызвало колоссальный прилив возбуждения и энергии. Ибо в кратчайший исторический срок с падением следом за ханствами Казани и Астрахани, уже и Сибирского ханства, казалось, издох самый злой гений его истории, угнетавший уже не столько физически, сколько морально. И так уж получилось, что последний символ его восточного могущества, Сибирское ханство, был уничтожено не организованной военной и политической машиной царя, но лихим атаманом. Мог ли такой атаман не стать величайшим народным героем?!

Никогда за всю свою историю русский народ не испытывал такой веры в себя, такой жажды самоутверждения, жажды свободы от всех уз, которые будто сами собой рвались с пролётом этой вести из Сибири. Если лихой атаман уничтожил целое проклятое ханство, то кой чёрт нам царь и его всевластные и часто несправедливые воеводы?! Ради чего нам терпеть и дальше произвол власти?! Анархия, хаотический духовный подъём приобрели в короткий срок грандиозный размах. Неорганизованные, никем и ничем не управляемые, в буквальном смысле слова стихийные народные силы, побуждаемые и движимые собственными настроениями, стремлением самим решать свою судьбу, за шесть десятилетий после этого прорыва Ермака за Каменный Пояс совершили невероятное, не имеющего примера в мировой истории. Они закрепили за Русью, сделали её нерасторжимой и осваиваемой частью целый туземный континент!

Но для царского самодержавия это был страшный удар. Создаётся впечатление, что после этого события разум царя, отождествивший себя с государством, становился таким же безумным и неуправляемым, каким становилось само государство. И чем дальше во времени, тем большим оказывалось это безумие, как государства, так и царя, который превращался в марионетку развития событий, в щепку на поверхности течения бурного потока неуправляемых обстоятельств.

IV

Первым следствием вынужденного присоединения Сибири к Московской государственности было разрушение, если так можно выразиться используя современный язык, — разрушение всей Восточной политики, на которой собственно и возникла эта государственность. Полностью исчезла восточная граница, открыв бесконечные пространства, малозаселённые туземными народцами и племенами. С исчезновением границы по восточным рубежам исчезла опасность появления оттуда организованных хищных нашествий, не надо было больше выкупать и разменивать пленных, держать там многочисленные рати, заключать мирские договоры и вести равноправные переговоры.

Так, с залпами пушек и ружей Ермака пало последнее, дикое и разбойное, восточно-татарское ханство за Каменным Поясом, и важнейшая в судьбе Московии граница, полное опасностей приграничье на Востоке сгинули, развеялись как тяжёлый зловещий туман, обрушив на русских новое мировосприятие, которое требовалось постигнуть, к которому надо было приспособиться.

Это вызвало огромной значимости потрясение всего управленческого основания государственной власти. Целые роды бояр, дьяков и подьячих, служилых людей всякого государственного звания, поколениями копившие и передававшие от отцов сыновьям бесценные опыт и знания, связи с ханскими и околоханскими татарскими родами, теряли влияние и надежду на будущее, теряли положение при царском дворе. Обречёнными на безработицу и ненужность оказывались большинство советников по отношениям с татарским Востоком. Падал престиж Посольского приказа, ибо вновь, как века назад, внутриполитические тревоги вырвались в передний ряд государственных проблем, затмили дела международные, межгосударственные. Столь же неудержимо падала политическая ценность восточных крепостей и военачальников, знавших тонкости ведения восточных войн, необходимую на Востоке тактику и стратегию. Становилась неизбежной перестройка структуры вооружений, самих войск, многих ратей, так как прежние восточные войны требовали для успешного их ведения многочисленной лёгкой конницы, способной быстро перемещаться на лесостепных просторах. Да и пехота должна была быть в приграничье с ханствами лёгкой и подвижной, искусной в стычках с неожиданными стремительными нападениями воинственных отрядов кочевников, морально выдерживать знаменитые “хороводы” степняков, их тактику, что нарабатывалась тысячелетиями и с парфянским вариантом которой некогда ничего не могли поделать даже военные гении Древнего Рима.

V

Вторым важнейшим следствием разгрома Сибирского ханства Ермаком было крушение авторитета московской власти. Произошло не просто завоевание очередного ханства, но вследствие этого завоевания как бы размылась, исчезла граница вообще. До сих пор у нас и в мировосприятии, и в культуре Европейской России остро ощущается отсутствие кровного интереса к нынешним восточным границам, — если так можно выразиться, отсутствует инстинктивное народное чувство их существования. Умозрительно мы знаем, что они есть, что за той границей Китай, Корея, Япония, — но в эмоциональном восприятии они суть нечто смутное, туманное, не вполне определённое. И это прямое следствие того, что произошло тогда, четыре столетия назад. Но ведь до похода Ермака за Каменный Пояс такого не было, такое просто невозможно было представить тому русскому народу, становление которого совершалось прежде. Наоборот, восточная граница для того, прежнего русского народа, была рядом, в Поволжье, и граница там была самая главная, самая опасная. За той границей постоянно вихрилась угроза, там были конкретные и жестокие, воинственные и наглые недавним прошлым ханства, исконные и привычные враги Руси с начала ХIII века.

Теперь возможно лишь гадать, какое брожение в сознании русского народа породило их столь быстрое, одного за другим, уничтожение русской вооружённой силой. Но, вне всякого сомнения, это был очень болезненный процесс, затрагивавший самую суть народной ментальности.

Кроме того, пока имели место восточно-татарские ханские образования, проблемы убегающих от помещиков крестьян, беглых преступников касались в основном только Дона и иных мест средоточия южного казачества. Эти проблемы Московское государство худо-бедно научилось и привыкло утрясать и решать разными способами и средствами. Прежде московские чиновники мало ломали головы заботами о беглых за Поволжье, потому что русские люди редко продвигались на Восток. Чаще всего на Восток попадали при татарском пленении, и бежали обратно из неволи, так как там положение русских людей было гораздо хуже, чем при крепостном праве в московских землях. И такое отношение к восточным ханствам было в основе народного мировосприятия Московской Руси. Ермак, как будто прорвал плотину, открыл возможность для бегства крепостных на восточном направлении, к чему государство было не готово.

На Поволжье, где ещё недавно было опасное порубежье, воцарились смута и беспорядок в государственных отношениях, — смута в умах, которая, по-видимому, подхватила, увлекла и инородное туземное население. Представляется чрезвычайно любопытным, что и в самые критические периоды Великой Смуты не возникло сколь-нибудь значительных и опасных движений по возрождению только-только повергнутых ханств.

VI

Именно в такой исторической обстановке начал зарождаться и набирать силу приоритет Западной политики Московского государства.

У нас сложилась, обросла пышными академическими ветвлениями, стала чуть ли ни абсолютной истиной “из учебника” точка зрения, что Ливонская война была нужна Ивану Грозному и Московской Руси ради прорыва к Балтийским портам, в полном соответствии с поддерживаемой марксизмом концепцией: “Политика есть концентрированное выражение экономики”, — концепцией вообще-то не бесспорной, поскольку однозначность такого утверждения не в состоянии объяснить многих исторических явлений. Скорее это объяснение есть попытка выдать одну из целей за политическую первопричину.

Не следует забывать, Москва несколько веков не знала слабой великокняжеской власти. Слабую верховную власть может позволить себе государство с сильным бюрократическим, военным аппаратом, или, по крайней мере, сложившейся иерархией рационального общественного сознания, бюргерского общественного сознания. А Русь вела борьбу за государственное выживание в весьма архаичных формах, когда роль первого лица власти, Великого князя была очень значимой. Эта борьба выковывала прекрасных прагматиков в политике, и Иван Грозный был не последним из них.

Даже Пётр Великий с его молодостью и энергичным деятельным характером, беспрецедентными до него в русской истории цельностью политических намерений и волей, окружённый сподвижниками и имея за спиной сложившиеся в народе после Великой Смуты и унизительной иностранной интервенции представления о неизбежности столкновения с Западом, опираясь на моральный дух оскорблённого народного и государственного достоинства, при благоприятнейшей международной обстановке, какая сложилась в результате войн за Испанское наследство, — даже он решился на войну за только лишь прорыв к берегам Невы не сразу и ставил вначале очень скромные цели. О какой же победоносной войне могла идти речь за век до него, когда государство переживало внутренний кризис?

Видится лишь одна логически убедительная причина Ливонской войны. Именно потому, что царю и виделась и чувствовалась государственная смертельная болезнь, он вынужден был броситься в ожесточённую и изматывающую, обречённую на поражение Большую войну — разом и с Польшей, и с Швецией. В его положении это был единственный шанс как-то контролировать события. Реформы государственного управления провести не удалось. Смута в умах феодального дворянства, разброд и высокомерие боярства перед лицом царской власти разлагали последние остатки политического государственного порядка. Народ выказывал всё большее недовольство и неповиновение. Надо было возвращаться к старым и проверенным традициям организации отношений власти с низовыми массами населения, но для этого надо было восстановить патерналистское согласие с русским народом на базе самодержавных традиций единства перед лицом внешней, смертельной для народного духа опасности. Нужна была стратегическая линия на осознание образа этой опасности, образа враждебного и сильнейшего.

Едва ли не основной трудностью на этом пути оказывалось крушение Восточной политики. Веками народ почитал татарских ханов самым жестоким и сильным врагом, не раз сжигавшим главные русские города, в их числе и самую Москву. И неожиданно лёгкий, как представлялось народу, разгром одного за другим трёх ханств неизбежно должен был породить волну шапкозакидательства и в отношении к западным соседям, волну пренебрежения западными государствами и исходящей от них опасностью. Кажущееся безумие Ливонской войны стало необходимым лекарством против такового разложения самобытного народно-государственного сознания. В наше время столь же безумной, на первый взгляд, предстаёт и ирано-иракская война. Но у каждого государственного “безумия” есть внутренняя логика, и пока задачи её не будут разрешены, война порой становится единственным средством выиграть историческое время и осуществить восстановление государственного инстинкта самосохранения у государствообразующего народа и правящего класса.

VII

Внутренняя логика Ливонской войны нашла своё разрешение лишь после Великой Смуты, десятилетия спустя после смерти Грозного царя. В последнюю пору царствования Ивану Грозному уже не удавалось подчинить хаос событий иначе, чем став подобно этим событиям безумным и самому, — однако безумию хаоса народного и государственного саморазрушения он противопоставил безумие удержания порядка любой ценой, пусть даже Великим Ужасом и Страхом. Борис Годунов продолжил его политику восстановления порядка политическим террором против безрассудного эгоизма в среде правящей верхушки, но при этом стал душить и то, что сделал Иван Грозный положительного, прогрессивного.

Спасли Московское государство не цари и не боярская знать. Спас его сам народ и новый, уже собственно народный дух России, который осознал самоё себя в результате Великой Смуты и разнузданной иностранной интервенции, созрев до признания необходимости дальнейшего становления не московского, но великорусского государственного порядка, начав восстанавливать его снизу, через российское соборное представительство. Пережив великие жертвы в Великой Смуте, пройдя через унижения при высокомерной польско-шведской интервенции, русский народ выстрадал право стать собственно народом, выстрадал право на своё собственное государственное сознание, нашёл в самом себе силы восстановить status-quo самобытной культуры и государственности.

Вероятно в ХVII веке не было другого государства в мире со столь развитыми народными общественными отношениями, на которые мощное постоянное воздействие оказывали казачьи республики самим фактом своего существования в теле огромной России. Только этим можно объяснить, почему при столь широкой и бурно разрастающейся хозяйственной и торговой деятельности, при столь стремительной экспансии на Восток, вплоть до побережий Тихого океана, экспансии, совершающейся практически помимо верховной власти, значительно впереди власти и в таком невероятном удалении от Москвы, — почему при этом государство не распадалось, почему не возникало попыток создать иных государственных образований, но, наоборот, повсюду сохранился и укреплялся дух единого русско-народного самосознания. Пусть даже признавая, что в тот век было основано множество стратегически важнейших острогов и городов, как средоточия торгового обмена в осваиваемых землях, — одной торгово-хозяйственной взаимозависимостью земель для объяснения вышеуказанного исторического факта не обойтись. Тем более что ещё при Иване Грозном вспышки усобицы между прежде независимыми княжествами, между Новгородом Великим и Москвой приобретали яростно-лютый характер.

Лишь осознавший сам себя народ мог за столь короткий срок в три-четыре десятилетия, в неслыханных потрясениях и бедах Великой русской Смуты, преодолев её, отбросить прежнюю междоусобицу на свалку истории как отслужившую своё рухлядь.

VIII

Есть кажущаяся загадка в том, что народная память утвердила статус Ермака неизмеримо выше, нежели предводителей Крестьянской войны, в том числе и ярчайшего из народных предводителей — Ивана Болотова. Этот статус Ермака в народной памяти ни в какое сравнение не идёт со статусом Степана Разина или Пугачёва. Ермак глубже, сложнее, возвышеннее, — недаром так болезненно русское общественное сознание в последнее столетие волнует нравственность этой исторической личности.

Ермак не потому стал глубоко народным героем, что открыл запертые до него Сибирским ханством просторы и богатства за Каменным Поясом. Но потому, что в глубинном народном подсознании, в коллективном бессознательном народа он стал символом начала величайшего потрясения из всех, какие только переживала Русь, — начала революционного преобразования разнообразной народной массы в собственно русский народ. Ермак как бы совершил толчок, вытолкнул народ на политическую арену дальнейшего государственного становления, в результате чего за три десятилетия русский народ в своём историческом развитии преодолел века, предстал истории в новом политическом качестве. От серой и почти безликой массы ещё в начале царствования Ивана Грозного он развился до влиятельнейшей силы, со своими собственными общенародными вождями из своей же среды, со своим собственным воздействием на судьбу государства, со своим собственным норовом и характером, с каким уже не мог не считаться правящий класс.

И только наша интеллектуальная расхлябанность, сложившийся косный догматизм образовательных традиций мешают увидеть в Великой Смуте — названии данном позже правящим классом и уже потому односторонне выражающим определённые интересы, глубоко неверном, по сути, — столь значительное событие в становлении нашей самобытной цивилизации, что невольно напрашивается сравнение этой Смуты с революцией в Нидерландах. Уже по тому размаху потрясений, по полному развалу старой государственной машины, по многолетней ожесточённости Крестьянской, — а по существу Гражданской, — войны, по тому, какими из её горнила вышли все общественные слои, по тем следствиям для всех сторон жизни, в том числе хозяйственным и торговым, этот период нашей истории в не меньшей мере заслуживает названия революционного, чем в истории Нидерландов их Гражданская война.

Другой вопрос, что, став следствием трагических последствий татаро-монгольского ига, общая низкая грамотность, отсутствие университетов, традиций серьёзной образованности, отсутствие широкого торгового обмена с западноевропейскими рынками не позволили сформироваться достаточной городской политической культуре самоорганизации у купеческого и городского мастерового люда. И купечество, поддержанное было в своём стремлении добиться политического влияния царём Иваном Грозным, в конечном итоге, не смогло стать самостоятельной силой, было задушено и политически истреблено Борисом Годуновым по требованию боярства, почему и не смогло воспользоваться Великой Смутой, как этого удалось добиться в Нидерландах их купечеству. Это другой вопрос. Но, вплоть до установления Петром Великим бюрократического абсолютизма, в России народное общественное самосознание развивалось стремительно, политическая значимость мнений купеческой и мещанской среды о государственной политике нарастала весь ХVII век.

И то, как быстро, дав единственный, уникальный пример в мировой истории, — что отметил ещё Ш.Монтескьё, — как быстро полностью сухопутное государство, с полностью сухопутным по умозрению населением, при жизни и деятельности одного только царя Петра I стало морской державой первой величины, уже это подтверждает внутреннюю готовность податного сословия, народных слоёв к быстрым переменам образа жизни, к конституционной монархии. Сам удивительный характер Петра Великого, чисто народный характер по страстям и порокам, по способностям к живому самовоспитанию и самообразованию, мог быть порождён только народным уровнем государственного сознания лучшей части правящего класса, каким тот сложился при первых царях династии Романовых под влиянием внутриполитических обстоятельств. Этот народный характер Петра Великого есть прямое подтверждение и следствие той великой народной революции, какую Северная Русь, Московия пережила после совершенного Ермаком покорения Западной Сибири.

IХ

Заслуживающие доверия свидетели революционных потрясений 1905-го и 1917-го годов указывают, что накануне в народной среде часто слышалась песня, в которой вспоминался Ермак, сидевший на диком бреге Иртыша и объятый своей думой, — и пелась она с особой выразительностью. Можем ли мы сейчас, говоря о революционных преобразованиях, не считаться с этим? Можем ли мы не считаться с тем, что потрясения основ общественных отношений Московского государства, разразившиеся после завоевания Ермаком Западной Сибири, были нашим величайшим историческим событием, достойным гордости, были подлинной народной революцией, сыгравшей в нашем становлении неизмеримо большее значение, чем даже Преобразования Петра Великого. И сами Преобразования Петра Великого стали только следствием той великой народной революции.

То есть сама художественная интуиция и порождаемая ею мысль, при углублении политического воздействия народного духа на общественное сознание и на государство, оказывались волей-неволей вынуждены признать противонародность той имперской государственности, которую породил на нашей почве Пётр Великий, взрастили его Преобразования. В художественной форме эта интуиция подчёркивала, что официозная историография тенденциозна и во многом антинародна, антидемократична, антибуржуазна.

Однако историю остановить нельзя. И ближайшие десятилетия станут подъёмом духа народной самостоятельности в условиях городского образа жизни подавляющего большинства русских. Они приведут к осознанию, что мы есть совершенно особая, зарождающаяся цивилизация, которая опирается на свой богатейший историзм развития и богатейший опыт борьбы социальных политических сил, отражённый в поразительной культуре, глубокий демократизм которой уходит в глубь веков, являясь прямым отражением отнюдь не недавних политических завоеваний народа.

январь 1986 г.

На пути к Апокалипсису?

I.

Тот, кто помнит периодическую печать десяти-пятилетней давности, не может не признать, что в политическом лексиконе понятие — “экологическая катастрофа” — сначала робко протиснулось бедным родственником на вторые полосы второстепенных изданий, затем начало быстро набирать рейтинг и, наконец, стало причиной появления различных “зелёных” партий и организаций общественности, придав политической борьбе в самых развитых странах новое измерение. К началу 90-х годов быстрое ухудшение экологической обстановки превращается в самую страшную, самой неконтролируемую угрозу уже самому существованию человеческого вида, как вида биологического, полностью зависящего в жизнедеятельности от состояния окружающей среды и без определённого качества окружающей среды немыслимого, обречённого на гибель.

Ответственный в своих словах нынешний политик не может не сознаться, что ядерная катастрофа зависит от воли главных субъектов собственно современной политики: она может существовать поколения и поколения, как привычная угроза, зависший над всеми дамоклов меч, но при этом так и не разразиться при устойчивом поддержании противоборствующими сторонами баланса интересов. Тогда как катастрофа экологическая в рамках и правилах сложившихся глобальных идеологических и политических структур не поддаётся преодолению и временному оттягиванию, неотвратимо влечёт человечество к гибели в течение жизни одного лишь поколения. И основная причина такого положения дел заложена в неспособности человечества на базе существующих мировоззрений и идеологических традиций контролировать самоё себя, свои потребности, свои взаимоотношения с Природой.

Есть ли выход из тупика, в который мы себя загоняем? Можно ли надеяться на Спасение или предпочтительнее обречёно опустить руки, броситься в прожигание жизни, плюя на всякую социальную ответственность согласно с выражением французского короля: ”apres nous la deluge”.

Умозрительно Спасение возможно, но только при введении жёсткого, жесточайшего моратория на:

А/ высокую рождаемость в третьем мире;

Б/ повсеместный, на всех континентах рост промышленного производства;

В/ любые проекты развития, ведущие к маломальскому воздействию на Природу, до выяснения экпертно-прогнозных оценок всех вариантов предположительных последствий этих проектов для окружающей среды обитания.

Однако политический опыт показывает: ни одно из этих условий в существующих идеологических, культурно-психологических, политических реалиях и традициях воплотить в жизнь невозможно. Опыт Советского Союза по ускоренному развитию туземных племён и народов Средней Азии и Закавказья, Сибири и Дальнего Востока, опыт всех попыток ограничить рождаемость в Индии, в странах Африки и Латинской Америки показывает однозначно всю бесперспективность попыток решить эту важнейшую проблему в ближайшие полсотни лет. Ни одна международная организация не смогла предложить сколь-нибудь внушающей доверия стратегии удержания демографического взрыва в странах третьего мира. В первую очередь это относится к мусульманским странам, к исламским культурам с их воинственно-фатальным видением предначертания человеческой судьбы, с их агрессивным неприятием современного европейского рационализма. У Природы и неуклонно становящейся глобальной промышлнной цивилизации просто нет исторического времени дожидаться смены нескольких поколений, дожидаться появления в третьем мире здравомыслящих и ответственных поколений.

II.

Непосредственно с демографической связана проблема роста промышленного производства. Даже миротворец М.Горбачёв заявляет о жизненной необходимости для советского государства удвоения промышленного потенциала до 2000 года. Он прямо объясняет всем, что при низких темпах экономического роста нас ожидает растущая нестабильность, которая угрожает окончательно подорвать доверие к обанкротившемуся режиму и благополучию сложившейся партийно-бюрократической прослойки. Но что же тогда говорить о “третьем мире”, где проблемы и страсти кружатся вокруг вопросов голода и нищеты, азбучного образования и низкой продолжительности жизни. Ни одно правительство не удержится у власти, к примеру, в Бразилии, если оно в угоду всечеловеческим интересам начнёт бороться с собственным народом за спасение лесов бассейна Амазонки — этих “лёгких планеты”. Что же тогда говорить о странах ещё менее благополучных, чем Бразилия, с ещё более отсталой ментальностью туземного населения?

Любому здравомыслящему и реалистично смотрящему на мир политику ясно, что темпы уничтожения природы гораздо выше, нежели темпы прогресса в осознании необходимости жёсткого самоконтроля всеми расами, туземными народами и нациями. И уж совсем ничтожно понимание необходимости создания качественно новых, принципиально иных политических, культурно-мировоззренческих, идеологических целей дальнейшего существования человечества.

Основой основ этих новых целей должно стать политическое проклятие гуманизма и либерализма, порождённых эпохой Возрождения в Западной Европе, сутью которых была библейская доктрина, что Бог определил каждого человека в цари Природы и потому за благополучие каждого человеческого индивидуума должна расплачиваться Природа. Наибольшего “расцвета” эта доктрина, призывающая не задумываться об ответственности за наносящие вред природе деяния, достигла в США, обеспечив стремительный рост производства, науки, производительности труда, изощрённого потребления. Пример США, подобно вирусной эпидемии, стал распространяться по всему миру, подминая, отбрасывая прочь все иные формы политических и идеологических целей, в том числе и устоявшихся, доказавших тысячелетним историческим опытом способность выживать при самых разных катаклизмах, в том числе и экологического характера. И этот бесценный опыт оказался “вышвырнутым на свалку” ради сиюминутных успехов продвижения к химерической цивилизации всеобщего потребления!

Теперь весь остальной мир не остановится, пока не добьётся подобной американской пресыщенности любой ценой, не желая отдавать себе отчёта в том, что даже процветание небольшой группы промышленно-развитых стран уже оплачено сверхэксплуатацией природных ресурсов не только их собственных территорий, но и в значительной мере ресурсов всей планеты, которая не выдерживает этого. Ни один либерал, оставаясь на последовательных позициях гуманизма, Прав Человека и постхристианства, не способен предложить реального пути выхода из этого тупика. Ясно одно, — США в том политическом виде, какой имеет место ныне, ни в коем случае не откажутся от достигнутого благополучия ради спасения Природы, самого человечества, в том числе и самих себя. Они напоминают сумасшедшего гонщика, несущегося к пропасти под воздействием наркотического опьянения, стремящегося поставить очередной рекорд в скорости пусть даже ценой собственной гибели. Вся политика последнего десятилетия говорит об этом.

Похоже на то, что все наносящие главный вред экологической ситуации на планете государства сами “несутся в гоночных машинах” a la USA и ставят целью хоть через сотню лет, но нагнать Соединённые Штаты на пути к той же пропасти. Их общества будто не желают при этом видеть, что часы современной формы промышленной цивилизации стали отсчитывать последние десятилетия. И такое положение дел само по себе влечёт нас к Третьей мировой войне, гигантскому потрясению, которое разрушит и уничтожит современную цивилизацию и те мировоззренческие принципы, на которых она развилась, — и эта мировая война будет настоящим Апокалипсисом.

III.

Грозным предупреждением о грядущих потрясениях стал СПИД, этот “бич божий” — если под “богом” понимать всю систему законов Природы.

Во все времена вплоть до последнего века Природа применяла эпидемии с целью регулирования численности животных и людей на Земле. И как только на определённой территории эта численность приводила к разрушению природных биологических систем переработки продуктов жизнедеятельности человеческих или животных популяций, эпидемия убирала избыточных особей. Эпидемии сокращали численность популяций ровно настолько, чтобы смогли восстановиться системы переработки продуктов метаболизма этих популяций. Не понимать этого, не видеть этого сейчас и, как страус, при опасности сующий голову в песок, прятаться от этой реальности за коммунизм, либерализм, христианство, отравляя рациональное здравомыслие вышеуказанными и другими монотеистическими системами идеологического насилия, — не понимать этого и не видеть этого может только отсталый туземец или безответственный идиот. Победа Человека над эпидемическими заболеваниями привела едва ли ни к большему злу, чем были эти эпидемии, в полном соответствии с изречением: ”из огня да в полымя”. Те несколько десятилетий “растерянности” Природы, которые охарактеризовались мировым демографическим взрывом в третьем мире, привели к непоправимым воздействиям на биосферу, во многом принявшим необратимый характер.

Согласно одной из научных теорий: как только биомасса совокупного человечества превысит пять процентов от общей биомассы Природы, начнутся болезни генетической деградации человеческого вида. СПИД, по-видимому, первый сигнал приближения к этому порогу. Лишь бездумные болтуны-политики, да не способные видеть мир в его взаимосвязях узкие профессионалы могут полагать, де, они в конце концов победят СПИД, были бы только в их распоряжении время и средства. Наивная глупость! Недавно обнаруженная мутация СПИДа, не восприимчивая к блокированию найденными было лекарствами, яснее ясного показывает, что Природа начинает борьбу с нами на качественно новом уровне, и борьбу беспощадную, ведя её по совершенно новым правилам. Едва будут находиться одни средства лечения, неизбежно появятся иные мутации вируса, которые будут ускользать от этих найденных средств, распространяться иными путями. И такое развитие событий, в совокупности с новым витком истребительных войн, будет продолжаться, пока численность людей не сократится до приемлемого Природе уровня.

В известном смысле, именно СПИД становится символической точкой отсчёта начала новой эпохи, — эпохи превращения гуманизма, христианства и либерализма, а с ними либерал-демократии и коммунизма в исторический хлам. Прямым отражением грядущей эпохи становится разрушение в культуре, в политике идей равенства, которые всё откровеннее вызывают повсеместное отвращение среди наиболее развитых наций и слоёв населения, и даже в отношении варварских народов к цивилизованным нациям. Появляются признаки деидеологизации политических партий, течений и начинается рост клановой солидарности, регионального расизма и шовинизма. Осознают это или нет действующие политики, а так же работающие на политику интеллектуалы, но подступают тенденции реорганизации культур и ментальности обществ, когда в жертву неизбежной необходимости сокращения численности человечества будут приноситься наименее организованные, наиболее слабые люди, социальные слои, этнические и расовые группы.

Эпоха, которая начинается СПИДом, это грядущая и близкая уже эпоха страшной, безжалостной и беспощадной войны, объявляемой Природой современной цивилизации, оказавшейся неспособной найти с ней общего языка. И война на первых этапах пойдёт по двум вариантам, которые будут проявляться совместно или по отдельности.

Первый, мягкий вариант. Наиболее развитые страны, для смягчения ответных ударов Природы, станут вкладывать крупные средства в стабилизацию прироста населения, станут корпоративно консолидироваться для борьбы за “вето” на наносящее природе непоправимый вред промышленное развитие. Тогда как в третьем мире эпидемии и голод начнут свою работу по массовому уничтожению народов и народностей. Позже проявится новая колонизация Севером Юга с задачей рассредоточения промышленного и энергетического производства приемлемым Природе, наиболее оптимальным и контролируемым мировым правительством образом.

Второй, жёсткий вариант. В промышленно развитых странах к власти придёт неофашизм в том или ином виде; последует перманентная мировая война, в которой погибнут миллиарды. А затем возникнет принципиально новая цивилизация и поделит мир с целью его колонизации и рассредоточения промышленности, энергетики, людских ресурсов приемлемым Природе образом.

Ближайшее время покажет, каким путём, по какому варианту пойдёт развитие событий. И именно в России из-за противоречивости проблем, из-за кризиса коммунистической идеологии и вызванных этим политических последствий, проявится до 2000-ного года вариант, которым, главным образом, будет преобразовываться ход истории, осуществляться становление качественно иного человеческого бытия в мире.

июль 1989 г.

Россия и Новая эпоха

Бюджетный дефицит достиг 100 млрд. рублей, при том что за 1988 год он вырос на 36 млрд.(!), — что привело к беспрецедентному выпуску деревянных денег. И, похоже, этот год побьёт все рекорды предыдущего. Согласно “Правительственному вестнику” на заседаниях Совмина открыто говорят, что экономика выходит из-под контроля правительства, приближается к хаосу. Резкое вздорожание цен на сырьё ведёт либо к необходимости резкого сокращения производства металлов, нефтепродуктов, электроэнергии, либо к поддержанию их производства и добычи за счёт социальных программ. При этом надо вкладывать огромные средства в наукоёмкую промышленность, чтобы поддержать необходимый уровень обороноспособности страны.

У “оплёванного” Минводхоза изымать, как кажется, больше нечего. Теперь взялись за МПС, за химические министерства. Трудно сказать, сколько ещё удастся за счёт таких мер удержать на плаву политическую социальную демагогию, но то, что в конечном итоге нас ожидает сокращение нерентабельного производства и безработица, инфляция и равнодушие рабочих к нынешним лозунгам власти, сомневаться не приходится. Раньше, за подобные экономические кризисы коммунистического режима расплачивались крестьяне России. Но настали времена, когда с них уже не только нечего взять, но ещё и им нужна срочная государственная помощь. Уж если приходится тратить ежегодно не менее десяти миллиардов долларов на закупку за границей только основных видов продовольствия, значит, надо срочно модернизировать сельскохозяйственное производство для резкого повышения производительности труда, чтобы оно совсем не исчезло в нашей стране.

Можно смело утверждать, что коммунизм, или вернее социал-феодализм, полностью исчерпал себя и что подступает время, когда единственным способом спасти экономику станет революционный переход в следующую историческую формацию — социал-капитализм. Перестройка М.Горбачёва и есть, по сути, переходная политика, необходимая к подготовке решительной смены формации. И лишь в этом смысле сравнение Перестройки с началом реформ 1861 года имеет под собой определённые основания.

Однако далеко не все в стране согласятся с революционным изменением общественного строя. Кто честно смотрит на развитие социальных процессов, не может не признать, что апатия, социальное разложение поразили только европейские народы СССР, тогда как южные народы, туземные народы южных республик явно чувствуют себя как рыбы в воде. Именно из их среды сейчас заметно увеличивается приток в Россию наспех подготавливаемых кадров среднего звена управления, наиболее последовательно поддерживающих командно-административную систему. Они готовы бороться за продолжение господства такой системы, так как шкурой чувствуют, что социал-капитализм отбросит их вновь на периферию экономической, научно-технической, культурной жизни, вновь приведёт к подъёму русского национального самосознания, — того самосознания, которое сбросит с шеи России иго паразитизма, мелочной регламентации, издевательства над здравым смыслом, физической и моральной сверхэксплуатации, которое всё больше похоже на узаконенный геноцид русского народа.

Понимая это, можно не сомневаться, что идёт подспудная консолидация мощных сил, кровно заинтересованных в сохранении нынешнего устаревшего режима, и без боя они власть не уступят. Именно поэтому нам нужны лозунги не постепенных реформ, а подлинной политической революции. Выход из-под контроля правительства экономики и инфляция неизбежно готовят взрыв недовольства народа, главным образом горожан. И в этом заложена принципиальная ошибка тех, кто сравнивает происходящее с реформированием страны после 1861 года. Политически правильнее было бы сравнивать происходящее сейчас с тем, что творилось в Европе после завершения эпохи преобразований, которая началась в 1848 году, — если подобные сравнения вообще уместны.

В России никогда не было реального предпринимательского капитализма. Его в крестьянско-народную жизнь страны пытались насадить сверху, через импорт капиталистических отношений и представлений о капитализме самой государственной властью. В этом основная причина прихода к власти большевиков в 1917 году. Предложенный ими собственный вариант изобретённого в Европе марксизма, а именно коммунистический ленинизм, позволил стране развивать промышленность в условиях, когда народное мышление было ещё на уровне соответствия феодализму, феодальным отношениям. Поэтому и НЭП представлял собой в политической своей основе подлинно народный, раннебюргерский вид экономического и общественного развития. НЭП был домануфактурной формой производства. Следующий этап политического становления социал-феодального государства — сталинизм, был новым уровнем развития страны, аналогичным тому, что имел место в Англии в период мануфактурного производства, зарождения промышленности и необходимых этой промышленности производственных отношений. Раскрестьянивание России в тридцатых годах по существу вопроса мало чем отличалось от того, что имело место в иных исторических условиях в Англии, когда крестьяне сгонялись с земли помещиками и "стадами овец", обеспечивая приток малоквалифицированных и дешёвых рабочих рук на мануфактурное и ранне-промышленное производство. Не поняв этого, невозможно понять, что происходит у нас сейчас. Мы только-только подошли к капитализму, а вернее сказать, к социал-капитализму, со всеми особенностями его общественных, экономических и политических отношений.

Чтобы понять ход социальных процессов, которые будут происходить в ближайшее время, очень важно осознать, что русский народ есть действительно народ, он только-только приблизился к тому, чтобы становиться буржуазной нацией. Национализм в царской России признала и поддержала та прослойка горожан, которая смогла усвоить и ассимилировать этику и культуру капитализма, пришедшего с Запада Европы, импортированного из Западной Европы. Прослойка эта была позже уничтожена в результате гражданской войны и на начальных этапах становления большевистской диктатуры. Поэтому сейчас русское, в общем и целом, крестьянское, собственно народное самосознание погибает вместе с завершением раскрестьянивания деревни и урбанизацией культуры России, тогда как русское национальное самосознание только-только проникает в общественную жизнь. Во Франции такие процессы происходили накануне Великой французской революции; в Центральной Европе — после буржуазных революций 1848 года и до начала Первой мировой войны.

июль 1989 г.

Время собирать камни

Наитрезвейшая оценка обстоятельств такова: русский народ, население России фактически не верят никакой политической платформе из тех, что навязываются им официозными и полуофициозными силами, тем более не верят всяческим неформалам. Трагизм ситуации в том, что, в случае возрастания забастовочного движения и социального взрыва, если он произойдёт в ближайшее время, ни одна политическая сила не в состоянии будет удержать огромную по территории и пёструю по интересам страну в рамках политически управляемых событий. От того-то мрачный образ гражданской войны упоминается в самых разных прогнозах столь часто и так настойчиво. В материалах средств массовой информации, в разговорах витает мысль, де, в крайнем случае власть возьмёт армия или “сильная рука”. Мысль, несомненно, приятная, вполне в духе нашего советского воспитания, в привычке к отсутствию собственной политической точки зрения и способности без смущения перекладывать ответственность за свой образ жизни на кого-то другого.

Но не возьмёт армия или “сильная рука” власть, не возьмёт. Не потому что не захочет. Не сможет. Для любой жизнеспособной диктатуры в нашем веке как воздух нужна была организующая мощь идеологии, и с ростом общей образованности народа влияние идеологической базы на политическое структурирование становится всё более определяющим. Сейчас такой идеологии не видно. На базе идеологии коммунизма диктатура уже немыслима, во всяком случае, для трезвомыслящего человека. Коммунистическая идеология не в состоянии организовать прогрессивный, нацеленный в завтрашний день аппарат диктатуры. Кадры для аппарата диктатуры пришлось бы черпать в основном в социально и политически отсталых южных республиках, среди нерусских туземных народов, потому что для большинства русских коммунистическая идеология уже пройденный этап, она не в силах объяснить им смысла диктатуры или вдохнуть веру, уверенность в списании неизбежных эксцессов тоталитарной власти.

Диктатура для России реальна только на фундаменте националистической идеологии. Экономически и политически мы созреваем для модернизированного национал-социализма или неонационал-социализма, как формы диктатуры. И в то же время мы лицемерно и безответственно, трусливо боимся говорить об этом открыто и серьёзно.

Национал-социалистические мифы превратятся на нашей почве в важнейший фактор влияния на политические события: во-первых, под воздействием успехов современных Японии и Германии, вследствие превращения их в ведущие экономические и постиндустриальные технологические державы мира; а во-вторых, как ответная реакция на кризис советского коммунизма и постепенный закат США в качестве передовой промышленной Сверхдержавы. Надо подчеркнуть, что ленинские планы о политике коммунистов в России, особенно в отношении национальных, вернее этнических и расовых, проблем, формировались под влиянием тогдашнего молодого могущества Соединённых Штатов и восхищения от того, как мигранты “переплавлялись” в американскую нацию. Но времена изменились, иммиграция в США идёт, в основном, из Азии, Африки, Латинской Америки, и оказалось, что другие расы не хотят и не могут растворяться в белой расе, и в этой стране растёт межрасовое напряжение, угрожающее в ближайшем будущем взорвать США изнутри. Кроме того, американцы уже в начале ХХ века были капиталистической нацией, ассимилировавшей европейских иммигрантов высокой организацией буржуазных общественных отношений, тогда как русскому народу только ещё предстоит стать капиталистической нацией.

Фейхтвангер — очень полезный писатель для думающего человека — мучился вопросом: почему же евреи не бежали из Германии после прихода к власти национал-социалистов? И отвечал размышлениями одного из своих героев: они не верили, что эти тупоголовые и некрасивые, неуклюжие деревенщины, немецкие ”аграрии” способны будут управлять капиталистическим государством: поймут это через полгода и покаянно придут к евреям просить вновь возглавить управление Германией. Смотришь на нынешнюю пропагандистскую возню в России и убеждаешься в справедливости “бородатого” замечания Бисмарка, что история учит: она ещё никого и ничему не научила. Неужели так трудно понять объективный характер предстоящего революционного преобразования русского народа в русскую капиталистическую нацию? Точно так же как объективен был приход к власти режима национал-социалистов в Германии, — не было бы Гитлера, кто-то иной возглавил бы режим с теми же объективными целями, то есть не зависящими от воли тех или иных групп людей.

Русские ныне принципиально отличаются от тех, что были в 1917 году, — принципиально! Россия неумолимо движется к становлению национального общества и любая диктатура, кто бы её ни возглавил, с неизбежностью будет только диктатурой защиты интересов этого национального общества, а не каких бы то ни было элитарных космополитических групп либералов. Потому что кончается историческая эпоха, когда Москва указывала, как надо жить России, и наступает иная эпоха, когда Россия будет требовать от Москвы, каким образом та должна отражать её кровные интересы.

Статья не закончена.

май 1990 г.

От Народного депутата к политическому дегенерату

Как бы сейчас ни поносили В.Ленина, но у него есть целая обойма гениально замечательных мыслей. Сколько раз уже произносилась одна из них: ”Нельзя приступать к частностям, не разобравшись в вопросах общих”. Но как ни ломай голову, как ни пытайся разобраться, где же у радикально-либеральных демократов проработка их общих вопросов, с неизбежностью приходишь к выводу: таковых проработок у них нет вообще!! Здравый интеллект это не может не тревожить, не ставить в оппозицию к либералам.

Честное слово, трудно взять в толк, чего же хотят демократы крайне либерального, а потому самого агрессивного и взявшего в политической борьбе верх пошиба, — что собственно они хотят натворить в России? Либо это величайшие наивные бестолочи, что нельзя исключать; либо какие-то масоны, воплощающие в жизнь очередную программу ведущих в ад добрых намерений, которую простым смертным не дано знать; либо мы все путаемся в терминологии, и демократы нашей доморощенной выпечки это просто новая генерация мафиозных кланов и группировок, которым дела нет ни до чего, кроме самоё себя или своих карманов. Скорее всего они и то, и другое, и третье. Что их всех объединяет, так это отсутствие способности взглянуть на себя со стороны и задуматься над своей ролью в ходе событий, а так же над последствиями своих действий. Если уж академик А.Сахаров вознесён ими в святые мученики демократии и стал образцом демократа, то мы идём к такому состоянию дел в стране, какое определяется уже не как хаос, не как катастрофа, но как всеобщий распад, вроде того, что смёл Римскую и Византийскую империи и привёл к Великому Переселению варварских народов из Азии в Европу, за которым произошло повсеместное политическое и культурное одичание и исчезновение римской цивилизации.

В том-то и дело, что Сахаров никогда не был демократом в современном, цивилизованном понимании этого термина. Сахаров был в чистом виде мученик за народную свободу, анархическую свободу, как её понимали Кропоткин и Л.Толстой, — то есть он боролся за чисто русское народное и, надо признать, полуварварское и безответственное видение этой свободы, не связывающее эту свободу с уважением к частной капиталистической собственности. Сахаров был в чистом виде народный депутат! И представительные собрания, на которые избирались “народные депутаты”, будь то Народные депутаты СССР или РСФСР или прочих республик, ничего общего не имели с собственно демократией.

Конечно же, в нынешней ситуации личностные достоинства Народного депутата, его моральная и нравственная порядочность приобретают колоссальную значимость в качестве ширмы для тех сил внутри правящей олигархии, управляющих собственностью страны, которые за кулисами и ведут подлинную борьбу за буржуазные преобразования. Именно потому, что Сахаров стал удачной ширмой, стал привлекательным для интеллигенции символом политических реформ, нейтрализуя эту интеллигенцию, — реформ, которые на самом деле проводили всегда и проводят теперь у нас определённые круги правящей олигархии, управляющие государственной собственностью, — и есть заслуга, единственная заслуга этого человека.

При реальной демократии нет и не может быть политического смысла у слова народ, так как оно бессодержательно, обозначает лишь то, что народилось, без какого-либо отражения качества состояния общественного сознания, общественной, частнособственнической и политической культуры населения страны. Понятие же народный депутат было изобретено народниками царской России и перенято большевиками, не признававшими право частной собственности и реальную представительную демократию. Большевики использовали представления о народных депутатах, чтобы поставить представительные органы, ставшие ещё в 1917 году политически бессильными и бесхребетными, в прямую зависимость от партийной номенклатуры, у которой сконцентрировался контроль за государственной или обобществлённой собственностью, собственностью всей страны вообще. А когда нет независимой от государства собственности, нет и оппозиции, то есть нет и реальной демократии, нет и собственно цивилизованного общественного, нет политического сознания в стране.

Именно в этом основная причина, почему у нас сейчас невозможно возникновение реальных политических партий, подлинно политических партий, организованных по социальному признаку, по признаку общих интересов вполне определённого слоя населения страны. У нас нет ни одной партии, способной яростно защищать материальные интересы определённого социального слоя с определёнными задачами и целями, с определённым видением наиболее выгодного для себя законодательства, которое обеспечивает максимальные материальные преимущества именно этому слою, даёт ему возможность получать максимальную прибыль при операциях со своей собственностью.

В цивилизованной демократии нет народных депутатов, но есть члены парламента. Каждый член парламента оказался в нём потому, что социальные слои или социальный слой, интересы которых он выражал в том или ином избирательном округе, смогли через своих активистов убедить избирателей, что только они обеспечат наибольшее благополучие большинству, когда именно их интересы будут представлены в национальном парламенте. Только в таком случае интересы слоя или слоёв населения будут побуждать делегированного в парламент их представителя искать устойчивые политические связи с теми из членов того же парламента, которые попали в него, выражая волю тех же социальных слоёв, но других избирательных округов, областей и пр. И только на такой основе возможны объединения политических деятелей в дисциплинированные и устойчивые партии, отражающие эгоистические интересы определённых национальных слоёв общества на государственном уровне. А так как основных противоборствующих социальных и собственнических интересов лишь несколько, то и количество серьёзных, имеющих национальное значение идеологий и способных создавать таковые идеологии партий в государствах с развитыми традициями демократического представительства не может быть больше двух-трёх, от силы пяти.

При реальной демократии, в отличие от творящегося у нас безобразия, партийных перебежчиков не любят. Такой перебежчик уже не просто предатель партии, но, что гораздо серьёзнее, предатель интересов определённых социальных слоёв, которые его продвигали, которые вкладывали в него средства, которые доверяли ему защищать их кровные интересы. И поэтому за перебежчиком будет на всю оставшуюся жизнь тащиться анкетное клеймо предателя социального слоя, социального класса, который выдвинул его в политику.

октябрь 1990 г.

Для чего нужен ЦСиМИ?

I.

Совершенно очевидно, современное наукоёмкое производство, — помимо прочего требующее огромных капитальных вложений, — которое должно окупить очередные капитальные вложения за два-три года, получить прибыль и быстро произвести новую модернизацию, — опять же отыскав крупные средства у прагматичных банков, — это наукоёмкое производство просто не в состоянии быть рентабельным без кровного интереса к зарубежным богатым и[или] ёмким рынкам. Руководство таких предприятий для планирования капиталовложений в науку, в модернизацию производства, в социальные сферы должно быть уверено, что значительной части продукции высокого качества гарантирована продажа на тех или иных зарубежных рынках, и не только рынках стран СЭВ. При этом ему, руководству, для уменьшения риска придётся рассчитывать и страховочные варианты продажи товаров.

Возможно ли такое без коренной перестройки структуры служб массовой информации? Разумеется, нет. Нам надо решительно отречься от стереотипов, вроде “вмешательство во внутренние дела”. Нам придётся признать: информация, широкий анализ в средствах массовой информации положения дел в мире не есть такое вмешательство. Даже если мы вынуждены будем пойти на проблемы и политические издержки в отношении политических друзей и союзников. Вопрос стоит уже о гораздо большем, чем лояльность этим друзьям.

И никакие призывы сверху быть предприимчивыми не приведут ни к чему. Для мыслящего человека они смешны, если не наивны. Общество развивается и движется по собственным объективным законам, чего наше административное чиновничество кажется не в состоянии понять ни при каких обстоятельствах. Объективный характер влияния качества подачи информации обществу на его нервозность, рост уверенности или наоборот, неуверенности в поведении деловых людей ярко проявляется в развитых странах через возрастание или падение деловой активности, через колебания курсов акций, валют. И никакими призывами самими по себе это невозможно регулировать. Единственный политически верный путь: уважать в предпринимателе личность, в народе естественность побудительных мотивов. Не замечать этого при перестройке структур управления экономикой и обществом, при восстановлении у правящих страной сил здравого смысла в отношении человеческого фактора, — не замечать этого довольно легкомысленно, если не сказать больше. В первую очередь, вышеизложенное касается запущенных и имеющих для нас значимость выживания наукоёмких структур экономики, где модернизация должна проходить чрезвычайно оперативно и естественно, при больших и очень больших затратах, то есть при высоком хозяйственном риске.

II.

Американские деловые люди, бизнес в широком смысле пошли на значительные расходы на подобные Центры, когда в США с середины 60-х годов проходила перестройка экономики и политики с целью качественно большей интеграции страны в мировые экономические и политические структуры и шёл поиск укрепления новых механизмов предсказуемого контроля за ними. И этот процесс не останавливало то, что и ЦРУ и госдепартамент имели подобные службы. А у нас даже думающие журналисты, уже не говоря о привыкших к социальной безответственности чиновниках, с не скрываемым внутренним содроганием возражают: ”У нас же есть КГБ, министерство иностранных дел”, - подразумевая, что подобные мысли сами по себе могут вызвать гнев и опасную реакцию со стороны этих ведомств.

Без активной внешнеполитической информированности общества не может быть в современном мире активного национального предпринимательства.

Перестройка структур экономики и управления ею остро ставят на повестку дня задачу поиска, материального и морального стимулирования волны талантливой молодёжи, которая имеет интерес и данные к аналитической работе подобного рода и не заражена болезнями традиционного догматизма. Именно потому такие Центры должны быть максимально самостоятельными, не зависеть от авторитета компартии, но создавать собственные идейные традиции, опираясь исключительно или главным образом на инстинкты бизнеса и органично связанного с ним общественного мнения.

Для получения максимальных результатов подобные Центры должны опираться на поддержку государства, но основные средства зарабатывать у хозяйственных субъектов за конкретные и интересные тем работы по аналитическому прогнозированию. Цена же за работы на заказанные темы могла бы определяться личным авторитетом аналитиков, готовящих аналитические исследования. В Управлении делами Совмина объясняют, что такого рода подразделения формируются при министерствах, — по-видимому, чтобы спасти от безработицы своих чиновников, — не желая знать, что страна вынуждена учиться жить в совершенно новых условиях. В новых условиях нам нужны не чиновничьи мундиры и фраки, но личности масштаба Киссинджера, Бжезинского и других аналитиков с такими же творческими наклонностями и гибким мышлением, — при том, в первую очередь, с широким государственным мышлением. Нужны не сотрудники даже, но именно личности, отвечающие собственным благополучием, собственным именем за качество и оперативность анализа информации.

III.

Есть и другая сторона этого же вопроса.

Кончились времена, когда неэффективность управления страной можно было покрывать стравливанием классов, чрезмерной эксплуатацией крестьянства и значительной части рабочих, разбазариванием российских сырьевых ресурсов. Больше негде искать сверх дешёвые труд и ресурсы. Чтобы не скатиться к экономическому, политическому, национальному хаосу, надо максимально приспособиться к реалиям мира, учитывая уровень развития и нашего общества, и экономики страны. Судя по опыту развития других стран, мы вступаем в десятилетия нестабильности, когда у общественного сознания будет формироваться собственно национальное мировоззрение и цивилизованное лицо. В таких условиях, несомненно, необходима широкая гласность, хотя бы для того, чтобы лучшей частью народа создавались всевозможные объединения по интересам, которые основывают внутренние отношения на сознательном выборе и сознательной дисциплине, которые способны будут придти на помощь стране, государству в случае серьёзных политических потрясений.

Но объединяться в дееспособные организации люди могут только на основе открытого и честного разговора о существе наших национальных интересов, разговора творческого, разговора через личности, а не через мундиры. Теперь это возможно через органы Верховного Совета России, не столько, быть может, нынешнего, где гражданский долг движет меньшинством, а того, который придёт ему на смену в ближайшее время, более политизированного, более отражающего реальную расстановку активных социальных политических сил. Однако даже и нынешнему составу Верховного Совета следует иметь аналитический орган, который давал бы ему внепартийный, выходящий за пределы рамок коммунистической идеологии, анализ внешнеполитической, внешнеэкономической обстановки для принятия важнейших и принципиальных решений по военным бюджетам, по экономической помощи, по международным обязательствам и прочим вопросам. Подобным органом реально может стать только ЦСиМИ принципиально нового для нас типа.

октябрь 1990 г.

Вопросы к обсуждению на несостоявшейся встрече с генерал-полковником Волкогоновым Д.А.

1. Я слышал о Вашем выступлении по поводу отсутствия в нашей политике стратегической ясности, реального анализа [при этом имелось в виду, что такой ясности и такого анализа не предлагает М.С. Горбачёв].

Достаточно ясно, что марксизм возник на базе диалектического закона отрицания отрицания, — то есть он возник как следствие аналитической экстраполяции диалектической спирали развития человеческих общественно-экономических формаций: тезис-антитезис-синтез. Любой метод, любая концепция основополагающего характера, которая предполагается быть полезной и здравой на данный момент, должна так же искать диалектические спирали развития различных политических, экономических, социальных, военно-стратегических процессов.

Задачей Центра Стратегических и Международных исследований как раз и должна стать разработка и проработка таких спиралей, анализ их взаимовлияния, и таким образом осуществляться оценка достоверности прогнозируемых и предсказываемых событий, оценка военно-политических, дипломатических инструментов воздействия государства, правительства на выгодное или невыгодное нам развитие событий. В конечном счёте, речь идёт о нацеленности на Сверхзадачу — на разработку методов анализа современного мира.

3. Армия должна научиться работать в условиях демократии и осознать, что в том историческом периоде, на который в своём объективном развитии и становлении выходит наше общество, определяющим политическим фактором становится общественное мнение. Общественное мнение же формируется через интересы, в первую очередь, через интересы материальные. Армия только тогда сможет доказывать своё право на бюджетное финансирование, на программы модернизации и оснащения новым оружием, когда она научится доказывать обществу целесообразность своих запросов, как экономическую, так и политическую. Поэтому Центр СиМИ нужен и Армии.

17 октября 1990 г.

Два принципа политической борьбы

I.

Если потребительский рынок разбалансирован в сторону отсутствия самого необходимого, то уж рынок партийных программ, уставов, знамён и символик всяческого вида разбалансирован в сторону переизбытка их. Бедняга избиратель! Не обойтись ему без головной боли: что делать в предстоящих выборах, за кого голосовать?! Если уж искушённый в кухонной политике московский интеллигент с трудом пытается сообразить, чем собственно отличается партия Социалистическая от Социал-демократической партии, то провинциальному избирателю можно лишь посочувствовать.

Если отбросить всю словесную шелуху из устных выступлений и выступлений в печати, из интервью наших нынешних политически активных деятелей, то в остатке окажется, все они так или иначе крутятся вокруг двух основополагающих принципов общественной жизни:

а/ это принцип абсолютной свободы личности, принцип абсолютного либерализма;

б/ это принцип корпоративности, социальной солидарности, социальных взаимопомощи и ответственности.

В нашей заново складывающейся политической традиции выборов представительной власти, тех, кто отстаивает приоритет свободы личности, как основы политического, экономического и культурного подъёма, относят к либеральным демократам с разными оттенками либерализма в их убеждениях. Тех же, кто отстаивает приоритет корпоративности в качестве движущей силы социально-экономического и общественного прогресса, огульно относят к ортодоксам, коммунистам, консерваторам, националистам и так далее. Хотя консерватизм здесь вовсе ни при чём, — он может защищать как один, так и другой принцип в зависимости от конкретной исторической ситуации и от конкретных проблем, которые вынуждено преодолевать общество в своём развитии.

Всё в природе построено на борьбе противоположностей, и только в результате такой борьбы возможно всяческое движение и развитие. В случае же человеческого общества, общественное развитие и социальный прогресс определяются наличием борьбы разных политических принципов, главным образом — борьбой вышеуказанных двух принципов. Сама логика природных закономерностей развития заставляет все возникающие политические партии формироваться вокруг того или иного из этих двух принципов. Партийная же традиция политической борьбы за экономические и политические интересы определённых социальных групп заставляет каждую партию следовать в отстаивании своего принципа до конца. В такой способности отстаивать партийный принцип проявляется в глазах общественности порядочность деятелей той или иной партии, её политический имидж.

Небесполезно отметить, что в американской традиции политической борьбы за исполнительную и законодательную власть члены республиканской партии или республиканцы являются знаменосцами второго принципа, то есть принципа национальной корпоративности и солидарности личностных индивидуумов, тогда как члены демократической партии или демократы проповедуют преимущества либеральной свободы личности. Однако лишь в периоды серьёзных кризисов американцы ясно и определённо указывают на ту или иную партию, которой они готовы доверить выведение страны из кризисного состояния. В остальное время, одна партия контролирует исполнительную власть, а другая – законодательную, а затем их положение меняется на обратное.

Когда массовый избиратель конкретной страны отдаёт предпочтение той или иной партии, то есть, когда та или иная партия приходит к власти, это значит, что большинство активных граждан этой страны поставили “добро” на проведение в жизнь принципа победившей партии и основанной на этом принципе программы. Однако на самом деле проведение в жизнь партийной программы зависит от того, насколько высок был процент активно голосовавших избирателей, насколько ясно они представляли себе принципы противоборствовавших партий, насколько действенную поддержку они оказывают победившей партии в выполнении ею предвыборных обещаний. Чем меньше партий и чем больше семейных, социальных традиций, связанных с поддержкой той или иной партии, тем интереснее избирателю голосовать, тем легче он ориентируется в идеях и взглядах кандидатов. Это вполне сравнимо со спортивным азартом хорошо знающих свою команду болельщиков. А самыми зрелищными играми являются игры с двумя борющимися командами, в первую очередь потому, что эти игры вовлекают наибольшее число людей в предельно понятное и привлекательное противоборство, основанное на инстинктивном стремлении каждого человека оказаться со своими для борьбы с чужими.

Борьба партий в чём-то тот же спорт. Только ставки в этой борьбе чрезвычайно высоки. Чем больше болельщиков этой борьбы, чем больше активных, вовлечённых в неё избирателей, тем управляемее политическая и экономическая ситуация, тем быстрее победившие лидеры справляются с проблемами или кризисами страны.

Многопартийность есть первый признак недостаточно развитой политической культуры общества, потому что она создаёт политические условия для рассредоточения национальных усилий в преодолении периодически возникающих кризисов развития государственного и общественного организмов, создаёт предпосылки для низкой культуры исполнительной деятельности наделённых исполнительскими полномочиями органов. Многопартийность в реальности отвлекает общество от подлинной, максимальной концентрации на решении проблем и кризисов, так или иначе, притормаживает скорость преодоления их, она позволяет оказаться у власти политической партии, которая опирается на меньшинство избирателей. И как это ни парадоксально звучит, но именно многопартийность уменьшает собственно политическую активность избирателей, уменьшает социально направленную активность граждан. Тем самым она создаёт наилучшие условия для неустойчивости общества в периоды кризисов и для установления однопартийных или авторитарных диктатур.

Встаёт законный вопрос: как нам, в нашей конкретной исторически обусловленной ситуации, не отстать от цивилизации, сохранить шансы догнать её, интегрироваться в Европейский Союз для использования его ресурсов и вписаться в цивилизационное развитие в ХХI веке? Ясно одно, — выживет только та политическая стратегия, которая будет работать на опережение, будет максимально использовать складывающиеся политические тенденции в наиболее передовых державах мира, ассимилировать их, эти тенденции, причём только в наиболее перспективных формах.

II.

Большевизм и коммунистическая диктатура заслужили крах не потому, что они изначально плохи. Они всего лишь стояли на крайне радикальных интернациональных обобщениях принципа корпоративной солидарности, когда экономическая, а потому и политическая свобода личности объявляются главным врагом и мирового экономического прогресса, и политического прогресса человечества, и надзора за экологическими кризисами. Такая позиция определённой партии вообще-то говоря даже благо для общественного развития, ибо через её борьбу с принципом свободы личности проявляются пути разрешения каких-то сложных и запутанных социальных проблем, потенциально взрывоопасных не только в масштабах отдельной страны, но и в мировом масштабе. Но большевизм утверждал свой интернационально-корпоративный принцип не через открытую политическую борьбу, но через её уничтожение, через подавление права противоположного принципа, а так же и принципа национально-корпоративного, отстаивать свои видения путей становления мировой цивилизации. Исчезла открытая борьба двух противоположных политических начал, из-за чего наше общество в своём развитии остановилось на уровне начала ХХ века, деградировав даже в сравнении с тем, каким оно стало после реформ П.Столыпина, — деградировав и исторически, и морально, и культурно. В нынешнем российском парламенте, к примеру, словно ожили идеи и политические движения первых лет первой Государственной Думы Российской империи.

Сейчас много слышится заявлений, способных прошибить слезу своей умильной наивностью. Де, Европа интегрируется, а у нас республики разбегаются по сепаративным квартирам. Но Западная и Центральная Европа в своей передовой общественной культуре живёт уже в 90-х годах двадцатого столетия, когда общественное развитие в отдельных странах невозможно без интеграции с соседними национальными обществами. Тогда как мы живём ещё идеями становления общественной жизни, какими они были где-то в первой трети столетия. Европу уже давно не волнует то, что было в 20-х, 30-х годах. Тогда как для наших граждан, за редким исключением, те десятилетия более живая реальность, чем нынешний кризис в Персидском заливе. Диктатура большевиков законсервировала наше общественное сознание на уровне первых десятилетий века, и мы должны осознать это в той мере, какая необходима для самой разумной организации политической системы новой России.

Поэтому вопрос ускоренного формирования и становления общественного национально-демократического сознания имеет для нас наиважнейшее значение. Чем быстрее будут продвигаться процессы общественно-политического развития России, тем раньше будет остановлен экономический распад и создадутся действительные предпосылки для экономического подъёма. А ускорить процессы общественного развития нельзя без самой ожесточённой политической борьбы двух вышеуказанных принципов. Если окажется невозможным управлять организацией такой борьбы, она станет развиваться сама собой.

октябрь-ноябрь 1990г.

Урал или Каменный Пояс?

I.

В истории русской государственности Урал сотни и сотни лет играл особую роль мистического пограничья, за которым как бы начиналась тоже русская, но совсем другая, бескрайняя и таинственная земля под названием Сибирь.

Ни одно государство не в состоянии развиваться без ясно очерченных границ, в пределах которых действуют вполне определённые законы этого государства. И развитие конкретного государства напрямую зависит от повсеместного укрепления в нём власти закона. Если повсеместного укрепления власти закона не происходит, то можно делать безошибочное заключение, что нет и развития данной формы государственного устройства. Подтверждение этому проявляется наглядно и поучительно при всяческих кризисах политических отношений в том или ином государстве, когда государственная власть оказывается больше не в состоянии справляться с ростом беззакония, крайней формой которого становятся хаос и гражданская война.

Для того чтобы закон выполнялся, должна действовать власть, осуществляющая поощрение или наказание соответственно за подчинение закону или за нежелание его признавать. Власть дееспособна, то есть выказывает способность осуществлять поощрение и наказание, в таких только условиях, когда каждому не желающему признавать над собой законы страны негде избегнуть их требований, куда бы он ни попытался ускользнуть. Чтобы в государстве на всей его территории могли осуществляться необходимые мероприятия власти, вокруг него должны быть другие государства, стремящиеся добиться того же, или, по крайней мере, должны иметь место чётко проведённые и поднадзорные границы, в том числе географические, частным случаем которых является береговая граница, у островного государства превращающаяся в единственную границу как таковую. И чем чётче контролируется граница с другими государствами или на природных препятствиях, усложняющих перемещение людей, тем быстрее возможно укрепление власти закона и, таким образом, укрепление способностей государственной власти проводить деятельную и энергичную политику, деятельное и энергичное руководство страной.

Одна из главных проблем русской государственности всю её историю была в чрезвычайном различии образа жизни населения на разных её территориях и невозможности выполнять законы государственной власти повсеместно, так как их либо не понимали в силу туземной отсталости, либо избегали на малоосвоенных и малолюдных землях. Поэтому закон часто подменялся произволом государственной власти, вынуждаемой к этому,  без устрашения произволом на огромных пространствах можно было не обращать никакого внимания на политические задачи столичной власти и не подчиняться ей. Причина тому была в условиях, которые определяли становление русского государства.

Московская Русь, а затем Россия оказывалась, в конечном итоге, значительно сильнее большинства возникавших вокруг неё других государств и завоёвывала, поглощала их тем или иным способом, полностью или частично, так что на некоторых направлениях ей приходилось устремляться к чисто природным ограничениям самой себя. Временами в течение столетий страна оказывалась перед фактом отсутствия некоторых границ вообще. К примеру, перед царствованием Ивана IV Грозного Московская Русь не имела никаких южных границ. На Юге она была вынуждена использовать в качестве ограничения расширению своей государственности степь, строя оборонительные рубежи для отражения шедшей из степи страшной опасности в виде набегов диких кочевников и разбойных татарских отрядов. В то же время на Востоке она была ограничена договорными отношениями с татарскими ханствами Поволжья. Но когда Иван Грозный покорил все Поволжские ханства, а Ермак разгромил Сибирское ханство, московское государство оказалось не только вовсе без восточных границ, потому что больше государств на востоке не обнаруживалось, но и без какого-либо противодействия первопроходцам, охотникам за пушниной, так как огромные пространства были почти не заселены.

Вдруг появились неслыханные, невероятные возможности избегать законов всем, кто не желал их терпеть в европейской Руси. Для этого надо было лишь убежать в Сибирь. В результате, государственная власть стала терять способность поощрять и наказывать в соответствии с представлениями о юридическом праве, а потеряв авторитет и контроль над страной, над подданными, она начала разваливаться. Из-за вынужденного произвола царя Московская Русь политически одичала, стала беспомощной перед интервенцией с Запада, её десятилетия терзали грабежи, разорения и внутренняя война всех против всех, — война, которая была названа Великой Смутой и едва не смела государство с лица земли.

II.

Стремительный рост страны вширь, на Восток не только не укрепил её могущество, но наоборот, страшно ослабил, едва не погубил. От гибели Московскую Русь спасли два принципиально новых политических основания государственной власти, которые были выработаны и признаны в результате тяжелейших и кровавых проб и ошибок. Они стали следствием, если так позволительно выразиться, жестокого естественного отбора форм управления в условиях беззакония и безвластия. Во-первых, новые поколения русских людей совершили революционный прорыв в совершенно новое качество общественной организации отношений государственной власти и подданных, отношений сословно-представительных, то есть отношений между сословиями великорусского народа, — возникших тогда только, когда стало появляться, рождаться в горниле Великой Смуты великорусское народное самосознание! А во-вторых, вероятнее всего неосознанно, вследствие перебора разных подходов к решению проблемы восстановления роли законов, которую не удавалось решить без превращения Урала в некий символ границы, без того, чтобы на Урал исподволь распространился православный дуализм. Постепенно начало формироваться как бы духовное разделение огромной страны на две части: в одной из них, европейской, где был центр государственного управления, обитала духовность добра, духовная благодать; а в другой — азиатской, было средоточие зла, горя, страдания. И разделить эти части призван был протянувшийся с крайнего севера на юг Уральский хребет.

Исконно русское прозвание этого горного хребта было Каменный Пояс, прозвание широко распространённое, поэтически образное, притягательное. Очевидно, оно не могло выполнять вышеуказанную задачу создания мистической границы между европейской Русью и Сибирью. Поэтому оно сверху, государственной властью стало устойчиво вытесняться и заменяться словом Урал, в котором будто слышалось урчание сторожевого пса, — словом непонятным, перевод которого так и не был найден, а потому особенно пригодным для мистификации, — словом татарской языковой обработки, а потому уже вызывающим у русских людей подсознательную, укоренившуюся за века ига настороженность. Это слово будто предупреждало о том, что за горным хребтом таится смутная опасность. Если вначале целые области за Каменным Поясом осваивались добровольно и довольно большим притоком переселенцев из ряда русских городов, то с восстановлением после Великой Смуты новой, великорусской государственности в народном сознании под воздействием православного дуализма стали укореняться представления о Сибири, как о заселяемой, главным образом, преступниками, справедливо наказанными царскими законами. А сутью наказаний преступников было изгнание из земель добра, из земель Святой Руси в земли России же, но туда, где царило зло. Вряд ли архангельские земли были климатически в лучшем положении, чем большинство земель южной Сибири, пожалуй, даже наоборот. Но они были землями европейскими, доуральскими, а потому Соловки и сам Архангельск являлись составной частью Святой Руси, отнюдь не представлялись в народном сознании местами каторги, всяческих лишений, горя, болезней и страданий, как сибирские поселения. И ссылка осуждённых на крайний Север в европейской части России виделась народному сознанию неизмеримо меньшим наказанием, чем ссылка в Сибирь.

Урал постепенно обрёл самостоятельный смысл, стал представляться не просто горным хребтом, обозначившим восточный край Европы, или точнее сказать, европейского континента. В нашем и европейском культурном мировосприятии он стал восприниматься неким преддверием самого страшного места на планете, в котором теряется индивидуальная воля и всё подчиняется неограниченному государственному насилию над судьбами миллионов людей, куда попадают не столько по доброй воле, сколько в кандалах и под конвоем. Такой пограничный образ Урала способствовал ускоренному наращиванию власти закона в европейской части страны, что предопределило её быстрое экономическое и культурное развитие в после петровскую эпоху, значительно более быстрое, чем развитие Зауралья и Сибири.

III.

За какие-то десять лет освоения Транссиба духовно-политическая роль Урала в жизни страны изменилась до неузнаваемости. Неудачи русско-японской войны высветили это с предельной ясностью. События, последовавшие за поражением русской армии в Манчжурии: моральное разложение войск, захват солдатами железнодорожных эшелонов, волна хаоса, пьянства, бессмысленной массовой гибели, которая покатилась по Транссибу, неудержимо устремившись к европейской России, и была остановлена только у Волги, но всё же отразилась восстанием в Москве, — эти события поразили и напугали интеллигенцию и государственную власть царского самодержавия. Они показали, сколь кровной стала зависимость одних регионов России от других. Надо было срочно менять всю политику в отношении Урала и особенно Зауралья, так как оказывалось, что невозможно больше усиливать власть закона в европейской части страны, не подтянув самыми решительными мерами власти закона в Сибири и на дальневосточном Приморье. Ибо под воздействием развивающихся единых рыночных отношений экономическая и политическая отсталость Зауралья начинала засасывать, опускать до своего уровня остальную Россию, стаскивать её к культурному и политическому одичанию, несущему угрозу второй Великой Смуты.

Выход был только один. Ускоренно, любой ценой провести хозяйственное освоение Сибири и Приморья, на его основе создать общероссийскую экономическую, духовную и политическую культуру нового бытия государства. Но тут же встал вопрос: как этого добиться, какими средствами, мобилизацией каких возможностей и ресурсов?

Ответ на такой вопрос вырисовывался тоже один. Решительным становлением русского капитализма и русской индустриализации, за счёт порождаемого ими взрывного роста производительности общественного труда. П.Столыпин потому и оказался на вершине исполнительной и даже молодой законодательной власти, олицетворяемой Государственной Думой, потому и получил почти диктаторские полномочия, что он единственный из близких старой власти деятелей предложил конкретную политику революционно-эволюционного врастания империи в капитализм. Остальные государственные мужи остались в моральной прострации, так и не оправились от потрясений их мировоззрения, лишь пассивно и апатично реагировали на события. В начале ХХ столетия старая государственная машина, старый правящий класс второй раз за триста лет были сломлены Сибирью, — второй раз за триста лет Сибирь подтолкнула неизбежное падение государственного организма, который не в состоянии был политически отразить её существование, а так же существование западноевропейского капиталистического мира, западноевропейской индустриальной цивилизации, без интеграции в которую быстрое развитие производительных сил Сибири оказывалось неосуществимым. И если П.Столыпин предложил политику поворота страны к развитию капитализма, главным образом сельскохозяйственного, но не смог обосновать мер по ускоренной индустриализации, то В.Ленин, по сути, единственный, кто предложил политику всеохватной, тотальной индустриализации через социалистическую революцию и режим диктатуры пролетариата.

Если поставить цель отыскать главную доминанту, красную нить мучительного строительства государственности России в двадцатом веке, то она обнаруживается без особого напряжения мысли. Это задача сохранения целостности государства при мобилизационном подтягивании хозяйственного, экономического развития Сибири и дальневосточного Приморья за счёт человеческих, материальных и моральных ресурсов европейской России. И эта задача в общих чертах решена государственной индустриализацией страны.

Но её завершение порождает другую острейшую политическую задачу, — задачу духовного объединения России. А эта задача не разрешаема, пока в нашем мировосприятии остаются традиции культурного разделения страны Уралом. Проблема не только в укоренившемся эгоцентричном европейском взгляде на Зауралье. Но и сибиряки традиционно тоже видят в Урале некую границу, за которой уже совсем иная Россия, и они о той России далеко не лестного мнения.

Мистический страж разделения страны должен рухнуть, умереть, отправиться в историческое небытие. И символом такой его смерти обязательно должно стать возвращение горному хребту прежнего, исконно русского имени — Каменного Пояса. Если Урал разделял страну на “хорошую” часть и часть “плохую”, то Каменный Пояс в состоянии разрушить навсегда этот устаревший, изживший себя дуализм. Каменный Пояс словно перепояшет единое тело Великой России, станет её украшением и символом нерушимого, органичного единения, экономического, политического, культурного и духовного, становясь символом сближения и единения глубинных интересов Европы и северной Азии, стран Европы и Тихого океана.

март 1991 года

Нового мышления не избежать!

Переход к рынку или к системе стимулов финансово-хозяйственной деятельности через механизмы частного материального интереса в наших условиях наталкивается на пять препятствий.

1) Неразвитость инфраструктуры (дороги, системы переработки, хранения, складирования, вывоза продукции). В наших условиях, климатических и географических, это неизбежно будет лихорадить рынок с каждых дождливым сезоном, морозной зимой и т.д. Поэтому роль государства в обеспечении макроэкономики современной инфраструктурой будет по необходимости очень высокой. А на предприятия будет накладываться дополнительный в сравнении с западными предприятиями той же отрасли налог на “развитие инфраструктуры”.

2) Из-за крайне высокой конкуренции на мировых рынках наша продукция при прочих равных условиях будет неизбежно в течение какого-то этапа продаваться по более низким ценам в сравнении с продукцией утвердившихся на этих рынках фирм и компаний. Это потребует от предприятий как бы выплачивать своеобразный налог “проникновения”.

3) Плановое хозяйство создавало у нас города и производства не на основе их экономической целесообразности и эффективности, но главным образом на основе политических задач и ведомственных интересов. Поэтому многие из них удалены от крупных рынков сбыта. То есть у многих предприятий в стране будут высокими транспортные издержки. Для них возникает своеобразный “транспортный” налог.

4) Предприятия ныне не в состоянии создать своим специалистам условия, которые предоставляются западными компаниями аналогичным специалистам за тот же труд. Поэтому велика вероятность оттока специалистов за рубеж. Что потребует, в конце концов, дополнительных расходов на привлечение специалистов нашими предприятиями и на подготовку их в большем числе, чем это действительно необходимо. Это своеобразный налог на “отток спецов”.

5) Поскольку регионы с развитой инфраструктурой оказываются в преимущественном положении; поскольку регионы, приближённые к рынкам сбыта, оказываются в преимущественном положении из-за относительно меньших транспортных издержек, — капитал при собственных поисках получения наибольшей прибыли в условиях рынка потечёт в первую очередь в них. Что приведёт к быстрому нарастанию неравномерности регионального развития, повлечёт рост социальной и межэтнической напряжённости. Поэтому потребуется введениедополнительного налога в фонд государственного перераспределения доходов и капиталовложений.

Таким образом, на наши предприятия в сравнении с западными конкурентами накладывается совокупный дополнительный налог. Как при этом они могут выжить и тем более проводить совершенствование производства?

Как показывает мировой опыт, у нас в ближайшие десятилетия высока вероятность поворота политического пути развития к выбору одного из двух направлений (или даже к движению по обоим этим направлениям):

а) либо лихорадка нестабильности рынка и рост понимания причин нестабильности приведут к власти режим националистической диктатуры, который через принудительный неоплачиваемый труд людей второго сорта начнёт ускоренное строительство широкой сети объектов инфраструктуры, настоятельную потребность в которых выявит некоторый опыт рыночной финансово-хозяйственной деятельности (что отчасти провоцируется решением правительств республик Средней Азии прекратить наборы в стройбаты их призывников в армию.);

б) либо государство должно уже сейчас начать формирование культуры агрессивного эгоизма России, её корпораций, банков, предприятий, выходящих на внешние рынки, то есть проводить жёсткую политику проникновения на внешние рынки, в том числе и на рынки республик разваливающегося СССР, с задачей всеохватной эксплуатации их.

* * *

В связи с политикой перевода предприятий на самоокупаемость много всякого говорится и пишется о рентабельности. Но нигде и никем не упоминается, что рентабельность-то предприятий напрямую зависит от размеров рынка, от ёмкости рынка, куда сбывается продукция. Чем больше совокупный национальный и зарубежный рынок, тем выше возможный уровень рентабельности, тем выше возможный доход.

Закомплексованные коммунистическими догмами, мы боимся получить клеймо, что оказываемся империалистами, и по страусиному прячем головы в песок. Но чудес не бывает: рынок по своей внутренней логике требует агрессивности предприятий на внешних рынках. Наши экономика, а теперь уже и внутренняя политика не могут быть рентабельными, устойчивыми и развивающимися без активного прорыва на мировые рынки продукции отечественных производителей. В этом суть переживаемого страной кризиса. Для истории в этом нет ничего нового, все страны Запада проходили и, время от времени, проходят через подобные кризисы. Однако у них есть богатый опыт преодоления их, тогда как у нас такого опыта нет, и главным образом нет его в нашей культуре индивидуального поведения.

Возможно ли подобное у нас без коренной переоценки всей системы подачи внешнеполитической и военной информации общественному мнению? Достаточно почитать иностранные статьи в журнале “За рубежом”, чтобы признать, сколь дикими, абсолютно нерыночными являются внешнеполитические обзоры наших авторов ведущих изданий и других средств массовой информации. Это сложившиеся за десятилетия традиции, и с ними можно бороться только разрушением имеющих место структур и созданием новых, соответствующих духу времени.

И никакими принимаемыми правительством законами самими по себе, никакими призывами быть предприимчивыми и выходить на внешние рынки, не добиться того, чтобы руководство предприятий избавлялось от неуверенности при обсуждении проблем рентабельности и модернизации. Объективный характер такой неуверенности, нервозности предприимчивых руководителей производства, управляющих бизнеса ярко проявляется в развитых странах через падение деловой активности, лихорадку курсов валют, акций в зависимости от политических событий в той или иной стране, в том или ином регионе мира. Это суть рынка. И никакими призывами и мудрствованиями управлять сверху рыночными отношениями невозможно. Единственный путь: уважать в предпринимателе личность, в народе естественность побудительных мотивов поведения, которые и проявляются через деловую активность.

Никакая перестройка, никакая хозяйственная реформа не приведут к жизненно значимым активности и ответственности, продуманности действий хозяйственников, банкиров и управленцев производства, если мы не признаем органичной составной частью рынка работающих на него мозговых центров, в частности Центров стратегических и международных исследований. Такие центры должны готовить аналитиков для общественно-политических и экономических служб, периодически проводить семинары, публиковать исследования о собственном видении проблем окружающего мира. Но основной задачей этих центров должно стать воспитание культуры диалектического подхода у правящего класса и СМИ к взаимосвязи: экономика — бизнес — демократия — вооружённые силы. В отличие от Запада, где есть глубокие традиции подобного воспитания, для нас это важно вдвойне, втройне, поскольку почти божественная мудрость "самого истинного" учения за семь десятилетий напрочь уничтожила в народе и в руководстве страны готовность видеть международные отношения и рынок, как сложнейшую взаимосвязанную систему, требующую для преодоления постоянно возникающих сложностей и препятствий генерации свежих идей, всевозможных исследований.

Без активной прогнозируемости о происходящем в окружающем мире, в отечественных внешней политике и оборонных приоритетах, предоставляемой средствами массовой информации, не может быть массового предпринимательства, массовой деловой активности.

Наши мозговые центры стратегических и международных исследований должны сформировать традиции опоры исследований на инстинкты делового мира и тесно связанного с ним общественного мнения. Такое по силу лишь талантливым интеллектуалам. В наших почти отчаянных условиях нам нужны не дипломы, не чиновничьи фраки и мундиры с регалиями, но личности масштаба Киссинджера, Бжезинского и пр., интеллектуалов с очень творческими инстинктами рыночников, с гибким мышлением, но и с государственной ответственностью. Нужны личности, отвечающие собственным благополучием, собственным именем, собственной честью за качество и оперативность анализа, — только такие люди уже одним своим авторитетом способны оказывать стабилизирующее воздействие на кризисные ситуации при лихорадке обеспокоенного политическими или экономическими неприятностями рынка.

Уже в ближайшем будущем при интеграции в мировую экономику нашему государству придётся намертво встать на защиту интересов отечественных корпораций, предприятий, кооперативов, выходящих на международные рынки, ибо от их рентабельности будут зависеть и демократия и государственное существование вообще. Но рынок грубого насилия над собой не любит, при использовании насилия даёт сбои и его начинает лихорадить, как мы видим сейчас на примере кризиса в Персидском заливе. Управление рынком требует ума и ещё раз ума, и только потом использования силы.

сентябрь 1991 г.

О Культурной революции

I.

От чего, в первую очередь, зависят быстрое развитие рыночной экономики и обусловленное этим процветание конкретной страны? От широкого, уверенного в своих силах и способностях, этически и культурно организованного, амбициозного предпринимательского слоя с ясно осознанным социальным поведением. Пока такой слой не появится, не осознает себя частью национального общества, в России будут инфляция и коррупция, свёртывание производства, экономическая и политическая неустойчивость. Когда рвавшиеся к власти либеральные политики объявляли, и продолжают заявлять, что рыночные отношения и либеральные свободы сами по себе приведут к скорому процветанию — они лгали и лгут: неважно, сознательно или по недомыслию. Ни одной стране ещё не удавалось проскочить определённых этапов в становлении национального предпринимательства и национального капитализма, и потребуется ещё не меньше двух десятилетий, прежде чем будут созданы, вызреют предпосылки действительно и собственно рыночного экономического подъёма. А до этого времени в России будут усиливаться возбуждаемые наитием потребности в такой духовной среде, в такой культуре, которые бы помогали развивать, воспитывать предпринимательское сознание, главным образом у новых поколений.

Очевидное банкротство современной отечественной культуры, отечественной духовности при столкновении с авангардом потребительской культуры и духовности США отражают их полную неспособность служить социальному заказу общества, — заказу на помощь в воспитании и становлении предпринимательского слоя, как и рыночного мышления в целом. По существу социал-феодальная и феодальная архаичность отечественных культуры и духовности превратила тех, кто в ней подвязался, в растерянных наблюдателей того бурного становления городского капиталистического общественного сознания, к появлению которого Россию толкают исторические обстоятельства.

Ведь что есть духовность, культура в их здравом понимании? Почему они возникают, развиваются, гибнут? Они возникают, как потребность внести в поведение человека нормы и правила, следуя которым он может выжить, добиваться благополучия, общественного положения в окружающем его общественном и политическом мире. Меняются окружающие обстоятельства — должны измениться общественная духовность и культура, поскольку нужно изменить нормы поведения человека, нормы политического и духовного видения им этих новых обстоятельств.

Если общественная культура оказывается неспособной к изменениям вместе с изменением окружающей общество действительности, она неизбежно заводит общество в исторический тупик, приходит в упадок, разрушается и поглощается, либо подавляется другими, более приспособленными к новому миру культурами. Так было всегда и так всегда будет — это диалектика жизни самой породившей нас Природы: выживает лишь то, что лучше приспосабливается к объективным изменениям. Идти против этих не нами созданных Законов Природы и Жизни — значит, идти против Бога, значит, сломать себе шею или оказаться на обочине хода истории.

II.

Поэтому любая политическая партия, любой режим власти, которые нацеливаются на рыночные преобразования, неизбежно вынуждены в настоящих условиях в России призывать на помощь, негласно поддерживать американизацию нашей духовной и культурной жизни. Им приходится отдавать нашу культуру и духовность на растерзание той заокеанской массовой культуре, которая создала на сегодняшний день самого многоликого авантюриста, самого привлекательного “рыночного” Сверхгероя.

Сейчас нам нужна не страусовая политика “засовывания головы в песок”, не истеричная самоизоляция от Запада, а политика созидания русской национальной культуры, как приключенческо-авантюрной культуры, политика творческой разработки национального Сверхгероя Победителя, более привлекательного и деятельного, нежели американский. Только при движении в таком направлении русская культура сможет выжить экономически и кадрово, сможет питать и содержать нерентабельные жанры и виды культурно-духовной жизни зарождающейся городской нации.

Те огромные проблемы, что стоят перед нами в создании инфраструктуры рыночной экономики и национально организованного и эгоцентричного общества (без чего вообще немыслимо преодоление кризиса, а положение дел будет ухудшаться и ухудшаться), — эти проблемы окажется возможным разрешить единственно посредством явления такого яркого национального Сверхгероя, какому сейчас нет равного в мировой цивилизации. И он, такой герой, обязательно появится, как должна появиться творческая среда плодовитых создателей авантюристического, приключенческого направления культуры, разрабатывающих широкое многообразие тем и характеров, — без чего мы не выдержим конкуренции в мировой экономике, в борьбе с другими производящими товары нациями, уже имеющими такую культуру.

Но прежде чем родится массовая потребительская культура указанного вида, мы должны будем пережить серьёзный кризис нынешней народной культуры, доведённой до жалкого состояния народным реализмом. Сам рынок покажет всю чужеродность сложившейся культурной традиции для становления отечественной национальной цивилизованности, покажет всю невозможность создать современную национальную культуру и духовность нужного нам качества на основаниях народного реализма.

Мы должны будем созреть до понимания, что всякая подлинно великая культура мирового значения есть ярко выраженный миф! Начиная от эпохи Гомера — всегда было так. Все романы о Древней Руси вместе взятые по степени воздействия на умы и чувства людей мало что стоят в сравнении с созданным А.Пушкиным мифом “Руслан и Людмила”. И это только подтверждает истину: мифы творить неизмеримо сложнее, чем развивать реалистическое направление культуры. На том этапе исторического развития, в который вступает страна, реализм — есть прибежище людей малообразованных и малоталантливых, напрочь лишённых творческого воображения.

III.

Просматривая чужой исторический опыт становления образцов национальных авантюристов во Франции, в Англии, в Японии, в США и в других развитых промышленных странах с капиталистической рыночной экономикой, нетрудно подметить одну устойчивую закономерность. Везде они зарождались как герои мифологизированного прошлого, — будь то странствующий рыцарь, авантюрист-дворянин во французской культуре; джентльмен в англосаксонской культуре; ковбой и герой вестерна в культуре США; самурай в японской культуре и так далее. Не станем исключением и мы. Мы тоже найдём образ русского национального Героя сначала в мифологизированном прошлом. На естественные вопросы: в каком же веке? в какой среде? — можно дать ответ уже сейчас.

Как только в России усиливались демократические веяния, русское общественное сознание устойчиво обращалось, с одной стороны, к допетровским временам Московского государства, Киевской Руси и Новгородской республики, а с другой — к истории вольнолюбивого казачества. Можно не сомневаться, что ярчайшим и массово-потребительским направлением новой русской культуры станет национальная романтизация героев этих эпох. В частности, мифологизированная история новгородских ушкуйников и казачества и герой-ушкуйник, герой-казак станут столь же популярны и нарицательны, как были в США история освоения Дикого Запада и ковбой или герой вестерна. В истории новгородских ушкуйников и казачества воображению рисуется такое обилие авантюрных сюжетов, такой своеобразный опыт зачаточного демократического самоуправления, такое обилие предприимчивых характеров и такая органичная связь образа жизни с традициями Древней и Средневековой Руси, что в какой-то период наша национальная культура начнёт с широким размахом разрабатывать эту золотоносную жилу.

Почему столь интересны герои вестерна, герои пиратства, герои французской истории до Людовика ХIII, японский самурай или ниньзя? Эти герои действуют в условиях ещё не сложившейся бюрократической государственности, но при опоре на чёткие и недвусмысленные понятия о долге и чести, добре и зле, они живут напряжённой борьбой за свои цели, отдаются собственным интересам, побуждениям, чувствам, — что делает их чрезвычайно привлекательными массовому потребителю. У этих героев есть шанс выходить Победителями из любых передряг благодаря уму, хитрости, находчивости, предприимчивости, смелости, и тем прославить Отечество и народ.

Поиск способов разработки именно такого русского героя, а вернее, Сверхгероя, становится наиважнейшим делом в художественном творчестве, без него немыслимо зарождение соответствующей духу времени новой, русской национальной культуры и потребительская конкурентоспособность, выживание отечественной культуры вообще.

По схожему пути не так давно пошли китайцы Гонконга и уже добились серьёзных успехов, оказывая существенное влияние на развитие культуры всего Китая.

июль 1992г.

Россия и Незалежная

1.

Конечно, надо учитывать сложный и неоднородный состав партократической элиты, к тому же в каждой конкретной республике чрезвычайно зависящий от характера местной экономики и религиозно-исторической туземной культуры, — из чего и вытекают основные экономические и политические мотивы поведения дорвавшейся до независимости от союзного центра республиканской номенклатуры и туземной интеллигенции.

Самым показательным результатом референдума было то, что в крупнейшем промышленном регионе, на Урале, в поддержку Советского Союза проголосовало немногим больше четверти имевших право голоса! То есть там голосовали против СССР! Тогда как самые исторически отсталые, самые туземно дикие, самые не урбанизированные республики, среднеазиатские, голосовали почти поголовно “за СССР”. Яснее ясного было показано принципиальное расхождение кровных экономических, политических интересов, которые направляли выбор людей в городах и областях с крупной промышленностью, в основном, в России, от главных интересов в самых деревенских, самых кишлачных, самых аульских республиках и регионах советского государства. Экономические, культурные противоречия неизбежно стали перерастать в противоречия этнические, религиозно-моральные, расовые, — которые привели к расколу интересов среди туземной партократии, — что и взорвало, в конечном итоге, Советский Союз.

Величайший парадокс как раз в том и состоял, что именно крупная промышленность России развалила Советский Союз, а отнюдь не события в Прибалтике, в Восточной Европе, на Кавказе и прочее. Все эти события сами стали следствием того, что коммунистический режим оказался не в состоянии далее выражать экономические и политические требования связанных с крупной промышленностью России социальных слоёв к политике государства. В теории построенный на защите, в первую очередь, политических интересов именно крупной промышленности, режим на деле не смог отстаивать её самодовлеющую потребность в растущей концентрации финансовых и материальных ресурсов. Режим не давал возможности крупной промышленности России проникать на мировые рынки, в которых она была всё более заинтересована для продолжения дальнейшего развития, не смог идеологически и политически отразить её растущую потребность в росте культуры производства, которая оказывалась больше немыслимой без роста русского национально-общественного, национально-культурного самосознания.

Россия своим примером доказала, что “ренегат Каутский” был-таки прав: индустриализация страны неизбежно вынуждает на некоем этапе выбрасывать идеологию классовой борьбы в её революционно коммунистическом качестве, — выбрасывать на свалку истории, а лозунг “Пролетарии всех стран соединяйтесь!” выметать из политических реальностей дальнейшего становления промышленной державы. На их место приходит идеология национального эгоизма, корпоративной солидарности классов промышленных предпринимателей и рабочих и политика промышленного империализма, экспансии национального товаропроизводителя на внешние рынки, за которой следует и языковая экспансия и экспансия культурная, цивилизаторская.

2.

Да, из всех республик бывшего СССР, Белоруссия и Украина имели для России особую политическую значимость. Не только потому, что русские не могут не помнить, что основа их государственнического самосознания заложена в древнерусском Киевском государстве, не только потому, что русским тревожно в одиночку противостоять диким и полуварварским ордам на просторах бывшей Сверхдержавы, — но, главным образом, вследствие особой интегрированности крупной промышленности Украины и Белоруссии в крупную промышленность России. И у ослабленной хаосом последнего десятилетия России, а тем более у Белоруссии и Украины, просто нет ни резервов, ни исторического времени сломать эту взаимозависимость. Тем более, что это бессмысленно, поскольку противоречит вектору прогресса, а потому ударит по уровню жизни в этих республиках, в конечном счёте, дестабилизирует политическую обстановку в Белоруссии и на Украине, а затем и в России.

3.

Чтобы прогнозировать, что будет происходить на Украине, откуда веют главные ветры самостийности среди трёх славянских, промышленных по характеру экономики в них республик, надо понимать чрезвычайно важное обстоятельство. Та навязанная западно-украинской народной крестьянской стихией украинизация, что имеет место сейчас на Украине, разрушительна для города и для крупной промышленности даже и вне зависимости от разрыва собственно экономических связей с Россией. Украинская культура, если уйти ото лжи и лицемерия, есть в своей сути культура архаичная и чисто деревенская. Она не приспособлена обеспечивать не только функционирование современной промышленности, крупного города, военной организации современных родов войск, но даже государственной экономики в широком смысле. Уже в будущем году начнут нарастать тенденции разложения украинизацией дисциплины в крупной промышленности и в крупных городов. Почему?

О чём нельзя сказать на языке, того невозможно и помыслить. То есть от уровня развития народного языка зависит мыслительная способность, менталитет и человека и народа в целом. В чём же принципиальное различие русского и украинского языков, исходя из такого соображения?

К чему это приводило?

Потребность государственной власти Московии в быстром и неуклонном совершенствовании служб управления подталкивала постоянное совершенствование языка, которым велось делопроизводство, вырывала язык из собственно народной среды в среду столичного города. Приспосабливая язык под жизненные потребности наилучшего управления страной, государственная машина потом возвращала изменяющийся язык в народную среду. Народная среда, консервативная по своему мировосприятию и привычкам, принимала изменённый язык не сразу, но постепенно, сословиями, в зависимости от жизненных потребностей каждого сословия в сильной государственной власти. Наиболее скоро эти изменения воспринимала и на них выстраивала свою культуру, свою ментальность высшая знать, руководившая делопроизводством, за нею остальное чиновничество. Затем язык в его новых формах и выражениях разносился в земскую среду служилого дворянства и местного чиновничества. Слабо затрагивая собственно огромную народную стихию Московской Руси, обновляемый властью язык постепенно, с большим сопротивлением внедрял изменения в язык, которым говорили в мелкой купеческой и в крестьянской среде.

Кто сейчас сможет утверждать, что в едином государственно-политическом организме Украины м Россией украинский язык не отомрёт естественным образом, без всякого давления, подобно тому, что имело место в германских землях после объединения их Бисмарком в единую Германию? Проблема украинизации в том и заключается, что она навязывает Украине, приобретшей государственное сознание в современную эпоху, — навязывает явно архаичный, явно крестьянский, явно не соответствующий задачам городского и промышленного развития культурно-психологический менталитет. Менталитет этот страшно консервативный и в некоторых проявлениях просто дикий, не имеющий укоренившихся понятий о дипломатии, о договорном долге, о чести и дисциплине в выполнении взятых на себя обязательств. По некоторым особенностям современному восприятию русского менталитета украинский язык представляется языком быдла, и надо говорить об этом честно и серьёзно, с искренним пониманием возникающих в связи с этим политических проблем.

Кажется, интеллектуальная элита Украины, в общем-то, сознаёт это, сознаёт необходимость коренной реформы языка, сравнимой с той, которую совершал в России Пётр Великий. Однако следует учитывать чрезвычайно важное обстоятельство. Украинская демократия, если она реализуется, это собственно народно-крестьянская демократия, в которой история казаческого самоуправления, самоуправства и стихийности страстей имеет колоссальное культурно-психологическое воздействие. У таковой народной демократии нет авторитетов, нет сдержек самоконтроля, какие в русской политической традиции сильны из-за доминирующего влияния в ней аристократической и дворянской культуры с её опорой на здравый смысл, выдержку, государственное сознание, часто влияющее на личную ответственность. Поэтому здравомыслящим интеллектуалам Украины вряд ли удастся убедить народ в необходимости коренной реформы языка. Да и времени на её укоренение нужно очень много. В России, к примеру, реформы Петра Первого переплавлялись, порождали современный русский язык почти сотню лет.

Да и исторически на Украине поздно проводить языковую реформу. Ныне даже великий французский язык, язык с глубокими традициями городской цивилизованности, выказывает признаки упадка и деградации под напором динамизма и яркой современности американской культуры с её мировым, глобальным видением мира и проблем человечества. То есть, даже великие государственные языки стран в пятьдесят-сто миллионов человек не имеют исторического будущего, так как они не способны обеспечивать интересы современной транснациональной крупной промышленности, обслуживать финансовые потоки современных транснациональных рынков, выражать современного мировосприятия.

4.

Тогда как во всех промышленно развитых государствах проводилась мифологизация истории дворянского, то есть второго государственного сословия. Мифологически идеализировались и джентльмены в англосаксонской культуре, жантильомы во французской, самураи в японской и так далее. В наш чрезвычайно прагматичный век подобное означает только одно: что такая мифологизация необходима экономическому, в первую голову, промышленному развитию. И это действительно так. Столь чёткие представления дворянского сословия, как представления о чести, недвусмысленные понятия о верности слову и обязательствам, воля и самодисциплина, — такие понятия играют первостепенную значимость в среде бизнеса, среди деловых людей, без них просто немыслимо функционирование современных и чрезвычайно сложных структур экономики и крупной промышленности.

Уже в ближайший год украинизация придёт в противоречие с внутренними интересами промышленных регионов Украины, породит там политическое напряжение, растущую политическую конфронтацию с самой неразвитой — Западной Украиной, а в конечном итоге приведёт к внутриполитическому противостоянию гражданского сознания Восточной и Западной частей Украины. Результатом будет только одно: Восточная промышленная Украина после нескольких лет деморализации, в конце концов, установит политический контроль над страной и обязательно проведёт русификацию, если и не de jure, то уж de facto обязательно! Ещё раньше такое произойдёт в Белоруссии, которая сильнее зависит в экономическом выживании от производства в крупной промышленности, не имеет таких сельскохозяйственных и сырьевых, энергетических ресурсов, какие имеет Украина.

Русификация, интеграция в Российскую, а вернее в русскую государственность и Белоруссии и Украины неизбежна. Она диктуется сутью рыночных реформ, тем, что Восточная и Южная Украина, Белоруссия уже успели в советский период создать крупную промышленность, успели сформировать кровную зависимость экономического мышления и образа жизни от её эффективности, а городские жители приобрели необратимые навыки цивилизованности. СНГ никогда не заработает, как твердят и верят некоторые демократы. Но в конечном итоге возникнет и заработает новое государственное образование на основе России, Белоруссии, Украины, и только на основе цели политического становления из русского, белорусского и украинского народов, впрочем, как и некоторых других народов, — становления качественно новой - русской нации, как нации с промышленным мировосприятием, корпоративной и эгоцентричной.

ноябрь1992г., июнь1993г.

Es lebe Petrograd!

I.

Таких культурно и интеллектуально убогих людей, как либеральные “демократы” во власти, надо было бы искать и искать, если бы не нынешняя историческая возможность всплыть им “калифами на час” на поверхность политических событий. Это вновь доказала истеричная кампания по возвращению городу на Неве названия Санкт-Петербург.

Грех не воспользоваться данным обстоятельством в качестве наглядного примера изумительной политической бездарности “демократов”, этих новоявленных “борцов за интересы народа”.

Итак. В сентябре 1914 года, с началом Первой Мировой войны, столица Российской империи была переименована. Государственной власти понадобилась мобилизация всех моральных сил страны на борьбу с претензиями Прусской империи на гегемонию в Европе, и нельзя было больше терпеть немецкую по имени столицу. Но дело было не только в этом.

Потребность в смене названия главного административно-политического города страны вызревала давно. Причина, по которой Пётр Великий назвал город на Неве Санкт-Петербургом, для его времени была объяснима, вызвана неимоверным напряжением всех сил царя в деле модернизации, Преобразования государственного бытия на совершенно новый, протестантско-германский лад. По политическим целям этот шаг царя Петра был сродни его же собственноручной стрижке бород у недовольных Преобразованиями бояр. Вызывающе нерусское имя новой столицы должно было воинственно показать неизменность заложенного им в развитие страны политического курса на рациональную, заимствующую у протестантизма реформацию мировосприятия чиновничества и дворянства. Оно призвано было отражать суть новой государственности, в которой средневековое московско-великорусское, православно-соборное, то есть всенародное земледельческое общественное сознание, будто солдатским каблуком,  подавлялось самодержавно-бюрократической имперской машиной, создаваемой с помощью лютеранской немецкой Европы.

С течением времени Преобразования становились необратимыми. Европейское образование и воспитание аристократии и дворянства во втором-третьем поколении вырабатывало у них немосковские, вполне европейские традиции духовной и моральной культуры феодального правящего класса. Среди лучших представителей правящего класса начинало зарождаться городское общественное сознание на русской почве, однако в качестве сознания именно русского, которое искало духовное, культурное единение с податными сословиями русского народа через стремление рационализировать народную культуру. Но рост общественного сознания в любой стране невозможен без одновременного роста интереса к истории государствообразующего народа, как мифологизируемой, так и идеализируемой. В России особенно решительно этот поворот к увлечению древней русской историей совершался в конце ХVIII — начале ХIХ столетий. А наиболее яркими представителями этого процесса явились историограф Карамзин, который создал первую завершённую и целостную мифологию общерусской истории, и поэт и писатель Пушкин, который через художественную мифологизацию русской истории, увиденной сквозь призму европейской образованности, завершил модернизацию русского народного языка, остро необходимую становлению общественного сознания в условиях города. Они-то одними из первых и почувствовали чужеродность имени столицы в среде собственно русской языковой стихии.

Слово Санкт-Петербург звучанием и по смыслу не ложилось в стихи и поэмы А.Пушкина. В “Медном всаднике”, как ни в каком другом произведении сюжетно наполненным столицей, он называет её градом Петра, Петрополем, избегая упоминать официальное название. Да и было отчего. Изысканно развитому слуху поэта ясно слышалась неестественность грубой стыковки русского и немецкого языков, дисгармония властного навязывания одного языка другому ключевых понятий. Слово бург есть онемеченный вариант латинского слова бургус, что означало замок, крепость, и буквальный перевод слова Санкт-Петербург имеет довольно странный смысл — Замок Святого Петра. Если в начале истории северной столицы, когда она только ещё появлялась вооружённой до зубов Петропавловской крепостью среди лесов, болот и топей, когда она была пограничным форпостом пытающейся вырваться из наследий варварства малоизвестной страны и этой крепостью только ещё прорубалось “окно в Европу”, её можно было представить неким бургом. Но через столетие красивую и многочисленную жителями столицу мощнейшей европейской державы называть ничтоже сумняшеся Замком Святого Петра возможным оказывалось лишь при полном отсутствии живого ума и воображения. Даже слово город в отношении неё застревало в горле, не добиралось до языка. Великий град — да и только!

II.

Чем в большей степени общественное сознание наиболее образованной, дворянской и аристократической прослойки населения страны становилось русским, тем меньше её устраивало имя столицы, в известной мере олицетворяющее бюрократическое подавление народного общественного сознания, каким то развивалось в допетровской истории московского государства. Карамзин первым бросил смелый и безапелляционный упрёк Преобразованиям Петра Великого именно за удушение соборного общественного сознания, видя в таком удушении причину, которая развратила чиновничество и самодержавное крепостничество вопиющим отсутствием контроля снизу, превратила крепостное крестьянство в бесправных рабов, убивая в них дух сопричастности к судьбе государства и русского Отечества.

После реформ 1861 года эти настроения укрепились и усилились. В России постепенно становился на ноги городской капитализм. Ему было всё очевиднее тесно в смирительной рубашке надзора со стороны феодальной бюрократии, которая как раз и освящалась имперскими традициями государственной власти, заложенными Пётром Великим. А имя столицы оказывалось одной из важнейших составляющих этих традиций, при её упоминании возникал вполне определённый образ именно самодержавно-бюрократической империи, не желающей считаться с русским народным самосознанием.

Капитализм требовал свобод товарно-денежному обмену. А такие свободы оказывались возможными единственно через вытеснение всеохватного чиновно-бюрократического надзора за общественным сознанием, превращением общественного сознания в самодовлеющую силу, управляющую людьми посредством общественных политических законов. Иначе говоря, капитализм стремительно поднимал политическое значение общественного сознания для сохранения устойчивости, стабильности государства в условиях расширения необходимых ему всяческих свобод. Для успешного хозяйствования, для быстрого налаживания товарного производства и насыщения внутреннего рынка товарной продукцией, для уменьшения безработицы за счёт роста рабочих мест требовались всяческие экономические и политические свободы, требовалась власть принимаемых представительным собранием законов, разрабатываемых и претворяемых в жизнь на основаниях конституции, а не произвола бюрократии и самодержавных правителей. Но широкие политические свободы без развитого общественного сознания государствообразующего этноса несут в себе угрозы взорвать страну. Только этнократическое общественное сознание способно удержать столкновения разных социальных слоёв при отстаивании ими своих интересов, предотвратить разрушительные гражданские конфликты, не позволить политическому противоборству перерасти в гражданские войны. То есть оказывалось, что капиталистическое развитие неосуществимо без становления самодовлеющего общественного сознания.

Бурное становление русского общественного сознания с вовлечением в этот процесс новых, разночинских слоёв, совершалось в России в последней трети прошлого века и в начале века двадцатого. Следствием явился быстрый подъём новой, интеллигентской разночинской культуры России. Самобытность русской интеллигентской культуры явила себя изумительной. Но что было главным в ней в политическом смысле, эта культура как бы отринула послепетровскую историю страны и с ярчайшей художественной выразительностью оживила допетровский дух русского народа. Одновременно нарастала публичная критика Преобразований Петра Великого, а так же его личности виднейшими историками и мыслителями. На такой волне немыслимо было не затрагивать проблемы немецкого имени великорусской столицы, как проблемы дестабилизирующей неспокойную внутриполитическую обстановку. Иначе говоря, во весь рост вставала проблема нового восприятия русским общественным сознанием самого себя в мировом историческом процессе. Лучшие представители русской интеллигенции и буржуазии начинали искать истоки исторического самосознания русского народа, вольно или невольно, но сопоставлять русскую историю с историей великих народов прошлого.

Аналогии с православной Византией напрашивались сами собой. Капиталистическая Россия, в особенно после завершения строительства Транссиба, становилась посредницей в торговых сделках и связях между Европой и Азией, создавала огромнейший рынок на двух континентах. И столица империи оказывалась на пересечении торговых интересов главных мировых держав и множества государств Евразии. Лицо её при этом быстро менялось, размеренный бюрократизм повсюду постепенно уступал давлению духа предпринимательства и яростной политической борьбы различных движений и партий. Столица России как бы естественным образом превращалась в прямую наследницу Константинополя, наследницу Цареграда, - в Петроград.

Переименование столицы не было спонтанным следствием порыва предвоенных настроений. Оно зрело целое столетие вследствие зарождения русско-европейского общественного сознания, становление которого началось в среде аристократии и дворянства, а потом распространилось на разночинцев, и с развитием российского капитализма вызрело к превращению в русское общественное сознание крестьянства и европейски образованной народной интеллигенции. Начало войны с Германией лишь подтолкнуло принятие окончательного решения, стало удобным поводом, так как избавляло страну от бессмысленной полемики. Переименование поддержали царь, двор, государственный совет, основные политические силы, их партии в Государственной Думе, оно сразу же и широко вошло в обиход. Редко какое решение власти в то время вызывало столь спокойное одобрение всеми слоями населения страны, отразив справедливость и разумность такого шага.

И вот теперь, с бурной радостью навязывая городу на Неве название Санкт-Петербург, даже не предложив в качестве альтернативы другое - Петроград!, либеральные “демократы” показывают, что они из себя представляют. Они малокультурны, малообразованны, чужды европейскому капиталистическому хозяйствованию. Они являются типичным порождением паразитического люмпенства, и не в состоянии даже в воображении вырваться за пределы его узких потребительских интересов, враждебных буржуазному общественному самосознанию. Никакого процветающего капитализма они не смогут построить, потому что никогда не смогут понять роль и значение общественного сознания для современного капитализма, для свобод товарно-денежного обмена. Единственные безусловные способности, которые они проявят в конечном итоге, будут способности к асоциальному индивидуализму; следствием чего станут тяга к воровству, казнокрадству, взяточничеству, связям с бандитами, склонность к ростовщичеству и всяческому мародёрству.

Но дело не в них. Они рано или поздно будут с позором выметены с политической сцены. Дело в другом.

Слово Санкт-Петербург, в котором будто слышится феодально-бюрократическое урчание: “Die erste Kolonne marschiert rechts, die zweite Kolonne marschiert links”, — создаёт собственную атмосферу экономических и политических интересов, чуждых капитализму. Оно выражает и закрепляет феодальный, по сути, характер мышления доморощенных “демократов”, вроде монументально бездарного, беспринципного Собчака и иже с ним, и под именем Санкт-Петербург город на Неве не станет капиталистически процветающим. Больше того, даже и экономические, хозяйственные реформы в нём не пойдут по пути развития рыночных производительных сил, требующих общественных, социально ответственных отношений.

Соответствующие новым условиям исторического бытия России социальные общественные отношения возникнут только с подъёмом русского буржуазно-национального общественного самосознания. А такое общественное сознание потребует вернуть великому городу то имя, которое он приобрёл в 1914 году.

Да здравствует Петроград!

11 окт. 1992г.

Content

ГОРОДНИКОВ Сергей ВВЕДЕНИЕ В ОБЪЕКТИВНЫЙ НАЦИОНАЛИЗМ (ЧАСТЬ I)

К Сибири на Вы

На пути к Апокалипсису?

Россия и Новая эпоха

Время собирать камни

От Народного депутата к политическому дегенерату

Для чего нужен ЦСиМИ?

Вопросы к обсуждению на несостоявшейся встрече с генерал-полковником Волкогоновым Д.А.

Два принципа политической борьбы

Урал или Каменный Пояс?

Нового мышления не избежать!

О Культурной революции

Россия и Незалежная

Es lebe Petrograd!