Айзек Азимов

Ранний Азимов

(Сборник рассказов)

Коварная Каллисто

The Callistan Menace (1940)

Перевод: Т. Гинзбург

— Проклятый Юпитер! — зло пробурчал Эмброуэ Уайтфилд, и я, соглашаясь, кивнул.

— Я пятнадцать лет на трассах вокруг Юпитера, — ответил я, — и слышал эти два слова, наверно, миллион раз. Должно быть, во всей солнечной системе не существует лучшего способа отвести душу.

Мы только что сменились с вахты в приборном отсеке космического разведывательного судна «Церера» и устало поплелись к себе.

— Проклятый Юпитер, проклятый Юпитер! — хмуро твердил Уайтфилд. — Он слишком огромен. Торчит здесь, у нас за спиной, и тянет, и тянет, и тянет! Всю дорогу надо идти на атомном двигателе, постоянно, ежечасно сверять курс. Ни тебе передышки, ни инерционного полета, ни минуты расслабленности! Только одна чертова работа!

Тыльной стороной кисти он отер выступивший на лбу пот. Он был молодым парнем, не старше тридцати лет, и в глазах его можно было прочитать волнение, даже некоторый страх.

И дело здесь было, несмотря на все проклятия, не в Юпитере. Меньше всего нас беспокоил Юпитер. Дело было в Каллисто! Именно эта маленькая светло-голубая на наших экранах луна, спутник гиганта Юпитера, вызывала испарину на лбу Уайтфилда и уже четыре ночи мешала мне спокойно спать. Каллисто! Пункт нашего назначения!

Даже старый Мак Стиден, седоусый ветеран, в молодости ходивший с самим великим Пиви Уилсоном, с отсутствующим видом нес вахту. Четверо суток прочь, и впереди еще десять, и в душу когтями впивается паника…

Все мы восемь человек — экипаж «Цереры» — были достаточно храбрыми при обычном ходе вещей. Мы не отступали перед опасностями полудюжины чужих миров. Но нужно нечто большее, чем просто храбрость, для встречи с неизвестным, с Каллисто, с этой «загадочной ловушкой» солнечной системы.

По сути дела, о Каллисто был известен только один зловещий, точный факт. За двадцать пять лет семь кораблей, каждый совершеннее предыдущего, долетели туда и пропали. Воскресные приложения газет населяли спутник всевозможными существами, от супердинозэвров до невидимых созданий из четвертого измерения, но тайны это не проясняло.

Наша экспедиция была восьмой. У нас был самый лучший корабль, впервые изготовленный не из стали, а из вдвое более прочного сплава бериллия и вольфрама. У нас были сверхмощное оружие и наисовременнейшие атомные двигатели.

Но… но все же мы были только восьмыми, и каждый это понимал.

Уайтфилд молча повалился на койку, подперев подбородок руками. Костяшки пальцев у него были белыми. Мне показалось, он на грани кризиса. В таких случаях требуется тонкий дипломатический подход.

— Как ты, собственно, оказался в этой экспедиции, Уайти? — спросил я. Ты, пожалуй, еще зеленоват для такого дела.

— Ну знаешь, как бывает. Тоска вдруг напала… Я после колледжа занимался зоологией — межпланетные полеты необычайно расширили это поле деятельности. На Ганимеде у меня было хорошее, прочное положение. Но надоело мне там, скука зеленая. Во флот я записался, поддавшись порыву, а затем, поддавшись второму, завербовался в эту экспедицию. — Он с сожалением вздохнул. — Теперь я немного раскаиваюсь…

— Нельзя тек, парень. Поверь мне, я человек опытный. Если ты запаникуешь, тебе конец. Да и осталось-то каких-нибудь два месяца работы, а потом мы снова вернемся на Ганимед.

— Я не боюсь, если ты это имеешь в виду, — обиделся он. — Я… я… Он долго молча хмурился. — В общем, я просто измучился, пытаясь представить, что нас там ждет. От этих воображаемых картин у меня совсем сдали нервы.

— Конечно, конечно, — заверил я. — Я ни в чем тебя не виню. Наверно, мы все через это прошли. Только постарайся взять себя в руки. Помню, однажды в полете с Марса на Титан у нас…

Я не хуже любого другого умею сочинять небылицы, а эта басня мне особенно нравилась, но Уайтфилд взглядом заставил меня умолкнуть.

Да, мы устали, нервы у нас сдавали; и в тот же день, когда мы с Уайтфилдом работали в кладовой, поднимая ящики со съестными припасами на кухню, Уайти вдруг, запинаясь, сказал:

— Я мог бы поклясться, что в том дальнем углу не одни ящики, что там есть еще что-то.

— Вот что сделали с тобой твои нервы. В углу, конечно, духи, или каллистяне, решили первыми напасть на нас.

— Говорю тебе, я видел! Там есть что-то живое.

Он придвинулся ближе. Нервы его так накалились, что на миг он заразил даже меня; мне вдруг тоже стало жутко в этом полумраке.

— Ты спятил, — громко сказал я, успокаивая себя звуком собственного голоса. — Пойдем пошуруем там.

Мы стали расшвыривать легкие алюминиевые контейнеры. Краешком глаза я видел, как Уайтфилд пытается сдвинуть ближайший к стене ящик.

— Этот не пустой. — Бормоча себе под нос, он приподнял крышку и на полсекунды застыл, Потом отступил и, наткнувшись на что-то, сел, по-прежнему не сводя глаз с ящика.

Не понимая, что его так поразило, я тоже взглянул туда — и обомлел, не сдержав крика.

Из ящика высунулась рыжая голова, а за ней грязное мальчишеское лицо.

— Привет, — сказал мальчик лет тринадцати, вылезая наружу. Мы все еще оторопело молчали, и он продолжал: — Я рад, что вы меня нашли. У меня уже все мышцы свело от этой позы.

Уайтфилд громко, судорожно сглотнул:

— Боже милостивый! Мальчишка! «Заяц»! А мы летим на Каллисто!

— И не можем повернуть назад, — сдавленно проговорил я. Разворачиваться между Юпитером и спутником — самоубийство.

— Послушай, — с неожиданной воинственностью напустился Уайтфилд на мальчика, — ты, голова, два уха, кто ты вообще такой и что ты здесь делаешь?

Парнишка съежился — видать, немного испугался.

— Я Стэнли Филдс. Из Нью-Чикаго, с Ганимеда. Я… я убежал в космос, как в книжках. — И, блестя глазами, спросил: — Как, по-вашему, мистер, будет у нас стычка с пиратами?

Без сомнения, голова его была заморочена «космической бульварщиной». Я тоже в его возрасте зачитывался ею.

— А что скажут твои родители? — нахмурился Уайтфилд.

— У меня только дядя. Не думаю, чтобы его это особенно беспокоило. — Он уже справился со своим страхом и улыбался нам.

— Ну что с ним делать? — Уайтфилд растерянно обернулся ко мне.

Я пожал плечами.

— Отвести к капитану. Пусть капитан и ломает голову.

— А как он это воспримет?

— Нам-то что! Мы тут ни при чем. Да и ничего ведь с таким делом не попишешь.

Вдвоем мы поволокли парнишку к капитану.

Капитан Бэртлетт знает свое дело, и самообладание у него удивительное. Крайне редко дает он волю чувствам. Но уж в этих случаях он напоминает разбушевавшийся на Меркурии вулкан, а если это явление вам незнакомо, значит, вы вообще еще не жили на свете.

Сейчас чаша терпения капитана переполнилась. Рейсы к спутникам всегда утомительны. Предстоящая высадка на Каллисто являлась для капитана более серьезным испытанием, чем для любого из нас. А тут еще этот «космический заяц»?.

Снести такое было немыслимо! С полчаса капитан очередями выстреливал отборнейшие проклятия. Он начал с солнца, а затем перебрал весь список планет, спутников, астероидов, комет, не пропустив даже метеоров. Только дойдя до неподвижных звезд, он наконец выдохся.

Но капитан Бэртлетт не дурак. Кончив браниться, он понял, что, если положения нельзя исправить, к нему надо приспособиться.

— Возьмите его кто-нибудь и умойте, — устало проворчал он. — И уберите на время с моих глаз. — Затем, уже смягчаясь, притянул меня к себе. — Не пугай его рассказами о том, что нас ожидает. Эх, не повезло ему, бедняжке.

После нашего ухода этот добрый старый плут срочно связался с Ганимедом, чтобы успокоить дядю мальчишки.

Конечно, мы в это время не подозревали, что малыш окажется для нас поистине божьим даром. Он отвлек наши мысли от Каллисто. Он дал им другое направление. Благодаря ему напряжение последних дней, почти достигшее уже предела, улеглось.

Было что-то освежающее в природной живости этого мальчишки, в его очаровательной непосредственности. Он бродил по кораблю, приставая ко всем с глупейшими вопросами. Он ежеминутно ждал боя с пиратами. А главное — он упорно видел в каждом из нас героя «космических комиксов».

Это последнее льстило, понятно, нашему самолюбию, и мы соперничали друг с другом по части всяких басен. А старый Мак Стиден, являвшийся в глазах Стэнли полубогом, превзошел самого себя и побил все рекорды в области вранья.

Особенно мне запомнился словесный поединок, случившийся на исходе седьмого дня. Мы достигли как раз середины пути и готовились начать торможение. За исключением Хэрригана и Тули, несших вахту у двигателей, все мы собрались в приборном отсеке. Уайтфилд, вполглаза посматривая на пульт, как обычно, завел речь о зоологии:

— Есть такой род слизняка, который водится только в Европе и называется «каролус европис», но больше известен как «магнитный червь». Длина его около шести дюймов, цвет аспидно-серый, и ничего более противного, чем это создание, нельзя себе и представить. Мы, однако, занимались его изучением целых шесть месяцев, и я никогда не видел, чтобы старик Морников приходил из-за чего-нибудь в такое возбуждение, как из-за этого червя. Видите ли, он убивает своеобразным магнитным полем. Вы помещаете в одном углу комнаты его, а в другом, скажем, гусеницу. И уже через пять минут она сворачивается клубком и погибает. И вот что любопытно. Лягушка для этого червя слишком велика, но, если вы обернете ее железной проволокой, магнитный червь убьет и ее. Вот почему мы узнали о наличии у него магнитного поля: в присутствии железа сила его больше, чем вчетверо, возрастает.

Рассказ произвел впечатление.

Джо Брок пробасил:

— Если то, что ты говоришь, правда, я чертовски рад, что эти штуки такие маленькие.

Мак Стиден потянулся и с подчеркнутым безразличием подергал свои седые усы.

— По-твоему, этот червь необыкновенный. Но он не идет ни в какое сравнение с тем, что я однажды видел… — Он в раздумье покачал головой, и мы поняли, что нас ожидает тягучая и жуткая история. Кто-то глухо заворчал, но Стэнли так и расцвел, почувствовав, что ветеран готов разговориться.

Заметив его сияющие глаза, Стиден обратился непосредственно к нему:

— Я был тогда с Пиви Уилсоном… Ты ведь слышал о Пиви Уилсоне?

— О да! — Глаза Стэнли засветились благоговейным восторгом перед памятью героя. — Я читал книги о нем. Он был величайшим астронавтом!

— Да, можешь поклясться всем радием Титана, малыш! Ростом он был не выше тебя и весил не больше ста фунтов, но он стоил впятеро против своего веса. Мы с ним были неразлучны. Без меня он никогда не отправлялся в полет. На самые опасные задания он всегда брал с собой меня. И я от него не отходил. — Он сокрушенно вздохнул. — Только сломанная нога помешала мне быть с ним в его последнем полете… — Спохватившись, он замолчал.

На нас повеяло холодным дыханием смерти. Лицо Уайтфилда посерело, капитан странно скривил рот, а у меня душа сразу ушла в пятки.

Никто не проронил ни слова, но каждый из нас думал об одном: последний полет Уилсона был к Каллисто. Он был вторым — и не вернулся. Мы были восьмыми.

Стэнли удивленно переводил взгляд с одного на другого, но все мы старательно избегали его глаз.

Капитан Бэртлетт первый взял себя в руки.

— Слушайте, Стиден, у вас ведь сохранился старый скафандр Пиви Уилсона? — Голос его звучал спокойно и ровно, но я чувствовал, что дается ему это нелегко.

Стиден поднял на него просветлевший взгляд. Его мокрые усы — он всегда жевал их, когда нервничал, — обвисли.

— Ясно, капитан. Он сам отдал его мне. Это было в двадцать третьем, когда только еще начали вводить стальные скафандры. Старый, из синтетического каучука, не был больше нужен ему, и он оставил его мне. С тех пор это мой талисман.

— Так я подумал, что этот скафандр можно бы подогнать для мальчика. Никакой другой ему ведь не подойдет, а без скафандра как же…

Выцветшие глаза ветерана холодно сверкнули.

— Нет, сэр. Никто не прикоснется к этому скафандру, капитан. Я получил его от самого Пиви, из его собственных рук! Это… это для меня святыня.

Мы все сразу приняли сторону капитана, но Стиден нипочем не сдавался, лишь твердя и твердя одно:

— Этот старый скафандр останется на своем месте. — И всякий раз для большей убедительности взмахивал кулаком.

Мы готовы уже были отступить, когда Стэнли, до того скромно молчавший, поднял руку.

— Пожалуйста, мистер Стиден. — Голос его подозрительно дрогнул. Пожалуйста, разрешите мне взять его. Я буду бережно с ним обращаться. Уверен, будь Пив и Уилсон жив, он бы мне разрешил. — Его голубые глаза увлажнились, нижняя губа задрожала. Мальчишка был настоящим артистом.

Стиден смутился и снова закусил ус.

— Ну… черт с вами, раз вы все против меня. Мальчик получит скафандр, но не ждите, что я стану возиться с починкой! Можете сами не спать, а я умываю руки.

Так капитан Бэртлетт одним выстрелом убил двух зайцев; в критический момент отвлек нас от мыслей о Каллисто и нашел мам занятие на оставшуюся часть пути: на ремонт этой древней реликвии потребовалась почти целая неделя.

Мы взялись за дело с полной ответственностью. И эта кропотливая работа захватила нас целиком. Мы заделывали каждую трещину и каждый излом на старом венерианском скафандре. Мы стягивали прорехи алюминиевой проволокой. Мы подновили крошечный обогреватель и вмонтировали новый вольфрамовый кислородный баллон.

Даже капитан не счел для себя зазорным принять в ремонте участие, и Стиден уже на другой день, несмотря на свой зарок, присоединился к нам.

Мы кончили работу накануне прибытия на Каллисто, и Стэнли, сияя от гордости, примерил скафандр, а Стиден с улыбкой наблюдал за ним и крутил ус.

Бледно-голубой шар все увеличивался на наших экранах и закрыл собой уже почти все небо. Последний день был тревожным. Мы механически несли службу, старательно избегая смотреть на холодный, неприветливый спутник.

На снижение корабль шел по длинной, все сжимавшейся спирали. Этим маневром капитан надеялся получить первое представление о природе Каллисто, но раздобытая информация была почти целиком негативной. Большой процент двуокиси углерода в атмосфере способствовал обильной и разнообразной растительности. Но всего три процента кислорода исключали, казалось, возможность развития живых организмов, если не считать самых примитивных форм жизни, вроде каких-нибудь вялых, малоподвижных существ.

Пять раз мы облетели Каллисто, пока не заметили большое озеро, напоминавшее формой лошадиную голову. О таком озере сообщалось в последнем донесении второй экспедиции — экспедиции Пиви Уилсона, и потому именно здесь решено было посадить корабль.

Еще в полумиле над поверхностью мы увидели металлическое поблескивание яйцевидного «Фобоса» и, совершив наконец мягкую посадку, оказались в каких-нибудь пятистах ярдах от него.

— Странно, — пробормотал капитан, когда все мы собрались в приборном отсеке. — Он вообще кажется целехоньким.

Верно! «Фобос» выглядел целым и невредимым. В желтом свете Юпитера ярко блестел старомодный стальной корпус.

Капитан, оторвавшись от своих раздумий, спросил сидевшего у радио Чарни:

— Ганимед ответил?

— Да, сэр. Они желают нам удачи! — Это было сказано обычным тоном, но у меня по спине пополз холодок.

На лице капитана не дрогнул ни один мускул.

— С «Фобосом» не пытались связаться?

— Он не отвечает, сэр.

— Троим из нас придется пойти поискать ответ на самом «Фобосе».

— Будем тянуть спички, — хладнокровно предложил Брок.

Капитан серьезно кивнул и, зажав в кулаке восемь спичек, в том числе три сломанные, молча протянул к нам руку.

Чарни первый шагнул вперед и вытащил спичку. Она оказалась сломанной, и он спокойно направился к стеллажу со скафандрами. За ним тянули жребий Тули, Хэрриган и Уайтфилд. Потом я, и я вытянул вторую сломанную спичку. Усмехнувшись, я двинулся следом за Чарни, а еще через тридцать секунд к нам присоединился старый Стиден.

Проверив свои карманные лучеметы, мы вышли. Мы не знали, что нас ожидает, и не были уверены, что наши первые шаги по Каллисто не окажутся последними, но без малейших колебаний отправились в путь. Космические комиксы представляют храбрость ничего не стоящим пустяком, но в действительной жизни она много дороже. И потому я не без гордости вспоминаю, каким твердым шагом двинулась наша тройка прочь от «Цереры».

Мы подошли к «Фобосу», и огромный корабль накрыл нас своей тенью. Он лежал на темно-зеленой жесткой траве, безмолвный, как сама гибель. Один из семи прилетевших сюда и здесь погибших кораблей. А наш был восьмым.

Чарни нарушил гнетущее молчание:

— Что это за белые пятна на корпусе? — Металлическим пальцем он провел по стальной обшивке, с удивлением разглядывая вязкую белую кашицу. Затем с невольной дрожью отдернул палец и яростно стал вытирать его травой. — Что это, как по-твоему?

Весь корабль, насколько он был виден нам, был покрыт тонким слоем этой белой противной массы. Она была похожа на пену или на…

Я сказал:

— Это похоже на слизь. Как если бы гигантский слизняк вылез из озера и обслюнявил корабль.

Я, конечно, сказал это не всерьез, но мои товарищи быстро обернулись к озеру. На его зеркально гладкой поверхности неподвижно лежал Юпитер. Чарни сжал свой лучемет.

— Эй! — резко отдался в моем шлемофоне голос Стидена. — Кончайте болтать. Нам надо проникнуть в корабль. Должно же где-нибудь здесь быть отверстие! Ты, Чарни, пойдешь направо, а ты, Дженкинс, налево. Я попытаюсь забраться наверх.

Он внимательно осмотрел обтекаемый корпус корабля, отступил немного и прыгнул. Конечно, на Каллисто он весил не больше двадцати фунтов вместе со всем снаряжением, так что подпрыгнуть ему удалось на тридцать-сорок футов вверх. Мягко шлепнувшись о корабль, он тут же заскользил вниз, но удержался.

Мы с Чарни расстались.

— Все в порядке? — слабо прозвучал в наушниках голос капитана.

— Все о'кэй, — хрипло откликнулся я, — пока… — И с этими словами я обогнул лишенный признаков жизни «Фобос» и оказался по другую его сторону, потеряв из виду «Цереру».

Дальнейший обход я совершал в полной тишине. «Оболочка» корабля выглядела неповрежденной. Никаких отверстий, кроме темных, словно ослепших иллюминаторов, из которых даже самые нижние были высоко над моей головой, я не обнаружил. Раз или два наверху мелькнул Стиден, но, может быть, мне это просто показалось.

Наконец я достиг носа корабля, ярко освещенного Юпитером. Иллюминаторы здесь были расположены ниже, и я смог заглянуть внутрь, где из-за причудливой игры теней и света, казалось, бродили призраки.

Но настоящее потрясение я пережил у последнего окна. На полу в желтом прямоугольнике света лежал скелет астронавта. Одежда висела на нем как на вешалке, рубашка сморщилась, словно он, падая, придавил ее своей тяжестью. Это жуткое впечатление усиливала фуражка, которая сползла на череп на один бок и теперь казалась надетой набекрень.

От резанувшего уши крика сердце мое упало. Это Стиден не сдержал громкого проклятия. В ту же минуту я увидел его неуклюжую из-за стального скафандра фигуру, торопливо соскользнувшую с корабля.

Мы с Чарни одновременно понеслись к нему огромными, летящими скачками, но он, помахав нам рукой, мчался уже к озеру. Мы увидели, как, добежав до самой кромки берега, он склонился там над чем-то полузарытым в грунт. В два прыжка мы были рядом со Стиденом. «Что-то» оказалось человеком в скафандре. Человек лежал ничком и был покрыт той же тошнотворной слизью, что и «Фобос».

— Я заметил его с корабля, — сказал Стиден, переворачивая лежавшего.

— Боже мой! — в голосе Чарни послышалось что-то похожее на рыдание. Они все умерли здесь!

Я рассказал об одетом скелете, замеченном мною в иллюминаторе.

— Ну и загадка, черт подери! — прорычал Стиден. — И ответ на нее, несомненно, содержится в самом «Фобосе». — Воцарилась короткая тишина. Вот что я вам скажу. Один из нас должен отправиться к капитану, чтобы тот спустил дезинтегратор. На Каллисто орудовать им будет довольно легко, и мы сможем, используя его на малых оборотах, проделать в корабле нужных размеров дыру, не разрушая всего корпуса. Пойдешь ты, Дженкинс, а мы с Чарни посмотрим, нет ли здесь и других бедняг.

Я без возражений отправился к «Церере». Позади осталось уже три четверти пути, когда громкий крик, металлическим звоном отдавшийся в моих ушах, заставил меня в тревоге оглянуться и окаменеть.

Озеро забурлило, вспенилось, и оттуда стали появляться гигантские грязно-серые пиявки. Они одна за другой выбирались на берег, извиваясь и стряхивая с себя ил и воду. Длиной они были примерно фута четыре и шириной около фута. Их способ передвижения — чрезвычайно медленное ползание, — без сомнения, был следствием атмосферных условий Каллисто: недостаток кислорода требовал экономить силы. Кроме красноватого волокнистого нароста в головной части туловища, они были абсолютно лишены волосяного покрова.

Они все ползли и ползли. Казалось, им не будет конца. Весь берег покрылся уже сплошной серой отвратительной плотью.

Чарни и Стиден бежали по направлению к «Церере», но, не одолев еще и половины расстояния, начали спотыкаться, как будто наткнулись на какое-то препятствие, и затем почти одновременно упали на колени.

Я услышал слабый голос Чарни:

— На помощь! Голова раскалывается! Я не могу шевельнуться! Я… — Затем оба стихли.

Я автоматически повернул назад, но резкая боль в висках вынудила меня остановиться, и я растерянно застыл.

В этот момент с «Цереры» отчаянно заорал Уайтфилд:

— Назад, Дженкинс! На корабль! Сейчас же назад! Назад!

Я покорно повернул к «Церере», так как боль становилась нестерпимой, Спотыкаясь и шатаясь как пьяный, я едва доплелся до корабля и не помню уже, как очутился в шлюзовом отсеке. На какое-то время я, должно быть, лишился чувств.

Следующее мое воспоминание относится к моменту, когда я открыл глаза а приборном отсеке. Кто-то стащил с меня скафандр. Еще плохо соображая, я, однако, заметил, что вокруг меня царит всеобщая тревога и замешательство. Голова моя была как в тумане, и наклонившийся ко мне капитан Бэртлетт двоился у меня в глазах.

— Знаешь, что такое эти чертовы отродья? — Он указал наружу, туда, где были огромные пиявки.

Я молча покачал головой.

— Это родственники того самого магнитного червя, о котором как-то рассказывал Уайтфилд. Помнишь магнитного червя?

— Помню. Он убивает магнитным полем, сила которого возрастает в присутствии железа.

— Да, черт его возьми! — не выдержал Уайтфилд. — Клянусь, что так! Если бы не то, что по счастливой случайности наш корабль сделан из бериллия и вольфрама, а не из стали, как «Фобос» и остальные, мы все были бы уже сейчас без сознания, а спустя немного времени мертвы.

— Так вот оно, коварство Каллисто! — Охваченный внезапным ужасом, я закричал: — А Чарни и Стиден, что с ними?

— Они там, — мрачно буркнул капитан. — Без чувств… может быть, мертвы. Эти мерзкие гады ползут к ним, и мы ничего не в силах сделать. Без скафандров мы не можем покинуть корабль, а в стальных скафандрах мы все станем жертвами. Наше оружие не позволяет так прицельно вести огонь, чтобы уничтожить только этих ползучих, не задев Чарни и Стидена. У меня мелькнула было мысль подвести «Цереру» поближе, чтобы напасть на червей, но космический корабль не приспособлен для маневров на поверхности такой вот планеты. Мы…

— Короче, — глухо перебил я, — мы будем сидеть здесь и наблюдать, как они умирают.

Капитан кивнул, и я с горечью отвернулся. Кто-то легонько потянул меня за рукав, и я, посмотрев в ту сторону, увидел широко раскрытые голубые глаза Стэнли. Я совсем забыл о нем, и сейчас мне было не до-него.

— В чем дело? — рявкнул я.

— Мистер Дженкинс. — Глаза его покраснели; наверняка он предпочел бы иметь дело с пиратами, а не с магнитными червями. — Мистер Дженкинс, может быть, я могу помочь мистеру Чарни и мистеру Стидену?..

Вздохнув, я отвел глаза.

— Но, мистер Дженкинс, я правда могу. Я слышал, что сказал мистер Уайтфилд, и ведь мой скафандр не из стали, а из искусственного каучука.

— Малыш прав, — медленно проговорил Уайтфилд, когда Стэнли громко повторил свое предложение. — Совершенно очевидно, что ослабленное поле для нас безвредно. А у него-то скафандр не металлический.

— Его скафандр — старая развалина! — возразил капитан. — Я никогда всерьез не помышлял, что мальчик сможет им пользоваться.

По тому, как он вдруг умолк, видно было, что он колеблется.

— Мы не можем бросить Нила и Мака, не попытавшись спасти их, капитан, твердо сказал Брок.

И капитан внезапно решился, после чего сразу принялся приводить этот план в исполнение. Он сам достал из стеллажа ветхую реликвию и помог Стэнли облачиться в нее. Покончив с этим, он сказал:

— Начни со Стидена. Он старше, сопротивляемость к полю у него ниже… Ну, удачи тебе, малыш. Только смотри, если увидишь, что тебе это не по силам, немедленно возвращайся. Немедленно, ты меня слышишь?

Стэнли на первом же шагу растянулся, но жизнь на Ганимеде научила его приспосабливаться к условиям пониженной гравитации, и он быстро освоил способ передвижения на Каллисто. Мы вздохнули с облегчением, увидев, как решительно устремился он к двум беспомощно распростертым фигурам. Магнитное поле, совершенно очевидно, на него не действовало.

Взвалив на плечи одного из пострадавших, он тронулся в обратный путь ненамного медленнее, чем шел туда. Он благополучно опустил во входной люк свою ношу, помахал нам через стекло и снова удалился.

Через несколько минут Стиден, с которого мы сорвали скафандр, лежал на кушетке в приборном отсеке. Капитан приложил ухо к его груди и вдруг счастливо рассмеялся:

— Живой! Живой наш старикан!

Столпившись возле Стидена, мы наперебой тянулись к его руке, желая лично убедиться, что пульс есть. Наконец лицо ветерана дрогнуло, а когда послышался его невнятный шепот: «Так я сказал Пиви, я сказал…» — наши последние сомнения исчезли.

От Стидена нас оторвал пронзительный крик Уайтфилда:

— С мальчиком что-то неладно!

Стэнли со своей второй ношей был уже на полпути к кораблю, но теперь он спотыкался, и с каждым шагом сильнее.

— Это невозможно, — хрипло прошептал Уайтфилд. — Это невозможно. Поле не должно влиять на него!

— Боже! — Капитан в отчаянии схватился за голову. — В проклятой рухляди нет радио. Он не может сказать, что с ним… Я иду к нему! Поле или не поле, я иду к нему!

Он рванулся бежать, но Тули схватил его за рукав.

— Стоп, капитан! Он, пожалуй, сам справится.

Стэнли опять бежал, но как-то странно, будто не видя, куда бежит. Два или три раза он падал, но ему удавалось подняться. Последний раз он упал почти у самой «Цереры». Видно было, как силится он добраться до входного люка. Мы орали, и молились, и обливались холодным потом, но сделать ничего не могли.

А потом он скрылся; попал наконец в люк.

В мгновение ока мы втащили обоих внутрь. Чарни был жив. С первого взгляда убедившись в этом, мы бесцеремонно повернулись к нему спиной. Сейчас для нас существовал только Стэнли. Воспаленный язык и струйка крови, сбегавшая от носа к подбородку, лучше всяких слов объясняли случившееся.

— У него разгерметизировался скафандр, — сказал Хэрриган.

— Отойдите-ка все! — приказал капитан. — Мальчику нужен воздух.

Мы молча ждали. Наконец слабый стон возвестил нам, что мальчик начинает приходить в чувство. Как по команде мы все заулыбались.

— Какой храбрый мальчик! — сказал капитан. — Последние сто ярдов он протянул только на силе духа, больше ни на чем. — И снова повторил: Какой храбрый мальчик! Он получит Медаль Астронавта, даже если мне придется отдать ему мою собственную.

Каллисто, голубой, все уменьшавшийся на нашем телевизоре шар, был самым обыкновенным, ничуть не загадочным миром. Стэнли Филдс, почетный капитан «Цереры», приставил большой палец к кончику носа и одновременно показал экрану язык. Не слишком элегантная пантомима, зато символ торжества Человека над враждебными силами Солнечной системы.

Вокруг Солнца

Ring Around the Sun (1940)

Перевод: Т. Гинзбург

Весело, хоть и не очень мелодично, напевая себе под нос, Джимми Тэрнер вошел в приемную.

— Здесь Старая Кислятина? — спросил он, подмигивая хорошенькой секретарше и вгоняя ее этим в краску.

— Здесь, и ждет вас, — кивнула она в сторону двери, на которой жирными черными буквами значилось: «Фрэнк Маккатчен, генеральный директор Межпланетного почтового ведомства».

Джимми вошел.

— Хэлло, командир! Что на этот раз?

— О, это вы! — Маккатчен оторвался от лежавших на столе бумаг и пожевал окурок своей сигары. — Садитесь.

Из-под кустистых бровей он уставился на вошедшего. Старую Кислятину, как называли Маккатчена все сотрудники Межпланетного почтового ведомства, никто не мог припомнить смеющимся, хотя, если верить слухам, в детстве, наблюдая падение своего отца с яблони, он улыбнулся. Всякий, кто поглядел бы на его лицо сейчас, объявил бы этот слух преувеличенным.

— Слушайте, Тэрнер! — рявкнул Маккатчен. — Межпланетное почтовое ведомство открывает новую линию, и решено, что проложите ее вы. — Не обращая внимания на гримасу Джимми, он продолжал: — Отныне почту на Венеру будут доставлять круглый год.

— Что? Я всегда считал: когда Венера находится по другую сторону Солнца, возить туда почту — сплошное разорение.

— Точно, — согласился Маккатчен, — если лететь обычным путем. Но если бы можно было достаточно близко подойти к Солнцу, мы стали бы летать по прямой. В том-то вся суть! Создан новый корабль, способный приблизиться к Солнцу на двадцать миллионов миль и неопределенно долгое время оставаться на этой дистанции.

— Постойте! — нервно перебил Джимми. — Я не совсем понимаю, Кисл… мистер Маккатчен. Что это за корабль?

— Почем я знаю? Я сам не специалист, но, насколько мне известно, он создает вокруг себя некое поле, не пропускающее солнечных лучей. Вы поняли? Они отклоняются. Жара до вас не доходит. Вы можете пробыть там хоть целый век, и вам будет прохладнее, чем в Нью-Йорке.

— Вот как? — Джимми был настроен скептически. — Испытания проведены или именно эту маленькую деталь оставили для меня?

— Испытания, конечно, были, но не в естественных условиях.

— Раз так, я отказываюсь. Я достаточно потрудился для ведомства, но всему есть предел. Я еще не сошел с ума.

Маккатчен чопорно выпрямился.

— Напомнить вам присягу, которую вы дали, поступая на службу, Тэрнер? «Помешать нашим космическим полетам…»

— «…способна только смерть», — закончил Джимми — Все это я знаю не хуже вас, и еще я заметил, что очень легко цитировать присягу, сидя в удобном кресле. Если вы такой идеалист, летите сами. Что до меня, то это исключено. И можете, если угодно, меня уволить. Уж такую работу я всегда найду. — Он пренебрежительно щелкнул пальцами.

Маккатчен понизил голос до вкрадчивого шепота:

— Ну-ну, Тэрнер! Не надо так горячиться. Вы меня не дослушали. Помощником у вас будет Рой Снид.

— Ха! Снид! Этого плута вам и за миллион лет не уговорить. Так что не рассказывайте мне сказок.

— Собственно говоря, он уже дал согласие. Я думал, вы составите ему компанию, но вижу, он был прав. Он с самого начала был уверен, что вы спасуете. А я с ним спорил. — Он жестом отпустил Джимми и тут же занялся докладной, которую читал перед его приходом.

Джимми пошел к двери, нерешительно постоял возле нее и вернулся назад.

— Минутку, мистер Маккатчен! Что, Рой действительно летит?

Маккатчен рассеянно кивнул, целиком поглощенный чтением документа. Джимми взорвался:

— Вот негодяй! Значит, этот длинноногий воображала считает, что я струшу?! Ну, я ему покажу! Я принимаю ваше предложение и ставлю десять долларов против венерианского пятака, что Рой в последнюю минуту сдрейфит!

— Хорошо! — Маккатчен встал и пожал ему руку. — Я знал, что вы согласитесь. С деталями вас ознакомит майор Вэйд. Я думаю, вы отправитесь недель через шесть, а так как я завтра лечу на Венеру, мы, вероятно, там встретимся.

Джимми, все еще кипя, вышел, а Маккатчен нажал кнопку звонка:

— Вызовите по видеофону Роя Снида, мисс Вильсон.

После короткой паузы вспыхнул красный сигнал, раздался

щелчок, и на экране возник темноволосый, франтоватый Снид.

— Хэлло, Снид! — прорычал Маккатчен. — Вы проиграли пари. Тэрнер согласен. Я думал, он лопнет со смеху, когда сказал ему, что вы говорили — он не полетит. С вас двадцать долларов.

— Подождите, мистер Маккатчен! — Лицо Снида потемнело от гнева. — Вы что, сказали этому безмозглому кретину, будто я отказался? Конечно сказали, знаю я вас! Я-то полечу, но ставлю еще двадцатку, что он передумает. А я полечу, не сомневайтесь!

Маккатчен, не дожидаясь, пока он кончит возмущаться, выключил видеофон. Затем откинулся на спинку кресла, выплюнул изжеванный окурок и закурил новую сигару. Лицо его по-прежнему осталось кислым, но в голосе явственно слышалось удовлетворение, когда он произнес:

— Ха! Я знал, что на это они клюнут.

С двумя усталыми, вспотевшими космонавтами на борту «Гелиос» летел по орбите Меркурия. Многонедельное космическое путешествие вдвоем вынуждало Джимми Тэрнера и Роя Снида соблюдать видимость приятельских отношений, и все же они почти не разговаривали. Прибавьте к этой скрытой враждебности изнуряющую жару и мучительную неуверенность в благополучном исходе предприятия, и вы поймете, что положение обоих было незавидным.

Джимми уныло посмотрел на пульт с множеством разных индикаторов и, откинув упавший на глаза мокрый клок волос, буркнул:

— Что там вытворяет термометр, Рой?

— Сто двадцать пять по Фаренгейту, и ртуть все ползет вверх, — тем же тоном ответил Рой.

Джимми цветисто выругался, после чего сказал:

— Система охлаждения на пределе, корпус корабля отражает девяносто пять процентов солнечной радиации, и при всем том такая жарища. — Он помолчал. — Гравиметр показывает, что мы находимся в тридцати пяти миллионах миль от Солнца. Значит, нам осталось еще целых пятнадцать миллионов миль до зоны, где включится дефлекгорное поле. Температура поднимется, возможно, до ста пятидесяти. Нечего сказать, приятная перспектива’ Проверь-ка испарители. Если воздух не будет абсолютно сухим, нам долго не выдержать.

— Орбита Меркурия, только подумать! — Голос Снида стал хриплым. — Никто никогда не был так близко к Солнцу. А мы продолжаем приближаться к нему.

— Многие были и так близко, и еще ближе, — напомнил Джимми, — но они потеряли управление и сели на Солнце. Фридлендер, Дебюк, Антон… — Он умолк, наступило тягостное молчание.

Рой нервно поерзал.

— Насколько оно вообще эффективно, это поле? Знаешь, Джимми, такие воспоминания не слишком ободряют.

— Ну, испытания проведены в самых жестких условиях, максимально приближенных к реальным. Я наблюдал их. На корабль обрушили радиацию, примерно равную солнечной в радиусе двадцати миллионов миль. Эффект был потрясающий. Залитый ослепительно ярким светом корабль сделался невидимым. И с корабля испытатели не видели происходящего снаружи, совершенно не ощущая при этом жары. Одно любопытно: поле включается только при определенной интенсивности радиации.

— Хотелось бы, чтобы все это скорей кончилось, а как — уже все равно, — рассердился Рой. — Если Старая Кислятина думает постоянно гонять меня по этому маршруту, что ж — он лишится своего аса.

— Он лишится двух асов, — поправил Джимми.

Разговор оборвался. «Гелиос» продолжал свой полет.

Жара усиливалась: 130, 135,140. А через три дня, когда ртуть подобралась к отметке «148», Рой объявил, что они приближаются к критической зоне — туда, где солнечная радиация достаточно интенсивна, чтобы вызвать действие поля.

Напряжение достигло предела; сердца обоих бешено колотились.

— Эго произойдет сразу?

— Не знаю. Придется ждать.

Сквозь иллюминаторы видны были только звезды. Слепящие лучи Солнца не проникали внутрь корабля, специально сконструированного таким образом, что под действием мощной радиации иллюминаторы автоматически закрывались.

А потом звезды начали понемногу исчезать, сперва — тусклые, затем — яркие: Полярная, Регул, Арктур, Сириус. Космос стал одной сплошной чернотой.

— Действует! — выдохнул Джимми. И почти в тот же момент обращенные к Солнцу иллюминаторы открылись. Солнца не было!

— Ха! Я уже ощущаю прохладу. — Джимми Тэрнер ликовал. — Здорово!.. Знаешь, если бы создать дефлекторное поле против излучения любой силы, мы получили бы самое мощное оружие — возможность делаться невидимками. — Он закурил и сибаритом раскинулся в кресле.

— Но пока что мы летим вслепую, — напомнил Рой.

Джимми покровительственно усмехнулся.

— Можешь не беспокоиться, Красавчик. Это уж моя забота. Мы вышли на солнечную орбиту. Через две недели мы обогнем Солнце, я выпущу ракеты, и мы устремимся прямиком к Венере. — Он был чрезвычайно доволен собой. — Джимми Тэрнер — «голова»! Можешь на него положиться. Вместо обычных шести месяцев мы потратим всего два. За штурвалом ас Межпланетной почты.

Рой неприятно хохотнул.

— Послушать тебя, так подумаешь — это твоя заслуга. А вся твоя работа — вести корабль по курсу, который рассчитан мною. Голова здесь я, ты — только руки.

— Ну? Каждый молокосос в летном училище умеет рассчитывать курс. А чтобы водить корабли, надо быть мастером.

— Ну это ты так считаешь. А кому больше платят? Тому, кто ведет корабль, или тому, кто составляет расчеты?

На это Джимми возразить ничего не смог, и Рой с победным видом вышел из рубки. А «Гелиос» все летел.

Два дня прошли спокойно, а на третий Джимми, глянув на термометр, встревоженно почесал затылок. Вошедший в эту минуту Рой вопросительно поднял брови.

— Что-нибудь случилось? — Он наклонился к шкале. — Ровно сто градусов. Не вижу причин расстраиваться. По твоему виду я решил, что стало барахлить поле и температура снова поднимается. — Он нарочито зевнул.

— Безмозглый кривляка! — Джимми поднял ногу, как бы собираясь лягнуть его. — Я предпочел бы, чтобы температура поднималась. Слишком уж оно активно, это поле, на мой взгляд.

— Гм! Что ты имеешь в виду?

— Постараюсь объяснить, а ты слушай внимательно — может, поймешь. Этот корабль напоминает термос. Он с большим трудом нагревается и с таким же трудом остывает. — Джимми сделал паузу, давая собеседнику время осмыслить сказанное. — В обычном диапазоне температур он не должен терять больше двух градусов в сутки при отсутствии дополнительных внешних источников тепла. Допускаю, что в нынешних условиях потери могут составлять пять градусов в сутки. Усваиваешь?

Рой слушал его, разинув рот. Джимми продолжал:

— Меньше чем за три дня этот чертов корабль отдал пятьдесят градусов тепла.

— Быть не может!

— Факт. — Джимми невесело усмехнулся. — И я знаю, в чем дело. Все это проклятое поле. В борьбе с внешней радиацией оно спешит растратить все тепло нашего корабля.

Рой быстро произвел в уме расчет.

— Если это действительно так, через пять дней будет достигнута точка замерзания и последнюю неделю мы проведем в зимних условиях.

— Именно. Даже если с понижением температуры потери уменьшатся, градусов тридцать — сорок мороза нас ожидают.

Настроение у Роя упало.

— Мороз в двадцати миллионах миль от Солнца!

— Это еще не самое страшное, — добавил Джимми. — «Гелиос», как все корабли Марса и Венеры, не имеет отопительной системы. Они ведь рассчитаны на полет под палящим солнцем и в условиях минимальной теплоотдачи, а потому совершенствуются в охлаждении. У нас, к примеру, весьма эффективная рефрижераторная установка.

— Да, дело дрянь. И скафандры у нас соответствующие.

Хотя пока они страдали еще не от холода, а от жары, обоих прошиб озноб.

— Я не намерен этого терпеть, — взорвался Рой. — И никто нас не заставит. Я за то, чтобы сейчас же повернуть назад к Земле.

— Валяй! И ты берешься на таком расстоянии от Солнца рассчитать курс с гарантией, что оно нас не притянет?

— Черт! Я об этом не подумал.

Итак, делать было нечего. Радиосвязь прекратилась с момента, когда они покинули орбиту Меркурия. Никакие радиоволны не могли пробиться сквозь помехи, возникающие в такой близости от Солнца, да еще при его максимальной активности.

Оставалось ждать развития событий. Ближайшие несколько дней были целиком посвящены наблюдению за термометром, прерываемому только для того, чтобы обрушить на голову мистера Маккатчена очередную порцию бессильных проклятий. Это сделалось таким же ритуалом, как еда и сон, и так же не доставляло удовольствия.

А «Гелиос», безучастный к горестям своего экипажа, все летел.

Как Рой и предсказывал, к исходу седьмого дня их пребывания в дефлекторной зоне ртуть в термометре упала до отметки «холод». Ничего неожиданного в этом не было, и все же они почувствовали себя несчастными.

Джимми накачал из цистерны около ста галлонов воды и заполнил ею почти все сосуды на борту.

— Чтобы трубы не лопнули, — объяснил он, — А если они все же лопнут, у нас, по крайней мере, будет достаточно воды. Впереди ведь еще целая неделя.

А на следующий, восьмой, день вода действительно замерзла. Уныло глядели они на голубую корку льда. Джимми пощупал ее и мрачно констатировал:

— Крепкая.

Он натянул на себя еще одну простыню.

Отвлечься от мыслей о все усиливающемся холоде было трудно. Рой и Джимми реквизировали все имевшиеся на корабле простыни и одеяла, предварительно надев по три-четыре рубашки и столько же пар брюк.

Они старались по возможности не вылезать из постелей, а если уж приходилось, жались к топливной форсунке. Но и от этого сомнительного удовольствия вскоре пришлось отказаться: Джимми заметил, что горючее необходимо экономить, так как иначе не на чем будет растопить воду и отогреть замерзшую еду.

Оба были несдержанны и готовы из-за пустяков ссориться, но сейчас, попав в беду, они перестали бросаться друг на друга. А на десятый день, объединенные ненавистью к общему врагу, они неожиданно стали друзьями.

Температура дошла до нуля по Фаренгейту и обнаруживала явную тенденцию к дальнейшему понижению. Джимми жался в углу, с удивлением вспоминая, как ворчал некогда по поводу августовской жары в Нью-Йорке. Рой окоченевшими пальцами подсчитывал на бумаге, сколько еще осталось терпеть эту муку. С отвращением поглядев на итог — 6354 минуты, он сообщил эту цифру Джимми. Последний огрызнулся:

— Мне кажется, я и пятьдесят четыре минуты не выдержу, а об остальных и говорить нечего. — И раздраженно прибавил: — Хоть бы ты что-нибудь придумал.

— Не будь мы в такой близости от Солнца, можно было бы с помощью хвостовых ракет ускорить ход.

— Да, а если бы мы сели на Солнце, нам было бы совсем тепло. Много от твоих предложений толку!

— Ну, ты ведь называешь себя Тэрнер-голова. Вот ты и придумай. А то послушать тебя, так это я во всем виноват.

— Ты и виноват, осел в человеческом облике! Здравый смысл с самого начала удерживал меня от этого дурацкого путешествия. Я сразу отказался от предложения Маккатчена. И был прав. И что же? — с горечью сказал он. — Нашелся такой дурак, как ты, который согласился на то, на что ни один нормальный человек не согласился бы. И мне пришлось разделить эту глупость с тобой. — Голос его достиг самых высоких нот. — Надо было предоставить тебе одному лететь и мерзнуть, а я сидел бы себе у камелька и злорадствовал. Знай я, чем это кончится, я так бы и поступил.

Лицо Роя выразило обиду и изумление.

— Да? Вот, значит, как было дело! Одно тебе скажу: в искусстве искажать факты ты способен побить любого. Ведь эго именно ты был настолько глуп, что согласился лететь, а я — всего лишь жертва обстоятельства.

Джимми посмотрел на него с величайшим презрением.

— Холод отшиб у тебя последние остатки мозгов.

— Слушай, — накаляясь, ответил Рой. — Десятого октября Маккатчен по видеофону сообщил мне, что ты дал согласие и посмеялся надо мной как над трусом. Будешь отрицать?

— Естественно, буду. Десятого октября мне от Кислятины стало известно, что ты летишь и заключил пари… —Джимми вдруг растерянно умолк. — Слушай… Маккатчен действительно сказал тебе, что я согласился?

Потрясенный внезапной догадкой, Рой на миг перестал даже ощущать холод.

— Клянусь! Потому-то и я полетел.

— Но он сказал мне, что ты летишь, и это вынудило меня согласиться. — Джимми вдруг почувствовал себя последним дураком.

Оба надолго погрузились в молчание. Когда Рой снова заговорил, голос его дрожал от избытка переполнявших его чувств.

— Джимми, мы стали жертвами подлого, низкого обмана. — Он задыхался от ярости. — Это прямо-таки разбой среди бела дня…

Джимми, внешне более хладнокровный, был, однако, зал не меньше.

— Ты прав, Рой. Маккатчен подло обманул нас. Он дошел до предела человеческой низости. Но ему это так не сойдет. Когда мы переживем эти шесть тысяч триста с чем-то минут, мы сведем с мистером Маккатченом счеты.

— Что мы с ним сделаем? — Глаза Роя хищно блеснули.

— В данный момент я охотно разорвал бы его в клочья.

— Недостаточно мучительно. Может, лучше сварить его в кипящем масле?

— Неплохо, но отнимет слишком много времени. Давай лучше отдубасим его по старому доброму методу.

Рой потер руки.

— У нас еще будет время поразмыслить над этим. Вот мерзкий, подлый, грязный… — Дальше пошло непечатное.

В следующие четыре дня температура продолжала падать. На четырнадцатый, последний, день ртуть в термометре замерзла.

В этот последний, ужасный день они разожгли форсунку, истратив весь свой скудный запас горючего. Полузамерзшие, они жадно стремились впитать в себя каждую каплю тепла.

За несколько дней до того Джимми разыскал где-то пару теплых наушников, и теперь они ежечасно переходили из рук в руки. Погребенные под горкой одеял Рой и Джимми беспрестанно растирали свои руки и ноги. Разговор, почти исключительно сосредоточенный на особе Маккатчена, становился с каждой минутой все злее.

— Вечно цитирует этот трижды проклятый девиз Межпланетной почты: «Помешать нашим космическим полетам…» — Джимми задохнулся от бессильной ярости.

— Да, — подхватил Рой. — А сам вместо того, чтобы делать мужскую работу, протирает стулья в конторе, будь он неладен!

— Ладно, через два часа мы выйдем из дефлекгорной зоны. Затем еще три недели — и мы на Венере. — Джимми чихнул.

— Скорей бы! — простуженным голосом откликнулся Рой. — Ни за что больше не суну нос в космос, только последний раз — чтобы добраться домой, на Землю. А затем поселюсь где-нибудь в Центральной Америке и займусь разведением бананов. Там хоть тепло.

— Нас могут не выпустить с Венеры после расправы, которую мы учиним над Маккатченом.

— Ты прав. Но это не беда. На Венере еще теплее, чем в Центральной Америке, а мне ничего больше не нужно.

— Нам вообще ничто не грозит, — Джимми снова чихнул." По венерианским законам самое большое наказание за убийство — пожизненное заключение. Нормальная, теплая, сухая мера на весь остаток жизни. Что еще нужно человеку?

Секундная стрелка хронометра делала круг за кругом: время шло. Рой держал наготове руки, выжидая мгновения, когда можно будет наконец сбросить хвостовые ракеты и позволить «Гелиосу» вырваться из этой кошмарной дефлекторной зоны.

И вот она, команда, взволнованно выкрикнутая Тэрнером:

— Пошел! Пуск!

Грохотнули ракеты. «Гелиос» пронизала дрожь. Отброшенные назад, втиснутые в свои кресла Джимми и Рой почувствовали себя счастливыми. Теперь до встречи с Солнцем, с его живительным сиянием, с благословенной жарой оставались минуты.

Эго произошло даже быстрее, чем они ожидали: яркая вспышка света, а затем короткий треск, щелчок — и обращенные к Солнцу иллюминаторы закрылись.

— Гляди! — воскликнул Рой. — Звезды! Конец всем мучениям! Ну, старина, будем подниматься опять,— восторженно сообщил он термометру и поплотнее завернулся в одеяла, так как на корабле еще царил холод.

Фрэнк Маккатчен сидел у себя в венерианском отделении Межпланетного почтового ведомства вместе с седовласым Зебулоном Смитом, изобретателем дефлекторного поля. Говорил один Смит:

— Но право же, мистер Маккатчен, мне очень важно знать, как вело себя мое поле. Они ведь уже, конечно, информировали вас обо всем по радио.

Маккатчен в глубокой задумчивости раскурил одну из своих знаменитых сигар.

— То-то и оно, что нет, дорогой мой мистер Смит, — сказал он. — Как только они достаточно удалились от Солнца, чтобы радиосвязь с ними стала возможна, я начал запрашивать их о действии поля. Они попросту не отвечают. Единственное, что они сообщили, — выбрались из него живьем. А больше ничего!

Зебулон Смит разочарованно вздохнул.

— Не странно ли? Нет ли здесь некоторого, я бы сказал, нарушения субординации? Я полагал, им приказано подробно отразить в отчетах все, касающееся нового маршрута.

— Так и есть. Но эти двое — мои лучшие пилоты, асы из асов. И оба они с характерами. Ничего не поделаешь. К тому же я обманом вовлек их в эту затею, весьма, как вы знаете, рискованную. И теперь я склонен проявить снисходительность.

— Ну что ж, придется мне, видно, подождать.

— О, недолго, — заверил Маккатчен. — Они прилетают сегодня, и я обещаю передать вам всю информацию, как только они мне ее доставят. В сущности, то, что они благополучно провели две недели в двадцати миллионах миль от Солнца, само по себе доказывает успех вашего изобретения. Вы должны быть довольны.

Едва Смит ушел, как секретарша Маккатчена встревоженно доложила:

— С пилотами «Гелиоса» что-то неладно, мистер Макшчен. Майор Вэйд только что передал из Паллас-Сити, где они сели, что они отказались присутствовать на организованном в их честь торжестве и потребовали немедленно дать им ракету для полета сюда, ничего при этом майору не объяснив. А когда он попытался задержать их, они сделались весьма агрессивными.

Маккатчен лишь мельком взглянул на составленную секретаршей докладную.

— Гм! Они чертовски несдержанны. Ладно, как только явятся — пошлите их ко мне. Я вышибу из них дурь!

Часа через три двое непокорных пилотов сами напомнили ему о себе. Он услышал доносившиеся из приемной низкие сердитые голоса, затем возмущенные протесты секретарши — и туг же дверь распахнулась: в кабинет ворвались Джимми Тэрнер и Рой Снид. Последний решительно закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

— Не пускай никого, пока я не кончу, — сказал ему Джимми.

— Будь спокоен, сюда никто не войдет, — мрачно пообедал Рой. — Но не забудь оставить что-нибудь и для меня.

Маккатчен не подавал голоса, пока не увидел, как Тэрнер засучивает рукава. Тут он решил, что пора кончать комедию.

— Привет, ребята, — произнес он с совершенно не свойственной ему сердечностью. — Рад снова видеть вас. Садитесь.

Джимми проигнорировал предложение.

— Не хотите ли сказать еще что-нибудь, прежде чем я приступлю к делу? — Он резко скрипнул зубами.

— Ну, раз на то пошло, я хотел бы спросить, что это все значит. Может быть, дефлектор оказался слаб и вам пришлось в дороге попотеть?

Рой громко засопел, а Джимми окинул Маккатчена холодным взглядом и спросил:

— Прежде всего, что это вам вздумалось так подло морочить нас?

Брови Маккатчена удивленно поползли кверху.

— Вы имеете в виду мою маленькую ложь? Господи, какие пустяки! Обычный деловой прием. Я ежедневно делаю куда худшие вещи, и люди считают это нормой. Да и что вы на этом потеряли?

— Расскажи ему о нашем «увеселительном рейсе», Джимми, — потребовал Рой.

— Именно это я и собираюсь сделать. — И Джимми, придав своему лицу страдальческое выражение, повернулся к Маккатчену. — Сначала мы мучились из-за адской жары — она дошла до ста пятидесяти градусов, но тут мы не в претензии: мы знали, чего ждать на полпути между Меркурием и Солнцем. Непредвиденное ожидало нас в зоне действия этого вашего поля. Теплоотдача происходила не по градусу в сутки, как нам говорили в летном училище. — Он дал себе передышку, чтобы вставить несколько только что пришедших ему в голову бранных слов, после чего продолжал: — За три дня температура снизилась на пятьдесят градусов, за неделю дошла до точки замерзания, а следующую неделю — долгих семь дней — мы погибали от холода. В последний день ртуть в термометре замерзла!

У него от гнева сорвался голос. Рой в приступе жалости к самому себе чуть не всхлипнул. Маккатчен оставался невозмутим.

— Мороз все крепчал, — снова заговорил Джимми, — а у нас не было ни отопления, ни даже теплой одежды. Нам приходилось растапливать воду и пищу. Мы совершенно закоченели, мы не в силах были пошевельнуться. Это был, говорю я вам, сущий ад, только в перевернутом виде. — Он замолчал: ему не хватало слов.

Теперь начал высказываться Рой:

— В двадцати миллионах миль от Солнца я отморозил уши. Повторяю: отморозил! — Он угрожающе потряс кулаком под носом у Маккатчена. — А все из-за вас. Вы нас в это втравили! Замерзая, мы поклялись, что вы свое получите, и мы сдержим клятву! Давай, Джимми, начинай! Мы и так потеряли достаточно времени.

— Погодите, ребята, — заговорил наконец Маккатчен. — Я хочу понять. Значит, поле так здорово действует? Оно не только не пропускает радиации извне, но и поглощает имеющееся тепло?

Джимми только утвердительно что-то промычал.

— И из-за этого вы целую неделю мерзли?

Мычание повторилось.

И туг произошло нечто в высшей степени странное, прямо-таки невероятное: Маккатчен, Старая Кислятина, человек, «лишенный мускулов смеха», улыбнулся. Да, он показал в улыбке зубы! Больше того, он улыбался все шире и шире, а затем у него вырвался скрипучий смешок. Хотя вначале дело с непривычки шло туго, но понемногу смешки стали звучать все громче, пока не перешли наконец в полноценный смех, а тот — уже в рев. Маккатчен один раз в жизни вознаграждал себя за свою вечную кислую угрюмость.

Тряслись стены, дребезжали оконные стекла, а гомерический хохот все не утихал. Рой и Джимми стояли, разинув рты. Изумленный бухгалтер в отчаянном приступе храбрости сунулся в кабинет — да так и застыл. Другие сотрудники столпились за дверью и благоговейным шепотом обсуждали небывалое событие. Маккатчен смеялся!

Генеральный директор долго не мог успокоиться. Но наконец хохот его, завершившись финальным пароксизмом мелких смешков, умолк, и багровое от непривычного напряжения лицо обратилось к асам Межпланетной почты, чей гнев давно уже сменился изумлением.

— Ребята, — Маккатчен все еще ухмылялся, словно заводная игрушка, — это лучшая в моей жизни шутка. Вы получите по два оклада каждый. — После смеха у него началась икота.

Асов его щедрость не тронула. Джимми сердито спросил:

— Что вас так рассмешило? Лично я не вижу причин для смеха.

— Послушайте, ребята, перед моим вылетом на Венеру я дал каждому из вас несколько листков с отпечатанными инструкциями. Что вы с ними сделали?

Возникло короткое замешательство.

— Не знаю, — буркнул Рой. — Я свои куда-то сунул.

— А я в свои не заглянул, просто забыл о них. — Джимми почувствовал себя неловко.

— Видите! — торжествовал Маккатчен. — Вы пострадали из-за собственной глупости.

— Как это? — удивился Джимми. — Майор Вэйд сообщил нам все необходимое о корабле. К тому же от вас мы едва ли можем узнать что-нибудь новое в этой области.

— Вы уверены? Вэйд, совершенно очевидно, забыл одну мелочь, содержавшуюся в моих инструкциях. Интенсивность дефлекторного поля регулируется. Перед вашим стартом установили максимальную интенсивность, вот и все. — Его снова стал разбирать смех. — Возьми вы на себя труд прочитать эти листки, вы знали бы, что простой поворот рычажка, — он жестом изобразил это, — может ослабить действие поля до желаемого уровня и пропустить столько радиации, сколько вам нужно. — Смешки стали громче. — Целую неделю вы мерзли, потому что у вас не хватило ума повернуть рычаг. И после этого вы, пилоты-асы, являетесь ко мне с претензиями. Ну и смех! — Когда он справился с новым приступом хохота, асов в кабинете уже не было.

Внизу, на аллее, мальчик лет десяти с величайшим интересом и удивлением наблюдал, как двое взрослых людей, забыв, что они взрослые, наскакивают друг на друга, не соблюдая никаких правил, а просто колошматя и лягаясь.

Открытие Уолтера Силса

The Magnificent Possession (1940)

Перевод: Т. Гинзбург

Уолтер Силс не впервые размышлял о том, что жизнь сурова и безрадостна. Он окинул взглядом свою жалкую лабораторию и зло усмехнулся: торчать в этой грязной дыре, перебиваться случайными анализами руды, едва окупающими самое необходимое химическое оборудование, когда другие, может быть, и вполовину его не стоящие, работают в крупных индустриальных концернах и горя не знают.

Он посмотрел в окно на багровеющий в пламени заката Гудзон и мрачно подумал, что неизвестно еще, принесут ли ему эти последние опыты наконец славу и состояние, к которым он так стремился, или все снова лопнет, как мыльный пузырь.

Незапертая дверь скрипнула, открывая взору веселое лицо Юджина Р.Тэйлора. Силс приглашающе махнул рукой, и в лаборатории вслед за головой возник весь Тэйлор.

— Привет, старый пьянчуга! — Это прозвучало громко и беззаботно. — Как дела?

Силс неодобрительно покачал головой.

— Завидую твоему легкому взгляду на жизнь, Джин. Дела, да будет тебе известно, плохи. Мне нужны деньги, а денег нет.

— Ну, а у меня разве есть деньги? — рассмеялся Тэйлор.

— Но стоит ли из-за этого огорчаться? Тебе пятьдесят, и ничего, кроме плеши, огорчения тебе не принесли. Мне тридцать, и я хочу сохранить свои прекрасные каштановые волосы.

Силс растянул в улыбке рот.

— И все-таки деньги у меня будут, Джин. Потерпи, увидишь.

— Твои новые идеи оправдываются?

— Оправдываются? А ты ведь не все еще знаешь? Ладно, иди сюда, я покажу тебе, какого достиг прогресса.

Тэйлор подошел следом за Силсом к столику, на котором стояла подставка с пробирками и в одной из пробирок просвечивало металлическим блеском с полдюйма какого-то вещества.

— Сплав натрия с ртутью, или, как ее называют, амальгама натрия, пояснил Силс. Он взял пузырек с надписью "Раствор хлористого аммония" и налил немного в пробирку. Амальгама натрия моментально стала рассыпаться в рыхлую, губчатую массу. — Это, — продолжал Силс, — амальгама аммония. Радикал аммония (NH4) реагирует здесь, как металл, образуя соединение с ртутью. — Он подождал конца реакции и вылил скопившуюся в пробирке жидкость, сообщив Тэйлору: — Амальгама аммония — очень нестойкое соединение, поэтому действовать надо быстро. — Он схватил колбу со светло-желтым, приятно пахнувшим раствором и наполнил пробирку.

Под действием встряхивания амальгама аммония исчезла; по дну пробирки каталась теперь лишь капля жидкого металла.

Тэйлор уставился на нее, раскрыв рот.

— Что здесь произошло?

— Эта желтая жидкость — сложное производное гидразина, мною открытое и названное аммоналином. Формулу я еще не вывел, но это неважно. Суть в том, что аммоналин обладает свойством выделять аммоний из амальгамы. Теперь на дне пробирки осталась чистая ртуть; аммоний перешел в раствор.

Безучастность Тэйлора привела Силса в возбуждение.

— Неужели тебе непонятно? Я на полпути к получению аммония в чистом виде, что до сих пор считалось невозможным! Решение такой задачи означает славу, признание, Нобелевскую премию и, может быть, многое другое.

— Вот это да! — Взгляд Тэйлора стал почтительнее. — Не думал, что эта желтая штука так важна. — Он потянулся к пробирке, но Силс остановил его.

— Я еще отнюдь не кончил, Джин. Я должен получить его в виде свободного металла, а это пока не выходит. Каждый раз, когда я пытаюсь выпарить аммоналин, аммоний неизменно разлагается на аммиак и водород… Но я его получу, я его получу!

Две недели спустя Тэйлор был срочно вызван в лабораторию и примчался, предвкушая важные новости.

— Ты его получил?

— Получил, и это еще значительнее, чем в думал! Дело сулит миллионы! Глаза Силса лучились экстазом. — До сих пор я решал задачу не с того конца. Я подогревал раствор, и аммоний разлагался. Теперь я применил охлаждение. Получилось, как с обыкновенным рассолом, который при медленном замораживании дает пресный лед, а соль выкристаллизовывается. К счастью, температура замерзания аммоналина 18 градусов по Цельсию, так что сильного охлаждения не требуется.

Театральным жестом он указал на стоявшую в стеклянном контейнере мензурку с блеклыми иглообразными кристаллами, покрытыми тонкой тускло-желтой пленкой.

— А контейнер зачем? — спросил Тэйлор.

— Пришлось наполнить его аргоном, чтобы аммоний — вот это желтое вещество поверх кристаллов аммоналина — сохранился в свободном виде. Он так активен, что реагирует с чем угодно, кроме инертных газов.

Тэйлор восторженно похлопал своего самодовольно улыбавшегося друга по спине.

— Погоди, Джин, ты еще не видел главного.

Силс повлек друга в дальний конец комнаты и дрожащим пальцем указал на другой контейнер, в котором лежал брусок желтого металла, блестящий, сверкающий, искрящийся.

— Это, друг мой, окись аммония (NH4O2), полученная из свободного металлического аммония с помощью абсолютно сухого воздуха. Она совершенно инертна. Этот запаянный контейнер, в частности, содержит некоторое количество хлора, а реакции не происходит. Стоить окись будет не больше, чем алюминий, пожалуй, даже меньше, а по виду она богаче настоящего золота. Представляешь, какие здесь таятся возможности?

— Еще бы! — воскликнул Тэйлор. — Ты завоюешь всю страну. Ты сможешь создать аммониевые украшения, и аммониевую посуду, и миллион других вещей. А кто знает, сколько применений это найдет в промышленности? Ты разбогател, Уолт, ты разбогател!

— Мы разбогатели, — мягко поправил Силс, идя к телефону. — Надо сообщить в газеты. Я хочу сразу начать делать деньги.

Тэйлор нахмурился.

— Может, лучше держать это пока в тайне, Уолт.

— О, я не стану делиться с ними секретами производства. Я скажу лишь в общих чертах о самой идее. К тому же мы в безопасности: заявка на патент уже находится в Вашингтоне.

Силс ошибался! Ближайшие два дня оказались для обоих друзей весьма опасными.

Дж.Тсрогмортон Бэнкхед[1] был из числа так называемых "королей индустрии". Как глава "Экми хромиум" и "Силвер плэйтинг корпорэйшн", он, без сомнения, заслужил этот титул, но для своей покорной, многострадальной жены он всегда был просто желчным, всем недовольным супругом, особенно за завтраком, а сейчас он завтракал.

Сердито шурша газетой, он надкусил бутерброд и прошипел:

— Этот человек управляет страной! — Он с отвращением ткнул пальцем в жирный, крупный заголовок. — Я говорил раньше и скажу снова, что он спятил. Он не угомонится…

— Джозеф, прошу тебя, — взмолилась жена, — ты побагровел. Вспомни о своем давлении. Ты знаешь, доктор не велел тебе читать известия из Вашингтона, если они так тебя нервируют. Послушай, дорогой, что я скажу тебе о нашей кухарке. Она…

— Доктор дурак, и ты не лучше! — прорычал Дж.Тсрогмортон Бэнкхед. — Я буду читать все, что мне угодно, и багроветь, когда мне угодно. — Он поднес к губам чашку и, заранее морщась, отхлебнул кофе. Тут в глаза ему бросилась заметка внизу страницы: "Ученый открывает суррогат золота". Чашка повисла в воздухе, взгляд быстро забегал по строчкам: "…Новый металл, заявляет ученый, намного превзойдет хром, никель и серебро как материал для дешевых и прекрасных ювелирных изделий. "Клерк, получающий 20 долларов в неделю, — сказал профессор Силс, — будет есть с аммониевой тарелки, выглядящей дороже золотого блюда индийского набоба". Не существует…"

Но Дж.Тсрогмортон Бэнкхед не читал дальше. Перед его глазами заплясали руины "Экми хромиум" и "Силвер плэйтинг корпорэйшн", и от этого кошмарного видения чашка запрыгала в его руке, на брюки выплеснулся горячий кофе.

Жена в тревоге вскочила.

— Что случилось? Что случилось, Джозеф?

— Ничего! — гаркнул Бэнкхед. — Ничего. Ради бога, отвяжись!

Разъяренный, он выбежал из комнаты, предоставив жене самой отыскивать в газете, что могло так его взволновать.

В баре "У Боба" на Пятнадцатой улице обычно в любой час полно народу, но в утро, о котором идет речь, здесь было всего четверо-пятеро плохо одетых мужчин, теснившихся вокруг дородного и важного Питера Кв.Хорнсвогла[2], бывшего конгрессмена.

Питер Кв. Хорнсвогл, по обыкновению, ораторствовал. И тема, опять-таки по обыкновению, была связана с его деятельностью в конгрессе.

— Помню, аналогичный случай имел место в конгрессе, когда я выступил против этого аргумента со следующим возражением: "Достопочтенный джентльмен из Невады в своем заявлении упускает из виду один весьма важный аспект проблемы. Он не учитывает, что в интересах всех американцев срочно заняться машинками для снимания кожицы с яблок, так как, джентльмены, эти машинки определяют будущее плодоводства в целом, а плодоводство, в свою очередь, является основой всей экономики великого и славного народа Соединенных Штатов Америки". — Сделав паузу, он одним глотком отхлебнул полпинты пива и торжествующе улыбнулся. — Не побоюсь сказать, джентльмены, что палата представителей бурей оваций ответила на мою речь.

Один из слушателей восхищенно покачал головой.

— Надо же так здорово трепать языком! Вы настоящий сенатор!

— Да, — поддержал бармен. — Просто стыд, что на последних выборах вас провалили.

Экс-конгрессмен передернулся и с большой важностью начал:

— Мне известно из достоверных источников, что в этой избирательной кампании подкуп достиг беспрецедентн… — Он внезапно умолк, задержав взгляд на газетной заметке в руках одного из своих слушателей. Он вырвал у того газету и в полной тишине прочитал сообщение. Когда он снова обратился к аудитории, глаза его горели. — Я должен покинуть вас, друзья мои. Срочное дело призывает меня в муниципалитет. — Он перегнулся через стойку к бармену и понизил голос до шепота: — У вас не найдется 25 центов? Я обнаружил, что по забывчивости оставил свой бумажник у мэра. Деньги я вам, конечно, верну завтра же.

Сжимая отданный ему неохотно четвертак, Питер Кв. Хорнсвогл покинул бар.

В маленькой, темной комнатушке где-то в нижнем конце Первой авеню Майкл Мэгер, больше известный полиции под выразительной кличкой Майк-Стрелок, чистил свой надежный револьвер и бубнил лишенную мелодии песню. Дверь скрипнула, и Майк обернулся.

— Это ты, Слэппи?

— Да. — В комнату боком протиснулся сморщенный человечек.

— Я принес тебе вечернюю газету. Копы[3] все еще думают, что та кража — дело Брэгони.

— Да? Ну и хорошо. — Он снова склонился над своим револьвером. — Что еще новенького?

— Какая-то тетка, рехнувшись, покончила с собой. А больше ничего. — Он бросил Майку газету и вышел из комнаты.

Майк откинулся назад и лениво полистал газету. Один заголовок показался ему любопытным, и он прочел короткую заметку. Кончив читать, он отшвырнул газету, закурил и погрузился в раздумье. Потом встал, отворил дверь.

— Эй, Слэппи, поди сюда! Дело есть.

Уолтер Силс был пьян от счастья. Гордый, как индюк, он важно расхаживал по лаборатории, упиваясь только что обретенной славой. Юджин Тэйлор, и сам не менее счастливый, сидя наблюдал за ним.

— Как ты себя чувствуешь, став знаменитым?

— Как миллион долларов; именно за такую цену я продам секрет металлического аммония. Отныне я буду пожинать плоды.

— Предоставь практическую сторону мне, Уолт. Я сегодня же свяжусь со Стэйплзом из "Игл-стил". Он хорошо тебе заплатит.

В дверь позвонили, и Силс кинулся открывать.

— Уолтер Силс здесь живет? — Посетитель был крупным мужчиной с надменным лицом и злыми глазами.

— Я Силс. Вы ко мне?

— Да, меня зовут Дж.Тсрогмортон Бэнкхед. Я представляю "Экми хромиум" и "Силвер плэйтинг корпорэйшн". У меня к вам небольшое дельце.

— Прошу, прошу! Это Юджин Тэйлор, мой компаньон. Вы можете говорить при нем.

— Отлично. — Бэнкхед тяжело опустился на стул. — Думаю, вы догадываетесь о причине моего визита.

— Наверно, вы прочли в газете о металлическом аммонии.

— Вот именно. Я пришел поглядеть, существует ли это открытие в действительности, и, если да, купить его.

— Можете убедиться сами, сэр. — Силс подвел магната к контейнеру, наполненному аргоном и содержавшему несколько граммов аммония. — Это металл. А вот здесь, справа, у меня окись, которая, как ни странно, оказалась более металлической, чем сам металл. Ее-то газеты и назвали "суррогатом золота".

Тревога, охватившая Бэнкхеда при виде этой окиси, никак не отразилась на его лице.

— Дайте-ка ее сюда, — сказал он.

— Не могу, мистер Бэнкхед, — покачал головой Силс. — Это первые в мире образцы аммония и его окиси. Они пойдут в музей. Если угодно, я без труда сделаю для вас такие же.

— Вам придется это сделать, если вы рассчитываете на мои деньги. Вы даете мне доказательства, и я покупаю ваш патент за… ну, ладно, за тысячу долларов.

— За тысячу! — в один голос вскричали Силс и Тэйлор.

— Очень приличная цена, джентльмены.

— Миллион — вот приличная цена! — возмутился Тэйлор. — Это открытие золотая жила.

— Ну уж и миллион! Вы грезите, джентльмены. Дело в том, что моя компания уже несколько лет разрабатывает получение аммония, и сейчас мы на самом пороге открытия. К сожалению, вы на какую-нибудь неделю опередили нас, и я, чтобы избавить мою компанию от лишних хлопот, готов купить у вас патент. Но вы, конечно, понимаете, что в случае отказа мы продолжим работу и собственным способом получим металл.

— Если вы это сделаете, мы подадим в суд, — сказал Тэйлор.

— Деньги на долгую и дорогую судебную тяжбу у вас есть? — Бэнкхед подленько усмехнулся. — У меня, знаете ли, они есть. Но, чтобы доказать, что я не мелочен, я дам вам две тысячи.

— Вы слышали нашу цену, — холодно ответил Тэйлор.

— Моя цена окончательная, джентльмены. — Бэнкхед собрался уходить. Уверен, что, поразмыслив, вы примете мое предложение.

Открыв дверь, Бэнкхед обнаружил внушительную фигуру, жадно приникшую к замочной скважине, и соответственно проехался по ее адресу. Растерявшийся конгрессмен вскочил на ноги и, не придумав ничего лучшего, стал торопливо кланяться. Финансист с презрительным смешком удалился, а Питер Кв. Хорнсвогл вошел, захлопнул за собой дверь и предстал перед ошеломленными Силсом и Тэйлором.

— Этот человек, дорогие сэры, богатый злодей, экономический роялист. Такие предатели губят нашу страну. Вы совершенно правильно отклонили его предложение. — Он приложил руку к своей необъятной груди и благосклонно улыбнулся.

— Кто вы такой, черт возьми? — очнувшись от своего столбняка, раздраженно спросил Тэйлор.

— Я? — удивился Хорнсвогл. — Э-э… но я ведь Питер Квинтус Хорнсвогл. Вы должны меня знать. Я был в прошлом году членом палаты представителей.

— Понятия о вас не имею. Что вам нужно?

— Господи! Я прочел о вашем замечательном открытии и пришел предложить вам свои услуги.

— Какие услуги?

— Ну, вы наверняка люди неопытные. С вашим новым открытием у вас отбоя не будет от всяких проходимцев, как этот Бэнкхед, например. Вам совершенно необходим практический, знающий жизнь человек вроде меня. Я мог бы взять на себя все деловые вопросы, разные там детали, позаботиться о…

— Даром, конечно, а? — язвительно осведомился Тэйлор. Хорнсвогл судорожно глотнул.

— Ну, естественно, я думал, мне должна причитаться некоторая доля прибыли от вашего открытия.

Силс, до сих пор не проронивший ни слова, резко вскочил.

— Вон отсюда! Вы слышали? Вон, пока я не вызвал полицию!

— Ну-ну, профессор Силс, умоляю, не волнуйтесь. — Хорнсвогл попятился к двери, которую широко распахнул Тэйлор, и вышел, ругнувшись про себя, когда дверь захлопнулась перед его носом.

Силс в изнеможении опустился на стул.

— Что нам делать, Джин? Он дает всего две тысячи. Неделю назад я и мечтать не смел о такой сумме, но теперь…

— Чепуха! Он брал нас на пушку. Слушай, я немедленно свяжусь со Стэйплзом. Мы сторгуемся с ним, выручим, сколько удастся, а если потом возникнут осложнения с Бэнкхедом… ну, это уже забота Стэйплза. — Он потрепал друга по плечу. — Наши волнения практически кончились.

К сожалению, он ошибся. Их волнения только начинались.

Невзрачного вида субъект, вперив в этот дом глаза-бусинки и подняв воротник, стоял на другой стороне улицы. Внимательный полисмен опознал бы в субъекте Слэппи Игэна, но внимательного полисмена поблизости не оказалось.

— Чудо! — пробормотал Слэппи. — Дело верняк. Нижний этаж, окно легко отжать фомкой. Сигнализации нет, никаких таких глупостей. — Хмыкнув, он отправился восвояси.

Идеи имелись не у одного Слэппи. Питер Кв. Хорнсвогл тоже вынашивал в своей массивной черепной коробке странные планы — планы, требовавшие нелегальных средств.

Не бездействовал и Дж.Тсрогмортон Бэнкхед. Человек энергичный, как говорится, "предприимчивый" и вовсе не отягощенный совестью, которая мешала бы "предпринимать", он менее всего, конечно, был склонен платить миллион долларов за секрет аммония, а потому решил навестить определенного рода знакомого.

Это знакомство было весьма полезным, но при всем том довольно сомнительным, и Бэнкхед почел за лучшее обставить свой визит с максимальной осторожностью. Впрочем, беседа закончилась к полному удовольствию обеих сторон.

Рывком пробудившись от беспокойного сна, Уолтер Силс некоторое время напряженно прислушивался, а затем поднялся и толкнул Тэйлора. Ответом ему было невнятное мычание.

— Джин, проснись! Ну же, вставай!

— Э? Что там такое? Зачем ты меня…

— Молчи! Слушай… слышишь?

— Ничего я не слышу! Ну что ты пристал?

Силс жестом призвал его к молчанию. Снизу, из лаборатории отчетливо доносились какие-то шорохи.

Глаза Тэйлора расширились, сон окончательно слетел с него.

— Воры! — прошептал он.

Друзья потихоньку вылезли из постелей, надели халаты и в шлепанцах тихонько потопали к двери, Тэйлор с револьвером в руке возглавлял шествие. Они спустились примерно до середины лестницы, когда внизу раздался испуганный возглас, а затем началась непонятная возня. Послышался треск бьющегося стекла.

— Мой аммоний! — отчаянно заорал Силс и, оттолкнув Тэйлора, ринулся вниз.

На шаг опередив своего чертыхавшегося друга, химик ворвался в лабораторию и щелкнул выключателем. Две фигуры на полу прекратили схватку и заморгали, ослепленные ярким светом. Тэйлор взял их на мушку.

— Скверная история, — сказал он.

Один из драчунов кое-как поднялся и, бережно пестуя порезанную руку, умудрился все же с достоинством изогнуть в поклоне свое грузное тело. Это был Питер Кв. Хорнсвогл.

— Без сомнения, обстоятельства кажутся подозрительными, — сказал он, нервно поглядывая на неподвижное дуло револьвера. — Но я очень легко все объясню. Видите ли, несмотря на оказанный мне здесь грубый прием, я сохранил дружеские чувства к вам обоим. Поэтому, будучи человеком опытным и зная всю низость людской натуры, я решил присмотреть сегодня за вашим домом, так как заметил, что вы не позаботились о мерах предосторожности. Представьте мое удивление, когда я увидел, как к вам в окно забирается этот мерзавец. — Он указал на все еще сидевшего на полу уголовника с приплюснутым носом. — Не раздумывая, я рискнул жизнью ради спасения вашего великого открытия. Право, я заслуживаю награды. Не сомневаюсь, вы поймете теперь, что я для вас неоценим, и пересмотрите свое решение.

Тэйлор с откровенной насмешкой выслушал его.

— Ох, и здоровы же вы врать! — Он, конечно, на этом не остановился бы, но тут подал голос второй грабитель:

— Брехня, хозяин! Этот жирный слюнтяй на меня наговаривает, Я только выполнял приказ, хозяин. Один субчик нанял меня взломать сейф. Я хотел только честно подработать немного. Только взломать сейф, хозяин. Я никому не хотел причинить вреда. Но когда я собрался приступить к работе — ну, можно сказать, разминку делал, — я увидел вдруг, что сюда лезет со своей стамеской это чучело. Влез — и сразу к сейфу. Ну, конкурентов я, понятно, не люблю. Бросаюсь я, значит, на него, в тут…

Но Хорнсвогл с ледяным высокомерием перебил его:

— Интересно, поверят ли слову гангстера больше, нежели слову человека, который, смело могу сказать, являлся в свое время одним из известнейших членов велик…

— Уймитесь вы оба! — прикрикнул на них Тэйлор, угрожающе размахивая револьвером. — Я сейчас вызову полицию, и вы сможете морочить ее своими баснями. Как, Уолтер, все в порядке?

— Как будто. — Силс закончил осмотр лаборатории. — Они побили только пустую посуду. Все остальное на месте.

— И то ладно… — начал Тэйлор и осекся.

На пороге возник некто в надвинутой на глаза шляпе. Его умело нацеленный револьвер вмиг изменил ситуацию.

— Бросай оружие! — приказал он Тэйлору.

Тот нехотя разжал пальцы. Вошедший сардоническим взглядом окинул всех четверых.

— Итак, налицо двое соперников. Популярное здесь местечко!

Тэйлор и Силс тупо уставились на него. Хорнсвогл громко застучал зубами. Первый налетчик пробормотал:

— Господи помилуй, да это же Майк-Стрелок!

— Да! — отрывисто бросил Майк. — Майк-Стрелок. Многие знают меня и знают, что я не боюсь спустить курок, когда мне захочется. Эй плешивый, выкладывай, что там у тебя есть. Ты знаешь — бумаги о фальшивом золоте. Ну! Считаю до пяти.

Силс медленно направился в угол, к старому сейфу. Майк сделал шаг назад, чтобы пропустить его, и неосторожно задел руками полку. Скляночка с раствором сульфата натрия зашаталась. Осененный внезапной идеей, Силс крикнул.

— Господи! Осторожней… нитроглицерин!

Склянка, грохнувшись об пол, со звоном разлетелась. Майк невольно заорал и подскочил. Тэйлор тут же сделал ему подножку, а Силс быстро поднял оружие Тэйлора, чтобы взять под прицел двух других. Но в этом уже не было надобности: оба, воспользовавшись суматохой, успели скрыться.

Тэйлор и Майк, схватившись, катались по полу. Силс отчаянно прыгал вокруг, выжидая удобного момента привести револьвер в соприкосновение с гангстерским черепом.

Такого случая не представилось. Майк изловчился, нанес Тэйлору удар в подбородок и кинулся бежать. Силс выстрелил, но не попал. Преследовать Майка он не пытался.

Струей холодной воды приведя Тэйлора в чувство, он простонал:

— Что нам делать, Джин? Теперь уже и наша жизнь в опасности. Никогда не думал о возможности воровства. И зачем я только связался с газетами!

— Что теперь об этом говорить! Сейчас нам прежде всего надо выспаться. Этой ночью они больше не вернутся. А утром ты отправишься в банк и сдашь бумаги на хранение, что давно следовало сделать. В три часа здесь будет Стэйплз, после чего мы сможем наконец жить спокойно.

Химик меланхолично покачал головой.

— От этого аммония одно беспокойства. Я почти жалею, что открыл его. Лучше бы я и дальше занимался анализами руды…

Он не изменил своего мнения и утром, когда катил в своем стареньком драндулете к банку. Даже привычное, убаюкивающее тарахтенье мотора не согревало душу Силса. Мирное, монотонное существование сменилось бедламом.

— Богатство, как и бедность, имеет свои проблемы, — сентенциозно сказал себе Силс, затормозив у двухэтажного, отделанного мрамором банка. Он осторожно выбрался из машины, размял затекшие ноги и устремился к вертящейся двери.

Но он не дошел до нее. Два не лучших образчика человеческой породы, как из-под земли, выросли у него по бокам, и в ребро ему больно уткнулось что-то твердое. Он открыл было рот, но ледяной голос строго предупредил:

— Тихо, плешивый, не то схватишь, что заслужил за свою вчерашнюю дьявольскую шутку со мной!

Силс вздрогнул и стих — он узнал голос Майка-Стрелка.

— Где расчеты? — спросил Майк. — А ну, живо!

— Во внутреннем кармане, — хрипло выдавил Силс.

Компаньон Майка проворно извлек из указанного кармана три-четыре листка.

— Они, Майк?

Беглый взгляд, кивок.

— Они! Порядок! Ступай, плешивый! — Резкий толчок — и гангстеры, вскочив в свою машину, скрылись, а химик беспомощно растянулся на тротуаре.

Чьи-то добрые руки помогли ему встать.

— Ничего… — произнес он с усилием. — Я просто споткнулся, вот и все. Я не ушибся.

Он доковылял до банка и почти упал на ближайшую скамью. Определенно, он не был создан для такой жизни!

Впрочем, он был готов к случившемуся. Тэйлор предвидел нечто подобное. Да и он, Силс, заметил ведь, что за ним неотрывно следует какая-то машина. И все же в последний момент он так растерялся, что едва не погубил все дело.

Он передернул узкими плечами, снял шляпу и вытащил спрятанные за лентой бумаги. Скрыть их за стальной дверью хранилища было делом пяти минут. Силс с облегчением перевел дух.

— Интересно, — пробормотал он, — что у них выйдет, когда они попытаются воспользоваться похищенными инструкциями. — Он скривил губы. — Вот будет взрыв!

По возвращении к себе Силс обнаружил, что перед домом фланируют трое полисменов. Тэйлор лаконично объяснил:

— Охрана. Во избежание повторения вчерашнего.

Химик рассказал о своем приключении. Тэйлор хмуро кивнул.

— Ну, теперь все! Через два часа явится Стэйплз, а пока нас постережет полиция.

— Слушай. Джин, — сказал вдруг химик. — Меня тревожит аммоний. Я не проверил его способности к гальванопластике, а это ведь главное. Что, как мы при Стэйплзе оскандалимся?

— Гм-м… — Тэйлор поскреб подбородок. — Тут ты прав. Но вот что мы сделаем. Давай до его прихода проведем для собственного спокойствия опыт… ну, хотя бы на ложке.

— Безобразие! — пожаловался Силс. — Эти назойливые хулиганы вынуждают действовать наспех, пользоваться некорректными, ненаучными приемами.

— Ладно, сначала мы пообедаем.

Поев, они взялись за дело. С лихорадочной быстротой была собрана установка. Куб с ребром в один фут заполнили насыщенным раствором аммоналина. Катодом служила старая стертая ложка, анодом — масса амальгамы аммония, отделенная от остального раствора перфорированной стеклянной перегородкой. В качестве источника тока использовали комплект батарей.

Силс оживленно объяснял:

— Принцип тот же, что при покрытии медью. Ион аммония, получив заряд электричества, устремится к катоду, то есть к ложке. В обычных условиях аммоний разложился бы, но здесь он растворен в аммоналине. Аммоналин, и сам слегка ионизированный, отдаст кислород аноду… Это теоретически. Теперь проверим на практике.

Он замкнул цепь. Тэйлор затаил дыхание. В первый момент эффекта как будто не было, и лицо Тэйлора выразило разочарование. Но затем Силс схватил друга за рукав.

— Гляди! — произнес он свистящим шепотом. — Гляди на анод!

И верно, на рыхлой поверхности амальгамы аммония медленно проступали пузырьки газа. Друзья переключили внимание на ложку. Постепенно ее металлическое покрытие стало тускнеть, серебристо-белый оттенок начал сменяться матово-желтым. Через пятнадцать минут Силс, удовлетворенно вздохнув, выключил ток.

— Нормально!

— Замечательно! Вынь ее! Я хочу поглядеть!

— Как это "вынь"? — ужаснулся Силс. — Это ведь чистый аммоний. На воздухе водяные пары мгновенно образуют из него NH4OH. Нет, мы сделаем иначе. — Он подтащил к столу какой-то громоздкий аппарат. — Это компрессор. Я пропускаю воздух через хлористый кальций, а затем ввожу прямо в раствор совершенно сухой кислород (в четырехкратном объеме азота, естественно).

Он вставил носик аппарата в сосуд, прямо под ложку, и медленно пропустил струю воздуха. Действие было поистине магическим. В один миг желтое покрытие засверкало, заблестело, заискрилось, поражая необычайной красотой.

Как зачарованные, смотрели друзья на это чудо. Силс завернул кран, и некоторое время оба молчали. Потом Тэйлор хриплым шепотом попросил:

— Вынь ее! Разреши мне потрогать! Боже, какая прелесть!

Почти благоговейно Силс щипцами вытащил ложку.

Того, что за этим последовало, никто не мог уже хорошо объяснить. Позднее всполошившиеся репортеры немилосердно мучили обоих друзей, но ни Тэйлор, ни Силс не в состоянии были воспроизвести событий первых минут.

А произошло вот что. Как только ложка оказалась на открытом воздухе, в нос друзьям ударил самый ужасный из когда-либо существовавших запахов запах, не поддающийся описанию, немыслимый, невероятный, кошмарный, от которого вся комната превратилась в ад.

Силс выронил ложку. И он и Тэйлор кашляли, стонали, задыхались; их тошнило, у них раздирало глотку, из глаз неудержимо текли слезы.

Тэйлор кинулся к ложке и затравленно огляделся. Запах усилился, а девать ложку было некуда: своими хаотическими метаниями они уже опрокинули сосуд с аммоналином. Путь к спасению оставался только один, и Тэйлор воспользовался им. Вылетев в окно, ложка упала на Двенадцатую авеню прямо к ногам одного из полисменов. Но Тэйлору было уже все равно.

— Раздевайся, — просипел химик. — Одежду надо сжечь. Потом опрыскать лабораторию… Надо что-нибудь сильно пахнущее… Жженая сера. Раствор брома.

Судорожно срывая с себя одежду, они не слышали звонка и почти не обратили внимания на человека, вошедшего через незапертую дверь. Это был Стэйплз, лев в человеческом образе, "стальной король" шести футов ростом.

Уже в следующую секунду, он, утратив всю свою величавость, бросился прочь, и Двенадцатой улице представился неповторимый случай лицезреть пожилого, хорошо одетого джентльмена, который несся во всю прыть, задыхаясь от рыданий и на бегу сбрасывая с себя все, что только можно было сбросить.

Между тем ложка продолжала свою губительную работу. Полисмены давно покинули свой пост, и теперь к физическим страданиям двух невольных виновников происшествия прибавились душевные муки, вызванные доносившимся с улицы страшным шумом.

Из соседних домов в панике бежали мужчины и женщины. Не задерживаясь, проносились мимо пожарные машины. Поворачивали назад прибывшие по тревоге наряды полиции.

В конце концов Силс и Тэйлор тоже прекратили сопротивление и, выскочив из дому в одних штанах, сломя голову понеслись к Гудзону. Остановились они, только очутившись по шею в воде и вдохнув благословенный, неотравленный воздух.

Тэйлор озадаченно посмотрел на друга.

— Но откуда этот чудовищный запах? Ты говорил, соединение должно быть стойким, но стойкие соединения не пахнут. Ведь запах — результат испарения, не так ли?

— Ты нюхал когда-нибудь мускус? — жалобно простонал Силс. — Он пахнет неопределенно долгое время, практически не теряя при этом в весе. Мы столкнулись с аналогичным феноменом.

Они помолчали, занятый каждый своими мыслями, и только с ужасом вздрагивали при легком дуновении ветерка, доносившего слабую струю аммониевых испарений. Затем Тэйлор тихо сказал:

— Когда они поймут, что все дело в ложке, и доберутся до корней этой истории, нас, я боюсь, привлекут к ответственности… может быть, даже посадят…

У Силса вытянулось лицо.

— Век бы мне не знать этой дряни! Она принесла нам одни только беды. Окончательно упав духом, он громко зарыдал.

Тэйлор печально похлопал его по спине.

— Ну, если разобраться, все не так уж плохо. Это открытие тебя прославит, и ты сможешь диктовать свои условия, сможешь выбирать между крупнейшими промышленными лабораториями страны. А в свое время придет к тебе и Нобелевская премия.

— Верно… — Силс уже снова улыбался. — И, может, я найду еще способ нейтрализовать этот запах. Надеюсь, что найду.

— И я надеюсь, — с чувством поддержал Тэйлор. — Пойдем-ка назад. Они, наверно, уже нашли способ отделаться от этой ложки.

Устремление

(Маятник)

Trends (1939)

Перевод: Б. Миловидов

«Маятник» — не первый мой рассказ, который был опубликован; он был третьим. Другие два, однако, не попали в «Astounding Science Fiction», так что они как бы и не считаются. Этот же рассказ — первый, который у меня купил Джон Кэмпбелл, и с тех пор я стал самым молодым членом «стаи», которую он к тому времени вокруг себя собрал.

Хотя потом Джону Кэмпбеллу и случалось иметь дело с еще более молодыми авторами, не думаю, что за всю свою карьеру он встречал новичка столь не от мира сего и столь наивного, как я. Похоже, это его забавляло: приятно иметь такую прекрасную возможность придать форму сырому материку. Как бы то ни было, я всегда считал себя его любимчиком — на меня он тратил больше времени и сил, чем на кого-нибудь еще. Хочется думать, что это до сих пор заметно.

Я всегда гордился тем, что мой первый рассказ в «Astounding» появился в первом выпуске серии «Золотой век», хотя и ясно, что никакой связи тут нет. Если уж на то пошло, в блеске «Черного разрушителя» Ван Вогта, открывавшего выпуск, едва ли кто разглядел мою собственную слабенькую звездочку.

Пер. изд-ва «Полярис»

Когда в тот день я появился в офисе, Джон Харман сидел за своим столом, погруженный в размышления. Видеть его в такой позе — голова охвачена руками, на лице хмурая гримаса, взгляд устремлен на Гудзон — становилось уже привычным. Казалось несправедливым, что маленький задира вот так изо дня в день надрывает себе сердце, тогда как по всем законам ему следовало бы купаться в лести и преклонении всего мира.

Я шлепнулся в кресло.

— Видели редакционную статью в сегодняшнем "Кларионе", босс? Харман поднял на меня покрасневшие от усталости глаза.

— Нет, не удосужился. И что на этот раз? Опять призывают на мою голову гнев господень? — саркастически поинтересовался он.

— На этот раз они зашли немного дальше, босс, — ответил я. — Послушайте-ка: "День грядущий ассоциируется у нас с намерением Джона Хармана осквернить небеса. Завтра, бросая вызов общественному мнению и совести всего человечества, этот человек намерен одновременно бросить вызов и самому Господу.

Человеку непозволительно добиваться своих целей любой ценой, — к каким бы вершинам ни влекла его мечта. Существуют понятия, навеки запретные для него, и одно из них — стремление достигнуть звезд. Подобно Еве, Джон Харман намерен вкусить от запретного плода, и, как Еве, муки будут ему наказанием.

Но тем дело не ограничится. Если мы допустим, чтобы этот человек испытывал терпение Господне, то грех сей падет на все человечество, а не на одного Хармана. Позволив ему довести до конца свое дьявольское намерение, мы все станем соучастниками преступления, и гнев Господень изольется на нас в той же мере.

Таким образом, становится настоятельной необходимостью принять должные меры, дабы помешать Харману сделать завтра попытку подняться к небесам на так называемом "ракетном корабле". Отказавшись предпринять такие шаги, правительство лишь усилит возмущение граждан. Если не будут приняты мерь по конфискации "ракетного корабля" или же по задержанию Хармана, то оскорбленным честным гражданам придется взять это дело в свои руки…"

Харман в ярости сорвался с места и, выхватив у меня из рук газету, гневно отшвырнул ее в угол.

— Да это же открытый призыв к линчеванию, — проревел он. — Вот, полюбопытствуй! Он бросил мне пять-шесть конвертов. С первого взгляда было ясно, что это такое.

— Опять угрозы? — спросил я.

— И ничего другого. Я договорился, чтобы возле здания усилили полицейские патрули, а завтра, когда я пересеку реку, — осмотрели стартовую площадку. В пути меня будет сопровождать эскорт мотоциклистов, — Он взволнованно заметался по комнате. — Просто не знаю, что делать, Клиффорд. Вкалывал, как каторжник, ухлопал уйму денег, позабыл обо всех радостях жизни — и чего ради? Чтобы банда недоумков-возрожденцев натравливала на меня общественное мнение, да так, что даже жизни моей угрожает опасность.

— Вы опередили время, босс, — я смиренно пожал плечами, и этот жест заставил его яростно закружиться вокруг меня.

— "Определил время?" О чем это ты? На дворе тысяча девятьсот семьдесят третий год. Вот уже полвека мир готов к космическим путешествиям. Во все времена люди мечтали о том дне, когда человек оторвется от Земли и углубится в космические бездны. Веками наука шаг за шагом двигались к этой цели, и теперь… теперь, когда я, наконец-то, ее достиг — надо же! — ты заявляешь, что мир не готов принять меня.

— Двадцатые и тридцатые годы были годами анархии, упадка и беззакония, если вы еще не забыли уроки истории, — доброжелательно напомнил я. — Не стоит принимать их за эталон.

— Да знаю я, знаю. Теперь ты пустишься рассуждать о Первой Мировой четырнадцатого года и о Второй сороковых. Для меня все это — прошлое; мой отец принимал участие в одной, а дед сражался на фронтах другой. Но что ни говори, это были дни расцвета науки. Люди тогда не боялись; они были способны и мечтать, и рисковать. Не было такого понятия, как консерватизм; не было теорий, слишком радикальных для проверки; не было открытий, слишком революционных для обнародования. А теперь бледная немочь овладела миром, даже такие великие начинания, как космические путешествия, воспринимаются "вызовом Богу".

Голова его медленно поникла, он отвернулся, стараясь скрыть подрагивавшие губы и слезы на глазах. Но тут же вновь стремительно повернулся ко мне.

— Но я им покажу! — глаза его засверкали. — Я готов на все — назло Земле, аду, небесам! Слишком многое я в это вложил, чтобы теперь смириться.

— Успокойтесь, босс, — посоветовал я. — Вам это ничуть не пойдет на пользу, когда вы завтра подниметесь в ракету. И без того ваши шансы на удачное возвращение не слишком велики, так стоит ли показывать толпе, что вас раздирают сомнения и тревоги?

— Ты прав. Хватит об этом. Где Шелтон?

— Отправился в Институт выбивать заказанные нами специальные фотопластинки.

— Но ведь он уже давненько уехал, верно?

— Не так уж давно. Знаете, босс, с ним что-то не в порядке. Мне он не нравится.

— Чепуха! Мы проработали вместе уже два года, и мне не на что пожаловаться.

— Ну отлично! — я смиренно сложил руки. — Не хотите меня слушать — не надо. Но как-то я застал его за чтением одного из дьявольских памфлетов Отиса Элдреджа. Из этих, сами знаете: "Вострепещи, о, человечество, ибо грядет Страшный Суд! Каждому будет воздано по грехам его. Раскайтесь — и спасение придет". И прочая освещенная веками белиберда.

Харман неприязненно фыркнул:

— Ораторствующий возрожденец, скверный и напыщенный! Думаю, миру никогда не избавиться от людей такого типа — дебилов всегда хватает. Но не следует осуждать Шелтона лишь потому, что он читает эту дрянь. При случае я переговорю с ним.

— По его словам, он подобрал листовку на улице, но я-то почти уверен, что видел, как он доставал ее из сумки. Зачем тогда уверять, что он почитывает исключительно из любопытства? К тому же, он каждое воскресенье ходит в церковь.

— Разве это преступление? Да и кто в наши дни туда не ходит!

— Верно, но не в Евангелическое Общество Двадцатого Века. Это уже Элдредж. Хармана новость потрясла. Несомненно, раньше он об этом не слышал.

— Ладно, это уже кое-что. Надо бы приглядывать за ним повнимательнее.

Однако после этого разговора все так закрутилось, что мы начисто позабыли о Шелто-не — пока не оказалось слишком поздно.

В тот день — накануне испытаний — особой работы не предвиделось, поэтому я прошел в соседнюю комнату, намереваясь поработать над заключительным отчетом Хармана для института. В мои обязанности входило вычитывание ошибок и опечаток, но, боюсь, тогда я не слишком преуспел. Честно говоря, я не мог сосредоточиться. Каждые пять минут я погружался в невеселые размышления.

Вся эта суета вокруг космических полетов выглядела подозрительно. Когда Харман впервые сообщил о готовности "Прометея" — месяцев шесть назад — научные круги ликовали. Конечно, они сохраняли осторожность в заявлениях, но энтузиазм был подлинным.

Массы, однако, восприняли все по-иному. Вам, живущим в двадцать первой веке, это, возможно, покажется странным, но нам уже тогда, в семьдесят третьем, этого следовало опасаться. В те дни люди недолюбливали прогресс. Из года в год они все сильнее склонялись к религии, и когда церкви единодушно выступили против проекта Хармана… Что ж, предугадать последствия было несложно.

Сперва оппозиция ограничивалась самими церквями, и мы надеялись, что тем дело и кончится. Но не тут-то было. Знамя борьбы подхватили газеты, дословно перепечатывавшие проповеди. В рекордно короткий срок бедняга Харман сделался чуть ли не злым гением всего мира, и вот тогда только и начались его неприятности.

Каждый день он получал послания с угрозами, изо дня в день на его голову призывался гнев божий. Он не мог спокойно появиться на улице. Множество сект, ни к одной из которых он не принадлежал — он отличался крайне редкостным для тех дней свободомыслием, и это служило дополнительной причиной для гонений — отлучило его, провозгласив по этому поводу специальные интердикты. Но, что хуже всего, Отис Элдредж начал мутить простой народ.

Элдредж был странной личностью — своего рода гением, одним из тех, что нередко возникают ниоткуда. Наделенный пламенным красноречием и великолепно подвешенным языком, он буквально гипнотизировал толпу. Двадцать тысяч человек, стоило им услышать Элдреджа, становились глиной в его руках. И вот уже четыре месяца он метал громы в Хармана, вот уже четыре месяца неудержимым потоком, разжигая ярость толпы, изливались проклятия. И все это время в мире рос гнев.

Но Хармана это не запугало. В его крохотном — пять футов два дюйма — тельце хватило бы духа на пяток шестифутовых атлетов.

Чем громче выли волки, тем крепче он стоял на земле. Почти с божественным — его враги заявляли: "с дьявольским" — упорством он отказывался отступить хоть на дюйм. Однако внешняя непоколебимость была для меня, знавшего его, всего лишь ненадежной маской, скрывавшей великую скорбь и горькие разочарования.

В это мгновение мысли мои прервал дверной звонок. Я даже вскочил от удивления: теперь посетители стали у нас редкостью.

Выглянув в окно, я увидел высокого, дородного человека, разговаривающего с сержантом полиции Кэссиди, и сразу же признал в нем Говарда Уинстэда, директора Института. Харман поспешил приветствовать его; обменявшись словами, они поднялись в офис. Я недоуменно наблюдал за ними, не в силах понять, что могло привести директора к нам.

Поначалу Уинстэд чувствовал себя не в своей тарелке — куда только подевалась вся его обычная обходительность! Он смущенно избегал взгляда Хармана, бормоча какие-то светские благоглупости касательно погоды. Потом с прямой, недипломатичной грубоватостью перешел прямо к делу.

— Джон, не отложить ли на время испытания?

— А на самом деле вы намерены отказаться от них навсегда, верно? Что ж, я против, и это мое последнее слово.

Уинстэд приподнял руку.

— Да погодите же, Джон, не волнуйтесь раньше времени. Дайте мне сказать. Я знаю, Институт предпочел бы умыть руки; знаю, что чуть ли не половину средств вы вложили из собственного кармана, но… вам не следует упорствовать.

— Значит, не следует? — насмешливо фыркнул Харман.

— Да послушайте же, Джон! Вы специалист в своей области, зато ничего не понимаете в человеческой природе, а я понимаю. Мир сейчас уже не тот, что был в Безумные Десятилетия, нравится вам это или нет. После сороковых годов произошли глубочайшие изменения.

И он наконец-то перешел к речи, вне всяких сомнений, старательно подготовленной заранее:

— После Первой Мировой войны, как вы знаете, человечество отвернулось от религии, устремясь к освобождению от условностей. Люди озлобились и разочаровались. Элдредж назвал те годы "временами распущенности и греха". Но зато наука процветала — иные утверждают даже, что для нее всегда больше пищи в подобные переходные периоды. С такой точки зрения — это был Золотой Век.

Но вы, разумеется, знакомы с политической и экономической историей тех лет — времен политического хаоса и международной анархии. Самоубийственный, безумный и бездумный период — и он достиг кульминации в годы Второй Мировой войны. И так же, как Первая Мировая предшествовала периоду загнивания, так и Вторая способствовала возврату к религии.

Безумные Десятилетия вспоминаются с отвращением. Человечество больше не могло выносить такого положения и пуще всего боялось возврата к прошлому. Предотвращая такую возможность, люди избрали на грядущие десятилетия иной путь. Побуждения их, как видите, были понятны и похвальны. Все свободы, вся безнравственность, все неприятие условностей были сметены стремлением к нравственной чистоте. Теперь мы живем в Неовикторианскую эпоху и это вполне естественно, ибо человеческая история подобна качанию маятника, и сейчас он движется в сторону религиозности и традиций. Лишь одно уцелело от той поры полувековой давности. Это естественное почтение человеческого разума к науке. Наше общество знает запреты: женщинам возбраняется курить и пользоваться косметикой, позабыты открытые платья и короткие юбки, отношение к разводам неодобрительно. Но на науку ограничения не распространялись — до сих пор.

Тем не менее, науке следует быть поосторожнее, избегая раздражать общественное мнение. Народ очень легко обратить в какую-то веру — и Отис Элдредж в своих выступлениях опасно близко подошел к этому, утверждая, что именно науке мир обязан всеми ужасами Второй Мировой. Он мог бы добавить, что наука опережает культуру, а технология обгоняет социологию, и такой дисбаланс способен привести мир к гибели. Даже я склонен порой думать, что это не так уж далеко от истины.

Да знаете ли вы, что может произойти, если такая точка зрения победит? Научные исследования могут оказаться под запретом; даже если дело не зайдет так далеко, то уж несомненно попадут под такой строгий контроль, что все наши усилия пропадут даром. От этого бедствия человечество оправится разве что через миллионы лет.

И все это может обрушиться на нас именно благодаря вашему испытательному полету. Вы вызвали такой гнев общественности, что теперь людей будет трудно успокоить. Я вас предупредил, Джон. А выбор оставляю на ваше усмотрение.

На мгновение установилось полнейшее молчание, потом Харман заставил себя улыбнуться.

— Ну и ну, Говард, вы позволили теням на стене победить себя. Зачем вы пытаетесь мне доказать, будто в самом деле верите, что весь мир готов погрузиться во мрак нового Средневековья? Ведь все разумные люди, что бы там ни было, всегда стояли на стороне науки, разве не так?

— Может, такие и есть, но много ли их останется, если все пойдет так, как я предвижу? — Уинстэд достал из кармана трубку, неторопливо набил ее и только тогда продолжил. — Два месяца назад Элдредж сформировал Лигу Праведников ЛП, как они сокращенно ее называют, — и с тех пор она невероятно разрослась. Только в Соединенных Штатах она насчитывает около двадцати миллионов членов. Элдредж похваляется, что после ближайших выборов Конгресс окажется в его руках, и это похоже на правду. Уже наблюдается активный нажим в поддержку билля, ставящего все ракетные эксперименты вне закона. Постановления такого рода уже приняты в Польше, Португалии и Румынии. Да, Джон, мы чертовски близки к началу гонений на науку.

Только теперь он закурил, делая быстрые, нервные затяжки.

— Но если мне удастся, Говард, если мне удастся! Что тогда?

— Ха! Вы сами знаете свои шансы на успех — один из десяти.

— Какое это имеет значение? Следующий учтет мои ошибки, его шансы возрастут. Таков научный метод.

— Толпу не интересует научная методология, она ее и знать не желает. Ну, так что вы ответите? Согласны отложить старт?

Харман резко вскочил на ноги, кресло с грохотом отлетело в сторону.

— Да вы понимаете, о чем просите? Вы хотите, чтобы из-за какой-то чепухи я отказался от мечты? Или вы думаете, я соглашусь отойти в сторону и подождать, пока ваша ненаглядная общественность соизволит высказать одобрение? Неужели вы считаете, что они способны измениться еще на моем веку?

Вот мой ответ: я обладаю неотъемлемым правом преумножать знания. Наука обладает неотъемлемым правом развиваться и совершенствоваться без помех. Мир, стремящийся мне помешать, заблуждается; истина на моей стороне. И пусть путь вперед нелегок, но от своих прав я не откажусь.

Уинстэд печально покачал головой.

— Вы заблуждаетесь, Джон, когда говорите о неотъемлемом праве. То, что вы называете правом — всего-навсего привилегия, одобренная большинством. Лишь то, что устраивает общество, становится правом; а то, что не устраивает, оказывается заблуждением

— И ваш дружок Элдредж согласен с подобным обоснованием его, с позволения сказать, праведности? — горько поинтересовался Харман.

— Он, может быть, и нет, но к делу это не относится. Возьмем, к примеру, те африканские племена, что были склонны к людоедству. Воспитанные на каннибализме, они обладали древними традициями каннибализма и их общественное мнение с одобрением относилось к подобной практике. Для них людоедство было неотъемлемым правом. Так что сами можете убедиться, сколь относительны все понятия и сколь несостоятельна ваша концепция неотъемлемых прав на проведение эксперимента.

— Знаете, Говард, вы предали свое призвание, не став юристом, — Харман не на шутку разозлился. — Вы готовы витийствовать, используя любые побитые молью аргументы. Господи, вы пытаетесь доказать, что отказаться бежать вместе с толпой — преступление? Вы что же, за полное единообразие, посредственность, ортодоксальность, банальность? Да наука зачахнет от начертанной вами программы скорее, чем от запретов правительства!

Харман поднялся, обвиняюще указуя перстом на собеседника.

— Вы предаете и науку, и традиции ее прославленных бунтовщиков — Галилея, Дарвина, Эйнштейна и многих-многих других. Моя ракета стартует завтра, как и было намечено — назло вам, назло всем прочим напыщенным ничтожествам Соединенных Штатов. Я сказал все, и более выслушивать вас не намерен. Я вас не задерживаю.

Директор Института побагровел и повернулся ко мне.

— Вы свидетель, молодой человек, что я предупреждал этого упрямого дурака, этого… этого безрассудного фанатика.

Он пробормотал еще что-то невразумительное и удалился размашистыми шагами, с видом нескрываемого возмущения.

Когда он исчез, Харман повернулся ко мне.

— Ну, что ты об этом думаешь? Полагаю, согласен с ним? Существовал лишь один возможный ответ, которым я и воспользовался:

— Вы платите мне за работу, босс, а не за что-то другое. Я остаюсь с вами. Тут-то и появился Шелтон, и Харман немедленно засадил нас за очередную сверку расчетов полетной орбиты, а сам решил вздремнуть.

Следующий день, пятнадцатое июля, начинался и незапятнанном великолепии. И Харман, и Шелтон, и я пребывали чуть ли не в веселом расположении духа, когда, сопровождаемые внушительным полицейским эскортом, пересекли Гудзон, направляясь к "Прометею", сверкающей громадой выраставшему перед нами.

Вокруг него, остановленная на безопасном расстоянии шнурами, шевелилась гигантская толпа. Большая часть ее была настроена неприязненно, если не сказать враждебно. Честно говоря, выкрики и проклятия, донесшиеся в те минуты, пока полицейский эскорт расчищал нам дорогу, почти заставил меня увериться в правоте слов Уинстэда.

Но Харман был спокоен, разве что однажды высокомерно усмехнулся в ответ на возглас: "Вот он, Джон Харман, Сын Сатаны!" Он спокойно распределил между нами предстартовую работу. Я занялся осмотром корпуса. Шелтона отправили проверять топливные системы. Сам Харман тем временем облачился в неуклюжий скафандр, проверил его исправность и объявил, что готов.

Толпа заволновалась. На помост, поспешно сооруженный из досок, быстро подаваемых откуда-то из толпы, поднялась впечатляющая фигура — высокий, худощавый человек с тонким аскетическим лицом, глубоко посаженными, полыхающими глазами, увенчанный густой седой гривой. Это был сам Отис Элдредж. Он сразу же привлек к себе внимание. Многие приветственно закричали. Энтузиазм нарастал, вскоре вся человеческая масса хрипло горланила в его честь.

Он поднял руку, призывая к тишине, повернулся к Харману, удивленно и неприязненно наблюдавшему за ним, нацелил на него длинный, костлявый палец.

— Джон Харман, сын Дьявола, сатанинское отродье, для мерзких целей ты явился сюда. Ты уже изготовился к богохульной попытке проникнуть сквозь завесу, по ту сторону коей запрещено находиться человеку. Ты вкусил от запретного плода из Сада Эдемского, но бойся, как бы не оказались деяния твои плодами греха! — Толпа эхом повторяла его слова. — Длань Господня простерта над тобой, Джон Харман. Не допустит Он осквернения дел своих. Придет к тебе ныне смерть, Джон Харман! — Голос Элдреджа набирал силу, и последние слова прозвучали с подлинно пророческой страстью.

Харман презрительно отвернулся. Громким, чистым голосом он обратился к полицейскому сержанту:

— Офицер, попытайтесь каким-то образом отодвинуть публику. При испытательном полете все возможно, а народ стоит слишком близко.

Полисмен ответил резко и недружелюбно:

— Если вы боитесь нападения толпы, то так и скажите, мистер Харман. Тут вы можете не волноваться, мы их остановим. Что же до опасности… от этой штуковины…

Он презрительно фыркнул, покосившись на "Прометея", чем вызвал очередной поток насмешек и издевок.

Харман, ничего не ответив, молча поднялся на корабль. И стоило ему сделать это, как толпу охватило поразительное оцепенение, прямо-таки ощутимое напряжение. Попыток броситься на корабль, представлявшихся мне неминуемыми, не последовало. Стоя на возвышении, Отис Элдредж сам приказал толпе отойти.

— Оставим грешника наедине с его грехами, — провозгласил он. — Ибо сказал Господь: "И гнев Мой падет на него".

На мгновение придвинувшись, Шелтон подтолкнул меня.

— Пошли отсюда, — прошептал он. — Ракетные выхлопы ядовиты. И бросился бежать, увлекая меня за собой.

Мы не успели добежать до зрителей, когда позади послышался оглушительный рев. Поверху прокатилась волна раскаленного воздуха. Что-то со свистом пронеслось мимо моего уха. Мощный толчок вздыбил землю. Ошеломленный падением, я некоторое время лежал, в ушах звенело, голова кружилась.

Когда, покачиваясь словно пьяный, я поднялся на ноги, зрелище открылось ужасное. Несомненно, все топливные баки "Прометея" взорвались одновременно, и там, где он только что стоял, теперь зияла воронка. Все вокруг было усеяно обломками. Душераздирующие крики раненых, покалеченные тела… я просто не способен описать это.

Слабый стон раздался у самых моих ног. Я взглянул вниз — и в ужасе отшатнулся. Это был Шелтон; затылок его превратился в кровавое месиво.

— Это я, — голос Шелтона был хриплым и почти неслышным, но все равно в нем звучало торжество. — Это я сделал… Я нарушил подачу топливно-окислительного компонента… и когда искра… дошла до ацетилидной смеси… все это проклятое устройство взорвалось. — Он помолчал, отдыхая, но потом заговорил снова, слабея на глазах: — Какой-то обломок, должно быть, зацепил меня… Но я не сожалею о содеянном. Я умираю, зная…

Слова сменились невнятным бормотанием, на лице застыло выражение мученического экстаза. С тем он и умер, и в сердце у меня не нашлось для него осуждения.

И тут я впервые вспомнил о Хармане. На поле появились машины "Скорой помощи" из Манхаттана и Нью-Джерси, одна из них пробиралась сквозь груды деревянных обломков туда, где в ярдах пятидесяти от меня застрял в ветвях деревьев оторвавшийся носовой отсек "Прометея". Как мог, быстро я захромал в ту сторону, но они извлекли Хармана наружу и увезли задолго до того, как я успел туда добраться.

Больше мне здесь делать нечего. Занятая своими смертями и ранами, толпа не способна мыслить, но стоит ей опомниться, стоит загореться жаждой мщения — и я недорого дал бы за собственную жизнь. Я последовал велению своей доблести и спокойно исчез.

Следующая неделя прошла для меня как в лихорадке. Все это время я прятался у знакомого. А Харман отлеживался в госпитале Темпль, хотя отделался лишь синяками и неглубокими порезами — благодаря спасительной группе деревьев, которые смягчили падение кабины "Прометея". Его решили не выпускать оттуда, пока не спадет волна всеобщего негодования.

Нью-Джерси, да и весь остальной мир, пребывали на грани безумия. Самая жалкая газетенка в заштатном городишке и та выходила с гигантским заголовком: "28 УБИТЫХ, 73 РАНЕНЫХ — ТАКОВА ЦЕНА ГРЕХА", набранным кроваво-красными буквами. Все требовали головы Хармана, настаивали, чтобы его судили за массовое убийство.

Отчаянный вопль "Линчевать его!" поднялся во всем мире. И вот тысячные толпы пересекли реку, нацеливаясь на Джерси-Сити. Во главе стоял Отис Элдредж. Не покидая открытой машины — обе ноги были в гипсе — он приветствовал марширующее стадо. Оно представлялось ему настоящей армией.

Карсон, мэр Джерси-Сити, собрал всю имеющуюся в наличии полицию, извел отчаянными звонками Тронтон, требуя присылки территориальной полиции штата. В Нью-Йорке перекрыли мосты и туннели, ведущие в город, но к тому времени уже многие успели из него выбраться.

К стычкам на побережье Нью-Джерси все было готово. И шестнадцатого июля они начались. Полицейские лупили дубинками направо и налево, но постепенно их вынуждали отступать все дальше и дальше. Конная полиция врезалась в толпу, но была рассеяна и отброшена сплошной человеческой массой. Лишь слезоточивый газ смог остановить напор толпы, но и он оказался бессилен рассеять это людское скопище и вынудить его отступить.

На следующий день было объявлено военное положение, в Джерси-Сити вошла национальная гвардия. Только это остановило, наконец, линчевания. Элдредж был приглашен на совещание к мэру, после чего предложил своим последователям разойтись по домам.

В сообщении для газет мэр Карсон: "Джон Харман должен понести наказание за свое преступление, но необходимо, чтобы ему был вынесен законный приговор. Органам юстиции следует придерживаться этого курса, и штат Нью-Джерси примет к тому все необходимые меры".

Через неделю более или менее установилось спокойствие. Харман понемногу перестал быть центром внимания общественности. Две недели спустя газеты уже не упоминали о нем ни словом, если не считать отдельных ссылок на его деятельность во время обсуждения антиракетного закона Зиттмана, который и был единогласно принят обеими палатами Конгресса.

Однако Хармана все еще держали в госпитале. Применять к нему каких-либо репрессивных мер, похоже, не собирались; но складывалось впечатление, что ему угрожает пожизненное больничное заключение — разумеется, "для его же собственного блага". Поэтому я поспешил приступить к действиям.

Госпиталь Темпль располагался в одном из отдельных и уединенных уголков Джерси-Сити, и я рассчитывал, что в темную, безлунную ночь не составит труда проникнуть на его территорию незамеченным. С ловкостью, удивившей меня самого, я проскользнул в подвальное окно, сильным ударом погрузил спящего врача в бессознательное состояние и направился в палату 15-Е, где, если верить записям, держали Хармана.

— Кто там?

Удивленное восклицание Хармана музыкой прозвучало в моих ушах.

— Тс-с-с! Тихо! Это я, Клифф Мак-Кенни.

— Ты? Что ты здесь делаешь?

— Собираюсь забрать вас отсюда. Если мне не удастся, то вам, вероятно, придется провести здесь всю оставшуюся жизнь. Идемте. Скорее.

Произнося это, я помогал ему одеваться, и вскоре мы уже выскользнули в коридор. Мы благополучно покинули территорию госпиталя и успели добраться до поджидавшей нас машины, прежде чем Харман достаточно собрался с мыслями, чтобы приняться за расспросы.

— Что с тех пор произошло? — первым делом поинтересовался он. — Я ничего не помню. Включил ракетные двигатели и очнулся уже в госпитале.

— Они вам ничего не говорили?

— Ни черта, — выругался он. — Я спрашивал, пока не охрип. Пришлось пересказать всю историю, начиная с момента взрыва.

Глаза его расширились от боли и удивления, когда я рассказал о мертвых и раненых, но засверкали от неистовой ярости, стоило ему узнать о предательстве Шелтона. Рассказ о мятеже и разгоне линчевателей вырвал у Хармана лишь сдавленное проклятие.

— Газеты, конечно, вопили об "убийстве", — продолжал я, — но они не смогли навесить на вас этот ярлык. Тогда они заговорили об убийстве непреднамеренном, однако уцелело слишком много очевидцев, слышавших, как вы просили отвести публику подальше, но сержант не придал вашим словам никакого значения. Это, разумеется, освобождало вас от всех обвинений. Сержант и сам погиб при взрыве, так что из него тоже не удалось сделать козла отпущения. Однако пока Элдредж требует вашего скальпа, вы не можете считать себя в безопасности. Лучше скрыться, пока это возможно.

В знак согласия Харман кивнул головой.

— Значит, Элдредж при взрыве уцелел, так?

— Да, к сожалению. Переломал обе ноги, но, чтобы он заткнулся, требуется более сильная встряска.

Прошла неделя, прежде чем мы добрались до нашего будущего прибежища — фермы моего дяди в Миннесоте. Там, в уединении, скрываясь от глаз вездесущей деревенской общественности, мы переждали, пока шум из-за исчезновения Хармана понемногу не стих, а вяло проводимые розыски не прекратились. Поиски и в самом деле велись недолго; похоже, высокое начальство восприняло внезапный побег Хармана скорее с облегчением, чем с беспокойством.

Мир и покой сотворили с Харманом чудо. Полгода спустя он выглядел уже совсем другим человеком — полностью готовым к осуществлению следующей попытки достичь неба. Казалось, если он что-то задумал, даже все мыслимые неудачи, вместе взятые, не смогут его остановить.

— Моя ошибка была в том, — заявил он однажды, — что я заранее сообщил об эксперименте. В ответ разразилось народное возмущение, как и предупреждал Уинстэд. Но теперь, на этот раз… — он потер руки, задумчиво глядя куда-то вдаль, — мы никого не будем ставить в известность. Эксперимент состоится в полной тайне.

— А как же иначе? — ехидно улыбнулся я. — Вы знаете, что все испытания ракетной техники и даже теоретические исследования в этой области признаны преступными и караются смертью.

— Испугался, да?

— Конечно, нет, босс. Просто констатирую факты. И вот еще один, немаловажный. Вдвоем мы при всем желании построить ракетоплан не сможем. И вы это знаете.

— Я уже думал об этом, Клифф, и решил, что действовать придется окольными путями. Более того, придется быть поосторожней и с деньгами. Так что тебе предстоит немного попутешествовать. Сперва ты отправишься в Чикаго, навестишь фирму "Робертс и Скрэнтон" и снимешь со счета все, что осталось от отцовского наследства, — он грустно опустил глаза, — правда, из него больше половины ушло на первый корабль. Потом отыщешь всех, кого сможешь, из старой команды — Гарри Дженкинса, Джо О'Брайена, Нейла Стэнтона… словом, всех. Я устал от безделья.

Два дня спустя я был уже в Чикаго. Получить дядюшкино согласие на всю эту затею оказалось совсем не сложно.

— Тебя одинаково могут вздернуть, что за стадо овец, что за одного ягненка, — заявил он. — У меня и без того хватает неприятностей, так что еще пара, полагаю, ничего не изменит.

Немного больше времени потребовалось на разъезды, на печальные разговоры, на преодоление подозрительности, пока я смог собрать всех четверых: тех троих, кого упоминал Харман, и еще одного, Сола Симонова. Располагая таким костяком и полумиллионом долларов, мы смогли приступить к работе.

Монтаж "Нового Прометея" сам по себе долгая история — история пятилетних сомнений и неуверенности. Мало-помалу, закупая арматуру в Чикаго, плиты из бериллиевой стали в Нью-Йорке, ванадиевые камеры в Сан-Франциско, разные разности — по всем уголкам страны, мы собирали близнеца злополучного "Прометея".

Трудности встречались всякие — кроме непреодолимых. Чтобы предотвратить возможные подозрения на наш счет, время от времени нам приходилось прекращать закупки, и всегда следить, чтобы заказы были размещены по разным местам. С этой целью мы использовали многочисленных друзей, которые — я уверен в этом — до последнего момента понятия не имели, для чего все это нужно.

Нам пришлось самим синтезировать необходимое топливо, все десять тонн, и это оказалось, пожалуй, самой трудной задачей и уж определенно потребовало больше всего времени. А потом, когда деньги Хармана иссякли, мы оказались лицом к лицу с главной проблемой — необходимостью экономить. Мы с самого начала понимали, что сделать "Новый Прометей" таким же большим и столь же тщательно обработанным, как и первый корабль, нам не под силу; но теперь выяснилось, что придется сократить его оборудование до границ, опасно близких к смертельным. Защитный экран получился чисто символическим, а от какой-либо радиоаппаратуры пришлось начисто отказаться.

Вот так мы и работали год за годом, укрывшись в лесах северной Миннесоты, а мир шел своим путем, и пророчества, высказанные Уинстэдом, оказались на удивление близкими к реальности.

События тех пяти лет — с семьдесят третьего по семьдесят восьмой год — хорошо известны нынешним школьникам; это был расцвет того периода, который мы называем сейчас Неовикторианской Эпохой. И когда мы смотрим на них теперь, те времена представляются неправдоподобными.

Любые исследования в области ракетостроения были объявлены вне закона сразу же после гибели "Прометея", но это было лишь началом, предвещавшим все гонения на науку последующих лет. После ближайших выборов Элдредж взял под контроль Палату представителей, оказывая давление и на Сенат

Времени тогда не теряли. На первой же сессии Конгресса девяносто третьего созыва был принят знаменитый закон Стоунли-Картера. Был утвержден Федеральный Комитет по Научным Исследованиям и Изобретениям — ФКНИИ, — который обладал всей полнотой власти, чтобы определять законность любых исследований, проводимых в стране. Всякая лаборатория, как научная, так и промышленная, должна была заранее и в полном объеме информировать этот новообразованный Комитет обо всех намечаемых разработках, и тот мог — и делал это — полностью прикрыть любую из них.

Неизбежно последовали апелляции в Верховный Суд, как, например, дело "Уэстли против Симмонса", в котором девятого ноября семьдесят четвертого года. Джозеф Уэстли из Стэнфорда отстаивал свое право на продолжение работ по ядерной энергетике на том основании, что закон Стоунли-Картера антиконституционен.

Как же мы пятеро, затерявшиеся среди сугробов Среднего Запада, следили за этим процессом! Мы получали все, какие могли, газеты из Миннеаполиса и Сент-Пола — они приходили к нам с двухдневным опозданием — и жадно вчитывались в каждое слово. На два месяца работа над "Новым Прометеем" прекратилась полностью.

Поначалу ходили слухи, что правительство объявит закон антиконституционным, и по всем крупным городам страны прокатились чудовищные демонстрации протеста. Лига Праведников оказала этому движению поддержку — и тут даже Верховный Суд не устоял. Конституционность закона была признана пятью членами против четырех. Наука оказалась подавленной голосом одного человека.

Члены ФКНИИ были людьми Элдреджа, переданными ему душой и телом, и все, что не могло гарантировать немедленного промышленного использования, оказалось под запретом.

"Наука слишком далеко нас завела, — заявил Элдредж в одном из своих известных выступлений. — Нам следует приостановить ее на неопределенное время и привести мир в порядок. Только благодаря этому и вере в Господа мы можем надеяться достичь подлинного и постоянного процветания".

Но это стало одной из последних проповедей Элдреджа. Он так никогда полностью и не оправился после перелома ног, случившегося с ним в том роковом июле семьдесят третьего, и активная деятельность, особенно в те напряженные дни, роковым образом сказалась на его организме. Второго февраля семьдесят шестого года он скончался, вызвав в обществе потрясение, не имевшее себе равных со времени убийства Линкольна.

Впрочем, немедленного воздействия на ход событий его смерть не оказала. Законы ФКНИИ, к примеру, строго выполнялись еще долгие годы. Наука стала столь затравленной и косной, что все большее число ученых уходило в теоретические и философские области. Качество обучения в университетах достигло самого низкого уровня с начала двадцатого века.

Эти тенденции в большей или меньшей степени распространялись на весь цивилизованный мир, достигнув даже самых глухих уголков Англии, и, возможно, в меньшей степени сказались на Германии, которая последней не устояла перед заразой Неовикторианства.

Окончательно наука скатилась в надир весной восьмого года, буквально за месяц до завершения "Нового Прометея", когда было оглашено "Пасхальное Послание". Согласно ему, любые самостоятельные исследования и эксперименты объявлялись запрещенными ФКНИИ, однако, сохранил за собой право поощрять отдельные работы из "особых соображений".

В ту пасхальную субботу мы с Джоном Харманом стояли возле поблескивающего металлом корпуса "Нового Прометея", я — в глубочайшем унынии, он же — чуть ли не в веселом расположении духа.

— Ну, Клифф, мальчик мой, — говорил он, — последняя тонна топлива, несколько завершающих прикосновений — и я буду готов ко второй попытке. Наконец-то вознесусь в небеса, и мечта человечества станет явью. Сделаю оборот вокруг Луны, первым из людей увижу ее обратную сторону — и вернусь. Есть смысл рискнуть.

— У вас не хватит топлива для посадки на Луну, босс, — заметил я. — Вот жалость!

При этих словах печальный вздох вырвался у кучки окруживших его людей, но Харман не обратил на это внимания.

— Счастливо, — сказал он. — Скоро увидимся. — И с бодрой улыбкой поднялся на корабль.

Четверть часа спустя мы впятером сидели вокруг стола в гостиной, нахмурившись, погрузившись в размышления, и время от времени поглядывали из окна наружу — туда, где только выгоревший участок травы обозначал место, на котором несколько минут назад стоял "Новый Прометей".

Симонов вслух высказал то, что было на уме у всех нас

— Может, для него было бы лучше не вернуться. Думаю, если он возвратится, ему уготован не самый лучший прием

И мы в мрачной уверенности согласно закивали ему в ответ.

Каким же глупыми представляются наши прогнозы теперь, по прошествию трех десятилетий!

Я не был свидетелем всего остального, так как не видел Хармана, пока месяц спустя его полный приключений полет не завершился успешной посадкой. Прошло целых тридцать шесть часов, прежде чем поступило сообщение, что какой-то реактивный снаряд с ревом пронесся над Вашингтоном и зарылся в ил на берегу Потомака.

Исследовательские группы оказались на месте посадки через пятнадцать минут, еще через пятнадцать минут появилась полиция. Тогда же выяснилось, что упал не снаряд, а ракетоплан. Они с благоговейным страхом взирали на изможденного человека, еле выбравшегося наружу и шатавшегося от слабости.

Воцарилось полнейшее безмолвие, пока астронавт не погрозил кулаком ошарашенным наблюдателям и не прокричал:

— Ну, смелей же, хватайте меня, болваны! Но я достиг Луны, а ее вам не достать. Волоките меня во ФКНИИ. Может, они заявят, что полет — нелегален, и, следовательно, недействителен. — Он слабо засмеялся и неожиданно упал.

Кто-то крикнул:

— В больницу его! Он болен!

Хармана, находившегося в глубочайшем обмороке, положили в полицейскую машину и увезли — еще до того, как власти установили охрану вокруг ракеты.

Прибыли правительственные чиновники, обследовали корабль, прочитали бортовой журнал, подвергли экспертизе рисунки и фотографин Луны и, наконец, в молчании удалились. Толпа росла, ходили слухи, что люди долетели до Луны.

Как ни странно, но возмущенных этим фактом оказалось немного. Люди были заинтригованы и взволнованы, в толпе перешептывались, бросали любопытные взгляды на бледный лунный диск, с трудом различимый в ярких лучах солнца. А потом установился неловкий покров молчания, молчания нерешительности.

Тем временем в госпитале Харман назвал себя, и переменчивый мир охватило безумие. Даже сам Харман с изумлением взирал на резкие перемены, произошедшие в общественном мнении. Это было почти неправдоподобно, но — было. Скрытое недовольство в сочетании с героическими сказаниями о человеке, сумевшем противостоять потрясающим чудесам, — теми сказаниями, что от начала времен заставляли тревожно сжиматься человеческую душу, — завлекали людей во все крепнувшее движение антивикторианства. А Элдредж был уже мертв — и не нашлось человека, способного заменить его.

Вскоре после этого я навестил Хармана в госпитале. Он уже поднимался, хоть и с трудом, ибо оказался наполовину завален телеграммами, письмами, посылками Харман бегло взглянул на меня и кивнул. Потом прошептал:

— Ну, Клифф, маятник-то все же двинулся назад!

Слишком страшное оружие

The Weapon Too Dreadful to Use (1939)

Перевод: Б. Миловидов

Карл Франтор находил пейзаж удручающе-мрачным. Низко нависшие облака сеяли нескончаемый моросящий дождь; невысокая, словно резиновая, растительность монотонного красновато-коричневого цвета простиралась во все стороны. Тут и там вспархивали птицы-прыгуны и с заунывными криками проносились над головой.

Повернувшись, Карл посмотрел на крошечный купол Афродополиса, крупнейшего города Венеры.

— Господи, — пробормотал он, — даже под куполом лучше, чем в этом чудовищном мире снаружи.

Он поплотнее запахнулся в прорезиненную ткань накидки.

— До чего же я буду рад вернуться на Землю! Он перевел взгляд на хрупкую фигурку Антила, венерианина:

— Когда мы доберемся до развалин, Антил? Ответа не последовало, и тут Карл заметил, что по зеленым, морщинистым щекам венерианина текут слезы. Странный блеск появился в крупных, похожих на лемурьи, кротких, непередаваемо прекрасных глазах. Голос землянина смягчился:

— Прости, Антил, я не хотел ничего дурного сказать о твоей родине.

Антил повернул к нему зеленое лицо:

— Это не из-за твоих слов, мой друг. Разумеется, ты найдешь немного достойного восхищения в чужом мире. Но я люблю Венеру и плачу потому, что опьянен её красотой.

Слова произносились плавно, но с неизбежными искажениями: голосовые связки венериан не были приспособлены для резких земных языков.

— Я понимаю, тебе это представляется непостижимым, — продолжал Антил, — но мне Венера видится раем, землей обетованной… я не могу подобрать для своих чувств должных слов на вашем языке.

— И находятся же такие, кто заявляет, что лишь земляне способны любить! — В словах Карла ощущалась сильная и искренняя симпатия.

Венерианин печально покачал головой:

— Но многие способны также чувствовать, что ваш народ отвернулся от нас.

Карл поспешил сменить тему разговора:

— Скажи, Антил, разве пейзажи Венеры не представляются тебе однообразными? Ты был на Земле, ты способен меня понять. Как может эта коричнево-серая бесконечность сравниться с живыми, теплыми красками Земли?

— Для меня она несравненно прекраснее. Ты забываешь, что мое цветовое восприятие очень сильно отличается от твоего.

Как я могу объяснить тебе всю прелесть, все богатство красок, которые составляют этот пейзаж?

Он замолчал, углубившись в созерцание красот, о которых говорил, хотя для землянина мертвенная меланхолическая серость окружающего оставалась неизменной.

— Когда-нибудь, — в голосе Антила звучали пророческие интонации, Венера вновь будет принадлежать только венерианам. Нами больше не будут править выходцы с Земли, и слава предков вернется к нам.

Карл рассмеялся:

— Хватит тебе, Антил. Ты заговорил, точно головорез из Зеленых банд, которые причиняют столько хлопот правительству. Я-то думал, ты не признаешь насилия.

— Я и не признаю, Карл. — Глаза Антила стали печальными, пожалуй, даже испуганными. — Но силы экстремистов растут, и я опасаюсь наихудшего. И… и если вспыхнет открытый бунт против землян, я должен буду к нему присоединиться.

— Но ты же не согласен с ними.

— Да, конечно. — Антил передернул плечами — жест, который он перенял от землян. — Насилием мы ничего не добьемся. Вас пять миллиардов, нас едва наберется сотня миллионов. В вашем распоряжении ресурсы и оружие, а у нас ничего нет. Было бы бессмысленным риском выступить против такой силы. И даже если мы победим, то получим в наследство лишь ненависть такой силы, что мир между нашими двумя планетами станет невозможным навсегда.

— Тогда зачем тебе к ним присоединяться?

— Потому что я — венерианин. Карл опять разразился смехом:

— Похоже, патриотизм на Венере столь же иррационален, как и на Земле. Ну ладно, поспешим-ка к развалинам вашего древнего города. Теперь уже недалеко?

— Да, — ответил Антил, — теперь до них чуть больше вашей земной мили. Но помни, ты ничего не должен нарушать там. Руины Аш-таз-зора для нас священны, как единственный уцелевший след тех времен, когда мы тоже были великой расой, не то что теперешние дегенераты.

Дальше они шли в молчании, шлепая по мягкому грунту, уклоняясь от корчащихся ветвей змеедрев, обходя стороной изредка попадающиеся скачущие лозы.

Антил первым возобновил разговор:

— Несчастная Венера. — В его спокойном, грустном голосе таилась печаль. — Пятьдесят лет назад появились земляне, предложили нам мир и благоденствие — и мы поверили. Мы показали им изумрудные копи и табак джуджу — и их глаза заблестели от вожделения. Их прибывало все больше и больше, и все больше становилось их высокомерие. И теперь…

— Все это достаточно скверно, Антил, — согласился Карл, — но ты слишком уж болезненно это воспринимаешь.

— Слишком болезненно! Разве мы получили право голоса? Есть у нас хоть один представитель в Конгрессе провинций Венеры? Разве не существует законов, запрещающих венерианам пользоваться теми же стратокарами, что и землянам, питаться в тех же ресторанах, останавливаться в тех же отелях? Разве не все колледжи закрыты для нас? Разве лучшие и плодороднейшие участки почвы не присвоены землянами? Разве сохранились вообще хоть какие-то права, которые защищали бы нас на нашей собственной планете?

— Все, что ты сказал, — чистейшая правда, как это ни прискорбно. Но в свое время на Земле практиковалось такое же обращение с представителями некоторых так называемых низших рас, а потом это неравенство начало понемногу сглаживаться, пока не установился принцип полного равноправия, существующий в наше время. К тому же не забывай, что весь цвет интеллигенции Земли на вашей стороне. Я, к примеру, хоть раз проявлял малейшее предубеждение против венёриан?

— Нет, Карл, ты сам знаешь, что нет. Но сколько их, интеллигентных людей? На Земле прошли долгие и мучительные тысячелетия, полные войн и страданий, прежде чем установилось равноправие. Что, если Венера откажется ждать так долго?

Карл нахмурился:

— Ты, конечно, прав, но ждать придется. Что вам ещё остается?

— Не знаю… не знаю…

Антил смолк. Неожиданно Карлу захотелось повернуть назад, под спасительный купол Афродополиса. Сводящая с ума монотонность пейзажа и недавние сетования Антила только усилили его депрессию. Он уже совсем было собрался отказаться от этой затеи, как вдруг венерианин поднял перепончатую руку, указывая на холм впереди.

— Там вход, — сказал он. — За бесчисленные тысячелетия Аш-таз-зор скрылся под землей. Только венериане знают его местонахождение. Ты — первый землянин, которому суждено в нем побывать.

— Я сохраню вашу тайну, как и обещал.

— Тогда идем.

Антил раздвинул пышную растительность, открыв узкий проход между двумя валунами, и поманил Карла за собой. Им пришлось почти ползти по узкому сырому коридору. Антил достал из сумки атомитную лампу, её жемчужно-белый свет озарил каменные стены.

— Этот проход был обнаружен нашими предками триста лет назад, объяснил венерианин. — С тех пор город считается святыней. И все-таки потом мы о нем позабыли. Я был первым, кто посетил его после длительного перерыва. Не исключено, что это ещё один показатель нашей деградации.

Ярдов пятьсот они двигались строго по прямой, пока коридор не вывел их под просторный купол. Карл задохнулся при виде открывшегося перед ним зрелища. Остатки зданий, архитектурные чудеса, не имеющие аналогов на Земле, пожалуй, со времен Афин Перикла. Но все было обращено в руины, так что о былом великолепии города оставалось только догадываться.

Антил провел землянина наискось через открытое пространство, и они углубились в новый проход, змеей извивавшийся в скале. То тут, то там в стороны убегали ветви боковых коридоров, несколько раз Карл замечал обломки каких-то конструкций. С какой радостью он взялся бы за исследования, но боялся отстать от Антила.

Они вновь выбрались на открытое место, на сей раз перед огромным, широким зданием, сложенным из гладкого зеленого камня. Его правое крыло было полностью разрушено, но все остальное, похоже, пострадало мало.

Глаза венерианина сияли, его худенькая фигурка горделиво распрямилась.

— Это примерно то же, что земные музеи науки и искусства. Ты сможешь увидеть здесь величайшие достижения древней культуры.

С трудом сдерживая волнение, Карл огляделся — первый землянин, смотревший на достижения этой древнейшей цивилизации. Он обнаружил, что за центральной колоннадой находится ряд глубоких ниш. Потолок представлял собой одно гигантское полотно, тускло мерцавшее в свете атомитной лампы.

Заблудившись в чудесах, землянин бродил по залам. Впечатление невероятной чуждости производили окружавшие его скульптуры и полотна, но неземное происхождение лишь удваивало их красоту.

Карл понимал, что упускает что-то жизненно важное в венерианском искусстве просто из-за отсутствия общей почвы между земной культурой и этой, но он мог оценить техническое совершенство произведений. Особенно он восхищался цветовым богатством живописи, гамма цветов которой лежала далеко за пределами когда-либо встречавшегося на Земле. Картины пошли трещинами, поблекли, местами облупились, но гармоничность и естественность изображений были просто великолепны.

— Сколько бы ещё сделал Микеланджело, — сказал Карл, — обладай он присущим венерианскому глазу невероятным восприятием цвета!

Антил от удовольствия выпятил грудь.

— У каждой расы свои особенности. Я часто хотел, чтобы мои уши могли улавливать слабейшие тона и оттенки звука так же, как, говорят, это свойственно землянам. Тогда, возможно, я сумел бы понять, что же такого прекрасного таится в вашей музыке. А так она представляется мне невыносимо монотонной.

Они двинулись дальше, и с каждой минутой мнение Карла о венерианской культуре все возрастало. Им попадались длинные и узкие ленты тонкого металла, сложенные вместе, покрытые линиями и овалами венерианской письменности — их были тысячи и тысячи. И на них, думал Карл, могли быть запечатлены такие секреты, за которые земные ученые отдали бы половину жизни.

Наконец, когда Антил указал на крошечный, дюймов шесть в высоту, предмет и сообщил, что, согласно надписи, это одна из моделей ядерного конвертора, на несколько порядков превышающего по эффективности серийные земные модели, Карл взорвался:

— Почему бы вам не раскрыть эти секреты Земле? Да стоит там только узнать о ваших достижениях, и венериане займут значительно более высокое положение, чем сейчас.

— Да, они смогут использовать наше древнее знание, — с горечью возразил Антил, — но это не значит, что они откажутся от привычки презирать Венеру и её народ. Надеюсь, ты не позабыл о своем обещании сохранить все в тайне.

— Нет, я буду держать язык за зубами, но, думаю, ты совершаешь ошибку.

— Я так не думаю. — Антил свернул к проходу в зал, но Карл задержал его.

— А разве в эту маленькую, комнатушку мы не заглянем? — спросил он.

Антил повернулся, в его глазах читалось удивление.

— Комнатушку? О какой комнатушке ты говоришь? Тут нет никаких комнат.

Брови Карла поползли вверх, и он молча указал на тоненькую трещину, пересекающую заднюю стену.

Венерианин Пробормотал что-то, с трудом дыша от волнения, опустился на колени и ощупал шов чуткими пальцами.

— Помоги мне, Карл. Думаю, эту дверь уже давно не открывали. К тому же на ней нет никаких надписей. Я нигде не встречал упоминаний о том, что она вообще должна здесь находиться. А я знаю развалины Аш-таз-зора, пожалуй, лучше всех.

Они вместе навалились на секцию стены, которая со скрипом отошла немного назад, а потом отодвинулась так резко, что они свалились в крохотное, почти пустое помещение. Вскочив на ноги, они огляделись.

Карл указал на рваные, неровные ржавые полоски на полу и стене там, где она соприкасалась с дверью.

— Похоже, твои предки запечатали эту комнату просто и эффективно. Лишь многовековая ржавчина разъела запоры. Думаешь, они спрятали здесь что-нибудь серьезное?

— Тут не было никакой двери, когда я приходил сюда в последний раз. Но все-таки… — Антил поднял атомолампу повыше и быстро оглядел помещение. Похоже, здесь ничего и не было.

Он был прав. Сбоку от удлиненного ящика неопределенной формы, стоявшего на шести коротеньких ножках, пространство было заполнено прямо-таки невероятным количеством пыли — и праха, и все помещение походило на давным-давно замурованную усыпальницу.

Карл попытался сдвинуть ящик. Это ему не удалось, но крышка под нажимом пальцев шевельнулась.

— Крышка сдвигается, Антил. Смотри!

Он отставил тонкую пластину в сторону. В ящике лежали квадратная плитка из какого-то стекловидного материала и пять шестидюймовой длины цилиндров, напоминавших поршневые авторучки.

Увидев, содержимое, Антил взвизгнул от восторга — за все время их знакомства Карл видел его таким впервые — и, забормотав что-то по-венериански, поднес к глазам стеклянную пластину. Карл, удивление которого росло, придвинулся поближе. Пластинку покрывали разноцветные крапинки, но вряд ли они послужили причиной для такой невероятной радости.

— Слушай, что это такое?

— Это документ на нашем древнем церемониальном языке. До сих пор нам попадались лишь его разрозненные фрагменты. Это величайшая находка.

— Ты можешь расшифровать текст? — Карл поглядел на пластинку со значительно большим уважением.

— Думаю, смогу. Это мертвый язык, а я знаю чуточку больше дилетанта. Видишь ли, это цветовой язык. Каждое слово составлено из комбинации двух, реже трех цветовых точек. Цвета имеют миллионы оттенков, так что землянину, даже имеющему ключ к языку, пришлось бы воспользоваться спектроскопом, чтобы прочитать текст.

— Ты что, можешь справиться с этим прямо сейчас?

— Мне так кажется, Карл. Атомитная лампа довольно точно воспроизводит дневной свет, так что с этой стороны не должно быть затруднений. Но как бы то ни было, потребуется определенное время, так что, пожалуй, тебе лучше пойти прогуляться. Опасности заблудиться здесь нет, если, конечно, ты не надумаешь покинуть пределы здания.

Карл ушел, прихватив с собой вторую атомолампу, а Антил склонился над древним манускриптом, медленно и мучительно расшифровывая его.

Минуло два часа. Землянин вернулся и увидел на лице своего друга выражение ужаса, чего раньше никогда не случалось. Цветное "сообщение" лежало позабытым у его ног. Громкие шаги землянина не произвели на Антила никакого впечатления. Оцепенев, он застыл в непонятном испуге.

Карл рванулся к нему:

— Антил, Антил, тебе плохо?

Голова венерианина медленно повернулась, словно ей приходилось двигаться в густой жидкости; глаза невидяще уставились на человека. Карл вцепился в худые плечи Антила и немилосердно затряс его.

Антил постепенно приходил в себя. Высвободившись из рук Карла, он поднялся, вынул из тайника пять цилиндрических предметов и опустил их в сумку. Потом с непонятным отвращением отправил туда же плитку, которую расшифровывал.

Покончив с этим, он положил крышку ящика на место и, махнув Карлу, вышел из комнаты.

— Нам пора. Мы и так задержались здесь слишком долго. — В голосе его слышались странные, напряженные нотки, от которых землянину стало не по себе.

Они в молчании проделали весь обратный путь, пока наконец не оказались на дождливой поверхности Венеры. Близились сумерки. Карл почувствовал растущий голод. Им следовало поторопиться, если они хотели достичь Афродополиса до ночи. Карл поднял воротник плаща, поглубже надвинул прорезиненную шляпу и тронулся в путь.

Тянулись миля за милей, и город-купол на фоне серого горизонта становился все крупнее. Землянин жевал отсыревшие сандвичи с ветчиной, истово мечтая поскорее очутиться в сухом уюте Афродополиса. Но хуже всего было то, что обычно дружелюбный венерианин продолжал хранить каменное молчание, удостаивая своего спутника только быстрым взглядом.

Карл воспринимал это философски. Он относился к венерианам с гораздо большим уважением, чем подавляющее большинство землян, но даже он испытывал легкое презрение к чрезмерно эмоциональному характеру соплеменников Антила. Это непроницаемое молчание было выражением чувств, которые Карл проявил бы, разве что тяжело вздохнув или нахмурив брови. Все это Карл понимал и настроение Антила его почти не задевало.

И все же выражение отчаянного страха в глазах Антила вызывало некоторое недоумение. Он перевел написанное на той квадратной пластине и испугался. Что за тайну могли вложить в это сообщение высокообразованные прародители венериан?

В конце концов Карл заставил себя спросить, однако голос его звучал неуверенно.

— Что ты вычитал в той пластине, Антил? Думаю, это может быть интересно и мне, учитывая, какое впечатление она на тебя произвела.

В ответ Антил сделал жест, веля поторопиться, и скользнул в сгущавшуюся тьму почти с удвоенной скоростью. Карл ощутил недоумение и даже обиду. И за все время оставшегося пути уже больше не пытался заговаривать с венерианином.

Однако, когда они добрались до Афродополиса, Антил нарушил молчание. Его морщинистое лицо, осунувшееся и напряженное, обратилось к Карлу с тем выражением, какое бывает после принятия мучительно выстраданного решения.

— Карл, — сказал он, — мы были друзьями, поэтому я хочу дать тебе несколько дружеских советов. На следующей неделе ты отправишься на Землю. Я знаю, твой отец — достаточно влиятельное лицо среди советников президента планеты. Да и ты скорее всего станешь в недалеком будущем крупной фигурой. Если так случится, умоляю тебя, направь все силы на то, чтобы Земля пересмотрела свое отношение к Венере. Я, в свою очередь, будучи наследственным вождем самого большого на Венере племени, приложу все усилия, чтобы предотвратить любые попытки насилия.

Землянин нахмурился:

— Похоже, за всем этим что-то кроется. Но я здесь ни при чем. Ты хочешь ещё что-то сказать?

— Только это. Или же наши отношения улучшатся… или же… вся Венера восстанет. И тогда у меня не останется выбора, кроме как служить ей душой и телом, а в таком случае Венере недолго оставаться беззащитной.

Эти слова только развеселили землянина.

— Ладно, Антил, твой патриотизм замечателен и недовольство оправданно, но мелодрамы и шовинизм на меня не действуют. Прежде всего я реалист

— Верь мне, Карл. То, что я сейчас тебе сказал, — в высшей степени реально. — В голосе венерианина прозвучала непреодолимая убежденность. — В случае восстания на — Венере я не смогу гарантировать безопасность Земли!

— Безопасность Земли?! — Невероятность услышанного ошеломила Карла.

— Да, — продолжал Антил, — поскольку в моих силах уничтожить Землю. Я сказал все

Он повернулся и нырнул в заросли, направляясь к маленькой венерианской деревушке, приютившейся у гигантского купола.

Прошло пять лет — лет бурных и неспокойных, — и Венера очнулась от сна подобно пробудившемуся вулкану. Недальновидные земные власти Афродополиса. Венерии и других городов-куполов благодушно пренебрегали всеми тревожными сигналами. Если они и вспоминали когда-нибудь о маленьких зеленых венерианах, то непременно с презрительной гримасой, словно говоря: "А, эти твари!"

Но терпение "тварей" наконец истощилось; с каждым новым днем националистические Зеленые банды прибавляли в численности, голоса их становились все более громкими. И в один серый день, похожий на все прочие, толпы туземцев забурлили вокруг городов.

Небольшие купола оказались захваченными, так и не успев оправиться от изумления. За ними последовали Нью-Вашингтон, Гора-Вулкан и Сен-Дени, то есть весь Восточный Континент. Прежде чем ошеломленные земляне успели сообразить, что происходит, половина Венеры больше не принадлежала им.

Земля, шокированная и потрясенная этой неожиданной неприятностью, которую, разумеется, ничего не стоило предвидеть, бросила все людские и материальные ресурсы на помощь жителям осажденных городов, снарядив огромный флот.

Земля была раздражена, но не испугана, пребывая в убеждении, что области, утраченные по растерянности, на досуге могут быть легко возвращены назад, а территории, сохраненные по сей день, не могут быть потеряны никогда. По меньшей мере, в это хотели верить.

Так что нетрудно вообразить оцепенение земных лидеров, когда наступление венериан не приостановилось. Венерия была достаточно обеспечена оружием и продовольствием; были поставлены её защитные экраны, а люди находились на постах. Крошечная армия голых, безоружных туземцев надвинулась на город и потребовала безоговорочной капитуляции. Венерия высокомерно отказалась," сообщения на Землю были полны шуток насчет безоружных дикарей, так быстро потерявших голову от успехов.

Потом неожиданно сообщения перестали поступать, а в Венерию вступили венериане.

Падение Венерии повторялось снова и снова — с другими городами-крепостями. Сам Афродополис с его полумиллионным населением пал перед жалкой полутысячью венериан. И это несмотря на тот факт, что в распоряжении защитников было любое известное на Земле оружие.

Земное правительство скрывало факты; население Земли оставалось в неведении относительно странной войны на Венере. Но высшие правительственные чиновники хмурились, когда слышали непонятные слова Карла Франтора, сына министра образования.

Ян Хеерсен, военный министр, в ярости вскочил, ознакомившись с содержанием доклада.

— И вы серьезно, пытаетесь убедить нас на основании случайного заявления полусвихнувшейся жабы, чтобы мы заключили мир с Венерой на их условиях? Абсолютно невозможно! Что этим проклятым тварям требуется, так это броневой кулак. Наш флот вышибет их из Вселенной, и ждать этого осталось недолго.

— Вышибить их не так просто, — произнес седобородый Франтор-старший, спеша поддержать сына. — Многие из нас не раз заявляли, что правительственная политика относительно Венеры ошибочна. Кто знает, что они способны предпринять в ответ на наше нападение?

— Детские сказочки! — рявкнул Хеерсен. — Вы думаете о жабах как о людях. Они — животные и должны быть благодарны за те блага цивилизации, что мы им несем. Не забывайте, мы относимся к ним гораздо лучше, чем во время ранней истории относились к некоторым из земных рас, к краснокожим например.

Карл Франтор снова не удержался и взволнованно заговорил:

— Нам следует все разузнать, господа! Угроза Антила слишком серьезна, чтобы ею пренебречь, и неважно, что звучит она глупо… Впрочем, в свете побед венериан она звучит не так уж и глупо. Я предлагаю послать меня и адмирала фон Блумдорфа в качестве послов. Позвольте мне добраться до сути этого дела, прежде чем мы перейдем к атаке.

Президент Земли, мрачноватый Жюль Дебю, впервые заговорил:

— В конце концов, в предложении франтора есть смысл. Пусть так и будет. Есть другие предложения?

Предложений больше не последовало, только Хеерсон нахмурился и злобно фыркнул. Таким образом, неделю спустя Карл Франтор сопровождал космическую армаду, отправившуюся с Земли в направлении Венеры.

Странная Венера встретила Карла после пятилетнего отсутствия. Тот же нескончаемый дождь, то же монотонное, угнетающее чередование коричневого и серого, те же разбросанные города-купола, но как же все здесь переменилось!

Там, где раньше высокомерные земляне презрительно шествовали среди толп ежившихся от страха туземцев, ныне распоряжались венериане. Афродополис стал столицей планеты, а бывший кабинет губернатора занимал теперь… Антил.

Карл с сомнением глядел на него, плохо понимая, что следует сказать.

— А я был склонен думать, что ты… марионетка, — решился он наконец. — Ты… пацифист.

— От меня ничего не зависело. Все решил случай, — возразил Антил. — Но ты… Никак не мог предположить, что именно ты будешь представлять свою планету на переговорах.

— Это потому, что ты напугал меня глупыми угрозами несколько лет назад, и потому еще, что я оптимистичнее всех отнесся к вашему восстанию. Вот я и прилетел, как видишь, но не без сопровождения. — Он небрежно указал рукой в. небо, где неподвижно и угрожающе зависли звездолеты.

— Собираешься меня запугать?

— Нет! Мне хотелось бы узнать твои цели и требования.

— Они легко выполнимы. Венера требует признания её независимости: мы предлагаем мир, а также свободную и неограниченную торговлю.

— И ты предлагаешь нам согласиться на это без борьбы…

— Надеюсь… для блага Земли же. Карл нахмурился и раздраженно откинулся на спинку кресла.

— Ради Бога, Антил, время таинственных намеков и недосказанных угроз прошло. Поговорим в открытую. Как вам удалось так легко захватить Афродополис и остальные города?

— Нас вынудили к этому, Карл. Мы этого не хотели. — Голос Антила стал резким от волнения. — Они не приняли наших требований и начали стрелять из тонитов. Нам… нам пришлось применить… оружие. После чего нам пришлось большую часть их убить… из милосердия.

— Ничего не понимаю. О каком оружии ты говоришь?

— От меня ничего не зависело. Помнишь наше посещение Аш-таз-зора, Карл? Запечатанная комната, древний манускрипт, пять небольших цилиндриков?

Карл угрюмо кивнул:

— Я так и подумал, но не был уверен.

— Это чудовищное оружие, Карл. — Антил содрогнулся, точно сама мысль о нем была невыносима. — Древние изобрели его… но ни разу не использовали. Они сразу же .упрятали его подальше, и представить не могу, почему вообще не уничтожили. Я надеялся, что они хотя бы испортили его. я в самом деле на это надеялся. Но оно оказалось в превосходном состоянии, и именно я его обнаружил и… был вынужден применить… на благо Венеры. — Его голос упал до шепота, и венерианин с явным усилием заставил себя собраться и продолжить рассказ. — Небольшие безобидные на вид стерженьки — да ты и сам их видел — способны генерировать силовые поля неизвестной природы — прадеды мудро позаботились не разъяснять научные основы оружия, — разрушающие связи между разумом и мозгом.

— Что? — Карл застыл, от изумления раскрыв рот. — О чем ты говоришь?

— Ты же должен знать, что мозг — скорее вместилище разума, нежели сам разум. Природа разума — это тайна, она была неведома даже нашим прародителям, но какой бы она ни была, разум использует мозг в качестве посредника между собой и материальным миром.

— Понял. — И ваше оружие отделяет разум от мозга… разум оказывается беспомощным… словно космопилот, потерявший контроль.

Антил с серьезным видом кивнул.

— Видел ты когда-нибудь животное без мозга? — — неожиданно спросил он.

— Хм-м… да, собаку… в колледже, на занятиях по биологии.

— Тогда пошли, я тебе покажу человека без разума.

Карл и венерианин вошли в лифт. Когда они спустились на нижний тюремный — этаж, в мыслях Карла царила сумятица. Он разрывался между ужасом и яростью, его одновременно охватывали и безрассудное желание убежать, и непреодолимая тяга убить Антила здесь же, на месте. Все

— Ха! Да это самая простая часть всей чертовой затеи. Сунули вам лунатика, заявив: "Вот оно, новое оружие!", и вы это скушали без каких-либо вопросов! Продемонстрировали они вам свое "ужасное оружие"? Хотя бы показали его вам?

— Разумеется, нет Оружие смертельно. Не будут же они убивать венерианина, чтобы доставить мне удовольствие! А насчет демонстрации… Вы бы стали показывать противнику свою козырную карту? Ну а теперь ответьте на несколько моих вопросов. Почему Антил так непоколебимо в себе уверен? Каким образом он так легко и быстро захватил Венеру?

— Пожалуй, объяснить этого я сейчас не смогу. Но разве это что-нибудь доказывает? Как бы то ни было, мне уже дурно от этой болтовни. Мы атакуем их, а все ваши теории — к дьяволу! Я их поставлю перед тонитами, тогда сами увидите, как изменятся их лживые рожи.

— Но, адмирал, вы обязаны сообщить о моем докладе президенту.

— А я и сообщу… когда верну Афродополис землянам, Он повернулся к блоку централизованной связи:

— Внимание всем кораблям! Боевое построение! Цель — Афродополис! Залп всеми тонитами через пятнадцать минут!

Он бросил взгляд на адъютанта:

— Передайте капитану Ларсену, пусть сообщит венерианам, что им дается на размышление пятнадцать минут, чтобы выбросить белый флаг.

Минуты до атаки прошли для Карла Франтора в невыносимом напряжении. Он сидел сжавшись, молча закрыв лицо руками; тихий щелчок хронометра в конце каждой минуты отдавался в его ушах громом. Он отмечал их едва слышным шепотом:

— восемь.. девять.. десять… Боже мой!

Всего пять минут до неминуемой смерти! Но так ли уж она неминуема? Что, если фон Блумдорф прав? Что, если венериане просто блефуют?

В рубку ворвался адъютант и отдал честь.

— От жаб пришел ответ, сэр.

— Ну? — Фон Блумдорф нетерпеливо подался вперед.

— Они сообщают "Немедленно прекратите атаку В противном случае мы снимаем с себя ответственность за последствия.

— И это все? — Последовала грубейшая ругань.

— Да, сэр.

Очередной поток ругани.

— Дьявольские наглецы. Изворачиваются до последнего. Едва он успел договорить, как пятнадцать минут истекли и могучая армада пришла в движение. Четкими, стройными рядами она метнулась вниз, к облачному покрывалу планеты. Адмирал, злобно оскалясь, с удовольствием следил за этим наводящим ужас зрелищем по телеэкрану… когда геометрически стройные боевые порядки неожиданно сломались.

Адмирал захлопал глазами, потом потер их. Всю передовую часть флота внезапно охватило безумие. Сначала они притормозили, потом помчались в разные стороны под самыми сумасшедшими углами.

Потом последовали рапорты от уцелевшей части флота, извещающие, что левое крыло перестало отвечать на радиовызовы.

Нападение на Афродополис провалилось. Адмирал фон Блумдорф топал ногами и рвал на себе волосы.

— Вот оно, их оружие в действии, — вяло пробормотал Карл Франтор и вновь погрузился в безразличное молчание.

Из Афродополиса не поступило ни слова.

Добрых два часа остатки земного флота потратили на борьбу с собственными кораблями, гоняясь за вышедшими из повиновения космолетами. Каждый пятый им настичь так и не удалось: одни направились прямым курсом на Солнце, другие умчались в неведомом направлении, кое-кто врезался в Венеру.

Когда уцелевшие корабли левого крыла были собраны, ступившие на их борт ничего не подозревавшие спасательные отряды ужаснулись. Семьдесят пять процентов личного состава каждого корабля потеряли человеческий облик, превратившись в безумных кретинов. На многих кораблях не осталось ни одного нормального человека.

Одни, застав такую картину, кричали от ужаса и ударялись в панику, других рвало, и они спешили отвести глаза. Один из офицеров, с первого взгляда сориентировавшись в ситуации, выхватил атомный пистолет и пристрелил всех безумцев.

Адмирал фон Блумдорфф был конченым человеком: узнав о самом худшем, он разом превратился в жалкую, с трудом передвигающуюся развалину, способную лишь на бесполезную ярость. К нему привели одного из безумных, и адмирал отшатнулся.

Карл Франтор поднял на него покрасневшие глаза.

— Ну, адмирал, вы удовлетворены?

Но адмирал не стал отвечать. Он выхватил пистолет и, прежде чем кто-либо успел остановить его, выстрелил себе в висок.

И вновь Карл Франтор стоял перед президентом. Его доклад был четок, и не вызывало сомнений, какой курс предстоит теперь избрать землянам.

Президент Дебю покосился на одного из безмозглых, доставленного сюда в качестве образца.

— Мы проиграли, — произнес он. — Нам приходится согласиться на безоговорочную капитуляцию… Но придет день… — Его глаза вспыхнули при мысли о возмездии.

— Нет, господин президент, — зазвенел голос Карла. — Такой день не наступит. Мы должны предоставить венерианам то, что им причитается, свободу и независимость. Пусть прошлое останется прошлым. Да, многие погибли, но это расплата за полувековое рабство венериан. Пусть этот день станет началом новых отношений в Солнечной системе.

Инок Вечного огня

(Черные монахи пламени)

Black Friar of the Flame (1942)

Перевод: Б. Александров

Глаза Рассела Тимбалла сверкнули торжеством, когда он увидел обломки того, что всего несколько часов назад было крейсером ласинукского флота. Искореженные шпангоуты, выпиравшие во все стороны, убедительно свидетельствовали о чудовищной силе удара.

Невысокий полный землянин вернулся в свой ухоженный стратоплан. Какое-то время он бесцельно крутил в руках длинную сигару, потом раскурил её. Клубы дыма поплыли вверх, человек прикрыл глаза и погрузился в размышления.

Услышав осторожные шаги, Тимбалл вскочил. Двое проскользнули внутрь, бросив быстрые прощальные взгляды наружу. Люк мягко закрылся, и тут же один из пришедших направился к пульту. Почти сразу безлюдная пустынная территория оказалась далеко внизу, и серебристый нос стратоплана нацелился на древний мегаполис Нью-Йорк.

Прошло несколько минут.

— Все чисто? — спросил Тимбалл. Человек за пультом кивнул:

— Ни одного корабля тиранов поблизости. Совершенно ясно, что «Грахул» не успел запросить о помощи.

— Почту забрали? — нетерпеливо поинтересовался Тимбалл.

— Мы достаточно быстро её отыскали. Она не пострадала.

— Мы нашли и ещё кое-что, — с горечью заметил его напарник, — кое-что другое: последний доклад Сиди Пеллера.

На мгновение круглое лицо Тимбалла обмякло, изобразив что-то вроде страдания, но тут же вновь окаменело.

— Он мертв! Но он пошел на это ради Земли, и, значит, это не гибель! Это мученичество! — Помолчав, он печально добавил: — Дайте мне взглянуть на донесение, Петри.

Он взял протянутый ему простой, сложенный пополам листок, развернул и медленно прочитал вслух: «Четвертого сентября произведено успешное проникновение на борт крейсера флота тиранов „Грахул“ Весь путь от Плутона до Земли вынужден скрываться. Пятого сентября обнаружил искомую корреспонденцию и завладел ею. В качестве тайника использовал кожух ракетных двигателей. Помещаю туда доклад вместе с почтой. Да здравствует Земля!» Когда Тимбалл читал последние слова, голос его странно подрагивал.

— От рук ласинукских тиранов пал Сиди Пеллер — великомученик Земли! Но он будет отомщен — и во сто крат. Человеческая раса ещё не до конца выродилась.

Петри глядел в иллюминатор.

— Как Пеллер сумел это сделать? Один человек успешно пробрался на вражеский крейсер, на глазах у всего экипажа выкрал документы и разбил корабль. Как ему это удалось? Нам никогда не узнать ничего, кроме того, о чем говорят сухие строчки его донесения.

— Он выполнял приказ, — заметил Уильямс, зафиксировав управление и повернувшись к спутникам. — Я сам доставил ему этот приказ на Плутон. Захватить дипломатическую почту! Разбить «Грахул» над Гоби! Пеллер выполнил свое задание! Вот и все! — Он равнодушно пожал плечами.

Атмосфера подавленности все усиливалась, пока Тимбалл не нарушил её.

— Забудем, об этом! — загрохотал он. — Вы уничтожили все следы пребывания Сиди на корабле?

Оба его спутника кивнули. Голос Петри стал деловитым:

— Все следы Пеллера были выявлены и деатомизированы. Они никогда не догадаются о присутствии человека на их корабле. Сам документ заменен заранее подготовленной копией, которая доведена до такого состояния, что её нельзя прочесть. Она даже пропитана солями серебра именно в том количестве, которое остается после приложения официальной печати императора тиранов. Могу поклясться жизнью: ни одному ласинуку не придет в голову что катастрофа произошла не из-за несчастного случая, а документ не был уничтожен.

— Хорошо! Они уже двадцать четыре часа не могут установить место падения. С воздуха его не засечь. Теперь передайте мне корреспонденцию.

Тимбалл бережно, почти с благоговением взял в руки металлоидный контейнер и с силой сорвал крышку. Там находился слегка почерневший деформированный футляр.

Документ, который он вытряхнул из футляра, с шуршанием развернулся. В нижнем левом углу виднелась огромная серебряная печать самого императора Ласинука-тирана, который, живя на Веге, правил третью Галактики. Послание было адресовано вице-королю Солнечной системы.

Трое землян мрачно и внимательно пробежали глазами по изящным строчкам. Резкие, угловатые ласинукские буквы отливали красным в лучах заходящего солнца.

— Что, разве я был не прав? — прошептал Тимбалл.

— Как всегда, — согласился Петри.

По-настоящему ночь так и не наступила. Черно-пурпурное небо потемнело совсем незначительно, звезды стали ненамного ярче, но, если не обращать на это внимания, в стратосфере не ощущалось разницы между присутствием и отсутствием Солнца.

— Вы уже обдумали следующий шаг? — нерешительно поинтересовался Уильямс.

— Да… и давным-давно. Завтра я навещу Пола Кейна — вот с этим, — и Тимбалл указал на послание.

— Лоару Пола Кейна! — воскликнул Петри.

— Этого… этого лоариста! — одновременно выдохнул Уильямс.

— Лоариста, — согласился Тимбалл. — Он — наш человек!

— Вернее сказать, он — лакей ласинуков, — возмутился Уильямс. — Кейн глава лоаризма, а значит, предводитель изменников-землян, которые проповедуют смирение перед захватчиками.

— Совершенно верно. — Петри побледнел, но ещё держал себя в руках. Ласинуки — наши явные враги, с которыми придется столкнуться в открытой битве, но лоаристы… это же сброд! Я скорее добровольно пойду на службу к вице-королю тиранов, чем соглашусь иметь что-нибудь общее с этими гнусавыми ковырялами древней истории Земли, которые возносят молитвы её былому величию, но ничуть не озабочены теперешним вырождением.

— Вы слишком строго судите. — Губы Тимбалла тронула едва заметная улыбка. — Мне и раньше приходилось иметь дело с вождем лоаристов… Резким жестом он предупредил удивленные и испуганные возгласы. — Там я был очень осторожен. Даже вы ничего не знали, но как видите: до сих пор Кейн меня не предал. Эти встречи обманули мои ожидания, но кое-чему научили. Вот послушайте-ка!

Петри и Уильямс придвинулись поближе, и Тимбалл продолжил жестким, деловитым тоном:

— Первое галактическое нашествие Ласинука завершилось две тысячи лет назад капитуляцией Земли. С тех пор агрессия не возобновлялась, и независимые, населенные людьми планеты Галактики вполне удовлетворены подобным «статус-кво». Они слишком поглощены междоусобными распрями, чтобы поддержать возобновление борьбы. Лоаризм заинтересован только в успешном противодействии новым путям мышления, для него нет особой разницы, люди или ласинуки правят Землей, лишь бы учение процветало. Возможно, мы, националисты, в этом отношении для них представляем большую опасность, чем тираны.

Уильямс криво ухмыльнулся:

— Я говорю то же самое.

— А раз так, вполне естественно, что лоаризм взял на себя роль миротворца. Однако, если это окажется в их интересах, они не замедлят к нам присоединиться. И вот это, — Тимбалл похлопал ладонью по разложенному перед — ним документу, — поможет нам убедить их.

Его спутники сохраняли молчание. Тимбалл продолжил:

— У нас мало времени. Не больше трех лет. Но вы сами знаете, что надежда на успех восстания есть.

— Знаем, — проворчал Петри сквозь зубы. — Если нам будут противостоять только те ласинуки, что находятся на Земле.

— Согласен. Но они могут обратиться на Вегу за помощью, а нам звать некого. Ни одна планета людей и не подумает вступиться за нас — как и пятьсот лет назад. Именно поэтому мы должны перетянуть лоаристов на свою сторону.

— А как поступили лоаристы пять веков назад, во время Кровавого восстания? — спросил Уильямс, не скрывая ненависти. — Бросили нас на произвол судьбы, спасая свою шкуру!

— Мы не в том положении, чтобы вспоминать об этом, — заметил Тимбалл. — Сейчас необходимо заручиться их поддержкой… а уж потом, когда все будет кончено, мы посчитаемся…

Уильямс повернулся к пульту.

— Нью-Йорк — через пятнадцать минут, — сообщил он и добавил: — И все-таки мне это не нравится. На что эти пачкуны лоаристы способны? Подлые, мелкие душонки.

— Они — последняя сила, объединяющая человечество, — ответил Тимбалл. — Очень слабая и беспомощная, но в ней — единственный шанс для Земли.

Стратоплан уже опускался, входя в более плотные слои атмосферы, и свист рассекаемого воздуха перешел в пронзительный вой. Уильямс выпустил тормозные ракеты, и они пронзили серое покрывало облаков. Впереди, возле самого горизонта, показалась огромная россыпь огней Нью-Йорка.

— Смотрите, чтобы ваши маневры не привлекли внимание ласинукской инспекции, и подготовьте документы. Они не должны нас поймать ни в коем случае.

Лоара Пол Кейн откинулся на спинку своего богато украшенного кресла. Тонкими пальцами он играл с пресс-папье из слоновой кости, стараясь не смотреть в глаза сидящему напротив невысокому полненькому человеку, а в голосе, стоило ему заговорить, слышалась высокопарность.

— Я больше не могу рисковать, прикрывая вас, Тимбалл. До сих пор я это делал ради человеческих уз, нас связывающих, но… — Он умолк.

— Но? — повторил Тимбалл. Кейн крутил в руках пресс-папье.

— В последнее время ласинуки ведут себя гораздо активнее. Они стали излишне самоуверенными. — Кейн поднял глаза. — А я не совсем свободный агент и не располагаю теми силой и влиянием, какие, как я вижу, вы мне приписываете. — Он вновь опустил глаза, а в голосе его прозвучали нотки беспокойства: — Ласинуки полны подозрений. Они начинают догадываться о существовании хорошо законспирированного подполья, и мы не можем позволить себе оказаться замешанными в это.

— Знаю. Возникнет необходимость — и вы нами просто пожертвуете, как и ваши предшественники пять веков назад. Но на сей раз лоаризму суждено сыграть более благородную роль.

— И кому польза от вашего восстания? — устало, спросил Кейн. — Неужели ласинуки хуже человеческой олигархии, правящей на Сантани, или диктаторов Трантора? Хоть ласинуки и негуманоиды, но они разумны. Лоаризм должен жить в мире с любой властью.

Тимбалл улыбнулся в ответ, хотя ничего смешного сказано не было. В улыбке этой ощущалась едкая ирония, и, чтобы подчеркнуть её, он достал небольшой лист бумаги.

— Вы так полагаете? Тогда прочтите. Это уменьшенная фотокопия… нет-нет, не трогайте, смотрите в моих руках, и…

Его речь была прервана внезапным растерянным восклицанием собеседника. Лицо Кейна превратилось в маску ужаса, едва он разглядел документ.

— Где вы это взяли? — Кейн с трудом узнал собственный голос.

— Удивлены? Из-за этой бумажки погибли один отличный парень и крейсер «его рептилийского величества». Надеюсь, у вас не возникает сомнений в его подлинности.

— Н-нет! — Кейн провел дрожащей рукой по лбу. — Подпись и печать императора невозможно подделать!

— Как видите, ваше святейшество, — титул прозвучал явно саркастически, — возобновление галактической экспансии — вопрос ближайших трех лет. Первые шаги к ней будут предприняты уже в нынешнем году. Какими они будут, — голос Тимбалла сделался вкрадчиво-ядовитым, — мы скоро узнаем, поскольку приказ адресован вице-королю.

— Дайте мне немного подумать. Немного подумать. — Кейн откинулся на спинку кресла.

— И в этом есть необходимость? — безжалостно воскликнул Тимбалл. — Это не что иное, как развитие моих предположений шестимесячной давности, которые вы предпочли отвергнуть. Земля — мир гуманоидов, поэтому она будет уничтожена; очаги человеческой культуры рассеяны по окраинам ласинукской зоны Галактики, так что любой след человека будет уничтожен.

— Но Земля! Земля — колыбель человеческой расы! Начало нашей цивилизации!

— Именно! Лоаризм умирает, а гибель Земли окончательно его погубит. С его крушением исчезнет последняя объединяющая сила, и планеты людей, пока еще. не побежденные, одна за другой будут уничтожены Вторым галактическим нашествием. Если только, голос Кейна прозвучал бесстрастно:

— Я знаю, что вы хотите сказать.

— Только то, что уже говорил. Человечество должно объединиться, а сделать это можно только вокруг лоаризма. У всех сражающихся должна быть цель: ею должно стать освобождение Земли. Я могу заронить искру здесь, на Земле, но вы должны раздуть костер во всей заселенной людьми части Галактики.

— Вы имеете в виду вселенскую войну… галактический крестовый поход, — прошептал Кейн, — но мы с вами знаем, что это невозможно. — Внезапно он резко распрямился. — Вы хоть знаете, насколько сегодня слаб лоаризм?

— В мире нет ничего настолько слабого, что не могло бы усилиться. Как бы лоаризм ни ослаб со времен Первого галактического нашествия, но вы и поныне сохранили свою дисциплину и организованность — лучшую в Галактике. Ваши предводители, если брать в целом, — толковые люди, в этом я вынужден признаться. А совместно действующая группа умных людей способна на многое. Иного выбора у нас нет.

— Оставьте меня, — безжизненно произнес Кейн. — На большее я сейчас не способен. Мне следует подумать. — Он пальцем указал на дверь.

— Что толку от размышлений? — раздраженно воскликнул Тимбалл. — Надо действовать! С этими словами он исчез.

Кейн провел ужасную ночь. Он побледнел и осунулся; глаза запали и лихорадочно сверкали. Но голос звучал спокойно и решительно.

— Мы союзники, Тимбалл.

Тимбалл холодно улыбнулся, на мгновение коснулся протянутой руки Кейна, но тут же уронил руку.

— Только лишь по необходимости, ваше святейшество. Мы — не друзья;

— А я и не говорю, что друзья. Но действовать мы должны вместе. Я уже разослал предварительные указания. Верховный совет их утвердит. В этом отношении я не предвижу осложнений.

— Как долго мне придется ждать результатов?

— Кто знает? Лоаристам пока ещё не мешают пропагандировать. До сих пор есть люди, воспринимающие пропаганду: одни — с почтением, другие — со страхом, третьи просто поддаются её воздействию. Но кто может знать? Человечество слепо, антиласинукские настроения слабы, трудно разбудить их, просто колотя в барабаны.

— Никогда не составляло труда играть на ненависти. — Круглое лицо Тимбалла исказилось гримасой жестокости. — Пропаганда! Оппортунизм искренний и неразборчивый! К тому же, несмотря на свою слабость, лоаризм богат. Массы могут быть покорены словами, но тех, кто занимает высокие посты, тех, кто по-настоящему важен, можно соблазнить и кусочками желтого металла.

Кейн устало махнул рукой:

— Ничего нового вы не предложили. Подобные методы применялись ещё на заре истории человечества. Подумать только, — горько добавил он, — нам приходится возвращаться к тактике варварских эпох!

Тимбалл равнодушно пожал плечами:

— Вы знаете лучший способ?

— В любом случае, даже со всей этой грязью, мы можем потерпеть неудачу.

— Нет, если план будет хорошо продуман. Лоара Пол Кейн вскочил, кулаки его сжались.

— Глупость это! И вы, и ваши планы! Все это ваши многомудрые, тайные, уклончивые, неискренние планы! Неужто вы считаете, что заговор приведет к восстанию, а восстание — к победе? На что вы способны? Вынюхивать информацию, неторопливо подкапываться под корни. Но руководить восстанием выше ваших сил. Я могу заниматься организацией, подготовкой, но руководство восстанием тоже не в моих силах.

Тимбалл вздрогнул.

— Подготовка… детальнейшая подготовка…

— Ничего она не даст, говорю я вам. Можно иметь все необходимые химические ингредиенты, можно создать самые благоприятные условия — и все же реакция не пойдет. В психологии, точнее, в психологии масс, как и в химии, необходимо наличие катализатора.

— Великий Космос, о чем вы?

— Можете вы быть предводителем восстания? — выкрикнул. Кейн. Крестовый поход — это война эмоций. Сможете ли вы контролировать и направлять эти эмоции? Куда вам! Вы — конспиратор, и не в ваших правилах участвовать в открытой битве. Могу я руководить восстанием? Я — старый и миролюбивый человек. Так кто же будет вождем, тем психологическим катализатором, который окажется способным вдохнуть жизнь в безжизненное тело ваших изумительных «приготовлений»?

Рассел Тимбалл стиснул зубы.

— Пораженчество! Так, значит?

— Нет! Реализм! — резко ответил Кейн. Тимбалл озлобленно смолк, потом быстро повернулся и вышел.

По корабельному времени наступила полночь, и бал был в самом разгаре: центральный салон суперлайнера «Пламя сверхновой» заполнили кружащиеся, смеющиеся, сверкающие фигуры.

— Все это напоминает мне те трижды проклятые приемы, что устраивала моя жена на Лакто, — пожаловался Саммел Маронни своему спутнику. — Я-то думал, что хоть немного отдохну от них здесь, в гиперпространстве, но, как видите, не удалось.

Он тяжело вздохнул и взглянул на развлекающихся с явной неприязнью.

Маронни был одет по последней моде — от пурпурной ленты, стягивавшей волосы, до небесно-голубых сандалий, — но выглядел невероятно неуклюже. Его полная фигура была так затянута в ослепительно красивую, но ужасно тесную тунику, что с ним того и гляди мог случиться сердечный приступ.

Его спутник, высокий, худощавый, облаченный в безукоризненно белый мундир, держался с непринужденностью, порожденной длительной практикой. Его подтянутая фигура резко контрастировала с нелепым внешним видом Саммела Маронни.

Лактонский экспортер прекрасно осознавал это.

— Будь оно все проклято, Дрейк, но работа у вас здесь просто изумительная. Одеты, словно крупная шишка, а всего и требуется — приятно выглядеть да отдавать честь. Кстати, сколько вам здесь платят?

— Маловато. — Капитан Дрейк приподнял седую бровь и вопросительно посмотрел на лактонца. — Хотел — бы я, чтобы вы попали в мою шкуру на недельку-другую. Тогда бы вы запели не так сладко. Если вам кажется, что угождать жирным вдовушкам и завитым снобам из высшего общества — значит возлежать на ложе из роз, то будьте добры, займитесь этим сами.

Какое-то время он беззвучно ругался, потом любезно поклонился глупо улыбнувшейся ему, усыпанной драгоценностями старой ведьме.

— Вот от этого-то у меня и появились морщины и поседели волосы, клянусь Ригелем.

Маронни достал из портсигара длинную «Карену» и с наслаждением раскурил её. Выпустив в лицо капитану яблочно-зеленое облако дыма, он проказливо усмехнулся:

— Ни разу ещё не встречал человека, который не проклинал бы свою работу, будь она даже такой пустяковой, как ваша, старый седой мошенник. Ах, если не ошибаюсь, к нам направляется великолепнейшая Илен Сурат.

— О, розовые Дьяволы Сириуса! Мне и поглядеть-то на неё страшно. Неужто эта старая карга в самом деле идет к нам?

— Определенно… Неужели вы не счастливы! Все-таки она — одна из богатейших женщин на Сантани и вдова к тому же. Полагаю, мундир их околдовывает. Какая жалость, что я женат!

Физиономия капитана Дрейка исказилась испуганной гримасой.

— Чтоб на неё люстра обрушилась!

Тут он повернулся, и выражение его лица претерпело мгновенную метаморфозу, сменившись глубочайшим восхищением.

— О, мадам Сурат, я уже потерял надежду увидеть вас сегодня ночью!

Плен Сурат, шестидесятилетие которой осталось в далеком прошлом, хихикнула, как девица:

— Ох, оставьте, старый соблазнитель, не заставляйте меня забыть, что я пришла сюда вас выбранить.

— Ничего особо скверного, надеюсь?

Дрейк почувствовал, как волосы на голове медленно встают дыбом. Он уже имел дело с жалобами мадам Сурат. Обычно дела обстояли очень скверно.

— Скверного очень и очень много. Я только что узнала, что через пятьдесят часов мы совершим посадку на Землю… если только я правильно произнесла название.

— Совершенно верно, — ответил капитан Дрейк с некоторым облегчением.

— Но она не была указана в нашем маршруте?

— Нет, не была. Но это, видите ли, вполне обычное дело. Через десять часов мы уже покинем планету.

— Но это же невыносимо. Ведь я потеряю целый день! А мне необходимо, оказаться на Сантани на этой неделе, и каждый день для меня дорог. К тому же я никогда о Земле не слышала. Мой путеводитель… — она извлекла из сумочки переплетенный в кожу томик и раздраженно зашелестела страницами, даже не упоминает о таком месте. И я совершенно уверена, что никто не испытывает ни малейшего желания там побывать. Если вы будете упорствовать в намерении тратить время пассажиров на абсолютно бессмысленные остановки, то мне придется объясниться по этому поводу с президентом компании. Должна вам напомнить, что у себя дома я пользуюсь некоторым влиянием.

Капитан Дрейк неслышно вздохнул. Это был уже не первый случай, когда Илен Сурат напоминала ему о своем «некотором влиянии».

— Дорогая мадам Сурат, вы правы, вы совершенно правы, вы абсолютно правы, но я ничего не могу поделать. Все корабли с линий Сириуса, альфы Центавра и шестьдесят первой Лебедя обязаны останавливаться на Земле. Это предусмотрено межзвездным соглашением, и даже сам президент компании, какие бы убедительные аргументы вы ему ни привели, в данном случае окажется бессилен.

— К тому же, — заметил Маронни, решив, что пришло время выручать взятого в осаду капитана, — я полагаю, что двое из пассажиров направляются именно на Землю.

— Вот именно. Я и забыл. — Лицо капитана Дрейка несколько просветлело. — Да-да! Мы имеем вполне конкретную причину для остановки.

— Два пассажира из более чем пяти сотен! Вот так логика!

— Вы несправедливы, — беззаботно произнес Маронни. — В конце концов, именно на Земле зародилась человеческая раса. Надеюсь, вы об этом знаете?

Патентованные накладные брови Илен Сурат взлетели вверх.

— Да неужели? — Растерянная улыбка на её лице тут же сменилась презрением. — Ах да-а, но ведь это было много тысяч лет назад. Теперь это не имеет никакого значения.

— Для лоаристов имеет, а те двое, что собираются высадиться, лоаристы.

— Вы хотите сказать, — ухмыльнулась вдова, — что даже в наш просвещенный век сохранились люди, занятые изучением «нашей древней культуры»? Ведь именно так они о себе говорят?

— По крайней мере, Филип Санат говорит именно так, — улыбнулся Маронни, — Несколько дней назад он прочитал мне длиннейшую проповедь и как раз на эту тему. Кстати, было довольно интересно. Что-то в этом есть. — Он добродушно покивал и продолжил: — А голова у него хорошая, у этого Филипа Саната. Из него вышел бы неплохой бизнесмен.

— Помянешь метеорит — услышишь его свист, — неожиданно заметил капитан и показал головой направо.

— Хм! — изумленно выдохнул Маронни. — Это он. Но… клянусь пространством, что он здесь делает?

Филип Санат производил странное впечатление, когда стоял вот так, прислонившись к косяку двери. Его длинная темно-пурпурная туника — знак лоариста — мрачным пятном выделялась на фоне собравшихся. Его тяжелый взгляд остановился на Маронни, и тот помахал рукой в знак приветствия.

Танцующие машинально расступились перед Санатом, когда он пошел вперед, а потом бросали ему вслед долгие удивленные и растерянные взгляды. Любой услышал бы возбужденный шепоток, вызванный собственным появлением. Любой, но не Филип Санат. Глаза его каменно смотрели перед собой, выражение неподвижного лица было бесстрастным.

Филип Санат приветливо поздоровался с обоими мужчинами и после официального представления сухо поклонился вдове, которая взирала на него с открытым пренебрежением.

— Прошу прощения, капитал Дрейк, за то, что потревожил вас, — произнес он низким голосом. — Я лишь хотел узнать, когда мы покинем гиперпространство.

Капитан извлек массивный карманный хронометр.

— Через час. Не более.

— И тогда мы окажемся?..

— За орбитой девятой планеты. — Плутона. Очутившись в пространстве, мы увидим Солнце?

— Если знаете точное направление, то увидите.

— Благодарю вас.

Филип Санат сделал движение, словно намеревался уйти, но Маронни остановил его.

— Побудьте с нами, Филип. Я уверен, что мадам Сурат умирает от желания задать вам несколько вопросов. Она проявила величайший интерес к лоаризму.

Глаза лактонца забегали более чем подозрительно. Филип Санат с готовностью повернулся к вдове: на мгновение захваченная врасплох, она, казалось, потеряла дар речи.

— Скажите, молодой человек, — ринулась она вперед, вновь обретя его, неужели до сих пор живут люди вроде вас? Я имею в виду лоаристов.

Филип Санат так долго смотрел на мадам Сурат, сохраняя при этом полное молчание, что это могло показаться невежливым. Наконец он произнес с мягкой настойчивостью:.

— До сих пор существуют люди, которые стремятся сохранить культуру и образ жизни древней Земли. Капитан Дрейк не смог удержаться от иронии:

— Даже под грузом культуры хозяев с Ласинука?

— Вы хотите сказать, что Земля — ласинукский мир? — воскликнула Илен Сурат. — Так? — Ее голос поднялся до испуганного визга.

— Ну да, разумеется, — недоуменно ответил капитан, сожалея, что заговорил об этом. — Разве вы не знали?

— Капитан, — уже истерически кричала женщина, — вы не имеете права садиться! Если вы это сделаете, я вам такие неприятности устрою, такую массу неприятностей! Я не желаю выставлять себя напоказ перед мордами этих ужасных ласинуков — этих омерзительных рептилий с Веги.

— Вам нечего бояться, мадам Сурат, — холодно заметил Филип Санат. Подавляющее большинство земного населения — люди. И только один процент правители-ласинуки.

— Ох. — Помедлив, вдова оскорбление заявила: — Нет уж, я и думать не хочу, что Земля — такое важное место, если ею управляют не люди. И лоаризм не лучше! Только напрасная трата времени, вот что я вам скажу!

К лицу Саната внезапно прилила кровь: казалось, какой-то момент он был не в состоянии вымолвить слово. Но справился с собой и сказал тоном проповедника:

— Ваша точка зрения весьма поверхностна. Тот факт, что Ласинук контролирует Землю, ничего не значит для фундаментальных проблем самого лоаризма… — Затем он резко повернулся и ушел.

Саммел Маронни тяжело вздохнул, глядя вслед удаляющейся фигуре.

— Вы сразили его наповал, мадам Сурат. Мне никогда не приходилось видеть, чтобы он увиливал от спора подобным образом.

— Он производит впечатление неплохого парня, — заметил капитан Дрейк. Маронни хмыкнул:

— Мы с ним с одной планеты. Он — типичный лактонец, ничуть не лучше меня.

Вдова сердито откашлялась:

— Ах, давайте же сменим тему разговора, умоляю. Этот тип словно тень навел на всех нас. И зачем они рядятся в эти омерзительные пурпурные одеяния? Никакого стиля!

Лоара Броос Порин поднял глаза навстречу юному священнослужителю.

— Итак?

— Меньше чем через сорок пять минут, Лоара Броос.

Бросившись в кресло, Сенат наклонился вперед и оперся подбородком о стиснутый кулак. Его нахмуренное лицо раскраснелось.

Порин поглядел на своего спутника с любящей улыбкой.

— Опять поспорил с Саммелом Маронни, Филип?

— Нет, не совсем. — Резким движением юноша выпрямился. — Но какая в этом польза, лоара Броос? Там, на верхнем этаже, сотни человеческих существ, бездумных, ярко разодетых, веселящихся — и полное равнодушие к Земле. Из всех пассажиров корабля только мы двое останавливаемся, чтобы посетить мир наших предков. — Его глаза избегали взгляда пожилого спутника, голос приобрел оттенок горечи. — А раньше тысячи людей из всех уголков Галактики ежедневно прибывали на Землю; Великие дни лоаризма прошли.

Лоара Броос рассмеялся. Никто бы не подумал, что в его длинном и тощем теле может таиться такой душевный смех.

— Я уже, наверное, в сотый раз все это от тебя выслушиваю. Глупости! Придет день, когда о Земле вспомнят все. Начнется массовое паломничество сюда.

— Нет! Все это в прошлом!

— Ха! Пророки гибели каркают, но им ещё предстоит доказать свою правоту.

— Им это удастся. — Глаза Саната неожиданно вспыхнули. — И знаете почему? Потому что Земля осквернена захватчиками-рептилиями. Женщина мерзкая, пустая женщина — только что мне заявила: «Не думаю, что Земля может быть такой уж значительной, если на ней правят ласинуки». Она произнесла то, что миллиарды говорят про себя бессознательно, и я не нашел слов, чтобы опровергнуть её.

— И какое же ты сам предлагаешь решение, Филип?

— Изгнать захватчиков с Земли! Снова сделать её планетой людей! Нам уже приходилось сражаться с ними во время Первого галактического нашествия, две тысячи лет тому назад, и мы смогли их остановить, когда уже казалось, что они приберут к рукам всю Галактику. Теперь нам самим надо начать Второе нашествие и отбросить их на Вегу.

Порин вздохнул и покачал головой:

— Ты ещё молод и горяч! Не найдется юного лоариста, который не метал бы молний по этому поводу. Ты это перерастешь. Перерастешь. Послушай, мальчик мой! — Лоара Броос поднялся и положил руку на плечо собеседнику. Люди и ласинуки равно наделены разумом, и в нашей Галактике существуют только эти две расы разумных существ.

Они — братья по разуму и духу и должны жить в мире. Постарайся понять это.

Филип Санат уставился в пол, не давая понять, слышал ли он сказанное. Его наставник с ласковым упреком поцокал языком:

— Ладно, станешь постарше, сам поймешь. А пока забудь обо всем этом, Филип. Знай, что стремления любого истинного лоариста для тебя уже близки к осуществлению. Через два дня трава Земли окажется у тебя под ногами. Разве этого не достаточно для счастья? Только подумай об этом! Когда ты вернешься, тебе присвоят титул «лоара». Ты станешь одним из тех, кто посетил Землю. Золотое солнце будет приколото к твоему плечу.

Рука Порина скользнула к яркому желтому кругу на тунике, немому свидетельству его трех предшествующих визитов на Землю.

— Лоара Филип Санат, — медленно произнес Санат, глаза его заблестели. — Лоара Филип Санат. Превосходно звучит, правда?

— Ну, вот ты и почувствовал себя лучше. Но приготовься: с минуты на минуту мы покинем гиперпространство и увидим Солнце.

И сразу же после его слов. мутная, давящая пелена гиперматерии, плотно обнимавшей со всех сторон борта «Пламени сверхновой», начала претерпевать странные изменения, которые знаменовали начало выхода в нормальное пространство. Тьма посветлела, и концентрические круги разных оттенков серого цвета понеслись друг за другом мимо иллюминатора со все возрастающей скоростью. Это была поразительная и прекрасная оптическая иллюзия, которую наука так и не смогла объяснить.

Порин выключил свет, и они вдвоем сидели в темноте, наблюдая за слабо фосфоресцирующей, бегающей рябью. Потом с ужасающей молчаливой внезапностью структура гиперпространства, казалось, взорвалась крутящимся безумием ослепительных тонов. И тут же все снова успокоилось. В иллюминаторе спокойно заискрились звезды нормального пространства.

Среди них, сверкая, выделялась самая яркая, сиявшая желтыми лучами, превратившими лица в бледные маски. Это было Солнце!

Родная звезда человечества была ещё так далека, что даже не имела выраженного диска, и тем не менее являлась уже самым ярким видимым объектом. В его мягком желтом свете двое людей предались неторопливым размышлениям, и Филип Санат почувствовал, как на него нисходит спокойствие.

Два дня спустя «Пламя сверхновой» совершило посадку на Землю.

Филип Санат мгновенно позабыл о священном трепете, охватившем его, едва сандалии впервые коснулись твердого зеленого дерна Земли, стоило ему увидеть ласинукских чиновников.

Они выглядели совсем как люди, во всяком случае как гуманоиды.

На первый взгляд человекоподобные черты преобладали над всем остальным. Строение ничем существенным не отличалось от человеческого. Двуногое тело с довольно правильными пропорциями, шея четко обозначена все это бросалось в глаза. И требовалось несколько минут, прежде чем взгляд начинал выделять отдельные нюансы, свидетельствующие о различии между расами.

Прежде всего обращали на себя внимание чешуйки, покрывавшие голову, и тусклые линии на коже, шедшие вдоль позвоночника. Лицо с плоским, широким, покрытым мельчайшей чешуей носом производило скорее отталкивающее впечатление, впрочем, ничего грубого в нем не было. Одежда отличалась простотой, а речь была довольно приятна для слуха. Но самое главное, в их темных, блестящих глазах светился подлинный разум.

Порин подметил удивление Саната, когда тот впервые взглянул на веганских рептилий.

— Вот видишь, — заметил он, — их внешность не столь чудовищна. Ну и чего ради должна существовать ненависть между людьми и ласинуками?

Санат не ответил. Конечно же, наставник был прав. Слово «ласинук» так долго ассоциировалось в его мозгу с понятиями «чужак» и «монстр», что вопреки своим знаниям и логике он подсознательно ожидал увидеть этакое сверхъестественное существо.

Однако пока властные, плохо говорящие по-английски ласинуки проводили досмотр, вызванная внешним сходством растерянность постепенно уступила место липкой, неотвязчивой неприязни, переходящей почти в ярость.

На следующий день они отправились в Нью-Йорк — крупнейший город планеты. И в стенах этого невероятно древнего мегаполиса Санат на время позабыл обо всех заботах Галактики. Для него настал великий момент: он предстал перед похожим на башню сооружением и торжественно сказал себе:

— Вот он, Мемориал!

Это был величайший монумент на Земле — символ величия человеческой расы, и как раз наступала среда, тот день недели, когда двоим избранным поручалось «охранять Вечный огонь». Двое, одни во всем Мемориале, следили за трепещущим, желтым пламенем, символизировавшим мужество человечества, и Порин уже договорился, что в этот день выбор падет на него и на Саната, поскольку они специально для этого проделали такое далёкое путешествие.

С приходом сумерек они остались одни в просторном зале Вечного огня Мемориала. В мрачной полутьме, освещаемой только судорожными вспышками танцующего желтого пламени, полное умиротворение спустилось на них.

В этом месте скапливалась некая аура, смягчавшая все душевные борения. Мягкие тени, подрагивая, покачивались за колоннами, тянувшимися по обе стороны зала, плетя свою гипнотическую сеть.

Постепенно люди погрузились в полудрему, пристально вглядываясь в пламя слипающимися глазами, пока живое биение огня не превратилось в туманную молчаливую фигуру.

Но из-за контраста с царившей вокруг глубочайшей тишиной малейшего звука оказалось достаточно, чтобы нарушить мечтательность. Санат моментально напрягся, больно ухватив Порина за локоть.

— Прислушайтесь, — прошептал он, предупреждая вопрос. Порин, насильственно вырванный из мечтательной дремы, взглянул — на своего молодого спутника тревожно и пристально, потом без слов приложил руку к уху. Тишина стала ещё более глубокой, давление её ощущалось чуть ли не материально. Потом издалека донеслось едва уловимое шарканье подошв по мраморному полу. Слабый, почти на грани восприятия, шепот — и снова тишина.

— Что это? — растерянно спросил Порин.

— Ласинуки! — бросил Санат, вскакивая. Лицо его превратилось в маску ненависти и возмущения.

— Не может быть! — Порин попытался придать своему голосу холодную уравновешенность, хотя и его внутренне трясло от злости. — Это было бы неслыханным оскорблением. Просто наши нервы обострились от тишины, ничего больше. Скорее всего это кто-то из служителей Мемориала.

— После захода солнца, в среду? — Голос Саната звучал резко. — Это так же противозаконно, как и вторжение ласинуков, и ещё более неправдоподобно. Мой долг хранителя Вечного огня все выяснить.

Он уже собрался шагнуть в темноту, но Порин схватил его за запястье.

— Не стоит, Филип. Повремени до рассвета. Что ты сможешь сделать там один, если обнаружишь ласинуков? Если ты…

Но Санат не стал слушать дальше. Резким движением он освободился.

— Оставайтесь здесь. Нельзя оставлять Вечный огонь без присмотра. Я скоро вернусь

Он быстро пересек половину просторного, вымощенного мрамором зала и осторожно приблизился к стеклянной двери, ведшей на темную винтовую лестницу, уходившую в кромешный мрак, к пустым помещениям башни.

Скинув сандалии, он стал красться по ступеням, бросив прощальный взгляд на мягкий свет Вечного огня и застывшего возле него испуганного человека.

Перед ним оказались два ласинука, стоявших в жемчужном свете атомолампы.

— Местечко древнее и унылое, — заметил Трет Бан Сола. Его наручная камера трижды щелкнула. — Скинь-ка несколько книг с полок. Они послужат дополнительным фоном.

— Думаешь, стоит? — спросил Кор Вен Хаста. — Эти земные мартышки могут всполошиться.

— Делай! — холодно приказал Трег Бан Сола. — Чем они нам помешают? Иди-ка сюда, присаживайся! — Он быстро взглянул на часы. — Ему придется выложить по пятьдесят кредиток за каждую минуту, что мы здесь пробудем. Так почему бы нам немного не отдохнуть в предвкушении кучи денег?

— Пират Фор — болван. С чего это он решил, что мы не сможем выиграть пари?

— Думаю, — сказал Бан Сола, — он слышал про того солдата, которого в прошлом году разорвали в клочья, когда он попытался ограбить земной музей. Мартышкам это не нравится, хотя лоаризм и отвратительно богат, клянусь Вегой. Людишек, конечно, призвали к порядку, но солдат-то мертв. В любом случае Пират Фор не знает, что по средам Мемориал пуст. И это незнание обойдется ему в круглую сумму.

— Пятьдесят кредиток за минуту. Семь минут уже прошло.

— Триста пятьдесят кредиток. Садись. Сыграем в картишки, а наши денежки пусть накапливаются.

Трег Бан Сола достал из подсумка потрепанную колоду карт, которые, будучи типично и несомненно ласинукскими, носили тем не менее безошибочные следы земного происхождения.

— Поставь лампу на стол, я сяду между ней и окном, — повелительно распорядился он, одновременно сдавая карты. — Ха! Ручаюсь, ни одному ласинуку ещё не приходилось играть в таком месте. Что ж, удовольствие от игры только усилится.

Кор Вен Хаста уселся, но тотчас же вскочил:

— Ты ничего не слышал?

Он вгляделся в тень по ту сторону приоткрытой двери.

— Нет. — Бан Сола нахмурился, продолжая сдавать. — Ты, случаем, не боишься, а?

— Нет, конечно. Но, знаешь, если они застукают нас в этой проклятой башне, то удовольствия будет мало. Бан Сола кончил сдавать.

— Знаешь, — заметил Вен Хаста, внимательно изучая свои карты, — будет не слишком приятно, если об этом пронюхает вице-король. Могу представить, как из политических соображений ему придется извиняться перед лоаристскими вожаками. Тогда опять на Сириус, где я служил до того, как меня перевели сюда. И все из-за этих подонков…

— Верно, подонков, — поддержал его Бан Сола. — Плодятся, как мухи, и бросаются друг на друга, словно свихнувшиеся быки. Взгляни только на этих тварей! — Он бросил карты рубашкой вверх и рассудительно заговорил: Взгляни на них по-научному и беспристрастно. Что они такое? Всего лишь млекопитающие, каким-то образом научившиеся думать. Всего-навсего млекопитающие! И ничего больше.

— Знаю. Ты уже побывал хоть на одном из человеческих миров?

Бан Сола ухмыльнулся:

— Побываю, и очень скоро.

— В отпуск поедешь? — Вен Хаста выразил вежливое изумление.

— В отпуск, клянусь чешуей. На своем кораблике! И под пальбу пушек!

— Ты о чем?

Глаза Вен Хасты неожиданно засверкали. Его товарищ таинственно осклабился:

— Считается, что Об этом не должны знать даже мы, офицеры. Но ты же знаешь, как просачиваются новости. Вен Хаста кивнул:

— В курсе.

Оба невольно заговорили шепотом.

— Ладно. Ко Второму нашествию все готово. Оно может начаться с минуты на минуту.

— Не может быть!

— Факт! Мы начнем прямо отсюда. Клянусь Вегой, во дворце вице-короля ни о чем больше не шепчутся. Некоторые офицеры даже затеяли тотализатор насчет точной даты первого выступления. Я сам поставил сотню кредиток из расчета двадцать к одному. Мне, правда, досталась ближайшая неделя. Можешь тоже вложить сотню из расчета пятьдесят к одному, если у тебя хватит нервов выбрать нужный день.

— Но почему отсюда, с этих задворок галактики.

— Стратегия разработана на родине. — Бан Сола подался вперед. — В настоящий момент мы оказались лицом к лицу с несколькими серьезными противниками, которые беспомощны и пока разобщены. Если нам удастся сохранить такое положение, мы легко раздавим их поодиночке. При обычных условиях человеческие миры скорее перегрызут друг другу глотку, чем подадут соседу руку помощи.

Вен Хаста кивнул.

— Вот вам типичное поведение млекопитающих. Эволюция, должно быть, здорово веселилась, когда наградила обезьян мозгом.

— Но Земля имеет особое значение. Она — центр лоаризма, поскольку именно здесь зародилось человечество. Она — аналог нашей Системы Веги.

— Ты в самом деле так думаешь? Да не может того быть! Чтобы в этом крохотном, затерянном мирке…

— Так они утверждают. Сам я здесь недавно, поэтому не знаю. Но как бы там ни было, уничтожив Землю, мы уничтожим лоаризм. Историки утверждают, что именно лоаризм смог сплотить земные миры против нас в конце Первого нашествия. Не станет лоаризма — исчезнет последняя опасность объединения врагов. Наша победа значительно упростится.

— Дьявольски ловко! И что нам предстоит сделать?

— Значит, так: говорят, что все люди будут высланы с Земли и расселены по разным покоренным мирам. После этого мы сотрем с лица Земли все, что ещё попахивает млекопитающими, и превратим её полностью в ласинукский мир.

— И когда?

— Пока неизвестно, потому и организовали тотализатор. Но никто не заключает пари на срок более двух лет.

— Слава Веге! Ставлю два к одному, что изрешечу земной крейсер раньше тебя, когда придет время.

— Согласен! — воскликнул Бан Сола. — Ставлю пятьдесят кредиток.

Поднявшись, они обменялись рукопожатием в знак заключения сделки; Вен Хаста бросил взгляд на часы:

— Еще минутка — и нам нащелкает тысячу кредиток. Бедняга Пират Фор! А теперь пошли, ждать дальше уже вымогательство.

Послышался негромкий смех, два ласинука направились к выходу, сопровождаемые шелестом длинных плащей. Они не обратили внимания на чуть более густую тень, прильнувшую к стене на верхней площадке лестницы, хотя едва не задели её, проходя мимо, и не ощутили взгляда горящих глаз, когда начали бесшумно спускаться.

С облегчением всхлипнув, лоара Броос Порин резко вскочил на ноги, когда увидел, что Филип Санат, спотыкаясь, бредет по залу в его сторону. Он нетерпеливо подбежал к нему и схватил за руки:

— Где ты так задержался, Филип? Ты и представить не можешь, какие дикие мысли теснились в моей голове последний час.

Потребовалось некоторое время, чтобы лоара Броос успокоился и смог заметить дрожащие руки своего спутника, его взъерошенные волосы и лихорадочно блестящие глаза; тотчас же все его страхи вернулись.

Он испуганно наблюдал за Санатом и с трудом заставил себя задать вопрос, уже заранее опасаясь ответа. Но Саната не нужно было подталкивать. Коротко, отрывистыми фразами он передал подслушанный разговор, и после его рассказа установилось молчание безнадежности.

Бледный как смерть лоара Броос дважды пытался заговорить, но смог выдавить из себя лишь несколько хриплых звуков. Наконец ему удалось сказать:

— Но это же смерть лоаризма! Что мы можем сделать? Филип Санат рассмеялся: так смеются те, кто наконец-то убеждается, что им не остается ничего, кроме смеха.

— Что мы можем сделать? Можно сообщить Всемирному совету. Но вы прекрасно знаете, насколько он беспомощен. Можем связаться с отдельными правительствами людей. Воображаю, насколько эффективными окажутся действия этих грызущихся между собой болванов.

— Все это не может быть правдой! Такого просто не может быть!

Несколько секунд Санат молчал, потом срывающимся от возбуждения шепотом произнес:

— Я этого не допущу! Слышите? Я остановлю их! Нетрудно было заметить, что он полностью потерял контроль над собой, попав во власть своих необузданных эмоций;

Крупные капли пота выступили на лбу Порина, он обхватил Саната за талию:

— Сядь, Филип, посиди! Ты себя плохо чувствуешь?

— Нет!

Он оттолкнул Порина, от движения воздуха Вечный огонь яростно затрепетал.

— Со мной все в порядке. Время идеализма, компромиссов, подхалимажа кончилось! Настало время силы! Нам выпал жребий сражаться, и, клянусь Космосом, мы победим!

И он стремительно выбежал из помещения.

Прихрамывая, Порин поспешил за ним:

— Филип, Филип!

Он остановился в дверном проеме, сраженный отчаянием. Идти дальше он не имел права. Пусть рухнут небеса, но кто-то должен охранять Вечный огонь.

Но… но на что рассчитывал Филип Санат? В измученном мозгу Порина возникли видения той самой ночи, когда пять веков назад легкомысленные слова, драка и стрельба разожгли над Землей пожар, который был потушен лишь человеческой кровью.

Лоара Пол Кейн проводил ночь в одиночестве. Внутренние помещения были пусты, неяркая, голубоватая лампа на простом строгом столе была единственным источником света в комнате. Сухощавое лицо Кейна было залито призрачным светом, подбородок покоился на сложенных руках.

Внезапно его размышления были прерваны: с грохотом распахнулась дверь, и взъерошенный Рассел Тимбалл, стряхнув с себя полдюжины слуг, пытавшихся остановить его, ворвался в комнату. Кейн испуганно схватился рукой за горло; глаза его расширились, на лице отразилось смятение.

Тимбалл успокаивающе поднял руку.

— Все в порядке. Дайте мне только перевести дух. — Он с трудом отдышался, осторожно опустился в кресло и только тогда продолжил: — Ваш катализатор случайно подвернулся мне, лоара Пол… и знаете где? Здесь, на Земле! Здесь, в Нью-Йорке! В полумиле отсюда!

Лоара Пол Кейн, сощурившись, посмотрел на Тимбалла.

— Вы с ума сошли?

— Вовсе нет. Я все расскажу, только не сочтите за труд, зажгите ещё пару ламп. В этом голубом освещении вы похожи на привидение.

Комната озарилась сиянием атомных светильников, и Тимбалл начал, рассказ:

— Мы с Ферни возвращались с собрания. И как раз проходили мимо Мемориала, когда это произошло. Надо возблагодарить провидение, что случай привел нас именно туда и в нужное время.

Когда мы проходили мимо, иэ бокового входа выскочил человек, прыгнул на мраморные ступени центральной лестницы и закричал: «Люди Земли!» Все повернулись и уставились на него, а вы знаете, сколько народу бывает в секторе Мемориала в одиннадцать часов. Не прошло и двух секунд, как он собрал вокруг себя толпу.

— Кто был этот оратор, и что он делал в Мемориале? Ведь сегодня ночь среды, вы же знаете.

— Ну… — Тимбалл замолчал, соображая. — Хорошо, что вы напомнили, получается, он — один из двух Хранителей. И он лоарист — тунику вашу ни с чем не спутаешь. И, вдобавок, он не с Земли!

— Носит желтую орбиту?

— Нет.

— Тогда я знаю его. Это молодой приятель Порина. Продолжайте.

— Он, значит, стоит, — Тимбалл воодушевился собственным рассказом, стоит футах в двадцати над улицей. Вы даже представить себе не можете, как эффектно он выглядел в свете люкситов, озарявших лицо. Внушительное впечатление, но не то, что производят всякие мускулистые атлеты. Он скорее аскет, если вы понимаете, о чем я. Бледное, худощавое лицо, сверкающие глаза, длинные каштановые волосы.

И тут он заговорил! Описать это невозможно; чтобы понять — необходимо слышать самому. Он начал говорить толпе о замыслах ласинуков, да так, что меня в дрожь кинуло. Очевидно, он узнал об этом из надежного источника, так как оказался знаком с деталями… О них он и говорил! Звучало это правдиво и страшно. Даже я стоял, синий от страха, и слушал его, а толпа… уже на второй фразе была покорена. Каждому из них все уши прожужжали о ласинукской опасности, но тут они впервые к этому прислушались.

Он стал поносить ласинуков. Их зверства, их вероломство, их преступления — только он смог найти слова, которые окунули каждого из толпы в грязь, померзостнее венерианских океанов. Каждый раз толпа отвечала на его призывы ревом. «Позволим ли мы продолжаться этому?» — вопрошал он. «Никогда!» — вопила толпа. «Можем ли мы смириться?» — «Нет!» «Будем ли мы сопротивляться?» — «До самого конца!» «Долой ласинуков!» — бросал он. «Бей их!» — выла толпа.

И я вопил так же громко, как и все остальные, совсем позабыв собственное «я»;

Не знаю, как долго это продолжалось. Вскоре неподалеку появились ласинукские патрули. Толпа двинулась на них, подстрекаемая лоаристом. Вы когда-нибудь слышали, как воет толпа, жаждущая крови? Нет? Это самый ужасный звук в мире. Патрульные тоже испугались, поскольку с первого взгляда поняли, что с ними будет, и пустились наутек. Толпа тем временем выросла до нескольких тысяч.

Не прошло и двух минут, как завыли сирены — впервые за сотни лет. Тут я пришел в себя и пробился к лоаристу, который ни на мгновение не прерывал своей проповеди. Нельзя было позволить ему оказаться в лапах ласинуков.

Потом началась сплошная неразбериха. На нас бросили эскадрон моторизованной полиции, но мы с Ферни ухитрились улизнуть, прихватив с собой лоариста, и доставили его сюда. Сейчас он в наружном помещении, связанный и с кляпом во рту, чтобы вел себя тихо.

На протяжении всего рассказа Кейн нервно расхаживал по комнате, то и дело останавливаясь, слушая со все возрастающим вниманием. Крохотные капельки крови выступили на его нижней губе.

— Вы не думаете, — спросил он, — что мятеж может выйти из-под нашего контроля? Преждевременная вспышка… Тимбалл энергично замотал головой:

— Их уже разогнали. Стоило молодому человеку исчезнуть, как толпа утратила весь пыл.

— Убитых и раненых будет много, но… Ладно, пригласите своего юного смутьяна.

Кейн уселся за стол, придав лицу видимость спокойствия. Филип Санат выглядел не лучшим образом, когда преклонил колени перед первосвященником. Его туника превратилась в лохмотья, лицо было разукрашено ссадинами и синяками, но пламя решимости по-прежнему полыхало в неистовых глазах. Рассел Тимбалл глядел на него, затаив дыхание, словно все ещё ощущал действие магии предыдущего часа.

Кейн ласково протянул руку:

— Я уже наслышан о твоей дикой выходке, мой мальчик. Что так сильно на тебя подействовало, что заставило тебя очертя голову ринуться в бой? Это вполне могло стоить тебе жизни, не говоря уже о жизнях тысяч других людей.

Во второй раз за этот вечер Санату пришлось пересказать беседу, которую он подслушал, — драматически и с мельчайшими подробностями.

— Так-так, — произнес Кейн, недобро усмехнувшись, — и ты подумал, что мы ничего об этом не знаем? Мы давным-давно подготовились отразить эту угрозу, а ты был близок к тому, чтобы разбить все наши тщательные приготовления. Своим преждевременным вмешательством ты мог нанести непоправимый вред нашему делу.

Филип Санат залился краской.

— Простите мне мой глупый энтузиазм…

— Вот именно! — воскликнул Кейн. — Однако при должном руководстве ты способен оказать нам серьезную помощь. Твой ораторский дар и юношеский пыл могут творить чудеса при умелом использовании. Согласен ли ты посвятить себя нашему делу?

Глаза Саната сверкнули.

— Разве надо ещё спрашивать?

Лоара Пол Кейн улыбнулся и украдкой бросил торжествующий взгляд на Рассела Тимбалла.

— Вот и отлично. Через два дня ты отправишься к другим звездам. Тебя будут сопровождать мои люди. Сейчас ты устал, и тебе надо отдохнуть. Выспись хорошенько, так как в дальнейшем тебе потребуются все твой силы.

— Но… но лоара Броос Порин… мой напарник у Вечного огня?

— Я сейчас же направлю посыльного в Мемориал. Он сообщит лоаре Броосу, что ты в безопасности, и останется в качестве второго Хранителя до исхода ночи. Можешь не волноваться! Иди!

Санат поднялся, успокоенный и безгранично счастливый, но тут Тимбалл сорвался с места и конвульсивным движением схватил пожилого лоариста за запястье:

— Великий Космос! Да послушайте же! Резкий, пронзительный вой, донесшийся снаружи, объяснил им все. Лицо Кейна разом осунулось.

— Военное положение! — Губы Тимбалла побелели от ярости. — Мы проиграли. Они воспользовались сегодняшними беспорядками, чтобы первыми нанести удар. Они ищут Саната, и они до него доберутся. Мышь не проскочит через их кордоны.

— Но они его не получат! — Глаза Кейна сверкали. — Мы отведем его в Мемориал по туннелю. Осквернить Мемориал они не посмеют!

— Уже посмели! — пылко выкрикнул Санат. — Нам ли прятаться от ящериц! Мы будем сражаться!

— Спокойно, — прервал его Кейн. — Молча следуйте за мной.

Стенная панель сдвинулась в сторону. Кейн исчез в проеме. Когда панель бесшумно вернулась на место, оставив их в холодном свете переносной атомолампы, Тимбалл пробормотал:

— Если они все заранее подготовили, даже Мемориал не послужит нам защитой.

Нью-Йорк лихорадило. Ласинукский гарнизон был приведен в полную боевую готовность и переведен на осадное положение. Никто не мог, проникнуть в город. Никто не мог покинуть его. По главным улицам разъезжали патрульные армейские машины, над головами проносились военные стратопланы.

Человеческая масса бурлила без отдыха. Горожане просачивались на улицы, собирались небольшими кучками, рассыпавшимися при приближении ласинуков. Колдовские слова Саната не забылись, тут и там люди повторяли их яростным шепотом.

Атмосфера, казалось, потрескивала от напряжения.

Вице-король Земли понимал это; он сидел за столом во дворце, вознесшем свои шпили на Высотах Вашингтона, и смотрел из окна на Гудзон, темной лентой тянувшийся внизу. Наконец он обратился к замершему перед, ним ласинуку в форме:

— Это должна быть решительная акция, капитан. Тут вы правы. И все же, если возможно, прямого разрыва отношений следует избегать. У нас катастрофически не хватает экипажей, и на всей планете наберется не более пяти кораблей третьего класса.

— Не наша сила, а страх делают землян беспомощными, ваше превосходительство. Их дух окончательно сломлен. Толпа рассеивается при одном появлении отряда гвардейцев. Именно исходя из этих соображений мы и должны нанести удар немедленно. Люди начали поднимать голову, они должны сразу же отведать хлыста. Второе нашествие может с полным успехом начаться и сегодняшней ночью.

— Согласен. — Вице-король криво улыбнулся. — Мы поймали разную мелкую рыбку, но… хм-м… наказание этого подстрекателя черни должно послужить хорошим уроком. Он, не сомневаюсь, в ваших руках.

Капитан злобно усмехнулся:

— Нет. У земной собаки влиятельные дружки. Он — лоарист, и Кейн…

— И Кейн пошел против нас? — В глазах вице-короля сверкнули красноватые огоньки. — Глупая затея! Солдаты арестуют бунтовщиков, несмотря на него, и его тоже, если он вздумает протестовать.

— Ваше превосходительство! — В голосе капитана зазвенел металл. — У нас есть основания предполагать, что мятежник укрылся в Мемориале.

Вице-король приподнялся, нахмурился и опять нерешительно опустился в кресло.

— Мемориал! Это меняет дело!

— Необязательно!

— Это одна из тех вещей, после которых землян будет не остановить. — В голосе вице-короля звучала неуверенность.

— Смелость города берет, — решительно возразил капитан. — Быстрая атака… ведь преступника можно захватить и в самом зале Вечного огня… И одним ударом мы расправимся с лоаризмом. После столь решительного вызова необходимость в борьбе может и совсем отпасть.

— Клянусь Вегой! Чтоб я сгорел, если вы не правы. Отлично! Беремся за Мемориал!

Капитан отдал уставной поклон, резко повернулся и покинул дворец.

Филип Санат вернулся в зал Вечного огня, худощавое лицо его дышало яростью.

— Сектор целиком патрулируется ящерицами. Все улицы, ведущие к Мемориалу, перекрыты. Рассел Тимбалл заскрежетал зубами:

— Что ж, они не дураки. — Загнали нас в тупик, и Мемориал их не остановит. По сути дела они могут решить начать операцию уже сегодня.

Филип нахмурился, его голос зазвенел от злости.

— А мы будем их здесь поджидать, да? Лучше погибнуть сражаясь, чем сдохнуть скрываясь.

— Лучше остаться живым, Филип, — спокойно ответил Тимбалл.

Мгновение все молчали. Лоара Пол Кейн разглядывал собственные пальцы. Наконец он произнес:

— Если сейчас же начать восстание, Тимбалл, как долго вы сможете продержаться?

— Пока ласинукские подкрепления не прибудут в достаточном количестве, чтобы нас сломить. Чтобы разбить нас, земного гарнизона, даже включая весь Солнечный патруль, будет недостаточно. Без помощи извне мы сможем эффективно сражаться, по меньшей мере, шесть месяцев. К сожалению, вопрос об этом не стоит.

Его спокойствие казалось непоколебимым.

— Почему же не стоит?

Лицо Тимбалла стремительно налилось краской, и он вскочил на ноги.

— Потому что восстание — это не просто нажатие кнопки. Ласинуки слабы. Мои люди знают об этом, но остальные земляне — нет. Ящерицы владеют непобедимым оружием — страхом. И нам не одолеть их, пока народ не переборет своего ужаса перед пришельцами. — Его губы скривились. — Вы просто не знакомы со всеми практическими сложностями. Десять лет я потратил на планирование, подготовку, объединение. Я располагаю армией и приличным флотом, укрытыми в Аппалачах. Я могу привести в движение отряды на всех пяти континентах одновременно. Но что толку? Все бесполезно. Если бы я смог захватить Нью-Йорк… если бы смог доказать остальным землянам, что ласинуков можно победить…

— А если я сумею изгнать страх из человеческих сердец? — мягко спросил Кейн.

— Тогда Нью-Йорк станет моим ещё до рассвета. Но для этого потребуется чудо.

— Возможно! Вы сможете пробраться сквозь кордон и оповестить своих людей?

— Смогу, если понадобится. Но вы-то что задумали?

— Узнаете в свое время. — Кейн лучезарно улыбнулся. — И как только это произойдет — выступайте!

Тимбалл отступил назад, и в его руке внезапно оказался тонит. Его полное лицо теперь вряд ли можно было назвать добродушным.

— Я воспользуюсь этим шансом, Кейн. Удачи!

Капитан с надменным видом поднимался по опустевшим ступеням Мемориала. С обеих сторон его прикрывали вооруженные адъютанты.

Он задержался на мгновение перед огромной двустворчатой дверью. Бросил взгляд на стройные колонны, грациозно взмывающие ввысь по обе её стороны. В его улыбке ощущался робкий сарказм.

— А ведь впечатляет… все это… верно?

— Так точно, капитан, — последовал моментальный ответ в два голоса.

— И таинственно темно вдобавок, если не считать слабого желтого отблеска от этого их Вечного огня. Видите?

Он указал на цветные витражи окон, озаренные изнутри мерцающим светом.

— Так точно, капитан!

— Сейчас здесь темно, таинственно, впечатляюще… и все это будет лежать в руинах.

Он рассмеялся и рукоятью сабли застучал по металлическим узорам дверей. Резкий звук эхом прокатился по внутренним помещениям, но ответа не последовало.

Стоявший слева адъютант поднес к уху коммуникатор, вслушиваясь в доносящийся из него тихий голос, потом доложил, отдав честь:

— Капитан, людишки скапливаются в секторе. Капитан усмехнулся:

— Пусть! Прикажи, чтобы держали оружие наготове и стреляли вдоль проспекта, но только по моему приказу. Если хоть одна мартышка попробует пересечь границу, убивать без жалости.

Его лающая команда была повторена через телекоммуникатор, и в сотне ярдов позади них ласинукские гвардейцы, выполняя распоряжение, вскинули оружие, внимательно наблюдая за проспектом. Ответом им было низкое, зарождающееся ворчание — ворчание страха. Толпа подалась назад.

— Если дверь не откроют, — зло произнес капитан, — её придется высадить.

Он снова поднял саблю, опять разнесся грохот металла о металл.

Медленно, беззвучно створки двери широко разошлись, и капитан увидел суровую, облаченную в пурпур фигуру.

— Кто смеет нарушить покой Мемориала в ночь Хранителей огня? торжественно вопросил лоара Пол Кейн.

— Весьма драматично, Кейн. Отойди в сторону!

— Назад! — Слова звучали звонко и отчетливо. — Ласинукам запрещено приближаться к Мемориалу.

— Выдайте нам преступника, и мы уйдем. Станете его покрывать — мы возьмем его силой.

— Мемориал не выдает преступников. Это незыблемый закон. Можете даже и не пытаться.

— Прочь с дороги!

— Ни с места!

Ласинук раздраженно рыкнул, но тут же понял, что это бессмысленно. Улица вокруг была пуста, только в квартале от Мемориала вытянулась цепь солдат с оружием на изготовку, а дальше — земляне. Они сбились в плотную, шумящую толпу, в свете атомоламп виднелись бледные лица.

— Что, — проскрипел сам себе капитан, — этот подонок ещё огрызается?

Жесткая шкура натянулась на челюстях, чешуя на черепе встопорщилась. Он повернулся к адъютанту с коммуникатором:

— Прикажи дать залп над их головами!

Ночь раскололась надвое пурпурными выплесками энергии. В наставшей тишине ласинук громко расхохотался. Затем он повернулся к Кейну:

— Если ты рассчитывал на помощь этих людишек, то ты ошибся. Следующий залп будет на уровне голов. Если думаешь, что это блеф — проверь! — Челюсти ящера отрывисто щелкнули: — Прочь с дороги!

Тонит в руке капитана нацелился на Кейна, палец застыл на курке.

Лоара Пол Кейн медленно отступил, не спуская глаз с оружия. Капитан двинулся вперед. Но стоило ему сделать шаг, как внутренняя дверь распахнулась, открыв проход в зал Вечного огня. От притока воздуха огонь задрожал; толпа в отдалении, увидев это, разразилась неистовыми воплями.

Кейн повернулся к огню, возведя очи горе. Движение его руки было быстрым и незаметным.

И мгновенно Вечный огонь переменился. Он успокоился, а затем с ревом взметнулся к потолку слепящей пятидесятифутовой колонной. Рука лоариста шевельнулась вновь, и, отвечая её движению, цвет огня изменился, став карминовым. Окраска становилась все глубже, малиновый цвет огненного столба растекся по городу, превратив окна Мемориала в кровавые глаза.

Мучительно текли секунды, капитан оцепенел от растерянности, людские толпы погрузились в благоговейное молчание.

Потом побежал растерянный шепоток, крепнущий, растущий, сливающийся в один короткий призыв:

— Долой ласинуков!!!

Откуда-то сверху пурпуром сверкнул тонит, и капитан очнулся. Но опоздал на миг: удар пришелся точно по нему, и он медленно согнулся, умирая. На холодном лице рептилии застыло презрение.

Рассел Тимбалл опустил тонит и хищно усмехнулся:

— Отличная цель на фоне огня. Слава Кейну! Его выдумка подхлестнет эмоции; а нам только того и надо. Продолжим!

И с прекрасной позиции на крыше дома лоары Кейна он выстрелил по стоявшему внизу ласинуку. В тот же миг словно сам ад выплеснулся наружу. Ниоткуда, будто прямо из-под земли, вырастали, как грибы сквозь асфальт, вооруженные люди. Их тониты засверкали со всех сторон раньше, чем испуганные ласинуки успели прибегнуть к своим.

Они пришли в себя слишком поздно. Кто-то крикнул:

«Бей гадов!»; одинокий возглас был подхвачен и мгновенно тысячегласным ревом вознесся к небесам. Безоружная толпа, пьянея от собственной ярости, многоглавым чудовищем ринулась на ласинуков. Те не дрогнули: их оружие косило людей сотнями. Но тысячи, десятки тысяч бежали вперед по телам павших, собственными телами закрывая изрыгающие пламя стволы, сокрушая ряды ласинуков, дробя кости.

Сектор Мемориала был залит кровавым отсветом малинового пламени, стоны умирающих и яростные вопли победителей слились в сплошной гул.

Это была первая битва великого восстания. По всему городу, от оконечности Лонг-Айленда до Джерсийских равнин, ласинуков ждала смерть. С той же быстротой, с какой приказы Тимбалла достигали снайперов подполья, заставляя их браться за оружие, слухи о чудесном превращении огня, передаваемые из уст в уста, заставляли нью-йоркцев поднимать головы и бросать свои жизни в единый гигантский тигель, именуемый «толпа».

События развивались неуправляемо, безответственно, стихийно. С самого начала любые попытки тимбаллистов взять ситуацию под контроль оказались тщетными.

Подобно могучей реке толпа разлилась по городу, и там, где она проносилась, живых ласинуков остаться не могло.

— Солнце, взошедшее в то роковое утро, обнаружило повелителей Земли удерживающими сжимающийся круг в верхней части Манхэттена. С хладнокровием прирожденных воинов они сцепили руки и противостояли напирающим, вопящим миллионам. Но и они медленно отступали. Каждое здание ласинуки отдавали с боем, каждый квартал — после отчаянного сражения. Их раскалывали на изолированные группы, удерживавшие сначала здания, потом верхние их этажи, наконец одни только крыши.

К вечеру, когда солнце уже садилось, оборонялся лишь дворец. Его отчаянная зашита остановила натиск землян. Сжавшееся огненное кольцо оставило за собой мостовые, устланные почерневшими телами. Вице-король лично руководил обороной из своего зала, собственными руками наводил полупереносную установку.

И тогда, поняв, что толпа начала выдыхаться, Тимбалл воспользовался удобным случаем и принял командование на себя. Тяжелые орудия с лязгом двинулись вперед. Ядерные и дельталучевые установки, доставленные из арсеналов восставших, нацелили смертоносные стволы на дворец. Теперь орудиям отвечали орудия. И первая управляемая битва механизмов разгорелась во всей своей неудержимой ярости. Тимбалл был вездесущ: командовал, перебегая от одного орудийного расчета к другому, демонстративно стрелял из своего ручного тонита по дворцу.

Под прикрытием плотного огня люди перешли в наступление и закрепились на стенах. Атомные снаряды проложили им дорогу в центральную башню, где бушевало теперь адское пламя.

Этот пожар стал погребальным костром последних ласинуков Нью-Йорка. С невероятным грохотом обуглившиеся стены дворца обваливались, но за минуту до этого вице-король с чудовищно израненным лицом все ещё был на посту, целясь в плотные скопления осаждающих. Когда его переносная установка выплюнула последнюю порцию энергии и умолкла, он вышвырнул её в окно отчаянным и бесполезным жестом презрения, а сам исчез в пылающем аду.

Сумерки опустились на дворец, и подсвеченный заревом дальних пожарищ затрепетал над развалинами зеленый флаг независимой Земли. Нью-Йорк снова принадлежал людям.

Рассел Тимбалл. вновь появившийся той ночью в Мемориале, являл собой жалкое зрелище. В разодранной одежде, в крови с головы до пят, он тем не менее с довольным видом обводил взглядом видневшиеся вокруг следы бойни.

Наскоро собранные из добровольцев похоронные команды и санитарные отряды успели лишь прикоснуться к смертоносному делу восстания.

Мемориал превратился в импровизированный госпиталь. Пациентов было немного. Энергетическое оружие в большинстве случаев разит насмерть, а большинство раненых вскоре должны были умереть, не получив облегчения. Беспорядок вокруг стоял невообразимый, агонические стоны были пугающе созвучны отдаленным крикам опьяненных победой уцелевших.

Лоара Пол Кейн пробился сквозь толпу к Тимбаллу:

— Скажите, все кончено?

— Начало положено. Земной флаг реет над развалинами дворца.

— Это был кошмар! Этот день… он… — Лоара Кейн содрогнулся и зажмурился. — Если бы я знал заранее, то, наверное, предпочел бы Землю без людей и гибель лоаризма.

— Да, получилось скверно. Но результат мог быть куплен и более дорогой ценой. Так что победа досталась нам ещё дешево. Где Санат?

— Во дворе… помогает раненым. Мы все там. Это… это… Его голос опять прервался. В глазах Тимбалла появилось раздражение, он нетерпеливо пожал плечами:

— Я — не бессердечное чудовище, но это необходимо пережить, к тому же это лишь начало. Сегодняшние события мало что значат. Восстание охватило большую часть Земли, но в других местах отсутствует фанатичный энтузиазм жителей Нью-Йорка. Ласинуки ещё не разбиты или, точнее, ещё не везде разбиты до конца, тут не следует заблуждаться. Сейчас Солнечная гвардия уже движется к Земле, начинается мобилизация сил на внешних планетах. А скоро вся Ласинукская империя нацелится на Землю. Счеты будут сводиться безжалостно и только кровью. Нам необходима помощь! — Он схватил Кейна за плечи и резко встряхнул. — Вы меня поняли? Нам нужна помощь! Даже здесь, в Нью-Йорке, первый восторг победы завтра пройдет. Нам необходима помощь!

— Знаю, — устало произнес Кейн. — Я уже говорил с Сенатом, он готов отправиться сегодня. — Он вздохнул: — Если сегодняшние события могут служить единственным мерилом его силы как катализатора, то нам следует ожидать великих свершений.

Полчаса спустя Санат забрался в небольшой двухместный крейсер и занял кресло штурмана рядом с Петри. Прощаясь, он протянул руку Кейну.

— Когда я вернусь, следом за мной придет флот.

Кейн крепко пожал руку молодого человека:

— Мы рассчитываем на тебя, Филип. — Он сделал паузу, потом мягко закончил: — Желаю удачи, лоара Филип Санат!

Санат вспыхнул от удовольствия и заерзал в кресле. Петри помахал рукой, и Тимбалл прокричал вслед:

— Остерегайтесь гвардейцев!

Люк с лязгом закрылся, и вскоре мини-крейсер с кашляющим ревом вознесся в небеса.

Тимбалл следил за ним, пока корабль не превратился в точку и совсем не исчез, потом повернулся к Кейну:

— Теперь все в руках провидения. Да, Кейн, как, кстати, действует эта штуковина, изменяющая огонь? Только не говорите, что все произошло само по себе.

Кейн медленно покачал головой:

— Нет! Карминовая вспышка — результат действия пакета с солями стронция. Он был приготовлен на всякий случай, чтобы произвести впечатление на ласинуков. Да и остальное — дело химии.

Тимбалл мрачно хохотнул:

— А вы говорили, что главное — психология масс! Кстати, на ласинуков это произвело впечатление, могу поклясться… да ещё какое!

В пространстве не было ничего настораживающего, но масс-детектор загудел. Гудок был настойчив и повелителен. Петри напрягся в кресле и сказал:

— Мы вне метеоритных зон.

Филип Санат подавил вздох, когда его спутник потянулся к рукоятке, приводящей во вращение маховик. Звездное пространство на экране визора начало перемещаться с медлительной важностью, и тут-то они его увидели.

Он блеснул на солнце, точно половинка маленького оранжевого футбольного мяча, и Петри проворчал:

— Если они нас заметили, нам конец.

— Ласинукский корабль?

— Корабль? Это боевой крейсер в пятьдесят тысяч тонн. Что он, во имя Галактики, здесь делает, понятия не имею. Тимбалл считал, что корабли Солнечной гвардии движутся к Земле.

Голос Саната прозвучал спокойно:

— Только не этот. Мы можем оторваться от него?

— Пустая затея. — Пальцы Петри побелели, сжимая рукоятку акселератора. — Он слишком близко.

Его слова словно послужили сигналом. Стрелка аудиометра закачалась, и зазвучал хриплый ласинукский голос, начав с шепота и перейдя в рев, когда луч сфокусировался:

— Включить тормозные двигатели! Приготовиться к принятию на борт!

Петри оторвался от пульта и быстро — глянул на Саната:

— Я просто извозчик. Вам решать. Шансов у нас, что у метеорита против Солнца, но если вы решитесь рискнуть…

— Рискнем, — просто согласился Санат. — Ведь не капитулировать же нам, верно?

Его спутник ухмыльнулся, когда сработали тормозные ракеты.

— Для лоариста неплохо! Из стационарного тонита стрелять приходилось?

— Никогда не пробовал.

— Ладно, учиться придется теперь. Беритесь вот за этот штурвальчик и глядите на экран маленького визора над ним. Что-нибудь видите?

Скорость упала почти до нулевой, вражеский корабль надвигался.

— Одни звезды!

— Отлично, поворачивайте колесико… вперед, ещё дальше. Попробуйте в другую сторону. Теперь видите корабль?

— Да! Вот он!

— Порядок. Теперь вводите его в центр, в перекрестие. Солнцем заклинаю, не выпускайте его оттуда. Теперь я попробую незаметно развернуться к этим подонкам ящерам, — сказал Петри, одновременно включая боковые двигатели. — Держите его в перекрестии.

Ласинукский корабль медленно приближался, голос Петри упал до напряженного шепота:

— Я сниму защитный экран и двинусь прямо на врага. Если нам повезет, то они снимут свою защиту, чтобы выстрелить, и есть шанс, что в спешке промахнутся.

Санат молча кивнул.

— Как увидите пурпурную вспышку тонита, в ту же секунду рвите штурвал на себя. Если хоть на мгновение замешкаетесь, то уже навсегда. — Петри пожал плечами. — Риск есть риск! — Он резко двинул рукоять акселератора вперед и рявкнул: — Не упускайте его!

Ускорение с силой вдавило Саната в кресло, штурвал во вспотевших руках вращался неохотно. Оранжевый футбольный мяч раскачивался в центре экрана. Санат чувствовал, что руки дрожат, но ничего не мог поделать. Глаза слезились от напряжения.

Ласинукский корабль увеличился уже до чудовищных размеров, и вдруг из его носа метнулся в направлении мини-крейсера пурпурный клинок. Санат зажмурился и рванул штурвал.

Да так и остался сидеть, зажмурившись и ожидая чего-то. Услышав хохот Петри, он раскрыл глаза и вопросительно посмотрел на того.

— Везет же новичкам, — выговорил пилот сквозь смех. — Ни разу в жизни не брался за оружие, а тут, как я вижу, сбил тяжелый крейсер.

— Я его взорвал? — выдавил из себя Санат.

— Не совсем, но из строя вывел. Нам этого достаточно. А теперь уберемся Подальше от Солнца и уйдем в гиперпространство.

Высокий, облаченный в пурпур человек стоял у центрального иллюминатора, пристально разглядывая молчаливую планету. То была Земля огромная и восхитительная.

Возможно, мысли человека лишь ненамного омрачились бы, примись он вспоминать все случившееся за шесть месяцев своего отсутствия. Это началось подобно вспышке сверхновой. Пламенный энтузиазм распространялся, перепрыгивая через звездные бездны с планеты на планету со скоростью гиператомных лучей. Конфликтующие правительства, внезапно притихшие из-за оскорбительного возмущения собственных народов, снарядили флот. Столетние враги заговорили о мире и объединились под зеленым знаменем Земли.

Конечно, надеяться на то, что эта идиллия продлится долго, было бы слишком наивно. Но пока она сохранялась, люди не знали поражений. Один флот сейчас находился всего в двух парсеках от самой Веги, второй захватил Луну и парил в одной световой секунде над Землей, где оборванные повстанцы Тимбалла продолжали упорное сопротивление.

Филип Санат вздохнул и повернулся, услышав чьи-то шаги. Вошел седоволосый Айон Смитт из лактонского контингента.

— По вашему лицу можно читать все новости, — заметил Санат.

— Похоже, все бесполезно, — покачал головой Смитт. Санат опять повернулся к иллюминатору.

— Вы знаете, сегодня было поймано сообщение от Тимбалла? — не оборачиваясь, спросил он. — Они сражаются за каждую пядь земли. Ящеры захватили Буэнос-Айрес, похоже, вся Южная Америка попала под их пяту. Тимбаллисты теряют надежду и возмущаются. Я, кстати, тоже. — Он внезапно обернулся. — Вы говорили, что наши новые таранные корабли обеспечат победу. Тогда почему мы не атакуем?

— По одной простой причине. — Старый солдат оперся, рукой на спинку одного из соседних кресел. — Подкрепления с Сантани не прибыли.

— Я думал, они уже в пути, — удивился Санат. — Что случилось?

— Правительство Сантани решило, что флот необходим ему для защиты собственных территорий. — Смитт сопроводил свои слова кривой усмешкой.

— Значит, собственных территорий? И это когда ласинуки в пятистах парсеках от них? Смитт пожал плечами:

— Оправдание, оно и есть оправдание, ему не обязательно быть осмысленным. Я бы не сказал, что это подлинная причина.

Санат отбросил назад волосы, его пальцы скользнули к желтому солнцу на плече.

— Даже так! Но мы можем сражаться и без них, у нас свыше сотни кораблей. Враг превосходит нас вдвое, но с таранными кораблями, с Лунной базой за спиной, с повстанцами, беспокоящими их с тыла… — Он погрузился в невеселые размышления.

— Вам некого вести в битву, Филип. Эскадры, одолженные Трантором, отошли. — Голос Смитта срывался от бешенства. — Из всего флота я могу положиться только на двенадцать кораблей своего собственного отряда — на лактонцев. Ах, Филип, не знаете вы, какая все это грязь… никогда и не знали. Вы подвигли народы на дело, но правительства вам никогда не убедить. Общественное мнение вынудило их к сотрудничеству, но делать они будут только то, что им выгодно.

— Не могу поверить, Смитт. Сейчас, когда победа у нас в руках?

— Победа? Чья победа? Это именно та кость, из-за которой планеты и грызутся. На секретном совещании наций Сантани потребовала предоставить ей контроль над всеми ласинукскими мирами в секторе Сириуса, — мы ещё ни об одном из них и понятия не имеем — и ей отказали. А-а, вы об этом и не слышали. Разумеется, там решили, что следует позаботиться о безопасности собственного дома, и отозвали свои отряды.

Филип Санат с болью на лице отвернулся, но голос Айона Смитта тяжело, беспощадно рушился на него:

— Тогда-то Трантор и понял, что он ненавидит и опасается Сантани даже больше, чем ласинуков. Так что теперь в любой день можно ожидать со всех планет, населенных людьми, команд своим флотам воздержаться от потерь, поскольку корабли противника возвращаются в свои порты целыми и невредимыми. — Старый воин грохнул кулаком по столу. — Человеческое единство расползается, как истлевшая тряпка. Глупо было мечтать, что эти самовлюбленные идиоты способны надолго объединить усилия, даже ради самых великих целей.

Внезапно глаза Саната сузились.

— Погодите минутку! Все ещё может наладиться, если нам удастся установить контроль над Землей. Земля-ключ ко всей ситуации. — Его пальцы забарабанили по краю стола. — Это доведет народный энтузиазм, сейчас несколько запаздывающий, до точки кипения, и правительства… что ж, они или тоже вознесутся на этой волне, или же их разорвут в клочья.

— Я знаю. Если мы победим сегодня, то, даю слово солдата, завтра мы будем на Земле. Противник тоже понимает это и сражаться не станет.

— Тогда… тогда их придется заставить сражаться. А единственный способ вынудить противника ввязаться в бой-это не оставить ему другого выбора. Сейчас ласинуки увиливают от схватки, так как знают, что могут отступить в любой момент, когда им потребуется, но если…

Внезапно он посмотрел вверх, лицо его раскраснелось от возбуждения.

— Знаете, я уже несколько лет не снимал туники лоариста. Как вы думаете, ваш мундир мне подойдет?

Айон Смитт скосил глаза вниз, пытаясь обнаружить у себя хоть намек на талию, и осклабился:

— Да-а, может, он и не будет сидеть на вас, как влитой, но для маскировки сойдет. Что вы надумали?

— Я объясню. Риск большой, но… Немедленно передайте Лунному гарнизону следующие распоряжения…

Адмирал Солнечной гвардии ласинукского флота, отмеченный шрамами боевой ветеран, больше всего ненавидел две вещи: людей и штатских. Подобное сочетание в виде высокого стройного человека в плохо сидящем мундире заставило его раздраженно насупиться.

Санат пытался вырваться из рук двух ласинукских солдат

— Прикажите им отпустить меня! — выкрикнул он по-вегански. — Я безоружен.

— Говорите, — распорядился по-английски адмирал. — Вашего языка они не знают. — Потом по-ласинукски отдал распоряжение солдатам: стрелять по первому его слову.

Солдаты ослабили хватку…

— Я прибыл обсудить условия перемирия.

— Я так и решил, когда вы вывесили белый флаг. Но вы прибыли на одноместном крейсере, прячась от собственного флота, словно дезертир. Уверен, за весь флот вы говорить не можете.

— Я говорю сам за себя.

— Тогда я уделю вам одну — минуту. Если к концу этого срока я не заинтересуюсь — вас застрелят.

Выражение адмиральского лица сделалось каменным. Санат ещё раз попытался высвободиться, но с обратным результатом: стражники стиснули его ещё сильнее.

— Ваше положение таково, — заговорил землянин, — что вы не можете без серьезных потерь атаковать флот людей до тех пор, пока он контролирует Лунную базу; и вы не можете атаковать Лунную базу, пока в тылу у вас восставшая Земля. В то же время, насколько мне известно, с Веги пришел приказ выбросить людей из Солнечной системы любой ценой и что неудачи императора не порадуют.

— Вы потратили десять секунд впустую, — заметил адмирал, но многозначительные красные пятна появились на его лбу.

— Согласен, — последовал торопливый ответ, — но что вы скажете, если я предложу вам загнать в ловушку весь флот людей?

Молчание. Санат продолжил:

— Что, если я отдам вам Лунную базу и вы сможете окружить силы людей?

— Продолжайте!

Это было первое свидетельство заинтересованности, которое позволил себе проявить адмирал.

— Я командую одной из эскадр и обладаю некоторой властью. Если вы согласитесь на мои условия, то через двенадцать часов персонал базы дезертирует. Двух кораблей, — землянин выразительно выставил два пальца, достаточно, чтобы её захватить.

— Любопытно, — неторопливо произнес адмирал, — но каковы ваши мотивы? По каким соображениям вы на это идете?

— Вас это не заинтересует, — процедил Санат сквозь плотно сжатые зубы. — Со мной плохо обошлись, отстранили от должности. К тому же, — его глаза сверкнули, — земляне все равно проиграли кампанию. Взамен я ожидаю вознаграждения… и немалого. Поклянитесь в этом — и флот ваш.

Адмирал не скрывал презрения.

— Существует старая ласинукская поговорка: люди неизменны только в привычке изменять. Постарайтесь изменить как следует, и я с вами расплачусь. Даю слово ласинукского солдата. Можете вернуться на свой корабль.

Движением руки он отпустил солдат, потом задержал Саната на пороге.

— Но помните, я рискую двумя кораблями. Они немного решают в составе моего флота. Но если хоть одна ласинукская голова падет благодаря людской измене…

Чешуйки на его голове встали торчком, и Санат опустил глаза под холодным взглядом воина.

Оставшись в одиночестве, адмирал долгое время сидел неподвижно. Потом фыркнул:

— Ну и мерзость же эти людишки! Сражаться с ними подобно бесчестью!

Флагман флота Людей дрейфовал в сотне миль от поверхности Луны. Собравшиеся на его борту командиры эскадр сидели за столом и выслушивали резкие обвинения Айона Смитта.

— …И повторяю, ваше поведение равносильно измене. Битва за Вегу разгорается, и если победят ласинуки, то Солнечный флот начнет сражение с преимуществом, которое заставит нас отступить. Если победят люди, то наше преступное промедление здесь оставит их фланги открытыми, а одно это сведет победу на нет. Сколько можно повторять: мы должны победить. С нашими новыми таранными кораблями…

Заговорил синеглазый командующий транторианских частей:

— Таранные корабли раньше никогда не применялись. Мы не можем рисковать, используя в генеральном сражении экспериментальное оружие.

— Ваша точка зрения не оригинальна, Поркут. Вы… да и все остальные просто трусливые предатели. Трусы! Изменники!

Стул отлетел в сторону, когда один из присутствующих в ярости вскочил на ноги, остальные последовали за ним. Лоара Филип Санат, удобно устроившийся у центрального иллюминатора и напряженно наблюдавший за мрачной поверхностью Луны внизу, с тревогой обернулся, но Жем Поркут поднял узловатую руку, требуя внимания.

— Хватит! — заявил он. — Я представляю здесь Трантор и выполняю распоряжения, получаемые только оттуда. У нас здесь одиннадцать кораблей, и один только космос знает, сколько ещё ушло к Веге. А сколько кораблей выставила Сантани? Ни одного! Зачем она отозвала свою эскадру домой? Не для того ли, чтобы иметь преимущество при нападении на Трантор? Может, найдется человек, который не слышал, что они против нас замышляют? И мы не собираемся ради сомнительных выгод терять здесь корабли. Трантор не будет сражаться. Завтра наш отряд уходит!

— Поритта тоже уходит. Драконианское соглашение уже двадцать лет нейтронным грузом висит на наших шеях. Имперские планеты отказались его пересмотреть, так чего ради мы станем участвовать в войне, которая ведется только ради их интересов?

Один за другим угрюмые выкрики сложились в непрекращающийся рефрен:

— Это не в наших интересах! Мы сражаться не будем! Внезапно лоара Филип Санат рассмеялся. Он отвернулся от Луны и смеялся над спорщиками.

— Господа, — произнес он, — никто из вас не уйдет.

Айрон Смитт вздохнул с облегчением и опустился в кресло.

— И кто же нас остановит? — с презрением спросил Поркут.

— Ласинуки! Они только что захватили Лунную базу и окружили нас.

Комната наполнилась тревожными перешептываниями. Растерянное смущение быстро прошло, чей-то выкрик перекрыл голоса остальных:

— Что с гарнизоном?

— Гарнизон уничтожил укрепления и эвакуировался за несколько часов до появления ласинуков. Врагу не было оказано сопротивления.

Молчание, воцарившееся после этого, было более пугающим, чем предшествовавшие ему крики.

— Измена, — выдохнул кто-то.

— Кто ответствен за это? — Со сжатыми кулаками и побагровевшими лицами, один за другим капитаны воззрились на Саната. — Кто распорядился?

— Я, — спокойно ошеломил всех Санат.

— Пес!

— Лоаристская гадина!

— Выпустить ему кишки!

Но они тут же попятились от пары тонитов, появившихся в руках Айона Смитта. Неугомонный лактонец стоял, прикрывая молодого человека.

— Я в этом тоже замешан! — прорычал он. — Теперь вам придется сражаться! Порой, если надо, огонь пускают против огня; так и Санат пустил измену против измены.

Жем Поркут внимательно поглядел на свои руки и неожиданно захихикал:

— Ладно, раз уж нам не увильнуть, то с тем же успехом мы можем и подраться. Приказы приказами, а я не собираюсь отказываться от возможности хорошенько вломить этим пресмыкающимся тварям.

Мучительная пауза понемногу заполнилась стыдливыми высказываниями остальных — они выражали согласие и готовность.

Два часа спустя ласинукский ультиматум был презрительно отвергнут, эскадры флота людей перестроились. Сотни кораблей заняли свои места, образуя поверхность сферы — стандартной защитной позиции для окруженного флота, — и битва за Землю началась.

Космическое сражение двух близких по мощи армад во многом напоминает рыцарский турнир: управляемые пучки смертоносных излучений играют здесь роль мечей, а непробиваемые стены инертного пространства служат щитами.

Две силы, сойдясь в смертельной схватке, заманеврировали, выбирая позицию, флоты разворачивались по широкой спирали. Вот тусклый пурпурный луч тонита яростно хлестнул по защитному экрану вражеского корабля, сразу налившемуся малиновым сиянием, но и собственный его экран засиял, гася энергию ответного удара. В момент залпа кораблю приходилось на мгновение снимать защиту, и в этот миг он сам представлял собою идеальную мишень. Задачей каждого командира было не только поразить противника, но и сохранить в этот критический момент собственный крейсер.

Лоара Филип Санат хорошо знал тактику звездных войн. С тех пор как ему пришлось схватиться с боевым ласинукским крейсером по пути с Земли, он потратил много сил на изучение этого вопроса. И теперь, когда эскадры выстраивались в линию, он почувствовал, что у него пальцы сводит от жажды деятельности.

Он повернулся к Смитту:

— Я спущусь к большим излучателям. Смитт не отрывал глаз от центрального визира, рука его лежала на эфироволновом передатчике.

— Идите, если хотите, только не заблудитесь по дороге. Санат улыбнулся. Личный лифт капитана доставил его на орудийную палубу; пятьсот футов он прошагал сквозь деловую толпу оружейников и инженеров, пока не достиг первого тонита. Свободное пространство на боевом корабле — излишняя роскошь. Санат поражался тесноте отсеков, в которых люди спокойно и согласованно работали, образуя сложнейший механизм, приводящий в действие гигантский дредноут.

По шести ступенькам он поднялся к первому тониту и отослал бомбардира. Расчет заколебался было, каждый скользнул взглядом по пурпурной тунике, но в конце концов люди подчинились.

Санат повернулся к координатору, сидевшему возле видеоэкрана орудия:

— Как ты думаешь, сработаемся? У меня скорость реакции один-А. Классификационная карточка у меня при себе, можешь взглянуть, если хочешь.

Координатор залился краской и ответил, заикаясь:

— Н-нет, с-сэр! Это большая ч-честь р-работать вместе с вами, с-сэр!

Система оповещения громыхнула: «По местам!» Установилось глубокое молчание, нарушаемое лишь Негромким урчанием механизмов.

— Это орудие перекрывает полный квадрант пространства, так? прошептал Санат.

— Да, сэр.

— Отлично. Посмотри, не сможешь ли отыскать дредноут с эмблемой в виде двойной звезды в положении неполного затмения.

Они надолго замолчали. Чуткие пальцы координатора лежали на штурвале, осторожно поворачивая его то в одну, то в другую сторону, так что поле зрения постоянно смещалось. Глаза внимательно следили за выстраивающимися в боевые порядки вражескими кораблями.

— Вот он, — произнес координатор. — Ха, это же флагман!

— Именно! Наводи на него!

Изображение вражеского флагмана заскользило в крест нитей прицела. Движения пальцев координатора сделались ещё точнее и неуловимее.

— В центре! — бросил он.

В перекрестии прицела застыл крохотный овал эмблемы.

— Так держать! — жестко распорядился Санат. — Не теряй его ни на секунду, пока он находится в нашем квадранте. На этом корабле вражеский адмирал, и мы постараемся с ним разделаться.

Корабли двигались, уже не выдерживая строя, и Санат почувствовал возбуждение. Он знал, что скоро все начнется. Люди выигрывали в скорости, но ласинуки вдвое превосходили их численностью.

Сверкнул мерцающий луч, затем ещё один, потом сразу десяток.

Стремительное слепящее полыхание пурпурной энергии!

— Первое попадание! — выдохнул Санат и попытался расслабиться.

Один из вражеских кораблей беспомощно дрейфовал: его корма превратилась в груду распадающегося, добела раскаленного металла.

Вражеских кораблей на дистанции поражения не было. Обмен выстрелами шел с ошеломляющей скоростью. Дважды пурпурные стрелы пролетали по самому краю видеоэкрана. Ощущая, как по спине побежали странные мурашки, Санат понял, что стреляли соседние тониты его же корабля.

Бой достиг кульминации. Почти одновременно полыхнули две ярчайшие вспышки, и Санат застонал. В одной из них потонул корабль людей. Трижды нарастал тревожный гул — это ядерщики на нижнем уровне запускали свои машины на полную мощность, когда вражеское излучение задерживалось защитным экраном корабля.

И вновь координатор ввел в перекрестие прицела вражеский флагман.

Так прошел час, на протяжении которого шесть ласинукских и четыре земных корабля рассыпались в прах.

По лбу координатора, заливая глаза, катился пот; пальцы наполовину потеряли чувствительность, но вражеский флагман не выходил из перекрестия тончайших волосяных нитей.

А Санат следил, следил, не снимая пальца со спуска, и выжидал.

Дважды флагман озарялся пурпурными сполохами: его орудия били — и тотчас же восстанавливался защитный экран. Дважды палец Саната начинал давить на гашетку и в последний момент замирал. Он чувствовал, что не успевает.

Но все же Санат доказал свое умение и в восторге вскочил на ноги. Координатор тоже завопил и выпустил штурвал.

Обратившись в гигантский погребальный костер, в пурпурное кипение энергии, флагман и находившийся на его борту адмирал ласинукского флота прекратили свое существование.

Санат рассмеялся, и они с координатором обменялись сильным, торжествующим рукопожатием.

Но торжество длилось недолго: не успел координатор произнести первых ликующих слов, теснившихся в горле, как видеоэкран залило бушующим пурпуром. Это пять кораблей с людьми одновременно взорвались, сраженные смертоносным потоком энергии.

— Усилить защитные экраны! — проревел динамик. — Прекратить огонь! Перестроиться в таранный строй!

Санат почувствовал, как мертвая хватка неуверенности стиснула его горло. Он понимал, что произошло. Ласинуки наконец-то сумели наладить управление гигантскими орудиями Лунной базы, чьи громадные пушки втрое превосходили по мощности самые крупные из корабельных установок; эти огромные орудия могли расстреливать земные корабли, не опасаясь возмездия.

Рыцарский турнир завершился, теперь начиналось настоящее сражение. В нем люди собирались воспользоваться способом ведения боя, никогда ранее не применявшимся, и все мысли экипажа были об одном. Санат читал это по мрачному выражению лиц, ощущал это в молчании людей.

Метод мог сработать! Но мог и не сработать!

Флот людей вновь стягивался в сферу. Корабли медленно дрейфовали, их батареи молчали. Ласинуки окружали их, собираясь добить. Люди были отрезаны от внешних источников энергии. Противостоять гигантским орудиям Лунной базы, контролирующим ближний космос, они не могли, поэтому их капитуляция или окончательное уничтожение представлялись лишь вопросом времени.

Тониты врага не переставая выплевывали потоки энергии, пытаясь сокрушить защитные экраны кораблей с людьми. Те искрили и флюоресцировали под ударами жестких радиационных хлыстов.

Санат слышал, как гудение ядерных установок поднялось до протестующего визга. Глаза его не могли оторваться от датчика энергии: подрагивающая стрелка все более заметно отклонялась вниз, к нулю.

Координатор провел языком по пересохшим губам:

— Думаете, нам удастся, сэр?

— Несомненно! — Но Санат далеко не был уверен в правоте своих слов. Нам необходимо продержаться ещё час, и чтобы они при этом не отступили.

Ласинуки и не отступали. Отойти назад — значило ослабить ряды нападавших, дать возможность внезапным ударом прорвать окружение и спасти часть флота людей.

Корабли людей двигались со скоростью улитки, делая чуть больше сотни километров в час. Бездействующие, подстегиваемые пурпурными стрелами энергии, они продолжали образовывать медленно расширяющуюся сферу, так что расстояние между флотами даже немного сократилось.

Санат оставил орудийную палубу и присоединился к солдатам, крепко державшим гигантский поблескивавший рычаг и ожидавшим команды, которая должна была вот-вот раздаться или не раздаться никогда.

Расстояние между противниками не превышало теперь одной-двух миль почти соприкосновение по критериям космических войн. Тут-то и пришел приказ флагмана.

Он отозвался во всех отсеках:

— Иглы наружу!

Множество рук навалилось на рычаг — и руки Саната среди прочих, резкими толчками отжимая его вниз. Рычаг изогнулся величественной дугой, раздался оглушительный, все. заполнивший собой грохот, и корабль содрогнулся от резкого толчка.

Дредноут превратился в таранный корабль!

Носовые секции бронеплит мягко разошлись, и наружу зловеще выдвинулось сверкающее металлическое жало. Стофутовой длины, десяти футов в диаметре у основания, оно изящно сужалось к концу, точно иголка. В солнечном свете хромированная сталь тарана засверкала пылающим великолепием.

Все корабли людей были оснащены точно так же. Каждый из них нес в себе десяти-, пятнадцати-, двадцати-, даже пятидесятитысячетонную выдвижную рапиру

Меч-рыбы космоса!

Там, на кораблях ласинукского флота, сейчас, должно быть, отдавались самые безумные приказания. Против этой: древнейшей из всех флотоводческих тактик, применявшейся ещё на заре истории, когда враждующие триремы маневрировали и таранили друг друга, сверхсовременное оборудование космических кораблей защитой не располагало.

Санат поспешил к экрану и пристегнулся в противоперегрузочном кресле, почувствовав амортизирующую упругость спинки, когда корабль рванулся вперед.

Он не обратил на это внимания. Ему необходимо было видеть ход битвы. И не было ни здесь, ни во всей Галактике риска, равного тому, на который он пошел: он рисковал мечтой, им же созданной, уже почти достигнутой, тогда как остальные — разве что своими жизнями.

Он расшевелил апатичную Галактику, он поднял её на борьбу с рептилиями. Он нашел Землю стоявшей на грани гибели и отодвинул её, почти беспомощную, от этой грани. Если человечеству суждено победить, то это будет победа лоары, Филипа Саната и никого больше.

Он сам, Земля, Галактика слились теперь в единое целое и были брошены на чашу весов. А на другой лежал результат последнего сражения, безнадежно проигранного из-за его измены, если только тараны не внесут решающих изменений. Если же и они окажутся бессильны, то в величайшей катастрофе гибели всего рода человеческого — будет виноват только он один.

Ласинукские корабли бросились прочь, но недостаточно быстро. Пока они медленно гасили инерцию и расходились, люди успели преодолеть три четверти расстояния. На экране ласинукский крейсер вырос до гигантских размеров. Его пурпурный энергетический кнут исчез, каждая унция энергии была брошена на спасительную попытку быстро набрать скорость.

И все же его изображение на экране росло, и сверкающая рапира, видимая в нижней части экрана, была, подобно лучезарному мечу, направлена в сердце врага.

Санат почувствовал, что не способен больше выносить ожидания. Еще пять минут — и все узнают, кто он: величайший герой Галактики или же величайший её преступник! Кровь мучительно стучала в висках.

И тут свершилось. Контакт!

Экран зарябило от хаотической ярости искореженного металла. Противоперегрузочные кресла застонали, когда их амортизаторы приняли на себя удар. Понемногу ситуация прояснилась. Сектор обзора неистово скакал, пока корабль медленно уравновешивался. Таран был сломан, его зазубренный остаток загнуло в сторону, но пропоротое им вражеское судно превратилось во вскрытую консервную банку.

Затаив дыхание, Сенат шарил глазами по пространству. Ему открылось море разбитых кораблей, по краям уцелевшие остатки вражеского флота пытались спастись бегством — земные корабли преследовали их.

Позади раздался откровенно радостный вопль, пара крепких рук опустилась ему на плечи. Санат повернулся. Это был Смитт — ветеран пяти войн, стоявший перед ним со слезами на глазах.

— Филип, — с трудом выговорил он, — мы победили! Мы только что получили сообщение с Веги: флот ласинукской метрополии тоже разгромлен — и тоже таранными кораблями. Победа за нами! Это ваша победа, Филип! Ваша!

Его объятия причиняли боль, но лоара Филип Санат думал не об этом. Он замер, охваченный экстазом, лицо его преобразилось.

Земля стала свободной! Человечество было спасено!

Твини

Tweenie (1940)

Перевод: Т. Гинзбург

Джефферсон Скэнлон вытер взмокшую бровь и глубоко вздохнул. Он потянулся дрожащим пальцем к переключателю — и остановился. Его модель, на которую ушло более трех месяцев напряженного труда, была, можно сказать, последней его надеждой. Он вложил в нее добрую долю тех пятнадцати тысяч долларов, которые сумел наскрести. И сейчас должно было решиться, выиграл он или проиграл.

Обхватив руками свою пылающую голову, он простонал:

— О боже! Она должна работать, должна! Мои расчеты верны, и я создал нужное поле. По всем законам науки оно должно расщеплять атом. — Он встал, выключил бесполезный рубильник и в глубоком раздумье зашагал по комнате.

Его теория верна. Но если теория верна, значит, установка собрана неверно. Но установка собрана верно, значит, теория…

Где-то неподалеку заорали мальчишки, нарушив ход его мрачных раздумий. Скэнлон нахмурился. Он не терпел шума.

Крики приближались, усиливались, становились отчетливее: «Хватай его, Джонни!», «Эй, держи!»

Меньше чем в двухстах ярдах от Скэнлона дюжина мальчишек выскочила из-за угла и понеслась ему навстречу.

Скэнлон невольно заинтересовался. Они набросились на кого-то с характерной для своего возраста жестокостью.

Скэнлон от изумления едва не выронил трубку, потому что беглецом был твини — полукровка, гибрид Земли и Марса. Ошибиться не давал совершенно белый, жесткий как проволока хохол, больше похожий на ерш для мытья бутылок или на иглы дикобраза, чем на обыкновенные волосы. Скэнлон с удивлением подумал: как твини мог оказаться вне стен приюта?

Мальчишки снова нагнали полукровку, и их враждебный рев усилился. А затем потрясенный Скэнлон увидел, как взметнулась вверх и опустилась тяжелая доска. Происходившее было настолько дико, что он, не помня себя от возмущения, бросился с кулаками в самую гущу.

— Прочь, варвары! Прочь отсюда, пока я… — Хватив ближайшего хулигана башмаком по заднице, он одновременно бросил наземь двух других.

Скэнлон очутился один на один с твини, который, не переставая всхлипывать, опасливо поглядывал на него.

Он заметил, что твини, вымахавший сильно в длину, был устрашающе худ, что одежда его состояла из каких-то грязных лохмотьев, а его измученное лицо было печально.

— Слушай, ты, наверное, голоден?

По лицу твини прошла судорога: видно было, что он переживает внутреннюю борьбу. Наконец он негромко и смущенно ответил:

— Да… немножко.

— Эго заметно. Пойдем ко мне — Большим пальцем Скэнлон указал себе за спину. — Тебе необходимо поесть. И похоже, не помешает умыться и переодеться.

Он молчал до самого дома и, только открыв дверь, снова заговорил:

— Пожалуй, тебе следует сначала умыться. Ступай сюда, в ванную, и быстренько запрись, пока тебя не увидела Бьюла.

Но было уже поздно. Сзади раздался испуганный возглас. Бьюла, домохозяйка Скэнлона, направлялась к ним; ее всегда кроткое лицо раскраснелось и выражало негодование, глаза сверкали.

— Джефферсон Скэнлон! Джефферсон! — Она обратила к твини исполненный омерзения взгляд. — Как мог ты привести в этот дом это существо? Ты что, утратил представление о приличиях?

Несчастный твини был совершенно уничтожен, но Скэнлон быстро взял себя в руки.

— Ладно, мы обсудим это потом. Ступай, парень, мойся.

А Бьюла посмотрит, не найдется ли для тебя какой старой одежонки.

Одарив их обоих неодобрительным взглядом, Бьюла с важным видом удалилась.

— Не обращай на нее внимания, — сказал Скэнлон. — Она была когда-то моей няней и все еще видит во мне, что называется, своего рода собственность. На самом деле она не обидит даже мухи, так что иди мойся.

Когда твини наконец оказался за обеденным столом, он выглядел совершенно иначе. Отмытое от многодневной грязи худое лицо было почти красивым, а высокий открытый лоб говорил об уме и одухотворенности. Волосы, хотя и влажные, по-прежнему стояли торчком, в фут высотой, но в их ослепительной белизне было что-то благородное, почти величественное. Ничего уродливого Скэнлон в них сейчас не находил.

— Как насчет холодного цыпленка? — спросил Скэнлон.

— О да! — с энтузиазмом произнес твини.

Глаза его заблестели, и он энергично набросился на еду.

— А теперь, — сказал Скэнлон, — я хотел бы задать тебе несколько вопросов. Твое имя?

— Они звали меня Максом.

— Так! Ну а фамилия?

Твини пожал плечами.

— Они называли меня просто Максом, если вообще обращались ко мне. Не думаю, чтобы полукровке требовалась бы еще и фамилия. — Он произнес это с нескрываемой горечью.

— Но как ты очутился здесь? Ты ведь где-то живешь?

— Я жил в приюте. Лучше находиться где угодно, только не там.

— Они не желали тебе зла, Макс. Ты напрасно ушел. Ты не такой, как другие люди, и они тебя не понимали. Но что-то они все-таки дали тебе. Ты разговариваешь как человек, получивший некоторое образование.

— Я ходил на уроки, это верно, — хмуро признался Макс. — Но сидеть мне полагалось в углу, в стороне от других.

Макс подозрительно посмотрел на Скэнлона.

— Вы ведь не отошлете меня назад? — Он привстал, точно собрался бежать.

Скэнлон смущенно покашлял.

— Конечно, против твоей воли я этого не сделаю. Но для тебя это было бы лучше всего.

— Нет! — пылко вскричал Макс.

— Ладно, дело твое. Сейчас тебе надо прежде всего выспаться. Мы поговорим обо всем утром.

Он повел твини наверх.

— Переночуешь в этой спаленке. Только не вздумай ночью сбежать.

— Честное слово, не убегу.

Прошла неделя. Скэнлон сидел в своей мастерской. Появление Макса нарушило его однообразное существование, он чувствовал себя спокойным и отдохнувшим. И вдруг он сообразил: машина не работала просто потому, что была неисправна какая-то деталь. Все дело было в каком-то пустяке.

Скэнлон горячо взялся за дело. Через полчаса машина, полностью разобранная, валялась на рабочем столе, а Скэнлон уныло взирал на этот хаос.

Он не услышал, как отворилась дверь. Вошедший дважды покашлял, прежде чем Скэнлон оглянулся.

— О… Макс. — Взгляд его лишь постепенно из рассеянного становился осмысленным. — Я тебе нужен?

— Я просто хотел, чтобы вы объяснили мне тут кое-что из квантовой механики. Здесь интегралы, которые я не совсем понимаю. И это меня мучит. Вот… подождите, я сейчас найду. — Он начал листать учебник и вдруг заметил царивший в мастерской беспорядок. — Ой, вы сломали вашу модель?

Вопрос вернул Скэнлона к прежним заботам. Он горько усмехнулся.

— Нет, пока нет. Просто я думал, что где-нибудь не в порядке изоляция или контакты и что машина только поэтому не работает. Но ничего такого нет… значит, я в чем-то ошибся.

— Можно мне посмотреть уравнения?

Макс тщательно проглядывал листки один за другим и откладывал их в сторону.

— Для меня это, пожалуй, чересчур сложно.

Изобретатель слабо улыбнулся.

— Меня это не удивляет, Макс. — Он окинул взглядом замусоренную мастерскую, все сильнее раздражаясь. Почему эта штука не работает? Он резко поднялся и схватил свою куртку. — Я пойду пройдусь, Макс.

Вернулся он такой голодный, что не в силах был думать ни о чем другом, и не сразу обратил внимание на доносившиеся из лаборатории звуки. Но затем услышал все-таки гудение, которое, стихнув на миг, снова возобновилось, но почти сразу было заглушено пронзительным треском. В следующую минуту смолк и треск.

Скэнлон рывком распахнул дверь в лабораторию — и на миг ошеломленно застыл. Лишь понемногу дошло до него, что его прежняя машина опять собрана, но собрана настолько необычно, что даже его опытный глаз не мог уразуметь, как стыкуются отдельные части.

В первый момент он лишь с недоумением подумал, что это сон или розыгрыш, но потом в другом конце комнаты промелькнул над верстаком серебряный хохол — и все стало ясно.

— Макс! — заорал Скэнлон в бешенстве.

Этот идиот мальчишка из любопытства затеял нелепые и опасные опыты.

Макс обратил к опекуну бледное лицо, которое тут же стало заливаться краской, и неохотно приблизился.

— Что ты наделал? — сердито глядя на него, закричал Скэнлон. — Ты хоть понимаешь, из чего соорудил себе игрушку? Эта штука в один миг может превратить тебя в покойника.

— Извините, мистер Скэнлон. Я заметил, что в ваших уравнениях, — он вытащил два листка и указал пальцем место, — это выражение, определяющее искривление пространства, всегда строится, исходя из функции х^2 плюс у^2 плюс z^2 — Поскольку поля, как мне кажется, всюду постоянны, дело должно идти о сферическом уравнении.

Скэнлон кивнул.

— Я в курсе, но к проблеме это не имеет никакого отношения.

— Ну, мне подумалось, что это потребует для создания поля определенных условий. Вот я и выпрямил все искривления и уже затем создал новые, сферические.

Изобретатель смотрел на него с открытым ртом. Теперь странная конструкция установки становилась понятной.

— Она работает? — спросил он.

— Я не совсем уверен. Отдельные части не были рассчитаны на подобный монтаж, так что в лучшем случае это выполнено лишь в очень грубом приближении.

— Но работает ли она? Да замкни же, черт возьми, цепь! — Скэнлон уже сгорал от нетерпения.

— Хорошо, отойдите. Я понижу мощность в десять раз, чтобы по возможности уменьшить опасность.

Он медленно включил рубильник, и в ту же секунду в центре камеры возник пылающий бело-голубой шар. Чувствуя, как у него подгибаются колени, Скэнлон опустился на стул, устремив на взволнованного твини взгляд, в котором были почтительность, благоговение и еще нечто — страх. До сих пор ему не приходило в голову, что твини не землянин и не марсианин, а что-то среднее, но совсем новое. Только теперь он по-настоящему заметил эту разницу, которая заключалась не в сравнительно небольшом физическом отличии, а в огромном, неизмеримом превосходстве ума.

— Атомная энергия! — выдохнул он хрипло. — И открыта она мальчишкой, которому не исполнилось еще и двадцати лет.

Оба — опекун и подопечный — притихли, почти подавленные грандиозностью сделанного ими открытия.

И в этот момент эра электричества завершилась.

С того знаменательного дня многое изменилось. Во-первых, Скэнлон был теперь всемирно известным и всемирно любимым ученым, и было бы странно, если бы он не гордился этим. Во-вторых, что, конечно, не менее важно, атомная энергия преобразила весь мир.

Контроль за использованием атомной энергии осуществляла коалиция мировых держав, сумевшая на деле доказать неисчерпаемые возможности этой великой силы, обращенной на пользу человечеству.

Претерпели революционные изменения межпланетные путешествия. Полеты на Марс и Венеру превратились в «детские прогулки» и затраты на них уменьшились в три раза. Делом ближайшего будущего стали полеты к внешним планетам.

Скэнлон уселся поглубже в кресло и снова задумался о единственной ложке дегтя, портившей эту чудесную бочку меда. Макс отказался от всех почестей, бурно и горячо воспротивился упоминанию своего имени в связи с этим открытием, и Скэнлон вынужден был ограничиться туманной ссылкой на «одаренного помощника», но до сих пор не мог простить себе такой вопиющей несправедливости и сам казался себе порядочной скотиной.

Резкий хлопок оторвал его от этих мыслей, и он с удивлением оглянулся.

— Хэлло! В чем дело?

Макс отшвырнул книгу и встал, по-детски надув губы.

— Я чувствую себя одиноким, вот и все.

Лицо Скэнлона вытянулось; он мягко, с виноватым видом сказал:

— Да, Макс, конечно. Мне жаль тебя, но обстоятельства… обстоятельства… они…

Макс опомнился и с нежностью обхватил плечи опекуна.

— Я не в том смысле… Просто… ну, не знаю, как сказать… просто… хочется иногда, чтобы рядом был кто-то такого же возраста… вообще такой же.

Бьюла подняла голову и пристально посмотрела на молодого человека, но ничего не сказала.

— Ты прав, сынок, — согласился Скэнлон. — Я тебя понимаю. Человеку необходим друг, товарищ.

Макс открыл рот, собираясь что-то сказать, но вдруг без всякой видимой причины покраснел и только тихо буркнул:

— Я веду себя глупо! — С этими словами он поспешно вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Экономка отложила вязание и вскинула на Скэнлона скучающий взгляд.

— Боже мой! Можно подумать, что ты сам никогда не был двадцатилетним, Джефферсон. Или ты и впрямь думаешь, что ему не хватает товарища?

Скэнлон с неподдельным ужасом глядел на нее.

— Ты серьезно, Бьюла? Ты предлагаешь мне отправиться искать девушку для Макса? Да я… да я вообще не разбираюсь в женщинах, не говоря уже о твини.

— Не говори глупостей, Джефферсон. Кроме волос, твини ничем от нас не отличается. Я вполне доверяю твоему вкусу.

— Нет! Ни за что! Более сумасбродной идеи…

— Джефферсон, ты его опекун. Это твой долг перед ним.

— Вот насчет долга ты права, права даже больше, чем представляешь, — Он вздохнул. — Что ж, придется взяться за дела.

Скэнлон нерешительно переминался с ноги на ногу под испытующим взглядом кислолицей чиновницы, восседавшей под табличкой, на которой крупными буквами значилось: «Мисс Мартин. Управляющая».

— Садитесь, сэр, — неприветливо сказала она. — Что вам угодно?

— Я пришел узнать, — речь его была тщательно отрепетирована, но произносил он ее запинаясь, — нет ли у вас тви… я хочу сказать, марсианских полукровок. Это…

— У нас их три, — прервала его управляющая.

— А женского пола? — нетерпеливо спросил Скэнлон.

— Все женского пола. — Она смотрела на него осуждающе и с подозрением.

— О, хорошо. Я хотел бы взглянуть на них. Эго…

Мисс Мартин не сводила с него холодных глаз.

— Прошу прощения, но я желала бы прежде всего знать, намерены ли вы удочерить полукровку.

— Именно так, если она мне подойдет. Неужели это так необычно?

— Весьма, — последовал ответ. — Вы понимаете, что в каждом таком случае мы должны сначала самым тщательнейшим образом проверить общественное и материальное положение семьи. По мнению правительства, этим созданиям лучше находиться под надзором государства, и оформление опеки — дело сложное.

— Знаю, мадам, знаю. Я уже сталкивался с этой процедурой пятнадцать месяцев назад. Думаю, что смогу представить вам удовлетворительный отчет о моем общественном и материальном положении. Меня зовут Джефферсон Скэнлон…

— Джефферсон Скэнлон! — почти взвизгнула она.

Если ее прежняя надменность угнетала Скэнлона, то от ее

теперешних неумеренных восторгов он и вовсе не знал куда деваться. Непрестанно утирая со лба пот, он что-то бормотал в ответ на ее бесконечные вопросы и чувствовал уже, что этот дракон в юбке сейчас обратит его в бегство. Но вот наконец его мучения были прекращены появлением служанки с тремя твини.

Скэнлон оглядел их с интересом и неожиданным удовольствием. Две были совсем еще девочки лет по десять, но третья, девушка примерно восемнадцати лет, похоже, удовлетворяла всем требованиям. Она была тоненькой, гибкой, необычайно грациозной, и даже в выжидательной позе, в которой она застыла перед управляющей, чувствовалось изящество. Убежденный холостяк, «человек без эмоций», каким он себя считал, Скэнлон не мог все же удержаться от одобрительного кивка.

Лицо девушки, несомненно, подходило под определение Бьюлы как «миловидное», а темно-синим, сейчас смущенно потупленным глазам Скэнлон был склонен придавать особое значение.

Даже ее странные волосы были прекрасны. Они не торчали таким непомерно высоким хохлом, как у Макса, и в их нежной белизне как будто отражался свет солнца.

Две девочки, стоя по бокам от нее, уцепились за ее юбку и глядели на взрослых со всевозрастающим испугом.

Самообладание изменило девушке, и она порывисто прижала к себе обеих девочек.

— Я не хочу покидать их, сэр! — Она нежно поцеловала малышек. — Не плачьте, мои маленькие. Я вас не брошу. Меня не заберут отсюда.

Скэнлон тяжело сглотнул и, поспешно выхватив носовой платок, начал сморкаться. Мисс Мартин всем своим видом выразила презрительное неодобрение.

— Не обращайте внимания на эти глупости, мистер Скэнлон. Полагаю, завтра к полудню я смогу приготовить бумаги.

— На всех троих, — был резкий ответ.

— Как на всех троих? Вы серьезно?

— Разумеется. Я ведь вправе это сделать? — рявкнул он.

— О, конечно, но…

Скэнлон, не слушая дальше, быстро исчез, оставив мисс Мартин в полной растерянности, а Мэдлин и девочек вне себя от счастья.

Изумление Бьюлы, когда в аэропорту перед ней вместо одной твини предстали сразу три, не поддавалось описанию. Но в целом этот сюрприз оказался приятным, так как маленькие Роз и Бланш мгновенно покорили сердце старой экономки. Почувствовав на своих морщинистых щеках их горячие и влажные поцелуи, она окончательно растаяла.

Мэдлин привела ее в полный восторг, и она тихонько шепнула Скэнлону, что он, оказывается, совсем неплохо разбирается в таких вопросах.

Затем с приближением раннего зимнего утра Бьюла вдруг обратилась к Мэдлин с просьбой:

— Не поможешь ли мне приготовить мужчинам еду?

— Мужчинам? — растерялась Мэдлин. — Значит, здесь есть еще кто-то, кроме мистера Скэнлона?

Бьюла, сразу поняв, что ее волнует, прибавила мягче:

— Не беспокойся, дорогая. Ему будет приятно узнать, что ты твини. Вот увидишь, он будет рад с тобой познакомиться.

Впрочем, слово «рад» ни в малейшей степени не отражало чувств, охвативших Макса при первом взгляде на Мэдлин.

— Как поживаете… Очень рад познакомиться, — вытаращив глаза, пробормотал Макс.

Роз и Бланш весело приветствовали его, но Мэдлин только на миг оторвала взгляд от тарелки.

Ужин прошел в полном молчании. Макс, весь день жаловавшийся на зверский голод, так и не дотронулся до еды, а Мэдлин рассеянно водила вилкой по тарелке. Скэнлон и Быола украдкой, с хитрецой поглядывали друг на друга.

После трапезы Скэнлон незаметно скрылся, справедливо решив, что такое дело лучше предоставить женщине. И когда Бьюла несколько часов спустя зашла к нему, он убедился, что поступил правильно.

— Лед сломан, — радостно сообщила она. — В данный момент они рассказывают друг другу о себе, и понимание между ними полное. Правда, они все еще друг друга побаиваются и сидят в противоположных углах, но это пройдет, и, думаю, довольно скоро.

— Славная пара, а, Бьюла?

— В жизни не видела лучшей. А Роз и Бланш — ангелочки. Я только что уложила их спать. — После некоторой паузы она продолжала: — Один-единственный раз ты был прав, а я ошиблась — это когда ты против моей воли привел к нам Макса… Но один такой случай стоит всех остальных. Ты достойный сын своей милой матушки, Джефферсон.

— Я хотел бы сделать счастливыми всех твини на земле. И это ведь совсем просто. Если бы с ними обращались как с людьми, а не как с потенциальными преступниками, если бы им позволили иметь свои дома и жить по своему вкусу…

— Ну а почему бы тебе этого не сделать?

Скэнлон серьезно посмотрел на нее.

— Я к тому и веду. — Голос его понизился до задумчивого шепота. — Подумать только. Город твини, их собственный город, со своими административными органами, своими школами, своими общественными предприятиями. Отдельный мирок внутри большого мира и такой, где каждый твини будет чувствовать себя человеком, а не ублюдком, на которого свысока смотрят все «чистокровные».

Он неторопливо набил свою трубку.

— Мир в неоплатном долгу перед одним-единственным твини… и я тоже в долгу перед ним. Я это сделаю. Я построю Твин-таун.

Эту ночь он провел без сна. Звезды совершили положенный им пуп», потускнели и наконец погасли. Небо стало сереть, настал рассвет, а Скэнлон все сидел неподвижно, думал, планировал.

С легким сердцем встретил Джефферсон свое восьмидесятилетие. Походка его утратила пружинистость, спина сгорбилась, но могучее здоровье не изменило ему, а под копной волос, теперь таких же белых, как у твини, сохранился по-прежнему живой ум.

Счастливый человек не старится, а последние сорок лег Скэнлон наблюдал за ростом Твин-тауна и был счастлив.

Сейчас он смотрел из своего окна на эту жемчужину с населением чуть больше тысячи и с тремястами квадратных миль плодородной земли Огайо.

Стройные и прочные дома, широкие чистые улицы, парки, театры, школы, магазины — образцовый город, созданный коллективным трудом с приложением ума и таланта.

Он услышал, как отворилась дверь, и, не оборачиваясь, узнал легкие шаги.

— Ты, Мэдлин?

— Да, отец. — В Твин-тауне каждый житель называл его только так. — Макс и мистер Джонсон вернулись.

— Это хорошо. — Он ласково поглядел на нее. — Как вырос у нас на глазах Твин-таун.

Мэдлин со вздохом кивнула.

— Не вздыхай, дорогая. Мы прожили эти годы ж зря. Жаль только, что Бьюла не может порадоваться вместе с нами. — Он погрустнел, вспомнив старую экономку, умершую четверть века назад.

— Сегодня не надо печалиться, — теперь уже Мэдлин успокаивала его. — Вот и мистер Джонсон. Вспомните: сегодня сороковая годовщина города — день радости, а не печали.

Чарльз Б. Джонсон был, что называется, человеком практичным. Под этим подразумевались ум, дальновидность, относительное понимание научных проблем, но с непременным обращением этих положительных качеств только себе на пользу. А потому мистер Джонсон серьезно занялся политикой и первым был назначен в недавно созданный правительственный комитет по вопросам науки и техники.

И эту свою новую деятельность он начал с визита к величайшему ученому и изобретателю мира Джефферсону Скэнлону, который и ныне, в столь преклонном возрасте, не имел себе равных по количеству ежегодно предоставляемых в распоряжение правительства важных изобретений. Твин-таун явился для Джонсона в значительной мере сюрпризом. До сих пор в мире имелось лишь весьма смутное представление об этом городе, на него смотрели как на своего рода хобби старого изобретателя, как на безобидную эксцентричность. Сейчас Джонсону почудилось нечто зловещее в этом слишком хорошо исполненном проекте.

Однако, войдя в сопровождении Макса к Скэнлону, он сумел придать своему лицу выражение самой искренней доброжелательности.

— А, Джонсон, — приветствовал его Скэнлон, — вы уже вернулись. Ну что вы обо всем этом думаете?

— Это поразительно… Это просто чудо!

— Рад слышать, — с довольным смешком отозвался Скэнлон. — У нас тысяча сто пятьдесят четыре жителя, город растет с каждым днем. Вы видели, каких успехов мы достигли, но это ничто в сравнении с нашими планами, которые будут осуществляться и после моей смерти. Впрочем, кое-чего я хотел бы добиться при жизни, и вот тут мне нужна ваша помощь.

— Что же это такое? — осторожно осведомился секретарь комитета по вопросам науки и техники.

— Только одно: чтобы эти так долго унижаемые твини были уравнены в правах с землянами и марсианами — в правах политических, гражданских, экономических, общественных.

Джонсон заколебался.

— Эго будет затруднительно. Существует немало вполне понятных предрассудков, и пока мы не убедим жителей Земли, что твини заслуживают равенства… — Он с сомнением покачал головой.

— Заслуживают равенства?! — горячо воскликнул Скэнлон. — Да они заслуживают большего. Мои требования очень скромны.

При этих словах Макс, тихо сидевший в углу, поднял голову и выразительно посмотрел на Скэнлона, но тот продолжал:

— Вы не представляете, каковы эти твини в действительности. Они вобрали все лучшее, что есть на Земле и на Марсе. Они обладают трезвой, аналитической рассудительностью марсиан в сочетании с живой эмоциональностью и безудержной энергией землян. Интеллектом они превосходят нас с вами, да, любой из них! Я же прошу только равноправия.

— В своем усердии вы, пожалуй, преувеличиваете, мой дорогой Скэнлон, — снисходительно улыбнулся Джонсон.

— Ничего подобного. Почему, как вы думаете, я сделал столько ценных открытий? Почему я сумел несколько лет назад найти способ преодоления силы тяжести? Вы полагаете, мне удалось бы все это без моих помощников? Посмотрите на Макса. — Макс опустил глаза под пристальным взглядом правительственного чиновника. — Это ему принадлежит последний, завершающий штрих в открытии атомной энергии.

Скэнлон так распалился, что отбросил всякую сдержанность:

— Спросите профессора Уайтсана из Стэнфорда, и он вам скажет. Он мировой авторитет в психологии, он знает, о чем говорит. Он изучал твини… За ними будущее, и они заслуживают равноправия!

— Да, вероятно… несомненно. — В глазах Джонсона появился странный блеск, губы тронула кривая улыбка. — Это чрезвычайно важно, Скэнлон. Я займусь этим сейчас же. В буквальном смысле, сию минуту. Я ухожу немедленно, чтобы попасть на стратокар, вылетающий в два десять.

Сразу после его ухода Макс подошел к Скэнлону.

— Мне надо показать вам кое-что, отец, — выпалил он без всякого предисловия. — Такое, о чем вы до сих пор не знали.

Скэнлон с изумлением посмотрел на него.

— О чем ты говоришь?

— Пойдемте, отец, прошу вас. Я вам все объясню. — Он был почти пугающе серьезен.

В дверях они столкнулись с Мэдлин, которая по знаку Макса сразу все поняла, и лицо ее опечалилось.

В полном молчании все трое направились к роккокару. Он вскоре опустился на лесной лужайке у подножия холма. Высокий, крепко сложенный твини подскочил к ним и вздрогнул, увидев Скэнлона.

— Добрый день, отец, — прошептал он, вопросительно глянув на Макса.

— Добрый день, Эммануэль, — рассеянно отозвался Скэнлон. Он вдруг увидел, что стоит перед умело закамуфлированным входом, ведущим внутрь холма.

Именно туда и повел его за собой Макс. Пройдя сотню футов, они попали в громадную искусственную пещеру. Скэнлон застыл, восхищенный: перед ним были три гигантских корабля, великолепно сконструированных и, как он сразу заметил, снабженных новейшими атомными двигателями.

— Простите, отец, — сказал Макс, — что они сделаны без вашего ведома. Это единственный случай в истории Твин-тауна.

Скэнлон почти не слушал его, целиком поглощенный изумительным зрелищем. Макс продолжал:

— В центре — флагман «Джефферсон Скэнлон», справа — «Бьюла Гудкин», слева — «Мэдлин».

— Но что все это значит? — Скэнлон вышел из своего оцепенения. — И почему такая таинственность?

— Уже пять лет, как эти корабли, заправленные топливом и провизией, стоят здесь, готовые в любую минуту к старту. Этой ночью мы подорвем холм и возьмем курс на Венеру. Мы до сих пор молчали, чтобы раньше времени не тревожить вас. Нам давно было ясно, что когда-нибудь это случится, но мы думали, — голос его стал тише, — может быть, нам удастся еще протянуть и беда грянет, когда вас уже не будет с нами…

— Да объясни же толком! — не выдержал Скэнлон. — Я хочу знать все. И почему именно сейчас, когда я твердо рассчитываю добиться для вас равноправия, вы решаете улететь?

— В том-то и дело, — хмуро ответил Макс. — После вашего разговора с Джонсоном нам нельзя здесь оставаться. Пока и земляне и марсиане презирали нас, но терпели. А вы заявили Джонсону, что мы выше других, что за нами будущее. Вот теперь нас возненавидят по-настоящему. Ни о какой терпимости не может быть больше и речи, поверьте мне. Нам надо исчезнуть, прежде чем грянет буря.

Глаза старого изобретателя расширились: он уже видел, что Макс прав.

— Понимаю. Я сейчас же свяжусь с Джонсоном. Может быть, эту страшную ошибку удастся еще исправить. — Он в отчаянии хлопнул себя по лбу.

— О, Макс, — со слезами на глазах вмешалась в разговор Мэдлин, — почему ты не скажешь главного? Мы хотим, отец, чтобы вы полетели с нами. Венера так мало заселена, что мы неопределенно долгое время будем там в полной безопасности.

Она умолкла, встревоженная тем, как сразу вытянулось и постарело лицо Скэнлона.

— Нет, — совсем тихо произнес он, — нет! Мое место здесь, среди мне подобных. А вы, дети мои, летите. Когда-нибудь ваши потомки займут ведущее место в Солнечной системе. Но я… я останусь на Земле.

Скэнлон брел по опустевшим улицам Твин-тауна, стараясь побороть свою тоску. Это было нелегко. Вчера он праздновал сорокалетие со дня основания города и радовался его процветанию. Сегодня город умер, остался лишь его призрак.

И все-таки Скэнлон испытывал странное чувство. Пусть его мечта рухнула, но за ней ведь открылась другая, еще более прекрасная мечта. Он вырастил из подкидышей поколение людей будущего, представителей новой цивилизации, и его имя останется в истории.

Атомная энергия, преодоление силы тяжести — все отступало перед этой его заслугой, перед таким подарком, сделанным им Солнечной системе.

Очевидно, думал он, это и есть чувство, которое должен испытывать творец мироздания.

Таинственное чувство

The Secret Sense (1941)

Перевод: Н. Аллунан

Чарующие звуки штраусовского вальса наполняли комнату. Повинуясь чутким пальцам Линкольна Филдза, мелодия то взмывала, то затихала. Он играл, прикрыв глаза, глядя сквозь ресницы полуопущенных век, и почти как наяву видел вальсирующие пары на вощеном паркете роскошного бального зала…

Музыка всегда околдовывала его подобным образом, наполняя разум видениями чистой красоты и превращая комнату в райское царство звука. Его пальцы в последний раз протанцевали по клавишам, вызвав к жизни изысканный пассаж, и неохотно замерли.

Он перевел дыхание и некоторое время сидел совершенно неподвижно, словно пытаясь уловить квинтэссенцию прекрасного в затихающих отзвуках, потом робко улыбнулся своему единственному гостю.

Гость, Гарт Йан, улыбнулся в ответ, но ничего не сказал. Между ними хватало приязни, но недоставало взаимопонимания. Они принадлежали к разным мирам, причем буквально: родиной Йана были гигантские подземные города Марса, а Филдз являлся продуктом все шире расползающегося по лику Земли Нью-Йорка.

— Ну, как тебе, Гарт? — нерешительно спросил Филдз.

Марсианин покачал головой и ответил со своей всегдашней скрупулезностью:

— Я слушал крайне внимательно и могу с уверенностью заявить, что это не вызвало у меня неприятия. Там заметен определенный ритм, который оказывает до некоторой степени Успокаивающее воздействие. Но красота? Нет, я ее не уловил!

На лице Филдза промелькнула жалость, более того — искренняя боль. Гарт поймал его взгляд и все понял, но и тени зависти не появилось в ответ в его глазах. Не без труда умостившийся в человеческом кресле тощий, высокий марсианин продолжал как ни в чем не бывало покачивать ногой, небрежно перекинутой через другую.

Филдз вдруг вскочил, порывисто схватил его за руку и потащил к роялю.

— Вот, садись сюда, на банкетку.

Гарт подчинился, добродушно заметив:

— Вижу, ты хочешь устроить небольшой эксперимент?

— Ты угадал. Мне приходилось читать об исследованиях различий в работе органов чувств землян и марсиан, но суть как-то всегда ускользала от меня.

Он нажал сперва до, потом фа той же октавы и вопросительно посмотрел на Гарта.

— Разница между этими звуками если и есть, — сказал марсианин, — то совершенно незначительная. Я уловил ее лишь потому, что тщательно вслушивался. Иначе я бы сказал, что ты извлек два одинаковых звука.

Землянин удивленно покачал головой.

— А вот так? — Он нажал до и соль.

— На этот раз я определенно слышу разницу.

— Что ж, похоже, все, что говорят о вас, марсианах, правда. Несчастные — природа наделила вас таким грубым слухом! Вы и не подозреваете, чего лишены.

Гарт Йан с философским видом пожал плечами.

— Нельзя страдать о том, чего никогда не имел.

Повисшее после этого недолгое молчание нарушил марсианин.

— Понимаешь ли ты в полной мере, что мы живем в уникальную эпоху? Впервые в истории установлен контакт между двумя разумными расами. Да, мы имеем возможность сравнить работу земных и марсианских органов чувств. Ты не находишь, что это само по себе позволяет узнать много нового и заставляет шире взглянуть на вещи?

— Это верно. Однако, похоже, по части тонкости ощущений природа оделила нас гораздо более щедро. Знаешь, в прошлом месяце один из наших биологов заявил, что вообще не понимает, как существа с таким грубым восприятием мира, как вы, сумели создать столь высокоразвитую цивилизацию.

— Все относительно, Линкольн. Нам вполне хватает того, что имеем.

Но душу Филд за переполняла обида на то, как несправедливо судьба обошлась с марсианами.

— Если бы ты знал, Гарт, как много вы потеряли. Вам никогда не познать красоты солнечного заката или цветущего луга. Не насладиться синевой небес, зеленью полей или золотом спелых колосьев. Для вас мир — всего лишь мозаика света и тени. — Он содрогнулся при этой мысли. — Вам не ощутить дивного аромата цветов. Даже столь немудрящей радости, как наслаждение вкусом простой здоровой пищи, вы и то лишены. Вы не чувствуете вкуса, запаха, не различаете цветов. Когда я думаю о том, в каком тусклом мире вы живете, мое сердце сжимается от жалости.

— Все перечисленные тобой радости для меня всего лишь пустой звук. Не трать на меня жалость — я не более несчастен, чем ты. — Он встал и взял трость, без которой не мог обходиться на Земле с ее большой силой тяжести. Однако слова Филдза, должно быть, все же задели Гарта, потому что он добавил: — Видишь ли, вы напрасно смотрите на нас свысока. Мы же не хвастаемся преимуществами своей расы, а ведь вы о них даже не подозреваете. — Он поморщился, будто сожалея о своих словах, и направился к двери.

Филдз некоторое время сидел, озадаченно переваривая последние слова Гарта, потом бросился за ним. Без труда догнав медленно ковыляющего марсианина, он уговорил его вернуться в комнату.

— Что ты имел в виду, когда говорил о преимуществах своей расы, о которых мы не подозреваем?

Марсианин отвел глаза.

— Забудь об этом, Линкольн. Твое искреннее сочувствие ранило мою гордость, и я сгоряча наговорил лишнего.

— Но не солгал, верно? — спросил Филдз, испытующе глядя на него. — Вполне логично, что ваше восприятие мира имеет свои преимущества, однако я не могу взять в толк, зачем вам это скрывать. Бессмыслица какая-то!

— Может быть, да, может быть, нет. Я проявил непростительную глупость, заговорив об этом, и ты поймал меня на слове.

Надеюсь, ты можешь пообещать мне, что дальше тебя это не пойдет?

— Разумеется, обещаю! Буду нем, как могила, хотя будь я проклят, если понимаю, на что ты намекаешь. Скажи, какого рода это таинственное чувство?

Гарт Йан равнодушно пожал плечами.

— Как, по-твоему, можно передать словами его природу? Вот ты, например, смог бы объяснить мне, что такое цвет?

— Я не прошу тебя давать определения. Просто скажи, какие возможности дает это чувство, что позволяет ощутить? Прошу тебя. — Филдз порывисто сжал плечо собеседника. — Ты можешь говорить совершенно спокойно. Я клянусь хранить тайну.

Марсианин тяжело вздохнул.

— Вряд ли из этого что-нибудь выйдет. Много ли ты вынесешь из моего заявления, что, если мне показать два сосуда, наполненных жидкостью, я почувствую, какой из них содержит яд? Или что если показать мне медную проволоку, то я смогу определить, идет ли по ней ток, пусть даже совсем слабый, в одну тысячную ампера? Или что я могу назвать тебе температуру любого предмета в радиусе пяти ярдов и при этом ошибусь не больше чем на три градуса? Или… впрочем, сказанного и так достаточно.

— И это все? — Филдз был явно разочарован.

— А что бы ты хотел услышать?

— Все, что ты перечислил, безусловно, очень помогает в жизни, однако при чем здесь красота? Да, это ваше загадочное чувство приносит пользу, но дает ли оно пищу для ума и наслаждение для души?

Гарт Йан досадливо взмахнул рукой.

— Честное слово, Линкольн, ты ведешь себя глупо. Это всего лишь ответ на твой вопрос: что позволяет ощутить это чувство. Не стоит и пытаться описать его подлинную природу. Возьмем твою способность различать цвета. Насколько я могу судить, единственный прок с нее в том, что она позволяет тебе ощущать некие тонкие нюансы, для меня недоступные. Руководствуясь вашим так называемым цветом, ты, например, можешь мгновенно определить наличие некоторых веществ, тогда как мне для этого придется проводить химический анализ. При чем здесь красота?

Землянин открыл рот, чтобы возразить, но Гарт раздраженно отмахнулся от него:

— Знаю, знаю. Ты опять примешься лепетать про закаты солнца и прочее. Но что ты знаешь о прекрасном? Разве тебе знакома красота оголенного медного провода, по которому идет переменный ток? Разве ты ощущал изысканную прелесть индукционной катушки, когда к ней подносят магнит? Разве ты когда-либо наслаждался совершенством марсианской портвемы?

Филдз потрясенно смотрел на Гарта, глаза которого при последних словах подернулись мечтательной дымкой. Жалость к бедным, ущербным марсианам в мгновение ока покинула Линкольна.

— У каждой расы свои преимущества, — признал он, старательно задавив крошечного червячка зависти. — Но я не понимаю одного: за каким чертом вам понадобилось держать эту свою способность в тайне? У нас, землян, нет от вас никаких секретов.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что мы поступаем неблагодарно? — с жаром вскричал Гарт. У марсиан неблагодарность считалась самым тяжким из грехов, и даже намек на нее заставил Йана позабыть об осторожности. — Мы, марсиане, никогда и ничего не делаем без веской причины. И уж конечно, не из эгоистических соображений мы сочли нужным утаить от вас свой великий дар.

Землянин иронично ухмыльнулся. Линкольн чувствовал: он нащупал нечто очень интересное, и единственный способ заставить Гарта выложить все — это задеть его гордость.

— Ах, ну конечно, вы развели секреты исключительно из высоких побуждений. С вами всегда так — куда ни ткни, всюду обнаруживается стремление помочь ближнему.

Гарт Йан сердито прикусил губу.

— Ты не имеешь права так говорить.

Он хотел пощадить Филдза и промолчать, дабы тот сохранна душевный покой, но насмешка над альтруизмом марсиан стала последней каплей. Злость и обида овладели Гартом, и он решился.

Голос его прозвучал холодно и недружелюбна

— Я объясню по аналогии. — Прикрыв веки, марсианин смотрел прямо перед собой. — Ты сказал мне, что я живу в стоящем из осколков света и тени. Ты описал мне свой мир, бесконечно прекрасный в своем разнообразии. Я выслушал тебя, однако твои слова ничуть меня не тронули. Я никогда не знал цвета и никогда его не узнаю. Нельзя испытывать нужду в том, чего никогда не имел.

Но что, если бы ты мог на пять минут поделиться со мной своей способностью воспринимать цвета? Что, если бы на пять минут я прикоснулся бы к чуду, какое мне и не снилось? Что, если по истечении этих пяти минут я навсегда лишился бы возможности ощущать это? Стоят ли эти пять минут наслаждения долгих лет сожалений? Стоят ли они того, чтобы до конца жизни страдать, чувствуя себя неполноценным калекой? Разве не гуманнее было бы никогда не говорить мне о самом существовании цвета, не подвергать искушению?

Марсианин не договорил, а Филдз уже возбужденно вскочил на ноги — невероятная догадка осенила его.

— Так ты хочешь сказать, что землянин может испытать это ваше марсианское чувство?

— Всего на пять минут в жизни, — сказал Гарт. Взгляд его сделался еще более мечтательным, чем прежде. — Но эти пять минут… — Он смущенно оборвал себя и сердито посмотрел на собеседника. — Ты узнал гораздо больше, чем требуется для твоего спокойствия. Посмотрим, умеешь ли ты держать слово.

Марсианин поспешно поднялся и, тяжело опираясь на трость, похромал прочь со всей быстротой, которую позволяло ему земное тяготение. Линкольн Филдз не пытался остановить его. Он задумался.

Пещера была столь огромной, что ее свод терялся в туманной дымке, сквозь которую пробивались лучи расположенных на равном расстоянии друг от друга светящихся шаров. Лицо овевали слабые токи нагретого вулканическим теплом воздуха. Перед Линкольном Филдзом раскинулся широкий проспект главного подземного города Марса.

Неловко переставляя ноги, Филдз подковылял к дому Гарта Йана. К каждой подошве крепилось свинцовое грузило в шесть дюймов толщиной. Мера крайне неприятная, но необходимая, поскольку в слабом тяготении Марса непривычные мышцы землянина могли довести до беды.

Марсианин удивился визиту приятеля, с которым не виделся добрых полгода, и ничуть не обрадовался. Филдз заметил это с первого взгляда, однако лишь мысленно усмехнулся. Отдавая дань вежливости, они поприветствовали друг друга и обменялись несколькими незначительными фразами.

Филдз затушил сигарету в пепельнице, сел прямо и заговорил, резко сменив беззаботный светский тон на серьезный и деловой:

— Я пришел, чтобы попросить тебя дать мне те пять минут, о которых ты говорил в нашу прошлую встречу. Эго возможно?

— Вопрос риторический? В ответе он явно не нуждается. — Гарт говорил с нескрываемым презрением.

Землянин пытливо разглядывал своего визави.

— Не возражаешь, если я в нескольких словах объясню свое желание?

Гарт холодно улыбнулся.

— Это ничего не изменит.

— И все же я попробую. Дело в том, что я родился и рос в роскоши и в результате стал крайне избалован. Со мной ни разу не случалось такого, чтобы я чего-то захотел и не получил желаемого — в рамках разумного, конечно. Мне просто неизвестно, что это такое — неосуществленное желание. Понимаешь ли ты, о чем я?

Ответа не последовало, и он продолжал:

— Я обрел счастье в прекрасных зрелищах, прекрасных словах, прекрасных звуках. Красота стала моим кумиром. Одним словом, я эстет.

— Очень интересно. — Каменное лицо марсианина не смягчилось ни на йоту, — Но какое отношение все это имеет к нашему делу?

— А такое: ты рассказал мне о неизведанной красоте. О красоте, которой я не знаю и которую не могу даже представить. И ты сказал, что можешь приоткрыть ее для меня, если пожелаешь. Идея мне понравилась. Более того, она захватила меня. Мне захотелось попробовать. А как уже говорилось, если мною овладевает некое желание, я всегда поддаюсь искушению.

— В нынешних обстоятельствах это от тебя не зависит, — возразил Гарт Йан. — Это грубо с моей стороны, однако вынужден напомнить тебе, что ты не можешь принудить меня. А то, что ты сейчас сказал, звучит отчасти оскорбительно.

— Рад, что ты первым повел себя грубо, поскольку это позволяет мне без зазрения совести ответить тем же.

На это Гарт Йан ничего не сказал, только окинул землянина презрительным взглядом.

— Я требую, чтобы ты дал мне эти пять минут, — заявил Филдз, — в качестве благодарности.

— Благодарности? — Гарт так и подпрыгнул.

Филдз широко ухмыльнулся.

— Всем известно, что ни один уважающий себя марсианин не нарушит принятые у вас законы чести. Ты в долгу передо мной, ибо кто, как не я, помог тебе получить приглашения в дома самых великих и уважаемых людей Земли.

— Я знаю! — Гарт вспыхнул от злости. — Очень невежливо с твоей стороны напоминать мне об этом.

— Ты не оставил мне выбора. Еще на Земле ты сам признал, что считаешь себя в долгу передо мной. Теперь я требую, чтобы ты вернул этот долг, дав мне шанс разделить на пять минут ощущения марсианина. Ты по-прежнему отказываешься?

— Ты же знаешь, что я не могу отказать, — хмуро ответил Гарт. — Я не хотел соглашаться лишь потому, что ничего хорошего тебе это не принесет. — Он встал и торжественно протянул землянину руку. — Ты загнал меня в угол, Линкольн. Будь по-твоему. Но когда я исполню твою просьбу, мы будем в расчете. Этим я верну весь свой долг. Договорились?

— Договорились!

Они пожали друг другу руки, и Линкольн Филдз обратился к марсианину уже совсем другим тоном:

— Но мы же по-прежнему друзья, верно? Небольшая стычка нас не поссорит?

— Надеюсь, что нет. Идем. Я приглашаю тебя разделить со мной вечернюю трапезу. За едой мы обсудим время и место, когда ты получишь свое… свои пять минут.

Линкольн Филдз сидел в частной "музыкальной гостиной" Гарта Йана и изо всех сил старался избавиться от беспричинной тревоги. Он поймал себя на мысли, что чувствует себя почти как в приемной у зубного врача, и с трудом подавил нервный смешок.

Он прикурил десятую подряд сигарету, затянулся пару раз и с раздражением выбросил ее.

— Ты очень серьезно подошел к делу, Гарт, — заметил он — Такие тщательные приготовления…

Марсианин пожал плечами.

— У тебя будет всего пять минут, так что я решил со своей стороны сделать все возможное, дабы ты извлек из них максимум пользы. Скоро тебе предстоит "услышать" отрывок из портвемы, которая столь же прекрасна, как, наверное, величайшая из симфоний — так, кажется, вы это называете? — прекрасна для человеческого слуха.

— Сколько еще ждать? Прости за банальность, но неизвестность мучительна.

— Мы ждем, когда прибудут Нови Лон, который исполнит портвему, и Доун Вол, мой личный врач. Оба должны подойти с минуты на минуту.

От нечего делать Филдз подошел к возвышению в центре комнаты и стал разглядывать причудливый механизм, установленный на нем. Передний "фасад" устройства представлял собой сплошную алюминиевую панель, из которой выступали только семь рядов лакированных черных кнопок наверху и пять больших белых педалей внизу. Однако корпус был открытым, так что желающий мог увидеть сложное переплетение тончайших медных проводков.

— Какая интересная штуковина, — заметил Филдз.

Гарт поднялся на возвышение вслед за ним.

— Это очень дорогой инструмент. Он обошелся мне в десять тысяч в марсианской валюте.

— Как он работает?

— Принцип почти такой же, как в вашем земном фортепиано. Каждая из кнопок включает или выключает ток в своей электрической цепи. С их помощью умелый мастер игры на этом инструменте способен создать из электрических импульсов любой мыслимый узор. Педали регулируют силу тока.

Филдз рассеянно кивнул и наобум нажал несколько кнопок. Стрелка гальванометра, расположенного над клавиатурой, слегка качнулась, но больше ничего не произошло.

— И что, с помощью этого инструмента можно исполнять произведения искусства?

Марсианин улыбнулся.

— Да, равно как и вызывать к жизни невероятно неприятные сочетания.

Он уселся за инструмент, пробормотав: "Вот как надо", — и его пальцы с поразительным проворством и точностью затанцевали по кнопкам.

В гостиной раздался гнусавый голос другого марсианина, выкрикнувший что-то возмущенное, и Гарт Йан, внезапно застеснявшись, снял руки с клавиатуры.

— Это Нови Лон, — поспешно пояснил он Филдзу. — Ему никогда не нравится, как я играю.

Линкольн поднялся поприветствовать новоприбывшего. Тог оказался сутул и, очевидно, был значительно старше Гарта. Его лицо покрывала тонкая сеть морщин, более густая у рта и уголков глаз.

— Так вы тот самый молодой землянин! — воскликнул он по-английски, но с сильным марсианским акцентом. — Я не одобряю вашего опрометчивого решения, однако хорошо понимаю желание разделить с нами наслаждение портвемой. Какая жалость, что вам дано всего лишь пять минут, чтобы познать это чувство! Тот, кто лишен его, в действительности не знает всей полноты жизни!

Гарт Йан рассмеялся.

— Он преувеличивает, Линкольн. Нови Лон — один из лучших виртуозов Марса и искренне полагает, что все, кто не ценит красоту портвемы больше жизни, прокляты на веки вечные.

Он тепло обнял старика.

— Нови Лон когда-то был моим учителем и потратил немало долгих часов, пытаясь вбить в мою голову основы правильного извлечения токосочетаний.

— И все впустую, бездарь ты этакий! — проскрежетал старый марсианин. — То, как ты играл, когда я вошел, — просто ужас. Ты до сих пор не научился правильно сочетать фортгассы. Своей игрой ты оскорбляешь дух великого Бара Дамна! Мой ученик! Позор на мою голову!

Нови Лон мог бы и дальше продолжать в том же духе, но появление третьего приглашенного, Доуна Вола, заставило его прервать тираду. Гарт, явно обрадованный этим, поспешно кинулся навстречу медику.

— Все готово? — спросил он.

— Да, — проворчал Вол. — И это совершенно неинтересный эксперимент, вот что я вам скажу. Результат известен заранее. — Тут он наконец заметил землянина и окинул его презрительным взглядом. — Это вы подопытный?

Линкольн Филдз скованно кивнул. В горле у него внезапно пересохло. Он с опаской наблюдал за действиями врача и разволновался еще больше, когда тот извлек из чемоданчика маленький пузырек с прозрачной жидкостью и шприц для подкожных инъекций.

— Что вы собираетесь делать? — воскликнул землянин.

— Всего лишь укол, — успокоил его Гарт. — Минутное дело. Видишь ли, органом чувств, который позволяет воспринимать этот вид искусства, выступают определенные клетки коры головного мозга. Они "просыпаются" под действием гормона, который я тебе введу. Мы научились синтезировать его искусственно и используем для лечения марсиан, которые рождаются бом… э-э… так сказать, слепыми.

— О! Так значит, у землян тоже есть эти клетки?

— Да, но у вас они недоразвиты. Концентрированная гормональная сыворотка пробудит их, однако только на пять минут. После такой непосильной нагрузки они полностью истощат свои жизненные ресурсы, и заставить их работать уже не удастся ни при каких обстоятельствах.

Доун Вол закончил свои приготовления и подошел к Филдзу. Ни слова не говоря, Линкольн закатал рукав и протянул руку. Игла вошла под кожу. Когда процедура завершилась, он подождал секунду-другую и нерешительно хихикнул.

— Я ничего не чувствую!

— И не почувствуешь еще минут десять, — сказал Гарт. — На все нужно время. Сядь и расслабься. Нови Л он пока начнет мою любимую портвему Бара Дамна — "Каналы в пустыне". Когда гормон начнет действовать, ты застанешь как раз апофеоз композиции.

Как ни странно, теперь, когда жребий был брошен и изменил" ничего уже было нельзя, Филдз совершенно успокоился. Нови Лон играл как безумный, и Гарт Йан, сидевший рядом с землянином, совершенно отрешился от внешнего мира. Даже желчный Доун Вол и тот смягчился.

Филдз беззвучно хихикнул. Марсиане напряженно вслушивались во что-то, но в комнате не раздавалось ни единого звука, смотреть тоже было почти не на что — словом, гостиная не давала пищи ни для каких органов чувств. А что, если… Нет, вздор, это невозможно!.. Но все-таки: что, если его просто-напросто изощренно разыграли? Филдз нервно заерзал и постарался выбросить это предположение из головы.

Проходили минуты. Пальцы Нови Лона летали над клавиатурой. Лицо Гарта Йана светилось благоговейным восторгом.

Вдруг Линкольну почудилось, будто "музыкант" и его инструмент окутались цветной дымкой. Он часто заморгал — определить цвет никак не удавалось, однако и исчезать он не исчезал. Больше того: он постепенно расползался вверх и в стороны, пока не заполнил всю комнату. Потом появились другие оттенки, и еще, и еще… Они покачивались и колыхались, разбегались и сплетались, менялись со скоростью света и все же оставались прежними. На глазах у Филдза сверкающие краски складывались в сложнейшие узоры и бледнели, беззвучно пульсировали, взрываясь каскадами цвета…

И одновременно гостиная будто бы наполнилась звуком. Тихий шелест постепенно сменился торжествующими, звенящими тремоло, которые то взлетали, то затихали. Линкольну казалось, что мелодию ведет сразу весь оркестр, от флейты-пикколо до контрабаса, и в то же время он слышал голос каждого инструмента с такой невероятной четкостью, словно все прочие молчали.

И еще появились запахи. Сначала легкие, почти неуловимые, они быстро набрали силу, и вот уже в гостиной благоухают мириады цветов. Тонкие пряные ароматы сменяли друг друга в тщательно подобранной последовательности, словно мягкие дуновения воплощенного восторга.

Но краски, звуки, запахи были лишь тенью истинной красоты портвемы. Филдз чувствовал это наверняка. Почему-то он ни на миг не сомневался: все, что он видит, слышит, обоняет, — не более чем изощренные иллюзии, в спешке создаваемые мозгом, дабы старыми, привычными образами объяснить новое понятие. Цвета, звуки и запахи постепенно сошли на нет. Мозг постепенно смирился с тем, что имеет дело с совершенно новыми ощущениями, никак не связанными с прошлым опытом. Действие гормона усиливалось, и в один прекрасный миг Филдз вдруг понял, что он чувствует.

Он воспринимал это не зрением, не слухом, не обонянием, не осязанием. Ему никак не удавалось подобрать слова для этого удивительного переживания, пока он наконец не понял, что в человеческом языке и нет подходящего слова. А потом осознал, что и понятие, описывающее то, что с ним происходит, у людей отсутствует.

И все же он познал суть марсианского искусства.

Оно обрушивало на его мозг нечто такое, что вознесло его до неизведанных прежде высот наслаждения прекрасным, ввергло в непознанную доселе вселенную красоты. Он падал сквозь вечное и безбрежное… нечто. Не звук, не вид — нечто такое, что застилало все вокруг, заставляя позабыть о том, где он и что с ним. Нечто бесконечное и безграничное в своем многообразии. И с каждой новой волной ощущений волшебное чувство окутывало его все плотнее, и ласковее, и чудеснее…

А потом он уловил дисгармонию. Сперва едва заметная, словно крошечная царапинка на безупречной глади красоты, она вытягивалась и ветвилась и разверзалась все шире, пока наконец чудо не разлетелось вдребезги — хотя и беззвучно.

Линкольн Филдз, растерянный и обомлевший, снова очнулся все в той же гостиной.

Он вскочил на ноги, кинулся к Гарту Йану и стал отчаянно трясти его:

— Гарт! Почему он перестал играть! Скажи ему, чтоб продолжал! Скажи!

Гарт Йан посмотрел на землянина изумленно, словно не мог взять в толк, о чем тот говорит, потом удивление на его лице сменилось жалостью.

— Он не переставал играть, Линкольн.

Филдз смотрел на него невидящими глазами, в которых не мерцало ни тени понимания. Пальцы Нови Лона все так же стремительно порхали по клавиатуре, лицо выражало все тот же исполнительский экстаз. Истина хоть и с трудом, но проникла в сознание землянина, и его пустые глаза наполнились ужасом. Испустив хриплый крик отчаяния, он сел и спрятал лицо в ладонях.

Пять минут истекли! То удивительное чувство не вернуть!

Гарт Йан улыбался, и улыбка его была злой.

— Еще мгновение назад мне было жаль тебя, Линкольн! Но теперь я рад, что все так обернулось. Да, рад! Ты заставил меня сделать это, ты вынудил меня! Надеюсь, ты удовлетворен не меньше, чем я. До конца дней своих, — его голос опустился до свистящего шепота, — до конца дней своих ты будешь помнить эти пять минут. Ты будешь понимать, чего тебе так мучительно не хватает, и знать, что ты никогда этого не получишь. Ты слепец, Линкольн! Слепец!

Землянин отнял руки от лица и усмехнулся, но его вымученный оскал никого не мог обмануть. Ему понадобилась вся сила воли до последней капли, чтобы сохранить хотя бы видимость хладнокровия.

Он не решился заговорить, опасаясь, что голос сорвется. Нетвердой походкой он двинулся к выходу. И до самого порога шел с гордо поднятой головой.

Но в ушах его звучал тонкий язвительный голосок, повторявший снова и снова: "Ты пришел сюда нормальным человеком, Линкольн. А уходишь слепцом! Слепцом! СЛЕПЦОМ!!!"

Хомо сол

Homo Sol (1940)

Перевод: А. Бурцев

Семь тысяч пятьсот сороковая сессия Галактического Конгресса восседала торжественным конклавом в просторном полукруглом зале на Эроне, второй планете Арктура.

Председатель медленно поднялся и обвел взглядом собравшихся делегатов. Как и все арктурианцы, он отличался широким лицом, сейчас несколько покрасневшим от волнения. Перед тем как обратиться к делегатам с официальным заявлением, председатель выдержал паузу, чтобы придать происходящему особую торжественность.

Ведь в великую галактическую семью новые планетные системы принимались не так уж часто. Иной раз в ожидании подобного события можно было прожить целую человеческую жизнь.

Длинной паузе председателя делегаты ответили не менее долгим молчанием.

Двести восемьдесят восемь планет с кислородной атмосферой и гидрохимизмом входили в Систему. Двести восемьдесят восемь делегатов присутствовало на сессии. Здесь были представлены существа всех человекообразных форм и обликов: высокие и худые, широкие и дородные, низенькие и коренастые. Некоторых отличали гибкие волосы, кое у кого редкий серый пух покрывал всю голову и лицо. Встречались пышные кудри, уложенные в высокую прическу. Но в большинстве своем делегаты были лысыми. Одни выделялись крупными ушными раковинами, поросшими волосами, у других выпячивались на макушку слуховые мембраны. Глаза некоторых, словно у газелей, отливали глубоким пурпуром, крохотные зрачки других напоминали черные бусинки. Попадались делегаты с зеленой кожей, а отдельные гуманоиды могли похвастать наличием небольшого хвоста и даже восьмидюймового хоботка вместо носа.

Но все они походили друг на друга тем, что являлись гуманоидами и обладали разумом.

Наконец пауза кончилась. Снова загудел голос председателя собрания:

— Делегаты! Система Солнца раскрыла тайну межзвездных перелетов. На основании этого факта она может быть принята в состав Галактической Федерации.

Сообщение вызвало бурю аплодисментов, и арктурианец поднял руку, призывая к тишине.

— Передо мной, — продолжал он, — официальный рапорт с Альфы Центавра, на пятой планете которой высадились гуманоиды с Солнечной системы. Рапорт полностью положителен, потому запрет на полеты в Солнечную систему и коммуникации с ней может быть снят. Солнце теперь открыто для кораблей Федерации. В настоящее время готовится экспедиция под руководством Джоселина Арна с Альфы Центавра с тем, чтобы передать этой системе формальное предложение на вступление в Федерацию.

Он сделал паузу. Двести восемьдесят восемь делегатов принялись скандировать:

— Слава тебе, хомо сол! Слава тебе, хомо сол! Слава!

Таким было традиционное приветствие Федерации всех ее новых членов.

XXX

Тан Порус выпрямился во все свои пять футов два дюйма — хотя на родном Ригеле он был роста выше среднего — и, плохо скрывая раздражение, окинул собеседника быстрым, но проницательным взглядом зеленых глаз.

— Такие вот дела, Ло Фан. Вот уже шесть месяцев этот уродец, этот проклятый сквид с Беты Дракона ставит меня в тупик.

Ло Фан осторожно дотронулся до своего лба длинными пальцами, при этом одно из его волосатых ушей несколько раз дернулось в судороге. Он проделал пятьдесят восемь световых лет, чтобы побывать на Арктуре II у крупнейшего психолога Федерации и — самое главное — посмотреть на этого странного моллюска, реакции которого завели в тупик великого ригелианина.

На первый взгляд сквид ничем не отличался от других сквидов: жирная, тускло-пурпурная масса мягкой плоти, равнодушно распустившая щупальцеобразные отростки по всей поверхности огромного бака с водой.

— Да, выглядит достаточно ординарно, — заметил Ло Фан.

— Ха, — фыркнул Тан Порус.— Сейчас увидите!

Он щелкнул выключателем, свет погас, тусклый голубой луч рассек темноту и осветил бак с водой, в котором, не обращая ни на кого внимания, безразлично плавал сквид с Беты Дракона.

— Даем стимул, — сообщил Порус.

Экран над головой наполнился мягким зеленым светом, точно сфокусировавшимся на баке. Через мгновение зелень сменилась тускло-красным и почти сразу ярко-желтым светом. С полминуты освещение менялось, сдвигаясь по спектру, когда же сделалось ослепительно белым, раздался чистый, напоминающий колокольчик звук.

Но вот стихло эхо, вторившее колокольчику, и по телу сквида прокатилась дрожь. Затем сквид медленно сместился к краю бака. Порус потянулся к занавеске.

— Этот звук вообще-то усыпляет, — проворчал он. — Еще одна неудача. Любой сквид, с которым нам приходилось иметь дело, камнем шел ко дну, стоило ему услышать эту ноту.

— Усыпляет, говорите? Странно. Вы строили графики импульсов?

— Непременно. Там все в порядке. Отмечена точная длина используемых световых волн, продолжительность каждого светового диапазона, указано точное значение тона звукового сигнала в конце.

Ло Фан, не скрывая сомнения, изучал график, при этом лоб его покрылся морщинами, уши удивленно топорщились. Он достал логарифмическую линейку из внутреннего кармана:

— Какого типа нервная система у этого животного?

— 2-Б. Простенькая и ординарная 2-Б. Я заставил анатомов, физиологов и экологов уточнить это, что они и делали до посинения. И все же они утверждают: 2-Б! Проклятые дураки!

Ло Фан ничего не ответил, только аккуратно стал перемещать туда-сюда движок линейки. Остановился, пригляделся как следует, пожал плечами и потянулся к одному из толстенных томов, стоявших на полке у него за спиной. Зашелестел страницами, подбирая близкие значения среди приведенных в таблицах, завершил свои манипуляции и беспомощно произнес:

— Бессмыслица!

— Сам знаю. Я шестью разными способами пробовал рассчитать эту реакцию и каждый раз терпел неудачу. Даже когда я выстраивал систему, объясняющую, почему эта тварь не засыпает, я не мог понять специфического воздействия раздражителя.

— А оно очень специфическое? — спросил Ло Фан и голос его зазвучал в самом верхнем регистре.

— И это самое скверное, — отрезал Тан Порус. — Ведь он должен засыпать, если сместить длину световой волны на пятьдесят анготрем в любую сторону, в любую! А тут меняешь время светового облучения на две плюс-минус секунды, но он не засыпает. Тогда пробуешь сменить высоту конечного звукового сигнала на восемь октав в любом направлении — он все равно не засыпает. Но стоит угадать какую-то определенную комбинацию — и результат налицо: спит мертвым сном!

Уши Ло Фана превратились в два напряженных волосатых полотнища.

— Галактика! — прошептал он. — Так вы споткнулись на комбинации?!

— Не я. Это случилось на Бете Дракона. Мои провинциальные классные коллеги проводили лабораторное занятие для первокурсников, демонстрируя реакцию моллюсков на свет и звук, — было это несколько лет назад. И вот у одних студентов сложилась случайная свето-звуковая комбинация, при которой это пакостное существо погрузилось в сон. Разумеется, они решили, что тронулись рассудком, и бросились к наставнику. Наставник проверил реакцию другого сквида, уснувшего так же быстро. Тогда изменили комбинацию — сна как не бывало. Они вернулись к начальной — снова сон. Когда наконец они достаточно долго с ним провозились, то поняли, что даже не могут разобраться, где у сквида голова, а где хвост. Они отослали сквид на Арктур, пожелав побыстрее докопаться до истины. И вот уже целых шесть месяцев мне не удается даже вздремнуть как следует.

Раздался музыкальный звонок, Порус нетерпеливо обернулся:

— В чем дело?

— Посланник от председателя сессии Галактического Конгресса, сэр, послышался металлический голос из коммуникатора на столе.

— Пусть войдет.

Посланник приблизился, церемонно вручил Порусу запечатанный конверт и энергично произнес:

— Великие новости, сэр. Система Солнца квалифицирована как достойная принятия.

— Что дальше? — фыркнул Порус. — Мы давно все знали, что так и будет.

Он достал из прозрачного целлофана пачку бумаг и углубился в их изучение.

— О Ригель!

— В чем дело? — поинтересовался Ло Фан.

— Эти политиканы осмеливаются меня беспокоить по самому ничтожному поводу. Можно подумать, на Эроне нет другого психолога. Взгляните только. Мы предполагали, что соляриане откроют гиператомный принцип в ближайшее столетие. Они наконец-то до этого додумались, и их экспедиция совершила посадку на Альфу Центавра. Разумеется, для политиканов такой праздник! Теперь нам следует отправить собственную экспедицию, чтобы пригласить их вступить в Федерацию. И, ясное дело, для этого требуется психолог, способный вручить приглашение самым милым образом, заранее предугадав их реакцию. Ведь в армии вряд ли найдется хоть один солдат, который бы обладал навыками психологии даже в очень малой степени.

Ло Фан совершенно серьезно кивнул:

— Знакомо, знакомо. У нас случались такие же трудности. Психологи им ни к чему, пока они не вляпаются в неприятности. Тогда же мчатся к нам со всех ног.

— Ладно, то, что я не отправлюсь к Солнцу, совершенно очевидно. Этот дрыхнущий сквид слишком важен, чтобы обойти его своим вниманием. Работа там рутинная, как всегда с присоединением новых миров: реакция А-типа, с которой любой первокурсник справится.

— И кого вы пошлете?

— Еще не решил. Под моим началом трудилось несколько неплохих юнцов. Они выполнят это задание с закрытыми глазами. Поручу кому-нибудь из них. Кстати, надеюсь видеть вас завтра вечером на встрече факультета.

— Увидите… И даже услышите. Мне предстоит произнести речь о возбудителях указательного пальца.

— Прекрасно! Я над этим тоже работал, так что интересно будет послушать, до чего вы там додумались. Значит, до завтра!

XXX

Оставшись один, Порус еще раз взялся за официальный рапорт с Солнечной системы, который вручил ему порученец. Ученый неторопливо, но без особого интереса полистал его, потом отложил со вздохом.

— Лор Харидин с этим справится, — пробормотал он сам себе. — Славный парнишка, стоит дать ему шанс.

Тан Порус вырвал из объятий кресла свои тощие бедра сунул рапорт под мышку, вышел из кабинета и быстро двинулся по длинному наружному коридору. Когда он остановился перед дверью в дальнем конце, охранная вспышка осветила его и голос изнутри предложил войти. Ригелианин открыл дверь, сунул внутрь голову:

— Занят, Харидин?

Лор Харидин поднял глаза и тут же вскочил.

— Великий космос, босс, нет! Мне просто нечем заниматься, с тех пор, как я завершил работу над реакцией злости. Может быть, вы подыскали для меня что-нибудь — спросил он с надеждой.

— Подыскал… если, конечно, ты уверен, что справишься. Слыхал о Солнечной системе?

— Ясное дело! Все визоры ею забиты. Они научились осуществлять межзвездные перелеты, я не ошибся?

— Не ошибся. Через месяц с Альфы Центавра к Солнцу отправится экспедиция. Им требуется психолог для тонкой работы. Я подумал: не послать ли тебя?

Молодой человек от удовольствия залился краской вплоть до макушки лысого черепа:

— Вы не передумаете, босс?

— С чего бы? Можешь заняться, если наверняка знаешь, что справишься.

— Разумеется, справлюсь. — Лицо Харидина вытянулось от обиды. — Реакция А-типа, тут не ошибешься.

— Видишь ли, тебе придется освоить язык соляриан и управлять их реакциями так, чтобы им все было понятно. А это не всегда просто.

Харидин пожал плечами:

— Я не должен ошибиться. В подобных делах переводу требуется лишь 75 процентов эффективности, чтобы добиться необходимой реакции с точностью девяносто девять и шесть десятых процента. Так что здесь, шеф, вы меня не собьете.

Порус рассмеялся:

— Ладно, ладно, Харидин, знаю, тебя на мякине не проведешь. Но все-таки постарайся не подвести меня. Закругляйся здесь, в университете, подавай заявление о бессрочном отпуске и, если получится, напиши какую-нибудь статейку об этих солярианах. Если все пройдет удачно, ты сможешь приобрести неплохое положение.

Молодой ученый нахмурился:

— Но, шеф, все это уже устарело. Реакции гуманоидов известны слишком хорошо, тут просто не о чем больше писать.

— Всегда что-нибудь отыщется, если присмотреться повнимательнее, Харидин. В природе нет ничего, исследованного до конца и полностью, не забывай об этом. Если сейчас ты посмотришь таблицу 25 в докладе, то обнаружишь там некоторые сведения, вызывающие беспокойство: соляриане оснащают свои корабли оружием с особой тщательностью.

Харидин отыскал указанное место.

— Вполне разумно, — заметил он. — Совершенно нормальная реакция.

— Согласен. Но они не собираются отказываться от оружия, даже не смотря на особую теплоту встречи с братьями по разуму. Займись этим, вдруг обнаружишь что-нибудь очень важное.

— Ну… раз вы так говорите… Благодарю, что вы предоставили мне такой шанс. Да… сдвинулись с места в экспериментах со сквидом?

Порус наморщил лоб:

— Уже шестой по счету скорчился и вчера вообще подох. Какая безвкусица.

С этими словами ученый развернулся, и Харидин не успел опомниться, как остался один.

XXX

Тан Порус проглядел полученные бумаги, сложил их вдвое, разорвал пополам. Он чувствовал, что начинает дрожать от ярости, и, резко пододвинув к себе телекоммуникатор, рявкнул в микрофон:

— Сантина мне из математического управления, немедленно!

Зеленые глаза Поруса метали молнии, а по ту сторону экрана улыбалось безмятежное лицо, которому психолог показал огромный кулак:

— Найдется на Эроне хоть один человек, способный разобраться в этом анализе, что вы только что мне прислали, слизняк с Бетельгейзе!

Изображение с кротким недоумением подняло брови:

— Не сваливайте все на меня, Порус. Это же ваши уравнения, не мои. Откуда вы их выкопали?

— Вас не касается, где я их взял. Это забота департамента психологии.

— Отлично! Но решать их — забота департамента математики. Ваша семерка образует такую дьявольскую головоломку, какие мне еще не встречались. К тому же вы допустили семнадцать приближений, которыми не имели права пользоваться. У нас ушло две недели, пока удалось распутать и кое-что сократить.

Порус подпрыгнул, словно от удара:

— Знаю я, что вы там насокращали! Я просмотрел выкладки. Вы берете семнадцать независимых переменных в тринадцати уравнениях, тратите два месяца на работу, наконец-то добираетесь до сути и излагаете на последней странице истину, которую в силах понять только оракул: "а" равно "а". Работа сделана. Молодцы!

— Я тут ни при чем, Порус. Ваши уравнения замкнулись сами на себе, математически получается, что они равнозначны, тут ничего не поделаешь. Сантин снисходительно улыбался с экрана. — Кстати, чего вы кипятитесь. Ведь "а" и должно быть равно "а", не так ли?

— Сгинь!

Экран погас, и психолог плотно стиснул зубы ощущая, как душа разрывается на части.

Световой сигнал на телекоммуникаторе вновь подал признаки жизни.

— Что там еще?

В ответ раздался вежливый безразличный голос секретаря:

— Посланник от правительства, сэр.

— К чертям правительство! Скажите им, что я умер!

— Это важно, сэр. Лор Харидин вернулся с Солнца и хочет вас видеть.

Порус нахмурился:

— С Солнца? Какого еще Солнца? Ах да, вспомнил! Пускай входит, но попроси его поторопиться.

— Заходи, заходи, Харидин, — говорил он немного погодя. Чувствовалось, что он рад видеть своего молодого коллегу, еще более помолодевшего и слежка похудевшего с тех пор, как шесть месяцев назад он покинул Арктур. — Ну-с, молодой человек, статью написали?

Арктурианец внимательно разглядывал свои ногти.

— Нет, сэр.

— Но почему? — ригелианский психолог подозрительно прищурился. — Только не говорите мне, что возникли сложности…

— Честно говоря, да, шеф, — с трудом выдавил Харидин. — Психологический отдел обратится непосредственно к вам после того, как вы заслушаете мой отчет. Суть дела в том, что Солнечная система отказалась вступить в Федерацию.

Тан Порус пулей выскочил из своего кресла, так что чуть было не оступился:

— Что!?

Харидин с несчастным видом кивнул и откашлялся.

— Ну и ну, клянусь Великой Темной Туманностью, — проревел ригелианин как безумный. — Ничего не скажешь, праздничный сегодня денек. Сначала мне сообщают: "а" равняется "а", потом ты заявляешь, что напортачил с реакцией А-типа, причем окончательно!

Молодой психолог вспыхнул:

— Я ничего не напортачил. Что-то не в порядке с самими солярианами. Они ненормальные. Когда я прилетел, они устроили фантастические празднества и вели себя настолько необузданно, что я решил: уж не свихнулись ли они. Я выступил с приглашением перед парламентом на их же языке. Есть у них такой простенький, называется эсперанто. Могу поклясться, мой перевод был на девяносто процентов адекватным.

— Допустим. Что дальше?

— Остального я не в силах понять, шеф. Поначалу последовала нейтральная реакция, удивившая меня, а затем…— он вздрогнул от воспоминаний, — через семь дней, всего через семь дней вся планета полностью переменила к нам отношение. Я не смог понять их психологию, я ощущал себя так, будто нахожусь в сотне миль от них. Вот копии газет того периода, в которых они протестуют против союза с "чужеродными монстрами" и отказываются подчиняться нелюдям, живущим во многих парсеках от них. И я подумал: есть ли смысл во всем этом? Но это только начало. Мне кажется, в жизни моей не было световых лет хуже. Милосердие Галактики, я все силы бросил на реакцию А-типа, пытался вычислить ее и не смог. В конце концов нам пришлось отступить. Мы испытали чисто физическую угрозу со стороны этих… землян, как они себя называют.

Тан Порус прикусил губу:

— Интересно. Отчет с тобой?

— Нет. Он у психологической группы. Все эти дни они его чуть ли не с микроскопом изучают.

— И что же они выискали?

Молодой арктурианец скривился:

— Прямо не говорят, но, мне кажется, у них создалось такое впечатление, будто ответы в отчете ошибочны.

— Ладно, поговорим об этом, когда я его прочту. А пока отправимся в зал парламента и по дороге ты мне ответишь на кое-какие вопросы.

XXX

Джоселиан Арн, военный с Альфы Центавра, потер щетинистый подбородок шестипалой рукой и взглянул из-под нависших бровей на ученых, которые сидели полукругом и с большим вниманием глядели на него. В состав психологической группы входили психологи с двух десятков планет, и выдержать их одновременные внимательные и серьезные взгляды было не таким уж легким делом.

— Нас информировали, — начал Фриан Обель, руководитель группы с Беги, родины зеленокожих людей, — что разделы отчета, касающиеся военного уровня соляриан, написаны вами.

Джоселиан Арн наклонил голову в знак молчаливого согласия.

— И вы готовы отстаивать то, что написали, несмотря на полное их неправдоподобие? Вы ведь не психолог?

— Нет! Но я солдат! — челюсти центаврианина упрямо выпятились, когда его голос прогромыхал над залом. — Я не разбираюсь в уравнениях, не понимаю графиков, но смыслю в звездолетах. Я видел их корабли, хорошо знаю наши и считаю, что их звездолеты лучше. Я видел их самый первый корабль. Дайте им сотню лет, и их гиператомный привод во всем превзойдет наш. А их оружие?! Они располагают почти всем тем, что есть у нас, хотя при этом отстают на тысячелетия исторического развития. То, чего у них нет, они изобретут. Это наверняка. А то, что у них есть, они непрерывно совершенствуют. Например, военные заводы. Наши более современны, зато их — более эффективны. А что касается солдат, то я скорее предпочел бы сражаться вместе с ними, чем против них. Обо всем этом говорится в моем отчете, и я не устану повторять это снова и снова.

На этом его резкое, отрывистое выступление закончилось. Фриан Обель подождал, пока стихнет возбужденное перешептывание среди присутствующих:

— А чего достигли соляриане в остальных областях науки: медицине, химии, физике? Что вы можете сказать об этом?

— Здесь я не могу быть судьей. У вас же есть отчет тех, кто в этом лучше разбирается. И исходя из того, что я знаю, конечно, их поддерживаю.

— А эти соляриане, они настоящие гуманоиды?

— Если судить по критериям Центавра — да.

Старый ученый с раздраженным видом опустился в свое кресло и бросил хмурый взгляд вдоль стола.

— Коллеги, — произнес он, — мы добились малого успеха в том, чтобы по-новому оценить всю эту путаницу. Перед нами раса гуманоидов на высочайшем технологическом подъеме, которой в то же время присуща антинаучная вера в сверхъестественное, невероятное, детское пристрастие к индивидуализму, одиночному и групповому, и, хуже всего, отсутствие достаточно широкого кругозора, чтобы воспринять внегалактическую культуру.

Фриан Обель взглянул на сидевшего напротив угрюмого центаврианина и продолжил:

— Именно с такой расой мы имеем дело, если верить отчету. Значит, придется пересмотреть все фундаментальные аксиомы психологии. Но я лично отказываюсь верить подобному, выражаясь вульгарно, кометному газу. Если откровенно, то все упирается в неумение подобрать нужных специалистов для этого исследования. Надеюсь, вы все согласитесь со мной, когда я скажу, что этот отчет можно смело выбросить. Только следующая экспедиция, составленная из специалистов в своей области, а не учеников-психологов и солдат…

Монотонный голос ученого внезапно прервал удар железного кулака по столу. Джоселиан Арн, чье огромное тело содрогнулось от ярости, утратил выдержку, давая выход скопившемуся гневу:

— Нет уж, клянусь трясущимся отродьем Темплиса, червяками ползучими и комарами летучими, выгребными ямами и чумными язвами, клянусь одеянием самой смерти, такого я не потерплю! Вы, значит, расселись тут со своими теориями, со своей всеобъемлющей мудростью и отрицаете то, что я видел собственными глазами. Или же мне не верить глазам своим, — он говорил, и глаза его сверкали огнем, — только лишь потому, что вы своими параличными ручонками испачкали бумагу парочкой уклончивых замечаний! На Центавре не продохнешь от этих мудрецов, что задним умом крепки, скажу я вам. И в первую очередь психологи, чтоб их разорвало. Уткнулись в свои талмуды, позапирались в лабораториях и в упор не видят того, что происходит в живом мире вокруг них. Психология, как же! Гнилые, вонючие…

Пряжка на его поясе грозила отлететь, глаза сверкали, лицо пылало, кулаки сжались. Но вот его взгляд остановился на крохотном человечке, в свою очередь смотревшем на Арна, и вояка вдруг почувствовал, что не может оторвать своих глаз от этих зеленых, загадочных и внимательных, пронизывающих насквозь. Это подействовало на великана как ушат холодной воды.

— Я тебя знаю, Джоселиан Арн, — Тан Порус говорил медленно, старательно выговаривая слова. — Ты мужественный человек и хороший солдат, но я вижу, не любишь психологов. Это скверно для тебя, поскольку именно на психологии основаны политические успехи Федерации. Стоит от нее отказаться, и наш союз развалится, наша великая Федерация распадется. Галактическое объединение рухнет. — Его мягкий голос обволакивал, действовал как музыка. — Ты давал великую клятву защищать Систему от всех ее врагов, Джоселиан Арн, а теперь сам стал величайшей ее опасностью. Ты разрушаешь фундамент, потому что подкапываешь под основу, отравляя ее истоки. Ты беспринципен, бесчестен. Ты изменник!

Центаврианский воин беспомощно потупил взгляд, опустил голову. Порус говорил, а его охватывало болезненное и глубокое раскаяние. Воспоминание о собственных словах мгновением позже тяжким грузом легло на его плечи, на его совесть. Когда психолог кончил, Джоселиан опустил голову и зарыдал. Слезы потекли по изрезанному боевыми шрамами лицу, по которому они не текли уже лет сорок.

Порус снова заговорил, но теперь его голос был подобен ударам грома:

— Хватит ныть, трус! Опасность надвигается! К оружию!

Джоселиан Арн мгновенно насторожился; печаль, охватившая его, молниеносно исчезла, точно ее вовсе не существовало. Зал содрогнулся от хохота: воин разобрался в ситуации. Таким способом Порус решил наказать его. С его превосходным знанием окольных воздействий на мозг гуманоида ему достаточно было надавить на соответствующую кнопочку и…

Центаврианин смущенно прикусил губу, но ничего не сказал. Правда, Тан Порус тоже не смеялся. Довести вояку до слез — одно дело, но унизить его совсем другое. Он быстро выбрался из кресла и похлопал маленькой ручкой по могучему плечу Арна:

— Не обижайтесь, друг мой, это всего лишь небольшой урок, не более. Боритесь с субгуманоидами и враждебным окружением в полусотне миров! Рвитесь в космос на протекающем, дряхлом вертолете! Бросайте вызов любой опасности, какой заблагорассудится! Но никогда, никогда не задевайте психологов! В следующий раз мы можем рассердиться всерьез.

Арн откинул назад голову и захохотал. Его могучий раскатистый рев больше смахивал на землетрясение, и зал содрогнулся.

— Я получил хороший урок, психолог. Разнеси меня на атомы, если ты не прав.

Большими шагами он вышел из зала, а его плечи все еще вздрагивали от сдерживаемого смеха.

Порус нырнул в свое кресло и повернулся лицом к присутствующим:

— Коллеги, мы с вами споткнулись на интересной расе гуманоидов.

— Ну-ну, — едко произнес Обель, — великий Порус почувствовал необходимость взять своего ученика под защиту. — Похоже, ваша способность усваивать материал улучшилась, поскольку вам все-таки хотелось принять на веру доклад Харидина.

Харидин, стоя в стороне, почувствовал, что краснеет, наклонил голову и не произнес ни слова. Порус нахмурился, но голос его ничуть не изменился:

— Вот именно. И доклад, если его должным образом проанализировать, может привести нас к революции в науке. Это же для психологии золотые россыпи, а хомо сол — находка, случающаяся раз в тысячелетие!

— Говорите конкретнее, Тан Порус, — протянул кто-то. — Ваши трюки хорошо срабатывают на тупоголовых центаврианах, но на нас-то они не действуют.

Вспыльчивый маленький ригелианин буквально зашипел от возмущения, погрозив говорившему маленьким кулачком:

— Можно и поконкретнее, Инар Тубал, клоп ты волосатый, космический. Благоразумие, казалось, сейчас отступит перед охватившей Поруса яростью. — Да здесь найдется материала для работы больше, чем вы себе можете представить. И уж, конечно, гораздо больше, чем вы, умственные калеки, способны понять. Нет, просто необходимо ткнуть вас в ваше же невежество, вы, сборище иссохших ископаемых. Могу гарантировать, что продемонстрирую вам немного психотехнологии, так что у вас все кишки перевернутся. Я вам обещаю панику, дебилы, панику! Всемирную панику!

Наступила мертвая тишина.

— Вы сказали, панику? — заикаясь от услышанного, проговорил Обель, причем его зеленые глаза почему-то стали серыми. — Всемирную панику?

— Именно, попугай несчастный. Дайте мне шесть месяцев и шестьдесят ассистентов, и я продемонстрирую вам мир, охваченный паникой.

Обель тщетно пытался ответить. Он скривил рот в героическом усилии сохранить серьезность и не смог этого сделать. Тогда, словно по сигналу, все общество психологов разразилось в едином пароксизме хохота.

— Помню, — с трудом выдавил Инар Тубал, сирианин, смеявшийся так сильно, что из его глаз брызнули слезы, — был у меня один студент. Так вот однажды он заявил, что открыл способ, которым можно вызвать всемирную панику. Я проверил его вычисления и обнаружил: он возвел в степень число, не так отделив целое от дроби. Так что он сбился всего на десять порядков. На сколько порядков сбились вы, коллега Порус?

— Порус, разве вы не знаете закона Краута, согласно которому невозможно вызвать панику более чем у пяти гуманоидов одновременно? Может, нам и атомную теорию отменить, если мы ее не понимаем? — весело прохихикал Семпер Гор с Капеллы.

Порус выскочил из кресла и схватил председательский молоток Обеля:

— Любой, кто вздумает снова засмеяться, получит вот этим молотком по своей пустой башке.

Тотчас стало тихо.

— Я беру с собой пятьдесят ассистентов, а Джоселиан Арн доставит меня к Солнцу, — отрезал зеленоглазый ригелианин. — Но я требую, чтобы со мной отправились пятеро из вас: Инар Тубал, Семпер Гор и еще трое на ваш выбор, чтобы я мог полюбоваться их дурацкими выражениями физиономий, когда продемонстрирую то, что обещал. — Он угрожающе посмотрел на молоток. — Ну?

Фриан Обель, стараясь казаться серьезным, решил не смотреть на Поруса и потому уставился в потолок:

— Договорились, Порус. С вами отправятся Тубал, Гор, Хелвин, Прат и Винсен. В конце отведенного срока или мы оказываемся свидетелями всемирной паники, что будет очень приятно, или же услышим, как вы станете отказываться от собственных слов, что доставит нам еще большее удовольствие.

Вынося это постановление, он хихикнул про себя.

XXX

Тан Порус задумчиво глядел в окно. Перед ним до самого горизонта раскинулся Терраполис, столица Земли. Приглушенный шум города слышался даже здесь, на полукилометровой высоте, где он находился.

Было что-то в этом городе невидимое и неосязаемое, но не становившееся от этого менее реальным. И наличие оного являлось для маленького психолога более чем очевидным. Удушающая пелена липкого страха опустилась на весь мегаполис. Он сам ее вызвал: ужасающую пелену темной неуверенности, смыкающуюся холодными пальцами на горле человечества ненадолго, всего лишь на чуть-чуть, чтобы прекратить подлинную панику.

Именно об этом говорили голоса, сливавшиеся в шум города, и каждый голос состоял из крохотных крупиц страха. Ригелианин с неудовольствием отвернулся.

— Эй, Харидин! — рявкнул он.

Молодой арктурианец оторвался от телевизора:

— Вы меня звали, шеф?

— А что, по-твоему, я еще делал? Сам с собой беседовал? Что было в последней сводке из Азии?

— Ничего нового. Стимулы еще недостаточно сильны. Похоже, у желтокожих более флегматичная натура, чем у белого большинства Америки и Европы. Но я распорядился все же не усиливать воздействия.

— Да-да, — согласился Порус. — Усиливать не надо. Мы не можем рисковать. Активная паника чревата последствиями. — Он задумался. — Слушай-ка, мы почти у цели. Скажи, чтобы ударили по нескольким крупным городам, — они более восприимчивы — и на том остановимся.

Он опять повернулся к окну:

— Великий Космос, ну и мир!.. Открывается совершенно новая ветвь психологии… мы о такой и мечтать не могли. Психология толпы, Харидин, психология толпы.

Порус выразительно покачал головой.

— Зато у нас множество неприятностей, — пробормотал юноша. — Эта пассивная паника полностью парализовала торговлю и коммерцию. Деловая жизнь на всей планете остановилась. Несколько правительств бессильны. Они никак не могут понять, что приключилось.

— Они поймут, когда я сочту необходимым им это растолковать. Что до неприятностей, мне от них тоже мало удовольствия. Но главное, что все это означает конец, дьявольский и важный конец.

Последовало продолжительное молчание, потом губы Поруса сложились в некое подобие улыбки.

XXX

— Эти пять придурков сегодня возвращаются из Европы, не так ли?

Харидин кивнул и улыбнулся:

— Да. И чувствуют себя прескверно. Ваши предсказания сбылись наполовину. Они согласятся на ничью.

— Прекрасно! Жаль, что я не смогу видеть физиономию Обеля сразу после того, как он получит мое сообщение. Кстати, — Порус заговорил тише, — какие новости от них?

Харидин показал два пальца:

— Две недели, и они будут здесь.

— Две недели… две недели… — Порус торжествовал.

Он вскочил и направился к двери. — Думаю, что мне следует навестить наших дорогих уважаемых коллег и провести с ними остаток дня.

XXX

Когда появился Порус, пятеро ученых, входивших в группу, оторвались от своих записей и воцарилось смущенное молчание.

Психолог злорадно усмехнулся:

— Записи вас устраивают, джентльмены? Основные мои предсказания процентов на 50-60 ошибочны, не так ли?

Хиброн Прат с Альфы Цефея встопорщил на голове свой серый мех, который он именовал волосами:

— Я не доверяю вашим дьявольским трюкам и ненормальным математическим выкладкам.

Ригелианин коротко хохотнул:

— Тогда выдумайте что-нибудь получше. Как бы там ни было, но разве скверный метод управления реакциями не сработал?

Немузыкальный фон покашливаний заменил конкретный ответ.

— Что, не так? — громыхнул Порус.

— Ладно, пусть даже так, — сказал Винсен, все еще пытаясь сопротивляться. — Но где ваша паника? Все обстоит тихо-мирно. А вы нам обещали шумное представление с этими космическими уродцами, местными гуманоидами!? Пока вы не смогли нарушить закон Краута, все ваши конструкции не стоят даже следа обгорелого метеорита.

— Вы и без того проиграли, джентльмены! Да, проиграли! — ликовал миниатюрный корифей психологии. — Я доказал саму идею, ведь с точки зрения классической психологии эта пассивная паника столь же невозможна, как и активная ее форма. Конечно, вам не хочется ударить лицом в грязь. Вот вы и пытаетесь отрицать факты и тянете волынку с техническими деталями. Собирайтесь домой, джентльмены, ведь вам место в теплых постельках. Психологи, несмотря на всю свою ученость, все равно были людьми со всеми их человеческими слабостями. Они могли анализировать свои побудительные мотивы, но при этом оставались рабами мотивов в той же степени, как и любой простой смертный. И поэтому сейчас эти прославленные на всю Галактику психологи корчились от мук оскорбленного самолюбия и невероятного тщеславия, что механически выливалось в тупое упрямство. Они все это прекрасно понимали и знали, что Порус тоже это понимает, но ничего не могли с собой сделать.

Инар Тубал злобно сверкнул глазами с красными ободками:

— Активная паника или ничего, Тан Порус. Вы нам это обещали, и мы требуем. Да, мы настаиваем на буквальном выполнении, а на все технические нюансы, клянусь пространством и временем, нам начхать. Или активная паника, или мы засчитываем вам поражение.

Порус еле сдерживал свое раздражение и только благодаря чудовищному усилию воли заставил себя говорить спокойно:

— Будьте же разумны, джентльмены. У нас нет оборудования для прекращения активной паники. Нам нечего противопоставить этой сверхразновидности, с которой мы столкнулись здесь, на Земле. Что если она выйдет из-под контроля?

И в знак протеста Порус яростно замотал головой.

— Изолируем их, и все! — прорычал Семпер Гор. — Начинайте, нечего тянуть. Можете пользоваться любыми средствами, на ваше усмотрение, лишь бы сработало.

— Если сумеете, — добавил Прат.

Больше сдерживать свои чувства Тан Порус не хотел и решил, что может позволить себе слегка расслабиться. Тотчас его меткий и злой язычок как вихрь вырвался наружу и погреб маленького психолога в волнах концентрированных ругательств.

— Будь по-вашему, вакуумноголовые! Будь по-вашему, чтобы на вас небеса обрушились! — У него перехватило дыхание от гнева. — Мы начнем прямо здесь, в Терраполисе, как только все население разойдется по домам. Но вы очень хорошо подумайте, чем этот пожар будете тушить!

Он раздраженно фыркнул и исчез за дверью.

XXX

Легким движением руки Тан Порус приоткрыл занавеску, и пятеро психологов повернулись к нему, отводя в сторону глаза. Гражданское население покинуло улицы земной столицы. Уверенный топот солдат, патрулирующих городские магистрали, звучал панихидой. Неприветливое небо низко нависло над грудами павших тел. На смену дикой разрушительной оргии пришло гробовое молчание.

— Опыт произведен. На это потребовалось всего несколько часов, коллеги, в голосе Поруса чувствовалось усталость. — Если паника распространится за пределы города, мы окажемся бессильны остановить ее.

— Кошмар, кошмар! — пробормотал Прат. — Ради такой сцены психологу не жалко без руки остаться, даже можно и жизнью рискнуть.

— И это — гуманоиды! — простонал Винсен.

— Вы хоть понимаете, что все это значит, Порус? Ведь земляне — это неконтролируемая цепная реакция, ими невозможно управлять. Будь они дважды теми технологическими гениями, какими являются, они бесполезны. С их психологией толпы, массовой паникой, суперэмоциональностью им просто нет места среди нормальных гуманоидов.

Порус удивленно поднял брови и отпарировал:

— Кометный газ! Как индивидуумы мы эмоциональны не менее их. Просто они превращают это в массовое действие. Мы — нет. Вот и вся разница.

— Но и этого достаточно! — завопил Тубал. — Наше решение, Порус, созрело прошлой ночью, когда мы наблюдали за… этим. Солнечная система должна остаться сама по себе. Она источник заразы, и мы не желаем иметь с ней ничего общего. Для хомо сол нужно установить строгий карантин. Это решение окончательное.

Ригелианин снисходительно улыбнулся:

— Для Галактики оно может быть окончательным. А для хомо сол?

Тубал пожал плечами:

— К нам они не присоединятся.

Порус улыбнулся еще раз:

— Слушайте, Тубал. Только между нами. Вы не пытались провести временную интеграцию сто двадцать восьмого уровня в соответствии с ростом тензоров Карлеона?

— Н-нет. Я бы не сказал, что занимался этим.

— Отлично! Тогда, я думаю, вас обрадуют мои вычисления.

Психологи столпились вокруг листка бумаги, которую протянул им Порус. Их лица менялись в соответствии с их чувствами: от интереса к недоумению, затем к чему-то, очень близко напоминающему панику. Хелвин судорожным движением швырнул листки на стол.

— Это ложь! — крикнул он.

— Сейчас мы опережаем их на тысячу лет и еще пару сотен продержимся впереди, — отрезал Тубал. — Они не смогут ничего поделать со всей Галактикой.

Тан Порус захохотал:

— Вы все же не верите математике? Разумеется, это вполне совпадает с вашими поведенческими характеристиками. Что ж, поглядим, смогут ли вас убедить специалисты, раз уж контакт с этими ненормальными гуманоидами вас наизнанку выворачивает. Джоселиан… Арн… зайди-ка!

Появился командир-центаврианин, автоматически отдал честь и застыл в ожидании.

— Сможет ли в случае необходимости военный звездолет Федерации выстоять в поединке с земным кораблем?

Арн скривился в кислой улыбке:

— Ни малейшего шанса, сэр. Эти гуманоиды нарушают закон Краута не только при панике, но и в сражении. Личный состав наших кораблей комплектуется из корпуса специалистов — их экипажи состоят из одиночек, умеющих функционировать как целое, лишенное индивидуальности. Они нашли свой способ борьбы: мне представляется, паника здесь будет самым подходящим названием. Каждая личность на борту становится отдельным органом корабля. Для нас, как вы знаете, такое невозможно. Кроме того, мир этот — масса сумасшедших гениев. Они воспользовались, только по моим наблюдения, по меньшей мере, двадцатью оригинальными, но бесполезными изобретениями, с которыми познакомились в Ласунском музее, когда посещали нас. Вывернув эти изобретения наизнанку, земляне на их базе изготовили целый ряд очень неприятных военных устройств. Все вы знаете фиксатор гравилиний Юлвина-Тилла, использовавшийся, и довольно эффективно, для обнаружения рудных месторождений, до того как появились новые методы на электронных потенциалах. Они его — уж не знаю как! — переделали в один из самых смертоносных корректировщиков огня, каких я еще не имел удовольствия видеть. Он сам по себе наводит орудие или излучатель на совершенно не видимое в космосе устройство, но обладающее массой.

— Но мы, — ввернул Тан Порус, — располагаем значительно более многочисленным и мощным флотом на данном этапе. Мы в состоянии их сокрушить, разве не так?

Джоселиан Арн помотал головой:

— Победить их сейчас можно. Но я уверен, что эта победа будет не из легких. Во всяком случае, меня такой исход сражения не привлекает. Вся беда в том, что эта компания маньяков-изобретателей выдумывает новые военные устройства до отвращения быстро. Технологически они столь же нестабильны, как и волна на воде. Наша же цивилизация больше напоминает песчаную дюну. Я видел их фабрики наземных машин, предусматривающие изготовление любых деталей для новых марок: через шесть месяцев от них отказываются, считая, что они полностью устарели. Теперь мы вошли ненадолго в контакт с их цивилизацией, и, оказывается, наши чудеса двухсотвосьмидесятилетней давности почти не дают никакого преимущества. Это они скорее присоединят к себе любую недавно открытую цивилизацию, даю вам стопроцентную гарантию.

— А как будет выглядеть наше военное положение, — поинтересовался Порус, если мы полностью игнорируем их, скажем, лет этак с двести?

Джоселиан Арн отрывисто хохотнул:

— Если мы сможем, но лучше сказать, если они нам позволят, то я отвечу: сложите руки и на том успокойтесь. Боюсь, что они теперь энергично возьмутся за дело. Двести лет работ над новыми изобретениями, на которые их натолкнуло недолгое знакомство с нами, и мне страшно подумать, что они там навыдумывают. Подождем еще немного, и никакого сражения не потребуется: это будет аннексия с их стороны.

Тан Порус церемонно поклонился:

— Благодарю вас, Джоселиан Арн. Те же результаты следуют и из моих математических выкладок.

Джоселиан Арн отдал честь и вышел из помещения. Повернувшись к пяти парализованным размышлениями ученым. Тан Порус продолжил:

— Надеюсь, наши слишком образованные джентльмены прореагируют на это глубоко гуманоидным образом. Вы убедились, что для нас не выход — прекратить любое общение с этой расой? Мы на это можем пойти, они же — никогда! Глупцы! Неужели вы думаете, что я стану тратить время на споры с вами? Это я устанавливаю закон, понятно вам? Хомо сол станут частью Федерации. И за две сотни лет достигнут зрелости. Об этом я вам заявляю официально.

Ригелианин свирепо обвел глазами помещение и бесцеремонно распорядился:

— Марш за мной.

XXX

Они последовали за маленьким психологом, смирившиеся и покорные, и оказались в его жилых помещениях.

Тан Порус отодвинул в сторону занавеску, и все увидели полотно, изображавшее взрослого землянина в полный рост.

— Вам это о чем-нибудь говорит?

Изображенный человек совсем не походил на тех жителей Земли, с которыми психологам пришлось иметь дело. Невольное почтение внушали его горделивая осанка, величавая поступь и суровый, строгий взгляд. Одной рукой он поглаживал седовласую бороду, другой — поддерживал ниспадавшие одежды, облекавшие его могучее, прекрасное тело. И весь он олицетворял собой величие и силу.

— Зевс, — сказал Порус. — Первобытные земляне создали его как персонификацию бурь и дождей, штормов и гроз. — Он повернулся к растерянной пятерке. — Не напоминает ли он вам кого-нибудь?

— Хомо канопус, — неуверенно предположил Хелвин.

Порус был очень доволен собой, но лишь на мгновение позволил этому чувству вырваться наружу, чтобы затем вновь надеть на лицо каменную маску.

— Верно, — отрезал он. — Кто в этом будет сомневаться? Живой канопусец, полностью поглощенный осязанием своей бородищи.

— Теперь, — продолжал Порус, отодвигая следующую занавеску, — еще кое-что.

На втором полотне была изображена женщина, полногрудая, широкобедрая, с несказанной улыбкой на лице, в венке из колосьев и с корзиной плодов в руках.

— Деметра, — улыбаясь пояснил Порус. — Еще одна персонификация, уже культурного изобилия. Идеализированная мать. Кого она вам напоминает?

На этот раз сомнений не последовало. Пятеро в один голос воскликнули:

— Хомо бетельгейзе!

Слабая улыбка тронула губы Поруса:

— Вот мы их и заполучили? Верно?

— Что верно? — переспросил Тубал.

— Неужели не видите? — улыбка исчезла с лица Поруса. — Что вам не понятно? Ничтожества! Если сто Зевсов и столько же Деметр прибудут на Землю как члены торговой миссии и окажутся опытными психологами… Мне продолжать или теперь вам ясно?

Семпер Гор неожиданно рассмеялся:

— Пространство, время и микрометеорит! Конечно же! Земляне станут глиной в руках своих собственных персонификаций непогоды и материнства, воплощенных в жизнь. И через двести лет… да, через двести лет мы от них сможем добиться чего угодно.

— Но что касается этой вашей так называемой "торговой миссии", Порус, вмешался Прат, — для начала необходимо уговорить землян согласиться на нее.

Порус склонил голову набок.

— Дорогой коллега Прат, — проворчал он, — не думаете ли вы, что я устроил пассивную панику только для собственного удовольствия или желания проучить пять тупоголовых кретинов? Пассивная паника парализовала промышленность, и земное правительство оказалось перед лицом революции — еще одной формой реакции толпы, которая ждет своего исследования. Предложите им галактическую торговлю и бесконечное процветание, и вы думаете, они начнут на нас бросаться? А что на это скажут массы?

Психологи взволнованно зашушукались, но ригелианин нетерпеливым жестом прервал их.

— Если у вас больше нет вопросов, джентльмены, начнем подготовку к возвращению. Честно говоря, я устал от Земли и горю желанием вновь взяться за сквида, — заключил Порус и отвернулся, обращаясь к Харидину:

— Скажи Арну, чтобы готовил корабль. Мы отбываем через шесть часов!

— Но… но…

Общее недовольство выразил неожиданный поступок Семпера Гора, вдруг рванувшегося к Порусу и рывком оттащившего его назад, словно тот намеревался отбыть немедленно. Маленький ригелианин тщетно пытался вырваться — противник обладал недюжинной силой.

— Убери руки!

— Мы достаточно терпеливы, Порус, — выдохнул Гор, — Так что, будь добр, успокойся и веди себя как гуманоид. Что бы вы ни говорили, мы не улетим, пока все не сделаем. Надо договориться с этим правительством насчет нашей торговой миссии. Мы должны спокойно обсудить ее состав. Подобрать подходящих психологов… Мы…

Тут Порус ловким движением освободился из объятий своего коллеги:

— И вы хоть на мгновение могли предположить, что я стану ждать, пока ваша изумительная миссия выяснит каждую детальку вопроса, убив на это еще два-три столетия!? Прошел целый месяц с тех пор, как Земля безоговорочно приняла мои условия. А пять месяцев назад был выслан отряд с Канопуса и Бетельгейзе. Позавчера он прибыл. Только с их помощью мы смогли остановить сегодняшнюю панику — а вы об этом даже не подозревали. Вы, должно быть, решили, что сами справитесь?! Но, джентльмены, сейчас они держат ситуацию под полным контролем и в наших услугах больше не нуждаются. Так что отправляемся домой.

И Порус позволил себе слабо усмехнуться.

Полукровки на Венере

Half-Breeds on Venus (1940)

Перевод: Б. Алексанров

Влажная сонная атмосфера всколыхнулась и с воем уступила насилию. Обширное плато трижды содрогнулось, когда массивные яйцевидные снаряды, пришедшие из глубокого космоса, соприкоснулись с ним. Грохот посадки, отразившись от гор, вздымавшихся на одном краю плато, эхом докатился до буйных зарослей на другом; и снова все погрузилось в молчание.

Один за другим с лязгом открылись три люка; нерешительно, поодиночке стали появляться человеческие фигуры. Сперва настороженно, потом с нетерпением и ликованием люди делали первые шаги в новом мире, пока пространство вокруг кораблей не оказалось заполнено их толпой.

Тысяча пар глаз жадно всматривались в окружающее, тысяча ртов возбужденно переговаривались. И тысяча белоснежных хохолков футовой высоты грациозно зашевелилась на ветру чужого мира.

Твини высадились на Венере.

Макс Скэнлон устало вздохнул:

— Вот мы и добрались! — Он отвернулся от иллюминатора и тяжело опустился в кресло. — Они счастливы как дети… и я не могу осуждать их за это. Мы вступили в новый мир — мир, который целиком принадлежит нам одним — и это великое событие. Но это только начало, и впереди у нас трудные дни. Я почти испуган. Этот проект так хорошо начался, но как же тяжело будет довести его до конца…

Ласковая рука легко коснулась его плеча, и он крепко сжал ее, улыбнувшись голубым глазам, вопросительно и нежно смотревшим на него.

— Скажи, Мэдлин, а ты не боишься?

— Вот уж нет! — восторженность ее тут же сменилась печалью. — Вот только… если бы отец был с нами! Ты… Ты же знаешь, он значит для нас гораздо больше, чем для остальных. Мы… Мы были первыми, кого он взял под свое крыло, помнишь?

Они смолкли, погрузясь в воспоминания. Макс вздохнул:

— Помню его в тот день, сорок лет назад… поношенный костюм, трубка, все прочее. Он пригласил меня в гости. Меня, презренного полукровку. И… и он нашел мне тебя, Мэдлин!

— Я помню, — на глазах у нее навернулись слезы. — Но ведь он остался с нами, Макс, и всегда с нами будет… здесь, и вот здесь.

Ее рука прикоснулась сперва к собственной груди, потом к груди Макса.

— Эй, папа, лови ее, лови!

Макс обернулся на голос старшего сына как раз вовремя, чтоб успеть подхватить стремительно несшийся к нему комочек трепыхающихся рук и ног. Он поставил девчушку перед собой и с серьезной миной спросил:

— Отдать тебя назад папе, Элиза? Он тебя зовет.

Малышка восторженно затопотала ножками.

— Нет, нет! Я хочу с тобой, дедуля! Я хочу, чтобы ты посадил меня на плечи, а потом и я, и ты, и бабуля пошли бы гулять по этим красивым местам!

Макс повернулся к сыну, суровым жестом указывая на дверь:

— Убирайся быстрее, никудышный отец. Пусть старый дед расплачивается за тебя и на этот раз.

Артур улыбнулся.

— Только внимательно присматривай за ней, ради всего святого. Едва она выбралась из ракеты, нам с женой пришлось устроить на нее настоящую охоту. Мы держали ее за воротник, чтобы не убежала в лес. Разве не так, Элиза?

Услышав это, Элиза неожиданно вспомнила о давней обиде.

— Дедуля, скажи ему, что мне хочется поглядеть на эти маленькие деревца. А то он меня не пускает, — она выскользнула из рук Макса и побежала к иллюминатору. — Ты только посмотри туда, дедуля, только посмотри! И там деревья, и там! И совсем снаружи не темно. Мне так не нравится, когда снаружи темно, а тебе?

Макс подался вперед и ласково взъерошил мягкий белый хохолок девчушки. — Да, Элиза, мне тоже не нравится, когда там темно. Но и тогда была не совсем полная тьма, а отныне никакой тьмы вообще не будет. А теперь лети к бабушке. Она специально для тебя придумает какое-нибудь пирожное. Так что вперед — и бегом!

Он с улыбкой проследил за удаляющимися фигурами жены и внучки, но когда он повернулся к сыну, глаза его вновь стали серьезными.

— Итак, Артур?

— Да, папа!

— Нельзя терять время, сынок. Мы должны немедленно приступить к строительству. Подземному строительству.

— Подземному? — Артур отшатнулся, и на лице его появилось испуганное выражение.

— Раньше я молчал, но это вопрос жизни. Любой ценой мы должны исчезнуть из поля зрения Системы. На Венере тоже есть земляне… чистокровные. Правда, их немного, но от этого они не изменились. И они не должны нас обнаружить — по крайней мере, до тех пор, пока мы не подготовимся ко всему, что может нас ожидать. А на это потребуются годы.

— Но подземные жилища, отец! Жить, как кроты, вдали от воздуха и света! Нет, мне это не по душе.

— Какая чушь! Не стоит излишне драматизировать. Жить мы будем на поверхности. Но энергостанции, запасы пищи и воды, лаборатории — все должно находится под землей и быть неуязвимым. — Старый твини раздраженно отмахнулся от этой темы. — Забудь об этом до поры, до времени. Я хочу поговорить кое о чем другом, о чем мы уже однажды спорили.

Глаза Артура застыли, уставившись в потолок. Макс поднялся и опустил руку на мускулистые плечи сына.

— Мне уже шестьдесят, Артур. И сколько я еще протяну, не знаю. В любом случае, лучшие годы уже прошли, так что будет разумнее, если я передам руководство более молодому, более энергичному человеку.

— Все это сентиментальная болтовня, отец, и ты это знаешь. Среди нас нет никого, достойного припасть к твоим сандалиям, и никто даже секунды не станет слушать никаких планов о назначении преемника, пока ты жив.

— Я не собираюсь просить их слушать меня. Это ни к чему… новым вождем станешь ты.

Молодой человек отрицательно покачал головой.

— Ты не можешь заставить меня сделать это против воли.

Макс досадливо улыбнулся.

— Боюсь, ты увиливаешь от ответственности, сынок. И обрекаешь своего бедного старого отца на тяжкий труд, на ношу, которую он со своими скудными силами уже не в силах нести.

— Отец! — последовало неуверенное возражение. — Но ведь это же не так. Ты же так не думаешь. Ты…

— Попробуй опровергнуть. Посмотри-ка на это следующим образом. Нашей расе необходимо активное руководство, обеспечить которое я не способен. Я всегда буду рядом, чтобы дать совет, — пока я жив; но с этих пор инициатива должна исходить от тебя.

Артур нахмурился, с трудом подбирая слова:

— Хорошо, раз ты так ставишь вопрос. Я беру на себя должность фельдмаршала. Но помни, что верховный главнокомандующий — ты.

— Отлично! Теперь давай-ка отметим это событие, — Макс открыл шкаф, достал из него коробку и украдкой извлек из нее пару сигарет. Потом вздохнул. — Запасы табака почти исчерпаны, а нового не будет, пока мы не вырастим свой, но… покурим в честь нового руководителя.

Голубой дым клубами поплыл вверх. Сквозь его завесу Макс взглянул на сына.

— А где Генри?

— Понятия не имею, — усмехнулся Артур. — Я не видел его с момента посадки. Но зато я могу сказать, с кем он.

— Мне это тоже известно.

— Пока светит солнце, с детьми всегда будут хлопоты. Думаю, пройдет не так уж много лет, отец, и ты сможешь баловать вторую партию внучат.

— Если они будут такими же славными, как первые трое, то я согласен. Надеюсь дожить до этого дня.

Отец и сын нежно улыбнулись друг другу и молча прислушались к приглушенным звукам счастливого смеха сотен твини, доносившимся снаружи.

* * *

Генри Скэнлон склонил голову набок и поднял руку, требуя тишины.

— Слышишь звук бегущих волн, Айрин?

Девушка, стоявшая рядом, кивнула:

— Где-то там.

— Пойдем посмотрим. В той стороне перед самой посадкой блеснула река. Может, это она и есть.

— Наверное, но нам следовало бы вернуться назад, к кораблям.

— Чего ради? — Генри остановился, удивленно взглянув на нее. — Мне казалось, ты будешь рада размять ноги после многих недель, проведенных на борту.

— Ну, там может быть опасно.

— Только не здесь, на возвышенностях, Айрин. Венерианские плато — это, практически вторая Земля. Сама можешь убедиться, что это лес, а не джунгли. Даже если бы мы находились в прибрежных районах… — он резко замолчал, точно вспомнив о чем-то. — К тому же, что тебе бояться? — И он похлопал по висящему у бедра тониту.

Айрин подавила невольную улыбку и бросила лукавый взгляд на своего хвастливого спутника.

— Я прекрасно знаю, что ты со мной. Но в том-то и опасность

— Очень мило… — Генри нахмурился. — И это награда за мое хорошее поведение…

Он побрел дальше, печально размышляя о чем-то своем, потом жестом указал на деревья:

— Они напомнили мне, что завтра день рождения Дафны. Я обещал ей подарок.

— Подари ей корсет, — последовал быстрый ответ. — Этой толстухе!

— Кто толстуха? Дафна? Хм-м… я бы так не сказал, — он тщательно обдумывал ответ, испытующе поглядывая на спутницу. — Нет, я бы скорее определил ее… как бы точнее выразится… как "очаровательную пышку". От нее так и пышет уютом.

— Она толстуха, — не столько сказала, сколько прошипела Айрин, и ее личико исказилось от ревности, — и глаза у нее зеленые!

Девушка проскользнула вперед и пошла, вздернув подбородок, прекрасно сознавая, что фигура у нее грациозная.

Генри ускорил шаг и догнал ее.

— Я, конечно, всегда предпочту тощую девицу.

Айрин повернулась к нему, стиснув маленькие кулачки.

— Я не тощая, ясно тебе, нелепая, глупая обезьяна!

— Но, Айрин, почему ты решила, что это я про тебя? — голос его звучал серьезно, но глаза смеялись.

Девушка покраснела до ушей и отвернулась, нижняя губа у нее подрагивала. В глазах Генри мелькнуло беспокойство. Он осторожно погладил ее по плечу.

— Сердишься, Айрин?

Улыбка, внезапно озарившая лицо девушки, была словно бриллиант в оправе серебристого сияния ее волос.

— Нет, — просто ответила она.

Их глаза встретились, и на мгновение Генри растерялся… А когда понял, что произошло, было уже поздно; неожиданный поворот, мягкий смешок — и Айрин вновь обрела свободу.

Дойдя до просвета меж деревьями, она воскликнула:

— Смотри, озеро!

И бросилась вперед. Генри проводил ее хмурым взглядом, бормоча что-то себе под нос, потом помчался следом.

Пейзаж походил на земной. Поток, проложивший свой извилистый путь между группами тонкоствольных деревьев, впадал в спокойное озеро, достигавшее несколько миль в ширину. Задумчивое спокойствие лишь подчеркивалось приглушенным хлопаньем крыльев летучих ящеров, гнездившихся в кронах.

Двое твини — юноша и девушка — застыли на краю леса и упивались красотой открывшегося зрелища.

Неподалеку послышался негромкий всплеск. Айрин вздрогнула от неожиданности.

— Что случилось?

— Н-ничего. По-моему, что-то движется в воде.

— Ну ты и выдумщица, Айрин!

— Нет, я что-то видела. Оно появилось и… о, господи, Генри, не сжимай меня так сильно…

Она чуть не упала, когда Генри неожиданно оттолкнул ее прочь и схватился за тонит. И тут же прямо перед ними из воды высунулась мокрая зеленая голова и уставилась на них широко расставленными, удивленно выпученными глазами. Широкий безгубый рот раскрылся и быстро закрылся, не издав ни звука.

* * *

Сцепив руки на затылке Макс Скэнлон задумчиво обозревал суровые предгорья.

— Значит, вот что ты надумал?

— Именно, отец, — с энтузиазмом настаивал Артур. — Если мы укроемся под этими толщами гранита, никто нас не сыщет. С нашими неограниченными запасами энергии потребуется не больше двух месяцев, чтобы выплавить просторную пещеру.

— Хм-м! Это потребует осторожности!

— Все предусмотрено!

— Но ведь горные районы — районы землетрясений.

— Мы изготовим достаточное количество статис-излучателей, чтобы утихомирить недра Венеры.

— Статис-излучатели поглощают прорву энергии, любая авария на энергостанции может означать наш конец.

— Мы построим пять автономных энергоцентров — для пущей надежности. Все пять одновременно выйти из строя не могут.

Старый твин улыбнулся.

— Отлично, сынок. Вижу, ты взялся за работу, засучив рукава. Так держать! Пусть будет, как ты решил — но помни, за все отвечать тебе.

— Порядок! А теперь вернемся к кораблям.

Они пустились в обратный путь, осторожно выбирая дорогу на каменистом склоне.

— Знаешь, Артур, — заметил Макс, неожиданно остановившись. — Я все размышляю об этих статис-лучах…

— Да? — Артур подал ему руку, помогая спускаться.

— Мне пришла в голову одна идея, что если сделать их двумерными и изогнуть в пространство? Можно получить великолепную защиту, способную существовать, пока не иссякнет энергия — статис-поле.

— Для этого потребуются четырехмерные лучи, отец… о таких вещах приятно размышлять, но они неосуществимы.

— Ты полагаешь? Тогда послушай…

Но что именно следовало выслушать Артуру, так и осталось невысказанным — по крайней мере, в тот день. Пронзительный крик, раздавшийся впереди, заставил обоих твини поднять головы. Прямо на них несся Генри Скэнлон. За ним еле поспевала Айрин.

— Слушай, пап, я чертовски вовремя встретил тебя. Где ты был?

— Тут неподалеку, сынок. А где ты пропадал?

— А-а, тоже неподалеку. Послушай, пап. Помнишь, ты рассказывал про амфибий, что населяют высокогорные озера Венеры? Так вот мы с Айрин обнаружили целую колонию этих существ.

Айрин остановилась, переводя дыхание и энергично кивая.

— Они такие миленькие, мистер Скэнлон. И все — зеленые. — Она смешно наморщила носик.

Артур обменялся с отцом недоверчивым взглядом и пожал плечами.

— Вы уверены, что видели их? Я ведь помню, Генри, как ты заметил в пространстве метеор, и напугал всех до смерти. А потом выяснилось, что это было твое собственное отражение в стекле иллюминатора.

Генри, болезненно перенеся смешок Айрин, воинственно выпятил челюсть.

— По-моему, Арт, ты напрашиваешься на неприятности. Я уже достаточно взрослый, чтобы тебе их обеспечить.

— Ну-ка успокойтесь оба, — приказал старший Скэнлон. — Артур, ты бы лучше научился уважать хорошие манеры младшего брата. Так вот, Генри, имел в виду, что эти амфибии пугливы, как кролики. Никому еще не удавалось больше, чем мельком их увидеть.

— Пусть так, но мы нашли множество особей. Полагаю, они очарованы Айрин. Никто не может устоять перед ней.

— Уж мы-то знаем, кто не может, — громко рассмеялся Артур.

Генри напрягся, но отец встал между братьями.

— Прекратите-ка. Лучше пойдем и взглянем на этих амфибий.

* * *

— Поразительно, — воскликнул Макс Скэнлон. — Надо же, они дружелюбны, как дети. Ничего не понимаю!

Артур покачал головой.

— Я тоже, отец. За пятьдесят лет ни одному исследователю не удалось даже разглядеть их как следует. А тут их… словно мух.

Генри швырнул камешек в озеро.

— Эй, смотрите, смотрите.

Камешек описал высокую дугу, и не успел он плюхнуться в воду, как шесть зеленых тел разом перекувырнулись и скрылись под водой. Тут же одна из амфибий вынырнула, и камешек упал возле ног Генри.

Теперь амфибии подплыли совсем близко, количество их увеличивалось. Они собрались здесь со всего озера, лупоглазо таращась на твини. Безгубые пасти непрерывно открывались и закрывались в странном нечетком ритме.

— Мне кажется, они разговаривают, мистер Скэнлон, — заявила Айрин.

— Вполне возможно, — задумчиво согласился старый твини. — Их черепные коробки достаточно велики, чтобы вместить значительный мозг. Если их голосовые связки и уши настроены на звуковые колебания более низкие или высокие, чем человеческие, то мы не можем их услышать — это хорошо объясняет их немоту.

— Наверное, они так же деловито обсуждают нас, как и мы их, — заметил Артур.

— Конечно. И удивляются, что это за игра природы, — добавила Айрин.

Генри ничего не сказал. Он осторожно подошел к берегу озера. Группа амфибий неподалеку озабоченно нацелилась на него глазами; одна-две отделились от остальных и уплыли.

Но ближайшая особь осталась на месте. Ее широкий рот плотно сжался, глаза насторожились — но она не шевельнулась.

Генри остановился, заколебавшись, затем протянул вперед руку.

— Привет, Фиб!

"Фиб" уставился на протянутую ладонь. Очень осторожно его рука, с перепонками между пальцев, протянулась вперед и коснулась пальцев твини, тут же резко отдернувшись; пасть фиба заходила от беззвучного возбуждения.

— Острожно, — раздался позади голос Макса. — Так ты отпугнешь его. Их кожа ужасно чувствительна, сухие предметы могут раздражать ее. Обмакни руку в воду.

Генри немедленно последовал совету. Фиб напряг мышцы, готовый пуститься наутек при малейшем неосторожном движении, но все обошлось.

Вновь протянулась рука твини, на этот раз покрытая каплями.

Долго ничего не происходило, словно фибы обсуждали про себя дальнейший ход событий. А затем, после двух неудачных попыток и поспешных отступлений, руки вновь соприкоснулись.

— Ай да Фиб! — произнес Генри и сжал зеленую ладонь.

В первое мгновение лапа ящера, дернулась, стремясь высвободиться, а затем — Генри ощутил сильное ответное пожатие, такое долгое, что рука у него занемела. Очевидно, одобренные примером первого Фиба, его соплеменники подобрались поближе; к твини протянулось множество рук.

Остальные тоже спустились к воде и теперь обменивалась рукопожатиями с амфибиями.

— Вот что странно, — заметила Айрин, — каждый раз, когда я с ними соприкасаюсь, я начинаю думать о волосах.

Макс повернулся к ней.

— О волосах?

— Да, о наших волосах. У меня в голове возникает картинка — длинные белые волосы, поблескивающие на солнце.

Ее рука инстинктивно поднялась к собственным мягким локонам.

— Слушай-ка, — неожиданно вмешался Генри. — Я это тоже подметил. Это появляется у меня только тогда, когда я касаюсь их ладоней.

— А ты, Артур? — поинтересовался Макс.

Артур только кивнул, приподняв брови. Макс улыбнулся и шлепнул кулаком по ладони.

— Ну что ж, примитивный вид телепатии — слишком слабый, чтобы ощущаться без физического контакта, и даже даже тогда пригодный лишь для передачи некоторых простых образов.

— Но почему волосы, отец? — спросил Артур.

— Может быть, наши волосы заинтересовали их в первую очередь. Они никогда не видели ничего подобного и… и… ладно, кто из нас в силах объяснить их психологию?

Он неожиданно присел на корточки и смочил водой свой длинный хохолок. Вода вспенилась, когда фибы, взметнув зеленые тела, придвинулись ближе. Зеленая лапка осторожно скользнула по тугому белому хохолку. Движение сопровождалось взволнованной, хотя и не слышной болтовней. Отпихивая друг друга, стараясь занять место поудобнее, фибы боролись за привилегию прикоснуться к волосам, пока Макса, совсем выдохшегося, не поставили на ноги силой.

— Теперь они, скорее всего, наши друзья на всю жизнь, — заметил он. — Очаровательная и эксцентричная порода животных.

Именно Айрин заметила группу фибов в сотне ярдов от берега. Они спокойно плавали, не делая попыток приблизиться.

— А они почему не плывут сюда? — спросила она.

Она повернулась к ближайшему фибу и ткнула в его сторону пальцем, делая энергичные, но не слишком вразумительные жесты. Однако в ответ получила только недоумевающие взгляды.

— Это делается не так, Айрин, — ласково подсказал Макс. Он протянул руку, пожал лапу одного из фибов и на мгновение неподвижно застыл. Потом разжал руки, фиб скользнул в воду и исчез. Немного погодя бездельничающие фибы неторопливо направились к берегу.

— Как вам это удается? — воскликнула Айрин.

— Телепатия! Я крепко сжал ему лапу и представил в голове картинку; изолированная группа фибов, и длинная рука, протянувшаяся над водой, чтобы коснуться их, — он добродушно улыбнулся. — Они весьма сообразительны, иначе не поняли бы меня так быстро.

— Так это же самки! — воскликнул Артур, задохнувшись от изумления. — И, клянусь всем святым — они кормят детенышей грудью!

Вновь прибывшие отличались большей стройностью и более светлой окраской. Они осторожно приблизились, подталкиваемые самцами посмелее, и застенчиво протянули вперед лапы в знак приветствия.

— Ой-ой, — в восторге воскликнула Айрин. — Вы только посмотрите!

Она присела на корточки и протянула руку к ближайшей самочке. Остальные твини наблюдали за ней в зачарованном молчании. Занервничав, самочка еще теснее прижала к груди маленькое существо.

Но руки Айрин сделали несколько просящих жестов.

— Пожалуйста, пожалуйста. Он такой славненький. Я не сделаю ему больно.

Сомнительно, чтобы мамаша-фибия поняла что-нибудь, но со внезапной решимостью она подняла маленький зеленый комочек и вложила его в ждущие руки.

Айрин тихо взвизгнула от восторга. Крохотные перепончатые ножки беспорядочно болтались, круглые испуганные глазки уставились на нее. Три другие самочки придвинулись поближе и с любопытством наблюдали.

— Ах ты наша драгоценная крошка! Вы только посмотрите, какой у нас маленький славненький ротик! Хочешь подержать его, Генри?

Генри отшатнулся, словно обжегшись.

— Ни за что в жизни! Да я просто уроню его!

— Ты видишь какие-нибудь мысленные изображения, Айрин? — задумчиво спросил Макс.

Айрин задумалась, хмурясь от напряжения.

— Н-нет. Наверное, он еще слишком маленький, чтобы… Ой… да! Он… он, — девушка рассмеялась. — Он хочет есть!

Она вернула малыша матери. Маленький фибик повернул крохотную зеленую головку и еще раз вытаращился на существо, только что державшее его на руках.

— Дружелюбные создания, — произнес Макс, — и сообразительные. Пусть забирают себе реки и озера. Мы довольствуемся сушей и не станем им мешать.

* * *

Одинокий твини стоял на хребте Скэнлона, его полевой бинокль был нацелен на Водораздел, расположенный в десяти милях дальше, на холмах. Минут пять твини не шевелился, словно бдительная статуя, высеченная из того же камня, что и окрестные горы.

Потом бинокль сместился ниже, и лицо твини побледнело. Он поспешил вниз по склону к охраняемому, тщательно замаскированному входу в Венустаун.

Он проскочил мимо охранников, не сказав им ни слова, и спустился на нижние уровни, где кипела работа по расширению пещеры.

Артур Скэнлон поднял голову и с внезапным предчувствием катастрофы махнул рукой, останавливая работу, останавливая работу дезинтеграторов.

— Что случилось, Соррелл?

Твини подался вперед и прошептал на ухо Артуру одно единственное слово.

— Где? — голос Артура прозвучал отрывисто и хрипло.

— По ту сторону хребта. Теперь они двигаются через Водораздел в нашу сторону. Я заметил сверкание металла на солнце и… — он выразительно подбросил бинокль.

— Господь всемогущий! — Артур смущенно потер лоб и повернулся к озадаченно наблюдавшим за ним от пульта управления дезинтегратором твини. — Продолжайте как намечено! Ничего не менять!

Донельзя озабоченный, он поспешно направился к лифту, отдавая короткие приказы:

— Немедленно утроить охрану! Никому, кроме меня и моих помощников, не выходить из пещеры без особого распоряжения. Выслать гонцов, чтобы вернули всех, кто работает снаружи. Воздержаться от излишнего шума!

По главному проходу он направился к резиденции отца.

Макс Скэнлон оторвался от своих расчетов, морщины на лбу медленно разгладились.

— Здравствуй, сын. Что-то случилось? Опять прочные пласты?

— Нет, кое-что похуже, — Артур тщательно прикрыл за собой дверь и произнес, понизив голос: — Земляне!

— Переселенцы?

— Похоже. Соорел сказал, что видел среди них детей и женщин. Их всего несколько сот, есть оборудование для стоянок… и они движутся в нашем направлении.

Макс простонал.

— Вот уж не везет, так не везет. В их распоряжении все обширные земли Венеры, а они выбрали себе именно эту долину. Пойдем, надо взглянуть на них собственными глазами.

* * *

Они перевалили через Водораздел длинной, извилистой колонной. Грубые пионеры, их забитые, изможденные работой жены, беззаботные, малограмотные, скверно воспитанные дети. Приземистые вместительные "венерианские фургоны" неуклюже подскакивали на ухабах.

Вожаки оглядели открывшуюся долину. Один из них заговорил резко, отрывисто, заглатывая слова:

— Почти добрались, Джем. В предгорье можно передохнуть.

Второй неторопливо добавил с тяжелым вздохом:

— Там дальше, пойдут хорошие, урожайные земли. Можно будет заложить фермы. Этот месяц дался нам нелегко, — медленно выговорил он. — Я рад, что все близится к концу!

* * *

А с горного хребта впереди — последнего хребта перед долиной — отец и сын Скэнлоны, незаметные крапинки на таком расстоянии, с тяжелыми сердцами наблюдали за пришельцами.

— Единственное событие, к которому мы не были подготовлены — именно это и случилось!

Артур заговорил неторопливо и спокойно.

— Их немного, и они не вооружены. Мы можем запросто отогнать их отсюда. — И с внезапной яростью произнес: — Венера — наша!

— Да, мы сможем изгнать их. Но они вернутся — уже вооруженные и в гораздо большем количестве. А мы не в состоянии бороться со всей Землей.

Молодой человек в отчаянии прикусил губу:

— Никогда, — твердо сказал Макс, его усталые глаза вспыхнули. — Мы не должны начинать со схватки. Если мы станем убивать, нам нечего ожидать милости от Земли. Так мы ничего не добьемся.

— Но отец, что нам еще остается? Мы вообще не можем рассчитывать на землян. Если нас обнаружат… если они хотя бы заподозрят наше присутствие, то все усилия окажутся напрасными, мы проиграем с самого начала.

— Знаю, знаю.

— Мы уже ничего не можем изменить, — продолжал пылко Артур. — Мы потратили месяцы на строительство Венустауна. Разве можно теперь начинать все заново?

— Нет, — бесстрастно согласился Макс. — Стоит нам попытаться тронуться с места, и нас мигом обнаружат. Мы разве что…

— …Можем затаиться, как кроты, — подхватил Артур, — вот и все. Загнанные ублюдки! Так?

— Можешь к этому относится, как тебе нравится, но мы обязаны спрятаться, Артур. Обязаны затаиться.

— Пока?

— Пока я… или мы… не завершим работу над искривляющимся двухкратным статис-лучом. Снабженные непреодолимой защитой, мы сможем спокойно объявиться. На это могут уйти годы, но может потребуется и одна неделя. Я не знаю.

— И каждый день мы будем трепетать от опасности быть обнаруженными. Каждый день ожидать, что вот-вот вторгнется в наш город орда чистокровных и выкурит нас наружу. Нам придется трястись от страха день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем.

— Но мы с этим справимся, сынок, — губы Макса плотно сжались, глаза стали льдисто-голубыми.

Они медленно двинулись в сторону Венустауна.

* * *

Работы под землей стихли, все внимание было обращено на верхний этаж и на замаскированные выходы. Там снаружи, были воздух, солнце, трава, леса и земляне.

Они обосновались в нескольких милях вверх по реке. Уже появились их примитивные домишки. Начали расчищаться площади под посевы. Размечались первые фермы. Колония организовывалась.

А в недрах Венеры одиннадцать сотен твини оборудовали себе новые жилища и ждали, когда старый Скэнлон доведет до конца свои расчеты.

* * *

Айрин сидела на каменном выступе, глядя перед собой туда, где серый свет свидетельствовал о наличии открытого входа, и предавалась невеселым размышлениям. Ее изящные ножки грациозно покачивались взад-вперед, и сидящий рядом Генри Скэнлон безнадежно старался придать себе вид безмятежного зеваки.

— Знаешь, о чем я подумала, Генри?

— О чем?

— Готова поспорить, что фибы могут нам помочь.

— В чем, Айрин?

— Помочь нам отделаться от землян.

Генри детально обдумал услышанное.

— И что тебя заставляет так думать?

— Ну, они такие умненькие… гораздо умнее, чем мы считали. К тому же их мышление своеобразно. Вместе они что-нибудь сообразят… я это просто чувствую. Тебе этого не понять, Генри, — отмахнулась она.

Генри стерпел.

— Я… я думаю, у тебя появилось что-то вроде неустойчивой связи… ну, силовые волны телепатического рода.

Айрин поглядела вниз с пугающей трехфутовой высоты.

— В твоих словах что-то есть…

Генри усмотрел в ее тоне намек и повел себя соответственно. На минуту воцарилось молчание, а потом Генри в очередной раз предался размышлениям о том, на самом ли деле Айрин охладела к нему. Но прежде, чем юный твини сумел окончательно убедиться в этом, девушка заявила:

— А сказать я хотела, Генри, всего-навсего вот что. Почему бы нам не выбраться наружу и не повидаться с фибами?

— Отец оторвет мне голову, если я что-нибудь такое выкину.

— Это будет довольно забавно.

— Возможно, но неприятно. Мы не можем рисковать; вдруг нас кто-то заметит. — Айрин благоразумно пожала плечами:

— Хорошо, раз ты боишься, не будем больше говорить об этом.

Генри, залившись краской, вскочил. Теперь он оказался на самом краю выступа.

— Кто боится? Когда ты собираешься идти?

— Прямо сейчас, Генри. Сию минуту. — Ее щеки зардели от энтузиазма.

— Отлично! Двинулись!

Он быстрым шагом устремился вперед, увлекая ее за собой… Но тут же ему в голову пришло соображение, заставившее остановиться.

Он свирепо повернулся к Айрин.

— Сейчас я покажу тебе, как я боюсь.

Его руки обхватили ее, и слабый удивленный возглас был эффективно заглушен.

— Господи, — прошептала Айрин, когда снова оказалась в состоянии заговорить. — Какая невероятная грубость!

— Верно. Так я же известный грубиян, — ответил Генри и, чуть помолчав добавил: — А теперь пошли к твоим фибам, и не забудь мне напомнить, когда я стану президентом, чтобы я поставил памятник тому парню, что изобрел поцелуй.

Вверх по прорезанному в скале коридору, мимо охранников, через тщательно замаскированный проход — они выбрались на поверхность.

Дымные костры в южной части горизонта являлись зловещим доказательством присутствия человека. Ни на минуту не переставая об этом думать двое молодых твини проскользнули через лес к озеру фибов.

Возможно, фибы каким-то внутренним чутьем ощутили присутствие друзей — утверждать этого парочка не могла — но стоило твини приблизиться к берегу, как плывущие им навстречу под водой темно-зеленые пятна указали на появление этих созданий.

Голова с широко расставленными, выпученными глазами выскочила наружу, а секундой позже раскачивающиеся лягушачьи морды уже усеяли поверхность озера.

Генри смочил руку и дружелюбно коснулся протянутой ему лапы.

— Привет, фиб.

Огромная пасть распахнулась в беззвучном ответе.

— Спроси его про землян, Генри, — поторопила Айрин.

— Погоди, — Генри нетерпеливо отмахнулся. — На это потребуется время. Постараюсь сделать все наилучшим образом.

На две томительно долгие минуты человек и фиб застыли в неподвижности, вглядываясь друг другу в глаза. Потом фиб резко рванулся в сторону и нырнул; и словно повинуясь неслышимой команде, остальные озерные обитатели также исчезли с поверхности, оставив твини в одиночестве.

Какое-то время Айрин растерянно глядела им вслед.

— Что случилось?

— Не знаю, — Генри пожал плечами. — Я представил себе землянина, и, похоже, фиб знает, про кого я думал. Затем я вообразил землян, воюющих с нами и убивающих нас… В ответ фиб представил множество твини и совсем немного людей — и другое сражение, в котором мы их перебили. Я подхватил его картину и показал новое нашествие землян, только их стало больше, как они приходят орда за ордой, как они убивают нас… И тогда…

Но девушка зажала уши руками.

— Боже мой! Не удивительно, что несчастное создание ничего не поняло. Как еще он не свихнулся окончательно!

— Я старался, как мог, — хмуро ответил Генри. — В конце концов, это была твоя распрекрасная идея.

Айрин лишь фыркнула, ничего не успев ответить, как озеро вновь наполнилось фибами, причем их стало значительно больше.

— Они возвращаются, — негромко произнесла она.

Первый фиб протянул лапу Генри, в то время, как другие столпились вокруг. Наступило долгое молчание. Айрин забеспокоилась.

— Ну? — не выдержала она наконец.

— Помолчи, пожалуйста. Я еще не все понял. Что-то насчет крупных животных — каких-то чудовищ… — его голос оборвался, меж бровей от болезненной сосредоточенности залегла глубокая складка.

Потом он закивал — сперва как бы машинально, затем все энергичнее.

— Я все понял… И это прекрасное решение. С помощью фибов мы можем спасти Венустаун, Айрин, — если ты согласно завтра отправиться со мной в Низины. Надо только взять пару тонитов и пищевые концентраты, а там, если мы двинемся по течению реки, у нас уйдет не больше двух-трех дней в один конец и столько же на обратный путь. Что ты на это скажешь?

Юность не склонна к длительным размышлениям. Колебания Айрин были чистым кокетством.

— Что ж… может быть, мы и не вернемся, но… но я иду… с тобой.

На последжнем слове было сделано едва заметное ударение.

Через десять секунд они уже двигались назад к Венустауну, и Генри предавался размышлениям о том, что, если уж браться за дело с размахом, то не лучше ли будет воздвигнуть сразу два памятника парню, изобретшему поцелуй.

* * *

Мерцающие оранжево-красные языки пламени переливались багровыми отблесками на пышном хохолке Генри, отбрасывали пляшущие тени на его нахмуренное лицо. В Низинах было душно, о костра жара становилась еще мучительнее, но Генри придвинулся к Айрин, спавшей по ту сторону. Обильная фауна венерианских джунглей уважала огонь, и потому костер означал здесь безопасность.

Они находились уже в трех днях пути от плато. Ручей превратился в теплую, неторопливую реку, покрытую вдоль берегов зеленой пеной водорослей. Уютные леса возвышенностей сменились здесь переплетающейся, извивающейся растительностью джунглей. Лесное многоголосье разрослось до мощного крещендо. Воздух становился все теплее и влажнее, почва — болотистой, окружающее — фантастичнее.

Но реальная опасность им пока не грозила — в этом Генри был убежден. Ядовитые формы жизни на Венере были не известны, что же касается толстокожих монстров — повелителей джунглей — то огонь ночью, и близость фибов днем, удерживали их на расстоянии.

Дважды звучал в отдалении разрывающий уши рев центозавра, дважды треск сокрушаемых деревьев заставлял юных твини замирать от ужаса. Но оба раза чудовища уходили прочь.

Теперь шла третья ночь. Фибы уверяли их, что с рассветом можно будет пуститься в обратный путь, и уже одна мысль о комфорте Венустауна доставляла удовольствие. Приключения и переживания — это прекрасно; с каждым часом гордость за Генри все ярче сверкала в глазах Айрин — а глаза у нее изумительные! — Но все же мысли о Венустауне и дружелюбных Возвышенностях были приятны.

Генри перевернулся на живот, уставясь в огонь и размышляя о прожитых им двадцати годах… почти двадцати.

— Ах, черт! — он поранился о жесткую траву. — А ведь пора бы уже подумать о женитьбе…

Взгляд Генри невольно скользнул по фигурке, спящей по другую сторону костра. Словно в ответ, веки Айрин задрожали, в глубине синих глаз мелькнул отблеск пламени.

— Никак не могу заснуть, — пожаловалась она, тщетно пытаясь пригладить свой белый хохолок. — Такая жарища.

Она с неудовольствием покосилась на костер. К Генри вернулось хорошее настроение:

— Ты проспала несколько часов… и храпела, как тромбон.

Глаза Айрин распахнулись.

— Не может быть! — воскликнула девушка и добавила трагически дрогнувшим голосом: — Я храпела?

— Не, конечно, нет! — Генри с подвыванием расхохотался, остановившись лишь от внезапного резкого соприкосновения сапога Айрин со своими ребрами.

— Ой! — Вырвалось у него.

— Не смейте больше со мной разговаривать, мистер Скэнлон! — Последовала хладнокровная реплика девушки.

Теперь настал черед трагических взглядов от панического испуга для Генри. Он пошел пятнами и осторожно сделал шаг к девушке; вдруг застыл от оглушительного рева центозавра. Когда он пришел в себя, то обнаружил в своих объятиях Айрин.

Опомнившись, она попыталась освободиться, но тут рев центозавра прозвучал снова, уже с другой стороны… и она вновь нырнула в объятия Генри. Он побледнел, несмотря на прекрасную добычу.

— Кажется, фибы загнали центозавра в ловушку. Пойдем, спросим.

В наступившем сером рассвете фибы казались смутными пятнами. Глазам открывались только ряды и ряды искаженных утренним туманом тел. Все они производили впечатление замкнутой сосредоточенности; лишь один из фибов направился навстречу твини. Генри обменялся с ним рукопожатием и чуть позже сообщил:

— Они поймали трех центозавров, с большим количеством им не справиться. Мы прямо сейчас отправляемся на Возвышенность.

Восход солнца застал отряд в двух милях выше по течению. Твини, пробираясь вдоль берега, опасливо поглядывали на близкие джунгли. В редких просветах мелькали огромные серые туши. Рев рептилий почти не прерывался.

— Прости, что я потащил тебя с собой, Айрин, — произнес Генри. — Теперь я уже не так уверен, что фибы могут справиться с монстрами.

Айрин покачала головой.

— Все в порядке, Генри. Я сама этого хотела. Только… мне кажется, можно было бы отправить фибов и одних. Тут мы им ни к чему.

— Это верно, они и без нас справляются! Но если вдруг центозавры выйдут из-под контроля, настанет наша очередь: от нас им не уйти. В худшем случае мы перебьем ящеров из тонитов…

Он замолчал, поглаживая смертоносное оружие, ощущая его холодную надежность. Первая ночь обратного пути прошла для обоих твини без сна. Где-то там, невидимые во тьме, фибы сменяли друг друга, их телепатический контроль над крохотным умишком гигантских двадцатиногих ящеров при этом слегка менялся. Там, в джунглях, три чудовища весом по нескольку сотен тонн раздраженно выли, сопротивляясь силе, заставляющей их двигаться вопреки собственной воле; бессильно неиствовали из-за невидимого барьера, не позволявшего им приближаться к потоку.

Сидя возле костра, двое твини, затерявшиеся между горами плато с одной стороны и хрупкой защитой телепатической паутины с другой, с волнением глядели в сторону Возвышенности, начинавшейся милях в сорока впереди.

Продвижение шло медленно. Если фибы начинали подгонять, то центозавры упрямились. Но постепенно воздух становился прохладнее, джунгли по берегам редели, расстояние до Венустауна сокращалось.

Генри отметил первые признаки знакомой растительности с нескрываемым облегчением. Только присутствие Айрин заставляло его продолжать играть роль героя.

Он презирал себя и испытывал необоримое желание, чтобы их донкихотское странствие поскорее кончилось; но сказал совсем другое:

— Ну вот, практически все позади, кроме аплодисментов. И будь уверена, аплодисменты будут, Айрин. Мы вернемся героями, ты и я.

На Айрин его энтузиазм подействовал слабо.

— Я устала, Генри. Давай передохнем.

Она медленно опустилась на землю, и Генри, дав сигнал фибам, присоединился к ней.

— Долго нам еще идти, Генри?

Почти невольно она устало примостила голову на его плече.

— Еще один денек, Айрин. Завтра, к этому времени, мы уже будем дома, — он чувствовал себя негодяем. — Думаешь, нам не следовало браться за это самим, да?

— Ну, тогда это представлялось удачной идеей.

— Да, конечно, — согласился Генри. — Я уже заметил, что у меня хватает идей, которые поначалу кажутся удачными, но потом приносят одно разочарование. — Он философски покачал головой. — Не знаю, почему так, но так оно и есть.

— Все, что я знаю, — заметила Айрин, — что мне теперь и на ноги не подняться… И мне это безразлично…

Голос ее прервался, когда прекрасные голубые глаза взглянули направо. Один из центозавров задержался посредине небольшого притока реки. Его громадное извивающееся тело, опирающееся на десять пар коренастых ног, отвратительно поблескивало. Омерзительная голова, покачиваясь, поднялась к небу, и чудовищный вой распорол воздух. Ему ответил другой ящер.

Айрин вскочила на ноги.

— Генри, чего ты ждешь? Идем же! Скорее!

Генри, поудобнее перехватил тонит и тоже поднялся.

* * *

Артур Скэнлон одним свирепым глотком опрокинул в себя пятую чашечку кофе и, переключив аудиовизор на оптический режим, покрасневшими от бессонницы и запавшими от усталости глазами стал всматриваться в экран. Тщетно! Он встал, подошел к дивану, на котором беспокойно спала мать, наклонился и поправил одеяло.

— Бедная мамочка, — вздохнул Артур и поцеловал ее в бледную щеку. Потом вновь вернулся к аудиовизору и стиснул кулаки. — Ну погодите, доберусь я до вас, дурные головы.

Мэдлин приподнялась.

— Уже стемнело?

— Нет, — насколько мог бодро солгал Артур. — Он объявится еще до заката, мам. Спи, я обо всем позабочусь. Папа наверху, работает со статис-полем. Говорит, что дела идут. Еще несколько дней и будет полный порядок.

Он тихонько присел подле матери, осторожно погладил ее руку. Усталые глаза Мэдлин сомкнулись.

Замигал световой сигнал. Артур бросил на мать последний взгляд и вышел в коридор.

— В чем дело?

Твини-наблюдатель щеголевато отсалютовал.

— Джон Барно просил сообщить, что надвигается ураган.

Он протянул официальный рапорт. Артур раздраженно пробежал бумагу глазами.

— Неужели нам не достаточно всего остального, а? И что еще ждет нас на Венере?

— Судя по всему, нам придется очень скверно. Барометр падает невероятно быстро. Концентрация ионов в верхних слоях атмосферы — на неуравновешенном максимуме. Бьюла вышла из берегов и быстро поднимается.

Артур нахмурился.

— В Венустаун вода не проникает — выходы, как-никак, ярдах в пятидесяти выше уровня реки. А если ливень — на нашу дренажную систему можно положиться, — неожиданно он скорчил рожу: — Возвращайся и передай Барно, что этот ураган — в мою честь; пусть он хоть сорок дней и ночей свирепствует! Может, заодно смоет землян.

Он повернулся, но твини остановил его.

— Простите, сэр, но это не самое скверное. Сегодня разведывательный отряд…

— Разведотряд? — растерялся Артур. — Кто разрешил ему выйти наружу?

— Ваш отец, сэр. Они должны были войти в контакт с фибами — не знаю, каким образом.

— Хорошо. Дальше?

— Обнаружить фибов не удалось, сэр.

И тут Артур впервые испугался настолько, что даже позабыл о своем беспокойстве за брата.

— Исчезли?

Твини кивнул:

— Похоже, ушли искать спасения от надвигающегося урагана. Вот поэтому Барно и ожидает наихудшего.

— Крысы бегут с корабля, — пробормотал Артур. — Господи! Все сразу! Все сразу!

* * *

Закат догорал и тьма медленно взбиралась по склонам гор. Последние солнечные лучи высвечивали лишь стремительные контуры возносящихся в поднебесье пиков.

Айрин поежилась:

— Становится холоднее, правда?

— Холодный ветер скатывается с гор. Похоже, надо ожидать непогоды, — рассеянно согласился Генри. — Думаю, и река поднялась. — Он замолк, но после короткой паузы заговорил снова; в его голосе звучало возбуждение: — Ты только посмотри, Айрин, всего несколько миль до озера, а там мы, считай, уже в поселке землян. Почти все позади!

— Я рада, — кивнула Айрин. — За нас… И за фибов тоже.

Основания для последних слов у нее были. Фибы плыли все медленнее. Днем раньше с верховьев реки к ним прибыло подкрепление, но даже с этой помощью продвижение вперед давалось заметно труднее. Непривычный холод беспокоил многоногих ящеров, они со все растущей неохотой поддавались воздействию мысленной силы фибов.

Первые капли упали, едва они добрались до озера. Сгустилась тьма; в ослепительных голубых сполохах молний деревья казались призраками, воздевавшими к разгневанному небу качающиеся руки ветвей, факел неожиданно вспыхнувший в отдалении, являл собой погребальный костер сраженного молнией дерева.

Генри побледнел.

— Выбираемся на открытое место. Под деревьями в такую погоду опасно.

Прогалина, которую он имел в виду, находилась уже почти на самой окраине поселка землян. Наспех сколоченные домишки, такие маленькие и ненадежные перед лицом буйной стихии, то тут, то там были освещены, что говорило о присутствии людей. И когда первый центозавр, спотыкаясь и сокрушая деревья, выбрался на расчищенное пространство, ураган разразился во всей своей ярости.

Твини теснее прижались друг к другу.

— Фибы их ведут, — воскликнул Генри; голос его был едва различим сквозь дождь и ветер. — Надеюсь, им это удастся.

Айрин спрятала промокшую головку на таком же промокшем плече Генри.

— Не могу смотреть! Эти домишки развалятся, словно они сделаны из кубиков! Бедные-бедные люди!

Три монстра надвигались на здания. Их движения становились все быстрее, фибы держали их под телепатическим контролем уже не так сильно.

— Нет, Айрин, нет! Они их задержали!

Центозавры остановились, злобно меся лапами грязь, их рев мощно и чисто перекрыл звуки урагана. Взволнованные лица стали выглядывать из хижин.

Захваченные врасплох — большинство из них только что проснулись, оказавшиеся лицом к лицу с венерианской бурей и кошмарными чудовищами, они и подумать не могли о каких-либо организованных действиях. Они выскакивали кто в чем был, и не выдержав вида чудовищ, пускались наутек.

Смятение царило невообразимое. Один или два человека все-таки попытались оказать сопротивление, они открыли яростную пальбу по горам живой плоти, но убедившись в ее неэффективности, тоже бросились прочь.

Когда в деревне не осталось ни одного человека, гигантские рептилии ринулись вперед, и там, где совсем недавно стояли дома, вскоре лишь остались раздробленные обломки.

— Они никогда не вернутся, Айрин. Никогда! — Генри был в восторге от успеха своего плана. — Теперь мы с тобой герои… — его голос взвинтился до пронзительного визга. — Айрин, назад! Под деревья!

Рев центозавров достиг самой низкой ноты. Ближайший ящер присел на двух задних парах ног, его гигантская голова, поднятая на две сотни футов, чудовищным силуэтом рисовалась на фоне грозовых сполохов. С глухим шлепком он вновь опустился на все лапы и побрел к реке, которая бушевала теперь под ударами урагана, выйдя из берегов.

Фибы потеряли контроль над чудовищами!

Генри толкнул девушку в сторону, его тонит тут же полыхнул. Айрин медленно пятилась, держа свое оружие наготове.

Генри не промахнулся — пурпурный шар вспыхнул в ночи, и ближайший центозавр дернулся, его мощный хвост замолотил по ближайшим деревьям. Из дыры, где только что была нога, потоком хлынула кровь. Ящер в слепой ярости атаковал врага.

Последовала новая пурпурная вспышка — и он рухнул с тяжким грохотом, жуткий рев сменился пронзительным беспомощным визгом.

Но два других чудовища уже мчались в атаку. Они слепо перли в направлении источника той силы, что всю неделю держала их в повиновении; иполненные неистовства, они стремились ко мщению со всей мощью своей безмозглой ненависти. И на пути этой безжалостной силы оказались двое твини.

Позади бурлила река. Впереди — лес, полный грохота сокрушаемых деревьев и раздирающего уши рева.

И тут внезапно откуда-то со стороны ударили тониты. Пурпурные сполохи… шквал ударов… спазматический визг… И настала тишина; даже ветер, словно преклонился перед недавними событиями, мгновенно стих.

Генри издал торжествующий вопль и заскакал в импровизированном беовом танце.

— Это пришли наши, из Венустауна, Айрин! — орал он. — Они перебили центозавров! Теперь всему конец! Мы спасли твини!

Все произошло в одно мгновение. Айрин выронила тонит, зарыдала от облегчения, бросилась с Генри, споткнулась — и река подхватила ее.

— Генри!!! — Ветер унес крик прочь.

За одно мучительное мгновение Генри понял, что не в силах ничего поделать. Он лишь недоверчиво и глупо таращился на то место, где только что стояла Айрин. А потом сам оказался в воде, и медленно погрузился в кипящую тьму.

— Айрин!!!

Ни звука в ответ — лишь вой ветра. Он попытался плыть, но тщетно. Даже на поверхности Генри с трудом удерживался лишь на доли секунды, едва успевая сделать новый вдох.

— Айрин!

Никакого ответа. Только стремительно мчащаяся вода и тьма.

И тут что-то коснулось его. Он инстинктивно оттолкнулся, но напор усилился. Он почувствовал, что его выталкивают из воды. Измученные легкие с трудом начали втягивать воздух. Генри увидел ухмыляющуюся морду фиба, а потом все пропало. Осталось лишь ощущение холодной, мрачной сырости.

* * *

Воспринимать окружающее он начал отрывочно. Сперва — он сидит под деревом на одеяле. Потом — теплое излучение рефлекторов сверху, свет автоламп. Кругом толпились люди, и он понял, что дождя больше нет.

Он повел вокруг затуманенными глазами и прошептал:

— Айрин!

Она сидела рядом — укутанная, как и он, слабо улыбаясь.

— Со мной все в порядке, Генри. Фибы выловили нас вовремя.

К нему наклонилась Мэдлин, он ощутил на губах вкус горячего кофе.

— Фибы рассказали нам, как здорово вы им помогли. Мы гордимся вами, сынок — тобой и Айрин.

Улыбка превратила лицо Макса в символ родительского удовлетворения.

— Психологически ваш расчет был замечателен. Венера достаточно обширна, здесь хватает пригодных для жизни районов, чтобы земляне не захотели вернуться туда, где кишат центозавры… по крайней мере, в ближайшее время. А когда они снова объявятся, у нас уже будет статис-поле.

Из тьмы выступил Артур. С силой похлопал Генри по плечу, крепко пожал руку Айрин.

— Мы с твоим телохранителем послезавтра устраиваем празднество, — сообщил он ей, — так что приведи себя в порядок и отдохни как следует. Это будет величайшее торжество.

— Праздник, да? — произнес отчетливо Генри. — Хорошо, тогда я скажу тебе кое-что. Я намерен… жениться. Думается, я уже достаточно взрослый.

Глаза Айрин опустились, отчаянно сосредоточившись на траве.

— На ком же, Генри?

— На ком? На тебе, конечно же. Господи, да на ком же еще?

— Но ты даже не спросил меня. — Она произнесла это не торопясь, но с величайшей решительностью.

На мгновение Генри смутился, потом упрямо стиснул зубы.

— Верно, не спросил. Но я уже сделал предложение. Что же ты ответишь?

Он придвинулся к ней поближе; Макс кашлянул и жестом отослал их прочь. Внезапно к ним приблизился один фиб. Он медленно, неуклюже двигался по влажной траве, помогая себе неприспособленными для этого лапами. Приблизившись, он протянул им передние конечности.

Намерения его были ясны. Айрин и Генри тоже протянули руки. На несколько секунд сделалось тихо, потом глаза фиба понимающе заблестели в свете автоламп. Смущенно взвизгнула Айрин, озадаченно хихикнул Генри. Контакт нарушился.

— Ты видела то же, что и я? — спросил Генри.

Айрин покраснела.

— Да. Много-много маленьких фибиков, десятка полтора…

— …с длинными белыми хохолками!

Мнимые величины

The Imaginary (1942)

Перевод: А. Бурцев

Телекоммуникатор разбрасывал судорожные вспышки, пока психолог с Ригеля Тан Порус неторопливо устраивался перед экраном. В глазах Тана появился блеск, возбуждение передалось всем членам его худенького тела. И даже необычная его поза — Порус уселся, водрузив ноги на стол, — подчеркивала неординарность происходящего. Наконец коммуникатор ожил, засветился, и на экране появилось широкое лицо жителя Арктура, глядевшего раздраженно и хмуро.

— Сейчас середина ночи! Ты вызвал меня сюда прямо из постели, Порус!

— А у нас самый что ни на есть день, Финал. Но мое сообщение у тебя начисто прогонит мысли о сне.

Легкое беспокойство охватило Гара Финала, редактора журнала «Галактическая психология». Финал знал, что Порус, как и всякий гуманоид, имеет множество недостатков, но обладает при этом одним несомненным достоинством: никогда и никого не поднимет из постели по ложной тревоге. Если Порус говорил, что назревает событие огромной важности, то степень важности оказывалась не просто огромной, а, как минимум, колоссальной. К тому же сейчас Порус был несомненно доволен собой, что случалось с ним не так уж часто.

— Финал, — произнес он, — следующая статья, которую я намерен продать вашему журналишке, станет величайшей работой, когда-либо мною напечатанной.

На Финала это произвело впечатление.

— Вы отдаете отчет своим словам? — спросил он.

— Не задавайте идиотских вопросов. Разумеется, отдаю. Послушайте…

Тут последовало неожиданное молчание, в течение которого нетерпение Финала возрастало с величайшей скоростью, но наконец Порус, будто актер, разыгрывающий на сцене драму, выдавил из себя напряженным шепотом:

— Я разрешил проблему сквида!

Реакция оказалась как раз такой, какую психолог предвидел. Своим сообщением он вызвал немалой силы эмоциональный взрыв, продолжавшийся примерно минуту, в течение которой ригелианин не без удовольствия отметил, что словарный запас благочинного и респектабельного арктурианца богат также и непристойными выражениями.

Сквид Поруса давно стал притчей во языцех для всей Галактики. Вот уже два года ученый бился с непонятным организмом с Беты Дракона, который настойчиво погружался в сон, когда ему вовсе не полагалось этого делать. Порус выводил все новые уравнения и уничтожал их с такой периодичностью, что это уже превратилось в стандартную шутку среди психологов Федерации, но необычную реакцию сквида объяснить не мог никто. И теперь Финала вытащили из постели, чтобы сообщить, будто решение найдено, — всего-то навсего!

Финал разразился заключительной фразой, передать которую телекоммуникатор мог лишь частично.

Порус выждал, пока ураган стих, после чего мирно поинтересовался:

— Знаешь, каким образом я ее решил?

В ответ послышалось невнятное бормотание.

Наконец ригелианин заговорил. От былого его веселья не осталось и следа, а после первых слов пропали и следы ярости на лице Финала, уступив место выражению, означавшему, что арктурианец испытывает нескрываемый интерес.

— Не может быть! — с трудом выдавил журналист.

Порус договорил, и Финал тут же принялся яростно дозваниваться до издательства, чтобы приостановить печатание журнала «Галактическая психология» на две недели.

* * *

Фуро Сантис, декан математического факультета университета Арктура, долго и внимательно рассматривал своего коллегу с Сириуса.

— Нет, нет, вы ошибаетесь. Его уравнения совершенно правильны. Я сам работал с ними.

— Математически — да, — отозвался круглолицый сирианец. — Но с точки зрения психологии они лишены смысла.

Сантис хлопнул себя по широкому лбу:

— Смысл! Послушайте только — и это говорит математик! Всемогущий Космос, коллега, что общего у математики со смыслом? Математика просто инструмент, и до тех пор пока с его помощью даются правильные ответы и делаются верные предсказания, актуальный их смысл роли не играет. Именно так я и заявил Тану Порусу. Большинство психологов знают математику настолько, чтобы не всегда путаться со сложением и умножением, но он в этом деле разбирается.

Собеседник Сантиса с сомнением покачал головой:

— Да знаю я, знаю. Но использование мнимых величин в уравнениях по психологии несколько превосходит мою веру в науку. Квадратный корень из минус единицы?

Он передернул плечами.

Комната отдыха старших в здании Психологического центра была переполнена и гудела взволнованными голосами. Слух о том, что Порус разрешил ставшую ухе классической проблему сквида, распространился мгновенно, и разговоры велись только об этом.

Постепенно всеобщим вниманием завладел Лор Харидин, который, несмотря на свою молодость, недавно был удостоен титула старшего. И теперь, являясь ассистентом Поруса, он явно считал себя хозяином положения.

— Значит, слушайте, коллеги… только учтите, всех подробностей я не знаю. Они секрет старика. Все, что я могу сообщить, это, так сказать, генеральную идею, то есть каким образом Порус решил эту проблему.

Психологи пододвинулись ближе.

— Говорят, он воспользовался мерой новых математических символов, заметил один из присутствующих, — и как раз в тот момент, когда у нас возникли затруднения с гуманоидами с Земли.

Лор Харидин покачал головой:

— Еще хуже! Представить не могу, что заставило старика работать в том направлении. Может, мозговая атака, может, кошмары. Но, как бы там ни было, он обратился к мнимым величинам — квадратному корню из минус единицы.

Наступило благоговейное молчание, снова прерванное тем же голосом:

— Просто не могу поверить!

— Это факт! — благодушно ответил Харидин.

— Но ведь в этом нет никакого смысла. Что может собой представлять квадратный корень из минус единицы, если брать его в психологическом понимании? Значит… — говорящий производил в уме быстрые вычисления, как и большинство присутствующих… — получается, что нервные синапсы смыкаются не более и не менее как в четырех измерениях.

— Именно так, — раздался еще один голос. — Если воздействовать на сквид сегодня, то его реакция последует вчера. Вот что должны означать эти мнимые величины. Кометный газ! И ничего больше.

— Дело в том, что Тан Порус — особенный человек, — снова вмешался Харидин. — Вы полагаете, что его интересовало, как много мнимых величин возникло на промежуточных стадиях, если все они в конечном счете свелись к квадратному корню из минус единицы? На самом деле, ему требовался конечный результат, сводившийся к простенькому выражению, которое может объяснить эти непонятные приступы сонливости. Что же касается их физической природы — какое это имеет значение? Математика всего лишь инструмент, не более.

Последовало длительное молчание: удивленные присутствующие обдумывали услышанное.

* * *

Тан Порус занимал отдельную каюту на борту новейшего и самого шикарного межзвездного лайнера. Перед психологом стоял смущенный молодой человек, которого Порус не без удовольствия осматривал. Он был в поразительно хорошем настроении и, пожалуй, впервые за всю свою жизнь не выходил из себя, давая интервью деловитому представителю прессы.

Репортер в свою очередь молча изумлялся приветливости ученого. На собственном горьком опыте он убедился, что ученые в большинстве своем недолюбливают репортеров, а психологи — в особенности, и часто используют их в качестве объектов для отработки своих методов, вызывая убийственно смешные для окружающих реакции.

Журналист вспомнил, как однажды старикан с Канопуса убедил его, что величайшее наслаждение — жить на деревьях. Тогда потребовалось двенадцать человек, чтобы стащить его с вершины, а специальный психолог приводил в порядок его рассудок.

Сейчас же он имел дело с самым великим из психологов — Таном Порусом, который деловито отвечал на вопросы, как и полагается нормальному живому существу.

— И еще, профессор, — продолжал расспрашивать репортер, — я хотел бы узнать, как следует понимать эти мнимые величины. Не в математическом смысле, — торопливо добавил он, — тут мы верим вам на слово, а, так сказать, генеральную идею, понятную среднему гуманоиду. Я слышал, что у сквида четырехмерный мозг?

Порус взревел.

— О Ригель! Четырехмерная чепуха. Если говорить чистую правду, то мнимые величины, вызывающие столь удивительные фантазии у общественности, на самом деле свидетельствуют лишь об определенных аномалиях в нервной системе сквида. Но каких именно, я не знаю. С точки зрения основополагающих законов экологии и микропсихологии, ничего необычного в обнаруженном не было, Очевидно, ответ нужно искать в атомной структуре мозга этого объекта, но тут я бессилен. — В голосе Поруса появились презрительные нотки. — Ядерные физики настолько отстали от психологов, что нет смысла просить их разобраться в этом нюансе.

Репортер яростно записывал. Завтрашний заголовок уже сформулировался у него в голове: «Прославленный психолог обвиняет физиков-ядерщиков!»

И тут же возник заголовок для послезавтрашнего номера: «Оскорбленные физики разоблачают прославленного психолога!».

Научные распри пользовались большой популярностью в прессе, в особенности те, что случались между физиками и психологами, переносившими друг друга с трудом.

Репортер поднял сияющие глаза на Поруса:

— Профессор, вы, конечно, знаете, что гуманоиды Галактики очень интересуются личной жизнью ученых. Надеюсь, вы не обидитесь, если я задам вам несколько вопросов относительно вашей поездки домой, на Ригель-IV?

— Валяйте, — добродушно согласился Порус. — Скажите им, что я впервые за последние два года выбрался домой и сейчас нахожусь в предвкушении отличного отдыха. Арктур несколько желтоват для моих глаз, и обстановка здесь слишком шумная.

— Это правда, что дома вас ждет жена?

Порус закашлялся:

— Мгм, да. Самая очаровательная малышка во всей Вселенной. Можете записать: мне очень приятно, что я ее скоро увижу.

— Тогда почему вы не взяли ее с собой на Арктур?

Выражение добродушия частично испарилось с лица ученого:

— Работать я предпочитаю один. Женщины хороши, когда они на своем месте. К тому же мое представление об отдыхе — это отсутствие посторонних, я люблю иногда побыть в одиночестве. Этого, пожалуй, не записывайте.

Репортер отложил блокнот и посмотрел на своего миниатюрного собеседника с нескрываемым восхищением.

— Скажите, профессор, но каким образом вам удалось оставить ее дома? Надеюсь, это не секрет? — Он проникновенно вздохнул и добавил: — Очень скоро это могло бы мне пригодиться.

Порус хохотнул:

— Так и быть, сынок, скажу. Если ты первоклассный психолог, то должен быть хозяином в собственном доме.

Интервью подошло к концу, репортер собрался уходить, но внезапно Порус схватил его за руку. Зеленые глаза профессора сделались маленькими и злыми:

— Послушай, сынок, не забудь опустить в статье последнее замечание.

Репортер побледнел и отшатнулся:

— Конечно, сэр, ни в коем случае. Журналисты хорошо знают, что лучше не обезьянничать с психологом, иначе он сделает обезьяну из тебя!

— Неплохо сказано! Выражаясь литературно, знаешь ли ты, что мне это под силу, если понадобится?

Молодой репортер поспешил покончить с расспросами, втянул голову в плечи и вытер холодный пот со лба. Направляясь к выходу, он почувствовал себя так, будто стоит на краю пропасти. И мысленно решил: больше никаких интервью с психологами. Во всяком случае, пока ему не повысят зарплату.

* * *

На приближение к родной планете первым отреагировало сердце Поруса, застучав сильнее обычного, а затем его глаз достиг свет девственно-белого шара Ригеля, при этом мозг ученого бесстрастно констатировал: реакция В-типа, то есть ностальгия или условный рефлекс, связанный с тем, что Ригель всегда напоминал Порусу о счастливых переживаниях молодости…

Термины, фразы, уравнения закружились в его изощренном мозгу, но назло им он был счастлив. На недолгий период человек восторжествовал над психологом Порус отказался от анализа ради изумительной радости побыть некритично счастливым.

За две ночи до прибытия он пожертвовал сном, чтобы не пропустить появления Ханлона, четвертой планеты Ригеля. Это и был его родной мир, который населяли маленькие люди. Где-то там, на берегу спокойного моря, стоит маленький двухэтажный домик. Совсем крохотный, в отличие от высоких и громоздких зданий, что строят себе арктурианцы и прочие дылды гуманоиды.

Как раз наступил летний сезон, когда дома кажутся купающимися в жемчужном свете Ригеля, — какое это должно быть удовольствие после желтого солнца Арктура!

И, конечно, самое главное наслаждение, которого Порус был лишен вот уже два года, он получит, объедаясь жареным триптексом. Причем его жена — лучшая мастерица в приготовлении этого изумительного блюда.

При мысли о жене Тан Порус слегка поморщился. Конечно, было подлостью бросить ее вот так на два года, но это диктовалось необходимостью. Он еще раз взглянул на разложенные перед ним бумаги и принялся их перебирать. Пальцы его слегка подрагивали. Весь остаток дня психолог потратил на вычисление реакции жены, когда она впервые увидит его после двухлетней разлуки, и результат получался не очень утешительным.

Тина Порус обладала неукротимыми эмоциями — ему предстояло действовать быстро и эффективно.

* * *

Ученый быстро отыскал жену в толпе и улыбнулся. Было приятно снова ее видеть, даже если вычисления предвещали затяжной и мощный шторм. Он еще раз мысленно пробежал свою заготовленную речь и внес последние коррективы.

В этот момент Тина заметила его, неистово замахала руками, пробиваясь в передние ряды встречающих, и повисла на его шее раньше, чем он успел к этому приготовиться. Оказавшись в ее любящих объятиях, Тан Порус с удивлением констатировал, что млеет от счастья.

Правда, это была вовсе не та реакция, которой он ожидал. Что-то шло вразрез с его предположениями.

Жена ловко провела ученого сквозь толпу поджидавших репортеров к тратоплану, не переставая тараторить всю дорогу:

— Тан Порус, Тан Порус, я уже думала, что не доживу до того момента, когда вновь тебя увижу. До чего же здорово, что мы опять вместе. И ты был совершенно не прав. Здесь, дома, конечно, очень хорошо, но, когда тебя нет, что-то тут не так.

Порус не верил своим глазам. Подобная встреча была совершенно не характерна для Тины. А чуткий слух психолога все это воспринимал как бред безумной. У него не хватало соображения отвечать хотя бы мычанием на отдельные высказывания. Медленно коченея в своем кресле, он с ужасом наблюдал, как уносится земля под ними, слышал, как воет вокруг ветер, когда они неслись к своему домику на берегу моря.

А Тина Порус продолжала болтать, легко и ненавязчиво связывая воедино слова, составляющие непрерывную цепь ее монолога:

— И конечно же, дорогой, я приготовила тебе целого триптекса, зажаренного на вертеле, с гарниром из сарниесов. Ах да, что это за история с новой планетой?.. Землей, ведь ты ее так назвал? Я тобой так гордилась, как только услышала. Я сразу сказала…

И так далее и тому подобное, пока ее слова не превратились для Поруса в бессмысленный конгломерат звуков.

Но где же ее упреки? Где слезы, вызванные жалостью к себе?

За обедом Тан Порус попытался взять себя в руки и мысленно призвал на помощь всю свою волю. Перед ним стояла испускавшая пары тарелка с триптексом, почему-то совсем не вызывающим аппетит, но психолог заговорил как ни в чем не бывало:

— Это мне напоминает тот день на Арктуре, когда я обедал с председателем правления…

Он погрузился в подробности, хотя совсем отклонился от сути дела; живописал шуточки, при этом лирически гневался на собственное от них удовольствие; сделал упор почти не замаскированный, на тот факт, что он чуть было не забыл свою жену; наконец, в последней дикой вспышке отчаяния, как бы ненароком вспомнил, что поразительное количество ригелианских женщин встретил в системе Арктура.

На все эти его слова жена проговорила с улыбкой:

— Я так рада, мой дорогой. Это просто замечательно, что ты там был не один. Ешь же свой триптекс.

Но Пору с не мог есть даже триптекс. При одной мысли о еде его начинало мутить. Растерянно, пожалуй, даже испуганно он посмотрел на жену, медленно поднялся; пытаясь сохранить остатки достоинства, решил спастись бегством и уединился в своей комнате.

Там он лихорадочно полистал расчеты, потом рывком опустился в кресло. Кипя от ярости, Порус понимал: с Тиной явно происходило что-то недоброе. Невероятно недоброе! Даже интерес, появившийся к другому мужчине, — на мгновение он предположил и такое — не мог настолько революционно изменить ее характер.

Психолог рванул на себе волосы. Существовал какой-то тайный фактор, еще более невероятный, чем этот, — а он понятия не имел какой! В это мгновение Тан Порус отдал бы все свои всемирные заслуги только за то, чтобы его жена сделала хоть одну попытку снять с него скальп, как в добрые старые времена.

А рядом, в столовой, Тина Порус позволила веселым искоркам заиграть в ее глазах.

* * *

Лор Харидин отложил ручку и сказал:

— Войдите!

Дверь открылась, появился его приятель Эбло Раник, одним движением расчистил угол стола и уселся на его край:

— Харидин, у меня идея!

Голос его прозвучал необычно, словно виноватый выдох. Харидин с подозрением покосился на него:

— Вроде той, когда ты подстроил ловушку старине Обелю?

Раник пожал плечами. Действительно, целых два дня ему пришлось скрываться в вентиляционной шахте, когда его шутка великолепнейшим образом сработала.

— Нет, на этот раз все законно. Слушай, Порус ведь тебе поручил заботиться о сквиде, не так ли?

— Ага, вижу, на что ты нацелился. Ничего не выйдет. Я имею право лишь накормить сквида и ничего больше. Даже если я хлопну в ладоши, чтобы вызвать у него реакцию перемены цвета, шеф меня потом прикончит.

— Космос с ним. Он где-то там, за много парсеков отсюда. — Раник извлек экземпляр журнала «Галактическая психология» и развернул на нужной странице.

— Ты следил за экспериментами Ливелла на Проционе-V? Интересно, там использовались магнитные поля или ультрафиолетовое облучение?

— Не моя область, — ответил Харидин, — но, конечно, я о них слышал. А в чем дело?

— Так вот, появляется реакция Е-типа, которая порождает, хочешь верь, хочешь не верь, стройный эффект Фимбала практически в каждом случае, в особенности у высших беспозвоночных.

— Хм-м-м!

— Значит, если мы попробуем применить это к сквиду то получим…

— Нет и нет! — Харидин неистово замотал головой. — Порус меня в порошок сотрет. Великие звезды, что он тогда со мной сделает!

— Да послушай ты, дурачок. Последнее слово не за Порусом, а за Фрианом Обелем. Ведь Обель — глава департамента психологии. От тебя требуется лишь обратиться к нему за разрешением, и ты его получишь. Говоря между нами, после той прошлогодней заварухи с хомо сол он старается Порусу на глаза не попадаться.

Харидин все еще пытался сопротивляться:

— Вот ты и обратись за разрешением.

Раник поперхнулся:

— Нет. Если по правде, то мне не стоит показываться ему на глаза. Кажется, он до сих пор подозревает, что ту штуку с ним выкинул именно я. Так что мне лучше не соваться.

— Хм-м-м. Ладно, попробую.

* * *

Выглядел Лор Харидин так, словно неделю не спал как следует. Раник посмотрел на него кротко и терпеливо и вздохнул:

— Взгляните на него. Может, ты соизволишь сесть? Сантин сказал, что есть возможность получить окончательный результат уже сегодня, не так ли?

— Да, я знаю. Но какой позор! Я семь лет убил на высшую математику. А теперь допускаю дурацкую ошибку и даже не могу ее найти.

— Но если ее и искать не надо?

— Не будь идиотом. Ответ тут просто невозможен. Он и должен быть невозможен. Должен! — высокий лоб Харидина пошел морщинами. — О-о, я просто не знаю, что и думать.

Его все еще продолжали одолевать дремота и навязчивое желание растянуться на ковре, лежавшем на полу, но Харидин не прекращал отчаянных размышлений. Неожиданно он опустился в кресло.

— Это все временные интегралы. С ними просто невозможно работать, я же тебе говорил. Нахожу их в таблице, трачу полчаса, чтобы подобрать наиболее подходящее значение, и они дают — ни много ни мало — семнадцать возможных вариантов ответа. Пытаюсь отыскать хотя бы один, имеющий смысл, и — помоги мне Арктур! — выходит, что или они все имеют смысл, или ни один! Составляю таблицу для восьми из них, как в нашей задаче, но комбинаций получается столько, что разбираться с ними нужно всю оставшуюся жизнь! Ложный ответ! Я удивлюсь, если после этого живым останусь.

Взглядом, который он бросил на толстый том «Таблиц временных интегралов», очень даже можно было испепелить переплет, чего к величайшему удивлению Раника все-таки не произошло.

Замигала сигнальная лампочка. Харидин рванулся к двери. Выхватил из рук курьера пакет, с яростью распечатал его, не взирая на печати, и, пролистав не глядя, остановился на последнем абзаце последней страницы. Сангин писал:

«Ваши вычисления правильны. Желаю успеха. Но не стоит Порусу наносить удар из-за спины! Лучше сразу войти с ним в контакт».

Раник прочел резюме, выглядывая из-за плеч Харидина, и они долго и недоуменно смотрели друг на друга выпученными глазами.

— Я был прав, — прошептал Харидин. — Мы обнаружили такое сочетание, при котором мнимые числа в квадрат не возводятся. Эта предсказуемая реакция включает в себя мнимые величины.

Раник сглотнул, чувствуя, что его охватывает оцепенение:

— И как ты это интерпретируешь?

— Великий Космос! Клянусь Галактикой, не знаю! Нужно передать дело Порусу, вот и все.

Раник хрустнул пальцами и схватил своего коллегу за плечо.

— Нет, нет, только не это. Мы упустим величайший шанс. А если доведем дело до конца, будущее нам обеспечено, — он не мог говорить от возбуждения. Великий Арктур! Да любой психолог дважды заложил бы собственную жизнь ради малейшей возможности оказаться на нашем месте!

* * *

Сквид с Беты Дракона благодушно плавал себе, не испытывая трепета перед гигантским соленоидом, окружавшим его бассейн. Множество перепутанных проводов, освинцованных кабелей, подвешенных кверху ртутных ламп ничего для него не значили. Он пощипывал листки морских папоротников, растущих вокруг, и, казалось, был доволен тем, что существует в мире со всем миром.

Другие чувства испытывали два молодых психолога. Эбло Раник суетился над сложной паутиной переплетений, в попытке еще раз заново все проверить. Лор Харидин помогал ему тем, что кусал себе ногти, безжалостно отгрызая их один за другим.

— Готово, — заявил наконец Раник и вытер платком пот со лба. — Бей его, не жалей!

Засветились ртутные лампы. Харидин задернул занавеси на окнах. В холодном тускло-красном свете Раник и Харидин с позеленевшими лицами внимательно наблюдали за сквидом.

Животное безостановочно двигалось. В жестком ртутном свете сквид казался тускло-черным.

— Врубай ток! — хрипло бросил Харидин.

— Никакой реакции? — проронил Раник, словно бы ни к кому не обращаясь. И тут же затаил дыхание, так как Харидин еще ниже склонился над сквидом.

— С ним что-то происходит. Мне кажется, он начал слегка светиться… или меня глаза подводят.

Свечение сделалось более отчетливым, казалось, оно отделилось от тела животного, образовав вокруг светящуюся оболочку. Томительно текли минуты.

— Он излучает какой-то вид радиации, можешь называть ее как угодно, и с течением времени этот процесс усиливается.

Ответа не последовало. Оба продолжали терпеливо наблюдать. Вдруг Раник испустил приглушенный вопль и с чудовищной силой вцепился в локоть Харидина:

— Взрывающиеся кометы, это еще что такое?

Светящаяся сфера неведомо как выбросила наружу псевдоподию. Маленький язычок коснулся покачивающегося папоротника, листья которого мгновенно побурели и завяли.

— Отключай ток!

Щелкнул выключатель, погасли ртутные лампы, сгустились тени, и экспериментаторы нервно переглянулись.

— Что это было?

Харадин покачал головой:

— Не знаю. Что-то определенно ненормальное. Я никогда раньше ничего похожего не видел.

— Но ты никогда раньше не видел и мнимых величин в уравнениях реакций, верно? К тому же я не думаю, чтобы это расширяющееся поле было какой-то неизвестной нам формой энергии…

Раник выдохнул со свистом и медленно отступил от бассейна со сквидом. Моллюск лежал неподвижно, но ухе половина папоротников в бассейне побурела и увяла.

Харидин с трудом дышал. Он сдвинул защитные очки.

Во тьме светящийся туманный шар распространился более чем на половину бассейна. Тоненькие подвижные щупальца тянулись к уцелевшим растениям, а одна змейка пульсирующей тенью перекинулась через стеклянный край бассейна и теперь ползла по столу.

От испуга Раник перешел на невразумительный хрип:

— Запаздывающая реакция! Ты не проверял ее на теорему Вилбона?

— Чего ради! — Харидина охватил приступ отчаяния, голова его тряслась. Теорема Вилбона не имеет смысла, если туда подставить мнимые величины. Надо было бы… Раник развил бешеную энергию. Выскочив из помещения, он тотчас вернулся с крохотной, пронзительно верещащей, похожей на белку зверушкой из собственной лаборатории. Бросил ее на стол, по которому ползла пульсирующая змейка, и линейкой пододвинул примерно на ярд.

Светящееся щупальце задрожало, очевидно, ощутило близость жизни каким-то жутковатым незрячим образом и сделало быстрый бросок. Маленький грызун издал последний вопль, означавший непередаваемую муку, затем замолк. Через две секунды от него осталась лишь съежившаяся шкурка.

Раник выругался и с отчаянным криком выронил линейку, так как святящееся щупальце, ухе более толстое, двинулось по столу в его сторону.

— Иди сюда! — распорядился Харидин. — С этим пора кончать. Он рывком расстегнул кобуру и выхватил поблескивающий хромом лазер. Острая тонкая игла пурпурного света ринулась вперед к сквиду и взорвалась с ослепительной беззвучной яростью на границе силовой сферы. Психолог выстрелил еще раз, передвинул рычажок, и образовался непрерывный пурпурный луч разрушения, который прекратился только тогда, когда иссякла энергия разрушения.

Но светящаяся сфера осталась неподвижной. Теперь она занимала уже весь бассейн. Папоротники превратились в мертвую бурую аморфную массу.

— Надо связаться с советом, — выкрикнул Раник. — Эта тварь совсем вышла из повиновения.

* * *

Растерянности не возникло — гуманоиды в своей массе просто не способны на панику, если не принимать во внимание полугениальных, полугуманоидных обитателей Солнечной системы, — и эвакуация с территории университета протекала спокойно.

— Один глупец, — заметил старый Мир Деан, ведущий физик Арктурианского университета, — способен задать столько вопросов, что на них не сможет ответить и тысяча мудрецов.

Он провел пальцем по своей жидкой бороденке и звучно фыркнул в знак презрения:

— Если проводить аналогию, то один космически глупый психолог способен заварить такую кашу, что ее не расхлебать и тысяче физиков.

Обелю ужасно захотелось оттаскать зарвавшегося физика за бороду. У него, конечно, было свое мнение насчет Харидина и Раника, но не увечному же физику позволять себе…

Появившаяся полная фигура Куала Унина, ректора университета, разрядила возникшее напряжение. Уинн задыхался, слова его перемежались с пыхтением.

— Я связался с Галактическим Конгрессом. Они пообещали эвакуацию всего Эрона в случае необходимости, — в голосе его появились умоляющие нотки. Неужели нельзя ничего больше сделать?

Мир Деан вздохнул:

— Ничего… пока. Этот сквид излучает особого вида псевдоживое поле радиации. Оно не носит электромагнитного характера — это все, что мы сейчас знаем. Его распространение не удалось остановить ничем из того, что мы перепробовали. Все виды нашего оружия неэффективны, потому что в пределах поля радиации обычные качества пространства-времени, как мне кажется, нарушаются. Ректор озабоченно покачал головой:

— Скверно! Скверно! Надеюсь, вы уже послали сообщение Порусу?

Он произнес это так, словно Порус был последней надеждой, той самой соломинкой, за которую хватается утопающий.

— Да, — хмуро ответил Фриан Обель, — Порус единственный человек, который должен знать, что же на самом деле представляет собой сквид. Если и он не сможет нам помочь, значит, больше никто не сможет.

Обель перевел взгляд на сверкающую белизну университетских зданий. Трава более чем наполовину превратилась в бурую массу, деревья высохли.

— Вы полагаете, — ректор повернулся к Деану, — это поле сможет распространяться и в межпланетном пространстве?

— Пламя сверхновой энергии?! Да я совсем не знаю, что тут делать! взорвался Деан и раздраженно отвернулся.

Полнейшая безысходность охватила присутствующих, и воцарилось гнетущее молчание.

* * *

Тана Поруса уговорили сходить на концерт, результатом чего явилась глубочайшая апатия. Психолог ничего не видел и не слышал: ни бриллиантового сверкания вокруг, ни мелодичной музыки, которая заполняла зал. Концерты для Поруса всегда были проклятием, и двадцать лет супружеской жизни он умело от них откручивался — одно это было под силу только величайшему из психологов. А теперь… Из оцепенения его вывел неожиданный дисгармонический звук, раздавшийся у него за спиной. Порядок нарушили билетеры, вдруг столпившиеся у выхода, лишь виднелись протестующие движения рук людей в униформе, наконец раздался скрипучий голос:

— Я направлен Галактическим Конгрессом и прибыл по неотложному делу. Присутствует ли в зале Тан Порус?

Психолог прыжком вскочил на ноги. Любую возможность покинуть концерт он воспринимал не иначе, как дар небес.

Порус распечатают сообщение, врученное ему посыльным, и жадно впился в его содержание. На втором абзаце приподнятое настроение покинуло ученого. Наконец он дочитал сообщение до конца и поднял кверху глаза — они метали молнии.

— Когда мы можем вылететь?

— Корабль ждет.

— Тогда не следует терять времени.

Он сделал шаг вперед и остановился. Чья-то рука ухватила его за локоть.

— Куда это ты собрался? — спросила Тина Порус, в голосе ее послышались стальные нотки.

На мгновение Тан Порус почувствовал, что задыхается. Он предвидел, что сейчас может произойти:

— Дорогая, я вынужден немедленно отправиться на Эрон. На карту поставлена судьба целого мира, возможно, всей Галактики. Ты представить себе не можешь, насколько это важно. Я тебе все расскажу…

— Хорошо, я еду с тобой.

Психолог опустил голову.

— Конечно, дорогая, — выдавил он и вздохнул.

* * *

Психологи из комиссии дружно, как один, хмыкнули и забормотали, после чего с подозрением уставились на висящий перед ними крупномасштабный график.

— Смелее, коллеги, — проговорил Тан Порус. — Я сам чувствую себя в данном случае не совсем уверенно, но… вы все ознакомились с моими результатами, сами проверили вычисления. Это единственное воздействие, способное прекратить реакцию.

Фриан Обель нервно теребил подбородок:

— Да, с математикой все четко. Рост водородно-ионной активности может повысить интеграл Демана, и тогда…

Но послушайте, Порус, это не увязывается с пространством-временем. Математика здесь может оказаться бессильной, хотя, возможно, и все остальное не поможет.

— Это наш единственный шанс. Если бы мы имели дело с обычным пространством-временем, достаточно было бы залить этого проклятого красавчика сквида изрядной долей кислоты или зажарить из лазера. А поскольку дело обстоит иначе, у нас нет выбора и мы вынуждены пользоваться этой единственной возможностью…

Поруса перебил чей-то звучный голос:

— Дайте же мне пройти, говорю вам! Меня это не заботит, пусть идет хоть десять конференций сразу.

Дверь распахнулась, в проеме возникла массивная фигура Куала Уинна. Он поискал глазами Поруса и устремился к нему:

— Порус, должен вам сообщить, что я схожу с ума. Парламент намерен возложить всю ответственность на меня, как на ректора университета. А теперь еще Деан говорит, что…

И он беззвучно зашевелил губами, а Мир Деан, стоявший позади, продолжил рассказ:

— Поле теперь покрывает примерно одну тысячу квадратных миль, причем его способность к росту равномерно увеличивается. Теперь больше не остается сомнений, что оно способно распространяться и в межпланетном пространстве, а если понадобится, то и в большом межзвездном. Это уже вопрос времени.

— Вы слышали? Слышали? — Уинн прямо заблеял от тревоги. — Можете вы хоть что-то предпринять? Ведь вся Галактика погибнет! Погибнет, говорю я вам!

— Да оставьте вы в покое свою тунику, — громыхнул Порус. — И позвольте нам все уладить. — Он повернулся к Деану: — Сообразят ваши шутейные физики выполнить такие хотя бы грубые замеры, как, скажем, скорость проникновения поля сквозь различные преграды?

Деан сухо кивнул:

— Проницаемость варьируется в зависимости от плотности. Осьмий, иридий и платина — хорошо; золото, свинец — прекрасно.

— Чудненько! Все срабатывает. Мне потребуется скафандр с осьмиевым покрытием и шлемом из освинцованного железа. И чтобы покрытие было с обеих сторон, а шлем надежным и толстым.

Куал Уинн с яростью сорвался с места:

— Осьмиевое покрытие! Осьмиевое! Клянусь Великими Галактиками, о цене вы подумали?

— Подумал, — холодно проронил Порус.

— Но ведь они взвалят все это на университет, они… — Он с трудом опомнился, ощутив на себе угрюмый взгляд психолога.

— Когда он вам понадобится? — обреченно промычал Уинн.

* * *

— Вы на самом деле решили идти сами?

— А почему бы нет? — спросил Порус, забираясь в скафандр.

Мир Деан сказал:

— Шлем из освинцованного стекла сможет противостоять полю не больше часа, а возможно, вы испытаете его частичное проникновение и через более короткий промежуток времени. Понятия не имею, что вы тогда станете делать.

— Это уж мои заботы. — Порус замолчал, потом неуверенно добавил: — Я буду готов через несколько минут. Мне нужно поговорить с моей женой, наедине.

Беседа отличалась краткостью, причем это был один из тех крайне редких случаев, когда Тан Порус позабыл, что он психолог, и говорил то, что подсказывало сердце, без пауз, чтобы видеть непосредственную реакцию собеседника. Единственное, в чем он оставался уверен — срабатывала интуиция это в том, что жена его не повредилась рассудком и не сделала его сентиментальным, и он знал, что не ошибается. Ведь только в последнюю секунду она отвела глаза, а голос ее задрожал. Тина выхватила платок из широкого рукава и торопливо выбежала из комнаты.

Психолог поглядел ей вслед, затем нагнулся и поднял тоненькую книжицу, которая выпала, когда жена доставала платок. Не глядя, он сунул брошюрку в карман туники, криво усмехнулся и сказал:

— Талисман!

* * *

Одноместный крейсер Тана Поруса мчался сквозь поле смерти. И почти сразу его охватило липкое ощущение заброшенности. Он передернул плечами:

— Воображение! Сейчас нельзя нервам позволить распуститься.

Настоящее сияние — искры, гаснущие раньше, чем он успевал их рассмотреть, — разлилось в воздухе вокруг него. Потом сияние охватило весь корабль. Порус глянул вверх и увидел, что пять эрианских розовых рисовых птичек, которых он прихватил с собой, лежат мертвыми на полу клетки, представляя собой беспорядочную груду встопорщенных перьев.

— Значит, «поле смерти» уже здесь, — пробормотал он.

Поле действительно проникало сквозь стальную оболочку крейсера.

Посадка прошла довольно неуклюже: крейсер сильно ударился об университетское поле. Тан Порус в нелепом и громоздком осьмиевом скафандре выбрался наружу, и его взору предстал безжизненный пейзаж. Все: начиная от бурой щетины под ногами и заканчивая светящимся небом, ничего общего не имевшим с голубизной, — говорило о смерти. Порус направился к факультету психологии.

В лаборатории было темно. Шторы так и остались опущенными. Психолог поднял их и принялся изучать бассейн со сквидом. Водяной клапан продолжал работать, и бассейн был полон. Впрочем, это единственное, что казалось здесь нормальным. Лишь несколько темно-коричневых искрошившихся обломков напоминали о морских папоротниках. Сам сквид инертно лежал на дне бассейна. Тан Порус вздохнул. Он вдруг почувствовал, как усталость и оцепенение наваливаются на него. Мозг не мог работать нормально, пребывая как будто в тумане. Какое-то время ученый глядел прямо и ничего не видел. Наконец собрался с силами, поднял бутылку, которую принес с собой, и поглядел на этикетку. Двенадцатимолевая гидрохлоридная кислота. Он рассеянно промычал про себя:

— Две сотни кубиков. Теперь все содержимое выливаем и насильно заставляем радиацию понизиться. Если только ионная активность водорода имеет здесь какое-либо значение.

Порус нащупал стеклянную пробку и неожиданно для себя рассмеялся. Он вдруг вспомнил, что похожие ощущения испытал, когда единственный раз в жизни напился. Порус помотал головой, чтобы стряхнуть оцепенение, охватившее мозг как паутина.

— Теперь выждем несколько минут, пока сработает… и что потом? Понятия не имею… что-нибудь, как-нибудь. А эта тварюга станет хламом! Станет хламом! Хламомхламом-хламом! — и он принялся напевать простенькую песенку, пока кислота делала свое дело в открытом бассейне.

Тан Порус был доволен собой и опять рассмеялся. Затем взболтал воду своей бронированной рукой и расхохотался еще сильнее. А потом снова вернулся к песенке.

Наконец он заметил неуловимые перемены в обстановке. Начал присматриваться, на время даже перестал петь. И тут случившееся обрушилось на него потоком холодной воды. Сияние в атмосфере исчезло!

С внезапной решимостью Порус расстегнул шлем, отбросил его прочь и полной грудью вобрал в себя воздух, несколько затхлый, но не смертельный.

Наполнив кислотой бассейн, он уничтожил поле в зародыше. Можно отметить новую победу чистой математической психологии. Порус выбрался из своего осьмиевого скафандра, потянулся и вдруг почувствовал, как грудь ему сдавила та книжица, которую выронила его жена. Доставая брошюру, он подумал:

— Талисман свое дело выполнил! — и виновато улыбнулся собственному капризу. Улыбка застыла, когда Порус прочитал название: «ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЙ КУРС ПО ПРИКЛАДНОЙ ПСИХОЛОГИИ. ЗАНЯТИЕ ПЯТОЕ».

Это было равносильно тому, как если бы что-то большое и тяжелое внезапно обрушилось на голову. Порус наконец-то прозрел:

— Тина, оказывается, целых два года изучала прикладную психологию!!! Так вот каким был недостающий фактор! Ему следовало предусмотреть это. Тогда он смог бы воспользоваться тройным переменным интегралом, но…

Психолог надавил клавишу телекоммуникатора и вышел на связь:

— Эй, говорит Порус. Слушайте все-все! Поле смерти исчезло. Я перехитрил сквида!

Он отключился и с торжеством добавил:

— … и свою жену тоже!

Довольно странно, — а может, ничего странного! — но эта вторая победа доставила ему гораздо большее удовольствие.

Наследственность

Heredity (1941)

Перевод: Н. Берденников

Доктор Стефанссон ласково погладил лежавшую на столе толстую пачку отпечатанных на машинке листов бумаги.

— Все здесь, Харви, двадцать пять лет работы.

Профессор Харви, отличавшийся спокойным характером, невозмутимо попыхивал трубкой.

— Твоя часть работы завершена. Теперь все зависит от самих близнецов.

После непродолжительных размышлений доктор Стефанссон с беспокойством зашевелился.

— Ты собираешься сообщить новости Аллену?

Собеседник кивнул.

— Нужно сделать это до того, как мы попадем на Марс, чем раньше, тем лучше.

Он помолчал и добавил напряженным голосом:

— Интересно, что чувствует человек, когда через двадцать пять лет узнает, что у него есть брат-близнец, которого он никогда не видел. Вероятно, сильнейшее потрясение.

— А как Джордж воспринял известие?

— Сначала не поверил, и я его не виню. Марки пришлось поработать, чтобы убедить его в том, что это не розыгрыш. Думаю, мне предстоит хорошо потрудиться с Аленом. — Он выбил остаток табака из трубки и покачал головой.

— А я уже склонялся к тому, чтобы отправиться на Марс и увидеть, как они встретятся, — задумчиво заметил доктор Стефанссон.

— Не вздумай так поступить, Стеф. Эксперимент длился очень долго и значит слишком много, чтобы ты сорвал его таким дурацким поступком.

— Знаю, знаю! Наследственность против окружающей среды. Может быть наконец мы получим определенный ответ. — Он словно разговаривал сам с собой, повторяя старую, хорошо известную формулу. — Два идентичных близнеца, разделенные после рождения, один воспитывался на старой цивилизованной Земле, второй — на почти не исследованном Ганимеде. Потом, в двадцать пятый день рождения, они впервые в жизни встречаются на Марсе. О мой бог. Жаль, Картер не дожил до этого момента. Они — его дети. Очень жаль, но мы живы, как и близнецы. Если доведем эксперимент до конца, это станет заслуженной данью уважения выдающемуся ученому.

Впервые увидев марсианский филиал корпорации «Медисинал продактс, инк.», невозможно понять, что он окружен безжизненной пустыней. Не видны огромные пещеры, в которых разводились марсианские грибы, занимавшие огромные цветущие поля. Не видна даже замысловатая система транспортировки, соединявшая квадратные мили полей с центральным корпусом. Все спрятано — система ирригации, очистители воздуха, сливные трубы.

Можно увидеть только приземистое здание из красного кирпича и марсианскую пустыню, ржавую и безжизненную, потянувшуюся до самого горизонта.

Именно это увидел Джордж Картер, прилетев сюда на ракетном такси, но, по крайней мере, его вид не обманул. Было бы странно, если б это произошло, потому что каждая фаза его жизни на Ганимеде была направлена на то, чтобы в итоге стать генеральным директором именно этого концерна. Он знал каждый квадратный дюйм пещер так хорошо, словно родился и вырос там. Он сидел в крохотном кабинете Лемюэла Харви, и лишь тень беспокойства появилась на абсолютно безмятежном лице. Он поймал взглядом ледяных голубых глаз взгляд профессора Харви.

— Этот мой брат-близнец. Он скоро здесь появится?

Профессор Харви кивнул.

— С минуты на минуту.

Джордж Картер поменял положение ног. Его взгляд был почти мечтательным.

— Как вы думаете, он похож на меня?

— Конечно. Вы однояйцовые близнецы.

— Гм! Тогда, конечно. Жаль, что мы не жили вместе здесь, на Ганни! — Он нахмурился. — Он прожил на Земле всю свою жизнь, да?

Выражение любопытства появилось на лице профессора Харви.

— Ты испытываешь неприязнь к землянам? — быстро спросил он.

— Не совсем, — услышал такой же быстрый ответ. — Просто земляне — неженки. По крайней мере, те, кого я знаю.

Харви едва подавил улыбку, и разговор постепенно зачах.

Звонок в дверь вывел Харви из состояния задумчивости, а Джорджа Картера заставил вскочить с кресла. Профессор нажал кнопку на столе, и дверь открылась. Стоявшая на пороге фигура вошла в комнату и остановилась. Братья-близнецы впервые в жизни встретились лицом к лицу. Воцарилась напряженная, мертвая тишина. Профессор Харви откинулся на спинку кресла, сложил пальцы вместе и стал внимательно наблюдать.

Двое, вытянувшись во весь рост и замерев, стояли на расстоянии футов десяти, и ни один не пытался его уменьшить. Они были странно не похожи друг на друга, странно потому, что были так похожи. Холодные голубые глаза сверлили взглядом такие же холодные голубые глаза. Каждый видел у другого прямой нос над плотно сжатыми полными красными губами. Такие же высокие отчетливые скулы, квадратные подбородки. Одинаковыми были даже чуть приподнятые брови над глазами, смотревшими напряженно и несколько недоуменно.

Но кроме лиц, ни малейшего сходства не было. На каждом квадратном дюйме одежды Аллена Картера можно было смело ставить клеймо Нью-Йорка. Начиная с просторной блузы, лиловых брюк до колен и заканчивая противоцеллюлитными гольфами и сверкающими сандалиями на ногах, он был живым воплощением последней земной моды.

Джордж Картер буквально на мгновение почувствовал неловкость из-за того, что стоял перед братом в рубашке из ганимедского льна с облегающими рукавами и высоким воротником.

Незастегнутый жилет и просторные шаровары, заправленные в высокие ботинки со шнурками на толстой подошве, выглядели грубыми и провинциальными. Даже он это почувствовал, но только на мгновение.

Аллен достал портсигар из нарукавного кармана — первым сделал хоть какое-то движение, — открыл его, достал тонкий, набитый табаком цилиндр, который загорелся от первой же затяжки.

Джордж помедлил не более секунды, и его последующие действия можно было расценить как несколько вызывающие. Ладонь нырнула во внутренний карман жилета, откуда он извлек сморщенную сигару, скрученную из ганимедского зеленого табака. Чиркнув спичкой по ногтю большого пальца, он прикурил и начал затягиваться в унисон с братом.

А потом Аллен рассмеялся странным пронзительным смехом.

— Мне кажется, у тебя более близко посажены глаза, — сказал он.

— Может быть, у тебя волосы зачесаны иначе, — ответил его близнец с некоторым неодобрением.

Аллен машинально провел рукой по своим длинным светло-каштановым волосам, аккуратно завитым на концах, одновременно бросив взгляд на небрежно заплетенную на затылке брата косичку.

— Полагаю, нам придется привыкнуть друг к другу, я готов попробовать. — Земной близнец пошел вперед, протянув руку.

Джордж улыбнулся.

— Конечно, я тоже готов.

Ладони встретились и сжали друг друга.

— Тебя зовут Алл’н, да? — спросил Джордж.

— А тебя Джордж, верно?

Долгое время они ничего не произносили. Просто смотрели друг на друга и улыбались, словно им не терпелось быстрее преодолеть разделявшие их двадцать пять лет.

Джордж Картер окинул безразличным взглядом поля низкорослых лиловых цветов, уходивших окаймленными дорожками квадратами в туманную глубину пещеры. Газетчики и очеркисты могли неумеренно восхвалять «Грибное золото» Марса, рафинированными экстрактами, добываемыми в объеме нескольких унций на несколько акров растений, которые стали совершенно незаменимыми для медицинских работников Системы. Опиаты, очищенные витамины, новейшее растительное средство от пневмонии — цветы почти на вес золота.

Но для Джорджа Картера они были не более чем цветами — цветами, которые необходимо выращивать, собирать, упаковывать в тюки и отправлять в лаборатории Лресополиса в нескольких сотнях миль отсюда.

Он перевел наземную машину на среднюю скорость и высунулся из окна.

— Эй, ты! — закричал он в ярости. — Пижон с грязной рожей! Смотри, что делаешь. У тебя вода выплескивается из канала!

Он откинулся на спинку, и машина рванулась вперед.

— Эти треклятые люди ни на что не годятся, — раздраженно пробормотал ганимедец. — Так много машин выполняют за них работу, что мозги отправились в бессрочный отпуск.

Машина остановилась, и он вылез из кабины. Обогнув несколько участков, он подошел к группке людей, толпившихся вокруг застывшей на дорожке похожей на паука машины.

— Ну, я здесь. В чем дело, Алл’н?

Голова Аллена появилась с другой стороны машины. Он махнул рукой стоявшим вокруг машины людям.

— Остановите ее на секунду! — крикнул он и подскочил к брату.

— Джордж, она работает. Немного медленно и неповоротливо, но работает. Сможем быстро усовершенствовать, самое главное — понятен принцип. В два счета сможем…

— Подожди немного, Алл’н. Здесь, на Ганни, мы никогда не торопимся. Поэтому живем долго. Что это такое?

Аллен замолчал и вытер лоб. Его лицо сияло от смазки, пота и радости.

— Стал работать над этим сразу же после окончания колледжа. Модификация одной земной машины, конечно, со значительными усовершенствованиями. Это механический сборщик цветов.

Он выудил из кармана в несколько раз сложенный лист толстой бумаги и, не замолкая ни на секунду, стал раскладывать его на дорожке.

— До этого момента сбор цветов был самым узким местом в производственном процессе, не говоря уже о потерях пятнадцати—двадцати процентов из-за сбора недо— или перезрелых цветов. В конце концов, нельзя ожидать невозможного от простого человеческого глаза. Смотри сам!

Лист бумаги был наконец разложен, и Аллен присел перед ним. Джордж, нахмурившись, наклонился над его плечом.

— Видишь? Это комбинация флюороскопа и фотоэлектрического элемента. Степень зрелости цветка определяется состоянием спор. Машина настроена так, что соответствующая цепь срабатывает при обнаружении надлежащей комбинации светлого и темного, образуемой только зрелыми спорами внутри цветка. С другой стороны, вторая цепь… впрочем, проще показать.

Он выпрямился, излучая полный восторг. Одним прыжком оказался в низком сиденье в задней части сборщика и потянул рычаг. Сборщик тяжеловесно повернулся в сторону цветов, и его «глаз» заскользил на высоте шесть дюймов над землей. Как только он проходил над определенным цветком гриба, появлялась паучья лапа, срезала цветок точно в полудюйме над землей и аккуратно помещала его в уходящий под уклоном вниз лоток. За машиной тянулся ряд срезанных цветов.

— Потом сможем установить сноповязку. Ты заметил, некоторых цветков машина не касается? Они не созрели. Только подожди и посмотри, что она сделает, когда обнаружит перезрелый цветок.

Через мгновение он триумфально завопил, когда машина сорвала цветок и тут же уронила его на землю.

Аллен остановил машину.

— Видишь? Возможно, через месяц мы сможем использовать ее на полях.

Джордж Картер мрачно посмотрел на брата.

— Потребуется больше месяца, я полагаю. Скорее всего, никогда не сможем.

— Что значит — никогда? Нужно только ускорить…

— Даже если покрасить ее в лиловый цвет, эта штука никогда не появится на моих полях.

— Твоих полях?

— Да, моих, — раздался хладнокровный ответ. — У нас здесь есть право вето, как и у вас. Не имеешь права что-либо делать, не получив моего разрешения, а на эту штуку ты его никогда не получишь. Честно говоря, можешь убрать ее отсюда навсегда. Мне она не нужна.

Аллен слез с машины и повернулся к брату.

— Ты согласился выделить этот участок мне для экспериментов без права вето, и я хочу, чтобы ты соблюдал договоренность.

— Хорошо, только не выводи эту проклятую машину на поля.

Землянин стал медленно подходить к нему. Его взгляд был угрожающим.

— Послушай, Джордж, мне не нравится твое отношение, не нравится, как ты пользуешься правом вето. Не знаю, как вы привыкли поступать здесь, на Ганимеде, но теперь ты принадлежишь к сливкам общества, и тебе предстоит выкинуть провинциальную дурь из головы.

— Придется, если сам захочу. Если желаешь выяснить со мной отношения, то лучше сделать это в твоем кабинете. Споры в присутствии подчиненных плохо влияют на дисциплину.

На центральный пост они возвращались в зловещей тишине. Джордж что-то тихонько насвистывал, Аллен, сложив на груди руки, с демонстративным безразличием смотрел на извилистую дорожку перед машиной. Тишина сохранялась даже после того, как они вошли в кабинет землянина. Аллен резко показал на кресло, и ганимедец занял его, не говоря ни слова. Он достал привычную зеленую сигару и стал ждать, пока брат скажет свое слово. Аллен присел на край кресла и оперся локтями на стол. Он быстро заговорил:

— Джордж, я многого не понимаю в этой ситуации. Не знаю, почему тебя вырастили на Ганимеде, а меня — на Земле, не знаю, почему нас не познакомили друг с другом раньше, не сделали содиректорами с правом наложить вето на решения другого, но уверен — ситуация становится невыносимой.

Ты знаешь, корпорация нуждается в модернизации. Тем не менее пользуешься своим правом вето, какой бы пустячной ни была выдвинутая мной инициатива. Не понимаю, какой точки зрения ты придерживаешься, но у меня возникли подозрения, что ты считаешь, будто можешь жить по-прежнему, как на Ганимеде. Если думаешь, что все еще живешь в глуши, предупреждаю, быстрее избавляйся от этих иллюзий. Я прилетел с Земли, и корпорация будет управляться с земной эффективностью и с земной организацией. Понятно?

Прежде чем ответить, Джордж выпустил клубы ароматного табачного дыма к потолку, а когда ответил, взгляд его стал пронзительным, а голос — резким.

— Земля, ад? Земная эффективность, ни больше ни меньше? Алл’н, ты мне нравишься. Ничего не могу с собой поделать. Ты так похож на меня, что если бы я испытывал к тебе неприязнь, то чувствовал бы себя так, словно испытываю неприязнь к самому себе. Не хотелось этого говорить, но тебя воспитали неправильно. — Его голос стал жестким и обвиняющим. — Ты — землянин. Присмотрись к себе. Землянина вряд ли можно назвать получеловеком, в лучшем случае ты, как любой землянин, естественно, полагаешься на машины. Неужели я хочу, чтобы корпорацией управляли машины, одни машины? А что делать людям?

— Люди будут управлять машинами, — раздался резкий и сердитый ответ.

Ганимедец встал и стукнул кулаком по столу.

— Машины управляют людьми, и ты прекрасно это знаешь. Сначала люди используют машины, потом зависят от них и наконец становятся их рабами. На твоей драгоценной Земле остались машины, машины, одни машины, и кем ты стал в результате? Получеловеком!

Он выпрямился во весь рост.

— Ты по-прежнему нравишься мне. Нравишься настолько, что я хочу, чтобы ты жил на Ганни со мной. Клянусь Юпитером, из тебя еще можно сделать человека.

— Закончил? — спросил Аллен.

— Полагаю, да!

— Тогда выслушай меня. С тобой не случилось ничего настолько страшного, чего не могла бы исправить жизнь на приличной планете. А сейчас ты принадлежишь Ганимеду. Я советую тебе вернуться.

— Тебе еще не приходила в голову мысль поколотить меня? — спросил Джордж очень тихим голосом.

— Нет, не могу драться со своим зеркальным отражением но если бы твое лицо было хоть чуть-чуть другим, я с удовольствием задал бы тебе хорошенькую трепку.

— Думаешь, смог бы, такой землянин, как ты? Садись. Мы оба начали горячиться. Так ничего не решить.

Он сел, попытался затянуться потухшей сигарой и с отвращением бросил ее в воронку инсиниратора.

— А где брать воду? — проворчал он.

Аллен мгновенно улыбнулся.

— Ты станешь возражать, если водой нас будет снабжать машина?

— Машина? Что ты имеешь в виду? — Ганимедец с подозрением посмотрел на него.

— Погляди, смонтировал на прошлой неделе.

Он коснулся кнопки на столе, где-то внизу раздался глухой щелчок. Потом послышалось журчание воды, затем металлический диск рядом с правой рукой землянина отодвинулся в сторону, и снизу поднялась чашка с водой.

— Возьми, — предложил Аллен.

Джордж с опаской взял чашку и выпил воду. Потом бросил чашку в воронку инсиниратора и задумчиво посмотрел на брата.

— Могу я взглянуть на этот твой водопровод?

— Конечно. Он находится прямо под столом. Я отодвинусь, чтобы ты смог посмотреть.

Ганимедец залез под стол, Аллену оставалось только наблюдать. Из-под стола показалась мускулистая рука и раздался приглушенный голос:

— Дай мне отвертку.

— Возьми! Что собираешься делать?

— Ничего. Совсем ничего. Просто хочу понять, как эта штука устроена.

Отвертка исчезла под столом, и некоторое время не было слышно никаких звуков, кроме едва слышного царапанья металла по металлу. Наконец Джордж с покрасневшим лицом вылез из-под стола и с довольным видом поправил воротник.

— Какую кнопку нужно нажать, чтобы попить воды?

Аллен показал, кнопка была нажата. Послушалось журчание воды. Землянин переводил недоуменный взгляд с брата на стол и обратно. Лишь через некоторое время он почувствовал влагу под ногами.

Он вскочил на ноги, посмотрел вниз и в смятении вскрикнул:

— А это что такое? Что ты сделал?

Извилистый ручеек воды вытекал из-под стола, а журчание не прекращалось.

Джордж ленивой походкой направился к двери.

— Просто закоротил. Возьми и отремонтируй. Вот и все, что касается твоих драгоценных машин, — добавил он, прежде чем хлопнуть дверью. — Ломаются в самый неподходящий момент.

Звонок вызова не думал замолкать, и Аллен Картер вынужденно открыл один глаз. Было еще темно. Тяжело вздохнув, он поднял руку к изголовью кровати и перевел аудиомиттер в режим приема. Из динамика раздался дрожащий голос мастера ночной смены Эдама Уэллса. Глаза Аллена мгновенно открылись, и он резко сел.

— Ты с ума сошел! — воскликнул он, но уже принялся натягивать штаны.

Через десять секунд он взбегал по лестнице, перепрыгивая через три ступени. Ворвался он в главный офис вслед за вбежавшим туда братом.

Здесь набилось полно людей, и все они пребывали в невероятном нервном возбуждении.

Аллен откинул с глаз длинную прядь волос.

— Включить прожектор на башне!

— Уже включен, — сказал кто-то безнадежным голосом.

Землянин бросился к окну. Тусклый желтый луч тонул в густой темноте всего в нескольких футах от прожектора. Аллен дернул вверх раму, а та, заскрипев, поднялась лишь на несколько дюймов. Раздался жуткий свист ветра, и все находящиеся в комнате закашлялись. Аллен закрыл окно, и его ладони потянулись к мгновенно заполнившимся слезами глазам.

— Этого не может быть, — произнес между приступами кашля Джордж. — Мы не в зоне песчаных бурь.

— Но это так, — пропищал Уэллс. — Впервые вижу такую сильную бурю. Не мог понять, откуда она налетела. Застала меня врасплох. Я закрыл все выходы, но было уже слишком поздно.

— Слишком поздно! — Аллен наконец перестал заниматься своими запорошенными песком глазами. — Слишком поздно для чего? — произнес он резко.

— Слишком поздно для нашего подвижного состава. Особенно пострадали ракеты. Не осталось ни одной, двигатели которой не забило песком. То же самое могу сказать о насосах системы орошения и системе вентиляции. Генераторы внизу остались в исправном состоянии, но все остальное оборудование придется разобрать и собрать заново. Задержка составит неделю по меньшей мере. Может быть, больше.

— За работу, Уэллс, — сказал Аллен после короткой, но многозначительной, паузы. — Распредели людей так, чтобы работали в две смены, в первую очередь надо отремонтировать насосы оросительной системы. Через сутки они должны быть в работе, иначе половина урожая высохнет и погибнет. Подожди, я пойду с тобой.

Он повернулся, чтобы уйти, но его нога зависла в воздухе на первом же шаге, когда он увидел летевшего вверх по лестнице офицера связи Майкла Андерса.

— В чем дело?

— Эта проклятая планета словно взбесилась, — задыхаясь, выпалил Андерс. — Произошло сильнейшее в истории марсотрясение с эпицентром всего в десяти милях от Аресополиса.

— Что? — воскликнули все хором.

Последовали гневные проклятия. Люди не находили себе места от волнения — у многих жены и родственники жили в марсианской столице.

— Все случилось внезапно, — продолжил запыхавшийся Андерс. — Аресополис лежит в руинах, начались пожары. Подробностей не знаю, но передатчик лабораторий в Аресополисе отключился пять минут назад.

Все встревоженно загалдели. Новости быстро распространились по всей Центральной станции, и состояние людей быстро приближалось к паническому. Аллен повысил голос до крика.

— Прошу тишины. Мы не в силах помочь Аресополису. У нас достаточно собственных проблем. Чертова аномальная буря каким-то образом связана с марсотрясением, и нам следует задуматься об этом. Все принимаются за работу и работают быстро. Очень скоро наша помощь потребуется в Аресополисе. — Он повернулся к Андерсу. — Ты! Возвращайся к приемнику и не отходи от него, пока не установишь связь с Аресополисом. Джордж, пойдешь со мной?

— Полагаю, нет, — раздался ответ. — Ты занимайся своими машинами, а я помогу Андерсу.

Когда Аллен вернулся на Центральную станцию, наступал хмурый, темный рассвет. Он устал и душой и телом, весь его вид говорил о крайнем переутомлении. Аллен вошел в радиорубку.

— Какой кошмар. Если…

Джордж зашипел и отчаянно замахал руками. Аллен замолчал. Андерс, склонившись над приемником, медленно вращал крохотные регуляторы дрожащими пальцами.

Он поднял голову.

— Бесполезно, мистер Картер. Не могу с ними связаться.

— Ладно. Оставайся здесь и будь настороже. Немедленно сообщи, если что-нибудь узнаешь.

Он вышел из рубки, подхватив брата под руку.

— Алл’н, когда мы сможем отправить очередную партию груза?

— Не раньше чем через неделю. В течение нескольких дней у нас не будет ни одной машины, которая может летать или ездить, и пройдет еще больше времени, прежде чем мы сможем возобновить уборку урожая.

— А готовый груз у нас есть?

— Несколько тонн рассортированных цветов, в основном красно-лиловых. В прошлый вторник отправили на Землю практически все.

Джордж впал в задумчивость.

Брат некоторое время наблюдал за ним, но скоро ему надоело.

— Ну, что придумал? Какие новости из Аресополиса?

— Исключительно плохие! Марсотрясение сровняло с фунтом три четверти Аресополиса, а то, что осталось, было почти уничтожено пожаром. Около пятидесяти тысяч человек остались без крова — совсем не шутка, особенно марсианской осенью, да еще когда вышла из строя система земной гравитации.

Аллен присвистнул.

— Пневмония!

— И обычная простуда, грипп и еще с полдюжины болячек, не считая ожогов. Старик Винсент уже начал поднимать шум.

— Требует цветов?

— У него запас всего на пару дней, а нужно гораздо больше.

Оба разговаривали тихо, почти равнодушными голосами, то

есть делали все возможное, чтобы критическая ситуация казалась терпимой.

Оба помолчали. Тишину нарушил Джордж.

— Чем мы можем ему помочь?

— Ничем — в течение недели в лучшем случае, если не помрем раньше сами. Если они смогут послать корабль, когда буря стихнет, мы отправим остатки груза как временное снабжение, пока не приступим к уборке нового урожая.

— Глупо даже думать об этом. Порт Аресополиса превращен в развалины, а от судов остались одни названия.

Снова тишина.

— Чего ты ждешь? — произнес Аллен тихим напряженным голосом. — Что за странное выражение лица?

— Я жду, чтобы ты признал, что твои треклятые машины подвели тебя в простейшей аварийной ситуации.

— Признаю, — прорычал землянин.

— Отлично! Мне остается только продемонстрировать тебе, на что способна изобретательность человека — Он передал брату лист бумаги. — Это копия сообщения, которое я передал Винсенту.

Аллен долго смотрел на брата, потом медленно прочел небрежно написанный карандашом текст.

«Через тридцать шесть часов доставим все, что у нас есть. Надеюсь, этого хватит на несколько дней, пока мы не подготовим очередную партию. У нас тоже возникли определенные трудности».

— Как ты собираешься это сделать? — спросил Аллен.

— Сейчас покажу, — ответил Джордж, и Аллен только теперь понял, что они вышли из Центральной станции и направляются к пещерам.

Через пять минут Джордж остановился перед черневшим в полумраке приземистым предметом. Он включил освещение секции и триумфально произнес:

— Песчаный грузовик!

Песчаный грузовик не производил сильного впечатления. Низкая моторная тележка впереди и три приземистых открытых вагонетки за ней — воплощение старомодности и обветшалости. Лет пятнадцать назад, когда стали применяться песчаные сани и грузовые ракеты, он превратился в кучу хлама.

— Час назад проверил его лично и определил, что он все еще находится в рабочем состоянии. Оборудован защищенными подшипниками, кондиционированием воздуха для моторной тележки и двигателем внутреннего сгорания.

Брат резко поднял голову. На его лице появилось выражение отвращения.

— Хочешь сказать, в нем сжигается химическое топливо?

— Ага! Бензин. Именно поэтому он мне нравится. Напоминает о Ганимеде. На Ганни у меня была машина, которая…

— Погоди, но у нас совсем нет бензина.

— Полагаю, нет, зато есть масса жидких углеводородов. Как насчет растворителя «Д»? Он состоит в основном из октана. У нас есть несколько канистр.

— Ты прав, — сказал Аллен. — Но грузовик предназначен только для двоих.

— Знаю, я — первый из них.

— А я — второй.

Джордж хмыкнул.

— Я полагал, что ты так скажешь, но тебе предстоит не только нажимать кнопки. Справишься, землянин?

— Полагаю, справлюсь, ганни.

С восхода солнца прошло часа два, прежде чем взревел двигатель песчаного грузовика, но пелена стала еще гуще, по крайней мере, складывалось именно такое впечатление. Причудливые фигуры в импровизированных воздушных шлемах с толстыми очками торопливо отошли в сторону, когда начали вращаться приспособленные к передвижению по песку широкие колеса грузовика. Вагонетки были загружены лиловыми цветами, накрыты брезентовыми, прочно закрепленными тентами. Последовал сигнал открыть двери.

Кто-то переместил рычаг вниз, и двойные двери, протестующе заскрипев песком, открылись. Грузовик пополз вверх, сквозь вихри влетевшего в пещеру песка, а позади него фигуры в припорошенных песком комбинезонах торопливо закрыли двери.

На Джорджа Картера, закаленного долгой жизнью на Ганимеде, внезапное изменение гравитации, когда они выехали из защитного гравитационного поля пещер, не произвело сильного воздействия — он только сделал глубокий вдох. Его руки даже не дрогнули на руле. Его земной брат, однако, находился в другом состоянии. Вызывающий тошноту узел, возникший в желудке, ослабевал мучительно медленно, и прошло достаточно много времени, прежде чем его затрудненное дыхание стало напоминать нормальное.

Кроме того, землянин постоянно чувствовал на себе косые взгляды брата, видел чуть насмешливую улыбку на его губах.

Он напрягал все силы, чтобы сдержать готовые слететь с губ стоны, хотя спазмы сжимали мышцы живота, а холодный пот выступил на лбу. Медленно уходили назад мили, но иллюзия неподвижности была почти полной, как в космосе.

Окружающая местность была серой — однородной, монотонной и неизменной. Двигатель работал ровно, за спиной сонно щелкал очиститель воздуха. Иногда налетал особенно сильный порыв ветра, и стук миллионов песчинок в стекло сливался в почти непрерывный шелест. Джордж не отрывал взгляда от компаса. Тишина стояла почти угнетающая.

Потом ганимедец повернул голову и прорычал:

— Что случилось с этим проклятым вентилятором?

Аллен наклонился вперед, скользнув макушкой по низкому потолку кабины, потом обернулся назад и побледнел.

— Отключился.

— Буря стихнет не раньше чем через несколько часов. И нам нужен воздух. Проберись в заднюю часть кабины и включи его.

Его тон был категорическим, не терпящим возражений.

— Возьми, — сказал он, когда брат полез через его плечо в заднюю часть кабины. — Комплект инструментов. У тебя есть двадцать минут, прежде чем воздух станет непригодным для дыхания. Он уже спертый.

Тучи песка уплотнились, желтый луч фары над головой Джорджа лишь частично нарушал темноту перед машиной.

За спиной послышалась возня, а потом раздался голос Аллена:

— Проклятый трос. Что он здесь делает?

Потом послышался стук молотка и полный отвращения голос:

— Эта штука забита ржавчиной.

— Что-нибудь еще сломалось? — спросил ганимедец.

— Не знаю, нужно все очистить.

Снова раздался стук, за которым последовал почти непрерывный, резкий звук, словно брат что-то яростно скоблил.

Аллен занял свое место. Лицо было покрыто ржавым потом и не стало чище, когда он провел по нему такой же влажной и покрытой ржавчиной ладонью.

— Насос течет, как дырявый чайник, особенно после того, как я счистил с него ржавчину. Я включил его на полную скорость, но от полного выхода из строя его отделяет только молитва.

— Тогда начинай молиться, — быстро произнес Джордж. — О том, чтобы появилась кнопка, которую можно нажать.

Землянин нахмурился и уставился перед собой, не сказав ни слова.

— Кажется, воздух стал совсем разреженным, — произнес ганимедец в четыре часа дня.

Аллен мгновенно насторожился. Воздух в кабине был влажным и затхлым. Вентилятор за спиной свистел между щелчками, и щелчки раздавались все реже и реже. Долго он выдержать не мог.

— Сколько мы проехали?

— Примерно треть расстояния, — раздался ответ. — Сам как себя чувствуешь?

— Нормально,— резко ответил Аллен и снова замкнулся.

Наступила ночь, на небе появились первые яркие марсианские звезды, когда вентилятор, протяжно свистнув в последний раз, отключился.

— Проклятье! — воскликнул Джордж. — Впрочем, я все равно не могу дышать этим супом. Открой окно.

Пронизывающий марсианский ветер ворвался в кабину с последними остатками песка. Джордж закашлялся, натянул шерстяную шапочку на уши и включил обогреватели.

— Я чувствую песок на зубах.

Аллен с тоской посмотрел на небо.

— Земля, — сказал он. — И Луна висит у нее на хвосте.

— Земля? — переспросил Джордж с едва уловимой ноткой презрения и показал пальцем на горизонт. — Посмотри лучше на старый добрый Юпитер.

Откинув голову назад, он запел густым баритоном:

Когда золотое светило любви Светит с небес,

Моя душа рвется туда,

Где я был счастлив.

Назад на старый добрый Ганиме-е-е-е-ед.

Последняя нота вибрировала и прерывалась, вибрировала и прерывалась снова и снова, с постоянно возрастающим темпом, пока завывания не разорвали воздух с сотрясающей барабанные перепонки силой.

Аллен уставился на брата выпученными глазами.

— Как ты это делаешь?

Джордж усмехнулся.

— Это ганимедская трель. Никогда раньше не слышал?

Землянин покачал головой.

— Слышал о ней, не более того.

Тон брата стал более сердечным.

— Естественно, такое возможно только в разреженной атмосфере. Слышал бы ты меня на Ганни. Упал бы со стула, если бы услышал лучшие мои выступления. Подожди. Сейчас хлебну кофе, и ты услышишь двадцать четвертый стих из «Баллады о Ганимеде».

Он сделал глубокий вдох.

Я смотрел на любимую белокурую деву,

Озаряемую лучами Юпитера,

И она ждала меня-я-я-я-я…

И вдруг…

Аллен схватил его за руку и потряс. Ганимедец мгновенно замолчал.

— Секунду назад я услышал стук по крыше. Там кто-то есть.

Джордж посмотрел на потолок.

— Садись за руль. Я посмотрю.

Аллен покачал головой.

— Я сам посмотрю. Не могу доверить себе управление этой допотопной штуковиной.

В следующее мгновение он уже стоял на подножке.

— Не останавливайся, — крикнул он и закинул ногу на крышу.

Он замер в этом положении, заметив на себе пристальный взгляд двух желтых щелочек-глаз. Понадобилось больше секунды, чтобы он понял, что встретился лицом к лицу со слизнехвостом, то есть данную ситуацию по опасности можно было сравнить с обнаружением гремучей змеи в собственной постели на Земле. Впрочем, времени на умственные сравнения с земными опасностями не было, потому что слизнехвост бросился на жертву, и его ядовитые клыки сверкнули в свете звезд.

Аллен попытался увернуться и не удержался на крыше. Он упал на песок, словно в режиме замедленной съемки, и мгновенно почувствовал на себе холодное чешуйчатое тело марсианской рептилии.

Ответные действия землянина были почти инстинктивными. Он выкинул вперед руку и сжал пальцами узкую морду твари.

В этом положении человек и животное превратились в бездыханную скульптурную группу. Человек дрожал, сердце бешено колотилось в груди. Аллен не смел пошевелиться, потому что понимал, он не может четко контролировать движения конечностей в условиях непривычной силы тяжести Марса. Мышцы сокращались почти самостоятельно, нош начинали шевелиться, хотя он сам этого вовсе не хотел. Он попытался просто замереть и подумать.

Слизнехвост извивался, из его пасти, крепко сжатой рукой землянина, вырвался оглушительный визг. Ладонь Аллена стала скользкой от пота, он почувствовал, что морда твари чуть повернулась в его руке. В панике он сжал пальцы еще сильнее. По физической силе слизнехвост, конечно, не мог сравниться с землянином, даже с уставшим, испуганным, не привыкшим к гравитации землянином, но достаточно всего одного укуса, без разницы куда. Слизнехвост резко дернулся, выгнул спину, засучил лапами. Аллен держал его обеими руками и не смел отпустить. У него не было ни пистолета, ни ножа. Рядом, на гладкой поверхности пустыни, не нашлось даже камня, о который можно было бы размозжить череп твари. Песчаный грузовик давно исчез в марсианской ночи, он остался один, вернее, наедине со слизнехвостом.

От отчаяния он сделал руками движение, словно выжимая белье. Голова слизнехвоста наклонилась. Он услышал вырывавшееся с хрипом из горла твари дыхание, потом снова раздался пронзительный визг.

Аллен перевернулся и уперся коленями в чешуйчатое брюхо твари. Он сворачивал голову рептилии все дальше и дальше. Слизнехвост отчаянно сопротивлялся, но бицепсы Аллена и не думали расслабляться. Он почти почувствовал предсмертные судороги твари, собрал последние остатки сил и почувствовал, как что-то сломалось в теле подлой зверюги. Животное перестало сопротивляться.

Он, едва не рыдая, встал на ноги. Тут же его пронзил марсианский ночной ветер, и пот стал замерзать на коже. Он остался в полном одиночестве в пустыне. Началась вполне объяснимая реакция. Возник сильный звон в ушах. Он едва мог стоять на ногах. Ветер пронзал насквозь, но он почему-то этого почти не чувствовал.

Звон в ушах превратился в голос — голос, который странным образом доносился до него сквозь завывания марсианского ветра.

— Алл’н, где ты? Проклятый землянин. Алл’н! Алл’н!

Тело землянина наполнилось новыми силами. Он забросил тушу слизнезвоста на плечо и пошел на голос.

— Я здесь, ганни, здесь.

Он упал в объятия брата.

— Тупой землянин, — произнес Джордж раздраженным тоном. — Не смог удержаться на подножке грузовика, который плелся десять миль в час? Ты мог…

Он вдруг замолчал, удивленно хмыкнув.

— На крыше сидел слизнехвост, — сообщил Аллен усталым голосом. — Он сбил меня. Положи его куда-нибудь. В Аресополисе за шкуру слизнехвоста дают премию сто долларов.

Он смутно помнил, что происходило в течение следующего получаса. Когда окончательно пришел в себя, обнаружил, что сидит в кабине грузовика и ощущает приятный вкус теплого кофе во рту. Успокаивающе урчал двигатель, тело окутывало приятное тепло от нагревателей.

Джордж сидел рядом, молчал и напряженно вглядывался в пустыню впереди. Иногда он откашливался и бросал молниеносные взгляды на брата. И взгляды эти были полны удивления.

— Послушай, — сказал Аллен. — Я не хочу засыпать, и ты сам выглядишь полумертвым. Может быть, научишь меня ганимедским трелям. От них даже мертвый проснется.

Ганимедец пристально посмотрел на него и произнес резким тоном:

— Конечно. Следи за моим адамовым яблоком, когда я запою.

Когда они подъехали к каналу, солнце было на полпути к зениту.

За час до рассвета под тяжелыми колесами затрещала изморозь, возвестив о том, что пустыня кончилась и они приближаются к оазису канала. Когда солнце поднялось выше, треск исчез и постепенно размягчающаяся под колесами грязь замедлила движение приспособленного к песку грузовика. Чахлые серозеленые кустики на плоской местности были первыми пятнами, нарушившими монотонный красный фон с начала путешествия.

Аллен вдруг наклонился вперед и схватил брата за руку.

— Смотри, прямо перед нами канал!

В это время года по дну канала, бывшего притоком могучего канала Джефферсона, протекал тоненький ручеек. Он стал не более чем извилистой полоской влаги. С обеих сторон его окружали заболоченные черные участки, которые должны были превратиться в бурные ледяные потоки буквально через земной год.

Песчаный грузовик осторожно спускался по склону, прокладывая извилистый путь между принесенными весенним паводком и оставшимися на берегу после того, как вода отступила, булыжниками. Он тащился по грязи, с трудом преодолевая лужи.

С грохотом подпрыгивал на булыжниках, увязал по ступицы в слякоти, но преодолел мутный ручей, приготовился и скоро подъехал к противоположному берегу. А потом так резко, что водитель и пассажир слетели с сидений, накренился, сделал еще одну тщетную попытку продолжить движение и после этого отказался сдвинуться с места.

Братья вылезли из кабины, чтобы оценить ситуацию. Джордж сочно выругался с более выраженным, чем обычно, акцентом.

— Действительно влипли, клянусь Юпитером. Будем барахтаться в грязи, как боровы.

Аллен устало убрал волосы со лба.

— Ладно, хватит тупо стоять и смотреть. До Аресополиса не меньше ста миль, и нам нужно выбираться отсюда.

— Нужно, но как?

Проклятия скоро стихли, и, глухо сопя, Джордж достал из грузовика бухту троса и с сомнением посмотрел на нее.

— Алл’н, садись в кабину; когда я натяну трос, дави на педаль.

Произнося эти слова, он пытался привязать трос к передней оси. Затем, размотав его, зашлепал по щиколотку в грязи от грузовика.

— Давай! — крикнул он, натянув трос.

Его лицо побагровело от усилия, страшно напряглись мышцы спины. Аллен вжал педаль в пол, услышал рев двигателя, почувствовал, как бешено завращались задние колеса. Грузовик дернулся, но тут же вернулся на место.

— Бесполезно, — крикнул Джордж. — Не могу упереться. Все получилось бы, будь земля сухой.

— Если бы земля была сухой, мы не застряли бы, — крикнул Аллен. — Ладно, дай мне трос.

— Думаешь, у тебя получится? — раздался полный ярости крик, но брат уже вылез из кабины.

Аллен увидел из кабины огромный, глубоко погруженный в грязь камень и с облегчением понял, что длины троса хватит. Он туго натянул трос и забросил его свободный конец за камень. Неумело завязал петлю и проверил на прочность. Когда он возвращался к грузовику, брат высунулся из кабины и потряс ганимедским кулаком.

— Олух, неужели ты думаешь, что этот камень-переросток вытащит нас из ямы?

— Заткнись! — крикнул Аллен. — Дави на газ, когда я натяну трос.

Он остановился на полпути между камнем и грузовиком и взялся за трос.

— Давай! — крикнул он и резко потянул на себя трос обеими руками.

Грузовик дернулся, колеса зацепились за грунт. В течение нескольких мгновений ничего не происходило, только двигатель ревел на полных оборотах и дрожали руки Джорджа на рулевом колесе. Потом грузовик сдвинулся с места. И почти одновременно камень на другом конце туго натянутого троса, громко чавкнув, вывернулся из грязи и перевернулся.

Аллен сбросил с него петлю и побежал к грузовику.

— Не останавливайся! — крикнул он и вскочил на подножку, не выпуская из рук троса.

— Как тебе это удалось? — спросил Джордж, глядя на брата широко открытыми от изумления глазами.

— Нет сил объяснять сейчас. Когда доберемся до Аресополиса и хорошо выспимся, я нарисую для тебя треугольник сил и объясню, что произошло. Мышцы тут ни при чем. Не смотри на меня как на Геркулеса.

Джордж с трудом оторвал от него взгляд.

— Треугольник сил, да? Никогда не слышал о таком, но если помог именно он, образование — великая сила.

— Клянусь хвостом кометы, ты прав. А кофе остался? — Он взял последний термос, безнадежно потряс им возле уха. — Ладно, придется снова поупражняться в трелях. Так же приятно, и я почти добился совершенства. — Он поразительно широко зевнул. — До ночи доберемся?

— Может быть!

Канал остался позади.

Краснеющее солнце медленно опускалось за Южный хребет. Южный хребет был одной из двух сохранившихся на Марсе горных цепей. Район древних, изъеденных временем эродированных холмов, за которыми находился Аресополис. Единственное заслуживающее упоминания место на Марсе, обладавшее к тому же прекрасной возможностью благодаря восходящим потокам воздуха высасывать из иссушенной атмосферы Марса эпизодические дожди.

В обычной ситуации пара с Земли и Ганимеда с удовольствием побродила бы по живописной местности, но это не относилось к близнецам Картерам. Опухшие от недостатка сна глаза заблестели, увидев холмы на горизонте. Тела, едва живые от усталости, напряглись, когда на фоне неба возникли силуэты гор.

И грузовик рванулся вперед — за холмами раскинулся Аресополис. Дорога перестала идти прямолинейно, строго по компасу. Сейчас они вынуждены были медленно пробираться по петлявшим по каменистой местности тропинкам. Они уже добрались до вершин-близнецов, когда двигатель вдруг начал стрелять, потом несколько раз чихнул и заглох.

Аллен выпрямился и произнес полным усталости и отвращения голосом:

— Что теперь случилось с этой, будь она навеки проклята, машиной?

Брат пожал плечами.

— Только то, что должно было произойти, по моему разумению, еще час назад. Бензин кончился. Не имеет значения. Мы — у вершин-близнецов, а от них всего десять миль до города. Доберемся за час, а за цветами сюда придут другие люди.

— Десять миль за час? — воскликнул Аллен. — Ты с ума сошел. — Его лицо исказилось от мучительных сомнений. — Мой бог! Да мы и за три часа не успеем туда добраться, а скоро наступит ночь. Никто не способен пережить марсианскую ночь. Джордж, мы…

Джордж силой вытаскивал его из кабины.

— Клянусь Юпитером, Алл’н, только сейчас не раскисай. Говорю же, управимся за час. Никогда не пробовал бегать при пониженной силе тяжести? Как будто летишь. Смотри на меня.

Он побежал, вернее, полетел, едва касаясь поверхности, огромными прыжками, и через мгновение превратился в крошечную точку на фоне склона холма.

— Давай! — крикнул он и помахал рукой.

Аллен побежал и растянулся на третьем прыжке, взмахнув руками и широко расставив ноги. До него порывами донесся издевательский смех ганимедца.

Аллен встал на ноги, отряхнулся от пыли и пошел вперед обычным шагом.

— Алл’н, не злись, — сказал Джордж. — Все дело — в привычке. Я научился этому на Ганимеде. Попытайся представить, что бежишь по пуховой перине. Самое главное — бежать ритмично, но не торопиться, и рядом с поверхностью не подпрыгивать слишком высоко. Вот так. Делай как я!

Землянин не спускал глаз с брата, повторяя его движения. Его шаги, после первых неловких, стали более длинными и уверенными. Ноги сгибались и выпрямлялись, руки раскачивались, он следовал за братом шаг за шагом.

Джордж подбодрил его криком и ускорил шаг.

— Алл’н, ближе к поверхности. Не прыгай, пока кончики пальцев не коснутся земли.

Глаза Аллена сверкали, он даже забыл об усталости.

— Чудесно! Я как будто лечу, словно мне вставили пружины в подошвы.

— Жаль, что ты не жил со мной на Ганни. У нас есть специальные поля для гонок при пониженной силе тяжести. Опытный бегун иногда развивает скорость сорок миль в час, лично мне удалось разогнаться до тридцати пяти. Конечно, там сила тяжести еще меньше, чем здесь, на Марсе.

Длинные волосы развевались на ветру, кожа покраснела от леденящего воздуха. Красноватые пятна солнечного света поднимались все выше по склонам гор, на мгновение зависли на вершинах, а потом исчезли. Быстро сгущающиеся марсианские сумерки начали свой короткий жизненный путь. Уже засияла на небе вечерняя звезда — Земля, а ее вечная спутница Луна находилась ближе, чем предыдущей ночью.

Минуты бежали незаметно для Аллена. Он был слишком поглощен чудесным, ранее не испытанным чувством бега при пониженной силе тяжести и мог только следовать за братом. Его сознание не воспринимало даже усиливающийся холод.

На спокойном лице Джорджа появились первые морщинки тревоги, и скоро возникло граничащее с паникой выражение.

— Алл’н, подожди! — крикнул он.

Наклонившись назад, он изящно и легко остановился. Аллен попытался последовать его примеру, нарушил ритм бега, упал ничком, но тут же вскочил на ноги, громко ругаясь.

Ганимедец решил не обращать внимания на его упреки. Его взгляд стал мрачным.

— Алл’н, ты знаешь, где мы находимся?

Аллен быстро огляделся и почувствовал, как горло сжало холодными тисками. Местность выглядела незнакомой в полутьме, но более незнакомой, чем должна была выглядеть. Невозможно поверить, что она изменилась так сильно.

— Мы уже должны были увидеть Старую плешь, не так ли? — спросил он дрожащим голосом.

— Давным-давно, — раздался резкий ответ. — Треклятое марсотрясение. Оползни изменили тропы. Думаю, вершины тоже пострадали… — Голос Джорджа стал напряженным. — Алл’н, нет смысла притворяться. Мы безнадежно заблудились.

Они постояли молча, не зная, что делать. Небо стало лиловым, холмы отступали в ночь. Аллен облизнул посиневшие от холода губы сухим языком.

— Осталось всего несколько миль. Мы просто не можем не наткнуться на город.

— Оцени ситуацию трезво, землянин, — раздался грубый ответ — Наступила ночь, марсианская ночь. Температура уже опустилась ниже нуля и понижается с каждой минутой. У нас нет времени искать город, нет времени на ошибку. Если не найдем его через полчаса, значит, не найдем никогда.

Аллен прекрасно все понимал и почувствовал холод после упоминания о нем. Он плотнее закутался в меховое пальто и произнес сквозь стучащие зубы:

— Мы должны развести огонь!

Предложение было произнесено нерешительно, невнятно и тут же удостоилось резкого возражения.

— Из чего? — Джордж был вне себя от досады и огорчения. — Проделали такой путь, а теперь замерзнем всего в миле от города. Остается только бежать дальше, хотя шанс — один из ста.

Аллен остановил его. Глаза землянина лихорадочно блестели.

— Костры! — не к месту воскликнул он. — Это шанс. Хочешь воспользоваться шансом, который может оказаться удачным?

— Другого не остается, — проворчал брат. — Но поспеши. Каждую минуту…

— Тогда беги по ветру и не останавливайся.

— Почему?

— Не спрашивай почему. Просто делай то, что я говорю. Беги по ветру.

Аллен не чувствовал оптимизма, когда бежал в темноте, спотыкаясь о камни, скользя по пологим склонам, постоянно ощущая спиной ветер. Джордж, похожий на размытое бесформенное пятно, бежал рядом.

Холод усиливался, но был не более мучительным, чем дурное предчувствие, терзавшее сознание землянина.

Умирать совсем не хотелось!

А потом они поднялись по склону, и из горла Джорджа вырвался триумфальный крик:

— Клянусь Юпитером!

Равнина перед ними, насколько мог охватить взор, была усеяна огнями костров. Перед ними лежал разрушенный Аресополис, а его ставшие бездомными жители пытались пережить ночь, просто сжигая древесину. На склоне холма над городом две валившиеся с ног от усталости фигуры лупили друг друга по спинам, дико хохотали и прижимались друг к другу почти обмороженными щетинистыми щеками в выражении чистой, неподдельной радости.

Наконец добрались!

Лаборатория Аресополиса на окраине города была одним из немногих непострадавших строений. Внутри, при свете самодельных светильников, изможденные химики дистиллировали последние капли экстракта. За ее стенами остатки городской полиции отчаянно расчищали пути, по которым драгоценные флаконы и ампулы распределялись по центрам экстренной медицинской помощи, развернутым в разных районах усеянного кострами города, совсем недавно бывшего марсианской столицей.

Старик Хэл Винсент наблюдал за процессом и изредка направлял полный надежды и сомнений взгляд поблекших глаз на холмы в поисках обещанного груза цветов.

И вдруг из темноты появились две фигуры и замерли прямо перед ним.

Холод тревоги охватил его тело.

— Цветы! Где они? Вы их привезли?

— У вершин-близнецов, — прохрипел Атлен. — Больше тонны на песчаном грузовике. Пошли кого-нибудь за ними.

Несколько полицейских шнековых машин сорвались с места, прежде чем он закончил фразу.

— На песчаном грузовике? — переспросил совершенно сбитый с толку Винсент. — Почему не послали груз на корабле? Что там у вас происходит? Марсотрясение…

Он не дождался прямого ответа. Джордж заковылял к ближайшему костру с выражением полного блаженства на усталом лице.

— А, как тепло!

Он начал медленно клониться к земле, сморенный усталостью, сон одолел его.

Аллен закашлялся.

— Ха! Ганимедская неженка. Не выдержал.

Но тут же сам рухнул рядом с братом.

Аллен проснулся от лучей вечернего солнца в глазах и запаха жареного бекона в ноздрях. Джордж придвинул к нему сковороду и произнес с набитым ртом:

— Угощайся.

Он показал на стоявший рядом с лабораторией пустой песчаный грузовик.

— Груз доставили. Все в порядке.

Аллен молча принялся за еду. Джордж вытер губы ладонью.

— Алл’н, скажи, как тебе удалось найти город. Я так и не смог понять.

— Костры подсказали, — ответил Аллен, пережевывая бекон. — Только так они могли получить тепло, а костры, разведенные на площади в несколько квадратных миль, нагревают большой объем воздуха, который, поднимаясь, вызывает приток воздуха со стороны холмов. — Он сопровождал слова соответствующими жестами. — Ветер с холмов был направлен в сторону города, чтобы заместить теплый воздух, и мы бежали по ветру. Своего рода природный компас, который указывал в нужном нам направлении.

Джордж молчал и только раздраженно пинал ногой угли, оставшиеся от вчерашнего костра.

— Послушай, Алл’н, я относился к тебе несправедливо. Считал тебя неженкой, пока ты… — Он замолчал, набрал полную грудь воздуха и выпалил: — Клянусь Юпитером, ты мой брат, и я горжусь этим. Земля не смогла пересилить в тебе кровь Картеров.

Землянин открыл рот, чтобы ответить, но брат зажал его ладонью.

— Помолчи, пока я говорю. Когда мы вернемся, можешь использовать свой механический сборщик и все, что угодно. Я снимаю запрет. Если Земля и машины сделали тебя таким человеком, значит, все в порядке. Но тем не менее, — добавил он с некоторым сожалением в голосе, — ты должен признать, что, когда ломаются машины, начиная с ирригационных грузовиков и ракетных кораблей и кончая вентиляторами и песчаными грузовиками, только люди способны преодолеть трудности, несмотря на то что им уготовил Марс.

Аллен с трудом освободился от закрывавшей рот ладони.

— Машины делают все, на что они способны, — сказал он, но без особого энтузиазма.

— Конечно, только они не всесильны. Когда возникает непредвиденная ситуация, человек вынужден делать больше, иначе пропадет.

Аллен промолчал, только кивнул и вдруг схватил брата за руку.

— Мы не слишком отличаемся друг от друга. Земля и Ганимед покрыли нас тонким слоем, но внутри…

Он замолчал.

— Давай выдадим еще раз ганимедскую трель.

И из двух глоток вырвался сверхъестественно пронзительный крик, который никогда прежде не разносился в холодном марсианском воздухе.

История

History (1941)

Перевод: Б. Миловидов

Худая рука Уллена легко и бережно водила стило по бумаге; близко посаженные глаза помаргивали за толстыми линзами. Дважды загорался световой сигнал, прежде чем Уллен ответил:

— Это ты, Тшонни? Вхоти, пошалуйста. Он добродушно улыбнулся, его сухощавое марсианское лицо оживилось.

— Сатись, Тшонни… но сперва приспусти санавески. Сверкание вашево огромново семново солнца растрашает. Ах, совсем-совсем хорошо, а теперь сатись и посити тихо-тихо немношко, Потому что я санят.

Джон Брюстер сдвинул в сторону кипу бумаг и уселся. Сдув пыль с корешка открытой книги на соседнем стуле, он укоризненно поглядел на марсианского историка.

— А ты все роешься в своих дряхлых заплесневелых фолиантах? И тебе не надоело?

— Пошалуйста, Тшонни, — Уллен не поднимал глаз, — не сакрой мне нушную страницу. Это кника "Эра Китлера", Уильяма Стюарта, и её очень трутно читать. Он испольсует слишком мноко слов, которых не расъясняет. — Когда он перевел взгляд на Джонни, на лице его читалось недоуменное раздражение. Никокта не опъясняет термины, которыми польсуется. Это ше совершенно ненаучно. Мы на Марсе, преште чем приступить к рапоте, саявляем: "Вот список всех терминов, которые испольсуются в тальнейшем. Иначе как пы люти смокли расумно исъясняться? Ну и ну! Эти сумасшетшие семляне!

— Это все пустяки, Уллен… забудь. Почему бы тебе не взглянуть на меня? Или ты ничего не заметил?

Марсианин вздохнул, снял очки, задумчиво протер стекла и осторожно водрузил очки на нос. Потом окинул Джонни изучающим взглядом.

— Я тумаю, ты нател новый костюм. Или не так?

— Новый костюм? И это все, что ты можешь сказать, Уллен? Это же мундир. Я — член Внутренней Обороны. Он вскочил на ноги — воплощение юношеского задора.

— Што такое "Внутренняя Опорона?" — без энтузиазма поинтересовался Уллен.

Джонни захлопал глазами и растерянно опустился на место.

— Знаешь, я и в самом деле могу подумать, что ты даже не слышал о войне, которая на прошлой неделе началась между Землей и Венерой. Готов поспорить!

— Я пыл санят. — Марсианин нахмурился и поджал тонкие, бескровные губы. — На Марсе не пывает войн… теперь не пывает. Кокта-то мы применяли силу, но это ныло тавным-тавно. А теперь нас осталось мало, и силой мы не польсуемся. Этот путь совершенно песперспективен. — Казалось, он заставил себя встряхнуться и заговорить оживленнее. — Скаши мне, Тшонни, не знаешь ли ты, кде я моку найти опретеление тово, что насывается "национальная кортость"? Оно меня останавливает. Я не моку твикаться тальше, пока не пойму его сначение.

Джонни выпрямился во весь рост, блистая чистой зеленью мундира Земных Сил, и улыбнулся, ласково и снисходительно:

— Ты неисправим, Уллен, старый ты простофиля. Не хочешь ли пожелать мне удачи? Завтра я отправляюсь в космос.

— Ах, а это опасно?

Джонни даже взвизгнул от смеха:

— Опасно? А ты как думаешь?

— Токта… токта это клупо — искать опасности. Зачем это тепе нато? ~

— Тебе этого не понять, Уллен. Ты только пожелай мне удачи, скажи, чтобы я быстрее возвращался с победой.

— Все-не-пре-мен-но! Я никому не шелаю смерти. — Узкая ладонь марсианина скользнула в протянутую лапищу. — Путь осторошен, Тшонни… И покоти, пока ты не ушел, потаи мне рапоту Стюарта. Тут, на вашей Семле все телается таким тяшелым. Тяшелым-тяшелым… И таше к терминам не привотится опретелений.

Он вздохнул и вновь погрузился в манускрипты, ещё до того как Джонни неслышно выскользнул из комнаты.

— Какой варварский нарот, — сонно пробормотал себе под нос марсианин. — Воевать! Они тумают, что упивая… — Слова сменились внятным ворчанием, в то время как глаза продолжали следить за пальцем, ползущим по странице.

"…Союз англосаксонских государств в любую минуту мог распасться, хотя уже к весне 1941 года стало очевидно, что гибель…"

— Эти сумасшетшие семляне!

Опираясь на костыли, Уллен остановился на лестнице университетской библиотеки, сухонькой ладошкой защитив слезящиеся глаза от неистового земного солнца.

Небо было голубым, безоблачным… безмятежным. Но где-то там, вверху, за пределами воздушного океана, сражаясь, маневрировали стальные корабли, полыхая яростным огнем. А вниз, на города, падали крохотные капли смерти высокорадиоактивные бомбы, бесшумно и неумолимо выгрызающие в месте падения пятнадцатифутовый кратер.

Население городов теснилось в убежищах, скрывалось в расположенных глубоко под землей освинцованных помещениях. А здесь, наверху, молчаливые, озабоченные люди текли мимо Уллена. Патрульные в форме вносили некоторое подобие порядка в это гигантское бегство, направляя отставших и подгоняя медлительных.

Воздух был полон отрывистых приказов.

— Спустись-ка в убежище, папаша. И поторопись. Видишь ли, здесь запрещено торчать без дела.

Уллен повернулся к патрульному, неторопливо собрал разбежавшиеся мысли, оценивая ситуацию.

— Прошу прощения, семлянин… но я не спосопен очень пыстро перемещаться по вашему миру. — Он постучал костылем по мраморным плитам. В нем все претметы слишком тяшелы. Если я окашусь в толпе, то меня затопчут.

Он доброжелательно улыбнулся с высоты своего немалого роста. .Патрульный потер щетинистый подбородок:

— Порядок, папаша, я тебя понял. Вам, марсианам, у нас нелегко… Убери-ка с дороги свои палочки.

Напрягшись, он подхватил марсианина на руки.

— Обхвати-ка меня покрепче ногами, нам надо поторопиться.

Мощная фигура патрульного протискивалась сквозь толпу. Уллен зажмурился, — быстрое движение при этом противоестественном тяготении отзывалось спазмами в желудке. Он снова открыл глаза только в слабо освещенном закоулке подвала с низкими потолками.

Патрульный осторожно опустил его на пол, подсунув под мышки костыли.

— Порядок, папаша. Побереги себя.

Уллен пригляделся к окружающим и заковылял к одной из невысоких скамеек в ближайшем углу убежища. Позади него послышался зловещий лязг тяжелой, освинцованной двери.

Марсианский ученый достал из кармана потрепанный блокнот и начал неторопливо заполнять его каракулями. Он не обращал ни малейшего внимания на взволнованные перешептывания, встретившие его появление, на обрывки возбужденных разговоров, повисшие в воздухе.

Но, потирая пушистый лоб обратным концом карандаша, он наткнулся на внимательный взгляд человека, сидящего рядом. Уллен рассеянно улыбнулся и вернулся к записям.

— Вы ведь марсианин, верно? — заговорил сосед торопливым, свистящим голосом. — Не скажу, что особо люблю чужаков, но против марсиан ничего такого не имею. Что же касается венериан, так теперь я бы им…

— Тумаю, ненависть никокта не товетет то топра, — мягко перебил его Уллен. — Эта война — серьесная неприятность… очень серьесная. Она мешает моей рапоте, и вам, семлянам, слетует её прекратить. Или я не прав?

— Можем поклясться своей шкурой, что мы её прекратим, — последовал выразительный ответ. — Вот треснем по их планете, чтобы её наружу вывернуло… и всех поганых венерят вместе с ней.

— Вы сопираетесь атаковать их корота, как и они ваши? — Марсианин совсем по-совиному задумчиво похлопал глазами. — Вы тумаете, что так путет лучше?

— Да, черт побери, именно так…

— Но послушайте. — Уллен постучал костистыми пальцами по ладони. — Не проще ли пыло пы снаптить все корапли тесориентирующим орушием?.. Или вам так не кашется? Наверное, потому, что у них, у венериан, есть экраны?

— О каком это оружии вы говорите? Уллен детально обдумал вопрос.

— Полакаю, что тля нево у вас существует свое насвание… но я никокта ничево не понимал в орушии. На Марсе мы насываем ево "скелийнкпек", что в перевоте на английский осначает "тесориентирующее орушие". Теперь вы меня понимаете?

Он не получил ответа, если не считать недовольного угрюмого бормотания. Землянин отодвинулся от своего соседа и нервно уставился на противоположную стену. Уллен понял свою неудачу и устало повел плечом:

— Это не ис-са тово, что я утеляю всему происхотящему слишком мало внимания. Просто ис-са войны всекта слишком мноко хлопот. Стоило пы её прекратить. — Он вздохнул. — Но я отвлекся!

Его карандаш вновь пустился было в путь по лежащему на коленях блокноту, но Уллен снова поднял глаза:

— Простите, вы не напомните мне насвание страны, в которой скончался Китлер? Эти ваши семные насвания порой так слошны. Кашется, оно начинается на "М".

Его сосед, не скрывая изумления, вскочил и отошел подальше. Уллен неодобрительно и недоуменно проследил за ним взглядом.

И тут прозвучал сигнал отбоя.

— Ах та! — пробормотал Уллен. — Матакаскар! Веть очень простое насвание.

Теперь мундир на Джонни Брюстере уже не выглядел с иголочки. Как и должно быть у бывалого солдата, по плечам и вдоль воротника намертво залегли складки, а локти и колени лоснились.

Уллен пробежался пальцами вдоль жутковатого шрама, шедшего вдоль всего правого предплечья Джонни.

— Тшонни, теперь не польно?

— Пустяки! Царапина! Я добрался до того венеряка, который это сделал. От него осталась лишь царапина на лунной поверхности.

— Ты сколько пыл в коспитале, Тшонни?

— Неделю!

Он закурил и присел на край стола, смахнув часть бумаг марсианина.

— Остаток отпуска мне следовало бы провести с семьей, но, как видишь, я выкроил время навестить тебя.

Он подался вперед и нежно провел рукой по жесткой щеке марсианина.

— Ты так и не скажешь, что рад меня видеть? Уллен протер очки и внимательно поглядел на землянина.

— Но, Тшонни, неушели ты настолько сомневаешься, что я рат тепя витеть, что не поверишь то тех пор, пока я не выскашу это словами? — Он помолчал. — Нато путет стелать об этом пометку. Вам, простотушным семлянам, всекта неопхотимо вслух ислакать трук перет труком такие очевитные вещи, а иначе вы ни во что не верите. У нас на Марсе…

Говоря это, он методично протирал стекла. Наконец он вновь водрузил очки на нос.

— Тшонни, расве у семлян нет "тесориентирующего орушия"? Я поснакомился во время налета с отним человеком в упешище, и он не мок понять, о чем я коворю.

Джонни нахмурился:

— Я тоже не понимаю, о чем ты. Почему ты спрашиваешь об этом?

— Потому что мне кашется странным, что вы с таким трутом поретесь с этим венерианским наротом, токта как у них, похоше, вовсе нет экранов, чтопы вам противотействовать. Тшонни, я хочу, чтопы война поскорее кончилась. Она мне постоянно мешает, все время прихотится прерывать рапоту и итги в упешище.

— Погоди-ка, Уллен. Не торопись. Что это за оружие? Дезинтегратор? Что ты об этом знаешь?

— Я о таких телах я воопще ничево не снаю. Я полакал, что ты снаешь, потому и спросил, У нас на Марсе в наших исторических хрониках коворится, что такое орушие применялось в наших тревних войнах. Мы теперь в орущий совсем не распираемся. Моку только скасать, что оно пыло простым, потому что противная сторона всекта что-нипуть применяла тля сащиты, и токта все опять становилось так ше, как пыло… Тшонни, тепе не покашется сатрутнительным спуститься со стола и отыскать "Начало космических путешествий" Хиккинпоттема?

Джонни сжал кулаки и бессильно потряс ими:

— Уллен, чертов марсианский педант… неужели ты не понимаешь, насколько это важно? Ведь Земля воюет! Воюет! Воюет! Воюет!

— Все верно, вот и прекратите воевать. — В голосе Уллена звучало раздражение. — На Семле нет ни мира, ни покоя. Я натеялся как слетует порапотать в пиплиотеке… Тшонни, поосторошнее. Ну, пошалуйста, ну что ты телаешь? Ты меня просто опишаешь.

— Извини, Уллен. А как ты со мной обошелся? Но мы ещё посмотрим.

Отмахнувшись от слабых протестбв Уллена, Джонни подхватил его на руки вместе с креслом-каталкой, и марсианин оказался за дверью раньше, чем успел закончить фразу.

Ракетотакси бжидало возле ступеней библиотеки. С помощью водителя Джонни запихнул кресло с марсианином в салон. Машина взлетела, оставляя за собой хвост смога.

Уллен мягко пожаловался на перегрузку, но Джонни не обратил на это внимания.

— Чтобы через двадцать минут мы были в Вашингтоне, приятель, — бросил он водителю. — Наплюй на все запреты.

Чопорный секретарь произнес холодно и монотонно:

— Адмирал Корсаков сейчас примет вас.

Джонни повернулся и погасил сигарету. Затем бросил взгляд на часы и хмыкнул.

Уллен очнулся от беспокойного сна и тут же нацепил очки.

— Они наконец-то опратили на нас внимание, Тшонни?

— Тс-с-с!

Уллен безразлично оглядел роскошную обстановку кабинета, огромные карты Земли и Венеры на стене, внушительный стол в центре. Скользнул глазами по низенькому, полненькому, бородатому человеку по ту сторону стола и с облегчением остановил взгляд на долговязом рыжеватом мужчине, стоявшем неподалеку.

От избытка чувств марсианин попытался даже приподняться в своем кресле.

— Токтор Торнинк, вы ли это? Мы встречались с вами кот насат в Принстоне. Натеюсь, вы меня не сапыли? Мне там присвоили почетную степень.

Доктор Торнинг шагнул вперед и с силой пожал руку Уллена:

— Разумеется. Вы делали тогда доклад о методологии исторической науки Марса, верно?

— О, вы запомнили, я так рат! Мне очень повесло, что я с вами повстречался. Скашите мне как ученый, что вы тумаете относительно моей теории о том, что социальная наступательность эры Китлера послушила основной причиной тля Поль — Доктор Торнинг улыбнулся:

— Мы обсудим это позже, доктор Уллен. А сейчас адмирал Корсаков надеется получить от вас информацию, при помощи которой мы сможем покончить с войной.

— Вот именно, — скрипуче произнес Корсаков, поймав кроткий взгляд марсианского ученого. — Хотя вы и марсианин, я предлагаю вам способствовать победе принципов свободы и законности над безнравственными поползновениями венерианской тирании.

Уллен с сомнением посмотрел на него:

— Это свучит невешливо… но не скасал пы, что я много расмышлял на эту тему. Вероятно, вы хотите скасать, что война скоро кончится?

— Да, нашей победой.

— Та-та, "попета", но веть это только слово. История покасывает, что войны, выикранные са счёт чисто военноко преимущества, слушат основой тля роста милитарисма и реваншисма в путущем. По этому вопросу я моку порекоментовать вам очень хорошее эссе, написанное Тшеймсом Коллинсом. В полном виге оно пыло опупликовано в тве тысячи пятитесятом коту.

— Мой дорогой сэр!

Уллен повысил голос, оставляя без внимания тревожный шепоток Джонни.

— Что ше касается попеты — потлинной попеты, то почему пы вам не опратиться к простому нароту Венеры и не саявить: "Какой нам смысл враштовать? Тавайте лучше "по-коворим…"

Последовал удар кулаком по столу и невнятная ругань.

— Ради всего святого, Торнинг. Разбирайтесь с ним сами. Даю вам пять минут.

Торнинг подавил смешок.

— Доктор Уллен, мы попросили бы вас рассказать то, что вы знаете о дезинтеграторе.

— Десинтекраторе? — Уллен недоуменно коснулся пальцем щеки.

— Вы о нем рассказали лейтенанту Брюстеру.

— Хм-м-м… А-а! Вы про "тесориентирующее орушие". Я о нем ничего не снаю. Марсианские историки несколько рас упоминали о нем, но они тоше ничего не снали… я потрасумеваю, с технической точки срения.

Рыжеволосый физик терпеливо кивнул:

— Понимаю вас, понимаю. Но что именно они сообщили? К какому виду оружия оно относилось?

— Ну-у, они коворили, что это орушие саставляет металл распататься на части. Как вы насываете силы, саставляющие частицы металла тершаться вместе?

— Внутримолекулярные силы?

Уллен задумался и медленно произнес:

— Наверное. Я запыл, как это насывается по-марсиански… помню, что слово тлинное. Но в люпом случае… это орушие… расрушает эти силы, и металлы рассыпаются в порошок. Но тействию потвершены лишь три металла: шелесо, копальт и… у нево такое странное насвание!

— Никель, — мягко подсказал Джонни.

— Та, та, никель!

Глаза Торнинга заблестели.

— Ага, ферромагнитные элементы. Могу поклясться, тут замешано осциллирующее магнитное поле, чтоб я стал венерианцем. Что скажете, Уллен?

Марсианин вздохнул:

— Ах, эти невосмошные семные термины… Потоштите, полыцую часть моих снаний оп орушии я почерпнул в ра-поте Хокела Пека "О культурной и социальной истории Третьей империи". Это товольно полыпой трут в тритцати четырех томах, но я всекта считал ево товольно посретственным. Его манера ислошения…

— Пожалуйста, — перебил его Торнинг, — оружие…

— Ах та, та! — Уллен поудобнее устроился в кресле, скривившись от усилия. — Он коворит оп электричестве, которое колеплется тута и сюта очень метленно… очень метленно, и его тавление… — Он беспомощно замолчал, с наивной надеждой взглянув на хмурое лицо адмирала. — Я тумаю, это понятие осначает "тавление", но я не снаю, это слово очень трутно перевести. По-марсиански это свучит как "крансарт". Это мошет помочь?

— Мне кажется, вы имеете в виду потенциал, доктор Уллен! — Торнинг громко вздохнул.

— Пусть путет так. Сначит, этот "потенциал" тоше меняется очень метленно, но его перемены как-то синхронисированы макнитисмом, который… хм-м…тоше исменяется. Вот и все, что я снаю. — Уллен нерешительно улыбнулся. — А теперь я пы хотел вернуться к сепе. Натеюсь, теперь все путет в порятке?

Адмирал не удостоил его ответом.

— Вы что-нибудь поняли из этой болтовни, доктор?

— Чертовски мало, — признался физик, но это дает нам одну-две зацепки. Можно, конечно, извлечь что-нибудь из книги Бека, но на это мало надежды. Скорее всего мы обнаружим лишь повторение того, что слышали сейчас от доктора Уллена. Скажите, на Марсе сохранились какие-нибудь научные труды?

Марсианин опечалился

— Нет, токтор Торнинк. Они все пыли уничтошены кальнианскими реакционерами. Мы на Марсе совсем расочаровались в науке. История покасывает, что научный прокресс не ветет к счастью. — Он повернулся к молодому землянину. — Тшонни, пошалуйста, пойтем.

Мановением руки адмирал Корсаков отпустил их обоих.

Уллен сосредоточенно водил взглядом по плотно исписанной странице, останавливался, вписывал слова. Потом поднял глаза и тепло улыбнулся Джонни Брюстеру, который недовольно покачал головой и опустил руку на плечо марсианина. Брови молодого землянина сдвинулись ещё больше.

— Уллен, — с трудом произнес он, — у тебя назревают большие неприятности.

— Та? У меня? Неприятности? Но, Тшонни, это неверно. Моя кника прекрасно протвикается вперет. Первый том уше окончен и после некоторой шлифовки путет котов к печати.

— Уллен, если ты не сообщишь правительству исчерпывающие данные о дезинтеграторе, я не отвечаю за последствия.

— Но я расскасал все, что снаю.

— Не все. Этих данных недостаточно. Ты должен постараться вспомнить ещё что-нибудь, Уллен, ты должен.

— Но веть снать то, чеко не существует, невосмошно — это аксиома. Опершись о подлокотники, Уллен попрямее уселся в кресле.

— Да знаю я. — Губы Джонни страдальчески скривились. — Но и ты должен понять! Венериане контролируют пространство; наши гарнизоны в поясе астероидов уничтожены, на прошлой неделе пали Фобос и Деймос. Сообщение между Землей и Луной прервано, и один Господь знает, как долго сможет продержаться Лунная эскадра. Сама Земля едва-едва способна защититься, а бомбить её теперь примутся всерьез… Ну же, Уллен, неужели ты не понимаешь?

Растерянность во взгляде марсианина усилилась.

— Семля проикрывает?

— Ну конечно!

— Токта смиритесь. Это путет локическим савершением. И сачем вы, сумасшетшие семляне, все это сатёяли? Джонни заскрежетал зубами:

— Но если у нас будет дезинтегратор, мы победим. Уллен пожал плечами:

— Но, Тшонни, это ше так утомительно, выслушивать отни и те ше старые попасенки. У вас, семлян, колова рапотает только в отном направлении. Послушай, мошет пыть, ты почувствуешь сепя лучше, если я почитаю тепе немного ис своей рапоты? Это пойтет на польсу твоему интеллекту.

— Ладно, Уллен, ты сам на это напросился. Тебе некого винить. Если ты не сообщишь Торнингу то, что он хочет знать, тебя арестуют и будут судить за измену.

Последовало недолгое молчание, потом Уллен произнес, слегка заикаясь:

— Меня… са исмену? И ты топускаешь, что я моку претать… — Историк сдернул очки и принялся трясущимися руками протирать стекла. — Это неправта. Ты пытаешься запукать меня.

— О нет, я-то нет. Это Корсаков считает, что ты знаешь больше, чем говоришь. Он уверен, что ты или набиваешь себе цену, или — и это его больше устраивает — ты подкуплен венерианами.

— Но Торнинк…

— Торнинг не всемогущ. Ему впору подумать о собственной шкуре. Земное правительство в моменты потрясений не может похвастаться рассудительностью. — На глаза Джонни неожиданно навернулись слезы. — Уллен, должно же быть что-то, что ты забыл. Это не только тебе надо — всей Земле.

Уллен задышал тяжело, со свистом.

— Они считают, что я спосопен торковать своими научными поснаниями. Вот какими оскорплениями платят они мне са поряточность, са мою научную принципиальность?! — От ярости голос его охрип, и впервые за все время их знакомства Джонни смог постичь разнообразие древнемарсианских выражений. Рас так, я не происнесу ни слова! — заявил ученый. — Пусть они сашают меня са решетку, пусть расстреляют, но этово оскорпления я не сапуту никокта.

В его глазах читалась такая непоколебимость, что у Джонни поникли плечи. Замигала сигнальная лампочка, но землянин даже не шевельнулся.

— Ответь на сигнал, Тшонни, — мягко попросил Уллен. — Они явились са мной.

Мгновение спустя в комнате стало тесно от зеленых мундиров. Лишь доктор Торнинг и двое его спутников выделялись штатскими костюмами.

Уллен силился подняться на ноги.

— Коспота, я ничего не скашу. Я уше слышал, что вы пришли к вывоту, что я протаю свои снания — протаю са теньки! — Он плевался словами. Таково мне ещё не коворили. Если вам укотно, вы мошете арестовать меня неметленно, я не скашу больше ни слова… и я откасываюсь иметь тело с семным правительством в тальнейшем…

Офицер в зеленом мундире шагнул было вперед, но Торнинг движением руки отстранил его.

— Ну и ну, доктор Уллен, — весело произнес он, — стоит ли так кипятиться? Я просто пришел поинтересоваться, не вспомнили ли вы какой-нибудь дополнительный факт. Любой, хоть самый незначительный…

С трудом опираясь на подлокотники, Уллен тем не менее держался твердо и прямо. Его ответом было лишь ледяное молчание.

Доктор Торнинг невозмутимо присел на стол историка, взвесил в руке толстую стопку страниц.

— А-а, так об этой работе мне говорил молодой Брюстер? — Он с любопытством поглядел на рукопись. — Что ж, вы, конечно, понимаете, что ваша позиция может заставить правительство все это конфисковать.

— Та?

Волна ужаса смыла выражение непримиримости с лица Уллена. Он подался вперед, потянувшись к манускрипту, Физик отбросил прочь слабую руку марсианина:

— Руки прочь, доктор Уллен. О вашей работе я сам теперь позабочусь. Он зашуршал страницами. — Видите ли, если вас арестуют за измену, то ваша писанина станет криминалом.

— Криминалом! — Уллен уже не говорил, а хрипел. — Ток-тор Торнинк, вы сами не понимаете, что коворите. Это… это мой величайший трут. — Его голос окреп. — Пошалуйста, ток-тор Торнинк, верните мне мою рукопись.

Физик держал её возле самых дрожащих пальцев марсианина.

— Только если… — начал он.

— Но я ничево не снаю! — На побледневшем лице историка выступил пот. Голос срывался: — Покотите! Тайте мне время! Тайте мне восмошность потумать… и пошалуйста, оставьте мою рапоту в покое.

Палец физика больно уперся в плечо марсианского историка.

— Вам лучше помочь нам. Вашу писанину мы можем уничтожить за несколько секунд, если вы…

— Покотите, прошу вас. Кте-то — не помню кте — упоминалось, что в этом орущий тля некоторых электросхем применялся специальный металл, который портится от воты и востуха. Он…

— Святой Юпитер танцующий! — вырвалось у одного из спутников Торнинга. — Шеф, помните работу Аспартье пятилетней давности о натриевых схемах в аргонной атмосфере?..

Доктор Торнинг погрузился в размышления.

— Минуточку… минуточку… минуточку… Черт побери! Это же прямо в глаза лезло…

— Вспомнил, — неожиданно прохрипел Уллен. — Это пыло описано у Каристо. Он распирал патение Каллонии, и это пыло отним ис некативных факторов — нехватка этово металла, там он и ссылается на…

Но он обращался к пустой комнате. На некоторое время Уллен от изумления замолчал. Потом воскликнул:

— Моя рукопись!

Болезненно прихрамывая, он подобрал страницы, разбросанные по всему полу, и сложил вместе, бережно разглаживая каждый лист.

— Такие варвары… так опращаться с величайшим научным трутом!

Уллен выдвинул ещё один ящик, порылся в его содержимом и раздраженно задвинул на место.

— Тшонни, кута я сунул ту пиплиографию? Ты не вител ее? — Он покосился в сторону окна. — Тшонни!

— Уллен, погоди минуточку. Они уже близко, — отозвался Джонни Брюстер.

Улицы за окном ошеломляли буйством красок. Длинной, уверенно вышагивающей колонной двигался по проспекту цвет флота. В воздухе рябило от снегопада конфетти, от лент серпантина. Слышался монотонный и приглушенный рев толпы.

— Ах, это клупые люта, — задумчиво произнес Уллен. — Они так ше ратовались, кокта началась война, и токта тоше пыл парат. А теперь ещё отин. Смешно!

Он доковылял до своего кресла. Джонни последовал за ним.

— Ты знаешь, что правительство назвало звездный музей твоим именем?

— Та, — последовал сухой ответ. Уллен растерянно заглянул под стол. Мусей поевой славы имени Уллена, и там путет выставлено все трофейное орушие. Такова ваша странная семная привычка испольсовать претметы. Но кте, путь я проклят, эта пиплиография?

— Вот здесь, — ответил Джонни, извлекая документ из жилетного кармана Уллена. — Наша победа завоевана твоим оружием, это для тебя оно древнее, а для нас в самый раз.

— Попета! Ну конечно! Пока Венера не перевоорушится и не начнет новую порьпу за реванш. Вся история покасывает… латно, хватит на эту тему. — Он поудобнее устроился в кресле. — А теперь посволь продемонстрировать тепе потлинную попету. Посволь, я прочту тепе кое-что ис первово тома моей рапоты. Снаешь, она уше в напоре. Джонни рассмеялся:

— Смелей, Уллен. Теперь я готов прослушать все твои двенадцать томов слово за словом. Уллен ласково улыбнулся в ответ.

— Тумаю, это пойтет на польсу твоему интеллекту, — заметил он.

Рождество на Ганимеде

Christmas on Ganymede (1942)

Перевод Н. Аллунан

Тихонько напевая себе под нос, Олаф Джонсон оглядел пышную пихту в углу библиотеки, и его небесно-голубые глаза подернулись мечтательной дымкой. Библиотека была самым большим помещением в Куполе, но для его целей она подходила в самый раз. Порывшись в огромном посылочном ящике, Джонсон вдохновенно извлек на свет первую бумажную гирлянду.

Какая сентиментальная муха укусила руководство «Ганимед продактс инкорпорейтед», что оно выписало на Ганимед полный комплект рождественских украшений, Джонсон не знал и выяснять не стремился. Он вообще предпочитал держаться тише воды ниже травы. Добровольно вызвавшись отвечать за приготовления к празднику, он был вполне доволен своей долей.

Но вот библиотека озарилась тревожными сполохами — истерическое мигание сигнальных ламп означало общий сбор. Джонсон чертыхнулся, отложил молоток и свернутую в рулон гирлянду, вытряхнул из волос конфетти и понуро поплелся в административный отсек.

Когда Олаф вошел, комендант Скотт Пелхэм уже сидел в своем глубоком кресле во главе стола. Его толстые пальцы неритмично барабанили по стеклянной столешнице, глаза метали молнии. Джонсон, не дрогнув, встретил свирепый взгляд начальства, поскольку в его, Джонсона, епархии, никаких сбоев не случалось уже добрых двадцать циклов.

Помещение быстро заполнялось людьми. Пелхэм, окинув стол взглядом, мгновенно пересчитал присутствующих и сделался еще более серьезен.

— Так, все здесь, — сказал он. — Парни, у нас ЧП.

Собравшиеся вяло зашевелились. Олаф облегченно выдохнул и принялся изучать потолок. ЧП на Ганимеде случались в среднем раз в цикл. Обычно оказывалось, что руководство подняло нормы добычи оксита или недовольно качеством листьев карины… Однако следующие слова коменданта заставили Олафа похолодеть.

— В связи с этим у меня один вопрос, — сказал Пелхэм. Когда он злился, его баритон всегда делался хриплым, как скрежет ржавой пилы. — Какая тупая сволочь нарассказывала нашим эмми сказок?

Олаф нервно кашлянул, и все взгляды немедленно обратились к нему. Кадык у него нервно запрыгал, лоб сморщился в гармошку. И еше его затрясло.

— Я-я… — заикаясь, пролепетал Джонсон и тут же умолк, беспомощно ломая длинные пальцы. — Я хотел сказать, я был там вчера, после… э-э… в связи со сбором листьев… Эмми работали медленно, и…

Пелхэм перебил его, и на этот раз голос его звучал тихо и ласково, что не предвещало совсем уж ничего хорошего:

— Ты рассказывал туземцам про Санта-Клауса, Олаф?

Улыбка коменданта очень живо напоминала волчий оскал, и

Джонсон сломался. Почти помимо хозяйской воли голова Олафа дернулась, изобразив испуганный кивок.

— Выходит, рассказывал? — уточнил Пелхэм. — Так-так, ты, значит, просветил их насчет Санта-Клауса. Он, мол, летает по небу на санях, запряженных восьмеркой северных оленей, да?

— Э-э… а разве не летает? — робко спросил Олаф.

— Ты даже нарисовал для эмми северных оленей, чтоб они уж совсем наверняка все поняли правильно. А еще сказал, что у Санты минная белая бородища и одет он в красный костюмчик с белой опушкой.

— Ну да, я так сказал, — признался Олаф, не понимая, к чему клонит комендант.

— И что у него с собой большущий мешок, битком набитый подарками для хороших мальчиков и девочек. И что Санта забирается в дом через трубу и раскладывает подарки по носкам.

— Ну да.

— И еще ты им сказал, что этот парень строго соблюдает график, верно? Планета сделает еще один оборот, цикл закончится, и он явится к нам?

Олаф робко улыбнулся.

— Да, комендант, я как раз собирался вам сказать: я там наряжал елку, то есть пихту, и…

— Заткнись!!! — проревел Пелхэм. От ярости он дышал тяжело, с присвистом. — Ты знаешь, что придумали эти чертовы эмми?

— Нет, комендант.

Пелхэм перегнулся через стол и выкрикнул в лицо Олафу:

— Они хотят, чтобы Санта-Клаус приехал к ним сюда!!!

Кто-то засмеялся, но под тяжелым взглядом начальства подавился смехом и сделал вид, будто просто закашлялся.

— А если Санта-Клаус не явится, они грозятся бросить работать! Забастовкой грозят!

На этот раз никто не засмеялся и не притворился, что его одолел кашель. Всех интересовал только один вопрос, а если у кого-то имелись другие, он предпочел промолчать.

Олаф озвучил этот единственный актуальный вопрос:

— А как же норма?

— Вот-вот, как же норма? — прорычал Пелхэм. — Или мне нарисовать пару картинок, чтобы до тебя дошло? «Ганимед продактс» должна поставлять сотню тонн вольфрамита, восемь тонн листьев карины и пятьдесят тонн оксита ежегодно, иначе у нее отберут лицензию. Я полагаю, это известно всем присутствующим. Так уж вышло, что текущий год заканчивается через два ганимедских цикла, а мы на пять процентов отстаем от графика.

В комнате повисла глухая испуганная тишина.

— А теперь эмми отказываются вкалывать, пока к ним не прилетит Санта-Клаус. Прощайте, эмми, прощай, норма, прощай, лицензия, — и прощай, работа! Что нужно сделать, чтобы вы это поняли, жалкие идиоты! Если компания потеряет лицензию, мы лишимся самой высокооплачиваемой работы в Солнечной системе! Можете помахать ей ручкой, если только… — Он выдержал театральную паузу, свирепо глянул на Олафа и закончил: — Если к следующему циклу у нас не будет Санта-Клауса, восьми северных оленей и летающих саней. И клянусь каждой космической пылинкой в кольцах Сатурна, мы их раздобудем, особенно Санту!

Лица собравшихся мгновенно покрылись мертвенной бледностью.

— У вас есть кто-нибудь на примете, комендант? — раздался чей-то сиплый от волнения голос.

— Да, так уж вышло, что есть. — Пелхэм откинулся в кресле.

Олафа внезапно бросило в пот — он обнаружил, что тупо таращится на подушечку комендантского указательного пальца.

— Комендант! — взмолился он.

Указующий перст не дрогнул.

Ввалившись в переходник, Пелхэм снял спаренные кислородные баллоны и «хобот», подающий кислород к ноздрям. Потом медленно, один за другим стянул толстые шерстяные элементы верхней одежды и наконец с усталым вздохом стащил тяжелые, доходившие до колен сапоги.

Сим Пирс, с пристрастием досматривавший последнюю партию листьев карины, оторвался от своего занятия и с надеждой посмотрел на коменданта поверх очков.

— Ну? — спросил он.

Пелхэм пожал плечами.

— Пришлось пообещать им Санту. А что я мог сделать? Еще я удвоил норму выдачи сахара, так что работу они не бросили… пока.

— Хочешь сказать, пока не поймут, чгго обещанного Санты не будет? — Пирс для пущей выразительности помахал перед лицом коменданта длинным листом. — Эта самая идиотская история, какую мне доводилось слышать! Мы не сможем сдержать слово! Санта-Клауса не существует!

— Попробуй втолковать это эмми! — Пелхэм рухнул в кресло, и его лицо застыло, превратившись в каменную командирскую маску. — Чем там занят Бенсон?

— Ты про его обещание соорудить летающие сани? — Пирс придирчиво изучал лист на свет. — Он чокнутый, если хочешь знать мое мнение. Старый черт еще утром спустился на минус первый и с тех пор носу оттуда не кажет. Я знаю только, что он разобрал запасной электрорасщепитель. Если с основным что-нибудь случится, мы останемся без кислорода.

— А что? — Пелхэм тяжело поднялся. — По мне, так уж лучше бы мы задохнулись. Все проблемы разом долой. Ладно, я пошел вниз.

Уходя, он от души хлопнул дверью.

Спустившись на минус первый этаж, комендант ошалело заморгал — по всей мастерской в беспорядке валялись сверкающие хромированные детали. До него не сразу дошло, что все это безобразие еше вчера было компактным, элегантным электрорасщепителем. В центре помещения красовались пыльные деревянные сани на ржавых полозьях. В окружении высокотехнологичных деталей расщепителя они выглядели сущим анахронизмом.

— Эй, Бенсон! — окликнул Пелхэм.

Из-под саней показалась мрачная чумазая физиономия, расчерченная дорожками пота, и выпустила струю жевательного табака, попав точно в плевательницу. С этой посудиной Бенсон не расставался.

— Ну и чего ради так орать? — сварливо поинтересовался механик. — Работа-то тонкая, между прочим.

— Что это за чертовщина?

— Летающие сани. Моего собственного изобретения. — Водянистые глаза Бенсона вспыхнули энтузиазмом. Он принялся увлеченно объяснять, от возбуждения то и дело перекладывая табак из-за одной щеки за другую. — Сани тут валяются с незапамятных времен. Раньше-то думали, что Ганимед весь покрыт снегом, как другие луны старины Юпитера. Всего-то и делов — приспособить под них несколько гравирепульсоров из расщепителя, и тогда, если подать напряжение, сани станут невесомыми. А остальное сделают воздухонагнетатели — по типу реактивного двигателя.

Комендант с сомнением покусал губу.

— А они полетят?

— Да за милую душу! Я не первый, кому пришла в голову мысль использовать репульсоры для полетов. Только обычно-то от них мало проку, особенно на планетах с большой силой тяжести. А здесь, на Ганимеде, где гравитация всего треть земной и атмосфера разреженная, с ними и ребенок управится. Да что там ребенок — даже Джонсон с ними управится, хотя лично я не стану горевать, если он свал ится и проломит свою дурацкую башку.

— Ладно, слушай сюда. У нас навалом древесины местных пурпурных деревьев. Найди Чарли Финна и скажи ему, чтоб сколотил из досок настил под твои сани. Настил должен быть футов на двадцать длиннее саней. Сани закрепите на задней части платформы, а переднюю обнесите перилами.

Бенсон сплюнул табачную жвачку и подозрительно уставился на начальство сквозь упавшие на глаза пряди.

— Что ты задумал, шеф?

Хриплый, отрывистый смех Пелхэма больше напоминал собачий лай.

— Чертовы эмми хотят северных оленей — вот они их и получат. А этой скотине надо на чем-то стоять, усек?

— Усек… Погоди! На всем Ганимеде нет ни единого оленя!

Комендант — он был уже в дверях — приостановился и недобро прищурился. Последнее время его лицо всегда приобретало это хищное выражение, стоило ему подумать об Олафе Джонсоне.

— Олаф отправился наружу отловить восьмерых шипоспинов. У этих тварей четыре ноги, голова с одного конца и хвост с другого. Для эмми сойдет.

Старик некоторое время переваривал эту информацию, потом хихикнул.

— Отлично. Надеюсь, этот кретин сполна насладится работой.

~ Я тоже надеюсь, — оскалился Пелхэм.

Бенсон, злорадно похохатывая, снова скрылся под санями, и комендант потопал прочь.

Комендант не погрешил против истины, описывая шипоспинов, но опустил некоторые любопытные подробности. Во-первых, кроме упомянутых частей тела у шипоспина имеется длинный гибкий хобот, пара больших подвижных ушей и пара выразительных лиловых глаз. Самцы также могут похвастаться четырьмя мягкими шипами вдоль хребта — похоже, чем больше шипы, тем большей популярностью пользуется их обладатель у самок. Добавьте к этому длинный и мощный чешуйчатый хвост и отнюдь не заурядный мозг — и получите шипоспина. Вернее, просто так вы его не получите — эту тварь еще надо исхитриться поймать.

В точности так рассуждал Олаф Джонсон, спускаясь с невысокого каменистого холма к его подножию, где паслось стадо голов примерно в двадцать пять. Олаф шел крадучись, дабы не вспугнуть животных, объедавших редкие, жесткие, как проволока, кустики. Несколько шипоспинов оторвалось от этого занятия и недоуменно уставились на странное горбатое создание, с ног до головы покрытое мехом. Впрочем, естественных врагов у них не было, поэтому, вяло окинув чужака неодобрительными взглядами, они вернулись к своей упрямой, но питательной еде.

Олаф имел лишь самые смутные представления о том, как поймать и связать крупное животное. Нашарив в кармане большой кусок сахара, он протянул его на ладони ближайшему шипоспину:

— Ути-ути-ути!..

Шипоспин раздраженно дернул ухом — и только. Олаф подошел ближе:

— Иди ко мне, теленочек…

Шипоспин наконец заметил сахар и уставился на него во все глаза. Сплюнув растительную жвачку, он легкой иноходью двинулся в сторону более привлекательного лакомства, вытянул шею и принюхался. После чего молниеносным, точно рассчитанным движением хобота схватил сахар и отправил в пасть. Олаф, попытавшийся поймать зверя за холку свободной рукой, безнадежно опоздал.

Ничего не поделаешь, пришлось достать второй кусок.

— Эй, как там тебя… Красавчик? Сюда, Красавчик! Сюда, Фидо!

Шипоспин издал низкий, урчащий горловой звук. Он радовался. Очевидно, это незнакомое страшилище чокнулось и решило до конца жизни кормить его чудесными сверхпитательными кубиками. Он сцапал угощение и отдернул хобот гак же быстро, как и раньше. Вот только на этот раз человек держал сахар крепче, и шипоспин едва не отхватил ему полпальца. Олаф заорал.

Честно говоря, мог бы и сдержаться. Не гак уж и больно было. Но все-таки укус, который чувствуется даже сквозь толстенную перчатку, — это вам не шутка!

Отбросив всякую осторожность, Олаф решительно двинулся к наглой скотине. Иногда, в исключительных случаях, в нем просыпался дух его предков-викингов. Сейчас наступил как раз такой случай: мало того что его укусили — его попыталась укусить инопланетная зверюга!

В глазах шипоспина мелькнула тревога, и зверь на всякий случай попятился. Вкусных белых кубиков страшилище больше не предлагало, и он не знал, что оно собирается делать дальше. Страшилище разрешило его недоумение поразительно быстро, метнувшись вперед и схватив шипоспина за уши. Зверь заверещал и боднул врага головой.

Шипоспин не был напрочь лишен чувства собственного достоинства. Ему не нравилось, когда его таскают за уши, особенно в присутствии других самцов и ничейных самок, которые образовали круг и с интересом глазели на поединок.

Землянин повалился на спину и некоторое время отлеживался. Шипоспин отступил на несколько шагов назад, рыцарски позволив противнику встать.

Кровь викингов еще больше вскипела в жилах Олафа. Он потер место, куда при падении больно впечаталось ребро кислородного баллона, и резко вскочил на ноги. Слишком резко для низкой гравитации Ганимеда: землянин вдруг взмыл в воздух и проплыл футах в пяти над головой четвероногого противника.

Шипоспин наблюдал его полет взглядом, в котором ужас мешался с недоумением. Прыжок был грандиозный, но смысла в этом маневре не угадывалось никакого.

Олаф опять приземлился на спину, и чертов баллон врезался ровнехонько в место предыдущего ушиба. Джонсон заподозрил, что выставил себя дураком. Звуки, издаваемые собравшимися в круг зрителями, здорово напоминали хихиканье.

— Смейтесь, смейтесь, — пробормотал он. — Я еще даже не начинал драться всерьез.

На этот раз он приблизился к зверю медленно и осторожно. Затем двинулся по кругу, выискивая бреши в обороне противника. Олаф сделал ложный выпад, шипоспин попятился. Потом шипоспин встал на дыбы, и уже человеку пришлось отступить…

При каждой атаке или контратаке Олаф вспоминал новое крепкое словцо. Хриплое «ур-р-р-р», вырывавшееся из глотки шипоспина, как-то не очень вязалось с празднично-доброжелательным духом Рождества.

Вдруг раздался резкий свист, и что-то ударило Олафа по голове. Удар пришелся аккурат за левое ухо. На этот раз землянин не просто упал, а полетел вверх тормашками, перекувырнулся через голову и соприкоснулся с планетой сначала затылком, а потом уже спиной. Зрители хором заржали, противник горделиво помахал хвостом.

Олаф отогнал подальше видение проносящегося мимо усеянного звездами космоса и с трудом поднялся на ноги.

— Слушай, ты! — сказал он шипоспину. — Драться хвостом — это скотство!

Он уклонился от нового хлесткого удара и бросился зверю под ноги. Вцепившись в его передние конечности, Олаф рванул их вверх и в сторону, и шипоспин с негодующим воплем рухнул на спину.

Теперь исход битвы зависел только от того, кто окажется сильнее — Ганимед или Земля. Олаф забыл обо всем человеческом и дрался, как зверь. После короткой схватки шипоспин обнаружил, что лежит у страшилища на плечах и победитель крепко держит его за ноги.

Шипоспин принялся громко выражать протест, подкрепляя его весомыми ударами хвоста. Но позиция была неподходящая, и хвост только рассекал воздух над головой у человека.

Его соплеменники почтительно расступились с пути землянина. Морды у них приняли печальное выражение. Похоже, все они очень дружили с пленником и искренне горевали о его поражении. Что не помешало им отнестись к его судьбе с философской покорностью и вернуться к жвачке.

По другую сторону скалистого холма Олаф заранее присмотрел и подготовил пещеру. Туда он и отнес пленника. После недолгой борьбы он уселся шипоспину на голову и связал его достаточно надежно, чтобы тот не удрал.

Несколько часов спустя, отловив и связав восемь зверюг, Олаф овладел искусством укрощения дикого скота до такой степени, что мог бы открыть курсы повышения квалификации для канувших в прошлое ковбоев Земли. Кроме того, он мог бы читать земным грузчикам лекции по ругательствам различной степени этажности.

Настала ночь перед Рождеством. Купол содрогался от рева и грохота, словно в нем взрывалась сверхновая. Возле ржавых саней, водруженных на обширную платформу из пурпурного дерева, пятеро землян сошлись в смертельной битве с одним шипоспином.

У шипоспина имелись собственные взгляды на жизнь. И один из принципов, которым он особенно дорожил, гласил: никогда, ни при каких обстоятельствах не ходить туда, куда он, шипоспин, идти не желает. Он донес суть этого постулата до землян при помощи одной головы, одного хвоста, трех шипов и четырех ног, молотя всем этим по чему придется и изо всех сил.

Но земляне настаивали, и довольно невежливо. Несмотря на отчаянные вопли протеста, шипоспин был схвачен, скручен, поднят на платформу и привязан так, что возможность вернуть себе свободу категорически исключалась.

— Готово! — заорал Питер Бенсон. — Давайте бутылку!

Бутылку он поднес к хоботу пленника (который удерживал свободной рукой), чтобы шипоспин ощутил запах. Аромат подействовал: зверь задрожал от предвкушения и умоляюще заскулил. Бенсон капнул содержимым бутылки твари на язык. Послышался гулкий глоток и благодарное мычание. Шипоспин еще больше вытянул шею.

Бенсон вздохнул.

— Еще и наш лучший бренди…

С этими словами он влил в глотку зверю добрых полбутылки. Шипоспин, бешено вращая глазами, исполнил разудалую джигу, насколько позволяли веревки. Впрочем, продолжалось это недолго, поскольку благодаря особенностям метаболизма алкоголь действует на обитателей Ганимеда практически мгновенно. Мышцы шипоспина свело в пьяном оцепенении, он громко икнул и повис на удерживающих его веревках.

— Следующий! — зычно скомандовал Бенсон.

Через час восемь шипоспинов превратились в восемь пьяных окаменелостей. Расщепленные палки, примотанные к их головам, изображали рога. Не очень-то похоже, конечно, но для туземцев сойдет.

Едва Бенсон открыл рот, чтобы поинтересоваться, где Олаф Джонсон, как означенный фажданин явился его взгляду. Олафа волокли трое коллег, и он сопротивлялся не хуже любого шипоспина, с той только разницей, что его устные возражения были членораздельны.

— Я никуда не поеду в этом наряде! — надрывался он, заехав кулаком в чей-то глаз. — Слышите вы меня?

Вообше-то его можно было понять. Джонсон никогда не отличался красотой, но в нынешнем своем виде являл собой нечто среднее между кошмаром шипоспина и древним старцем в представлении Пикассо.

Наверченное на него сооружение призвано было изображать костюм Сайты. Костюм был красным — насколько может считаться красным термокомбинезон, обшитый красной креповой бумагой. «Горностаевая» опушка была бела, как вата, из которой ее и сделали. Длинная белоснежная борода (та же вата, приклеенная на льняную основу) свободно болталась под подбородком и не падала только благодаря накинутым на уши веревочным петлям. В сочетании с торчащим из-под носа кислородным шлангом картинка получилась не для слабонервных.

К зеркалу Олафа не подпустили, но и увиденного ему хватило, чтобы дорисовать в воображении остальное и пожалеть об отсутствии в местной атмосфере молний, способных прикончить его на месте.

Трое сопровождающих, усердно работая кулаками, подвели его к саням. Тут к ним на помощь пришли остальные, и в конце концов от Олафа остался только придушенный голос да слабые конвульсии.

— Пустите меня! — бормотал он сквозь чью-то ладонь. — Пустите меня! Подходи по одному! Ну!

Джонсон попытался взмахнуть кулаком, дабы продемонстрировать серьезность своих намерений, но множество рук держало его так крепко, что он не мог пошевелить и пальцем.

— Грузите его в сани! — приказал Бенсон.

— Катись ко всем чертям! — окрысился Олаф. — Эта таратайка с гарантией прикончит меня! Я вам не самоубийца! Можешь взять свои сани и…

— Послушай, — перебил Бенсон. — Комендант Пелхэм уже ждет тебя в пункте назначения. Если ты не появишься там через полчаса, он с тебя живьем шкуру спустит.

— Комендант Пелхэм может развернуть эти сани поперек и…

— О работе подумай! Подумай о своих полутора сотнях в неделю! О том, как будешь получать эти деньги год за годом! О Хильде, которая ждет тебя на Земле. Она ведь не пойдет за тебя замуж, если ты вылетишь с работы. Подумай обо всем этом!

Джонсон подумал и зарычал. Потом подумал еще немного, влез в сани, закрепил мешок с подарками и включил гравирепульсоры. После чего, выдав особенно грязное ругательство, открыл вентиль кормового воздухонагнетателя.

Сани рванулись вперед, две трети бороды Санты остались за кормой, да он и сам с трудом избежал той же участи. Олаф вцепился в борта обеими руками и стал смотреть на холмы, которые то приближались, то проваливались вниз, потому что сани болтались и кренились.

Ветер крепчал, болтанка усиливалась. Вскоре начался восход Юпитера, и Олаф получил замечательную возможность отчетливо разглядеть в его желтоватом свете каждую скалу и расщелину, о которую норовили разбиться сани. А к тому времени, когда гигантская планета выкатилась на небо целиком, «олени» стали приходить в себя. Действие алкоголя на местные организмы заканчивалось так же быстро, как и наступало.

Шипоспин, которого напоили последним, очнулся первым. Очнулся, ощутил в полной мере гадостный вкус во рту, внутренне содрогнулся и зарекся пить на всю оставшуюся. Приняв это важное решение, он без особого интереса попытался определить, где находится. Сначала увиденное не произвело на него впечатления. Далеко не сразу до шипоспина достучалось понимание того, что под ногами у него отнюдь не родная, надежная твердь Ганимеда, а нечто шаткое и незнакомое. Это нечто вихляло из стороны в сторону, взмывало вверх и проваливалось вниз, что было довольно необычно.

Шипоспин еще смог бы списать это странное явление на последствия недавнего кутежа, если бы у него хватило осторожности не взглянуть за ограждение, к которому он был привязан. История еще не знала случаев, чтобы шипоспины умирали от разрыва сердца, и, посмотрев вниз, он едва не стал первым.

Вопль бедняги, полный ужаса и отчаяния, разбудил всех его товарищей по несчастью. Алкогольный сон бежал от них, оставив вместо себя головную боль. Некоторое время между животными шел оживленный, беспорядочный и визгливый обмен мнениями, пока они пытались прогнать из мозгов боль и впихнуть туда факты. То и другое им в конце концов удалось, и они пустились бежать. Побегом в полном смысле слова это назвать было нельзя, поскольку все шипоспины оставались накрепко привязаны к ограждению. Однако, невзирая на тот факт, что бежать им некуда, пленники рванулись вперед, перебирая ногами так, будто скакали галопом. И сани взбесились.

Борода Олафа сорвалась с ушей, он едва успел ее поймать.

— Эй! — заорал он.

С таким же успехом можно пытаться успокоить ураган сюсюканьем.

Сани зарывались носом, вставали на дыбы и кружились в неистовом танго. Порой они совершали такие прыжки, как будто твердо вознамерились покончить с собой, разбившись о колючий наст Ганимеда. Олаф молил, проклинал, тряс и поливал слезами все нагнетатели сжатого воздуха, сколько их есть.

Поверхность Ганимеда внизу стремительно уносилась назад, Юпитер казался размытым пятном. Возможно, именно вид Юпитера, какие-то его тонкие вибрации в итоге утихомирили шипоспинов. Однако, скорее всего, животные просто выдохлись. Как бы там ни было, они прекратили скачку, в возвышенных выражениях попрощались с товарищами, покаялись во грехах и стали ждать смерти.

Сани выровнялись, и к Олафу вернулась способность дышать. Впрочем, через минуту она снова покинула его, когда он осознал, что холмы Ганимеда теперь парят у него над головой, а раздутая туша Юпитера плывет далеко внизу.

Тогда потомок викингов тоже быстренько достиг гармонии с вечностью и приготовился умереть.

Аборигены Ганимеда больше всего похожи на страусов эму, потому их так и зовут. Разве что шеи у них покороче, головы побольше, а перья выглядят так, будто вот-вот выпадут. Добавьте к этому пару тощих оперенных рук с тремя пальцами и получите портрет эмми. Они говорят по-английски, но так, что лучше бы не говорили.

В «зал собраний» — низкое строение, сколоченное из пурпурного дерева, — их набилось особей пятьдесят. Освещался зал факелами из того же пурпурного дерева, которые давали мало света, но много дыма и к тому же мерзко воняли. На почетных местах — то есть на земляной насыпи у стены — разместились комендант Скотт Пелхэм и пятеро его людей. Перед ними вышагивал самый неопрятный и гадкий эмми из всех собравшихся. Он постоянно раздувал выпуклую, как у птицы, грудную клетку, издавая ритмичное гудение.

Эмми приостановился и указал на неровную дыру в потолке.

— Глядить! — крякнул он. — Дымахот. Мы сделаль. Шантакляуз залезь.

Комендант пробормотал что-то одобрительное. Эмми разразился радостным кудахтаньем. Потом указал на развешанные по стенам мешочки, сплетенные из стеблей какой-то травы.

— Глядить! Носоки! Шантакляуз класт подарки.

— Угу, — без всякого восторга похвалил Пелхэм. — Молодцы. Носки и дымоход.

— Еще полчаса в этом курятнике я не выдержу, — сказал он Симу Пирсу, почти не открывая рта. — Где носит этого кретина?

Пирс нервно заерзал.

— Слушай, — сказал он. — Я тут подсчитал кое-что… Непорядок у нас только с листьями. Нам не хватает еще четыре тонны этого добра. Если мы тут закончим за час, можно начать новую смену, и, если эмми будут работать вдвое больше обычного… мы выполним норму. — Он уселся поудобнее. — Да, думаю, выполним.

— Если только, — мрачно проговорил Пелхэм, — этот Джонсон доберется сюда, не натворив новых дел.

Эмми тем временем снова разговорился. Они вообще любители поболтать.

— Каздый год Роздетство. Роздетство корошо, все всех любиют. Эмми Роздетство нравицца. А вам нравицца?

— Да, очень, — вежливо прошипел Пелхэм. — Мир Ганимеду, человек человеку — друг… Особенно если этот человек — Джонсон. Да где же этот чертов идиот!

Он уже не находил себе места от раздражения. А эмми тем временем несколько раз подпрыгнул, этак задумчиво — должно быть, разминался. Так он и продолжал скакать, время от времени пританцовывая мелкими шажками, и вскоре руки Пелхэма Уже стали непроизвольно сжиматься, словно на чьей-то тонкой шее. Только восторженный вопль, раздавшийся со стороны дыры, которую тут гордо именовали окном, спас его от суда за убийство эмми.

На фоне желтой громады Юпитера четко вырисовывался силуэт саней, запряженных восьмеркой оленей. Сани пока еще казались крошечными из-за расстояния, но ошибиться было невозможно: к поселению летел Санта-Клаус.

Вот только кое-что в этой картинке было неправильно. Сани и олени, несущиеся по небу с головокружительной быстротой, летели вверх тормашками.

Эмми оглушительно кудахтали.

— Шантакляуз! Шантакляуз! Шантакляуз!

Они ломились через окно на улицу, словно стая взбесившихся старых веников. Пелхэм и его люди предпочли выйти через низенькую дверь.

По мере приближения сани увеличивались в размерах. При этом они метались из стороны в сторону и тряслись, как разбалансированный маховик. Олаф Джонсон казался крошечной фигуркой, отчаянно вцепившейся обеими руками в борт саней.

Пелхэм кричал ему, громко и бессвязно, заходясь в кашле всякий раз, как забывал дышать через нос. Вдруг он умолк и в ужасе уставился на упряжку. Сани были уже настолько близко, что не казались маленькими. И теперь они резко пошли на снижение. Если бы Джонсон вздумал поиграть в Вильгельма Телля, он бы не смог точнее прицелиться Пелхэму между глаз.

— Ложи-и-ись! — заорал комендант, падая ничком.

Сани с визгом пронеслись над ними, Пелхэма обдало порывом колючего ветра, на миг ему удалось расслышать пронзительный и бессловесный визг Олафа. Из нагнетателей били тугие струи воздуха, и за санями оставались дорожки водного конденсата.

Пелхэм еще немного полежал, обнимая ледяную твердь Ганимеда и дрожа от ужаса. Потом медленно встал. Колени у него ходили ходуном, будто у гавайской танцовщицы. Эмми, которые при виде пикирующих саней разбежались, уже снова сбились в кучу. Далеко-далеко в небе сани разворачивались для второго захода.

Упряжку Санты болтало и швыряло, вдобавок она не переставала вращаться вокруг продольной оси. Сани рванулись в сторону Купола, накренились, развернулись и прибавили ходу.

А тем временем Олаф работал, как черт. Упершись ногами в борта, обливаясь потом, отчаянно ругаясь и стараясь не смотреть «вниз» на Юпитер, он бешено раскачивал свою летучую повозку. Ему уже удалось увеличить амплитуду до полуоборота, и его желудок подавал негодующие ноты протеста.

Затаив дыхание, он навалился на правый борт, отчего сани не качнулись в обратную сторону, а продолжили вращение. И когда они максимально приблизились к нормальному положению, Олаф отключил репульсоры. Поле тяготения Ганимеда потащило «оленью упряжку» к планете. И поскольку спрятанные под днищем репульсоры являлись самой тяжелой частью конструкции, в падении сани, естественно, перевернулись полозьями вниз.

Но коменданту, который обнаружил, что чертова повозка опять несется прямо на него, от этого было не легче.

— Ложись! — крикнул он, снова прижимаясь к Ганимеду.

Сани со свистом пронеслись над ним, со скрежетом задели

скату, после чего зависли на высоте двадцати пяти футов, затем с грохотом рухнули наземь, и наконец из них с пыхтением вывалился Олаф.

Санта-Клаус прилетел.

Олаф испустил долгий, глубокий, прерывающийся вздох, закинул на спину мешок с подарками, поправил бороду и погладил одного из молча страдающих шипоспинов по голове. Может быть, вскоре ему предстояло умереть (на самом деле он даже не имел ничего против), но он собирался умереть как настоящий Джонсон, стоя и с гордо поднятой головой.

Эмми опять набились в хижину. Первый глухой удар возвестил о прибытии на крышу мешка с подарками, второй — самого Санты. В дыре, прорубленной как попало посреди потолка, показалось мертвенно-серое лицо.

— Счастливого Рождества! — прохрипел его обладатель и провалился вниз.

Как обычно, Олаф п риган и мед ил ся на кислородные баллоны, которые пришлись ребром во все то же многострадальное место. Эмми в нетерпении скакали вверх-вниз, словно мячики.

Санта-Клаус, хромая, подковылял к висящему на стене носку, извлек из мешка ярко разрисованный шар (взятый из набора елочных украшений) и положил его в носок. Один за другим он обошел все доступные носки и в каждый сунул по шару.

Выполнив свою работу, Олаф-Санта без сил опустился на пол. Так он и продолжал сидеть, наблюдая происходящее безучастным остекленевшим взглядом. Да, вообще-то Санта-Клаусу полагается быть веселым и жизнерадостно хохотать, содрогаясь пухлым животом. Но данная конкретная модель Санты явно была старательно избавлена от этих особенностей.

Зато эмми пребывали в таком восторге, что с лихвой компенсировали недостаток веселости Санты. Пока Олаф не положил в носок последний шар, они тихо сидели на своих местах. Но как только все подарки оказались на местах, воздух содрогнулся и в ужасе сморщился от дикого визгливого гвалта. Уже через полсекунды каждый эмми сжимал в трехпалой лапке по шару. Аборигены нежно и осторожно прижимали подарки к груди, живо обсуждая их. Потом они принялись сравнивать шары, собираясь в кучки, чтобы поглазеть на наиболее, с их точки зрения, выдающиеся экземпляры.

Тот самый эмми-неряха, который разглагольствовал перед появлением Санты, подошел к Пелхэму и подергал его за рукав.

— Шантакляуз корош, — крякнул он. — Глядить, он наложиль яйца. — Эмми с благоговением посмотрел на свой шар. — Кр-разивые яйца, кразивей, чем у эмми. Яйца Шантакляуза, да? — Он ткнул Пелхэма в живот костлявым пальцем.

— Нет! — отчаянно заорал комендант. — Черт побери, все не так!

Но эмми не слушал. Он спрятал шар среди длинных перьев у себя на груди.

— Кразивые цвета. А когда мал-мал шантакляузы вылупляйся? И что мал-мал шантакляузы ням? — Он мечтательно закатил глаза. — Мы будем о них корошо забочиваться. Будем учать мал-мал шантакляузов. Чтобы они растать соображательными и мудритыми, как эмми.

Пирс схватил коменданта Пелхэма за руку.

— Не спорьте с ними! — жарко зашептал он. — Пусть думают, что это яйца Санта-Клауса. Какая нам разница? Пора за работу! Если будем вкалывать как ненормальные, еще успеем выполнить норму! Давайте начнем!

— Верно, — согласился комендант. Повернувшись к болтливому эмми, он громко и четко, почти по слогам, произнес: — Скажи всем — пора идти на работу. Понимаешь ты? Быстро-быстро-быстро! Ну! — Он взмахнул руками, пытаясь поторопить эмми, но тот будто к месту прирос.

— Мы работать, — сказал он. — Но Джонсон говориль, Роздетство приходиет каздый год.

— Вам что, мало этого Рождества? — пролаял Пелхэм. — Не наелись?

— Нет! — крякнул эмми. — Мы хотеть Шантакляуз на тот год. И на тот год. И на тот год. И на тот год. Больше яйцев. Больше шантакляузных яйцев. Если Шантакляуз не приедиет, мы не работать.

— Ну, это будет еще не скоро, — сказал Пелхэм. — Поговорим об этом позже. К тому времени либо я окончательно свихнусь, либо вы обо всем забудете.

Пирс открыл рот, чтобы что-то сказать. Закрыл его. Открыл. Закрыл. Открыл. Закрыл. Открыл снова и наконец сумел выдавить:

— Шеф, они хотят Рождество каждый год.

— Да слышал я. Но через год они и не вспомнят об этой истории.

— Вы не поняли. Для них год — это местный цикл, оборот Ганимеда вокруг Юпитера. А он равен семи суткам и трем часам. Они хотят Рождество каждую неделю!

— Каждую неделю! Джонсон сказал им…

Комната закружилась перед глазами у Пелхэма, все предметы пошли игриво кувыркаться. Балансируя на грани обморока, он машинально отыскал взглядом Джонсона.

Олаф, промерзший до мозга костей, под шумок бочком-бочком подбирался к двери. На пороге он вдруг вспомнил, что забыл кое-что очень важное.

— Всем веселого Рождества и спокойной ночи! — сипло выкрикнул он и кинулся к саням так, будто все черти преисподней гнались за ним.

Хотя это были не черти. Это был комендант Пелхэм.

Маленький человек в туннеле[4]

The Little Man on the Subway (1950)

Перевод: Н. Берденников

Станции метро предназначены для того, чтобы люди выходили из вагонов, и, когда никто не вышел из первого вагона на Атлантик-авеню, кондуктор Каллен из IRT[5] начал волноваться. На самом деле, никто не выходил из первого вагона с тех пор, как поезд отправился к вокзалу Флэтбуш, хотя пассажиры продолжали в него садиться.

Странно! Очень странно! Подобные проблемы заставляли хорошо воспитанных кондукторов снимать фуражки и почесывать головы. Кондуктор Каллен так и поступил. Не помогло, но он повторил процесс на Берген-стрит, где первый вагон снова не выпустил ни единого пассажира. На Гранд-Арми-плаза он добавил к почесыванию несколько крепких гаэльских слов, которые передавались от отца к сыну в течение нескольких сотен лет. Они ионизировали окружающую атмосферу, но ничем другим не исправляли ситуацию.

На Истерн-паркуэй Каллен решился на эксперимент. Он просто не стал открывать двери первого вагона. Наклонившись вперед, принялся внимательно наблюдать и стал свидетелем маленького чуда. Пассажир нью-йоркского метро не отличался скромностью, смиренностью или застенчивостью — если двери перед ним не открывали немедленно, он подгонял их серией пинков. На этот раз не было ни пинков, ни воплей, ни даже приглушенных криков. Каллен от удивления вылупил глаза.

Он начинал злиться. На Франклин-авеню, то есть в месте пересадки на экспресс, он распахнул двери и обругал толпу. Пассажиры разных полов и возрастов хлынули из вагонов, за исключением этого ужасного первого. В него вошли трое мужчин и очень молодая девушка, хотя Каллен отчетливо видел, что стены вагона уже начинали раздуваться от переполнения. Все остальное время, пока поезд шел до Флэтбуш-авеню, Каллен игнорировал первый вагон полностью, сосредоточившись на последней остановке, на которой все пассажиры должны были выйти. Все до единого! Поезд миновал Президент, Черч, Беверли-роуд, и Каллен вдруг понял, что считает остановки до подземного вокзала.

И пассажиры вроде бы неплохие. Читали газеты, смотрели в черную пустоту за окном, глазели на ноги сидевшей напротив девушки или ни на что не глазели, совсем как нормальные люди. Только выходить из вагона не хотели. Они даже не хотели переходить в другой вагон, в котором было много свободных мест. Представьте ньюйоркца, подавившего в себе стремление пройтись по вагонам, оставляя двери открытыми, чтобы возник сквозняк.

Наконец Флэтбуш-авеню! Каллен довольно потер руки, распахнул двери и заорал в своей привычной непонятной манере: «Конечная!» Повторил два или три раза, и несколько пассажиров в этом треклятом вагоне подняли на него глаза. В их взгляде он увидел укор. Они словно говорили: «Вы не слышали о программе мэра по борьбе с шумом?»

Последние пассажиры вышли из других вагонов, к поезду подходили новые. Некоторые, но немногие, бросали взгляды на переполненный вагон. Ньюйоркец расценивал все непонятное как рекламный трюк. Каллен, еще раз прибегнув к гаэльскому диалекту, метнулся по платформе к кабине машиниста. Он отчаянно нуждался в моральной поддержке. Машинист должен был выйти из кабины, чтобы подготовиться к следующей поездке, но не вышел. Каллен мог видеть сквозь стеклянную дверь, как он, опершись на ручки управления, тупо смотрел на знак тупика впереди.

— Гэс! — закричал Каллен. — Выходи! Тут такое…

В этот момент его язык замер, потому что в кабине сидел не Гэс, а какой-то крохотный старичок, который вежливо улыбнулся и приветственно помахал рукой.

Ирландская душа Патрика Каллена взбунтовалась. С жутким воплем он схватился за край двери и попытался ее открыть. Как и следовало ожидать, ничего не получилось. Глубоко вздохнув и доверив указанную ирландскую душу Богу, он рванулся к открытой двери и ворвался в массу обезумевших пассажиров первого вагона. Он смог углубиться футов на шесть, но потом застрял. За его спиной те, кого он сбил с ног, вставали с колен попутчиков, извинялись с истинно нью-йоркской вежливостью, заключавшейся в ворчании, бурчании и гримасе, и возвращались к чтению своих газет.

Потом, безнадежно застряв, он услышал звонок диспетчера. Поезду пришла пора отправиться в путь. Долг зовет! С нечеловеческим усилием он двинулся к двери, но она закрылась, и поезд начал движение. Каллен подумал, что впервые в жизни не сделал объявление, и бросил: «Проклятье!»

Когда поезд проехал пятьдесят футов, до Каллена дошло, что они едут не в ту сторону, но на этот раз он ничего не сказал. В конце концов, что он мог выразить, даже на чистом гаэльском. Как поезд умудряется ехать не в ту сторону на Флэтбуш-авеню? Там нет рельсов. Нет туннеля. Только предусмотрен тупик на тот случай, если эксцентричные машинисты захотят прорыть его поездом. Что за глупость! Даже воротилы с Уолл-стрит неспособны на это.

Но они ехали. В новом туннеле имелись станции, маленькие, рассчитанные на один вагон. Но их хватало, потому что ехал только один вагон. Остальные каким-то образом отцепились, вероятно, чтобы отправиться в путь по нормальному маршруту до Бронкс-парка. Станций на линии насчитывалось не больше дюжины, все со странными названиями. Каллен запомнил лишь несколько, потому что с трудом сохранял ясность мысли. Одна называлась Архангел-бульвар, другая — Серафим-роуд, третья — Херувим-плаза.

А потом поезд прибыл на чудовищную станцию, которая странно походила на пещеру, и остановился. Станция была огромной, глубиной футов триста и почти сферической. Рельсы без опор доходили до центра, платформа рядом с ними спокойно парила в воздухе. В вагоне остался один кондуктор, почти все пассажиры вышли из вагона на Осанна-сквер. Он, вцепившись в фаянсовую рукоятку, тупо смотрел на написанное губной помадой объявление. Дверь кабины машиниста открылась, из нее вышел старичок. Взглянув на Каллена, он отвернулся, потом резко обернулся.

— Эй! Ты кто такой?

Каллен медленно вращался, не выпуская рукоятки.

— Всего лишь кондуктор. Не обращайте на меня внимания. Все равно решил уволиться. Работа не нравится.

— Вот те на! Какая неожиданность. — Старичок, причмокивая, закрутил головой. — Я мистер Крамли, — пояснил он. — Ворую. В основном людей. Иногда вагоны метро, но они такие большие и неповоротливые, как вы думаете?

— Мистер, — простонал Каллен. — Я прекратил думать еще два часа назад. Все равно никакого толку. Кстати, кто ты такой?

— Я же сказал — мистер Крамли. Учусь быть богом.

— Не понял: кем вы учитесь быть?

— Богом, — повторил мистер Крамли. — Как Иегова. Смотри! Он показал на стену сквозь окно. В том месте, куда указывал его палец, вздымалась скала. Он пошевелил пальцем, и на стене появился гребень, напоминающий перевернутую строчную букву «h».

— Мой символ, — скромно заметил Крамли. — Таинственный, верно? Но это ерунда. Вот когда я все организую, тогда все увидят настоящие чудеса!

Каллен смотрел то на символ на стене, то на глупо улыбающегося мистера Крамли, пока у него не закружилась голова.

— Послушай, — произнес он хриплым голосом. — Как ты увел вагон с Флэтбуш-авеню? Откуда взялся этот туннель? Какие-то иностранцы…

— Нет, конечно! — ответил мистер Крамли. — Я сам его прорыл и сделал так, чтобы никто не заметил. Пришлось потрудиться. Едва не лишился запасов эктоплазмы. Трудно творить чудеса с людьми, потому что приходится бороться с их волей. Просто невозможно жить, если у тебя мало верующих. Сейчас у меня чуть больше ста тысяч, я способен творить чудеса, но было время, — он покачал головой, вспоминая, — когда я не мог даже заставить воспарить ребенка или вылечить прокаженного. Ладно, не будем терять время. Нам давно пора быть на ближайшей фабрике.

Каллен повеселел. «Фабрика» звучала привычно и повседневно.

— У меня был брат, — сказал он, — который работал на фабрике верхнего трикотажа, но…

— Силы небесные, мистер Каллен, я имел в виду фабрики верующих. Я должен обеспечить образование людей, чтобы они верили в меня. Читать проповеди слишком непроизводительно. Я сторонник массового производства. Хочу, чтобы настал день, когда меня назовут Генри Фордом Утопии. В одном Бруклине двенадцать фабрик, я населю верующими весь мир, когда изготовлю их в нужном количестве. — Он вздохнул. — Боже мой, если бы у меня было достаточно верующих. Их должно быть не меньше миллиона, чтобы процесс стал необратимым, а пока приходится лично заниматься всякими пустяками. Какая тоска! Мне до сих пор приходится напоминать, кто я такой, даже апостолам. Кстати, Каллен, — я прочел твои мысли и узнал, как тебя зовут, — ты, конечно, захочешь стать верующим?

— Ну, понимаешь… — пробормотал Каллен с беспокойством.

— Перестань. Другие боги рассвирепели бы из-за твоего вмешательства и давно расправились бы с тобой — Он щелкнул пальцами. — Вот так. Но только не я, потому что считаю, что убивать людей грязно и опрометчиво. Тем не менее ты должен стать верующим.

Каллен был умным ирландцем. То есть он признавал существование привидений-плакальщиц, гномов и маленького народца и без предубеждения относился к полтергейстам, оборотням, вампирами и прочей иноземной нечисти. Он был достаточно хорошо образован, чтобы насмехаться над сверхъестественными существами. Тем не менее Каллен не намеревался компрометировать собственную веру. Он не был силен в теологии, но если смертный называл себя богом, это попахивало ересью, не говоря уже о богохульстве и святотатстве, даже для него.

— Ты мошенник, — смело заорал он, — попадешь прямо в ад.

Мистер Крамли щелкнул языком.

— Какие ужасные слова и совершенно излишние! Конечно, ты в меня веришь.

— Правда?

— Ладно, если упрямишься, я сотворю мелкое чудо. Достаточно беспокойное, — Он помахал левой рукой. — Зато теперь ты в меня веришь.

— Конечно, — обиженным тоном произнес Каллен. — И всегда верил. А как я должен тебе поклоняться? Хочу все делать правильно.

— Просто верь в меня. Теперь ты должен отправиться на фабрику, а когда мы вернем тебя домой — никто не заметит твоего отсутствия, — ты продолжишь жить как истинный верующий.

Кондуктор улыбнулся, погружаясь в религиозное исступление.

— О, счастливая жизнь! Я хочу поскорее попасть на фабрику.

— Конечно, — сказал мистер Крамли. — Иначе тебе не стать истинным крамлиитом, верно? Пошли!

Он показал на дверь вагона, и та бесшумно открылась. Они вышли из вагона, Крамли вытягивал руку перед собой. Скала расступилась перед ними, а потом снова стала непроницаемой за их спинами. Каллен прошел сквозь стену, следуя за крошечной фигуркой своего бога.

«Это бог, — думал Каллен. — Любой бог, способный на такое, заслуживает того, чтобы в него верили».

А потом он очутился на фабрике — в другой пещере, меньше размером. Судя по всему, мистер Крамли испытывал к пещерам слабость. Впрочем, Каллен почти не обращал внимания на окружающую обстановку. Вернее, мало что видел, учитывая застилавший глаза лиловый туман. Ему показалось, что он видит медленно движущуюся конвейерную ленту, стоявших вдоль нее через равные интервалы людей. «Апостолы, — подумал он, — А типы, которые обрабатывают на конвейере, — неверующие или подобное отребье».

За ним с улыбкой наблюдал мужчина. «Апостол», — подумал Каллен и вполне естественно осенил себя знамением. Раньше он никогда этого не делал, но получилось весьма мастерски. Апостол ответил ему тем же.

— Он предупредил о твоем приходе, — сказал апостол. — Сказал, что сотворил для тебя особое чудо. Большая почесть. Показать тебе конвейер?

— А ты как думал.

— Это Первая фабрика. Нервный центр всех фабрик в стране. Остальные занимаются только предварительной обработкой и производством верующих. Мы производим апостолов.

«Ничего себе, апостолов!»

— И я стану апостолом? — спросил Каллен, сгорая от нетерпения.

— После того, как он сам сотворил для тебя чудо? Конечно! Ты важная персона. Только пятеро удостаивались его личного внимания.

«Какой прекрасный поступок. Все поступки мистера Крамли прекрасны. Какой бог! Какой бог!»

— Ты тоже так начинал?

— Определенно, — небрежным тоном заявил апостол. — Я тоже важная персона. Только хочу стать еще важнее.

— Зачем? — спросил Каллен удивленным тоном. — Ты смеешь роптать на мистера Крамли (да процветает он вечно!)? Это богохульство.

Апостол явно занервничал.

— Ну, просто у меня есть свои мысли, я и хотел бы посмотреть, что из этого получится.

— Мысли есть, да? — угрожающим тоном спросил Каллен — А мистер Крамли (да живет он вечно!) знает?

— Честно говоря, нет! Но тем не менее, — апостол опасливо оглянулся и подошел ближе, — я не один. Многие думают, что мистер Крамли (да пребывает он в блаженстве!) немного старомоден. Взять, к примеру, фонари.

Каллен посмотрел вверх. Фонари были такими же, как и в пещере-вокзале. Вероятно, их украли с одной из линий IRT. Идеальные копии сигналов остановки и движения, а также указатели выходов.

— Что не так? — спросил он.

Апостол злобно усмехнулся.

— Не хватает оригинальности. Первоклассный бог должен придумать что-нибудь новенькое. Когда он забирает людей, то пользуется метро и соблюдает правила движения. Ждет разрешения диспетчера на начало движения, останавливается на каждой станции, использует электричество и так далее. А мы хотим, — апостол отчаянно замахал руками и перешел на крик, — большей предприимчивости, большей смелости! Мы должны все ускорить, повысить эффективность и напор.

Каллен испепелял его взглядом.

— Ты еретик, — выдвинул он обвинение. — Обречен на вечные муки.

Он отчаянно принялся озираться в поисках колокола, свистка, гонга или барабана, чтобы вызвать великого Крамли, но не нашел.

Апостол прищурился, быстро соображая.

— Ты посмотри, который час, — сказал он. — Отстаю от графика. А тебе пора на ленту для первой обработки.

Каллен кипел от ярости, узнав, какую помощь получает мистер Крамли от паршивого мелкого апостола, но обработка есть обработка, и он, осенив себя знамением, лег на ленту. Было достаточно удобно, несмотря на то что конвейер двигался толчками. Алостол переместил Каллена к первому наставнику — тоже апостолу, стоящему рядом с чем-то похожим на классную доску. Каллен наблюдал за другими, пока обсуждал Крамли и последовательно отвечал на вопросы. Он был крайне удивлен, когда второй апостол, вместо того чтобы показать тяжелой указкой на очередной вопрос на доске, перевернул ее и ударил его по голове.

Фонари погасли!

Придя в сознание, он обнаружил, что лежит под конвейером, на самом дне пещеры. Он был связан, а мятежный апостол обсуждал его судьбу с тремя другими.

— Его невозможно убедить, — говорил еретик. — Вероятно, Крамли подверг его двойной обработке или чему-то еще.

— Это станет последней двойной обработкой для Крамли, — сказал низкорослый толстяк.

— Надеюсь. Как дела?

— Очень хорошо. Действительно хорошо. Два часа назад мы телепортировались в Четвертую секцию. Идеальное чудо.

Апостол явно был доволен.

— Прекрасно! Как дела в Четвертой?

Толстяк хмыкнул.

— Так себе. У них по какой-то причине возникли побочные эффекты. Чудеса происходят сами собой. Их творят даже обычные крамлииты, а иногда они случаются сами. Это очень беспокоит меня.

— Да, действительно плохо. У Крамли могут возникнуть подозрения, если будет слишком много задержек. Если начнет разбираться с той секции, то в два счета вернет всех к прошлым убеждениям, а без их поддержки мы окажемся недостаточно сильными, чтобы ему противостоять.

— Скажи, — произнес толстяк с опаской, — а сейчас мы достаточно сильны? Нельзя начинать неподготовленными.

— Мы достаточно сильны, — произнес апостол чопорно, — чтобы ослабить его на время, достаточное для создания нового бога, а после этого…

— Нового бога, да? — переспросил другой апостол и кивнул с умным видом.

— Конечно, — сказал апостол. — Созданный нами новый бог может быть в любой момент уничтожен. Он будет всецело находиться в наших руках, и вместо тирании мы сможем создать… Совет.

Все заулыбались с довольным видом.

— Впрочем, обсудим позже, — бодрым тоном произнес апостол. — Давайте отдадим дань Крамли и помолимся ему. Этот тип далеко не дурак, и мы не хотим, чтобы он заметил, что вера ослабла. Давайте все вместе.

Они закрыли глаза, сосредоточились, потом открыли их и вздохнули.

— Ладно, — сказал толстяк, — хватит. Мне пора возвращаться.

Каллен наблюдал за ним из-под конвейера. Толстяк, когда

согнул ноги в коленях и поднял голову, напоминал готовую взлететь на дерево курицу. Когда он расставил руки, подпрыгнул и упорхнул, сходство увеличилось.

Каллен мог наблюдать за его полетом только по взглядам оставшихся троих. Они поднимали их все выше и выше, судя по всему, провожая толстяка до самой крыши пещеры. Было в их глазах самодовольство. Они гордились, что способны творить чудеса.

Потом они ушли, оставив Каллена кипеть от священного негодования. Он был потрясен до самых глубин своего естества этим греховным неповиновением, апостазией… этим… этим… Он не находил слов даже в гаэльском.

Представить только, создать бога, который всецело окажется в руках своих создателей. Это было антропоморфической ересью (где он слышал это слово?) и ударом по основам религии. Он собирается лежать здесь и наблюдать, как наносится удар по основам религии? Позволит, чтобы мистера Крамли (да пребывает он вечно в морях экстаза!) свергли?

Никогда!

Но путы думали иначе, и он остался лежать на месте.

И тут что-то прервало его мысли. Послышался низкий гудящий звук, который мог бы быть голосом, если бы не звучал так невероятно низко. В нем слышалась угроза, которая мгновенно приковывала внимание. Она приковала внимание Каллена, который затрепетал в путах, внимание других людей в пещере, которые задрожали еше сильнее, потому что их движения не были стеснены путами, внимание самого конвейера, который, дернувшись, остановился и жутко задрожал.

Мятежный апостол упал на колени и затрепетал еще сильнее, чем все остальные.

Голос раздался снова, на этот раз можно было различить слова.

— ГДЕ ЭТО НИЧТОЖЕСТВО КРАМЛИ? — взревел он.

Ответа он ждать не стал. В центре зала появилось темное облако, из которого в конвейер ударила черная молния. В месте удара вспыхнуло пламя и стало медленно расползаться по ленте. Там, где оно проходило, конвейер переставал существовать. Молния ударила далеко от Каллена, но ближе находились люди, которые тут же бросились врассыпную.

Каллену очень хотелось к ним присоединиться, но, к сожалению, тот, кто его связал, очевидно, был бойскаутом. Пленник дергался, крутился и извивался, но это не оказывало ни малейшего воздействия на неподатливые путы. Он страстно желал освободиться. Желал оказаться не связанным. Желал оказаться подальше от всепоглощающего пламени. Много чего желал, некоторые желания можно было выразить только непечатными словами, но в основном желал того, что перечислено выше.

И вдруг он почувствовал легкое скользящее давление, и у его ног появилась груда пеньковых волокон. Очевидно, высвобожденные мятежом силы выходили из-под контроля не только в Четвертой секции, но и здесь. Что сказал тот толстяк? «Чудеса происходят сами собой. Их творят даже обычные крамлииты, а иногда они случаются сами». Но зачем терять время? Он подбежал к каменной стене и провыл желание, чтобы она исчезла. Он провыл несколько раз, даже с гаэльскими изменениями, но стена не размякла. Он окинул пещеру отчаянным взглядом и увидел дыру. Она находилась, что было особенно драматично, на противоположной от Каллена стене пещеры на высоте трех витков конвейера от пола. Прямо под ней проходила часть спирали.

Каким-то образом он подпрыгнул, чтобы схватиться за нижний край спирали, подтянулся, залез на нее и бросился бежать. Пламя разрушения находилось у него за спиной, достаточно далеко, но спешило наверстать упущенное. Он поднялся поленте до третьего витка, не давая голове возможности закружиться от движения по кругу. А когда подбежал, оказалось, что огромная, черная, манящая дыра буквально чуть выше высоты его прыжка. Он прислонился к стене, чтобы перевести дыхание. Пятно пламени разделилось на два, расходящиеся в обе стороны от двадцати футовой прорехи в конвейере. Каждый человек в пещере, а их было порядка двухсот, находился в движении и производил шум.

Это зрелище каким-то образом подстегнуло его. Придало сил на очередную попытку добраться до дыры. Он даже попытался шагать по отвесной стене, но ничего не получилось.

И вдруг из дыры появилась голова мистера Крамли.

— Сохрани и помилуй, сохрани и помилуй, какой кошмар. Вот те на! Каллен, иди сюда. Почему ты остался внизу?

Спокойствие снизошло на Каллена.

— Приветствую, мистер Крамли, — крикнул он. — Да будет так, чтобы вы нюхали розовое масло вечно.

Мистер Крамли был доволен.

— Спасибо, Каллен.

Он махнул рукой, и кондуктор оказался рядом с ним — обычная левитация. А Каллен, уже в который раз, решил в самой глубине души, что ему посчастливилось встретиться с богом.

— А теперь, — сказал мистер Крамли, — нужно спешить, спешить, спешить. Когда апостолы восстали, я лишился большей части своей силы, а мой вагон застрял на полпути. Мне нужна твоя помощь. Быстрей!

У Каллена не было времени, чтобы восхититься видом крошечного метрополитена в конце туннеля. Он спрыгнул с платформы вслед за Крамли и пробежал футов сто по туннелю к стоявшему вагону. С легкостью танцовщика он скользнул в открытую первую дверь. Мистер Крамли об этом позаботился.

— Каллен, — сказал Крамли, — запусти эту штуку и верни ее на обычную линию. И будь осторожен — он ждет меня.

— Кто?

— Новый бог. Представь себе, эти дураки, идиоты, подумали, что могут создать управляемого бога, хотя сущность божественности заключается в неуправляемости. Конечно, создавая бога, чтобы уничтожить меня, они создавали Разрушителя, который разрушит все, что создал я, включая моих апостолов.

Каллен работал быстро. Он знал, как запустить вагон 30 990 — любой кондуктор умел делать это. Сбегал в противоположный конец вагона к рычагу управления, передвинул его и вернулся в кабину на максимальной скорости. Больше он ни в чем не нуждался. На рельсах было напряжение, фары включены, никаких сигналов остановки между ним и Царством Божьим.

Мистер Крамли прилег на сиденье.

— Веди себя тихо. Может быть, он пропустит тебя. Я попытаюсь стать нечетким, может быть, он меня не заметит. В любом случае он не причинит тебе вреда, надеюсь. Ну и ну, все началось в Четвертой секции и превратилось в такой бардак.

Восемь станций они миновали без происшествий и подъехали к Утопия-сиркл… на ней тоже ничего не произошло. Просто создалось впечатление, что вокруг стояла толпа людей и наблюдала за ним со страшной враждебностью во взорах. Нет, толпы не было, была особь. И не особь вовсе, а огромный глаз, который смотрел, смотрел, смотрел…

Но и он исчез, и почти мгновенно Каллен увидел впереди черно-белый знак станции «Флэтбуш-авеню». Торопливо включил тормоз, потому что впереди стоял поезд. Но управление работало не так, как должно, и вагон несся вперед, пока не коснулся стоящего впереди поезда. Сцепился с легким щелчком и стал последним вагоном состава.

Это, конечно, мистер Крамли постарался. Он стоял за его спиной и наблюдал.

— Он не схватил тебя? Вижу, не схватил.

— Других опасностей нет? — с беспокойством поинтересовался Каллен.

— Думаю, нет, — ответил с печалью в голосе мистер Крамли. — Когда он уничтожит все, что создал я, ему будет нечего уничтожать, и, лишившись привычного дела, он перестанет существовать. Результат скверной, небрежной работы. Человеческие существа вызывают у меня отвращение.

— Не надо так говорить, — сказал Каллен.

— Надо, — сварливым тоном возразил Крамли. — Человеческие существа не заслуживают бога. Причиняют слишком много беспокойств и волнений. От них поседеет любой уважающий себя бог. Впрочем, полагаю, ты думаешь, что седовласый бог выглядит величественно. Пусть будут прокляты все люди! Пусть обходятся без меня. Отправляюсь в Африку, попытаюсь поработать с шимпанзе. Готов поспорить, они окажутся лучшим материалом.

— Подожди, — взвыл Каллен. — А как же я? Я верю в тебя.

— Ну и ну, все равно из этого ничего не получится. Вот! Становись обратно нормальным.

Рука мистера Крамли погладила воздух, и Каллен, снова став богобоязненным ирландцем, взревел на чистом гаэльском:

— Ах ты, богохульный…

Но никакого мистера Крамли уже не было. Был только диспетчер, который на крайне неважном английском языке спрашивал, какого дьявола с ним случилось.

Прикол

The Hazing (1942)

Перевод: А. Новиков

Во время летних каникул студенческий городок Арктурского университета на Эроне, второй планете системы Арктура, становился весьма унылым, да к тому же и очень жарким местом, поэтому не стоило удивляться, что для второкурсника Майрона Тубала жизнь наполнилась скукой и тоской. Заглянув вот уже в пятый раз за день в студенческий клуб в отчаянной попытке увидеть хотя бы одно знакомое лицо, он наконец с радостью обнаружил там Билла Сефана, зеленокожего юношу с пятой планеты Веги.

Сефан, как и Тубал, завалил биосоциологию, и теперь остался на каникулы в университете, готовясь к переэкзаменовке. Подобная несправедливость судьбы делает второкурсников закадычными друзьями.

Обессилевший от жары Тубал буркнул что-то вместо приветствия, плюхнул в самое большое кресло свое огромное безволосое тело коренного арктурца и спросил:

— Новичков уже видел?

— Так рано? До начала осеннего семестра еще шесть недель!

Тубал зевнул.

— Таких у нас еще не было. Это первая группа из Солярианской системы десять первокурсников.

— Солярианской системы? Ты имеешь в виду новую систему, что присоединилась к Галактической федерации три… нет, четыре года назад?

— Та самая. Их главная планета называется, кажется, Земля.

— Ну так что?

— Да ничего особенного. Прилетели, и все. Кое у кого из них на верхней губе растут волосы — смотрится очень глупо. Но если этого не брать в расчет, они выглядят как любой из десятка разновидностей гуманоидов.

Тут распахнулась дверь и ворвался коротышка Ври Форасе. Родом он был с единственной планеты Денеба, и сейчас покрывающий его лицо и голову короткий серый мех топорщился от возбуждения, а большие пурпурные глаза восхищенно светились.

— Слушайте, — пропищал он, задыхаясь после бега, — вы уже видели землян?

Сефан вздохнул:

— Неужели никто так и не сменит тему? Тубал мне только что о них рассказал.

— Уже? — разочарованно отозвался Форасе. — Но… он говорил, что это та самая ненормальная раса, которая наделала столько шума, когда Солярианскую систему приняли в Федерацию?

— Внешне они мне показались вполне нормальными, — заметил Тубал.

— Да я не об их внешности толкую, — с отвращением пояснил денебианец. Все дело в их мышлении. Психология! Вот в чем главное!

Форасе учился на психолога.

— Вот как! И что же в них такого особенного?

— Психология толпы у этой расы совершенно неправильная, — принялся торопливо выкладывать Форасе. — Когда они собираются вместе в больших количествах, то не только не становятся менее эмоциональными, что характерно для всех известных нам типов гуманоидов, а еще более увеличивают свою эмоциональность! Собравшись толпами, земляне начинают бунтовать, впадать в панику, сходить с ума. И чем больше их собирается, тем сильнее эффект. Представляете, мы даже изобрели новое математическое обозначение, чтобы справиться с этой проблемой. Смотрите!

Он быстро выхватил из кармана блокнот и стилус, но ручища Тубала прихлопнула их к столу раньше, чем стилус успел коснуться бумаги.

— Ура! Меня осенила потрясающая идея! — воскликнул Тубал.

— Могу представить! — буркнул Сефан.

Тубал не обратил на него внимания. Он снова улыбнулся и задумчиво пригладил ладонью лысый череп.

— Слушайте, — произнес он с неожиданным вдохновением, и его голос упал до заговорщического шепота.

Альберт Уильямс, недавно прилетевший с Земли, зашевелилися во сне и вдруг осознал, что чей-то палец тычет его в ребра. Он открыл глаза, повернул голову и спросонья уставился в темноту, потом ахнул, резко сел и потянулся к выключателю лампы.

— Не шевелись, — приказал кто-то, стоящий рядом. Уильямс услышал легкий щелчок, в лицо ему ударил узкий жемчужно-белый луч карманного фонарика.

— Ты кто такой, черт тебя побери? — моргая, спросил Уильямс.

— Сейчас ты встанешь, — твердо заявил незнакомец, — оденешься и пойдешь со мной.

Уильямс зловеще ухмыльнулся:

— А ну, попробуй меня скрутить!

Ответа не последовало, но луч фонарика переместился немного в сторону, осветив вторую руку злоумышленника. Она держала нейронный хлыст, то самое маленькое приятное оружие, что парализует голосовые связки и завязывает нервы маленькими узелками мучительной боли. Уильямс с трудом сглотнул и вылез из постели.

Он молча оделся, потом спросил:

— Ладно, что мне теперь делать?

Поблескивающий хлыст указал на дверь.

— Просто иди впереди, — велел незнакомец, когда землянин шагнул в нужную сторону.

Уильямс вышел из комнаты, прошел по пустынному коридору и спустился на восемь этажей по лестнице, так и не осмелившись оглянуться. Выйдя на улицу, он остановился, но тут же почувствовал прикосновение металла к спине.

— Знаешь, где находится Обел-холл?

Кивнув, Уильямс зашагал дальше. Он миновал Обел-холл, свернул вправо на Университетскую авеню и, пройдя по ней около полумили, направился в сторону, к рощице. Там, в темноте, смутно угадывался корпус звездолета с наглухо задраенными иллюминаторами, и лишь тусклая полоска света выдавала расположение едва приоткрытой двери шлюза.

— Залезай!

Его заставили подняться по лесенке, затем втолкнули в тесную комнатушку.

Уильямс заморгал, огляделся и принялся считать вслух:

— …семь, восемь, девять, и я десятый. Полагаю, нас захватили всех.

— Тут и полагать нечего, — проворчал Эрик Чемберлен. — Всех до единого. Я тут уже час торчу, — сообщил он, потирая руку.

— Что у тебя с рукой? — спросил Уильямс.

— Связки растянул. Проверял на прочность челюсть того мерзавца, который затащил меня сюда. С тем же успехом мог врезать и по корпусу корабля.

Уильямс, скрестив ноги, уселся на пол и прислонил голову к стене.

— У кого-нибудь есть идеи насчет того, что все это значит?

— Похищение! — выпалил коротышка Джо Свини, стуча зубами.

— Черта лысого! — фыркнул Чемберлен. — Если кто-то из нас миллионер, то я об этом не слыхал. Я-то уж точно не богач.

— Послушайте, — предложил Уильямс, — давайте искать причины попроще. Похищение или нечто в этом роде отпадает сразу. Те люди не могли быть преступниками. Почему? Да потому что цивилизация, достигшая таких высот в психологии, какими известна Галактическая федерация, способна искоренить преступность, едва шевельнув пальцем.

— Пираты, — буркнул Лоуренс Марш. — Сам-то я в них не верю, но для предположения сгодится.

— Чушь! — парировал Уильямс. — Пиратство — явление, характерное для пограничных, неосвоенных территорий. А в этой области космоса цивилизация существует уже десятки тысяч лет.

— Все равно, они же были вооружены, — не сдавался Джо, — и мне это очень не нравится.

Он позабыл в комнате свои очки, и теперь в его близоруких глазах угадывалась особая встревоженность.

— Это тоже мало о чем говорит, — заметил Уильямс. — А теперь я поделюсь с вами тем, что пришло мне на ум. Мы, все десять, — только что прибывшие в Арктурский университет новички. И в первую же ночь нас таинственно похищают из комнат и переправляют в странный звездолет. Эти факты подталкивают меня к определенным выводам. А вас?

Сидни Мортон, дремавший сидя, опустив голову на руки, приподнял ее и сонно пробормотал:

— Я тоже об этом подумал. Похоже, мы все влипли в дурацкий прикол. Как мне кажется, джентльмены, местные второкурсники решили от души повеселиться.

— Совершенно верно, — согласился Уильямс. — Другие идеи есть?

Молчание.

— Хорошо, тогда нам остается только ждать. Лично я собираюсь немного вздремнуть. Если я им понадоблюсь, они меня сами разбудят.

В этот момент корабль дернулся и Уильямс, потеряв равновесие, повалился на пол.

— Что ж, вот мы и взлетели… знать бы только, куда летим?

Чуть позднее Билл Сефан, прежде чем войти в рубку управления, на мгновение замер в дверях. Поборов неуверенность, он все-таки сделал шаг вперед и едва не столкнулся с весьма возбужденным Ври Форасе.

— Ну как, сработало? — нетерпеливо спросил денебианец.

— Хреново, — кисло признался Сефан. — Если это называется паникой, тогда я сам паникер. Они собираются спать.

— Спать! Все до единого? Но о чем они разговаривали?

— Да почем мне знать? Они ведь говорили не на галактическом, а в их землянской тарабарщине я ни в зуб ногой.

Форасе жестом отвращения воздел руки.

— Послушай, Форасе, — заговорил Тубал после долгого молчания, — я учусь на биосоциолога. А о психологии этих придурков заговорил ты. И успех прикола гарантировал тоже ты. Так что если мы сядем в лужу, мне это вовсе не понравится.

— Ну, клянусь благосклонностью Денеба, — отчаянно пропищал Форасе, — какие же вы еще желтопузые сопляки! Вы что думаете, они так сразу и начнут вопить да брыкаться? О бурлящий Арктур! Подождите, пока не доберемся до системы Спики, ладно? Вот посидят они взаперти ночку-другую…

Он хихикнул, вспомнив кое-что.

— Кажется, это будет самая классная шуточка с тех пор, как кто-то привязал летучих мышей-вонючек к хроматическому органу в ночь выпускного бала.

Тубал слегка улыбнулся, но Сефан откинулся на спинку кресла и задумчиво произнес:

— А что, если кто-нибудь — скажем, президент Уинн — об этом узнает?

Сидящий за пультом арктурец пожал плечами:

— Это самый обычный прикол. Они легко сходят с рук.

— Не прикидывайся дурачком, М. Т. Это уже не детские шалости. На четвертую планету Спики кораблям Федерации садиться запрещено. Да что планета — вся система Спики для нас под запретом, и ты это прекрасно знаешь. На этой планете обитает субгуманоидная раса. Их сознательно решили не тревожить до тех пор, пока они сами не изобретут средства для межзвездных полетов. Таков закон, и за его нарушение карают очень строго. О космос! Если нас застукают, то о последствиях лучше и не думать!

Тубал обернулся, не вставая.

— Ну как, по-твоему, Прекси Уинн — да будет проклята его толстая шкура! сможет об этом пронюхать? Да, мы обязательно расскажем обо всем приятелям какой смысл приберегать историю только для себя? Половину удовольствия потеряем. Но как он узнает имена? Никто и не пикнет. Ты сам это знаешь.

— Ладно, — сказал Сефан, пожимая плечами.

— Можно входить в гиперпространство! — объявил Тубал.

Он нажал несколько клавиш и корабль вздрогнул, покидая нормальное пространство.

Десять землян настроились на самое скверное и выглядели соответственно. Лоуренс Марш, сощурившись, снова взглянул на часы.

— Половина третьего, — сказал он. — Теперь уже тридцать шесть часов. Как мне хочется, чтобы все осталось позади.

— Никакой это не прикол, — простонал Свини. — Слишком уж долго все тянется.

Уильямс покраснел от гнева.

— Что у вас за вид, словно вы уже наполовину покойники? Ведь они нас регулярно кормят, разве не так? Нас не связали, верно? На мой взгляд, совершенно очевидно, что о нас хорошо заботятся.

— Или же, — задумчиво протянул Сидни Мортон, — откармливают на убой.

Он многозначительно смолк, и все напряглись. Каждый ощутил характерную дрожь, которую так трудно описать словами.

— Чувствуете? — воскликнул Эрик Чемберлен. — Мы снова в нормальном пространстве, а это означает, что всего через час-другой мы узнаем, куда нас привезли. Нам необходимо что-то предпринять!

— Знакомые все речи, — фыркнул Уильямс. — Но что именно?

— Нас здесь десять, верно? — крикнул Чемберлен, выпячивая грудь. — Так вот, до сих пор я видел только одного из них. Когда он придет в следующий раз, а очень скоро нам должны снова принести еду, надо навалиться на него всем вместе.

— А как же нейронный хлыст? — побледнел Свини. — Он у него всегда наготове.

— Это оружие не убивает. Во всяком случае, со всеми сразу ему справиться не удастся.

— Эрик, ты дурак, — откровенно заявил Уильямс.

Чемберлен вспыхнул и сжал кулаки.

— Я как раз не прочь немного размяться. Повтори-ка свои слова.

— Сядь! — Уильямс даже не потрудился взглянуть в его сторону. — И не очень усердствуй, доказывая правоту моего эпитета. Все мы нервничаем, все на взводе, но это отнюдь не означает, что нам следует сходить с ума окончательно. По крайней мере, не сейчас. Во-первых, даже если не брать в расчет хлыст, мы мало чего добьемся, скрутив нашего тюремщика.

— Мы видели только одного, но он из системы Арктура. В нем добрых семь футов роста, а весит он не менее трехсот фунтов. Он голыми руками сделает из всех нас отбивные. Кажется, ты уже успел испытать его на прочность, Эрик?

После этих слов наступило угрюмое молчание.

— И даже если нам удастся справиться с ним и со всеми остальными на корабле, сколько бы их ни оказалось, — добавил Уильямс, — мы и после этого не будем иметь ни малейшего представления о том, куда нас привезли, как вернуться обратно и как управлять кораблем. — Он сделал паузу. — Так что скажете?

— Проклятие! — Чемберлен нахмурился, отвернулся и молча уставился на стенку.

Дверь распахнулась от мощного пинка. Вошел великан-арктурец и вытряхнул на пол содержимое принесенного с собой мешка. В другой руке он держал наготове нейронный хлыст.

— Последняя кормежка, — буркнул он.

Началась легкая суета, пока земляне собирали раскатившиеся по углам еще теплые, недавно подогретые консервные банки. Мортон взглянул на свою и скривился.

— Послушай, — произнес он на галактическом, немного запинаясь с непривычки, — неужели нельзя принести что-нибудь другое? Меня тошнит от вашего протухшего гуляша. Четвертая банка подряд!

— Какая разница? Я же сказал, это ваша последняя кормежка, — процедил арктурец, закрывая за собой дверь.

Все застыли, парализованные ужасом.

— Что он хотел этим сказать? — выдавил кто-то.

— Они собираются нас убить! — взвизгнул Свини. Глаза его округлились от страха. Судя по голосу, он был на грани истерики.

У Уильямса пересохло во рту, он ощутил, как внутри него поднимается гнев, вызванный заразительным для прочих страхом Свини. Он сдержался — в конце концов, парнишке только семнадцать — и хмуро произнес:

— Прекрати это, хорошо? Давайте есть.

Два часа спустя он ощутил толчок. Корабль сел, путешествие завершилось. Все эти два часа царило молчание, но Уильямс ощущал, как тиски страха с каждой минутой сжимаются все сильнее.

Багровый диск Спики висел над самым горизонтом, дул холодный порывистый ветер. Десять землян, сбившись в жалкую кучку на каменистой вершине холма, мрачно разглядывали своих похитителей. Говорил огромный арктурец Майрон Тубал, а зеленокожий веганец Билл Сефан и маленький лохматый денебианец Ври Форасе смущенно топтались за его широкой спиной.

— Огонь у вас есть, — грубо пробасил арктурец, — а дров здесь в лесах хватает. Костер отпугнет диких зверей. Перед отлетом мы оставим вам два хлыста, с их помощью вы защититесь от туземцев, если они начнут вас беспокоить. А что касается еды, воды и жилья, тут вам придется самим пораскинуть мозгами.

Он отвернулся. Взревев, Чемберлен внезапно бросился на удаляющегося арктурца, но тот отшвырнул его прочь небрежным взмахом руки.

Дверь шлюза закрылась, и почти немедленно корабль оторвался от земли и рванулся вверх. Наконец Уильямс прервал всеобщее оцепенение:

— Они оставили хлысты. Я возьму один, а ты, Эрик, можешь взять второй.

Один за другим испуганные, дрожащие от возбуждения земляне уселись возле костра. Уильямс выдавил из себя улыбку.

— Местность тут лесистая, так что в дичи недостатка не будет. Ну, чего приуныли? Нас тут десять человек, а рано или поздно, но они за нами вернутся. Давайте лучше покажем им, что земляне могут пережить и такое. Что скажете, парни?

Слова его словно упали в пустоту, и лишь Мортон раздраженно посоветовал:

— Почему бы тебе не заткнуться? И без тебя тошно.

Уильямс сдался. В желудке у него застыл холодный комок.

Сумерки перешли в ночь, и круг света вокруг костра сжался до маленького мерцающего пятнышка с пляшущими по краям тенями. Внезапно Марш ахнул, глаза его округлились.

— Там… там что-то приближается!

Все вздрогнули, готовые вскочить, но тут же замерли, затаив дыхание и пристально вслушиваясь.

— Ты просто свихнулся… — начал было Уильямс, но оборвал себя, услышав характерный скользящий звук, который ни с чем невозможно спутать.

— Доставай свой хлыст! — рявкнул он Чемберлену.

Джо Свини внезапно истерично рассмеялся.

И тут воздух содрогнулся от вопля, а со всех сторон на них обрушились тени.

На корабле тем временем тоже кое-что происходило.

Корабль Тубала набирал скорость, удаляясь от четвертой планеты Спики. За пультом сидел Билл Сефан, а сам Тубал, сидя в тесной каютке, двумя глотками прикончил содержимое огромной плоской бутылки с денебианским ликером.

Ври Форасе с грустью наблюдал за этой операцией.

— Он стоит двадцать кредитов бутылка, — сказал он, — а у меня осталось всего две.

— Ну, так не позволяй мне его заграбастывать, — великодушно произнес Тубал. — Меняю пустую бутылку на полную.

— Один такой глоток, — пробормотал денебианец, — и я отключусь до осенних экзаменов.

Тубал не обратил на его слова внимания.

— Это, — начал он, — войдет в историю университета как самый потрясающий прикол за…

И тут послышался звонкий щелчок, почти не приглушенный слоями обшивки, и свет в каютке погас.

Ври Форасе вдавило в переборку, да так сильно, что он мог дышать лишь короткими судорожными вздохами.

— О к-космос! П-полное уск-корение! Что с-случи-лось с ур-равнителем?

— К чертям уравнитель! — взревел Тубал, с трудом поднимаясь. — Что случилось с кораблем?

Спотыкаясь, он выбрался через дверь в столь же темный коридор. Форасе полз следом. Когда они ворвались в рубку, Сефан сидел за пультом. Его заливал тусклый свет аварийных ламп, зеленая кожа блестела от пота.

— Метеор, — прохрипел он. — Вывел из строя распределители мощности, и теперь вся энергия идет на разгон. Освещение, обогрев и радио также накрылись, а вентиляторы еле крутятся. В четвертом отсеке пробоина.

Тубал вперил в Сефана безумный взгляд.

— Идиот! Почему ты не смотрел на индикатор массы?

— Смотрел, еще как смотрел! — взвыл Сефан. — Так знай, комок шпатлевки, что он ничего не показывал. Он — ничего — не — показывал! А чего еще ожидать от раздолбанной жестянки, взятой напрокат за две сотни? Метеор прошел сквозь защитный экран, как сквозь бумагу.

— Заткнись!

Тубал распахнул дверцу шкафчика со скафандрами и застонал.

— Тут только арктурские модели. Черт, забыл проверить перед вылетом. Справишься с таким, Сефан?

— Может быть, — протянул Сефан, с сомнением почесывая ухо.

Через пять минут Тубал протиснулся в шлюз, за ним последовал Сефан, неуклюже путаясь в складках огромного скафандра. Через полчаса они вернулись.

— Заслонки! — процедил Тубал, стянув шлем.

Ври Форасе ахнул:

— Выходит… нам крышка?

Арктурец покачал головой.

— Мы сможем их починить, но это займет некоторое время. Радио накрылось окончательно, так что на помощь рассчитывать нечего.

— Помощь! — встрепенулся Форасе. — Только ее нам еще не хватало! А как мы объясним, что оказались в системе Спики? Нам теперь что радио включить, что покончить жизнь самоубийством — все едино. Пока мы в состоянии вернуться сами, мы в безопасности. Если и пропустим парочку лекций, ничего страшного не случится.

— А что станет с пугливыми землянами на четвертой планете Спики? — мрачно поинтересовался Сефан.

Форасе открыл рот, собираясь ответить, но так и не смог произнести ни слова. Когда он его закрыл, вид у него стал такой, что денебианца можно было демонстрировать студентам-психологам как типичного гуманоида, охваченного отчаянием.

Но это было только начало неприятностей.

Полтора дня ушло на то, чтобы разобраться в схемах энергетической установки. Еще два дня пришлось тормозить, сбрасывая скорость для разворота. На возвращение к Спике-4 потратили еще четыре. На все вместе — восемь.

Когда корабль снова завис над холмом, на котором они оставили землян, день только начинался. Лицо Тубала, изучавшего район недавней посадки через телевизор, все более вытягивалось, и вскоре он нарушил затянувшееся гробовое молчание.

— Кажется, мы ухитрились совершить все возможные ошибки до единой. Мы высадили их возле туземной деревни. От землян не осталось и следов.

— Дело скверно, — уныло покачал головой Сефан.

Охваченный отчаянием Тубал закрыл лицо руками.

— Все, конец. Или они сами напугали друг друга до смерти, или их прикончили туземцы. Мы прилетели в запретную зону, что само по себе скверно… а теперь, полагаю, нас можно обвинить в преднамеренном убийстве.

— Нам остается только одно, — сказал Сефан, — совершить посадку и проверить, не остался ли кто из них в живых. Это наш долг. А потом…

Он судорожно сглотнул.

— А потом, — шепотом закончил за него Форасе, — нас ждет исключение из университета, психоревизия… и физический труд до конца жизни.

— Заткнитесь! — рявкнул Тубал. — О наказании еще будет время подумать. За дело.

Медленно совершая круги, корабль начал опускаться и сел на каменистую площадку, где восемь дней назад они бросили десятерых ошеломленных землян.

— Как нам общаться с туземцами? — спросил Тубал у Форасе, вопросительно приподняв надбровные складки (на которых, разумеется, не росли волосы). Валяй, парень, выдай нам что-нибудь из субгуманоидной психологии. Нас тут только трое, и я не хочу лишних неприятностей.

Форасе пожал плечами, его мохнатое лицо сморщилось.

— Как раз об этом я только что подумал, Тубал. Я ничего о ней не знаю.

— Что?! — одновременно выпалили Тубал и Сефан.

— Никто не знает, — торопливо добавил денебианец. — Это факт. В конце концов, мы ведь не позволяем субгуманоидам вступать в Федерацию до тех пор, пока они не станут полностью цивилизованными, а пока подобное не произойдет, всякие контакты с ними запрещены. Или ты полагаешь, что у нас было много возможностей изучать их психологию?

Арктурец тяжело уселся на землю.

— Да, все лучше и лучше. Так думай, лохматая твоя морда. Предложи хоть что-нибудь!

Форасе почесал макушку.

— Ну… гм… полагаю, лучше всего будет обращаться с ними как с нормальными гуманоидами. Если мы приблизимся медленно, показывая раскрытые ладони, не станем делать резких движений и попробуем сохранять спокойствие, то, думаю, все обойдется. Но помните — я сказал, что так думаю. Уверенности у меня нет.

— Пошли, и к черту твою уверенность, — нетерпеливо бросил Сефан. — Какая, собственно, разница? Если меня и прикончат здесь, то, по крайней мере, не придется возвращаться домой. — Он сжался, словно затравленный зверь. — Как подумаю, что скажет моя семья…

Они вышли из корабля и вдохнули воздух четвертой планеты Спики. Солнце, похожее на большой оранжевый баскетбольный мяч, висело прямо над их головами. Где-то в лесу хрипло каркнула птица, потом воцарилась мертвая тишина.

— Гм-м! — произнес Тубал, уперев руки в бока.

— Тишина такая, что в сон клонит. Никаких признаков жизни. Ладно, в какой стороне деревня?

Вспыхнул короткий спор, и вскоре арктурец, а за ним двое приятелей зашагали по склону в сторону молчаливого леса.

Когда они углубились в него на сотню футов, деревья внезапно ожили, и с нависающих ветвей на них бесшумно хлынула волна туземцев. Ври Форасе она захлестнула сразу, Билл Сефан продержался секунду-другую, но тоже со стоном повалился на спину.

И лишь гигант Майрон Тубал остался на ногах. Уперев в землю широко расставленные подошвы и устрашая противника оглушительным ревом, он замахал руками. Атакующие туземцы накатывались со всех сторон, но тут же отлетали обратно, словно капельки воды, угодившие под струю вентилятора. Построив оборону по принципу ветряной мельницы, Тубал медленно пятился, желая упереться спиной в ствол дерева.

Тут он и совершил ошибку. На самой низкой ветви этого дерева, прижавшись к ней, лежал туземец — более осторожный и сообразительный, чем его товарищи, Тубал уже заметил, что природа наградила туземцев гибкими мускулистыми хвостами, и мысленно отметил этот факт. Только еще одна разумная раса в Галактике, гуманоиды с гаммы Цефея, имела хвосты. Но не заметил он, однако, того, что хвосты у местных туземцев были хватательными.

Обнаружил он это почти немедленно, когда туземец на ветке опустил хвост вниз, мгновенно обвил им шею Тубала и затянул тугую петлю.

Арктурец резко рванулся от боли, хвостатый противник слетел с ветки, но хватки так и не ослабил, хотя висел вниз головой, а Тубал мотал его из стороны в сторону.

Мир перед глазами Тубала потемнел, и он потерял сознание раньше, чем коснулся земли.

Тубал медленно пришел в себя и тут же с неудовольствием ощутил, как покалывает онемевшую шею. Он попробовал ее потереть и лишь через несколько секунд сообразил, что лежит, крепко связанный. Этот факт заставил его насторожиться, и он тут же понял, что лежит на животе, что неподалеку что-то ужасно грохочет и что Сефан и Форасе лежат рядом с ним такими же неподвижными тюками. Последним до него дошло, что он не в силах разорвать свои путы.

— Эй, Сефан, Форасе! Вы меня слышите?

— Так ты жив, старый драконианский козел? — жизнерадостно отозвался Форасе. — А мы уж решили, что тебе крышка.

— Меня не так-то просто прикончить, — буркнул арктурец. — Где мы?

Наступило короткое молчание.

— Полагаю, в туземной деревне, — мрачно произнес Ври Форасе. — Слышал когда-нибудь такой шум? Барабан не замолкал ни на минуту с тех пор, как нас сюда бросили.

— А вы не видели никого из…

В Тубала вцепились чьи-то руки, потянули и усадили. Шея заболела еще сильнее. Кривобокие хижины из зеленых бревен, крытые соломой, поблескивали в лучах послеполуденного солнца. Вокруг них в молчаливом ожидании кольцом стояли темнокожие длиннохвостые туземцы. Их было несколько сотен, у каждого головной убор из перьев и короткое копье со зловещего вида зазубренным наконечником.

Их глаза не отрывались от цепочки фигур на переднем плане, и Тубал тоже обратил на них свой гневный взгляд. Не вызывало сомнений, что то были вожди племени. Кроме пышных, украшенных бахромой одеяний из скверно выдубленных шкур, варварское впечатление их наряда усиливали высокие деревянные маски, разрисованные карикатурами на человеческие лица.

Одна из внушающих ужас фигур в маске короткими ритуальными шажками приблизилась к гуманоидам.

— Привет, — произнес туземец, снимая маску. — Решили вернуться пораньше?

Очень долго Тубал и Сефан не могли выдавить из себя ни слова, а Ври Форасе одолел приступ кашля.

Наконец Тубал медленно сделал глубокий вдох,

— Ты один из землян, верно?

— Верно. Эл Уильямс. Можете звать меня просто Эл.

— Они тебя еще не убили?

— Они никого из нас не убили, — радостно улыбнулся Уильямс. — Как раз наоборот. Джентльмены, — он церемонно поклонился, — позвольте вам представить новых… э-э… богов этого племени.

— Новых чего? — выдавил Форасе. Он все еще кашлял.

— Э-э… богов. Извините, но я не знаю этого слова на галактическом.

— Но что оно означает? Что такое "бог"?

— Мы для них некие сверхъестественные существа — объект поклонения. Разве вы еще не поняли?

Гуманоиды с тоской переглянулись.

— Мы для них, — ухмыльнулся Уильямс, — существа, обладающие огромной силой.

— Что за ерунду ты несешь? — раздраженно произнес Тубал. — С чего они взяли, что вы очень сильны? Силы в вас, землянах, не так-то и много — куда ниже среднего!

— Тут все дело в психологии, — пояснил Уильямс. — Раз уж они увидели, как мы опускаемся в огромной сверкающей повозке, которую таинственная сила переносит по воздуху, а потом эта повозка взлетает, опираясь на огненный столб, то им не остается ничего иного, как считать нас существами сверхъестественными. Это же азы психологии примитивных племен.

Глаза Форасе, слышавшего Уильямса, едва не вылезли от удивления.

— Кстати, — продолжил Уильямс, — а что вас задержало? Мы давно догадались, что это был студенческий прикол, верно?

— Слушай, — оборвал его Сефан, — кончай вешать нам лапшу на уши! Если они решили, что вы боги, то почему они не приняли за богов нас? Мы тоже прилетели на корабле, и…

— А тут, — пояснил Уильямс, — немного вмешались мы. Мы им объяснили картинками и на языке жестов, — что вы были демонами. И когда вы в конце концов вернулись — кстати, мы тоже очень обрадовались, заметив корабль, — они уже знали, что надо делать.

— А что такое "демоны"? — с легким, но совершенно отчетливым оттенком ужаса спросил Форасе.

Уильямс вздохнул:

— Неужели вы, жители Галактики, не знаете элементарщины?

Тубал медленно, потому что шея еще болела, повернул голову.

— Может, пора нас освободить? У меня вся шея затекла.

— Куда ты торопишься? В конце концов, вас принесли сюда, чтобы принести в жертву в нашу честь.

— Принести в жертву?

— Конечно. Вас разрежут ножами на кусочки.

Гуманоиды смолкли, парализованные ужасом. Тубал опомнился первым и прохрипел:

— Хватит нам туфту подсовывать! Сам знаешь, мы не какие-то там земляне, нас так легко не запугаешь.

— О, уж это мы знаем! Сам я ни за что на свете не стал бы пытаться вас одурачить. Но существует такая простая вещь, как психология дикарей, и она требует небольших человеческих жертв, так что…

Связанный Сефан, яростно извиваясь, попытался накинуться на Форасе:

— Ты, по-моему, говорил, что никто не владеет психологией субгуманоидов! Выходит, ты пытался оправдать свое невежество, мохнатый пучеглазый отпрыск незаконнорожденной веганской ящерицы! Ну и вляпались же мы!

Форасе торопливо отполз подальше.

— Нет, погоди! Я только…

Уильямс решил, что шутка зашла слишком далеко.

— Не дергайтесь, ребята, — успокоил он. — Ваш хитроумный прикол дал вам самим пинка под зад — и хорошего пинка, — но мы не собираемся заходить настолько далеко. Пожалуй, мы уже достаточно повеселились за ваш счет. Свини сейчас у туземного вождя, объясняет, что мы собираемся улететь и взять вас с собой. Честно говоря, мне уже давно не терпится отсюда… Погодите, меня зовет Свини.

Когда Уильямс через несколько секунд вернулся, в его глазах застыло странное выражение, а лицо позеленело и продолжало на глазах зеленеть.

— Похоже, — выдавил он, судорожно сглотнув, — что наш прикол теперь дал пинка нам. Туземный вождь настаивает на жертвоприношении!

Трое гуманоидов молча принялись обдумывать ситуацию. Молчание несколько затянулось.

— Я велел Свини, — мрачно добавил Уильямс, — вернуться к вождю и сказать, что если он не поступит так, как мы велели, с его племенем случится нечто ужасное. Но это чистый блеф, а вождь может и заупрямиться. Гм-м… мне очень жаль, парни. Кажется, мы зашли слишком далеко. Если дела пойдут совсем скверно, мы вас развяжем и станем сражаться рядом с вами.

— Тогда развязывай сразу! — взревел Тубал. — Пора с этим покончить!

— Стой! — отчаянно пискнул Форасе. — Пусть землянин сперва испробует психологию. Давай, землянин, раскинь мозгами!

Уильямс задумался настолько упорно, что у него заболела голова.

— Видите ли, — вскоре пробормотал он, — мы потеряли часть своего божественного престижа, когда не смогли вылечить жену вождя. Она вчера умерла. — Он рассеянно кивнул. — И сейчас нам требуется впечатляющее чудо. Гм-м… Парни, а у вас в карманах ничего не завалялось?

Он присел рядом с ними на корточки и принялся обшаривать карманы. У Ври Форасе обнаружились стилус, блокнот, густой гребешок, немного порошка от чесотки, пачка кредиток и всякие безделушки. В карманах Сефана нашлась примерно такая же коллекция бесполезных мелочей.

Зато из заднего кармана Тубала Уильямс извлек небольшой черный предмет, похожий на пистолет с огромной рукояткой и коротким стволом.

— Что это?

Тубал нахмурился.

— Выходит, я именно на нем все это время сидел? Это сварочный пистолет, я им заделывал пробоину в корпусе после удара метеорита. Толку от него никакого — заряд почти кончился.

Глаза Уильямса вспыхнули, тело возбужденно вздрогнуло.

— Это ты так думаешь! Вы, жители Галактики, дальше своего носа ничего не видите. Почему бы вам не слетать на Землю — сразу станете смотреть на мир другими глазами.

И Уильямс помчался к своим приятелям-конспираторам.

— Свини! — заорал он. — Вали к этой проклятой хвостатой обезьяне и передай, что через секунду я разгневаюсь и обрушу небо на его тупую башку. Припугни его как следует!

Однако вождь не стал дожидаться посланника. Он сделал повелительный жест, и туземцы разом бросились вперед. Тубал взревел, его мускулы затрещали, пытаясь разорвать путы. Сварочный пистолет в руке Уильямса ожил, метнув вперед слабый энергетический луч.

Ближайшая к нему хижина внезапно вспыхнула. Затем вторая, третья, четвертая… и тут пистолет выдохся окончательно.

Но этого оказалось достаточно. Ни один туземец не остался на ногах — все они лежали, уткнувшись в землю и воплями вымаливая прощение. Громче всех выл и вопил вождь.

— Передай вождю, Свини, — велел Уильямс, — что то был лишь маленький, незначительный пример того, что мы собирались с ним сделать!

И благодушно добавил, разрезая стягивающие гуманоидов сыромятные ремни:

— Сами видите — примитивная дикарская психология.

Они успели вернуться на корабль и взлететь, и лишь тогда Форасе нашел в себе силы поступиться гордостью:

— Я думал, что земляне никогда не владели математической психологией, потому что она у них не развилась. Откуда же тебе известна психология субгуманоидов? Никто в Галактике не развил эту науку настолько далеко!

— Знаешь, — улыбнулся Уильямс, — мы накопили кое-какие практические приемы обращения с племенами, не затронутыми цивилизацией. Видишь ли, мы прилетели с планеты, где большинство населения, образно говоря, не отличается цивилизованностью. Поэтому такие знания нам просто необходимы.

Форасе медленно кивнул.

— Ну ты и халявщик! Но этот небольшой эпизод, по крайней мере, кое-чему нас научил.

— Чему же?

— Никогда, — заявил Форасе, снова прибегая к жаргону землян, — не дразни чокнутых. Они могут оказаться куда более чокнутыми, чем ты думал!

Супернейтрон

Super-Neutron (1941)

Перевод: Н. Берденников

Именно на семнадцатом заседании Почтенного общества обманщиков мы испытали самый большой в шок в нашей жизни и в результате избрали Гилберта Хейса пожизненным президентом. Общество вряд ли могло считаться крупным. До выбора Хейса в нем состояло четверо: Джон Себастиан, Саймон Мерфри, Моррис Левин и я. В первое воскресенье каждого месяца мы обедали вместе и оправдывали название общества тем, что разыгрывали чек, который вручали самому способному лгуну.

Процесс был достаточно сложным и управлялся строгими парламентскими правилами. Один член общества, когда приходил его черед, рассказывал небылицы с соблюдением двух условий. Во-первых, рассказ должен представлять собой безбожную, фантастическую ложь, во-вторых — звучать правдиво. Членам разрешалось, чем они никогда не забывали воспользоваться, критиковать любое место повествования, задавать вопросы или требовать объяснения.

Горе тому рассказчику, который не ответил на вопрос немедленно или начинал сам себе противоречить. Тогда ему приходилось брать на себя все расходы за обед. Финансовые потери, правда, оказывались весьма незначительными, зато позор был несмываемый.

И вот мы собрались на семнадцатое заседание, где появился Гилберт Хейс. Хейс относился к нескольким приглашенным, которые иногда приходили на заседания, чтобы послушать послеобеденный треп. Он сам платил за обед и, конечно, не имел права принимать участие, но на этом заседании он оказался единственным приглашенным.

Обед закончился, меня избрали председателем, поскольку подошла моя очередь, зачитали протокол, и Хейс, наклонившись ко мне, тихо произнес:

— Джентльмены, сегодня я хотел бы попытать счастья.

Я нахмурился.

— В глазах общества вы не существуете, мистер Хейс. Ваше участие невозможно.

— Тогда позвольте просто сделать заявление, — возразил он. — Конец Солнечной системы наступит сегодня, ровно в два часа семнадцать с половиной минут.

Все взволнованно зашевелились, и я машинально взглянул на электрические часы над телевизором. Один час четырнадцать минут.

— Если вы способны хоть чем-нибудь подкрепить столь необычное заявление, — неохотно произнес я, — нам будет интересно вас выслушать. Сегодня должен выступать мистер Левин, но если он готов отказаться от этого права и остальные члены общества не возражают…

Левин улыбнулся и кивнул, остальные последовали его примеру.

Я ударил молотком.

— Выступает мистер Хейс.

Хейс закурил сигару и задумчиво посмотрел на нее.

— У меня чуть больше часа, джентльмены, но мне хотелось бы начать с самого начала, то есть с того, что произошло пятнадцать лет назад. В то время я работай астрофизиком в Йоркской обсерватории — молодым, но многообещающим. Я был полон амбиций и считал, что нахожусь на грани решения одной вечной загадки астрофизики, касающейся источника космических лучей.

Он помолчал и продолжил другим тоном:

— Понимаете, достаточно странно, что мы, несмотря на небывалый прогресс науки в последние два столетия, так и не смогли определить ни таинственный источник, ни причину взрыва звезды. Об этих двух вечных загадках мы знаем ничуть не больше, чем во времена Эйнштейна, Эддингтона и Милликена.

Тем не менее, как я уже говорил, мне казалось, что я поймал космический луч за хвост, и решил проверить свои догадки наблюдениями, а для этого требовалось выйти в космическое пространство. Сделать подобное весьма непросто. Шел две тысячи сто двадцать девятый год, только что закончилась последняя война, обсерватория была разорена, впрочем, как и мы все.

Я сделал все, что мог. Нанял старый корабль ноль седьмой модели, погрузил в него аппаратуру и отправился в путь. Более того, мне пришлось тайком выбираться из порта без оформления разрешения — не хотелось тратить время на волокиту, связанную с оккупационной армией. Полет был нелегальным, но мне требовались данные, поэтому я направил корабль под прямым углом к эклиптике в направлении Южного полюса мира и скоро оставил Солнечную систему в миллиардах миль за спиной.

Сам полет и собранные данные не имеют большого значения. Я никогда и никому не говорил ни о том, ни о другом. Главное — планета, которую я обнаружил.

В этот момент Мерфри поднял кустистые брови и хмыкнул.

— Господин председатель, я хотел бы предупредить досточтимого джентльмена. Никому еще не удавалось уцелеть, рассказав о несуществующей планете.

Хейс мрачно улыбнулся.

— Я рискну. Итак, продолжу. Шел восемнадцатый день полета, когда я впервые обнаружил планету — оранжевый диск размером с горошину. Само наличие планеты в этом участке пространства являлось сенсацией. Я направился к ней и почти мгновенно обнаружил, что пределов ее таинственности не имеется . Само существование было феноменальным, не говоря уже о полном отсутствии гравитационного поля.

Бокал Левина со звоном упал на пол.

— Господин председатель, — задыхаясь, произнес он, — требую немедленной дисквалификации этого джентльмена. Материальное тело не может существовать без искажения находящегося пространства и, следовательно, создания гравитационного поля. Он сделал немыслимое заявление и должен быть дисквалифицирован. — Его лицо побагровело от ярости.

Но Хейс поднял руку.

— Требую предоставить мне время, господин председатель. Объяснение последует в свое время. Я только запутаю всех, если углублюсь в него сейчас. Позвольте продолжать?

Я задумался.

— Характер вашего рассказа заставляет меня проявить снисходительность. Задержка предоставлена, но не забывайте, что вы

не освобождаетесь от объяснений. Без них вы будете признаны проигравшим.

— Хорошо, — сказал Хейс. — Пока вам придется принять мое заявление, что у планеты не было гравитации. Я не сомневался в этом потому, что у меня имелся полный набор астрономического оборудования на борту и даже самые чувствительные приборы показывали нуль.

Могу добавить вот еще что: на планету не влияли гравитационные поля других материальных тел. Подчеркиваю, совсем не влияли. Тогда я не смог это определить, но последующие многолетние наблюдения показали, что планета перемещалась строго по прямой с постоянной скоростью. Она находилась в зоне влияния Солнца, но тот факт, что орбита не была ни эллиптической, ни гиперболической, а также полное отсутствие ускорения при приближении к Солнцу свидетельствовали о независимости от солнечного тяготения.

— Подождите, Хейс. — Себастиан оскалился так, что заблестел его золотой зуб. — А что скрепляло планету? Почему она не разлетелась на куски, если у нее нет гравитационного поля?

— Хотя бы простая инерция! — последовал немедленный ответ — Нечему разрывать ее на куски. Столкновение с другим небесным телом аналогичного размера запросто вызвало бы такой эффект, если не рассматривать возможность существования другой связывающей силы, относящейся только к этой планете.

Он вздохнул и продолжил:

— Я еще не закончил рассказ о свойствах тела. Желто-оранжевый цвет и низкая отражательная способность, или альбедо, заставили меня проверить еще кое-что, и я сделал поразительное открытие — планета была абсолютно прозрачной для всего спектра электромагнитного излучения, начиная с радиоволн и заканчивая космическими лучами. Только в красной и желтой части видимого светового спектра она оказалась достаточно непроницаемой. Этим объяснялся ее цвет.

— Почему? — спросил Мерфри.

Хейс посмотрел на меня.

— Задан необоснованный вопрос, господин председатель.

С таким же успехом меня можно спросить, почему стекло является абсолютно прозрачным для любого излучения выше и ниже ультрафиолетовой области спектра. И почему оно позволяет, чтобы тепло, свет и рентгеновские лучи проходили сквозь него, оставаясь непроницаемым для самого ультрафиолета. Таковы свойства самого материала, которые должны признаваться без каких-либо объяснений.

Я стукнул молотком.

— Вопрос признан некорректным.

— Протестую, — заявил Мерфри. — Хейс не прав. Ни одно вещество не может быть абсолютно прозрачным. Стекло достаточной толщины остановит даже космические лучи. Вы хотите сказать, что синий свет или тепло пройдут сквозь планету?

— Почему бы и нет? — спросил Хейс. — Если вы никогда не встречались с идеальной прозрачностью, это не значит, что ее не существует. Нет ни одного научного закона, который подтвердил бы это. Планета была абсолютно прозрачной для любого изучения, за исключением относящегося к узкой области спектра. Подтверждено наблюдениями.

Я снова стукнул молотком.

— Объяснение признано достаточным. Хейс, продолжайте.

Его сигара погасла, и он снова раскурил ее.

— Во всех других аспектах планета была нормальной. Она чуть меньше Сатурна, думаю, где-то между ним и Нептуном по размеру. Последующие эксперименты показали, что она обладала массой, правда, невозможно определить, какой именно — определенно вдвое больше массы Земли. Обладала такими свойствами материального тела, как инерция и импульс, но гравитации не наблюдалось.

Часы показывали один час тридцать пять минут.

Хейс заметил мой взгляд.

— Да, — сказал он, — осталось всего три четверти часа. Мне следует поторопиться. Встреча со странной планетой не могла не заставить меня задуматься, и я пришел к интересному выводу', учитывая теории о космических лучах и новых звездах, которые уже разрабатывал.

Он глубоко вздохнул.

— Представьте, если сможете, наш космос как облако или… суператом, который…

— Прошу прошения, — воскликнул, вскочив на ноги Себастиан. — Вы собираетесь основать ваши объяснения на сравнении звезд с атомами или солнечных систем с электронными орбитами?

— Почему вы спросили? — спокойным тоном поинтересовался Хейс.

— Потому что, если так, я потребую немедленной дисквалификации. Веру в то, что атомы являются миниатюрными солнечными системами, можно сравнить с верой в Птолемееву систему мира. Данная идея не признавалась ответственными учеными даже на заре атомической теории.

Я кивнул.

— Джентльмен прав. Такая аналогия в качестве объяснения не признается.

— Протестую, — отчеканил Хейс. — В школьном курсе элементарной физики или химии во время изучения свойств газов, ради упрощения объяснения, молекулы представлялись крошечными биллиардными шарами. Это означает, что молекулы газа — биллиардные шары?

— Нет, — вынужденно согласился Себастиан.

— Это означает, — не унимался Хейс, — что молекулы газа в некоторых ситуациях ведут себя как биллиардные шары. Таким образом, действие одного предмета проще визуально представить, изучая действия другого. Я просто пытался описать явление в нашем мире звезд и для упрощения сравнил его с аналогичным, хорошо изученным явлением в мире атомов. Разве подобное означает, что звезды — увеличенные атомы?

Он сумел склонить меня на свою сторону.

— Ответ обоснован, — сказал я, — можете продолжить объяснение, но если председатель примет решение, что использована ложная аналогия, вы будете дисквалифицированы.

— Хорошо, — согласился Хейс, — на мгновение мы перейдем к другому вопросу. Кто-нибудь из вас помнит первые атомные электростанции, которые существовали сто семьдесят лет назад, и принцип их действия?

— Насколько я помню, — пробормотал Левин, — для выработки энергии в них использовался классический метод деления урана. Уран бомбардировался медленными электронами и расщеплялся на технеций, барий, гамма-лучи и еще большее количество нейтронов, обеспечивая циклический процесс.

— Верно! А теперь представьте, что звездная Вселенная действует как — напоминаю, это метафора, которая не должна пониматься буквально, — тело, состоящее из урана, и звездная Вселенная подвергается бомбардировке извне объектами, оказывающими воздействие как нейтроны в атомном масштабе.

В случае удара такого супернейтрона Солнце взорвется, расщепившись на излучение и еще большее количество супернейтронов. Другими словами, возникнет новая звезда. — Он окинул всех взглядом в поисках несогласных.

— Есть обоснования вашей идеи? — спросил Левин.

— Два. Первое — логическое, второе — экспериментальное. Начнем с логического. Звезды преимущественно находятся в состоянии равновесия материя — энергия и вдруг, без наблюдаемых изменений, спектральных или других, взрываются. Взрыв свидетельствует о нестабильности. Но где? Не внутри звезды, потому что она находилась в состоянии равновесия в течение многих миллионов лет. Не в определенной точке Вселенной, потому что новые звезды равномерно распределены по всему пространству. Таким образом, методом исключения получаем ответ — вне Вселенной. Перейдем к экспериментальному обоснованию. Я столкнулся с одним из таких супернейтронов!

— Полагаю, вы имеете в виду лишенную гравитационного поля планету! — негодующим тоном воскликнул Мерфри.

— Именно так.

— Тогда почему вы решили, что это супернейтрон? Вы не можете использовать свою историю в качестве доказательства, потому что используете сам супернейтрон, чтобы подкрепить теорию. Нельзя выдвигать в качестве доказательства то, что само нуждается в доказательстве.

— Я знаю, — холодно заметил Хейс. — Вернусь к логике. Мир атомов наделен когезионной силой, заключенной в электромагнитном заряде электронов и протонов. Мир звезд обладает когезионной силой, заключенной в гравитации. Эти две силы аналогичны только в обшем аспекте. Например, существуют два вида электрических зарядов — положительный и отрицательный, но только один вид гравитации, не считая незначительных отличий. Тем не менее аналогия пока кажется мне допустимой. Нейтрон, в атомном масштабе, является материей без атомной когезионной силы — электрического заряда. Супернейтрон, в межзвездном масштабе, должен быть материей без звездной когезионной силы — гравитации. Таким образом, обнаружив тело без гравитации, я сделал вполне разумный вывод, что это супернейтрон.

— Вы считаете сие строго научным доказательством? — насмешливым тоном спросил Себастиан.

— Нет, — сказал Хейс, — я считаю его логичным, не противоречащим ни единому известному мне научному факту. Кроме того, он является вполне последовательным объяснением образования новой звезды. В данный момент этого вполне достаточно для обсуждаемого нами вопроса.

Мерфри внимательно рассматривал свои ногти.

— И куда же направляется этот ваш супернейтрон?

— Вижу, вы сами поняли, — мрачным тоном произнес Хейс. — Как и я в свое время. Сегодня в два часа девять с половиной минут он попадет в Солнце, и через восемь минут возникшее в результате взрыва излечение уничтожит Землю.

— Почему вы не сообщили об этом? — пролаял Себастиан.

— Какой смысл? Ничего нельзя сделать. Мы не способны манипулировать астрономическими телами. Всей существующей на Земле энергии не достаточно, чтобы изменить траекторию огромного тела. Внутри Солнечной системы бежать некуда, потому что Нептун и Плутон превратятся в газообразные облака вместе с другими планетами, а межзвездные полеты для нас по-прежнему невозможны. Человек не способен независимо существовать в пространстве и, следовательно, обречен.

К чему говорить об этом? Что произошло бы, если б я убедил всех, что Земле уже подписан смертный приговор? Волна самоубийств, преступлений, оргий, появление огромного количества спасителей, проповедников и также совершенно ничтожные и тщетные попытки спастись. В конце концов, чем плоха смерть от новой звезды? Мгновенная и безболезненная. В два семнадцать вы еще здесь, а в два восемнадцать превратились в массу слаборадиоактивного газа. Смерть настолько быстра и проста, что ее даже трудно назвать смертью.

Мы долго молчали. Я чувствовал себя как-то странно. Лгать можно по-разному, а его рассказ казался правдивым. Хейс не посмеивался, у него не блестели глаза, что могло бы выдать его торжество. Он оставался убийственно, убийственно серьезен. Я чувствовал, что у других сложилось такое же впечатление. Левин огромными глотками пил вино, у него дрожали руки.

Себастиан громко откашлялся.

— Когда вы обнаружили этот супернейтрон и где именно? — спросил он.

— Пятнадцать лет тому назад, в миллиарде миль, или чуть больше, от Солнца.

— И все это время он приближался к Солнцу?

— Да, с постоянной скоростью две мили в секунду.

— Отлично, вот вы и попались! — Себастиан засмеялся с облегчением. — Почему астрономы его не заметили?

— Мой бог, — несколько раздраженно произнес Хейс, — сразу видно, что вы не астроном. Какой дурак будет искать планету рядом с Южным полюсом мира, если они существуют исключительно в эклиптике?

— Но эта область тем не менее изучается, — не сдавался Себастиан. — Фотографируется.

— Конечно! Насколько мне известно, супернейтрон сфотографировали сотни раз, тысячи раз, если угодно, несмотря на то что область Южного полюса, вероятно, является самым плохо изучаемым участком неба. Но как можно отличить его от звезды? Из-за низкой отражательной способности он недотягивает даже до одиннадцатой звездной величины по яркости. В конце концов, обнаружить планету достаточно сложно. Уран видели много раз, прежде чем Хершель понял, что это планета. Плутон открыли в результате многолетних наблюдений, хотя искали его целенаправленно. Не забывайте, что из-за отсутствия гравитационного поля не возникало планетарного возмущающего влияния, и совокупность всех этих признаков приводила к полному отсутствию очевидных свидетельств существования.

— Но, — в отчаянии продолжал настаивать Себастиан, — по мере приближения к Солнцу истинные размеры должны увеличиваться и диск должен становиться различимым через телескоп. Даже в случае слабого отражения света диск не мог не заслонять находящиеся за ним звезды.

— Верно, — согласился Хейс. — Не хочу сказать, что тщательное картографирование полярной области не обнаружило бы его, но оно производилось очень давно, а сегодняшние беглые поиски новых звезд особого спектрального типа вряд ли можно назвать тщательными. Кроме того, по мере приближения к Солнцу супернейтрон становился видимым только на рассвете и закате, как вечерняя и утренняя звезда, что еще больше затрудняло наблюдения. Таким образом, он не был обнаружен, как и следовало ожидать.

Снова молчание, и я почувствовал, как бешено стучит сердце в груди. Два часа, и мы не смогли уличить Хейса во лжи. Следовало либо быстро доказать лживость его утверждений, либо умереть от ожидания. Все не спускали глаз с часов.

В борьбу вступил Левин.

— Вы не считаете исключительно странным совпадением тог факт, что этот супернейтрон направляется строго на Солнце? Каковы шансы того, что ничего не произойдет? Не забывайте, что, отвечая, вы определяете шансы признания вашей истории правдивой.

Я решил вмешаться.

— Считаю протест неправомерным, мистер Левин. Недостаточно назвать историю неправдоподобной, какой бы невероятной она ни казалась. Только полная невозможность или противоречие может стать причиной дисквалификации.

Но Хейс махнул рукой.

— Все в порядке. Я отвечу. Если рассматривать отдельный супернейтрон и отдельную звезду, вероятность лобового столкновения ничтожно мала. Но с точки зрения статистики, если вывести во Вселенную достаточное количество супернейтронов, со временем произойдет столкновение с каждой звездой. Пространство, вероятно, заполнено супернейтронами, плотность составляет, скажем, один на каждый кубический парсек, поэтому, несмотря на огромные расстояния между звездами и относительную незначительность размеров целей, каждый год в одной галактике возникает порядка двадцати новых звезд, то есть ежегодно происходит порядка двадцати столкновений супернейтронов со звездами.

В действительности ситу ация отличается от бомбардировки урана обычными нейтронами. Только один нейтрон из ста миллионов попадает в цель, но со временем взрывается каждый атом. Если такой бомбардировкой руководит находящийся вне Вселенной разум — всего лишь гипотеза, никак не относящаяся к приводимым мной доводам, — наш год является для них лишь бесконечно малой долей секунды. Для них частота ударов, вероятно, составляет несколько миллиардов в секунду, их секунду. Энергия вырабатывается, скорее всего, до точки, где материал, из которого состоит Вселенная, нагревается до газообразного состояния или состояния, которое считается там газообразным. Вселенная расширяется как газ.

— Тем не менее то, что самый первый супернейтрон, попавший в нашу систему, направился прямо к Солнцу… — пробормотал Левин.

— Боже правый! — воскликнул Хейс. — Кто вам сказал, что первый? Возможно, сотни прошли сквозь нее за геологическую эпоху. За последнюю тысячу лет один или два, кто знает? Астрономы не смогли обнаружить даже тот, что летит прямо на Солнце. Возможно, это единственный супернейтрон, который попал в нашу систему с тех пор, как был изобретен телескоп, или раньше. Не забывайте, что, не обладая гравитацией, они могут проходить сквозь систему, не оказывая влияния на планеты. Видимым является только попадание в Солнце, когда уже поздно что-либо предпринимать.

Он посмотрел на часы.

— Два часа пять минут! Мы уже можем его видеть на фоне Солнца!

Он встал и поднял шторы. В комнату ворвался солнечный свет, и я отошел от пыльного луча. Во рту пересохло, как в пустыне. Мерфри вытирал пот со лба, но капли отчетливо проступали на его щеках и шее. Хейс раздал всем кусочки засвеченной фотопленки.

— Я хорошо подготовился, — сказал он, поднял кусочек пленки к глазам и, прищурившись, посмотрел на солнце. — Вот оно, — сказал он безмятежным тоном. — Расчеты показали, что перед столкновением он будет находиться между Землей и Солнцем. Очень удобно.

Я тоже посмотрел на солнце и почувствовал, как замерло сердце. На ярком диске солнца было отчетливо видно идеально круглое черное пятно.

— Почему он не испарился? — пробормотал Мерфри. — Он уже почти вошел в атмосферу Солнца.

Мне показалось, что он больше не пытался опровергнуть рассказ Хейса. Мерфри просто хотел получить информацию.

— Я уже говорил, — объяснил Хейс, — что он прозрачен почти для всего спектра излучения Солнца. В тепло превращается только поглощаемая им часть излучения, то есть крайне незначительная. Кроме того, вряд ли он состоит из обычного вещества. Вероятно, его огнестойкость выше любого существующего на Земле вещества, а температура на поверхности Солнца составляет всего шесть тысяч градусов по Цельсию.

Он показал большим пальцем за спину.

— Два часа девять с половиной минут, джентльмены. Супернейтрон нанес удар, и нас всех ожидает скорая смерть. Осталось всего восемь минут.

Мы онемели от чувства, которое можно было назвать только невыносимым ужасом.

Я помню, как Хейс безразличным, как мне показалось, голосом произнес: «Меркурий исчез,— потом, через несколько минут: — Венера уничтожена, — и наконец: — Осталось тридцать секунд, джентльмены».

Секунды тянулись мучительно медленно, но наконец прошли, потом прошли еще тридцать секунд и еще…

На лице Хейса появилось выражение полного изумления. Он вынул часы и долго смотрел на них, потом еще раз посмотрел на солнце сквозь пленку.

— Он исчез! — Хейс повернулся к нам. — Невероятно. Я думал об этом, но не смел провести аналогию с атомом. Вы знаете, что не все ядра атомов взрываются при попадании в них нейтрона. Некоторые — кадмия, например, — впитывают нейтроны, как губка — воду. Я…

Он помолчал, глубоко воздохнул и продолжил мечтательно:

— Даже в состоящем из чистейшего урана блоке содержатся ничтожно малые следы других элементов. Во Вселенной, состоящей из триллионов звезд, действующих как уран, что значат какие-то несколько миллионов, похожих на кадмий? Ничего! Тем не менее Солнце оказалось одной из них. Человечество это не заслужило!

Он продолжал говорить, но мы наконец почувствовали облегчение и не слушали его. Находясь в почти истерическом состоянии, единодушным одобрением мы избрали Гилберта Хейса пожизненным президентом, а его рассказ назвали самой чудовищной ложью.

Но меня беспокоит другое. Хейс отлично справляется с обязанностями президента, общество процветает как никогда, но я думаю, что Хейса стоило дисквалифицировать. Его рассказ соответствовал второму условию — звучал правдиво. Но на мой взгляд, он не соответствовал первому.

Я думаю, все рассказанное им было правдой!

Не навсегда!

Not Final! (1941)

Перевод: А. Александрова

Николас Орлофф вставил в левый глаз монокль типично английским жестом — обязательное умение для русского, получившего образование в Оксфорде, — и укоризненно произнес:

— Но, дорогой мой господин секретарь! Полмиллиарда долларов!

Лео Бирнем устало пожал плечами, и его длинное тело ещё больше поникло в кресле.

— Финансирование необходимо, господин комиссар. Члены правительства доминиона Ганимед готовы на отчаянные меры. До сих пор мне удавалось их удерживать, но я всего лишь секретарь по науке, моя власть невелика.

— Я знаю, но… — Орлофф беспомощно развел руками.

— Ну конечно, — согласился Бирнем, — имперскому правительству легче ничего не замечать. Этим оно и занималось до сих пор. Я уже в течение года пытаюсь заставить их понять, какая опасность нависла над всей Солнечной системой, но похоже, что все бесполезно. И теперь я обращаюсь к вам, господин комиссар. Вы недавно заняли свой пост и можете взглянуть на это дело непредубежденно.

Орлофф кашлянул и принялся рассматривать носки своих ботинок. За три месяца, прошедшие с тех пор, как он сменил Гридли на посту комиссара по делам колоний, он неизменно складывал в ящик стола, не читая, все, что относилось к "этому проклятому юпитерианскому делу". Такова была устоявшаяся политика правительства, окрестившего всю ситуацию "засохшим деревом" задолго до появления Орлоффа.

Но теперь, когда Ганимед начал вести себя столь скверно, его послали в Юпитерополис с заданием "задавить этих сволочных провинциалов". Да, ничего себе положеньице…

Бирнем тем временем говорил:

— Правительство доминиона настолько нуждается в деньгах, что если оно их не получит, то все обнародует.

Апатия полностью слетела с Орлоффа, он резким движением подхватил выпавший из глаза монокль.

— Что вы такое говорите!

— Я прекрасно понимаю, что это значит. Я возражал, но в конце концов их позиция резонна. Как только все о юпитерианском деле станет известно широкой публике, имперское правительство не продержится и недели. А уж когда к власти придет партия технократов, они дадут нам все, чего мы только ни попросим. Об этом позаботится общественное мнение.

— Но тем самым вы вызовете панику и истерию…

— Безусловно. Именно поэтому мы и колеблемся. Но вы можете считать мои слова ультиматумом. Мы хотим сохранить все в тайне, мы нуждаемся в секретности, но в деньгах мы нуждаемся ещё больше.

— Понятно. — Орлофф быстро просчитывал варианты, и выводы, к которым он пришел, не радовали. — В таком случае требуется более внимательно изучить вопрос. Если у вас при себе документы, касающиеся контактов с Юпитером…

— Они у меня при себе, — сухо прервал его Бирнем, — знакомо с ними и правительство в Вашингтоне. Так не пойдет, комиссар. Эту жвачку земные бюрократы жуют уже больше года, и дело не движется с места. Я хочу, чтобы вы вместе со мной посетили исследовательскую станцию.

Ганимедец, встав с кресла, пристально смотрел на Орлоффа с высоты своего более Чем двухметрового роста.

— Вы мне приказываете? — вспыхнул Орлофф.

— Вроде того. Говорю же вам, времени уже не остается. Вы должны действовать быстро или не действовать вообще. — Бирнем помолчал; потом добавил: — Надеюсь, вы не возражаете против того, чтобы пройтись. Транспортным средствам запрещено появляться рядом со станцией, а за то время, что мы будем туда добираться, я вам кое-что объясню. Идти всего две мили.

— Пошли, — был резкий ответ.

Они молча поднялись на приповерхностный уровень; Орлофф заговорил, только когда они вошли в тускло освещенный вестибюль.

— А здесь прохладно.

— Конечно. Поддерживать нормальную для внутренних помещений температуру так близко к поверхности нелегко. Но дальше будет ещё холоднее. Идите сюда.

Бирнем открыл дверцу шкафа и показал на висящую там одежду:

— Одевайтесь. Иначе замерзнете. Орлофф с сомнением пощупал ткань:

— А этого будет достаточно?

Бирнем, натягивая собственный костюм, ответил:

— Одежда с электрическим подогревом. Вам будет так тепло, как вы сами того захотите. Ну вот! Теперь заправьте штанины в сапоги и туго их зашнуруйте.

Бирнем повернулся к полке в углу шкафа и, кряхтя, вытащил двойные кислородные баллоны. Глянув на манометр, он немного отвернул запорные гайки; раздался тонкий свист выходящего газа. Ганимедец понюхал газ и удовлетворенно кивнул.

— Вы умеете этим пользоваться? — спросил он, прикрепляя к баллону гибкую трубку в металлической оплетке, заканчивающуюся причудливой формы маской из толстого прозрачного стекла.

— Что это?

— Кислородная маска. То, что служит Ганимеду атмосферой, состоит из аргона, и азота, примерно пятьдесят на пятьдесят. Дышать этим было бы затруднительно. — Бирнем поднял баллоны и закрепил их на спине Орлоффа.

Орлофф пошатнулся:

— Они тяжелые. Я не смогу пройти две мили с таким грузом.

— Там это не покажется тяжелым, — Бирнем небрежно показал наверх, поправляя на Орлоффе стеклянную маску. — Только не забудьте — вдыхать нужно через нос, а выдыхать — через рот. Да, кстати, вы давно ели последний раз?

— Я пообедал перед встречей с вами. Бирнем с сомнением хмыкнул:

— Н-да, это не очень удачно. — Он вытащил из кармана небольшой металлический цилиндр и протянул его комиссару. — Положите одну из таблеток в рот и сосите.

Орлофф негнущимися руками в перчатках с трудом открыл цилиндр и отправил в рот коричневый шарик. Следом за Бирнемом он поднялся по пологой эстакаде и вышел в коридор, казавшийся тупиком. Но когда они подошли к стене, та бесшумно скользнула в сторону; раздался шелест — воздух из шлюза вырвался в более разреженную атмосферу Ганимеда.

Бирнем ухватил спутника за локоть и вытащил его из шлюза.

— Я включил подачу кислорода на полную мощность. Дышите глубоко и сосите таблетку.

Сила тяжести резко уменьшилась, как только они перешагнули порог шлюза, и в этот ужасный момент желудок Орлоффа словно перевернулся и выбросил все содержимое. Орлофф поперхнулся и стал лихорадочно сосать таблетку в отчаянной попытке сохранить самообладание. Обогащенная кислородом дыхательная смесь обжигала горло, и постепенно Ганимед перестал взбрыкивать у Орлоффа под ногами. Спазмы в желудке постепенно затихли, и Орлофф попробовал сделать несколько шагов.

— Расслабьтесь, — послышался успокаивающий голос Бирнема. — Так бывает со всеми первый раз при быстрой перемене силы тяжести. Идите не торопясь и найдите удобный для себя темп, иначе будете спотыкаться. Вот-вот, у вас хорошо получается.

Поверхность, по которой они шли, казалась упругой. Орлофф чувствовал давление руки спутника, удерживавшей его от невольного взлета вверх при каждом движении. Постепенно, войдя в заданный Бирнемом ритм, Орлофф стал делать более длинные шаги, стараясь не особенно отрывать ноги от поверхности. Бирнем продолжал что-то говорить; его голос глухо доносился из-за кожаного клапана, прикрывающего рот и подбородок.

— Каждому хорошо в его собственном мире. — Можно было догадаться, что Бирнем улыбается. — Несколько лет назад мы с женой побывали на Земле и прошли через ад. Я никак не мог привыкнуть, что по поверхности можно ходить без кислородной маски. Я все время задыхался — на самом деле задыхался. Солнце было слишком яркое, небо — слишком голубое, трава — слишком зеленая. А здания стояли на земле. Никогда не забуду, как пытался уснуть в комнате на двадцатом этаже — ещё и окно было открыто и луна светила. Я сбежал на первом же идущем к Ганимеду корабле и не собираюсь повторять эксперимент… Как Вы теперь себя чувствуете?

— Прекрасно! Замечательно! — Теперь, когда первые ужасные минуты были позади, Орлофф чувствовал необыкновенный подъем. Он огляделся вокруг. Неровная холмистая поверхность, покрытая стелющимися кустами с широкими листьями, высаженными ровными рядами, купалась в тусклом желтом свете.

Бирнем ответил на невысказанный вопрос спутника:

— В здешнем воздухе для растений достаточно углекислого газа, а клубеньковые бактерии связывают для них атмосферный азот. Благодаря этому сельское хозяйство — основа экономики Ганимеда. Здешние растения ценятся на Земле на вес золота как удобрение и ещё вдвое или втрое дороже — как источник полусотни алкалоидов, которые нигде больше в Солнечной системе получить нельзя. И еще, конечно, как всем известно, ганимедский зеленолистник побивает земной табак по всем показателям.

Над ними с пронзительным воем пролетела стратосферная ракета, и Орлофф поднял глаза. Он замер на месте и забыл о том, что нужно дышать.

Он впервые увидел Юпитер в небе Ганимеда.

Одно дело — смотреть на Юпитер, сияющий холодным светом, на фоне черной бездны космоса, хотя на расстоянии в шестьсот тысяч миль он и производит царственное впечатление. Но на Ганимеде висящий над вершинами холмов, с очертаниями, смягченными разреженной атмосферой, мягко сияющий в пурпурном небе, где лишь немногие звезды дерзают соперничать с гигантом, Юпитер не может быть достаточно выразительно описан ни на одном человеческом языке.

Сначала Орлофф смотрел на этот выпуклый диск в молчании. Он выглядел огромным, в тридцать два раза больше солнечного диска, как тот виден с Земли. На нем на фоне мягкой желтизны переливались полосы, а рядом с западным краем горел оранжевый овал Большого. Красного Пятна.

— Он прекрасен! — наконец тихо прошептал Орлофф. Лео Бирнем тоже смотрел на планету, но в его глазах не было благоговения. В них, кроме усталости от слишком часто наблюдаемого вида, отражалось отвращение. Кожаный клапан прятал его кривую улыбку, но пальцы, стиснувшие руку Орлоффа, оставили синяки даже сквозь толстую ткань термоизоляционного костюма..

— Это самый ужасный вид во всей Солнечной системе, — сказал он медленно.

Орлофф неохотно переключил внимание на спутника.

— А? — и недовольно пробормотал: — Ах да, эти таинственные юпитериане.

В ответ ганимедец резко отвернулся и двинулся вперед скользящими пятиметровыми шагами. Орлофф неуклюже последовал за ним, с трудом сохраняя равновесие.

— Эй, послушайте! — пропыхтел он, задыхаясь.

Но Бирнем не слушал. Он говорил — холодно и с горечью:

— Вы на Земле можете позволить себе игнорировать Юпитер. Вы ничего о нем не знаете. Это всего лишь булавочная головка в вашем небе, маленькая искорка. Вам не приходится жить здесь, на Ганимеде, постоянно видя этого издевающегося над вами колосса. Он не висит над вами по пятнадцать часов, пряча неизвестно что на своей поверхности. Что-то, что ждет и ждет и пытается оттуда появиться. Как гигантская бомба, которая вот-вот взорвется.

— Чепуха! — удалось выдавить из себя Орлоффу. — Ну-ка давайте помедленнее. Мне за вами не угнаться.

Бирнем уменьшил скорость вдвое и возбужденно продолжал:

— Всем известно, что Юпитер обитаем, но практически никто не дает себе труда задуматься, что же это значит. Говорю вам, эти юпитериане, кто бы они ни были, рождены для царственного пурпура. Они — естественные владыки Солнечной системы.

— Истерика чистой воды, — пробормотал Орлофф. — Имперское правительство только это от вас и слышит весь последний год.

— И вы в ответ пожимаете плечами. Ну так слушайте! Диаметр Юпитера, без учета его мощной атмосферы, восемьдесят тысяч миль. Это значит, что его поверхность в сто раз больше земной и в пятьдесят раз больше всей Империи. В такой же пропорции население Юпитера, его ресурсы, его военный потенциал превосходят имперские;

— Это просто цифры.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — продолжал свою страстную речь Бирнем. — Одной численностью нельзя выиграть войну. Для этого нужна наука и нужна организация. Юпитериане имеют и то и другое. За те два десятилетия, что мы общаемся с ними, мы кое-что узнали. У них есть атомная энергия и у них есть радио. И в этом мире аммиака под невероятным давлением — в мире, где почти ни один металл не может сколько-нибудь длительно существовать как металл, — он образует растворимые соединения с аммиаком — они сумели создать могучую цивилизацию. Это значит, что они использовали пластики, стекло, силикаты и синтетические строительные материалы. Следовательно, химия у них развита не меньше, чем у нас, а не исключено, что и больше.

Орлофф ответил не сразу.

— Но насколько можно быть уверенными насчет их последнего послания? Мы на Земле сомневаемся, что со стороны юпитериан возможна такая слепая воинственность, как вы описываете.

Ганимедец невесело рассмеялся:

— Они прекратили всякие переговоры после того последнего послания, не так ли? А оно ведь не производит впечатления особенно дружественного, верно? Уверяю вас, мы сделали все возможное, чтобы снова связаться с ними..

Погодите, не перебивайте. Позвольте мне кое-что объяснить. Вот уже четверть века группа исследователей здесь на Ганимеде буквально выворачивается наизнанку, чтобы понять эти искаженные атмосферным электричеством и гравитационными бурями радиосигналы, которые представляют собой нашу единственную связь с разумными существами, обитающими на Юпитере. За такую работу следовало бы взяться всем ученым мира, но на нашей станции никогда не бывало больше двух дюжин специалистов. Я работал с ними с самого начала и как лингвист внес свой вклад в создание кода и расшифровку сигналов, приходящих от юпитериан. Так что, как видите, я знаю, о чем говорю.

Это была чертовская работа. Прошло пять лет, прежде чем мы смогли продвинуться дальше элементарных арифметических примеров: три плюс четыре равно семи, корень квадратный из двадцати пяти равен пяти, шесть факториал равен семистам двадцати. Да и после этого иногда проходили месяцы, прежде чем нам удавалось расшифровать и удостовериться в правильности понимания одного-единственного нового фрагмента их языка.

Но — и это главное — к тому моменту когда юпитериане прервали контакты, мы научились понимать их полностью. Теперь шанс неправильного перевода примерно равен шансу того, что Ганимед вдруг самопроизвольно улетит от Юпитера. Их последнее послание было угрозой, предупреждением о полном нашем уничтожении. Ох, в этом нет сомнения — абсолютно никакого сомнения!

Теперь они шли по неглубокому ущелью, где желтый свет Юпитера уступал место липкой темноте. Орлофф был обеспокоен. Ему никогда раньше не приходилось смотреть на дело с этой точки зрения.

— Но в чем причина? Разве мы дали им какие-нибудь основания…

— Никаких оснований мы им не дали. Просто юпитериане пришли на основании наших посланий к выводу — не знаю, как и почему, что мы не юпитериане.

— Ну конечно же!

— Для них это вовсе не "конечно". Им не приходилось иметь дело с разумными существами, которые не были бы юпитерианами. С какой стати им делать исключение для пришельцев из космоса?

— Вы говорите, что у них есть ученые, — голос Орлоффа звучал настороженно. — Разве не должны они были предположить, что иная среда обитания создаст иную жизнь? Мы же знали об этом. Мы ведь никогда не считали юпитериан землянами только потому, что не встречали разумных существ нигде, кроме как на Земле.

Бирнем и Орлофф снова вышли на освещенную Юпитером поверхность. Справа от них в углублении янтарно блестел лед. Бирнем ответил:

— Я говорил, что среди юпитериан есть химики и физики, но я никогда не утверждал, что у них есть и астрономы. Атмосфера Юпитера, дорогой мой комиссар, имеет толщину в три тысячи миль. Сквозь это газовое одеяло видны только Солнце и четыре самых крупных луны планеты. Юпитериане ничего не знают о существовании другой среды обитания.

Орлофф задумался.

— Значит, они решили, что мы чужаки. Ну и что из того?

— Если мы не юпитериане, значит, на их взгляд, мы не люди. Определение "не-юпитерианина" на их языке — "паразит".

Орлофф автоматически попытался было запротестовать, но Бирнем оборвал его:

— На их взгляд, как я сказал, мы паразиты; значит, паразиты мы и есть. Более того, мы паразиты, которые с поразительной дерзостью посмели пытаться вступить с ними в контакт — с ними, человеческими существами. Их последнее послание дословно таково: "Юпитериане — господа. В мире нет места паразитам. Мы вас немедленно уничтожим". Мне кажется, в этом сообщении нет никакой враждебности — просто холодная констатация факта. Но тем не менее они имеют в виду именно то, что говорят.

— Но почему?

— А почему человек прихлопывает муху?

— Да ну что вы, мой дорогой. Нельзя же серьезно видеть здесь аналогию.

— А почему бы и нет? Ведь юпитериане смотрят на нас именно как на мух, и притом нестерпимо назойливых мух, имеющих наглость претендовать на разумность.

Орлофф сделал последнюю слабую попытку что-то возразить:

— Но ведь, господин секретарь, представляется абсолютно невозможным, чтобы представители разумного вида заняли такую позицию!

— Разве вам приходилось так уж много общаться с представителями разумных видов, отличных от нашего собственного? — был саркастический ответ. — Считаете ли вы себя достаточно компетентным в юпитерианской психологии? Представляете ли, насколько чужды нам юпитериане физически? Только вообразите себе их мир с его мощным тяготением, в два с половиной раза превосходящим земное; с его океанами жидкого аммиака — океанами, в которых Земля утонула бы, даже не подняв заметной волны; с трехтысячемильной атмосферой, сжатой чудовищным тяготением до плотности и температур, по сравнению с которыми самые глубокие океанские впадины Земли покажутся чуть ли не вакуумом. Говорю вам, мы пытались вычислить, какая форма жизни может возникнуть в таких условиях, и отказались от таких попыток. Это не поддается человеческому воображению. Не думаете же вы, что их интеллект легче себе представить, чем физическую форму? Никогда! Посмотрите фактам в лицо. Они намерены нас уничтожить. Это все, что нам известно, и все, что нам требуется знать.

Бернем указал рукой в перчатке вперед:

— Вон станция — прямо перед нами. Орлофф начал озираться.

— Она что, под землей?

— Конечно! Под землей находится все, кроме обсерватории. Вон видите маленький купол из стали и кварца справа.

Они остановились между двумя скалами перед насыпью; из-за скал появились фигуры часовых — в масках, термокостюмах и с бластерами в руках. Бирнем повернулся так, чтобы свет Юпитера упал на его лицо, охранники отдали ему честь и отступили в сторону. Один из них буркнул что-то в наручный микрофон, и между скалами открылся замаскированный проход. Орлофф последовал за Бирнемом в зияющий люк воздушного шлюза.

Представитель Земли бросил последний взгляд на набухший диск Юпитера. Он больше не казался ему таким прекрасным!

Орлофф не смог отдышаться до тех пор, пока не опустился в мягкое кресло в кабинете доктора Эдварда Проссера. Со вздохом облегчения он снова вставил свой монокль.

— Не будет ли доктор Проссер возражать, если, пока мы ждем, я закурю?

— Валяйте, — ответил Бирнем безразлично. — Будь моя воля, я бы притащил его сюда, чем бы он там ни занимался сейчас. Но Проссер странный парень. Мы узнаем от него больше, если дождемся, пока он будет готов. Бирнем вынул толстую зеленоватую сигару из футляра и откусил кончик.

Орлофф улыбнулся ему сквозь дым своей сигареты:

— Я не против того, чтобы немного подождать, тем более что мне есть что вам сказать. Должен признаться, господин секретарь: на какое-то время ваши слова повергли меня в панику. Но ведь в конце концов, хотя юпитериане и намерены задать нам жару, когда доберутся до нас, факт остается фактом: добраться до нас они не могут.

— Мина без взрывателя, да?

— Именно. Это все настолько просто, что даже не нуждается в обсуждениях. Надеюсь, вы согласны с тем, что юпитериане ни при каких обстоятельствах не способны покинуть Юпитер.

— Ни при каких обстоятельствах! — с насмешкой медленно произнес Бирнем. — Не стоит ли остановиться на этом немного подробнее? — Он пристально смотрел на тлеющий кончик своей сигары. — Утверждение, что юпитериане не могут покинуть Юпитер, давно уже стало банальностью. Это обстоятельство всячески обыгрывается .поставщиками сенсаций в прессе Земли и Ганимеда: ещё бы, как не пролить слезу над печальной участью бедных разумных существ, навсегда привязанных — к поверхности своей планеты и обреченных вечно гадать о том, чего им никогда не достичь.

Но что удерживает юпитериан на их планете? Два фактора. Первый: сильнейшее тяготение, в два с половиной раза превосходящее земное.

— Страшно подумать, — кивнул Орлофф.

— Что же касается гравитационного потенциала, то тут дело обстоит даже ещё хуже: из-за огромного диаметра планеты интенсивность поля тяготения убывает с расстоянием в десять раз медленнее, чем при взлете с Земли. Это труднейшая проблема, но она юпитерианами разрешена.

— А? — Орлофф выпрямился в кресле.

— У них есть атомная энергетика. Тяготение — даже юпитерианское ничего не значит, коль скоро вам удалось заставить работать на себя энергию ядерного распада.

Орлофф нервным движением раздавил в пепельнице сигарету:

— Но такая мощная атмосфера…

— Да, это их пока удерживает. Они живут на дне воздушного океана глубиной в три тысячи миль, и давление там таково, что водород обретает плотность твердого тела. Он остается газом только потому, что температура на поверхности Юпитера выше критической; но попробуйте вычислить давление, при котором самый легкий газ оказывается всего вдвое легче воды. Вам придется написать цифру с таким количеством нулей, что рука устанет.

Ни один космический корабль, из чего бы ни был сделан его корпус, не выдержит такого давления. Любой земной космолет, если попробует сесть на Юпитере, будет раздавлен, как яичная скорлупа, и любой юпитерианский корабль при попытке покинуть планету лопнет, как мыльный пузырь. Пока это препятствие непреодолимо, но ведь когда-нибудь решение будет найдено может быть, завтра,, или через сто лет, или через тысячу. Мы не знаем, когда это случится; но когда случится, юпитериане свалятся нам на голову. А между тем решение проблемы существует.

— Я не вижу возможности…

— Силовые поля! Мы ведь уже теперь владеем этой технологией.

— Силовые поля! — Орлофф был искренне озадачен. Несколько минут он так и этак вертел в уме этот термин. — Их применяют как защитный экран для кораблей, летающих в поясе астероидов… Но я не вижу, как они могут быть использованы для решения юпитерианской проблемы.

— Обычное силовое поле, — объяснил Бирнем, — представляет собой разреженную энергетическую оболочку, захватывающую пространство вокруг корабля на сотню миль или даже больше. Оно способно остановить метеор, но для молекулы газа столь же проницаемо, как и вакуум. Но что будет, если ту же самую энергетическую оболочку сжать до толщины в десятую долю дюйма? Молекулы будут отскакивать от нее, как шарики для пинг-понга. А если использовать более мощные генераторы и уменьшить толщину энергетической оболочки до одной сотой дюйма, она станет непроницаемой даже для молекул, находящихся под действием невероятного давления юпитерианской атмосферы. Если внутри такой оболочки окажется космический корабль… — он не докончил фразу.

Орлофф побледнел.

— Не хотите же вы сказать, что такое возможно?

— Готов спорить на что угодно, что именно это юпитериане и пытаются сделать. А мы пытаемся сделать это здесь.

Комиссар по делам колоний придвинул свое кресло ближе к Бирнему и сжал его запястье.

— Но разве нельзя использовать против Юпитера атомное оружие? Я имею в виду ковровую бомбардировку. Тяготение и площадь поверхности планеты таковы, что тут уж не промахнешься.

Бирнем слабо улыбнулся:

— Такое мы тоже обдумывали. Но атомные бомбы просто вырвут клочья из атмосферы Юпитера. И даже если бы удалось поразить поверхность планеты, разделите её площадь на площадь поражения одной бомбой и подсчитайте, сколько лет нам пришлось бы бомбардировать Юпитер со скоростью одна бомба в минуту, чтобы причинить хоть какой-нибудь ущерб. Юпитер большой! Не забывайте об этом!

Сигара Бирнема погасла, но он не стал раскуривать её снова и продолжал говорить тихим напряженным голосом:

— Нет, мы не можем атаковать юпитериан, пока они на поверхности своей планеты. Придется ждать, когда они её покинут — а тогда они будут иметь огромное преимущество в численности. Ужасное, невообразимое преимущество… Поэтому нам нужно превосходить их на научном уровне.

— Но, — прервал ганимедца Орлофф, и в голосе его прозвучала смесь любопытства и ужаса, — как можно знать заранее, чем они окажутся вооружены?

— Никак нельзя. Поэтому-то и нужно собрать все, что у нас есть, и надеяться на лучшее. Но об одной вещи мы знаем наверняка. У них будут силовые поля. Иначе им не покинуть поверхности Юпитера. А если силовые поля будут у них, они должны быть и у нас, и как раз эту-то проблему мы и пытаемся решить. Обладание силовыми полями не гарантирует нам победы, но их отсутствие гарантирует поражение. Так что теперь вы знаете, для чего нам нужны деньги. Более того — мы хотим, чтобы Земля тоже взялась за дело. Нужно безотлагательно заняться разработкой новых вооружений и подчинить этому все прочие интересы. Вы понимаете меня?

Орлофф вскочил на ноги:

— Бирнем, я на вашей стороне — на все сто процентов. Вы можете рассчитывать на меня, я сделаю все, что в моих силах, когда вернусь в Вашингтон.

Его искренность не вызывала сомнений. Бирнем схватил протянутую руку и пожал её. И как раз в этот момент дверь распахнулась и в неё влетел похожий на эльфа человечек.

Вновь прибывший заговорил быстро и отрывисто, обращаясь исключительно к Бирнему.

— Откуда ты взялся? Я пытался связаться с тобой, но твоя секретарша сказала, что ты ушел. А через пять минут после этого ты являешься сюда собственной персоной. Не понимаю. — Доктор Проссер начал лихорадочно рыться в своем столе.

Бирнем ухмыльнулся:

— Если ты переведешь дух, док, то сможешь поздороваться с комиссаром по делам колоний господином Орлоффом.

Доктор Эдвард Проссер повернулся на носке, как танцор, и дважды оглядел землянина с ног до головы.

— Новенький, да? Ну как, получим мы деньги? Пора бы. Мы уже давно работаем на аппаратуре, сметанной на живую нитку. А впрочем, деньги могут и не понадобиться. Там будет видно. — Он снова принялся рыться в столе.

Орлофф несколько растерялся, но Бирнем выразительно подмигнул ему, и землянин принялся рассматривать маленького доктора через свой монокль.

Проссер выхватил из одного из ящиков блокнот в черном кожаном переплете, уселся в вертящееся кресло и повернулся к остальным.

— Рад, что ты пришел, Бирнем, — пробормотал он, листая блокнот. — Хочу тебе кое-что показать. Комиссару Орлоффу тоже, конечно.

— Почему тебя так долго пришлось дожидаться? — требовательно спросил Бирнем. — Где ты был?

— Я был занят! Чертовски занят! Не спал три ночи. — Проссер поднял глаза на собеседника, и его пухлое личико засияло от удовольствия. Неожиданно все встало на место — как в картинке-головоломке. Редкостное везение. Ну как тут не крутиться на полных оборотах.

— Вам удалось получить плотное силовое поле? — с внезапным интересом спросил Орлофф. Проссер досадливо поморщился:

— Нет. Кое-что другое. Пойдемте покажу. — Он взглянул на часы и вскочил с кресла. — У нас есть полчаса. Пошли.

В коридоре за дверью ждала тележка с электромотором. Проссер возбужденно говорил, рывком направляя загудевший механизм в глубины станции:

— Теория! Теория! Чертовски важно! Ведь эмпирик — он что? Как возьмется за какое-то дело, так и будет до бесконечности ковыряться. Только жизнь зря проходит, ничего. не получается — он тычется наугад. Настоящий ученый действует в соответствии с теорией. Пусть математика решает все проблемы. — Довольство собой переполняло Проссера.

Тележка остановилась на площадке перед огромными двойными дверями. Проссер выскочил и побежал вперед; остальные следовали за ним не столь поспешно.

— Сюда! Сюда! — Проссер распахнул дверь и повел своих спутников по коридору и узкой лесенке; вскоре они оказались на балконе, опоясывающем огромный зал этажа в три высотой. Орлофф узнал ощетинившийся стальными и стеклянными трубками эллипсоид — это был атомный реактор.

Поправив монокль, комиссар стал наблюдать за лихорадочной деятельностью в зале. Человек в наушниках на высоком стуле перед усеянной экранами приборов консолью взглянул вверх и помахал рукой. Проссер ухмыльнулся и помахал в ответ. — Это здесь вы создаете силовое поле? спросил Орлофф.

— Точно! Вы когда-нибудь видели, как это делается?

— Нет. — Комиссар смущенно улыбнулся. — Я даже не знаю, что это такое, за исключением того, что оно может служить противометеоритным экраном.

— Все очень просто. Элементарно просто. Материя состоит из атомов. Атомы удерживаются вместе силами взаимодействия. Теперь уберите атомы, оставьте только взаимодействие. Это и есть силовое поле.

Орлофф выглядел ошарашенным, и Бирнем хмыкнул и почесал ухо:

— Твое объяснение напоминает мне наш ганимедский способ подъема яйца на высоту мили: нужно найти гору точно такой высоты, положить на неё яйцо, а потом убрать гору, вот и все.

Комиссар по делам колоний расхохотался, а недовольный доктор Проссер надул губы:

— Прекрати. Это не шутка. Силовые поля очень важны. Мы должны быть готовы, когда придут юпитериане.

Неожиданное режущее уши гудение, раздавшееся снизу, заставило Проссера отскочить от перил балкона.

— Сюда, за защитный экран, — выкрикнул он. — Включается двадцатимиллиметровое поле. Сильная радиация.

Гудение почти прекратилось, и люди вышли на балкон снова. В зале, казалось, ничего не изменилось, но Проссер протянул руку над перилами и предложил:

— Попробуйте!

Орлофф осторожно вытянул палец, задохнулся от неожиданности и похлопал ладонью по чему-то невидимому. Ощущение было такое, словно касаешься очень упругой резины или преодолеваешь сопротивление пружины.

Бирнем попробовал тоже.

— Это лучше всего, что до сих пор получалось. — Он стал объяснять Орлоффу: — Двадцатимиллиметровое поле — это такое поле, которое способно при давлении в двадцать миллиметров ртутного столба изолировать вакуум от проникновения любых молекул.

Комиссар кивнул:

— Понятно: для того чтобы отгородиться от земной атмосферы, понадобилось бы семисотшестидесятимиллиметровое поле.

— Верно. Это было бы поле для давления в одну атмосферу. Ну как, Проссер, это именно то, что тебя так взволновало?

— Двадцатимиллиметровое поле? Конечно, нет. Я могу довести мощность до двухсот пятидесяти миллиметров, используя активированный пентасульфид ванадия. Но только это делать не стоит. Умелец-эмпирик именно так бы и поступил и разнес бы всю станцию на части. Настоящий ученый полагается на теорию и не торопится. — Проссер подмигнул Бирнему: — Мы теперь заняты тем, чтобы придать полю жесткость. Смотри!

— Нужно встать за экран?

— Теперь уже нет. Сильная радиация бывает только вначале.

Гудение снова усилилось, но не в такой степени, как раньше. Проссер что-то прокричал человеку за консолью, но получил в ответ только неопределенный жест. Затем оператор поднял вверх сжатый кулак, и Проссер возбужденно выкрикнул:

— Мы перевалили за пятьдесят миллиметров! Пощупайте теперь!

Орлофф протянул руку и с любопытством потыкал пальцем в пустоту. Резиновая преграда затвердела! Орлофф попытался захватить резиновую поверхность между большим и указательным пальцами — настолько совершенна была иллюзия, — но тут у него в руке не оказалось ничего, кроме не оказывающего никакого сопротивления воздуха.

Проссер нетерпеливо пощелкал языком:

— Под прямым углом к направлению поля никакого сопротивления не будет. Это же элементарная механика. Человек за консолью снова начал жестикулировать.

— Перевалило за семьдесят, — объяснил Проссер. — Теперь мы будем наращивать мощность медленно. Критическая точка — 83,42 миллиметра.

Он перегнулся через перила и тут же стал отталкивать Орлоффа и Бирнема к стене.

— Назад! Опасность! — Его голос перешел в вопль: — Берегись! Решетка реактора коробится!

Гудение перешло в хриплый рев. Человек у консоли лихорадочно вертел рукоятки. Красное свечение, исходящее из кварцевого окошка в центре реактора, приобрело угрожающую яркость.

Затем гудение на секунду смолкло и тут же возобновилось с невероятной силой. Воздушная волна швырнула Орлоффа к стене. Упавший рядом с ним Проссер вскочил на ноги. На лбу у него кровоточил порез.

— Ранены? Нет? Прекрасно. Я ожидал чего-то в этом роде. Нужно было вас предупредить. Пошли вниз. Где Бирнем?

Высокий ганимедец поднялся с пола и отряхнул пыль с одежды.

— Я здесь. Что взорвалось?

— Ничего не взорвалось. Кое-что покоробилось. Пошли, нам теперь нужно вниз. — Он промокнул кровь на лбу носовым платком и повел своих спутников вниз по лестнице.

Человек у консоли снял наушники и встал со стула. Он выглядел выжатым, как лимон, его перепачканное лицо было покрыто потом.

— Эта чертовщина началась при 82,8, босс, и почти застала меня врасплох.

— Ах вот как! — рявкнул Проссер. — Впрочем, в пределах допустимой ошибки, не так ли? Как там реактор? Эй, Стоддард!

Техник, которого окликнул Проссер, отозвался со своего места у реактора:

— Трубка пять сдохла. Понадобится два дня на замену. Проссер довольно кивнул и сказал:

— Все сработало. Прошло в точности как должно было. Проблема разрешена, джентльмены. Все трудности позади. Пошли обратно ко мне в кабинет Есть хочется. А потом — спать.

Проссер не возвращался к интересующей всех теме до тех пор, пока не оказался за столом в своем кабинете и не откусил разом чуть ли не половину бутерброда с паштетом. Проссер обратился к Бирнему.

— Помнишь работу по устойчивости пространства, которую мы делали в июне? Тогда ничего не вышло, но мы продолжали , копать. Финч на прошлой неделе нашел зацепку, а мне удалось понять, в чем дело Все стало на свое место, пошло как по маслу. Никогда не видел ничего подобного.

— Давай рассказывай, — ответил Бирнем спокойно. Он достаточно хорошо знал Проссера, чтобы не выказывать нетерпения.

— Ты же видел, что произошло. Когда поле переходит за 83,42 миллиметра, оно становится неустойчивым. Пространство внутри не выдерживает. Оно выпячивается, и поле взрывается. Бум!

У Бирнема отвисла челюсть, а ручки кресла, в котором сидел Орлофф, заскрипели под стиснувшими их пальцами. Секунду царила тишина, а затем Бирнем слабым голосом спросил:

— Ты хочешь сказать, что создание более сильных полей невозможно?

— Ну почему же. Создать их можно. Но чем они плотнее, тем неустойчивее. Если бы я включил двухсотпятидесяти-миллиметровое поле, оно просуществовало бы одну десятую секунды; Потом бум! Вся станция разлетелась бы на части. И я вместе с ней. Практик-умелец именно это и сделал бы. Ученого предупреждает теория. Нужно работать осторожно — как я. Никакого ущерба.

Орлофф засунул монокль в карман и сказал дрожащим голосом:

— Но если силовое поле — это взаимодействие между атомами, то почему сталь не взрывается — ведь между её атомами связи очень сильны, а пространство при этом не выпячивается. Здесь какое-то противоречие!

Проссер бросил на комиссара недовольный взгляд:

— Никакого противоречия. Критическая величина зависит от количества генераторов поля. Каждый атом стали сам является таким генератором — в каждой унции стали таких генераторов триста миллиардов триллионов. Если бы мы могли использовать такое же количество… На практике наш предел — сто генераторов. Это дает критическую величину всего в 97 или около того.

Проссер вскочил и продолжал говорить с неожиданным воодушевлением.

— Нет, проблемы больше не существует. Абсолютно невозможно создать силовое поле, которое могло бы противостоять давлению в одну атмосферу больше сотой доли секунды. О давлении атмосферы Юпитера и думать нечего. Так говорят холодные цифры, а эксперимент подтверждает это. Пространство не выдержит!

Пусть юпитериане стараются хоть до посинения. Им не удастся покинуть планету! Это окончательно! Навсегда! Навсегда!

Орлофф спросил:

— Господин секретарь, могу я послать отсюда сообщение? Я хочу передать на Землю, что возвращаюсь со следующим кораблем и что юпитерианской проблемы больше не существует — отныне и навсегда.

Бирнем молчал, но облегчение, отразившееся на его лице, когда он пожимал руку комиссару, сделало его почти красивым.

А доктор Проссер повторял, по-птичьи кивая головой:

— Это окончательно! Навсегда!

Хэл Таттл посмотрел на капитана Эверетта, командира космолета "Прозрачный", новейшего пополнения флота компании "Комета", когда тот вошел в обсервационную рубку на носу.

Капитан сказал:

— Только что получено сообщение из штаб-квартиры в Таксоне. Мы должны забрать комиссара по делам колоний Орлоффа из Юпитерополиса на Ганимеде и доставить его на "Землю.

— Хорошо. Других кораблей поблизости нет?

— Нет. Ведь мы вдалеке от обычных маршрутов. О нас впервые узнают в Солнечной системе, когда "Прозрачный" сядет на Ганимеде. Это будет сенсация — величайшая сенсация со времен первой высадки на Луне. — Голос капитана неожиданно приобрел заботливую интонацию. — Что-нибудь не так, Хэл? Ведь это твой триумф!

Хэл Таттл смотрел в темноту космоса.

— Да, наверное. Десять лет работы, Сэм. Я лишился глаза и руки при том первом взрыве, но не жалею об этом. Теперь просто наступила реакция. Проблема разрешена, работе всей моей жизни пришел конец.

— Конец пришел и кораблям с металлическими корпусами. Таттл улыбнулся:

— Да. В это трудно поверить, не правда ли? — Он вытянул руку. — Ты видишь звезды? Часть времени между ними и нами ничего нет. Странное чувство. — В его голосе зазвучала грусть. — Девять лет у меня ничего не получалось. Я ведь не теоретик, я никогда на самом деле не знал, к чему в конце концов приду, — я просто пробовал все, до чего мог додуматься. Однажды я перестарался, и поле взорвалось. Я заплатил за ошибку глазом и рукой и начал сначала.

Капитан Эверетт ударил кулаком по корпусу корабля — корпусу, сквозь который беспрепятственно сияли звезды. Раздался глухой звук-рука встретила неподдающуюся поверхность, — но невидимая стена погасила удар.

Таттл кивнул:

— Она достаточно солидна — хотя возникает и исчезает восемьсот тысяч раз в секунду. Идею мне подала стробоскопическая лампа. Ну, ты знаешь — они включаются и выключаются с такой частотой, что возникает иллюзия непрерывного свечения.

Так же и с корпусом. Поле каждый раз включается не столь надолго, чтобы вызвать выпячивание пространства, и выключается тоже не на столько времени, чтобы оказалась возможной утечка воздуха. В результате корпус оказывается крепче стального.

Он помолчал и медленно добавил:

— И кто знает, какие горизонты тут откроются. Можно ведь усилить эффект. Поле может включаться и выключаться миллионы раз в секунду — а то и миллиарды. Можно создать экран, который защитит от атомного взрыва… Работа всей моей жизни!

Капитан Эверетт похлопал Таттла по плечу:

— Брось, старина. Подумай лучше о посадке на Ганимеде. Черт возьми! Ну и сенсация же будет! Ты только представь себе лицо Орлоффа, когда он узнает, что станет первым в истории пассажиром, путешествующим на корабле с силовым полем в качестве корпуса. Как ты думаешь, что он почувствует?

— Хэл Таттл пожал плечами:

— Ну, наверное, ему это будет приятно.

Законный обряд[6]

Legal Rites (1950)

Перевод Н. Берденников

I

Звезды сверкали на небе, хотя солнце совсем недавно скрылось за горизонтом и небо на западе, за Сьерра-Невада, было золотистым, с кровавыми прожилками.

— Эй! — громко крикнул Рассел Харли. — Вернись!

Но одноцилиндровый двигатель старого «форда» шумел слишком громко, и водитель его не услышал. Харли выругался, провожая взглядом петлявшую на полуспущенных шинах по изрытой глубокими колеями песчаной дороге машину. Красные задние фонари говорили ему «нет». Нет, сегодня ты никуда не уедешь, нет, ты останешься здесь и все выяснишь.

Харли, недовольно заворчав, поднялся по ступеням на крыльцо старого деревянного дома. Впрочем, дом был построен добротно. Ступени, хотя им стукнуло уже полвека, не скрипели под ногами, на них не было видно трещин.

Харли поднял сумки, потертые и сшитые из искусственной кожи, которые он бросил на пол, когда вдруг решил передумать, и занес в дом. Положив их на закрытый чехлом диван, он огляделся.

Стояла удушающая жара, дом пропитался запахом пустыни. Харли чихнул.

— Вода, — произнес он вслух. — Мне нужна вода.

Он обыскал все комнаты на первом этаже, потом остановился и хлопнул себя по лбу. Конечно, в этой дыре в восьми милях от цивилизации, не могло быть водопровода. Он мог надеяться только на то, что рядом найдется колодец.

Если он, конечно, есть.

Темнело. Электрического освещения, естественно, не имелось. Разозлившись не на шутку, он бросился по темным комнатам в заднюю часть дома. Дверь с проволочной сеткой металлически заскрипела. Рядом с ней висело ведро. Он снял его с крючка, перевернул и высыпал песок. Окинул взглядом «задний двор» — около тридцати тысяч акров песчаных холмов, камней и зарослей полыни и фукъерии. Никакого колодца.

«Старый дурак должен где-то брать воду», — подумал он со злостью и, не думая сдаваться, спустился по ступеням и решительно зашагал прочь от дома. Звезды над головой ослепительно сверкали, но солнце уже зашло, и он видел все как в тумане. Тишина казалась убийственной. Ее нарушал шорох легкого ветерка над песком и скрип ботинок.

Он заметил, как что-то блеснуло в зарослях полыни, и подошел ближе. Между двух огромных камней увидел лужу. С сомнением посмотрел на нее и пожал плечами. Лучше, чем ничего. Опустил в лужу ведро. Понятия не имея, как следует поступить, зачерпнул вместе с водой четверть ведра песка со дна. Поднял ведро к губам, сделал глоток и тут же выплюнул песок и сочно выругался. Он пошевелил мозгами. Опустил ведро на землю, подождал, пока осядут песчинки, зачерпнул воду горстью, поднес руки к губам…

Кап. Ш-ш-ш. Кап. Ш-ш-ш. Кап. Ш-ш-ш…

— Какого дьявола!

Харли выпрямился и огляделся, не понимая, откуда исходит звук. Словно капли воды падали на раскаленную докрасна плиту, мгновенно превращаясь пар. Но не увидел ничего, кроме песка, зарослей полыни и лужи теплой противной воды.

Кап. Ш-ш-ш.

Потом разглядел нечто странное, и у него полезли на лоб глаза. Ниоткуда, капля в секунду, темная жидкость гуще воды лениво падала на землю, нарушая закон тяготения. Упав на землю, капля начинала шипеть и метаться по песку, а через мгновение исчезала. Все происходило приблизительно в восьми футах от него, и он едва различал происходящее в сумерках.

А затем раздался голос из ниоткуда:

— Убирайся прочь с моей земли!

Харли убрался. Три часа спустя, добравшись до Рибел-Бьютт, он едва мог передвигать ноги и страшно жалел о том, что не задержался и не напился воды, несмотря на всех демонов ада. Первые три мили он пробежал. Стимулов для этого было больше чем достаточно. С дрожью он вспоминал, как прозрачный воздух пустыни вдруг превратился в туманный силуэт вокруг непонятного влажного пятна и угрожающе стал надвигаться на него.

Когда наконец добрался до первого освещенного керосиновыми лампами салуна Рибел-Бьютт и вошел в него на подкашивающихся ногах, первый же заинтересованный взгляд бармена на его поношенное пальто недвусмысленно доказал ему, что он не сошел вдруг с ума и не опьянел от непривычного свежего воздуха пустыни. Все пальто заляпано какой-то гадостью, которая, чем сильнее он тер, становилась более липкой. Кровь!

— Виски! — произнес он сдавленным голосом, подойдя к бару. Достав потрепанный доллар из кармана, он бросил его на стойку из красного дерева.

Сидевшие в дальнем углу комнаты посетители перестали играть в очко. Харли остро почувствовал на себе пристальные взгляды игроков. Все смотрели на него.

Тишину нарушил бармен. Он не глядя взял бутылку у себя за спиной и поставил ее на стойку перед Харли. Налил стакан воды из кувшина и поставил его вместе со стопкой рядом с бутылкой.

— Я мог бы сказать тебе, что именно так все и будет, — сказал он небрежным тоном. — Только ты все равно бы мне не поверил. Разве если бы поговорил с самим Хэнком.

Харли вспомнил о жажде и опрокинул в себя стакан воды, прежде чем налить неразбавленного виски и выпить. Он сразу же почувствовал себя лучше, даже внутренности почти перестали дрожать.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он наконец, повернулся и склонился над стойкой, чтобы хоть немного закрыть пятна на пальто.

Бармен расхохотался.

— Старина Хэнк, — сказал он. — Я знал, кто ты такой, прежде чем Том вернулся и сказал, куда он отвез тебя. Знал, что ты — никчемный племянник Зеба Харли, который явился сюда, чтобы продать Харли-холл, прежде чем его тело остыло в могиле.

Рассел Харли все еще чувствовал на себе взгляды игроков в очко. Только худощавый мужчина, сидевший чуть дальше за стойкой, казалось, не обращал на него внимания. Слишком занятый тем, что наливал себе очередную порцию выпивки.

Харли покраснел.

— Послушай, — сказал он. — Я пришел сюда не за советом, а выпить. Я плачу за это. Так что закрой свой рот.

Бармен пожал плечами, развернулся и подошел к столу игроков в очко. Через пару секунд один из них обернулся и бросил карты на стол. Остальные последовали его примеру.

Харли уже был готов поступиться самолюбием и поговорить с барменом, который, вероятно, знал, что ему довелось пережить, и мог помочь, когда худощавый мужчина похлопал его по плечу. Харли, резко повернувшись, едва не уронил стакан — слишком погрузился в свои мысли и не заметил, как тот подошел.

— Молодой человек, — сказал худощавый. — Меня зовут Николс. Сэр, предлагаю вам поговорить со мной. Думаю, мы можем оказаться полезными друг для друга.

Даже двенадцатицилиндровая машина, которой управлял Николс, подпрыгивала на колдобинах, как повозка с сеном, когда они ехали к поместью, которое Зеб, словно в насмешку, назвал Харли-холлом.

Харли Рассел, обернувшись, просмотрел на кучу странных предметов на откидном заднем сиденье.

— Мне это совсем не нравится, — пожаловался он. — Никогда не имел дела с призраками. Откуда я знаю, что уловка сработает.

Николс улыбнулся.

— Придется поверить на слово. Мне, в отличие от вас, приходилось иметь дело с призраками. Если бы захотел, то мог бы называть себя истребителем духов.

— Все равно не нравится, — проворчал Харли.

Николс пристально посмотрел на него.

— А перспектива стать владельцем Харли-холла нравится? А еще вам хотелось бы найти деньги, которые покойный дядюшка где-то припрятал, верно?

Харли пожал плечами.

— Конечно, хотелось бы, — сказал Николс, уже глядя на дорогу. — И для этого есть все основания. В местных газетах упоминается весьма внушительная сумма.

— Теперь понятно, в чем дело, — сказал Харли мрачным тоном. — Я нахожу деньги, которые и так мне принадлежат, а часть отдам вам. Какую именно?

— Обсудим позже. — Николс рассеянно улыбнулся, глядя вперед.

— Нет, обсудим это немедленно!

Улыбка исчезла с лица Николса.

— Нет, — сказал он. — Я оказываю тебе услугу, молодой Харли. Не забывай об этом. В обмен будешь делать то, что я скажу, безоговорочно!

Харли тщательно переварил услышанное без особого удовольствия. Подождав пару секунд, сменил тему разговора.

— Я приезжал сюда один раз, — сказал он, — когда старик был еще жив. Он ничего не говорил о призраках.

— Может быть, он побоялся, что ты посчитаешь его… странным, — сказал Николс. — Скорее всего, так бы и произошло. Когда ты был здесь?

— Очень давно, — уклонился от прямого ответа Харли. — Провел весь день и часть ночи. Старик уже тогда сбрендил, но никаких призраков на чердаке не было.

— Этот призрак был его другом, — сказал Николс — Бармен не мог не сказать тебе об этом. Твой покойный дядя, в некотором смысле, жил затворником в дюжине миль от цивилизации, редко приезжал в город, практически ни с кем не дружил. Но отшельником он не был. Общался с Хэнком.

— Хорошая компания.

Николс наклонил голову с серьезным видом.

— Не знаю. Судя по всему, они неплохо ладили. Играли в безик и шахматы. Хэнк считался очень хорошим игроком в безик. Судя по сообщениям в местных газетах, из-за нее и погиб. Заметил, что кто-то сдает из-под колоды, и вступил в перестрелку. Проиграл. Получил пулю в горло и умер от потери крови.

Он крутанул руль, налегая на него всем весом, и ему удалось вывести машину из глубокой колеи и направить по неезженому песку к старому каркасному дому.

— Этим, — добавил он, остановив машину у крыльца, — и объясняется кровь, которая повсюду сопровождает привидение.

Харли медленно открыл дверь и вылез из машины, бросив полный тревоги взгляд на старый дом. Николс заглушил мотор и сразу же подошел к багажнику.

— Помоги, — сказал он, доставая вещи из багажника. — Одному не справиться.

Харли неохотно подошел к нему и без удовольствия осмотрел странные вязанки хвороста, обрывки цветных шнурков, цветные мелки, выбеленные кости мелких животных и еще какие-то предметы совсем тошнотворного вида.

Кап. Ш-ш-ш. Кап. Ш-ш-ш.

— Он здесь! — завопил Харли. — Слышишь? Он где-то рядом и наблюдает за нами.

— Ха!

Смех был глубоким, неприятным и каким-то бесплотным. Харли в отчаянии огляделся в поисках предательского источника крови. И нашел его. Капли падали прямо из воздуха, совсем рядом с машиной, неторопливо опускались на землю, чтобы зашипеть и исчезнуть.

— Все верно, я наблюдаю за вами, — раздался мрачный голос. — Рассел, ты никчемный кусок дерьма. Ты мне не нужен, как я был не нужен тебе. Живой я или мертвый, но эта земля — моя! Я делил ее с твоим дядей и не собираюсь делить с таким прохвостом, как ты. Убирайся!

У Харли подкосились колени; с трудом доковыляв до заднего бампера, он сел на него.

— Николс… — произнес он смущенно.

— Соберись, — раздраженно сказал Николс, бросив ему клубок яркой красно-зеленой бечевки со странного вида узелками по всей длине. Потом подошел к кровавому ручейку и сделал несколько быстрых движений руками. Его губы шевелились, Харли видел это, но слов не расслышал.

Из источника кровавых капель донесся хрип и мгновенно стихший пронзительный крик. Николс резко хлопнул в ладоши и повернулся к молодому Харли.

— Возьми бечевку и обмотай ею дом, — приказал он. — Без перерывов, и убедись, что бечевка проходит строго по центру окон и дверей. Ерунда, конечно, но по крайней мере задержит его, пока мы не подготовим более эффективное средство.

Харли кивнул и показал пальцем на капли крови, которые теперь шипели и кипели еще более яростно.

— А с этим что делать?

Николс самодовольно усмехнулся.

— Я могу задержать его хоть до второго пришествия, — сказал он. — Шевелись!

Харли случайно вдохнул полные легкие ядовитого белого дыма и закашлялся так сильно, что слезы потекли по щекам. Отдышавшись, взглянул на Николса, который молча читал книгу в кожаном зеленом переплете с загнутыми уголками страниц.

— Может быть, уже хватит перемешивать эту гадость?

Николс сердито поморщился и, не глядя на него, покачал головой. Он продолжил читать, с трудом произнося одними губами слова неведомого Харли языка, потом захлопнул книгу и вытер пот со лба.

— Отлично, — сказал он. — Пока все в порядке.

Он подошел с наветренной стороны к висевшему на крюке над очагом котлу, в котором Харли что-то перемешивал, и осторожно заглянул в него.

— Почти готово, — заявил он. — Сними с огня, пусть остынет немного.

Харли снял котел с крюка и потер левой ладонью ноющий бицепс. Тошнотворное зеленое варево по консистенции напоминало сливочную помадку.

— Что теперь? — спросил он.

Николс не ответил. Только удивленно поднял голову, услышав донесшийся с улицы триумфальный вопль, за которым последовало завывание холодного ветра.

— Хэнк освободился, — небрежным тоном произнес он. — Не думаю, чтобы он смог нам навредить, но расслабляться не следует— Порывшись в горе принесенного из машины барахла, извлек из нее малярную кисть. — Вымажи этим варевом стены вокруг всех окон и дверей, кроме входной. Для нее у меня припасено особое средство. — Он показал на конструкцию, напоминавшую передний мост от древнего «форда» модели «Т». — Положи на порог. Холодное железо. Ты можешь просто перешагнуть через него, а Хэнк не сможет. Оно уже надлежащим образом обработано чарами высшего качества.

— Перешагнуть? — переспросил Харли. — Зачем мне понадобится через него перешагивать? Он же на улице.

— Он не причинит тебе вреда, — пояснил Николс. — Потому что у тебя будет амулет, вот этот, который не позволит ему приблизиться. Скорее всего, он и так не может причинить тебе вреда, потому что является призраком низшего порядка, не способным материализоваться с высокой плотностью. Но рисковать не стоит, всегда бери с собой амулет и не торчи на улице слишком долго. Не больше получаса. Если возникнет необходимость выйти из дома на продолжительное время, обмотай шею связкой этих растений. — Николс улыбнулся. — Используй сие средство только в чрезвычайных ситуациях. Оно работает по принципу асафетиды. Призраки не могут приблизиться ни в коем случае, но тебе самому вряд ли понравится. Оно обладает определенным запахом.

Он еще раз осторожно наклонился над котлом, понюхал содержимое и чихнул.

— Уже остыло, — сказал он. — Поторопись, пока не загустело. Начни с верхнего этажа и не пропусти ни одного окна.

— А ты что будешь делать?

— Я, — резко ответил Николс, — останусь здесь. Приступай.

Но он не остался. Когда Харли наконец выполнил неприятную работу и спустился, он позвал Николса по имени, но не услышал ответа. Харли подошел к двери и увидел, что машины у дома тоже не было.

Он пожал плечами.

— Ну, ладно, — сказал Харли и стал снимать чехлы с мебели.

II

Адвокат Тернбулл сравнил холодным адвокатским разумом вероятность возникновения кошмара и безумия. Он уставился на стоявшее перед ним плюшевое кресло, отмечая с определенным беспокойством, как удивительно невесомая, вытекавшая из удивительно невидимого источника красная жидкость исчезает, едва коснувшись пола, но тем не менее оставляет длинные грязно-охряные подтеки на обивке. Звук был таким же неприятным. Кап. Ш-ш-ш. Кап. Ш-ш-ш…

— Будь проклята ваша человеческая глупость! — нетерпеливо продолжил голос. — Возможно, я призрак, но, богу известно, я не собираюсь вас преследовать. Друг, ты мне безразличен. Пойми, я пришел сюда по делу.

Тернбулл быстро понял, что невозможно смочить сухие губы обезвоженным языком.

— По юридическому?

— Конечно. Тот факт, что я умер насильственной смертью и вынужден продолжить свое существование в астральной плоскости, не означает, что я лишился своих законных прав, не так ли?

Адвокат с огорчением покачал головой.

— Мне было бы значительно проще, — сказал он, если бы вы перестали быть невидимым. С этим ничего нельзя сделать?

— Я могу материализоваться на минуту, — произнес голос после короткой паузы. — Это очень нелегко, особенно для меня. Для некоторых астральных существ — раз плюнуть, как свалиться с кровати, впрочем, если вы настаиваете, я попробую.

Воздух над креслом замерцал, и молочно-белый легкий дымок приобрел смутные очертания сидящего человека. Силуэт становился более плотным, но, как раз в тот момент, когда стали различимыми черты лица, когда выпученные глаза Тернбулла различили крючковатый нос и курчавую бороду, вдруг побледнел и взорвался с легким хлопком.

— Не думал, что будет так плохо, — произнес слабый голос. — Давно таким не занимался. Кажется, это первая дневная материализация, которую я предпринял за последние сорок семь лет.

Адвокат поправил очки без оправы и откашлялся. «Будь я проклят, — подумал он. — Самое плохое, что я во все это верю».

— Хорошо. — Он поспешил продолжить, прежде чем клиент успел обидеться. — Понимаете, я всего лишь адвокат из небольшого городка. Занимаюсь в основном рутинными делами…

— Я знаю, чем вы занимаетесь, — произнес голос. — С моим делом вы сможете справиться — оно касается земельного спора. Я хочу предъявить иск к Расселу Харли.

— Харли? — переспросил Тернбулл, прикоснувшись пальцами к щеке. — Не родственник ли Зеба Харли?

— Его племянник и наследник.

Тернбулл кивнул.

— Да, теперь припоминаю. Родня моей жены живет в Рибел-Бьютт, и мне приходилось там бывать. Несколько странно, что вы обратились именно ко мне…

Раздался смех.

— Ничего странного, — тихо произнес голос.

— О. — Тернбулл помолчалПонятно, — сказал он через секунду и бросил взгляд на кресло. — Судебные тяжбы обходятся не дешево, мистер… кажется, вы не представились.

— Хэнк Дженкинс, — подсказал голос. — Я понимаю. Скажем, шестисот пятидесяти долларов будет достаточно?

Тернбулл проглотил комок в горле.

— Думаю, да, — сказал относительно бесстрастным тоном — относительно к тому, что он думал.

— Тогда предлагаю считать их авансом. Так получилось, что я припрятал значительную сумму в золоте, прежде чем стал астральным существом. Уверен, золото осталось нетронутым. Придется считать его кладом и половину отдать государству, но общая сумма составляет тысячу триста долларов.

Тернбулл благоразумно предпочел кивнуть.

— Думаю, этого будет вполне достаточно, — сказал он, — при условии, что вы сможете отыскать ваш клад.

Он откинулся на спинку кресла, напустив важный вид адвоката. К нему даже апломб вернулся.

Примерно через полчаса медленно произнес:

— Я согласен заняться вашим делом.

Раньше судье Лоренсу Гимбелу нравилась его работа. Но через тринадцать лет на посту она лишилась значительной доли своей привлекательности. Устало поморщившись, он потянулся к молотку. Последнее дело, по его мнению, было слишком запутанным.

Секретарь закончил вступительную речь, и заполнившие зал заседания люди разом сели. Гимбел поднял руку к лицу, прежде чем заговорить.

— Адвокат истца готов? — спросил он.

— Готов, ваша честь. — Сидевший за столом в одиночестве Тернбулл встал и поклонился.

— Адвокат ответчика?

— Готов, ваша честь! — рявкнул Фред Уилсон.

Бросив многозначительный взгляд на Тернбулла и пустое место рядом с ним за столом, он наклонился и что-то прошептал на ухо Расселу Харли. Юноша кивнул с мрачным видом и пожал плечами.

— Как я понимаю, — сказал Гимбел, — адвокаты обеих сторон отказались от суда присяжных для рассмотрения дела Генри Дженкинса против Рассела Джозефа Харли.

Оба адвоката кивнули.

— Принимая во внимания необычный характер дела, — продолжил Гимбел, — я думаю, будет оправданно, если мы рассмотрим его несколько неформально. Единственной целью данного желания является определение истинных фактов, касающихся решения спорного вопроса, и вынесение приговора в соответствии с законами на основании данных фактов. Я не собираюсь соблюдать условности. Тем не менее не допущу каких-либо беспорядков или необоснованных нарушений правил. Зрителей настоятельно прошу не забывать, что они находятся здесь исключительно благодаря тому, что я разрешил. Любые беспорядки — и я прикажу очистить зал.

Он сурово окинул взглядом белые лица тупо смотревших на него людей и, с трудом подавив вздох, продолжил:

— Начнет адвокат истца.

Тернбулл быстро вскочил на ноги и повернулся лицом к судье.

— Ваша честь, — сказал он, — мы попытаемся доказать, что мой клиент Генри Дженкинс был лишен своих законных прав ответчиком. Мистер Дженкинс непрерывно проживал в течение более двадцати лет в доме, расположенном на двадцать второй дороге в восьми милях к северу от городка Рибел-Бютт с ведома законного владельца. В юридической терминологии такие права определены как противопоставленное владение. Непрофессионал назвал бы их правами общего права или правами скваттера.

Гимбел скрестил на груди руки и попытался расслабиться. Права скваттера, клянусь святым духом! Он тяжело вздохнул, но продолжил внимательно слушать Тернбулла.

— После смерти Зебулона Харли, владельца рассматриваемого дома, лучше известного, возможно, как Харли-холл, ответчик унаследовал титул на недвижимое имущество. Мы не ставим под вопрос его право на это. Но мой клиент также имеет право на свою долю Харли-холла, то есть право на свободное и беспрепятственное существование. Ответчик принудительно выселил моего подзащитного, чем вызвал у него сильное психическое расстройство, что поставило под угрозу само его существование.

Гимбел кивнул. Если бы у этого дела был прецедент… Но его не было. Он отчетливо помнил часы, проведенные за изучением не суливших ничего хорошего сводов законов в поисках дела, хоть отдаленно напоминавшего рассматриваемое. Вопреки здравому смыслу он не отказался сразу от рассмотрения, хотя следовало бы так поступить — судья не мог становиться посмешищем, если, конечно, достаточно честолюбив. И перспектива стать посмешищем в глазах общества была единственной, не вызывающей сомнений в данном деле. Но Уилсон сражался так яростно, что судья потерял самообладание. Уилсон никогда ему не нравился.

— Можете приступить к опросу свидетелей, — объявил он.

Тернбулл кивнул и сказал секретарю:

— Вызовите для дачи показаний Генри Дженкинса.

Уилсон вскочил на ноги, прежде чем секретарь успел открыть рот.

— Протест, ваша честь, — воскликнул он. — Так называемый Генри Дженкинс не может быть признан свидетелем.

— Почему? — спросил Тернбулл.

— Потому что он мертв!

Судья схватился одной рукой за молоток, другой — за лоб. Он отчаянно заколотил по столу, призывая зал к тишине.

Тернбулл улыбнулся.

— Вам, естественно, — сказал он, — придется чем-то доказать свое заявление.

— Естественно, — огрызнулся Уилсон и посмотрел на свои записи. — Так называемый Генри Дженкинс является не чем иным, как духом, призраком или фантомом Хэнка Дженкинса, который искал золото в этой местности около века назад. Он был убит выстрелом в горло, который произвел некто Верзила Том Купер, и официально объявлен мертвым четырнадцатого сентября одна тысяча восемьсот пятидесятого года. Купер был казнен через повешение за это убийство. Не имеет значения, к каким уловкам вы прибегнете, чтобы доказать обратное, но статус официального покойника останется совершенно неоспоримым.

— На каком основании вы устанавливаете личность моего клиента как этого Хэнка Дженкинса? — спросил Тернбулл мрачным тоном.

— Вы отрицаете?

Тернбулл пожал плечами.

— Я ничего не отрицаю. Не я подвергаюсь перекрестному допросу. Более того. Единственным предварительным условием признания кого-либо свидетелем является понимание этим лицом значения присяги. Генри Дженкинса обследовал профессор психологии Университета Южной Калифорнии Джон Квинси Фитцшкеймс. Результаты — у меня есть копия показаний доктора Фитиджеймса, данные под присягой, которые я собираюсь представить в качестве доказательства, — недвусмысленно свидетельствуют о том, что коэффициент умственного развития моего клиента значительно выше нормального, а также о том, что психиатрическое обследование не выявило каких-либо серьезных отклонений, которые могли бы повлиять на его привлечение к суду в качестве свидетеля. Я настаиваю на том, чтобы моему клиенту разрешили дать показания в свою пользу.

— Но он мертв! — пронзительно закричал Уилсон. — И невидим в данный момент!

— Мой клиент, — чопорно произнес Тернбулл, — в данный момент здесь не присутствует. Несомненно, только этим можно объяснить то, что вы называете невидимостью. — Он сделал паузу, услышав, как по залу прокатился взволнованный ропот. «Неплохое начало», — подумал он и улыбнулся. — У меня также есть письменные показания Илайхью Джеймса и Теренса МакРэя, которые, соответственно, возглавляют факультеты физики и биологии того же университета. В них утверждается, что у моего клиента обнаружены все необходимые признаки жизни. Я готов, если это необходимо, вызвать всех троих свидетелей в суд для дачи показаний.

Уилсон нахмурился, но промолчал. Судья Гимбел наклонился вперед.

— Не понимаю, на каком основании я могу лишить истца права давать показания, — сказал он. — Если эксперты, составившие отчеты, готовы подтвердить приведенные в них факты в суде, Генри Дженкинс может предстать перед судом.

Уилсон тяжело опустился на стул. Все эксперты говорили сжато и сухо. Уилсон подверг их лишь формальному перекрестному допросу. Судья объявил короткий перерыв. Выйдя в коридор, Уилсон и его клиент закурили и без какой-либо симпатии посмотрели друг на друга.

— Чувствую себя дураком, — сказал Рассел Харли. — Возбудить иск против призрака.

— Это призрак возбудил иск, — напомнил ему Уилсон. — Если бы нам удалось задержать рассмотрение всего на пару недель, чтобы в должность вступил другой судья, я без проблем добился бы того, чтобы он отказал в возбуждении дела.

— Тогда почему мы не подождали?

— Потому что вы страшно торопились! — сказал Уилсон. — Вы и этот идиот Николс, который почему-то не сомневался в том, что дело до суда не дойдет.

Харли пожал плечами и с тоской подумал о том, что им так и не удалось полностью избавиться от духа Хэнка Дженкинса. Все пошло наперекосяк. Дженкинсу каким-то образом удалось ускользнуть из магического круга, в который они его заключили и где надеялись удержать, пока судебное разбирательство не будет отменено из-за неявки.

— Кстати, а где этот Николс? — поинтересовался Уилсон.

Харли снова пожал плечами.

— Понятия не имею. В последний раз я видел его в вашей конторе. Он пришел сразу же после того, как помощник судьи вручил мне распоряжение представить достаточные доказательства прав на дом. Он привел меня к вам, сказал, что кто-то порекомендовал вас ему. Потом мы все вместе обсудили дело, и он ушел, одолжив мне немного денег, чтобы я мог передать вам аванс. После этого я его не видел.

— Хотелось бы знать, кто именно порекомендовал меня ему, — мрачным тоном произнес Уилсон. — Не думаю, что после встречи со мной у него возникло бы желание кого-нибудь кому-нибудь рекомендовать. Мне не нравится дело, как, впрочем, и вы сами.

Харли что-то проворчал и бросил сигарету в урну. По вкусу, как и все остальное вокруг, она напоминала мерзость, висевшую у него на шее. Николс не соврал, заявив, что ему не понравится венок из лекарственных растений, который якобы должен отгонять дух старика Дженкинса. Он действительно страшно вонял.

Появившийся в коридоре секретарь что-то прокричал, и народ потянулся обратно в зал. Харли с адвокатом последовал их примеру.

— Генри Дженкинс! — объявил секретарь, когда заседание возобновилось.

Уилсон мгновенно вскочил на ноги. Открыв дверь в кабинет судьи, он что-то произнес тихим голосом. Потом отошел в сторону, словно пропуская кого-то.

Кап. Ш-ш-ш. Кап. Ш-ш-ш.

Зрители разом вздохнули, увидев, как вдруг появившаяся струйка крови медленно направилась к месту свидетеля. Это был призрак — истец в самом абсурдном деле в истории юриспруденции.

— Все в порядке, Хэнк, — прошептал Тернбулл. — Тебе придется материализоваться на короткое время, чтобы секретарь смог привести тебя к присяге.

Секретарь машинально отшатнулся, когда перед ним появился столб молочно-белого дыма, лишь отдаленно напоминавший по форме человека. Полупрозрачная рука призрака вытянулась вперед, чтобы коснуться Библии. Секретарь дрожащим голосом произнес слова присяги и выслушал донесшийся из глубин столба дыма ответ.

Дымка проплыла к стулу, странным образом согнулась на уровне бедер и с легким хлопком исчезла.

Судья отчаянно заколотил молотком по столу. Взволнованный ропот зрителей постепенно стих.

— Предупреждаю в последний раз, — объявил он, — не потерплю беспорядков в зале. Защитник истца может приступать.

Тернбулл подошел к месту свидетеля и обратился к пустоте:

— Ваше имя?

— Генри Дженкинс.

— Род занятий?

— Не могу сказать, — ответил голос после некоторой паузы. — Можно называть меня ушедшим в отставку.

— Мистер Дженкинс, какое отношение вы имеете к зданию, которое иногда называют Харли-холлом?

— Я жил в нем в течение девяноста лет.

— За это время вам удалось познакомиться с владельцем дома Зебулоном Харли?

— Я был близко знаком со стариной Зебом.

Тернбулл кивнул.

— Когда вы с ним познакомились?

— Весной одна тысяча девятьсот седьмого года. Зеб как раз похоронил жену. После этого стал жить в Харли-холле круглый год. Стал до некоторой степени отшельником. Раньше мы не встречались, потому что он редко приезжал в Харли-холл. Но очень скоро подружились.

— Как долго продолжалась ваша дружба?

— До его смерти прошлой осенью. Я был рядом, когда он умирал. У меня сохранились вещи, которые он оставил на память.

Со стороны стула, практически залитого густой красной жидкостью, донесся ностальгический вздох. Падающие капли на мгновение зависли в воздухе, и их шипение поутихло, словно из-за сильного переживания.

— Значит, — продолжил Тернбулл, — между вами сложились хорошие отношения?

— Я бы назвал их прекрасными, — твердым тоном заявила пустота. — Каждый вечер мы проводили вместе. Если не играли в безик, шахматы или криббидж, то просто сидели и обсуждали произошедшие за день события. У меня сохранился блокнот, в который мы записывали результаты поединков в шахматы и безик. Зеб сам делал записи, собственной рукой.

Тернбулл отошел от свидетеля и с улыбкой повернулся к судье.

— Представляю в качестве доказательства, — объявил он, — упомянутый блокнот. А также подаренный истцу покойным мистером Харли перстень и сборник пьес Гилберта и Салливана. На форзаце имеется дарственная надпись «Старине Хэнку», сделанная Харли собственноручно.

Он снова повернулся к пустому, но истекающему кровью стулу.

— За все годы общения Зебулон Харли хоть раз просил вас уйти или заплатить за проживание?

— Конечно нет. Только не Зеб!

Тернбулл кивнул.

— Очень хорошо. Осталась всего пара вопросов. Можете объяснить своими словами, что именно произошло после смерти Зебулона Харли, что заставило вас подать этот иск?

— В январе молодой Харли…

— Вы имеете в виду Рассела Джозефа Харли, ответчика?

— Да. Он появился в Харли-холле пятого января. Я попросил его уехать, что он и сделал, но на следующий день вернулся с другим мужчиной. Они положили талисман на порог главного входа, а потом запечатали все пороги и подоконники ядовитым для меня веществом. Действия сопровождались самыми убийственными в искусстве волшебства заклинаниями. Кроме того, он очертил Харли-холл запретным кругом с радиусом чуть более мили.

— Понятно, — сказал адвокат. — Можете объяснить суду, как повлияли на вас эти действия?

Голос стал задумчивым.

— Достаточно трудно объяснить словами. Я не могу пересечь круг, не затратив огромного количества энергии. Но даже если бы смог, то не попал бы в дом из-за талисманов и печатей.

— Могли вы проникнуть в дом по воздуху, например через печную трубу?

— Нет, запретный круг на самом деле представляет собой сферу. Уверен, любая попытка пересечь его уничтожила бы меня.

— По сути, вы лишились права входить в дом, в котором вы прожили девяносто лет, в результате умышленных действий ответчика Рассела Джозефа Харли и его неназванного сообщника.

— Именно так.

Тернбулл просиял.

— Благодарю вас. Вопросов нет.

Он повернулся к Уилсону, лицо которого оставалось мрачным в течение всего допроса.

— Ваш свидетель.

Уилсон вскочил на ноги и решительно подошел к месту свидетеля.

— Вы утверждаете, что ваше имя — Генри Дженкинс?

— Да.

— То есть так вас зову сейчас, а как звали прежде?

— Прежде? — В голосе, источник которого находился над появлявшимися в воздухе каплями крови, послышалось удивление. — Прежде, чем что?

Уилсон нахмурился.

— Вы прекрасно все поняли, — сказал он резко — Конечно, прежде, чем вы умерли.

— Протест! — воскликнул, вскочив на ноги, Тернбулл. — Адвокат ответчика не имеет права заявлять о гипотетической смерти моего клиента!

Гимбел устало поднял руки, чтобы остановить готовые сорваться с губ Уилсона слова.

— Протест принимается, — сказал он. — Не представлено никаких доказательств того, что истец был золотоискателем, погибшим в одна тысяча восемьсот пятидесятом году или кем-нибудь еще.

Уилсон недовольно скривил губы и продолжил, но уже более сдержанно:

— Мистер Дженкинс, вы заявили, что прожили в Харли-холле девяносто лет.

— В следующем месяце будет девяносто два года. Харли-холл был построен, в его сегодняшнем виде, только в одна тысяча восемьсот семьдесят шестом году, но я жил в доме, который стоял на этом месте раньше.

— А чем вы занимались раньше?

— Раньше? — спросил голос и несколько неуверенно произнес после паузы: — Не помню.

— Вы — под присягой! — взревел Уилсон.

Голос стал более твердым.

— Девяносто лет — большой срок. Я действительно не помню.

— Может быть, мне удастся освежить вашу память. Верно ли то, что девяносто один год тому назад, то есть именно тогда, когда, по вашему заявлению, вы поселились в Харли-холле, Хэнк Дженкинс был убит в перестрелке?

— Возможно, если на этом настаиваете. Я не помню.

— А вы помните, что перестрелка случилась не больше чем в пятидесяти футах от того места, где сейчас стоит Харли-холл?

— Может быть.

— Тогда, — прогрохотал Уилсон, — вы не станете отрицать тот факт, что призрак возник непосредственно после того, как Хэнк Дженкинс умер насильственной смертью? Что он после этого был навечно обречен на обитание в месте своего убийства?

— Не имею ни малейшего представления, — спокойным тоном ответил голос.

— Вы отрицаете общепризнанный в данной местности факт, что дух Хэнка Дженкинса обитает в Харли-холле?

— Протест! — закричал Тернбулл. — Общераспространенная точка зрения не является доказательством.

— Протест принимается, исключите вопрос из протокола судебного заседания.

Выведенный из терпения Уилсон спросил угрожающим голосом:

— Лжесвидетельство — уголовное преступление, мистер Дженкинс, вы отрицаете, что являетесь духом Хэнка Дженкинса?

— Конечно, — несколько удивленным тоном произнес голос.

— Вы дух, не так ли?

— Я существо в астральной плоскости, — чопорным тоном ответил голос.

— Таких существ, насколько я знаю, и называют духами.

— Понятия не имею, как и кого называют. Слышал много разных названий из ваших уст. Разве это доказательство?

Смешок прокатился по залу. Гимбел ударил молотком по скамье.

— Свидетель, — сказал он, — ограничится ответами на вопросы.

— Можете говорить что угодно, — взревел Уилсон, — но вы не станете отрицать тот факт, что являетесь всего лишь духом человека, умершего насильственной смертью?

— Могу лишь повторить, — ответил голос над каплями крови, — что я существо в астральной плоскости и не имею понятия о том, был ли когда-либо человеком.

Выведенный из себя адвокат повернулся к судье.

— Ваша честь, — сказал он, — я настаиваю на том, чтобы вы приказали свидетелю прекратить игру в словесные прятки. Совершенно очевидно, что свидетель является призраком и, следовательно, останками человеческого существа, в силу самого факта. Косвенные улики достаточно неоспоримо свидетельствуют о том, что он дух убитого в одна тысяча восемьсот пятидесятом году Хэнка Дженкинса. Но это несущественно. Существенно то, что он призрак умершего человека и, следовательно, не правомочен выступать в качестве свидетеля! Я требую, чтобы его показания были исключены из протокола заседания.

Ему мгновенно возразил Тернбулл:

— Может ли защитник ответчика объявить, кто дал ему право называть моего клиента духом, несмотря на неоднократные заявления подзащитного о том, что он является существом в астральной плоскости? Каково юридическое определение духа?

Судья Гимбел улыбнулся.

— Адвокат ответчика может продолжить перекрестный допрос, — сказал он.

Лицо Уилсона побагровело. Он вытер пот со лба огромным платком и испепеляющим взглядом посмотрел на падающие, шипящие капли крови.

— Ответьте, — сказал он, — кем бы вы ни являлись. Вы способны проходить сквозь стены?

— Да, конечно. — В голосе из ниоткуда появились удивленные нотки. — Но это не так просто, как кажется некоторым людям. Требуется приложить достаточно много усилий.

— Не имеет значения. Способны или нет?

— Способен.

— Ваши передвижения можно ограничить физическими средствами. Наручники, например, ограничат вашу свободу? Или веревки, цепи, тюремные стены, герметично закрытый стальной сундук?

Дженкинс не успел ответить. В разговор, почуяв опасность, поспешно вмешался Тернбулл.

— Протестую против подобной темы вопросов. Она не имеет к делу ни малейшего отношения.

— Напротив, — громко завопил Уилсон, — имеет непосредственное отношение к правомочности так называемого Генри Дженкинса выступать в качестве свидетеля! Я требую, чтобы свидетель ответил на вопрос.

— Протест отклонен, — сказал судья Гимбел. — Свидетель ответит на вопрос.

— Я отвечу на вопрос, — несколько надменно произнес голос над стулом. — Физические препятствия в целом не имеют для меня никакого значения.

Адвокат защитника выпрямился во весь рост с победоносным видом.

— Очень хорошо, — сказал он довольным тоном. — Очень хорошо. — Он повернулся к судье и заговорил быстро и резко: — Ваша честь, я заявляю, что так называемый Генри Дженкинс не обладает правовым статусом выступать свидетелем в суде. Совершенно очевидно, что нет никакого смысла в понимании сущности присяги, если в случае его нарушения не последует наказание. Заявления лица, которое может лжесвидетельствовать, не опасаясь наказания, не имеют юридической силы. Я настаиваю на том, чтобы они были удалены из протокола!

Тернбулл в два шага подлетел к судье.

— Ваша честь, я предвидел такой ход развития событий, — быстро произнес он. — По самому характеру дела совершенно очевидно, что мой подзащитный может быть достаточно легко ограничен в свободе перемещений — заклинаниями, пентаграммами, талисманами, амулетами, запретными кругами — список можно продолжить. В моем распоряжении есть, и я готов передать его судебному приставу, список ограничения свободы перемещения астрального существа на период от нескольких секунд до вечности. Более того, перед началом процесса я подписал поручительство на сумму пять тысяч долларов, которых готов лишиться, если мой подзащитный будет заключен под стражу и совершит побег, если его признают виновным в совершении неправомочных действий.

С лица Гимбела постепенно исчезло выражение изумления. Он кивнул.

— Суд удовлетворен заявлением защитника истца, — объявил он. — Не вижу никаких оснований для сомнений в том, что истец может понести наказание за ложные показания, таким образом, ходатайство защитника ответчика отклоняется.

Уилсон только пожал плечами, хотя, судя по выражению липа, готов был взорваться.

— Хорошо, — сказал он. — У меня все.

— Мистер Дженкинс, можете покинуть зал, — сказал Гимбел и проводил завороженным взглядом возникший над стулом, затем медленно проплывший по залу к двери истекающий кровью столб дыма.

Тернбулл снова подошел к судье.

— Мне хотелось бы представить в качестве доказательства данные записи, дневник покойного Зебулона Харли. Прошлой осенью дневник был подарен моему подзащитному самим Харли. Хочу обратить особое внимание на запись от шестого апреля одна тысяча девятьсот семнадцатого года, в которой он упоминает о вступлении Соединенных Штатов в Первую мировую войну, а также приводит результаты одиннадцати поединков в безик с лицом, названным «Стариной Хэнком». Если суд позволит, я оглашу запись от этого числа, а также некоторые другие, сделанные в течение следующих четырех лет. Прошу обратить внимание на упоминание лица, называемого «Дженкинсом», «Хэнком Дженкинсом», а в одном месте, что особенно важно, «Стариком-невидимкой».

Уилсон медленно закипал, пока его противник, не торопясь, читал записки Харли. Лицо его оставалось сердитым, но он терпеливо слушал и вскочил на ноги, лишь дождавшись конца.

— Мне хотелось бы знать, — сказал он, — имеются ли в распоряжении адвоката истца дневники, относящиеся к периоду после двадцатого года.

Тернбулл покачал головой.

— Очевидно, Харли вел дневник только в течение этих четырех лет.

— В таком случае я настаиваю на том, чтобы суд отказался признать данный дневник доказательством по двум пунктам, — заявил Уилсон. Он поднял два пальца, чтобы отсчитать пункты. — Во-первых, представленные доказательства не являются обоснованными. Несколько неопределенных и не выдерживающих никакой критики упоминаний Дженкинса, в которых он не называется тем, кем является на самом деле, а именно духом, астральным существом или кем-либо подобным. Во-вторых, доказательства, даже если не учитывать первый пункт, относятся только ко времени до одна тысяча девятьсот двадцать первого года. Рассматриваемое же дело относится к предполагаемому проживанию в Харли-холле так называемого Дженкинса в течение последних двадцати лет, то есть с двадцать первого года. Таким образом, доказательства, что совершенно очевидно, не относятся к рассматриваемому делу.

Гимбел посмотрел на Тернбулла, но тот лишь улыбнулся.

— Упоминание «Старика-невидимки» вряд ли можно считать неопределенным, — сказал он — Оно является четким определением астральной природы моего клиента. Более того, доказательство дружбы моего клиента с покойным мистером Зебулоном Харли до одна тысяча девятьсот двадцать первого года неоспоримо относится к рассматриваемому делу, так как такая дружба, коли она возникла, естественно считается продолжавшейся в течение неопределенного времени. Если, конечно, защита не представит доказательство обратного.

— Дневник приобщается к делу в качестве доказательства, — объявил судья Гимбел.

— Мне нечего добавить, — сказал Тернбулл.

Зрители оживленное переговаривались, пока судья просматривал дневник и передавал его секретарю, чтобы тот зарегистрировал и приобщил к делу.

— Сторона ответчика может продолжить, — сказал Гимбел.

Уилсон встал.

— Рассел Джозеф Харли, — сказал он секретарю.

Но молодой Харли заупрямился.

— Нет, — сказал он, показывая на место свидетеля. — Там все заляпано кровью! Полагаете, я сяду прямо в эту лужу?

Судья Гимбел наклонился, чтобы посмотреть на стул. Капли крови, вытекавшие из привидения, которое только что выступало свидетелем, оставили свои следы. Вся передняя часть стула стала грязно-коричневой. Гимбел вдруг поймал себя на мысли о том, как призраку удавалось постоянно возобновлять запасы жидкости, но так ничего и не придумал.

— Я вас понимаю, — сказал он. — Впрочем, дело идет к вечеру. Секретарь заменит стул свидетеля. Тем временем я объявляю перерыв до десяти часов утра следующего дня.

III

Рассел Харли нахмурился, заметив, как лифтер, даже повернувшись к нему спиной, пытается выразить отвращение и неодобрение. Он прекрасно понимал, что был не самым популярным постояльцем отеля. Ошибался он только в том, что считал единственной причиной зловонный венок трав вокруг своей шеи. Холодное отношение со стороны руководства отеля и других постояльцев во многом объяснялось его отвратительным характером.

Он направился к бару, стараясь не обращать внимания, как удивленно поворачивали люди головы вслед тянувшемуся за ним хвостом кометы зловонию. Войдя в отделанный красной кожей и хромированной сталью бар, он попытался отыскать взглядом адвоката Уилсона.

И удивленно заморгал, увидев его. В кабине рядом с адвокатом, спиной к Харли, сидел высокий темноволосый мужчина. Но его можно было узнать даже по спине. Николс!

Уилсон заметил его.

— Привет, Харли, — воскликнул он, расплывшись в улыбке, и все своим видом излучая приветливость в присутствии человека с деньгами. — Присаживайся. Мистер Николс заскочил ко мне, и я решил пригласить его.

— Привет, — мрачным тоном произнес Харли, и Николс кивнул. Мышцы на его щеках пульсировали, казалось, он находился в состоянии напряжения и почему-то чувствовал себя неуютно в присутствии Харли. Тем не менее глаза его сверкнули, а голос, кода он обратился к молодому Харли, был достаточно дружелюбным, но не без ноток высокомерия.

— Привет, Харли, как проходит процесс?

— Его спросите, — ответил Харли, показав большим пальцем на Уилсона и усаживаясь за столик. — Он адвокат. Он должен во всем разбираться.

— А это не так?

Харли пожал плечами и обернулся в поисках официантки.

— Не знаю… виски с водой! — Он проводил девушку оценивающим взглядом и снова повернулся к Николсу. — Беда в том, что Уилсон может считать, что разбирается, а я считаю, что он заблуждается.

Уилсон нахмурился.

— Вы намекаете… — начал было он, но тут Николс поднял руку.

— Не будем ссориться, — сказал Николс. — Ответьте на мой вопрос. Я в некотором смысле заинтересованная сторона и имею право знать. Как проходит процесс?

Уилсон постарался всем своим видом показать, что говорит откровенно.

— Честно говоря, — сказал он, — не слишком удачно. Боюсь, мнение судьи расходится с нашим. Если бы вы послушали меня й дождались, пока в должность вступит другой судья…

— У меня не было времени, — сказал Николс — Через несколько дней я должен быть совсем в другом месте. Мне пора уезжать. Считаете, что мы можем проиграть дело?

Харли резко засмеялся. Уилсон бросил на него свирепый взгляд, а Рассел схватил стакан с подноса официантки и осушил его одним глотком. Улыбка не сходила с его лица, когда он слушал слова Уилсона.

— Да, такая опасность существует.

— Гм. — Николс с интересом рассматривал свои ногти. — Может быть, я выбрал не того адвоката.

— Конечно. — Харли помахал официантке. — А знаете, что я еше думаю? Вы выбрали не того клиента, то есть м-а-р-и-о-н-е-т-к-у. Мне все это надоело. И штуковина на шее страшно воняет. Откуда я знаю, что она от чего-то защищает. На мой взгляд, просто смердит.

— Защищает, — просто ответил Николс. — Не советую ходить куда-нибудь без нее. Покойный Хэнк Дженкинс — не слишком матерый призрак, другой разорвал бы вас на части и закусил бы травами на десерт, но без них, уверяю вас, вы стали бы очень несчастным человеком, как только Дженкинс узнал бы, что вы перестали их носить.

Он поставил на стол бокал с красным вином, которое не пил, а только нюхал, и пристально посмотрел на Уилсона.

— Я вложил в это дело деньги, — сказал он. — Надеялся, что вы сможете справиться с юридической стороной. Теперь вижу, что придется сделать чуть больше. Слушайте внимательно, потому что повторять не буду. В этом деле существует аспект, который остался незамеченным для вашего притупленного сознания адвоката. Дженкинс заявляет, что является астральным существом, каковым несомненно является. Поэтому, вместо того чтобы пытаться выставить его призраком и, с юридической точки зрения, мертвецом, вы сделаете вот что…

Он стал говорить быстро и по существу.

Когда он ушел, чуть позже, Уилсон уложил Харли в постель в

его номере и впервые за много дней почувствовал себя довольным.

— Честно говоря, — сказал он, — не слишком удачно. Боюсь, мнение судьи расходится с нашим. Если бы вы послушали меня и дождались, пока в должность вступит другой судья…

— У меня не было времени, — сказал Николс. — Через несколько дней я должен быть совсем в другом месте. Мне пора уезжать. Считаете, что мы можем проиграть дело?

Харли резко засмеялся. Уилсон бросил на него свирепый взгляд, а Рассел схватил стакан с подноса официантки и осушил его одним глотком. Улыбка не сходила с его лица, когда он слушал слова Уилсона.

— Да, такая опасность существует.

— Гм — Николс с интересом рассматривал свои ногти. — Может быть, я выбрал не того адвоката.

— Конечно. — Харли помахал официантке. — А знаете, что я еше думаю? Вы выбрали не того клиента, то есть м-а-р-и-о-н-е-т-к-у. Мне все это надоело. И штуковина на шее страшно воняет. Откуда я знаю, что она от чего-то защищает. На мой взгляд, просто смердит.

— Защищает, — просто ответил Николс, — Не советую ходить куда-нибудь без нее. Покойный Хэнк Дженкинс — не слишком матерый призрак, другой разорвал бы вас на части и закусил бы травами на десерт, но без них, уверяю вас, вы стали бы очень несчастным человеком, как только Дженкинс узнал бы, что вы перестали их носить.

Он поставил на стол бокал с красным вином, которое не пил, а только нюхал, и пристально посмотрел на Уилсона.

— Я вложил в это дело деньги, — сказал он. — Надеялся, что вы сможете справиться с юридической стороной. Теперь вижу, что придется сделать чуть больше. Слушайте внимательно, потому что повторять не буду. В этом деле существует аспект, который остался незамеченным для вашего притупленного сознания адвоката. Дженкинс заявляет, что является астральным существом, каковым несомненно является. Поэтому, вместо того чтобы пытаться выставить его призраком и, с юридической точки зрения, мертвецом, вы сделаете вот что…

Он стал говорить быстро и по существу.

Когда он ушел, чуть позже, Уилсон уложил Харли в постель в его номере и впервые за много дней почувствовал себя довольным.

Рассела Джозефа Харли, страдавшего от легкого похмелья и сильного беспокойства, вызвали в качестве первого свидетеля в свою пользу.

— Ваше имя? — сказал Уилсон.

— Рассел Джозеф Харли.

— Вы — племянник покойного Зебулона Харли, который завещал вам дом, известный как Харли-холл?

— Да.

Уилсон повернулся к судье.

— Представляю копию завещания покойного мистера Зебулона Харли в качестве доказательства. Все его имущество завешано его племяннику — единственному живому родственнику, то есть ответчику.

— Истец никоим образом не оспаривает право ответчика на Харли-холл, — произнес с места Тернбулл.

— Вы провели часть детства в Харли-холле, — продолжил Уилсон, — и иногда посещали данный дом, став взрослым человеком?

— Да.

— Когда-либо, кто-либо в виде духа, призрака или астрального существа обнаруживал себя в вашем присутствии в Харли-холле?

— Нет. Я бы запомнил.

— Ваш дядя когда-либо упоминал о чем-либо подобном?

— Он? Нет.

— Больше нет вопросов.

К перекрестному допросу приступил Тернбулл.

— Мистер Харли, когда в последний раз вы видели вашего дядю?

— В одна тысяча девятьсот тридцать восьмом году. В сентябре, десятого или одиннадцатого.

— Какое время вы провели с ним?

Харли почему-то покраснел.

— Всего один день.

— А когда до этого виделись?

— Только в детстве. Мои родители переехали в Пенсильванию в одна тысяча девятьсот двадцатом году.

— Общались ли вы каким-либо образом с вашим дядей после того визита в тридцать восьмом году?

— Думаю, нет. Он был человеком с причудами — отшельником. Даже немного чокнутым.

— Вы, конечно, любящий племянник. Но, учитывая ваши же слова, неужели вам кажется удивительным то, что ваш дядя никогда не говорил вам о мистере Дженкинсе? У него просто не было шанса, не так ли?

— У него был шанс в тридцать восьмом, но он им не воспользовался, — несколько дерзко заявил Харли.

Тернбулл пожал плечами.

— У меня все.

Гимбел, судя по выражению лица, заскучал. Он ожидал стать свидетелем яростной схватки.

— У защиты есть еще свидетели? — спросил он.

Уилсон мрачно улыбнулся.

— Да, ваша честь, — сказал он.

Настал решающий момент. Он снова улыбнулся и сказал:

— Я хотел бы вызвать в качестве свидетеля мистера Генри Дженкинса.

Все замерли в изумлении, и судья Гимбел наклонился вперед.

— Если я правильно вас понял, вы хотите вызвать в качестве свидетеля защиты истца?

— Да, ваша честь, — с невозмутимым видом произнес Уилсон.

Гимбел поморщился.

— Вызовите Генри Дженкинса, — приказал он секретарю и устало опустился в кресло.

Тернбулл явно занервничал. Он прикусил губу, размышляя, следует ли выразить протест по поводу этой удивительной процедуры, потом пожал плечами, когда секретарь выкрикнул имя призрака.

Ему пришлось выйти из зала и пробежать по коридору. Его голос был слышен в приемной. Вернулся он более спокойным шагом. За ним шел след капель крови. Кап. Ш-ш-ш. Кап. Ш-ш-ш…

— Одну минуту, — вдруг оживился Гимбел. — Мистер Дженкинс, я не против того, что вы будете давать показания, но штат не должен нести расходы на переобивку стула свидетеля после каждого вашего появления в суде. Пристав, найдите тряпку или еше что-нибудь, чтобы накинуть на стул, прежде чем мистер Дженкинс будет приведен к присяге.

Стул поспешно был накрыт куском брезента, Дженкинс материализовался на короткое время, чтобы быть приведенным к присяге.

— Скажите, мистер Дженкинс, — произнес Уилсон, — сколько «астральных существ», кажется, так вы называете себя, существует?

— Откуда я знаю. Много миллиардов.

— Другими словами, их число равно числу людей, умерших насильственной смертью?

Тернбулл мгновенно вскочил на ноги, но призрак не позволил затянуть себя в ловушку.

— Не знаю. Знаю только, что много миллиардов.

Довольная, как у съевшего канарейку кота, улыбка не сходила с лица адвоката.

— И все эти миллиарды постоянно находятся вокруг нас, оставаясь невидимыми. Не так ли?

— О нет. Лишь немногие остаются на Земле. И еше меньшее количество, конечно, общаются с людьми. Общество многих людей кажется нам скучным.

— Хорошо, по вашему мнению, сколько таких существ пребывает на Земле? Сотня тысяч?

— Возможно, больше. Но приблизительно столько.

— Мне хотелось бы понять цель данных вопросов, — вмешался в разговор Тернбулл. — Выражаю протест, так как считаю их не имеющими отношения к делу.

Уилсон являл собой олицетворение достоинства адвоката.

— Я пытаюсь выявить некоторые крайне важные факты, ваша честь. Они могут изменить сам характер рассматриваемого дела. Всего пару минут вашего терпения.

— Адвокат защитника может продолжать, — отрывисто произнес Гимбел.

Уилсон улыбнулся, обнажив клыки, и продолжил допрос капель крови.

— Ваш адвокат утверждает, что покойный мистер Харли позволял «астральному существу» находиться в его доме в течение двадцати лет, или более того, с его ведома и согласия. Мне это кажется совершенно невероятным, но представим, на мгновение, что все было именно так.

— Конечно! Чистая правда.

— Тогда скажите, мистер Дженкинс, у вас есть пальцы?

— Что у меня есть?

— Вы меня слышали! — рявкнул Уилсон. — Пальцы. Пальцы из плоти и крови, способные оставить отпечатки?

— Нет, конечно. Я…

— Или фотография самого себя, или образец почерка, или удостоверение личности? Есть хоть что-нибудь из этого?

Голос определенно стал раздраженным.

— Что вы имеете в виду?

Голос Уилсона стал резким и угрожающим.

— Я имею в виду, чем вы можете доказать, что являетесь именно тем астральным существом, которое, как вы утверждаете, обитало в доме Зебулона Харли? Это были именно вы или одно из сотни тысяч, по вашему же признанию, существ, обитающих на земле, которые бродят, куда хотят, которых не могут остановить ни решетки, ни замки? Вы можете доказать, что являетесь именно этим, определенным, существом?

— Ваша честь! — Голос вскочившего наконец на ноги Тернбулла напоминал пронзительный вопль. — Личность моего клиента никогда не подвергалась сомнению!

— А теперь подвергается! — взревел Уилсон. — Адвокат противной стороны представил особу, которую он именует Генри Дженкинсом. Кто такой этот Дженкинс? Что он из себя представляет? Он индивид или соединение этих таинственных «астральных существ», которые, как нас уверяют, находятся повсюду, но которых мы не видим? Если индивид, то тот ли именно? И как мы можем в этом убедиться? Пусть представит доказательства — фотографии, свидетельство о рождении, отпечатки пальцев. Пусть вызовет свидетеля, который знал обоих призраков и готов подтвердить под присягой, что оба являются одним и тем же. Если этого не произойдет, дело рассматриваться не может! Ваша честь, я требую немедленного вынесения решения в пользу ответчика!

Судья Гимбел пристально смотрел на Тернбулла.

— Вам есть что сказать? — спросил он. — Доводы защиты представляются мне вполне убедительными. Если вы не представите каких-либо доказательств личности вашего клиента, мне останется только решить дело в пользу ответчика.

Возникла весьма драматическая немая сцена. Уилсон ликовал, Тернбуллу оставалось только бессильно злиться.

Каким образом можно доказать личность призрака?

А потом донесся несколько изумленный голос с места свидетеля.

— Это зашло слишком далеко, — произнес он под аккомпанемент стука и шипения капель крови. — Думаю, мне удастся представить доказательство, которое удовлетворит суд.

Лицо Уилсона вытянулось с быстротой скоростного лифта. Тернбулл затаил дыхание, не смея надеяться.

— Вы — под присягой, — сказал судья Гимбел — Продолжайте.

Весь зал замер, вслушиваясь в голос призрака.

— Мистер Харли говорил о том, что навещал своего дядю в одна тысяча девятьсот тридцать восьмом году, и я готов это подтвердить. Они провели вместе день и ночь. Но не вдвоем, потому что я был там.

Никто не смотрел на Рассела Харли, иначе заметил бы, как вдруг побледнело его лицо.

— Возможно, мне не следовало подслушивать, но у старика Зеба не было от меня секретов. Я слышал, о чем они разговаривали. Тогда молодой Харли работал в каком-то банке в Филадельфии. Его первая самостоятельная работа. Он нуждался в деньгах. Нуждался отчаянно. В его отделе случилась недостача. Женщина по имени Сэлли…

— Замолчите! — завопил Уилсон. — Это не имеет ни малейшего отношения к подтверждению вашей личности. Говорите по существу!

Но Тернбулл уже начинал все понимать. Он тоже закричал, слишком возбужденно и почти неразборчиво.

— Ваша честь, вы должны разрешить моему клиенту продолжить. Если он продемонстрирует то, что знает содержание доверительного разговора между покойным мистером Харли и ответчиком, это послужит неоспоримым доказательством того, что он пользовался полным доверием покойного мистера Харли и является именно тем астральным существом, которое обитало в Харли-холле все это время, что и требовалось доказать!

Гимбел резко кивнул.

— Позволю напомнить, что сторона ответчика сама вызвала этого свидетеля. Мистер Дженкинс, продолжайте.

— Как я уже говорил, женщину звали…

— Заткнись, черт возьми! — завопил Харли. Он вскочил на нож и с умоляющим видом повернулся к судье. — Он извращает факты! Заставьте его замолчать! Да, я знал, что в доме моего дяди обитает призрак. Именно этот, будь проклята его черная душа! Может забирать этот дом, если хочет, я уеду. Уеду даже из этого проклятого штата!

Он начал что-то невнятно бормотать, затравленно озираясь. Только вмешательство пристава помешало ему сбежать из зала.

Только отчаянный стук молотка и не менее отчаянные усилия секретари смогли навести в зале относительный порядок.

Когда обстановка стала почти нормальной, вспотевший и обеспокоенный судья Гимбел сказал:

— Что касается меня, личность свидетеля установлена. У ответчика есть еще доказательства?

Уилсон пожал плечами с мрачным видом.

— Нет, ваша честь.

— Адвокат истца?

— Ничего, ваша честь. Я закончил.

Гимбел провел ладонью по редким волосам.

— В этом случае, — сказал он, — я решаю дело в пользу истца. Немедленно выносится постановление суда, согласно которому ответчик Рассел Джозеф Харли обязан удалить из Харли-холла все заклинания, пентаграммы, талисманы и другие средства изгнания духов, кроме того, он прекратит любые попытки, любого характера, изгнать жильца в будущем; что касается истца Генри Дженкинса, он получает право полностью использовать, включая право проживания, владение, известное как Харли-холл до конца своего естественного… гм… существования. — Удар молотка — дело закрыто.

— Не принимайте так близко к сердцу, — произнес голос за спиной Рассела Харли.

Обернувшись с мрачным видом, тот увидел вышедшего за ним на улицу из здания суда Николса, за которым волочился Уилсон.

— Дело вы проиграли, — продолжил Николс, — зато сохранили жизнь. Давайте выпьем. Я угощаю. Предположим, здесь.

Прежде чем они успели возразить, он загнал их в бар и усадил за стойку.

— У меня есть несколько минут, — сказал он, взглянув на дорогие наручные часы. — Потом я буду вынужден вас оставить. Весьма срочное дело.

Подозвав бармена, он заказал на всех. Потом, посмотрев на молодого Харли, широко улыбнулся и бросил на стойку банкноту, чтобы расплатиться за выпивку.

— Харли, у меня есть девиз, который советую вам вспоминать в подобные моменты. Произнесу его, если хотите.

— Валяйте.

— «Будет еще хуже».

Харли огрызнулся и выпил залпом.

— Не понимаю одного, — сказал Уилсон, — почему они не пришли к нам до суда и не рассказали все об этом очаровательном нарушившем закон клиенте, которого вы мне навязали? Мы урегулировали бы спор без судебного разбирательства.

Николс пожал плечами.

— На то были свои причины, — сказал он. — В конце концов, одним случаем изгнания духов больше, одним меньше. Какая разница. А судебные процессы создают прецеденты. Уилсон, вы же в некоторой степени юрист, неужели не понимаете, что я имею в виду?

— Прецеденты? — Уилсон смотрел на него, разинув рот, потом его глаза расширились.

— Вижу, вы меня понимаете. — Николс кивнул. — Начиная с нынешнего момента в этом штате, а также благодаря пункту о признании и доверии Конституции во всех штатах страны призрак имеет законное право обитать в доме!

— Боже праведный! — воскликнул Уилсон и нервно рассмеялся.

Харли уставился на Николса.

— Раз и навсегда, — прошептал он, — скажите, зачем вам все это нужно?

Николс снова улыбнулся.

— Подумай, — сказал он небрежным тоном, — Скоро начнешь понимать. — Он понюхал вино, аккуратно поставил бока! на стойку и… исчез.

Четырехмерные киски

Time Pussy (1942)

Перевод: А. Балабуха

Эту историю давным-давно рассказал мне старый Мак, живший в хижине по ту сторону холма, на который смотрели окна нашего старого дома. Он был геологоразведчиком в Поясе Астероидов в пору Броска тридцать седьмого года, а теперь большую часть времени тратил на возню со своими семью котами.

— За что вы так любите кошек, мистер Мак? — спросил я его как-то.

Старый изыскатель взглянул на меня и поскреб подбородок.

— Видишь ли, — сказал он, — кошки напоминают мне тех махоньких зверюшек с Паллады. А они чем-то смахивали на кошек — те же мордочки, тот же вид… Умнейшие были крохи — из всех, кого я когда-либо встречал. Все погибли!

Мне стало жаль неведомых созданий, и я сказал об этом. Мак поднял на меня взгляд.

— Умнейшие были крохи, — повторил он. — Четырехмерные киски.

— Четырехмерные, мистер Мак? Но ведь четвертое измерение — время. Мы его проходили еще в прошлом году, в третьем классе.

— Выходит, ты у нас маленький школьник, да? — он достал трубку и принялся неторопливо набивать ее. — Верно, четвертое измерение — это время. Те киски на Палладе были около фута длиной, шести дюймов ростом, дюйма четыре в толщину и тянулись куда-то в середину следующей недели. Ведь это и есть четвертое измерение, не так ли? Иначе как объяснить, что ты сегодня почесал киску за ухом, а она в ответ завиляла хвостом только назавтра, никак не раньше. А самые крупные из них — так даже на день позже. Факт!

Я посмотрел на него с сомнением, но возразить ничего не мог. А Мак продолжал:

— И еще они были самыми лучшими махонькими сторожами во вселенной. Стоило им заметить грабителя или вообще какого-нибудь подозрительною типа, как они принимались вопить — пронзительно, что твои банши. Но главное — заметив грабителя сегодня, они начинали орать вчера, всякий раз предупреждая нас ровнехонько за двадцать четыре часа.

Я даже рот раскрыл:

— Честно?

— Ей-богу! А хочешь знать, как мы приспособились их кормить? Мы поджидали, когда киски отправятся спать, и тогда могли быть уверены, что они заняты перевариванием пищи. Эти четырехмерные малютки всегда переваривали съеденное ровно три часа — прежде, чем съесть; желудки их растягивались для этого назад по времени. Так вот, когда они отправлялись спать, мы засекали время, чтобы приготовить им обед и накормить точнехонько на три часа позже. — Мак раскурил трубку, выпустил клуб дыма и печально покачал головой. — Но однажды я ошибся. Бедный малыш! Его звали Джой, и он по праву был моим любимцем. Однажды он улегся спать в девять утра, а мне почему-то втемяшилось, что в восемь. Вот я и принес ему поесть в одиннадцать. Я обыскал все вокруг, но так и не смог его найти.

— Почему, мистер Мак?

— Видишь ли, организм четырехмерной киски никак не мог ожидать, что придется получить завтрак всего через два часа после того, как переварил его. Было бы уж слишком ожидать от него такого! В конце концов я отыскал таки Джоя — под моей спецовкой в наружном ангаре. Он заполз туда и умер от несварения час назад. Бедный малыш! После этого случая я соорудил себе специальный будильник и больше уж никогда не допускал подобных ошибок.

После короткого печального молчания я почтительным шепотом возобновил разговор:

— Вы сказали, они все погибли. И все, как Джой?

Мак грустно покачал головой:

— Нет! Они подхватили от наших ребят простуду и попросту умирали — за любой срок, от недели до десяти дней до того, как подцепить болезнь. Их и с самого-то начала было не слишком много. А через год после того, как на Палладе обосновались шахтеры, кисок осталось не больше десятка, да и те ослабели от болезней. И вся штука была в том, приятель, что, погибая, они просто разлагались, особенно тот маленький четырехмерный орган в мозгу, который и управлял их существованием во времени. И эта особенность кисок обошлась нам в миллионы долларов.

— Как это, мистер Мак?

— Понимаешь, кое-кто из земных ученых прознал о четырехмерных кисках; они сообразили, что все наши крохи успеют окончательно вымереть прежде, чем хоть один из столпов науки доберется до Паллады в следующее противостояние. И потому они предложили нам по миллиону долларов за каждую киску, которую удастся сохранить живой или хотя бы мертвой.

— И вам удалось?

— Конечно, мы пытались, но они не хотели сохраниться. После смерти они уже ни на что не годились, и нам приходилось их хоронить. Мы пробовали зарывать трупы в лед, но все равно сохранялась только шкурка, а внутренности разлагались. А ведь ученым-то нужны были как раз внутренности! Само собой, зная, что за труп каждой киски дадут миллион, мы старались изо всех сил. Одному из нас пришло в голову погружать зверюшек в горячую воду прежде, чем они издохнут, чтобы все ткани как следует пропитать жидкостью. А когда крошка умрет, мы смогли бы заморозить воду и получить сплошной кусок льда с телом внутри.

У меня челюсть отвисла:

— И это сработало?

— Мы старались как умели, сынок, но никак не могли заморозить воду достаточно быстро. К тому времени, когда льдина промерзла насквозь, этот четырехмерный орган в мозгу все равно разлагался. Мы замораживали воду все быстрей и быстрей — но тщетно. А тем временем у нас осталась всего одна четырехмерная киска, да и та была уже при последнем издыхании. Мы пришли в отчаяние. И тогда одному парню пришло в голову, как можно заморозить всю воду в долю секунду. Он соорудил хитроумную машину. Мы взяли последнюю малышку и погрузили ее в горячую воду; киска бросила на нас последний взгляд, издала странный тихий возглас — и умерла. Мы нажали кнопку и заморозили ее, всего за четверть секунды превратив в целый кусок льда. — Тут Марк испустил такой тяжелый вздох, что он весил, наверно, добрую тонну. — Но это оказалось бесполезно. Четверть часа спустя внутренности киски разложились, и мы потеряли последний миллион долларов.

У меня перехватило дыхание.

— Но, мистер Мак, вы только что сказали, что заморозили эту четырехмерную киску всего за четверть секунды! У нее же просто не было времени, чтобы разложиться!

— Верно, сынок, — ответил Мак с тоской в голосе. — Понимаешь, мы делали все слишком быстро. И малютка не сохранилась как раз из-за того, что мы заморозили эту проклятую горячую воду так дьявольски быстро. Видишь ли, лед был еще теплым!

Автора! Автора!

Autor! Autor! (1964)

Перевод: И. Тетерина

Грэму Дорну уже не раз приходило в голову, что обещать девушке, пусть даже и самой любимой, пойти за ней в огонь и в воду — шаг довольно опрометчивый. Она ведь, чего доброго, и на слове поймает.

Что, в общем-то, и произошло с ним, когда он поддался напору, нажиму и натиску своей невесты и согласился выступить в литературном кружке ее престарелой незамужней тетушки. И нечего смеяться! На месте докладчика вам бы точно было не до смеха. Чего стоят одни только лица кое-кого из слушателей, на которые волей-неволей приходится смотреть!

Одним словом, Грэма Дорна вытащили на сцену и заставили не сутулиться. Речь о «Роли детективного романа в американской литературе» он читал с таким видом, будто только что проглотил лягушку. Даже то, что написала доклад его бесценная Джун собственной персоной (иначе черта с два он дал бы себя уговорить на подобную затею), не затмевало того факта, что все это была полнейшая чушь.

А потом, когда рассудок его, фигурально выражаясь, обливался кровью, на него налетела стая гарпий, ибо — трепещите! — настал черед свободной дискуссии и дамы принялись наперебой забрасывать его вопросами.

— Скажите, мистер Дорн, правда ли, что все ваши труды написаны в минуты вдохновения? Ну, то есть, вот вы сидите, и тут вам в голову приходит какая-нибудь идея — совершенно неожиданно? И вам приходится писать ночи напролет и пить крепкий кофе, чтобы не спать, пока вдохновение не покинуло вас.

— О да. Истинная правда.

(Он работал с двух до четырех через день и предпочитал молоко.)

— Скажите, мистер Дорн, вам, должно быть, приходится проделывать массу предварительных изысканий, чтобы описать все эти зловещие убийства. Сколько примерно времени проходит, прежде чем вы можете сесть за книгу?

— Как правило, месяцев шесть.

(Вся его справочная литература ограничивалась шеститомной энциклопедией и позапрошлогодним выпуском «Всемирного альманаха».)

— Ах, мистер Дорн, признайтесь, ваш Реджинальд де Мейстер списан с реального человека? Не может быть, чтобы он был полностью выдуман. Он вышел у вас ну совершенно как живой, во всех мелочах.

— Его прообразом послужил один друг моего детства.

(Дорн никогда не встречал никого хотя бы отдаленно похожего на де Мейстера и жил в постоянном страхе, что подобный человек когда-нибудь все-таки ему встретится. На такой случай он даже носил хитрым образом сконструированный перстень с восточным адом замедленного действия. Вот вам и де Мейстер.)

Джун Биллингс сидела на своем месте в стороне от восторженной толпы женщин и улыбалась горделивой собственнической улыбкой.

Грэм провел ладонью по горлу и как можно незаметнее изобразил, что готов повеситься. Джун с улыбкой кивнула и послала ему воздушный поцелуй. Этим все и ограничилось.

Грэм клятвенно пообещал себе, что остаток жизни проведет в трудах и одиночестве и на пушечный выстрел не приблизится ни к одной женщине, а в своих романах будет изображать их исключительно как злодеек.

Он односложно отвечал на вопросы, чередуя «да» и «нет». Да, время от времени он балуется кокаином. Это стимулирует творческий процесс. Нет, на потребу Голливуду он своего де Мейстера не отдаст. Кино, по его мнению, не имеет ничего общего с настоящим искусством. К тому же у него нет будущего. Да, он прочтет рукописи мисс Крэм, если она принесет их ему. С превеликой радостью. Что может быть увлекательнее, чем читать творения начинающих авторов? А редакторы и впрямь бездушные создания, все до одного.

Тут подали закуски, и дам как ветром сдуло. Грэм опомнился не сразу. Толпа женщин слилась и превратилась в одну-единственную. Она была примерно четырех футов десяти дюймов ростом и весила фунтов восемьдесят пять. В Грэме было шесть футов два дюйма роста и добрых двести десять фунтов веса. Он, скорее всего, в два счета бы с ней справился, тем более что обе руки у нее были заняты слоновьих размеров сумкой. И все же мысль отправить ее в нокдаун казалась ему несколько негуманной, если не сказать жестокой. Такой поступок казался ему не вполне достойным.

Она надвигалась на него с восторженным пылом, который до отвращения явственно читался в ее глазах, и Грэм понял, что отступать некуда. Двери в пределах досягаемости не наблюдалось.

— О, мистер де Мейстер, заклинаю вас, позвольте мне звать вас этим именем. Ваш герой кажется мне настолько реальным, что я просто не в состоянии думать о вас просто как о Грэме Дорне. Вы ведь не возражаете, правда же?

— Нет-нет, что вы, — булькнул Грэм сквозь тридцать два плотно стиснутых зуба. — Иной раз я и впрямь развлекаюсь, воображая себя Реджинальдом.

— Благодарю вас. Вы не представляете, дорогой мистер де Мейстер, с каким нетерпением я ждала встречи с вами. Я прочла все ваши произведения и считаю, что они великолепны.

— Польщен столь высокой оценкой. — Он по привычке натянул на себя маску скромности. — Право же, в них нет ничего особенного. Ха-ха-ха! Я рад, что читателям нравится, но мне еще совершенствоваться и совершенствоваться. Ха-ха-ха!

— Да нет же, вы правда такой. Ну, то есть хороший писатель, правда. По-моему, это замечательно, быть писателем. Наверное, это почти как быть богом.

Грэм сделал непроницаемое лицо.

— Только не для редакторов, сестра.

«Сестра» намека не поняла.

— Создавать живых персонажей из ничего, выстраивать картины и творить миры! Мне частенько кажется, что писатели — самые счастливые люди на свете. Лучше быть вдохновенным писателем, который еле-еле сводит концы с концами в своей мансарде, нежели королем во дворце. Вы согласны?

— Безусловно, — покривил душой Грэм.

— Что такое низменные материальные блага этого мира по сравнению с возможностью вдохнуть жизнь в свой маленький мир?

— И впрямь!

— А благодарные потомки? Подумайте только о потомках!

— Да-да. Я только и делаю, что думаю о них.

Миниатюрная дама схватила его за руку.

— У меня к вам всего одна маленькая просьба. Вы не могли бы, — она слабо зарделась, — вы не могли бы дать несчастному Реджинальду — если вы позволите мне так его назвать — шанс жениться на Летиции Рейнольдс. Она слишком жестока к нему. О, сколько слез я пролила из-за этого! Но для меня он совсем, совсем как живой…

Откуда-то, словно по волшебству, появился кружевной платочек и был поднесен к глазам. Затем она спрятала его, храбро улыбнулась и поспешила прочь. Грэм Дорн сделал глубокий вдох, закрыл глаза и аккуратно упал в объятия Джун.

Его глаза распахнулись.

— К твоему сведению, — строго сказал он ей, — наша помолвка была на грани разрыва. Только мое уважение к твоим несчастным престарелым родителям помешало тебе стать бывшей невестой Грэма Дорна.

— Милый, это так благородно с твоей стороны. — Она потерлась щекой о его рукав. — Идем, я отвезу тебя домой и омою твои раны.

— Ну ладно, только тебе придется вынести меня с поля боя. У этой славной старушки, твоей драгоценной тетушки, случайно нет топора?

— А что?

— Во-первых, у нее хватило дерзости представить меня как, прости господи, литературного отца знаменитого Реджинальда де Мейстера.

— А что, это не так?

— Давай-ка выбираться из этого гадюшника. И заруби себе на носу: я не состою с этим типом в родстве, ни в литературном, ни в каком-либо еще. Я отрекаюсь от него. Пропади он пропадом. Плевать мне на него. Я объявляю его незаконнорожденным сыном, гнусным выродком, собачьим отродьем, и провалиться мне на этом месте, если он когда-нибудь еще сунет свой поганый аристократический нос в мои замыслы.

Они сидели в такси, и Джун поправила ему галстук.

— Ладно, котик, давай посмотрим, что там в письме.

— В каком еще письме?

Она протянула руку.

— От издателя.

Грэм досадливо крякнул и вытащил из кармана пиджака конверт.

— Пожалуй, стоит напроситься к нему на чаепитие. Щепотка стрихнину пошла бы этому бездушному негодяю только на пользу.

— Злобствовать будешь потом. Что он пишет? Гм… ага, вот оно: «Это не совсем то, чего я ожидал… как мне кажется, де Мейстер не в самой лучшей форме… пожалуй, сюжет не мешало бы немного пересмотреть в сторону… роман, безусловно, можно доработать… возвращаю отдельным пакетом…»

Она отбросила письмо в сторону.

— Говорила я тебе, зря ты убил Санчу Родригес. Она была бы тут как раз к месту. Любовная линия у тебя совсем захирела.

— Вот сама ее и пиши! Хватит с меня де Мейстера! Дошло до того, что окололитературные дамы иначе как «мистер де Мейстер» меня не зовут и фотографии мои в газетах тоже печатаются с подписью «мистер де Мейстер». Я сам по себе ничего не значу. Кто слышал о Грэме Дорне? Вечно одно и то же: «Дорн, Дорн, ну, знаете, это тот малый, который пишет про де Мейстера».

— Глупыш! — визгливо воскликнула Джун. — Ты завидуешь своему же собственному герою.

— Да никому я не завидую. Послушай! Я терпеть не могу детективы. Ни разу не брал их в руки с тех пор, как освоил двухсложные слова. Самый первый роман был задуман как тонкая, едкая, язвительная пародия. Я намеревался разнести в пух и прах всю шайку этих писак, которые подвизаются на детективном поприще. Вот зачем я придумал де Мейстера. Он должен был покончить со всеми сыщиками. «Дурак набитый», автор: Грэм Дорн. Так что читатели вместе со змеями и прочими неблагодарными детьми пригрели на своей груди и это ничтожество. Я пишу роман за романом, пытаясь заставить читателей одуматься…

Грэм Дорн поник от сознания безнадежности своей затеи.

— А, ладно. — Он слабо улыбнулся, и величие его духа возобладало над тяготами жизни. — Как ты не понимаешь? Я должен писать совсем о другом! Не могу же я всю жизнь потратить неизвестно на что? Вот только кто станет читать серьезный роман Грэма Дорна, когда теперь в глазах всех мое имя неразрывно связано с де Мейстером?

— Можно взять псевдоним.

— Не стану я брать псевдоним. Я горжусь своим именем.

— Но не можешь же ты вот так взять и бросить де Мейстера! Не глупи, дорогой.

— Любая нормальная невеста, — с горечью упрекнул Грэм, — была бы только рада, если бы ее будущий муж написал что-то по-настоящему стоящее и прославился.

— Так я и буду рада, Грэм. Но это же не мешает тебе время от времени возвращаться к де Мейстеру, чтобы обеспечить себе кусок хлеба.

— Ха! — Грэм надвинул на глаза шляпу, чтобы скрыть муку, которая терзала его несгибаемый дух. — Ну вот, теперь ты говоришь, что мне никогда не добиться известности, если я не соглашусь променять высокое искусство на эту похабщину. Приехали. Вылезай. А я поеду домой писать письмо на песочке. Пропесочу хорошенько нашего дряхлого мистера Макданлопа.

— Поступай как хочешь, мой голубок, — проворковала Джун. — А завтра, когда тебе полегчает, приходи, поплачешь у меня на плече, а потом мы с тобой вдвоем подумаем, как нам переработать «Смерть на третьей палубе», хорошо?

— Наша помолвка, — высокомерно заявил Грэм, — расторгнута.

— Как скажешь, милый. Я буду дома завтра в восемь.

— Мне это совершенно безразлично. Всего доброго!

Издатели и редакторы, безусловно, избранная каста. Их удел — протянутая для рукопожатия рука, улыбка в тридцать два зуба, кивок головой и хлопок по спине.

Однако по вечерам авторы разбегаются по своим норкам, и вот тут-то и наступает время для маленькой мести. Вслух произносятся фразы, которых никто не может услышать, пишутся письма, отправлять которые нет нужды, а над пишущими машинками, возможно, водружаются портреты редакторов с задумчивой улыбкой на лицах, чтобы послужить мишенью для метания дротиков.

Портрет Макданлопа, используемый именно таким образом, украшал и комнату Дорна. Между тем сам Грэм Дорн в своей неизменной писательской экипировке (уличная одежда и пишущая машинка) сидел и хмуро созерцал пятый по счету лист бумаги, заправленный в машинку. Предыдущие четыре торчали из мусорной корзины, забракованные за слюнтяйскую мягкость изложения.

«Дорогой сэр», — начал Дорн. А потом продолжил, медленно и мстительно: — «…или мадам, в зависимости от обстоятельств».

На него вдруг нашло вдохновение, и он бешено застрочил, не обращая внимания на голубоватый дымок, вьющийся над перегретыми клавишами.

«Вы пишете, что остались не слишком высокого мнения о де Мейстере в этом романе. Ну а я вообще не слишком высокого о нем мнения. Точка. Можете прыгнуть с Бруклинского моста с ним в обнимку. И надеюсь, что в Ист-ривер ровно за секунду до вашего прыжка сбросят канализационные стоки.

Впредь я намерен придерживаться в своем творчестве куда более высоких планок, чем ставит ваше паршивое издательство. И настанет день, когда я смогу оглянуться назад на этот период моей карьеры и с отвращением сказать себе, что это было просто…»

Пока Грэм печатал этот абзац, кто-то настойчиво похлопывал его по плечу. Когда нужно было нажать пробел, Грэм досадливо и безрезультатно пытался отмахнуться.

Теперь он прервался, обернулся и учтиво обратился к незнакомцу, невесть откуда взявшемуся в его комнате:

— А вы, черт побери, кто такой? Впрочем, можете проваливать, не утруждая себя ответом. Я не обижусь на вашу невежливость.

Незнакомец любезно улыбнулся и кивнул. До Грэма донесся тонкий аромат какого-то неброского бриолина. Четко очерченный волевой подбородок гостя сильно выдавался вперед.

— Меня зовут де Мейстер. Реджинальд де Мейстер, — произнес он хорошо поставленным голосом.

Грэм был потрясен до глубины души и услышал, как в ней что-то дзенькнуло.

— Эгхм, — прохрипел он.

— Прошу прощения?

Грэм пришел в себя.

— Я сказал «эгхм», короткое кодовое слово, которое означает «какой именно де Мейстер».

— Тот самый, — услужливо пояснил де Мейстер.

— Герой моих детективов? Сыщик?

Де Мейстер уселся, не дожидаясь приглашения, и на его породистом лице застыло выражение любезной скуки, столь высоко ценимое в высшем свете. Он закурил турецкую сигарету, в которой Грэм тотчас же узнал любимую марку своего героя, предварительно медленно и осторожно постучав ею по тыльной стороне ладони — еще один фирменный жест.

— Совершенно верно, старина, — сказал де Мейстер. — Это и в самом деле страшно смешно. Наверное, я действительно герой твоих детективов, но давай не будем сейчас об этом. Эго неудобно.

— Эгхм, — повторил Грэм еще раз вместо ответа.

Он лихорадочно перебирал в уме возможные варианты. Ничего такого он — к сожалению — не пил, следовательно, пьян быть не мог. У него был луженый желудок, перегреваться он тоже не перегревался, так что галлюцинации также исключались. Ему никогда не снились сны, а его фантазия — как и полагается ценному имуществу — находилась под строгим контролем. И поскольку его, как и всех писателей, повсеместно считали наполовину чокнутым, о безумии не могло быть и речи.

Оставался единственный вариант: Мейстера нет и быть не может, и Грэм вздохнул с облегчением. Что это за автор, если он не постиг в совершенстве высокое искусство при написании книги закрывать глаза на то, что чего-то нет и быть не может?

— У меня тут где-то завалялась моя последняя книга, — проговорил он как ни в чем не бывало. — Будь так добр, припомни свою страницу и возвращайся на нее обратно. Я человек занятой, и, бог свидетель, ты и без того успел изрядно мне надоесть за то время, что я сочиняю всю эту чепуху о твоих похождениях.

— Но я здесь по делу, приятель. Сначала мне нужно заключить с тобой дружеское соглашение. Мое положение становится чертовски неудобным.

— Послушай, ты понимаешь, что отрываешь меня от дел? Я не имею обыкновения беседовать с вымышленными персонажами. Как правило, я не вожу с ними дружбу. Кроме того, разве мама не говорила тебе в детстве, что тебя не существует?

— Дорогой друг, я существовал всегда. Существование — такая субъективная штука. Все, что представляется существующим, существует. К примеру, я существовал в твоем воображении с тех самых пор, как ты меня выдумал.

Грэм поежился.

— Вот я и хотел бы знать, что ты делаешь вне моего воображения? Что, тесновато стало? Развернуться негде?

— Нет, отнюдь. Воображение как воображение, неплохое в своем роде, но я обрел более реальное существование только с сегодняшнего дня, ну и воспользовался подвернувшейся возможностью лично обратиться к тебе с уже упомянутым деловым предложением. Видишь ли, та тощая сентиментальная дама из твоего кружка…

— Из какого кружка? — задал бессмысленный вопрос Грэм.

На самом деле он уже понял все с ужасающей ясностью.

— Из того, на котором ты произносил речь, — тут де Мейстер тоже поежился, — о роли детектива. Она верит в мое существование, значит, я существую.

Он докурил и небрежным движением загасил сигарету.

— Железная логика, — заявил Грэм. — Ну, выкладывай, что тебе от меня нужно, и мой ответ будет «нет».

— Отдаешь ли ты себе отчет, старина, что, если ты прекратишь писать романы о де Мейстере, я стану скучным призраком, как и все вышедшие в тираж вымышленные сыщики? Мне останется лишь бродить в сером тумане между явью и небытием вместе с Холмсом, Лекококом и Дюпеном[7].

— А что, я не против. Туда тебе и дорога.

Взгляд глаз Реджинальда де Мейстера стал ледяным, и Грэму внезапно вспомнился один эпизод со сто двадцать третьей страницы «Дела о разбитой пепельнице».

«Взгляд его, до сих пор ленивый и рассеянный, вдруг стал острым, глаза превратились в два озерца голубого льда и впились в дворецкого, и тот со сдавленным криком отшатнулся».

По всей видимости, де Мейстер не утратил ни одного из своих качеств, которыми обладал в романах.

Грэм со сдавленным криком отшатнулся.

— В твоих же собственных интересах, чтобы детективы о де Мейстере продолжали выходить. Ты меня понял?

Грэм взял себя в руки и слабо возмутился.

— Эй, постой-ка. Что-то ты совсем от рук отбился! Не забывай, я в каком-то смысле твой отец. Да. Твой литературный отец. Ты не можешь предъявлять ультиматумы и угрожать мне. Дети так себя не ведут. Ты должен относиться ко мне с сыновней почтительностью и любовью.

— И еще кое-что, — не поведя и ухом, продолжал де Мейстер. — Нужно как-то исправлять ситуацию с Летицией Рейнольдс. Это уже начинает мне надоедать.

— Ну, не глупи. Всем известно, что мои любовные сцены таят в себе бездну страсти и нежности, каких не встретишь на страницах даже одного детективного романа из тысячи. Подожди, сейчас покажу тебе рецензии. Пожалуйста, можешь пытаться руководить моими действиями, я не возражаю, но черт меня побери, если я позволю тебе критиковать мои романы.

— К дьяволу рецензии. Терпеть не могу нежность и всю эту прочую шелуху. Я на протяжении вот уже пяти романов волочусь за этой неприступной дамой и веду себя как полный болван. Пора положить этому конец.

— И каким же образом?

— В следующей же книге я должен на ней жениться. Ну или в крайнем случае сделать ее своей любовницей, всеми уважаемой и респектабельной. Да, и прекрати делать из меня такого джентльмена по отношению к дамам. Сейчас не времена королевы Виктории, старина, а я всего лишь человек.

— Нет уж! — заявил Грэм. — К твоему последнему утверждению это тоже относится.

Взгляд де Мейстера стал язвительным.

— Право же, старина, для писателя ты проявляешь просто возмутительное равнодушие к благополучию персонажа, который столько лет тебя кормил.

Грэм картинно задохнулся.

— Кормил? Меня? Иными словами, ты хочешь сказать, что мои серьезные романы никто и покупать не станет, да? Ну, погоди у меня. Я не стану писать еще один роман о де Мейстере даже за миллион долларов. Даже за пятьдесят процентов авторских и все права на экранизацию.

Де Мейстер нахмурился и произнес слова, которые звучали для многочисленных преступников как глас судьбы:

— Еще увидим. Но так просто ты от меня не отделаешься.

И удалился, гордо вздернув волевой подбородок.

Перекошенное лицо Грэма мало-помалу приняло нормальное выражение, и он медленно, очень медленно взялся руками за голову и ощупал ее.

Впервые за свою долгую и умеренно разгульную сознательную жизнь он понял, что его недруги были правы и ему совсем не помешало бы основательно прочистить мозги.

Его воображение жило самостоятельной жизнью!

Грэм Дорн еще раз нажал локтем кнопку звонка. Он отчетливо помнил, как она говорила, что будет дома в восемь.

В глазок посмотрели.

— Привет!

— Привет!

Молчание.

— На улице дождь, — жалобно сообщил Грэм. — Можно зайти обсушиться?

— Не знаю. Мы еще обручены, мистер Дорн?

— Если нет, — ответил он сухо, — значит, я отвергал авансы сотен обезумевших от любви девушек — причем, прошу заметить, все они были красавицы как на подбор, — совершенно напрасно.

— Но вчера ты говорил…

— Ай, больше слушай, что я говорю. У всех свои странности. Смотри, я принес тебе букетик. — Он помахал цветами перед глазком.

Джун открыла дверь.

— Розы! Какое плебейство. Входи, милый, и заваливайся на диван. Эй, эй, погоди-ка, а что это у тебя под мышкой? Не рукопись «Смерти на третьей палубе»?

— Угадала. Там не эта растянутая писанина. Там что-то совершенно другое.

В голосе Джун прозвучал холодок.

— Только не говори, что это твой драгоценный роман.

Грэм вскинул голову.

— Откуда ты знаешь?

— Ты все уши прожужжал мне рассказами о нем на серебряной свадьбе у Данлопов.

— Не помню такого. Разве что я был пьян.

— Ты именно что был пьян. Мертвецки, я бы сказала. После двух коктейлей.

— Нет, если я был пьян, я, должно быть, рассказал тебе что-нибудь не то.

— Действие происходит в шахтерском районе?

— Э-э… да.

— А действующие лица — настоящие, земные, неприкрашенные обычные люди, которые говорят и думают точно так же, как мы с тобой? Это история об основополагающих экономических факторах? И персонажи испытывают взлеты и падения и оказываются втянутыми в головокружительный водоворот событий, вынужденные один на один противостоять администрации шахты и бездушной современной промышленности?

— Э-э… да.

Она задумчиво кивнула головой.

— Я отлично все помню. Сначала ты напился и тебе стало плохо. Потом тебе полегчало и ты пересказал мне первые несколько глав. Тогда плохо стало мне.

Джун подошла к рассерженному писателю.

— Грэм. — Она склонила свою золотоволосую головку ему на плечо и негромко промурлыкала: — Ну почему ты не хочешь продолжать писать о де Мейстере? Он приносит тебе такие солидные деньги.

Грэм вывернулся из ее объятий.

— Ты меркантильная особа, не способная понять тонкую писательскую душу. Можешь считать нашу помолвку разорванной.

Он с размаху уселся на диван и сложил руки на груди.

— Впрочем, если ты согласишься прочитать рукопись моего романа и разобрать его, как обычно, я, так и быть, сжалюсь над тобой.

— А можно, мы сначала разберем «Смерть на третьей палубе»?

— Нет.

— Прекрасно! Во-первых, любовная линия никуда не годится.

— Годится. — Грэм возмущенно вскинул палец. — Она проникнута нежностью и сентиментальностью, как в старые добрые времена. Вот, у меня есть рецензия. — Он принялся рыться в папке.

— Чушь на постном масле. Ты что, собираешься процитировать мне того писаку из «Пиллсборо клэрион»? Он, небось, твой родственник. Ты знаешь, что последние два романа принесли тебе денег с гулькин нос? А «Третью палубу» издатель и вовсе завернул.

— Тем лучше! Ай! — Он с силой потер голову. — Зачем ты это сделала?

— Потому что единственное место, по которому я могла тебя ударить, не нанеся при этом тебе серьезного ущерба, это твоя голова. Послушай меня! Эта деревяшка Летиция Рейнольдс до смерти надоела читателям. Почему бы тебе не устроить так, чтобы «сияющая копна ее золотистых кудрей» вымокла в керосине, а где-нибудь рядом по чистой случайности оказалась зажженная спичка?

— Но, Джун, эта героиня списана с натуры. С тебя!

— Грэм Дорн! Я здесь не затем, чтобы выслушивать оскорбления! Сейчас на рынке детективов спросом пользуется лихо закрученный сюжет и горячая искренняя любовь, а ты как пять лет назад писал затянутые слащавые и сентиментальные повествования, так до сих пор и пишешь.

— Но у Реджинальда де Мейстера такой характер.

— Ну так измени его. Послушай! Вот ты вводишь Санчу Родригес. Это прекрасно. Я ее одобряю. Она мексиканка, пылкая, страстная, необузданная и до безумия в него влюбленная. И что же ты делаешь? Сначала он разыгрывает из себя безупречного джентльмена, а потом ты — бац! — и прямо посередине романа ее убиваешь.

— Гм, дай-ка подумать… Ты в самом деле считаешь, что будет неплохо, если де Мейстер забудется? Поцелуй-другой…

Джун стиснула свои хорошенькие зубки и столь же хорошенькие кулачки.

— Ох, милый, какое счастье, что любовь слепа! Я не пережила бы, если бы она хотя бы на миг прозрела. Послушай, это же готовый сюжет. Де Мейстер и Родригес влюбятся друг в друга. У них начнется роман, и ты сможешь с чистой совестью отправить эту кошмарную Летицию в монастырь. Судя по тому, как ты ее описываешь, ей там самое место.

— Ты далеко не все знаешь, лапочка. Так уж получилось, что Реджинальд де Мейстер влюблен в Летицию Рейнольдс и жаждет жениться на ней, а не на твоей Родригес.

— С чего ты взял?

— Он сам мне сказал.

— Кто «он»?

— Реджинальд де Мейстер.

— Какой Реджинальд де Мейстер?

— Мой Реджинальд де Мейстер.

— То есть как это — Реджинальд де Мейстер?

— Герой моих произведений, Реджинальд де Мейстер.

Джун вскочила, сделала несколько глубоких вдохов, потом проговорила очень спокойным голосом:

— Давай-ка начнем все с самого начала.

Она ненадолго отлучилась и вернулась с аспирином.

— Значит, твой Реджинальд де Мейстер, персонаж твоих книг, сказал тебе, собственной персоной, что он влюблен в Летицию Рейнольдс?

— Совершенно верно.

Джун проглотила таблетку.

— Погоди, Джун, я объясню все так, как он объяснил мне. Все персонажи действительно существуют — во всяком случае, в воображении авторов. Но когда люди начинают по-настоящему верить в них, они начинают существовать в реальности, потому что то, во что люди верят, для них существует, да и вообще, что такое существование?

У Джун задрожали губы.

— Ох, Грэми, пожалуйста, не надо. Мама никогда не позволит мне выйти за тебя замуж, если тебя упекут в психушку.

— Ради бога, Джун, не называй меня Грэми. Говорю тебе, он приходил ко мне и пытался внушить, что писать и как писать. Почти прямо как ты. Да ну же, золотко, не плачь!

— Не могу. Я всегда думала, что ты ненормальный, но никогда не думала, что ты ненормальный!

— Ну и в чем разница? Давай не будем об этом. Я не намерен больше писать детективы. В конце концов, — он подпустил в голос капельку возмущения, — когда твой собственный персонаж — мой собственный персонаж — пытается поучать меня, что делать, а чего не делать, это уж слишком.

Джун выглянула из-за носового платка.

— Откуда ты узнал, что это был настоящий де Мейстер?

— Ах ты господи! Как только он вытащил турецкую сигарету и постучал ею по тыльной стороне ладони, а потом принялся через слово повторять «чертовски» и «старина», я сразу понял, что дело худо.

Зазвонил телефон. Джун подскочила.

— Не подходи к телефону, Грэм. Это, наверное, из сумасшедшего дома. Я скажу им, что тебя здесь нет. Алло. Алло! А, мистер Макданлоп. — Она вздохнула с облегчением, потом прикрыла трубку ладонью и хрипло прошептала: — Не исключено, что это ловушка. Слушаю вас, мистер Макданлоп!.. Нет, его здесь нет… Да, думаю, я смогу с ним связаться… Завтра в поддень в «Мартине»… Хорошо, я передам… С кем?.. С кем, с кем? — Она неожиданно повесила трубку. — Грэм, ты завтра обедаешь с Макданлопом. За его счет! Целиком за его счет! — Ее огромные голубые глаза стали еще более огромными и голубыми. — И Реджинальд де Мейстер тоже там будет.

— Какой Реджинальд де Мейстер?

— Твой Реджинальд де Мейстер.

— Мой Реджи…

— Ох, Грэми, не надо. — Глаза Джун затуманились. — Неужели ты не понимаешь, они хотят упечь в психушку нас обоих — и мистер Макданлоп с ними заодно. Наверное, нас посадят в одну палату, обитую войлоком. Ох, Грэми, три человека — это целая толпа.

И она залилась слезами.

Когда Грэм Дорн вошел, Грю Т. Макданлоп («Т», как голословно утверждали злые языки, якобы было сокращением от слова «типчик») сидел за столиком в одиночестве. Факт этот доставил Грэму мимолетное удовольствие.

Источником этого удовольствия, как вы понимаете, послужило не столько присутствие Макданлопа, сколько отсутствие де Мейстера.

Макданлоп взглянул на него поверх очков и проглотил пилюлю от печени — он поглощал их как конфеты.

— Ага. Вот и вы. Что за скверную шутку вы со мной сыграли? Вы не имели права подсылать ко мне этого типа, де Мейстера, не предупредив, что он реален. Я мог бы принять меры предосторожности. Нанял бы телохранителя. Револьвер бы купил.

— Нет никакого де Мейстера! Черт побери! Он наполовину ваша идея.

— Это клевета, — с жаром заявил Макданлоп. — И потом, как это нет? Когда он представился, я принял три пилюли от печени, но он все равно не исчез. Вы представляете себе, что такое три пилюли? Три такие пилюли, которые я принимаю (мой доктор упал бы в обморок), способны заставить испариться целого слона — если он, конечно, не существует. Уж я-то знаю.

— Опять двадцать пять, — устало протянул Грэм. — Он существует только в моем воображении.

— Я знаю, что он существует в вашем воображении. Ваше воображение опасно для общества!

Несколько вежливых возражений, которые одновременно пришли Грэму на ум, он по непродолжительном размышлении отбросил из-за чрезмерного содержания в них крепких англосаксонских выражений. В конце концов — ха-ха! — издатель есть издатель, пусть даже с англосаксонскими корнями.

Вместо этого Грэм сказал:

— Тогда возникает вопрос, как нам избавиться от де Мейстера.

— Избавиться от де Мейстера? — Макданлоп так резко вздрогнул, что очки слетели у него с носа, но он успел подхватить их одной рукой. От волнения у него сорвался голос. — Кто собирается от него избавляться?

— Вы хотите, чтобы он ошивался вокруг?

— Боже упаси, — в промежутке между двумя приступами дрожи сказал Макданлоп. — По сравнению с ним мой шурин — сущий ангел.

— Нечего ему делать за пределами моих книг.

— Как по мне, ему и в ваших книгах делать нечего. После того как я начал читать ваши рукописи, моему врачу пришлось прописать мне вдобавок ко всем моим лекарствам почечные пилюли и сироп от кашля. — Он взглянул на часы и принял почечную пилюлю. — Да я своему злейшему врагу не пожелаю быть книгоиздателем.

— Почему же тогда, — терпеливо спросил Грэм, — вы не хотите избавиться от де Мейстера?

— Потому что он — это имя.

Грэм недоуменно захлопал глазами.

— Смотрите! Кто еще из авторов создал настоящего сыщика? Все остальные — вымышленные. Все это знают. Но ваш — ваш настоящий. Он расследует свои дела, а мы получаем хвалебные рецензии в газетах. Полицейские по сравнению с ним — малые дети. Он…

— Это, — решительно перебил издателя Грэм, — бесспорно, самое непристойное предложение, которое когда-либо оскверняло мой слух.

— Он принесет нам большие деньги.

— Деньги — это еще не все.

— Ну назовите хотя бы одну вещь, которую можно получить без денег… Ш-ш! — Он так пнул Грэма по ноге, что едва не раздробил ему левую лодыжку, и с судорожной улыбкой поднялся. — Мистер де Мейстер!

— Простите, старина,— послышался сонный голос. — Насилу вырвался, представляете. Масса дел. Вы, небось, совсем уже заскучали.

По ушам Грэма Дорна побежали колючие мурашки. Он оглянулся через плечо и шарахнулся, насколько вообще может шарахнуться сидящий человек. Со времени своего последнего появления Реджинальд де Мейстер обзавелся моноклем, и от его одноглазого взгляда в жилах должна была стынуть кровь.

Де Мейстер небрежно приветствовал его.

— Мой дорогой Ватсон! Рад вас видеть. Чертовски счастлив.

— Почему бы тебе не убраться к дьяволу? — поинтересовался Грэм.

— Мальчик мой. Ох, мой мальчик.

— Вот это мне по вкусу,— просипел Макданлоп.— Шутки! Веселье! Сразу на душе радостно становится. Ну, перейдем к делу?

— Непременно. Надеюсь, обед уже на подходе? Тогда я ограничусь только бутылкой вина. Мне как обычно, Генри.

Официант, маячивший неподалеку, стрелой метнулся прочь и вернулся с бутылкой. Пробка была откупорена, и содержимое бутылки с бульканьем полилось в бокал.

Де Мейстер изящно пригубил напиток.

— Как это мило с твоей стороны, приятель, сделать меня завсегдатаем этого славного местечка. Это действует даже сейчас, и это весьма удобно. Все официанты меня знают. Мистер Макданлоп, я так понимаю, вы убедили мистера Дорна в необходимости продолжать серию романов о де Мейстере.

— Да,— сказал Макданлоп.

— Нет,— сказал Грэм.

— Не обращайте на него внимания, — сказал Макданлоп. — Он упрямец. Вы же знаете этих авторов.

— Не обращайте на него внимания, — сказал Грэм. — Он микроцефал. Вы же знаете этих издателей.

— Послушай, дружище. Я так понимаю, Макданлоп не пояснил тебе, чем чревато твое упрямство?

— И чем же оно чревато, остолопище?

— Скажи, твою жизнь никогда не превращали в кошмар?

— Ты имеешь в виду, все время подкрадывались со спины и пугали?

— Дорогой мой мальчик, вот что я тебе скажу. Я совсем не так прост. Я в состоянии превратить жизнь человека в кошмар современными, передовыми методами. К примеру, тебя никогда не оттесняли на второй план?

Он гаденько хихикнул.

Этот смешок показался Дорну очень знакомым. Ну, точно. Страница сто три, «Убийство на выгоне».

«Его ленивые веки сомкнулись и разомкнулись. Он рассмеялся, легкомысленно и звонко, и, хотя он не произнес ни слова, Хэнк Марслау съежился. В этом легкомысленном смешке таилась скрытая угроза и скрытая сила, и дюжий хозяин ранчо почему-то не осмелился потянуться за оружием».

Грэму его смех все еще продолжал казаться гаденьким смешком, но он все равно съежился и не осмелился потянуться за оружием.

В образовавшуюся паузу поспешно вклинился Макданлоп.

— Поймите, Грэм. Зачем шутить с призраками? Призраки не соображают. Они — не люди! Если вы хотите, чтобы вам повысили гонорар…

— Может, хватит уже о деньгах? — вспылил Грэм. — С сегодняшнего дня я намерен писать исключительно великие романы о сильных человеческих чувствах.

Макданлоп неожиданно изменился в лице.

— Нет,— заявил он.

— Между прочим,— сладким, прямо-таки медоточивым голосом заметил Грэм, — у меня тут при себе рукопись. Можете на нее взглянуть.

Он крепко ухватил взмокшего Макданлопа за лацкан пиджака.

— Этот роман — невиданное по силе воздействия произведение. Роман, который потрясет вас до глубины души. Роман, который распахнет перед вами новый мир.

— Нет,— отрезал Макданлоп.

— Роман, который обличает лживость этого мира. Роман, который вскроет правду. Роман…

Макданлоп, который был не в состоянии протянуть руку еще выше, взял рукопись.

— Нет,— повторил он.

— Почему бы, черт вас раздери, вам не прочитать его? — спросил Грэм.

— Прямо сейчас?

— Хотя бы начните.

— Послушайте, а что, если я прочитаю его завтра или даже послезавтра? Сейчас мне нужно принять сироп от кашля.

— За все время, что я здесь, вы ни разу не кашлянули.

— Я немедленно свяжусь с вами…

— Вот, — сказал Грэм, — первая страница. Почему бы вам не начать читать? Мой роман захватит вас в одно мгновение.

Макданлоп пробежал глазами два абзаца и спросил:

— Действие что, происходит в шахтерском городке?

— Да.

— Тогда мне нельзя это читать. У меня аллергия на угольную пыль.

— Но это же не настоящая угольная пыль, Макостолоп.

— То же самое, — напомнил ему издатель, — вы говорили и о де Мейстере.

Знаменитый сыщик осторожно постучал сигаретой по тыльной стороне ладони тем особым жестом, который выдавал внезапную решимость.

— Все эти ваши разговоры — скука смертная. Ходите вокруг да около, как вы выражаетесь. Давайте, мистер Макданлоп, сейчас не время для полумер.

Макданлоп перепоясал воображаемые чресла и произнес:

— Ну ладно, мистер Дорн. Я вижу, вы не цените доброго отношения. Вместо де Мейстера я получаю угольную пыль. Вместо самой широкой известности за последние пятьдесят лет я получаю общественную значимость. Ладно, мистер Умник Дорн. Если через неделю вы не придете со мной к соглашению — замечу, к выгодному соглашению, — то окажетесь в черном списке во всех приличных издательских фирмах Соединенных Штатов и зарубежных стран. — Он погрозил пальцем и зачем-то добавил, сорвавшись на крик: — Включая скандинавские!

Грэм Дорн пренебрежительно рассмеялся.

— Ба! — сказал он.— Напугали! Я состою в Союзе писателей, и если вы только попробуете мной командовать, вы сами у меня в два счета угодите в черный список. Ну, как вам такая перспектива?

— Мне — прекрасно! А вот как запоете вы, когда я докажу, что вы плагиатор?

— Я? — выдохнул Грэм, когда закончил давиться хохотом. — Это я-то, самый оригинальный писатель десятилетия?

— Да неужели? Тогда, может быть, вы припомните, что в каждом вашем романе вы вскользь упоминаете о записных книжках де Мейстера, в которых хранятся его записи по предыдущим делам?

— И что?

— А то, что они у него есть. Реджинальд, мальчик мой, покажите мистеру Дорну вашу записную книжку по вашему последнему делу. Видите? Это «Загадка дорожных столбов», и в ней досконально, во всех подробностях, описано каждое событие вашего романа — и датированы эти записи годом раньше, чем вышла книга. Весьма убедительно.

— Опять-таки, и что?

— Может быть, вы получили право воспроизводить его записную книжку и издавать ее под видом оригинального детективного романа?

— Вы, жертва полиомиелита мозга, эта записная книжка — плод моего воображения.

— Кто это вам сказал? Почерк принадлежит де Мейстеру, это вам любой эксперт подтвердит. Может быть, у вас есть какая-нибудь бумажка, какой-нибудь договор или соглашение, ну, понимаете, что-нибудь, что давало бы вам право пользоваться его записными книжками?

— Как я, по вашему мнению, должен был заключить договор с вымышленным персонажем?

— С каким вымышленным персонажем?

— Мы с вами оба отлично знаем, что никакого де Мейстера не существует.

— Да, но знают ли об этом присяжные? Когда я дам показания, что принял три сильнодействующие печеночные пилюли, а он все равно не исчез, по-вашему, двенадцать человек скажут, что его не существует?

— Это шантаж.

— Несомненно. Даю вам неделю сроку. Или, иными словами, семь дней.

Грэм Дорн в отчаянии обратился к де Мейстеру:

— Ты с ним заодно! Я создал тебя человеком кристальной честности. Это, по-твоему, честно?

Де Мейстер пожал плечами.

— Мой дорогой мальчик. Все это — и вдобавок еще ваша жизнь, превращенная в кошмар.

Грэм поднялся.

— Куда вы?

— Домой, писать вам письмо. — Брови Дорна вызывающе сошлись на переносице. — И на этот раз я его отправлю, будьте уверены. Я не сдамся. Я буду сражаться до последнего человека. А ты, де Мейстер, только попробуй сунуться ко мне со своими привидениями, и я оторву тебе башку и залью кровью весь новый костюм Макданлопа.

Он решительно зашагал к выходу и исчез за дверью, а де Мейстер исчез просто так.

Макданлоп негромко хрюкнул, потом принял печеночную пилюлю, почечную пилюлю и столовую ложку сиропа от кашля — и все это единым духом.

Грэм Дорн сидел в гостиной у Джун; ногти на руках он давным-давно сгрыз и теперь подбирался к костяшкам пальцев.

Джун куда-то вышла, и Грэм был этому рад. Чудесная девушка, просто замечательная, прекрасная девушка. Но в данный момент ему было не до нее.

Сейчас его мысли занимали дурнопахнущие события последних шести дней.

«Слушай, Грэм, я туг вчера столкнулся в клубе с твоим корешем. Ну с этим, де Мейстером. Меня чуть удар не хватил. Я-то всегда считал, что он — выдумка вроде Шерлока Холмса и на самом деле не существует. Один-ноль в твою пользу. Не знал, что… Эй, куда ты?»

«Эй, Дорн, слышал, ваш босс де Мейстер вернулся? Что, скоро можно ждать новых книг? Повезло вам, что есть откуда черпать готовые сюжеты… Э-э… Ладно, до свидания».

«Грэм, дорогой, куда вы запропастились вчера вечером? Вечеринка у Энн забуксовала — вернее, забуксовала бы, если бы не Реджи де Мейстер. Он справлялся о вас; впрочем, думаю, ему было неуютно без своего Ватсона. Наверное, это замечательно — быть Ватсоном при таком… мистер Дорн! И вам всего доброго, сэр!»

«Да, провел ты меня. Я-то думал, ты сам все это выдумал. Что ж, правда иной раз удивительней всякого вымысла, ха-ха!»

«Полицейские чиновники отказываются подтвердить слухи о том, что знаменитый криминолог-любитель Реджинальд де Мейстер заинтересовался этим делом. Связаться с самим де Мейстером, чтобы получить какие-либо комментарии, нашим журналистам не удалось. Мистер де Мейстер стал известен широкой публике, блестяще раскрыв более десятка преступлений, хронику которых запечатлел в виде детективных романов его личный доктор Ватсон, мистер Грэйл Дун».

Грэм содрогнулся; кулаки у него чесались расквасить кому-нибудь нос. Де Мейстер превратил его жизнь в кошмар, и еще в какой! Грэм Дорн потихоньку оказывался в тени своего собственного детища, в точности как тот и пообещал.

Постепенно до Грэма дошло, что настойчивый звон, который он слышит, раздается не у него в голове, а, совсем наоборот, от входной двери. Судя по всему, точно такого же мнения придерживалась и мисс Джун Биллингс, поскольку откуда-то сверху донесся ее пронзительный окрик, больно ударивший Грэма по ушам.

— Эй, бестолочь, открой дверь, пока от этого трезвона не рухнули стены! Я спущусь через полчаса.

— Хорошо, милая!

Грэм прошаркал к двери и открыл ее.

— А, вот ты где. Приветствую,— сказал де Мейстер и протиснулся в переднюю.

Погасшие глаза Грэма зажглись огнем, с губ сорвался звериный рык. Он принял позу гориллы, столь успокоительную для горячих американских мужчин в подобные минуты, и принялся кружить перед слегка озадаченным сыщиком.

— Мой мальчик, ты не заболел?

— Я, — пояснил Грэм, — не заболел, а вот от тебя скоро останутся одни воспоминания, потому что я намерен омыть руки в твоей крови!

— Только не забудь потом хорошенько помыть их с мылом. Иначе они выдадут тебя с головой, верно?

— Хватит острить. Хочешь сказать последнее слово?

— Не особенно.

— Тем лучше. Твое последнее слово меня не интересует.

С этими словами он набросился на злополучного де Мейстера, точно впавший в буйство слон. Де Мейстер плавно переместился влево, выставил вперед руку и ногу, и Грэм описал параболическую дугу, которая завершилась полным разгромом столика, вазы с цветами, аквариума и пятифутового участка стены.

Грэм захлопал глазами и стряхнул с левой брови чересчур любопытную золотую рыбку.

— Мой мальчик, — пробормотал де Мейстер, — ох, мой дорогой мальчик.

Грэм запоздало вспомнил один эпизод из «Парада пистолетов».

«Руки де Мейстера замелькали с головокружительной быстротой, и двумя уверенными молниеносными ударами он сшиб обоих головорезов с ног. Он уложил их наземь благодаря не грубой силе, а своему непревзойденному знанию дзюдо, с такой легкостью, что его дыхание даже не стало ни на йоту чаще. Головорезы застонали от боли».

Грэм застонал от боли.

Он чуть приподнял правое колено, чтобы бедренная кость вернулась на место.

— Может, лучше поднимешься, старина?

— Я останусь здесь, — с достоинством проговорил Грэм, — и буду рассматривать пол с близкого расстояния до тех пор, пока не сочту нужным встать, или до тех пор, пока не буду в состоянии шевельнуть хотя бы одним мускулом. В зависимости от того, что будет раньше. А теперь, пока я не принял к тебе дальнейшие меры, какого дьявола тебе здесь нужно?

Реджинальд де Мейстер отточенным движением поправил монокль.

— Полагаю, тебе известно, что срок ультиматума Макданлопа истекает завтра?

— Надеюсь, и ваш с Макданлопом срок тоже.

— Ты не передумаешь?

— Ха!

— Право, — вздохнул де Мейстер, — все это скучища смертная. Ты позаботился о том, чтобы мне в этом мире было удобно. Ведь в твоих книгах меня прекрасно знают во всех клубах и лучших ресторанах, я закадычный друг мэра и комиссара полиции, владелец роскошных апартаментов на Парк-авеню и великолепной художественной коллекции. И в реальном мире это волшебство никуда не исчезает. Это очень мило с твоей стороны.

— Поразительно, — задумчиво протянул Грэм, — с каким вниманием я тебя не слушаю и как отчетливо не слышу ни единого слова из того, что ты говоришь.

— И все же, — продолжал де Мейстер, — мой книжный мир, без сомнения, подходит мне куда лучше. Он более пленителен, в нем нет скучной логики, и нужды, и житейских невзгод. Словом, нужно вернуть меня обратно, и притом к активной жизни. Сроку тебе до завтра!

Грэм принялся мурлыкать какой-то веселенький мотивчик, время от времени фальшивя.

— Это что, новая угроза, де Мейстер?

— Нет, это старая угроза, только серьезней. Я лишу тебя последних остатков личности. И в конце концов под давлением общественного мнения тебе придется стать, выражаясь твоими же собственными словами, «бессловесной марионеткой де Мейстера». Видел, как эти ребята газетчики сегодня переврали твое имя?

— Я-то видел, мистер Скотина де Мейстер, а вот ты читал статейку на полколонки на десятой странице той же самой газеты? Вот, послушай: «Знаменитый криминалист подлежит призыву на военную службу без ограничений. Призывная комиссия утверждает, что Реджинальд де Мейстер в самом скором времени встанет под ружье».

Некоторое время де Мейстер был молчалив и неподвижен. Затем он последовательно произвел следующие действия: медленно вытащил из глаза монокль, грузно уселся на диван, рассеянно потер подбородок и закурил после долгого и вдумчивого похлопывания сигаретой по тыльной стороне ладони. Зоркое авторское око Грэма Дорна немедленно опознало в каждом из этих телодвижений по отдельности признак глубокого волнения и душевного разлада со стороны его персонажа.

Но никогда, ни в одной из книг на памяти Грэма де Мейстер не проделывал все четыре действия одно за другим.

Наконец де Мейстер заговорил.

— Не понимаю, зачем в последней книге тебе вообще понадобилось ставить меня на воинский учет. Эта тяга вечно и во всем следовать веяниям времени, это дьявольское желание писать на злобу дня — проклятие детективного жанра. Истинный детектив — вне времени, он не должен иметь никакой связи с текущими событиями, не должен…

— Есть только один способ избежать призыва, — перебил его Грэм.

— Если тебе непременно хотелось впихнуть туда что-то про призыв в армию, мог хотя бы написать, что я не годен к службе по какой-нибудь уважительной причине.

— Есть только один способ избежать призыва, — гнул свое Грэм.

— Это преступная халатность, — продолжал де Мейстер.

— Послушай! Возвращайся обратно в книги и можешь не опасаться, что тебя нашпигуют свинцом.

— Напиши эти книги, и я вернусь.

— Подумай о войне.

— Подумай о своем «я».

Два несгибаемых человека сошлись лицом к лицу в поединке характеров (вернее, сошлись бы, если бы Грэм до сих пор не находился в горизонтальном положении), и ни один не желал уступать.

Тупик!

Тут раздался нежный голосок Джун Биллингс и разрядил напряжение:

— Могу я узнать, Грэм Дорн, что вы делаете на полу? Сегодня я уже подметала, и ваши попытки переделать после меня мою работу меня не радуют.

— Я вовсе не подметаю. Если бы ты посмотрела хорошенько,— кротко отвечал Грэм,— то увидела бы, что твой обожаемый жених лежит здесь, жестоко избитый, страдая от невыносимой боли.

— Ты испортил мой диванный столик!

— Я сломал ногу.

— И мою любимую лампу.

— И два ребра.

— И аквариум.

— И кадык.

— И не представил своего друга.

— И шейный позвоно… Какого друга?

— Вот этого.

— Друга! Ха! — Его глаза затуманились. Она слишком юна, слишком хрупка, чтобы сталкиваться с суровой и неприглядной правдой жизни. — Это, — пробормотал он отрывисто, — Реджинальд де Мейстер.

При этих словах де Мейстер ожесточенно переломил сигарету пополам — жест, выдающий глубочайшее волнение.

— Вы… вы совсем не такой, каким я вас себе представляла, — проговорила Джун медленно.

— Не знаю. Просто… не таким — судя по тем историям, что я слышала.

— Вы мисс Биллингс, чем-то напоминаете мне Летицию Рейнольдс.

— Надо полагать. Грэм говорит, он списал ее с меня.

— Жалкое подобие, мисс Биллингс. Поразительно жалкое.

Теперь они стояли почти вплотную, взгляды их были прикованы друг к другу, и Грэм пронзительно вскрикнул. Убийственное воспоминание вдруг всплыло из глубин его памяти, и он подскочил как ужаленный.

Перед глазами у него пронеслись слова из «Дела о запачканной галоше». И из «Убийства в примулах». И из «Трагедии в поместье Хартли». «Смерти охотника», «Белого скорпиона», да и, чтобы не вдаваться в перечиспение, из всех прочих его книг.

Эти слова гласили:

«Де Мейстер обладал бесспорным обаянием, которое неотразимо действовало на женшин».

А Джун Биллингс совершенно определенно была женщиной.

И упомянутое обаяние буквально сочилось у нее из ушей и толстым слоем покрывало пол.

— Выйди из комнаты Джун, — приказал он.

— Не выйду.

— Мне нужно кое о чем потолковать с мистером де Мейстером, наедине, как мужчина с мужчиной.

— Прошу вас, уйдите, мисс Биллингс, — сказан де Мейстер.

Джун поколебалась, потом тонким голоском сказала:

— Ну, хорошо.

— Стой! — крикнул Грэм, — Что это он вдруг раскомандовался тобой? Я требую, чтобы ты осталась!

Она очень аккуратно закрыла за собой дверь.

Двое сошлись лицом к лицу. В глазах обоих сквозило выражение сильного человека, загнанного в угол. То было упорное смертельное противостояние, без пощады, без компромисса. Именно такими ситуациями Грэм Дорн всегда потчевал своих читателей: двое сильных мужчин, соперничающих за одну руку, одно сердце, одну девушку.

— Давай заключим сделку! — произнесли оба хором.

— Ты убедил меня, Реджи, — сказал Грэм, — Мы нужны нашим читателям. Завтра же я начну следующий роман о де Мейстере. Давай пожмем друг другу руки и забудем былые обиды.

Де Мейстера раздирали противоречивые чувства. Он положил руку на лацкан пиджака Грэма.

— Мой дорогой мальчик, твои доводы убедили меня. Я не могу позволить тебе принести себя в жертву ради меня. Ты полон великих замыслов, которые необходимо воплотить в жизнь. Пиши свои шахтерские романы. Вот что действительно важно, а я — нет.

— Не могу, старина. Ты так много для меня сделал и так много для меня значил. Завтра мы с тобой начнем все сначала.

— Грэм, мой… мой литературный отец, я не могу этого позволить. Неужели ты считаешь, что я бессердечный, что я не испытываю к тебе никаких сыновних чувств — в литературном смысле?

— Но война, не забывай о войне. Искореженные тела. Кровь. Все такое.

— Мой долг велит мне остаться. Я нужен моей стране.

— Но если я перестану писать, ты в конце концов прекратишь свое существование. Я не могу этого допустить.

— Ах, это — Де Мейстер с небрежным изяществом рассмеялся. — С недавних пор многое изменилось. Теперь в мое существование верит столько народу, что я крепко утвердился в реальном мире и уже не исчезну. Мне больше не о чем тревожиться.

— Ах вот как! — Грэм стиснул зубы и яростно прошипел: — Так значит, вот что ты затеял, змея подколодная. Думаешь, я не вижу, что ты собрался приударить за Джун?

— Вот что, старина, — высокомерно проговорил де Мейстер. — Я не могу позволить тебе говорить об искренней и чистой любви в таких пренебрежительных выражениях. Я люблю Джун, а она любит меня — я это знаю. И если ты со своими закостенелыми викторианскими взглядами имеешь что-то против, можешь принять побольше нитроглицерина и ударить себя по животу.

— Я тебе покажу нитроглицерин! Я иду домой и сажусь за следующий роман о де Мейстере. Ты будешь в нем главным действующим лицом, и тебе придется в него вернуться. Ну, что ты на это скажешь?

— Ничего, потому что ты не сможешь написать следующий роман о де Мейстере. Теперь я слишком реален и ты больше не властен надо мной, как прежде. И что ты на это скажешь?

Чтобы решить, что он на этo скажет, у Грэма Дорна ушла неделя, и результаты этих размышлений, к полному его изумлению, оказались совершенно непечатными.

Их вообще невозможно было каким-либо образом перенести на бумагу.

Нет, его переполняли замыслы великих романов, берущих за душу драм, эпических поэм, блестящих эссе — но о Реджинальде де Мейстере он не мог написать ни слова.

С его пишущей машинки просто-напросто сбежала заглавная «Р».

Грэм плакал, бранился, рвал на себе волосы и мазал кончики пальцев мазью. Он пробовал пустить в ход пишущую машинку, ручку, карандаш, фломастер, уголь и кровь.

Все без толку.

В дверь позвонили, и Грэм распахнул ее.

В переднюю ввалился Макданлоп, запнулся о залежи рваной бумаги и полетел прямо в объятия Грэма.

Дорн не стал его ловить.

— Ха! — с ледяным достоинством сказал он.

— Сердце! — прохрипел Макданлоп и потянулся за печеночными пилюлями.

— Только не вздумайте отдать здесь концы, — любезно предупредил Грэм. — Управдом меня не поймет, если я начну сбрасывать трупы в мусоросжигатель.

— Грэм, мальчик мой, — горячо начал Макданлоп, — больше никаких ультиматумов! Никаких угроз. Я пришел воззвать к вашим лучшим чувствам, Грэм. — Он на миг умолк, сражаясь с одышкой, — Я люблю вас как сына. Этот негодяй де Мейстер должен исчезнуть. Вы должны написать новую книгу о де Мейстере ради меня. Грэм… я должен кое-что рассказать вам, только между нами. Моя жена влюбилась в этого пройдоху. Она говорит, что я неромантичный. Я! Неромантичный! Можете себе представить?

— Могу, — последовал исполненный трагизма ответ. — Все женщины без ума от него.

— С его-то лицом? С этим моноклем?

— Так написано во всех моих книгах.

Макданлоп вскинулся.

— Ага! Опять вы. Бестолочь! Надо же хотя бы иногда думать, что сочиняете!

— Вы сами настаивали. Говорили, что читательницы будут без ума.

Грэму было все равно. Ох уж эти женщины! Он горько усмехнулся. Обаяшку им подавай!

Макданлоп вздохнул.

— Да, читательницы. Куда же без них? Но, Грэм, мне-то как быть? Дело не только в моей жене. Ей принадлежит половина акций «Макданлоп, инк.». Если она уйдет от меня, я потеряю контрольный пакет. Подумайте об этом, Грэм. Это катастрофа для издательского мира.

— Грю, старина. — Грэм издал глубочайший вздох, даже ногти у него на ногах сочувственно завибрировали, — Мы с вами товарищи по несчастью. Представляете, Джун, моя невеста, полюбила этого слизняка. И он тоже полюбил ее, потому что она — прототип Летиции Рейнольдс.

— Какой-какой тип? — переспросил Макданлоп, смутно подозревая какое-то оскорбление.

— Не важно. Моя жизнь погублена,— Он отважно улыбнулся и проглотил недостойные настоящего мужчины слезы; впрочем, первые две слезинки все же успели сорваться с кончика его носа.

— Мой бедный мальчик! — Издатель судорожно стиснул руки Дорна.

— Загнанный в угол этим бездушным чудовищем, — сказал Грэм.

— Угодивший в капкан, как немцы в России, — подхватил Макданлоп.

— Жертва адского коварства, — всхлипнул Грэм.

— Именно, — Макданлоп оглаживал Грэму руку такими движениями, как будто доил корову, — Вы должны продолжить писать книги о де Мейстере чтобы он вернулся обратно в ад, где ему самое место. Верно?

— Верно! Но тут есть одна загвоздка.

— Какая?

— Я не могу писать. Теперь он настолько реален, что я не могу затолкать его обратно в книгу.

Тут-то Макданлоп понял, откуда на полу взялись груды изорванной бумаги. Он схватился за голову и простонал:

— Моя жена! Моя корпорация!

— Остается еще армия, — напомнил Грэм.

Макданлоп поднял глаза.

— А «Смерть на третьей палубе», рукопись, которую я отправил вам на доработку три недели назад?

— Не считается. Это в прошлом. Она уже повлияла на него.

— Но она же не была опубликована?

— Все равно. Именно в ней я упомянул о призывной комиссии. Ну, там, где они признали, что он может идти в армию.

— О, у меня бы он пошел куда подальше.

— Макданлоп! — Грэм Дорн подскочил и ухватил издателя за лацканы. — Может быть, у меня получится внести в рукопись кое-какие исправления.

Макданлоп надрывно закашлялся и слабо захрипел.

— Можно вставить в рукопись что угодно.

Макданлоп начал задыхаться.

— Мы еще можем все исправить.

Макданлоп посинел.

Грэм тряхнул лацкан и все прочее, что к нему прилагалось.

— Может, скажете хотя бы что-нибудь?

Макданлоп вырвался и проглотил ложку сиропа от кашля. Потом прижал руку к сердцу и слегка похлопал по груди. Попгом покачал головой и пошевелил бровями.

Грэм пожал плечами.

— Ладно, не хотите разговаривать — не разговаривайте. Я сам все исправлю, без вас.

Он отыскал рукопись и опасливо примерился к пишущей машинке. Пальцы исправно шевелились и почти не скрипели в суставах. Грэм застучал по клавишам быстрее, еще быстрее, пока не набрал свою обычную скорость. Машинка весело стрекотала, над ней вилось привычное облачко беловатого дыма.

— Получается! — воскликнул он.— Я не могу писать новые книги, но могу вносить исправления в старые, неопубликованные!

Макданлоп склонился над его плечом. Он то и дело забывал дышать.

— Быстрее, — подгонял его Макданлоп, — быстрее!

— Я и так еду тридцать пять миль в час, — строго сказал Грэм. — Быстрее не положено. Еще пять минут.

— А он точно там будет?

— Он постоянно у нее торчит. На этой неделе ни одного вечера не пропустил. — Дорн сплюнул мелкое крошево, в которое уже стер все передние зубы от постоянного ими скрежетания. — Но помоги вам бог, если ваша секретарша не оправдает наших надежд.

— Мальчик мой, уж на мою-то секретаршу ты можешь положиться.

— Исправленную рукопись нужно прочесть до девяти часов.

— Если ее не настигнет скоропостижная смерть, она ее прочтет.

— С моей-то везучестью скоропостижная смерть непременно ее настигнет. А она поверит?

— Каждому слову. Она же видела де Мейстера. Она знает, что он существует.

Взвизгнули тормоза, и сердце у Грэма облилось кровью от жалости к каждой молекуле резины, которая стерлась с шин.

Он взбежал по лестнице. Макданлоп поковылял следом.

Дорн нажал на кнопку звонка и ворвался в дом. Реджинальд де Мейстер, который стоял прямо за дверью, едва не получил указующим перстом своего создателя прямо в глаз, и лишь скорость реакции спасла его от превращения в мифического одноглазого героя.

Чуть поодаль стояла Джун Биллингс, молчаливая и смущенная.

— Реджинальд де Мейстер, — зловещим тоном пророкотал Грэм, — настал ваш последний час.

— Ох, мальчик мой, — сказал Макданлоп, — у вас все получится.

— Чем, — поинтересовался де Мейстер, — я обязан столь драматическому, хотя и туманному заявлению? Я, знаете ли, в недоумении.

Он изящным жестом закурил и улыбнулся.

— Привет, Грэми, — боязливо поздоровалась Джун.

— Изыди, коварная.

Джун засопела. Она чувствовала себя будто какая-нибудь книжная героиня, раздираемая противоречивыми чувствами. Естественно, она упивалась всем происходящим.

Поэтому она дала волю слезам и сделала несчастное лицо.

— Возвращаясь к нашему разговору, — устало спросил де Мейстер, — из-за чего весь сыр-бор?

— Я переписал «Смерть на третьей палубе».

— И?

— Исправленный вариант, — продолжал Грэм, — в настоящее время находится в руках секретарши Макданлопа, девушки в стиле мисс Биллингс, моей бывшей невесты. То есть она из тех девушек, которые стремятся к состоянию идиотки, но пока еще его не достигли. Она поверит в каждое слою.

— И?

Голос Грэма стал угрожающим.

— Возможно, ты припомнишь некую Санчу Родригес?

Впервые за все время Реджинальд де Мейстер содрогнулся.

Сигарета выпала у него изо рта, но он поймал ее.

— Ее убил Сэм Блейк в шестой главе. Она была в меня влюблена. Право же, старина, вечно ты втравливаешь меня во всякие переделки.

— Погоди, ты еще узнаешь, что такое настоящая переделка, приятель. В исправленном варианте Санча Родригес не умерла.

— Умерла?! — послышался пронзительный, но отчетливый женский голос. — Я ему покажу «умерла»! Где тебя носило целый месяц, ты, изменный коварщик?

На этот раз де Мейстер не поймал свою сигарету. Даже не попытался. Он узнал гостью. Для стороннего наблюдателя, возможно, это и была обычная грациозная латиноамериканка с темными сверкающими глазами и длинными поблескивающими ногтями, но для де Мейстера это была Санча Родригес — восставшая из мертвых!

Секретарша Макданлопа прочла и поверила.

— Мисс Родригес, — залепетал де Мейстер, — как восхитительно вас видеть.

— Я тебе не мисс Родригес, а миссис де Мейстер, ты, изменный коварщик, подонный презренок, грязная сколопендра! И кто эта женщина?

Джун с достоинством отступила за ближайший стул.

— Миссис де Мейстер, — жалобно протянул Реджинальд и беспомощно обернулся к Грэму Дорну.

— Ах, ты уже и думать обо мне забыл, да, вероломный обольститель, подлая собака? Я покажу тебе, как обманывать слабую женщину! Я тебя своими руками в порошок сотру!

Де Мейстер принялся яростно отпираться.

— Но, золотко…

— Какое я тебе золотко? Что ты делаешь с этой женщиной?

— Но, золотко…

— Я не Желаю слушать твои оправдания. Что ты делаешь с этой женщиной?

— Но, золотко…

— Заткнись! Что ты делаешь с этой женщиной?

Реджинальд де Мейстер был загнан в угол, и миссис де Мейстер погрозила ему кулаком.

— Отвечай!

Де Мейстер исчез.

— Миссис де Мейстер исчезла сразу же после него.

Джун Биллингс залилась настоящими слезами.

Грэм Дорн скрестил руки на груди и строго посмотрел на нее.

Макданлоп потер ручки и принял почечную пилюлю.

— Я ни в чем не виновата, Грэми, — сказала Джун. — Ты сам писал в своих книжках, что все женщины от него млели, так что я ничего не могла поделать. В глубине души я все это время ненавидела его. Ты ведь веришь мне, правда?

— Поверил я тебе, как же! — проворчал Грэм и уселся рядом с ней на диван. — Как же. Но я прощаю тебя, так и быть.

Макданлоп проговорил срывающимся голосом:

— Мой мальчик, ты спас мои акции. И мою жену, разумеется. И не забудь — ты обещал мне писать по одному роману о де Мейстере в год.

Грэм скрипнул зубами.

— Всего по одному, и его жена будет запиливать его до смерти, а я всегда буду держать про запас одну неопубликованную книгу — на всякий случай. Да, и вы ведь издадите мой роман, правда, старина Грю?

— Гхм,— сказал Макданлоп.

— Издадите?

— Да, Грэм. Конечно, Грэм. Разумеется, Грэм. Безусловно, Грэм.

— А теперь оставьте нас. Я намерен обсудить с моей невестой важные дела.

Макданлоп улыбнулся и на цыпочках вышел за дверь.

«Ах, любовь, любовь», — вздохнул он про себя и, проглотив свою печеночную пилюлю, запил ее сиропом от кашля.

Смертный приговор

Death Sentence (1943)

Перевод: А. Александрова

Бранд Корла кисло улыбнулся:

— Все это несколько преувеличено, знаешь ли.

— Нет, нет, нет! — розовые глазки маленького альбиноса метали молний. — Дорлис был велик, когда еще нога человека не ступала на планеты системы Беги. Он был столицей Галактической Конфедерации более великой, чем наша.

— Ну хорошо. Назовем его древней столицей. Примем это допущение и оставим остальное археологам.

— Археологи тут ни при чем. Найденное мной требует участия совершенно уникальных специалистов. А ты член Совета…

Бранд Корла с сомнением посмотрел на собеседника. Да, конечно, Теор Реало учился с ним вместе на последнем курсе — где-то в глубине памяти смутно маячило воспоминание о маленьком белобрысом недотепе. Сколько лет прошло с тех пор… Еще тогда этот альбинос был со странностями — это Корла помнил точно. Он так и остался чудаком.

— Я сделаю, что смогу, — сказал Бранд, — если ты объяснишь, чего же, собственно, хочешь.

Во взгляде Теора Читалась решимость.

— Я хочу, чтобы ты представил Совету определенные факты. Ты можешь это сделать?

— Должен напомнить тебе, Теор, — уклончиво ответил Бранд, — что, даже если я возьмусь помочь, мои возможности невелики — я всего лишь самый молодой из членов Психологического Совета. Я не имею особого влияния. — Ты должен постараться. Факты будут говорить сами за себя. — Руки альбиноса дрожали.

— Ладно, — обреченно вздохнул Корла. В конце концов, этот недотепа все-таки его однокурсник. Не стоит так уж к нему придираться.

Бранд откинулся на спинку стула и позволил себе расслабиться. Сквозь высокие — до потолка — окна лился свет Арктура. Поляризующие стекла рассеивали лучи, делали свет более мягким, но даже такое освещение было слишком сильным для розовых глаз Теора, и во время беседы он прикрывал лицо рукой.

— Бранд, я провел на Дорлисе двадцать пять лет. Я бывал в местах, о существовании которых нынешние обитатели планеты даже не догадываются. И я кое-что нашел. Дорлис был научной и культурной столицей цивилизации, которой наша и в подметки не годится. Да, да, в особенности в том, что касается психологии.

— События прошлого всегда кажутся более великими, чем современные, — снисходительно улыбнулся Корла. — Об этом говорит теорема, известная любому первокурснику — ее еще на студенческом жаргоне зовут «теоремой БОГ» — от «былые отменные годочки». Ладно, продолжай.

Теор спрятал за гримасой ехидную усмешку.

— Конечно, всегда можно отделаться от неприятного факта, приклеив ему дурацкий ярлык. Но ты мне вот что скажи. Что ты знаешь о психологической инженерии?

— Такой вещи просто не существует, — пожал плечами Бранд. — По крайней мере, в строгом математическом смысле. Конечно, всякая пропаганда и реклама являются грубой формой психологической инженерии — и иногда чертовски эффективной. Ты это имеешь в виду?

— Вовсе нет. Я говорю о реальных массовых длительных экспериментах в контролируемых условиях.

— А, да, подобные вещи обсуждались. Но на практике они неосуществимы. Наши общественные структуры такого не потерпят, да и уровень науки не позволяет проводить эффективный контроль.

Теор постарался сдержать свое возбуждение.

— А уровень науки древних позволял, более того, они успешно осуществляли контроль.

— Изумительно. Щекочет нервы, — флегматично отозвался Бранд. — Но откуда ты все это знаешь?

— Я нашел говорящие об этом документы. — Теор сделал паузу, ему не хватало дыхания. — Целая планета, Бранд! Мир, выбранный так, чтобы соответствовать всем условиям, населенный существами, каждый шаг которых контролируется. Изученный, запротоколированный, управляемый эксперимент. Представляешь себе картину?

Бранд решил, что у собеседника, пожалуй, не заметно явных симптомов психического отклонения. Но кто знает, может быть, более тщательное наблюдение…

— Ты что-то напутал, — произнес он ровным голосом. — Это абсолютно невозможно. Такой контроль над человеческими существами требовал бы учета слишком многих переменных.

— В том-то и штука, Бранд: они не были человеческими существами.

— Что?!

— Это были роботы, позитронные роботы. Целый мир, населенный роботами, существующими и реагирующими на окружающую среду под наблюдением психологов — психологов в полном смысле этого слова!

— Это безумие!

— У меня есть доказательства. Мир роботов все еще существует. Первая Конфедерация распалась, но планета роботов уцелела. Она все еще существует.

— Откуда ты знаешь? Теор Реало встал:

— Откуда? Я провел там последние двадцать пять лет. Председатель Совета сбросил отороченную алым мантию и вытащил из кармана длинную и кривую, совершенно не подходящую к официальной обстановке сигару.

— Нелепица, — промычал он, — полное сумасшествие.

— Именно, — согласился Бранд. — Поэтому-то и нельзя обрушить все это на Совет без подготовки. Они просто не станут слушать. Вот я и решил сначала поговорить с вами, а уж потом, с вашей поддержкой…

— С ума сойти! Никогда не слышал ничего столь… Кто этот парень?

— Одержимый, конечно. Мы с ним вместе учились на Арктуре V. У этого альбиноса котелок всегда варил странно. Он был помешан на древней истории. Таким типам если уж что втемяшится, они своего добьются просто тупым упорством. Он околачивался, по его словам, на Дорлисе двадцать пять лет. У него теперь есть все материалы об этой древней цивилизации.

Председатель яростно дымил своей сигарой.

— Ну как же, знаю. В телесериалах великие открытия всегда совершают блистательные самоучки. Вольные стрелки. Одинокие волки. О Боже! Вы советовались в Департаменте археологии?

— Конечно. Результат получился забавный. Дорлис никого не интересует Это, видите ли, даже не древняя история. Пятнадцать тысяч лет назад! Миф, и только. Уважающий себя археолог не станет тратить время на подобную ерунду Такое открытие только и может сделать ушибленный увесистой книгой простофиля с единственной мыслью в голове. Ну а теперь, конечно, если дело выгорит, Дорлис станет раем для археологов.

Глава совета скорчил гримасу.

— Все это нелестно для человеческого эго. Если в ваших словах есть хоть доля правды, то на фоне достижений в области психологии так называемой Первой Конфедерации мы выглядим пускающими пузыри идиотами. К тому же получается, их позитронные роботы на семьдесят пять порядков выше всего, что мы когда-либо дерзали проектировать. Клянусь Галактикой! А вы представляете, какая для этого нужна была математика?!

— Видите ли, сэр, с кем я только не консультировался. Я не стал бы тревожить вас, пока не убедился, что обследовал все закоулки этого темного дела. Я начал с Блейка — он ведь математик-консультант Юнайтед Роботс. Он сказал, что не видит особых препятствий. При наличии времени, денег и прогресса в психологии — обратите на это внимание — такого робота можно было бы построить прямо сейчас.

— А какие у него доказательства?

— У кого, у Блейка?

— Да нет, у вашего дружка, альбиноса. Вы говорили о каких-то записях.

— Да. Они у меня с собой. Нет никаких сомнений в древности представленных им документов — я проверил это всеми доступными методами. Прочесть их я, разумеется, не в состоянии. Вряд ли это может сделать кто-нибудь, кроме Теора Реало.

— То есть мы играем картами, которые он сдает. Приходится верить ему на слово.

— Да, более или менее. Он сам — признает, что способен расшифровать только отдельные отрывки. Теор говорит, что язык восходит к древнему центаврийскому. Я засадил за расшифровку лингвистов. Этот орешек можно расколоть, и, если перевод Реало неверен, мы об этом скоро узнаем.

— Хорошо. Давайте посмотрим, что там. Бранд Корла вынул залитые в пластик документы. Председатель Совета отодвинул их в сторону, взял перевод и, утопая в клубах дыма, погрузился в чтение.

— Хм-м… Подробности, как я понимаю, можно узнать только на Дорлисе, — был его комментарий.

— Теор утверждает, что там от ста до двухсот тонн чертежей — и это только разработки позитронного мозга. Они все еще находятся в предназначенном для них хранилище. Но это только цветочки. Теор был на самой планете роботов. У него есть записи, телетайпные распечатки, все такое прочее. Они не систематизированы, и по ним видно, что собирал их человек, весьма далекий от психологии. И все же он умудрился получить достаточно данных, чтобы с несомненностью доказать: мир, который он посетил, не является… не является возникшим естественным путем.

— Все это у вас тоже с собой?

— Да, да, все. Большая часть записей в виде микрофильма, но я принес с собой проектор. Вот ваш окуляр.

Через час председатель сказал:

— Завтра я соберу Совет, и мы провернем это дело.

— И мы пошлем экспедицию на Дорлис? — с легкой улыбкой спросил Бранд Корла.

— Если, — последовал сухой ответ, — мы получим для этого ассигнования от университета. Оставьте все материалы у меня, пожалуйста. Я хотел бы познакомиться с ними поподробнее.

Теоретически Департамент по науке и технике должен осуществлять административный контроль над всеми научными разработками. На практике, однако, правительство предпочитает не вмешиваться в работу большинства исследовательских групп, как принадлежащих различным университетам, так и самостоятельных. Но, как известно, нет правил без исключений.

Вот почему, как ни кипел от гнева председатель Совета, он не смог отказать в беседе Уинну Марри. Официальное звание Марри звучало как «помощник секретаря по вопросам психологии, психиатрии и ментальной технологии», и он был весьма сведущим психологом.

Все, что мог себе позволить в этих обстоятельствах председатель, — это свирепый взгляд.

Помощник секретаря Марри добродушно проигнорировал нелюбезный прием. Потирая свой длинный подбородок, он обратился к председателю:

— Мы получили недостаточную информацию. Не могли бы вы кое-что уточнить? — Не понимаю, какие сведения вы хотите получить, — холодно ответил тот — При распределении финансирования университетом правительство имеет лишь совещательный голос, и могу сказать, что в данном случае в советах мы не нуждаемся.

Марри пожал плечами:

— Мне нет дела до распределения средств. Но ведь вы не сможете покинуть планету без разрешения правительства. Вот тут-то и встанет вопрос о недостаточности предоставленной вами информации.

— Других сведений, кроме уже переданных вам, не существует.

— Ну, кое-что просочилось. К чему это детское, никому не нужное секретничанье?

Старый психолог вспыхнул:

— Секретничанье! Если вы не знакомы с тем, как такие вещи делаются в науке, ничем не могу вам помочь. Пока не достигнут определенный прогресс, исследования, да еще такой значимости, не обнародуются и не могут обнародо-ваться. По возвращении мы пришлем вам копии всех своих публикаций.

Марри покачал головой:

— М-м. Так не пойдет Вы ведь отправляетесь на Дорлис, не так ли?

— Мы поставили в известность об этом Департамент по науке.

— Зачем конкретно?

— Почему это так вас интересует?

— Потому что дело серьезное: иначе вы не отправлялись бы туда сами. Так что там насчет древних цивилизаций и мира роботов?

— Зачем спрашивать, раз вы все знаете?

— До нас дошли только неясные слухи. Я хочу узнать детали.

— Сейчас мы ими не располагаем. Что-то может проясниться, только когда мы доберемся до Дорлиса.

— В таком случае я лечу с вами.

— Что?!.

— Видите ли, я тоже хочу получить ясность.

— Зачем?

— Ах, — Марри встал. — Вот уже и вы задаете вопросы. Но теперь это бесполезно. Я прекрасно знаю, что университеты не в восторге от правительственной опеки, и не надеюсь на добровольную помощь с вашей стороны. Но клянусь Арктуром, на этот раз я помощь получу, и меня неволнует, будете вы упираться или нет. Ваша экспедиция отправится только в том случае, если в ней — как представитель правительства — буду участвовать и я.

Как планета Дорлис ничем не примечательна. Ее вклад в галактическую экономику близок к нулю, основные торговые маршруты обходят ее стороной, население — отсталое, а история забыта. И все же под грудами обломков, покрывающих этот древний мир, сохранились следы пламени, уничтожившего тот Дорлис, который существовал много столетий назад, — великую столицу великой Конфедерации.

И вот теперь среди обломков ощупью пробирался человек из более молодого мира: он искал, он пытался понять.

Председатель Совета тряхнул головой и отбросил со лба седые волосы; он не брился уже неделю.

— Беда в том, — произнес он, — что у нас нет отправной точки. Язык может быть расшифрован, как мне кажется, но что делать с условными обозначениями?

— По-моему, мы уже многое сделали.

— Блуждание в потемках! Игра в угадайку, основанная на переводах вашего дружка альбиноса. Я не стал бы возлагать на них особые надежды.

— Черт возьми! — воскликнул Бранд. — Вы потратили два года на разгадку Нимианской аномалии, а на Дорлисе вы всего два месяца. Работы же здесь в сотни тысяч раз больше. Так что вас беспокоит что-то другое. — Он мрачно усмехнулся: — Не нужно быть психологом, чтобы понять — вас донимает этот тип из правительства.

Председатель откусил кончик сигары и сплюнул:

— В этом упрямом как мул идиоте меня бесят три вещи. Во-первых, я не люблю, когда правительство вмешивается в мои дела. Во-вторых, мы на пороге величайшего открытия в истории психологии, и мне не нравятся все вынюхивающие чужаки. И в-третьих, я вообще не понимаю, чего, во имя Галактики, он хочет? Какова его цель?

— Не знаю.

— Какая у него вообще может быть цель? Вы никогда не задумывались об этом?

— Нет. Откровенно говоря, мне нет до Марри дела. На вашем месте я бы не обращал на него внимания.

— Это на вашем месте можно не обращать на него внимания! — яростно воскликнул председатель. — Вы полагаете, что вмешательство властей можно просто проигнорировать. Разве вы не знаете, что Марри именует себя психологом?

— Конечно, я это знаю. — И разве вы не знаете, какой живой интерес он проявляет ко всему, что мы находим?

— Ну это, я бы сказал, только естественно.

— О-ох! И еще… — председатель внезапно умолк. — Так, а вот и Марри. Переменим тему.

Уинн Марри приветствовал двоих мужчин улыбкой; лицо председателя осталось бесстрастным.

— Ну, сэр, — с наигранной веселостью произнес помощник секретаря, — последние сорок восемь часов я просто не мог уснуть. Вы действительно кое-что нашли. Кое-что прямо-таки грандиозное.

— Спасибо.

— Нет, я серьезно. Мир роботов существует.

— А вы сомневались?

Марри добродушно пожал плечами.

— Человеку свойствен некоторый естественный скептицизм. Каковы ваши планы на будущее?

— Почему вы спрашиваете? — Казалось, каждое слово председателю приходится выдавливать из себя.

— Чтобы согласовать с ними мои собственные.

— И каковы же они? Помощник секретаря улыбнулся:

— Нет, нет, сначала вы. Сколько вы собираетесь здесь пробыть?

— Столько, сколько потребуется, чтобы толком разобраться в обнаруженных документах.

— Это не ответ. Что вы понимаете под «толком разобраться»?

— Не могу сказать ничего определенного. На это могут понадобиться годы.

— Проклятье!

Председатель Совета поднял брови, но ничего не сказал. Марри принялся внимательно изучать свои ногти.

— Как я понимаю, вам известно месторасположение планеты роботов.

— Естественно. Теор Реало там был, а пока что все сообщенные им сведения подтверждались.

— Ах да, конечно. Тот альбинос, я помню. Так почему бы не отправиться туда?

— Отправиться туда! Это невозможно!

— Могу я узнать почему?

— Послушайте, — председатель еле сдерживал раздражение, — Вас сюда никто не приглашал и никто не просит вас указывать нам, что делать. Но чтобы показать, что я не стремлюсь к конфликту, я вкратце метафорически опишувам ситуацию. Представьте, что вы оказались перед огромной и очень сложной машиной; о принципах ее работы и материалах, из которых она изготовлена, вы практически ничего не знаете. Машина так велика, что даже невозможно понять соотношение ее частей, не говоря уже о назначении целого. Станете ли вы взрывать тончайшие загадочные детали, чтобы проникнуть внутрь, не разобравшись, каковы их функции?

— Я понимаю, что вы хотите сказать, но не впадаете ли вы в мистику? Ваша метафора притянута за уши.

— Ничего подобного. Принципов конструкции позитрон-ных роботов мы совершенно не представляем; они были предназначены для задач, которые нам неведомы. Единственное, что мы знаем, — это что роботы были помещены в полную изоляцию, чтобы их развитие определялось только ими самими. Нарушить эту изоляцию — значило бы загубить эксперимент. Если мы физически вторгнемся в их мир, мы тем самым внесем новые, непредвиденные факторы, вызовем непредвиденную их создателями реакцию и все испортим. Малейшее потрясение…

— Вздор! Теор Реало уже побывал там. Председатель Совета взорвался:

— Вы полагаете, я этого не знаю? Да если бы этот проклятый альбинос не был невежественным фанатиком, ничего не смыслящим в психологии, разве он сунулся бы туда? Одному Богу известно, какой вред уже причинил этот идиот.

Воцарилось молчание. Помощник секретаря задумчиво постукивал ногтем по зубам.

— Не знаю, не знаю… Я должен это выяснить. И я не могу ждать долгие годы.

После ухода Марри председатель, кипя, повернулся к Бранду:

— Ну и как мы можем помешать ему отправиться в мир роботов, если ему захочется?

— Я не представляю, как он может сделать это без нашего позволения. Ведь не он же возглавляет экспедицию.

— Ах, не он? Вот что я хотел сказать вам, как раз когда он явился: после нашей высадки на Дорлисе сюда прибыло десять кораблей космофлота.

— Что?!

— Именно так.

— Но зачем?

— Этого, мой мальчик, я тоже не понимаю.

— Не возражаете, если я зайду? — вежливо осведомился Уинн Марри; Теор Реало испуганно взглянул на него, ото-рвавшись от бумаг, в полном беспорядке наваленных у него на столе.

— Входите. Сейчас я попробую расчистить для вас место. — Альбинос дрожащими руками сгреб груду бумаг с одного из стульев.

Марри сел и закинул ногу на ногу.

— Вы тоже получили здесь работу? — он кивнул на загроможденный стол.

Реало покачал головой и неуверенно улыбнулся. Почти автоматически он собрал документы в стопку и перевернул их текстом вниз.

За те несколько месяцев, что прошли со времени его возвращения на Дорлис вместе с сотней дипломированных психологов, он все больше ощущал, как его оттесняют от центра событий. Ему здесь больше не было места. Его единственная роль сводилась к тому, чтобы отвечать на вопросы о мире роботов, где никто, кроме него, не бывал. И даже в этом он чувствовал — или ему так казалось — неприязнь: почему он, а не компетентный специалист побывал на той планете?

Это было возмутительно. К тому же почему-то с ним всегда такое случалось.

— Простите? — Реало, задумавшись, не расслышал последние слова Марри.

— Я говорю: удивительно, что вас не привлекают к работе. Ведь именно вы первым сделали это открытие, не так ли? — повторил помощник секретаря.

— Да, — просиял альбинос. — Но дело ускользнуло из моих рук. Все происходит помимо меня.

— Но все-таки вы побывали в мире роботов.

— Теперь мне говорят, что это была ошибка. Я мог все испортить.

Марри поморщился:

— На самом деле их грызет то, что вы получили информацию из первоисточника, а они — нет. Не позволяйте этим ребятам с кучей ученых степеней заставить вас считать себя ничтожеством. Самоучка со здравым смыслом даст сто очков вперед специалисту, который не видит дальше собственного носа. Вы и я, — я ведь тоже, знаете ли, непрофессионал, — мы должны бороться за свои права. Кстати, не хотите ли закурить?

— Я не ку… Да, пожалуй, я возьму сигарету, спасибо, — Теор испытывал теплое чувство к своему длинноногому собеседнику. Он перевернул документы на столе и решительно, хотя и неумело, прикурил. — Двадцать пять лет. — Теор старательно выговаривал слова, давясь сигаретным дымом и стараясь не раскашляться.

— Не расскажете ли вы мне кое-что о планете роботов?

— Почему бы и нет. Только об этом меня обычно и спрашивают. Но не лучше ли вам обратиться к ним? Они, наверное, все уже разложили по полочкам. — Реало постарался отогнать от себя табачный дым.

— На самом деле они даже и не начинали. Мне нужна информация, не искаженная путаными толкованиями психологов. Во-первых, что за люди — или предметы? — эти роботы? У вас не найдется фотографии?

— Н-нет. Мне не хотелось их фотографировать. Но они не предметы. Они люди!

— Да? И они и выглядят, как… люди?

— Да, более или менее. Во всяком случае, внешне. Я привез микроскопические препараты их клеточной структуры. Они теперь у председателя Совета. Внутреннее строение совсем другое, знаете ли, гораздо более простое. Но, глядя на них, никогда не подумаешь. Они занятные — и симпатичные.

— Они устроены проще, чем другие формы жизни на планете?

— О нет. Планета крайне примитивна. И… и… — приступ кашля не дал ему договорить. Реало по возможности незаметно раздавил сигарету. — Их ткани были созданы на основе протоплазмы, знаете ли. Думаю, они и не подозревают о том, что они — роботы.

— Ну конечно, так и должно быть. А как у них с наукой?

— Не знаю. Мне ни разу не представилась возможность это выяснить. Там ведь все совсем иначе. Чтобы понять, что к чему, нужен был бы специалист.

— А машины у них есть? Альбинос удивился вопросу:

— Ну конечно. Множество, и самых разных.

— Города большие?

— О да!

Марри стал задумчивым.

— И они вам понравились. Почему? Реало резко поднял голову:

— Не знаю. Они просто симпатичные. Мне было с ними легко. Они мне не досаждали. Не могу сказать точно, в чем тут дело. Может быть, это потому, что дома мне всегда было трудно найти понимание, а роботы не такие зазнайки, как настоящие люди.

— Они дружелюбнее людей? — Н-нет. Так сказать тоже нельзя. Ведь они полностью меня так и не приняли. Я был чужаком, не знал их языка — по крайней мере вначале, ну и все такое прочее. Но, — глаза Теора неожиданно засверкали, — их я понимал лучше, чем людей. Мне проще было понять, что они думают. Я… только я не знаю почему.

— Хм-м… Еще сигарету? Нет? Ладно, пожалуй, пора на боковую. Уже поздно. Как насчет того, чтобы нам с вами сыграть завтра в гольф? Я более или менее привел в порядок поле. Теперь там можно играть. Приходите. Спорт помогает чувствовать себя настоящим мужчиной.

Марри с улыбкой попрощался, пробормотав себе под нос: «Все это похоже на смертный приговор». По пути к себе он задумчиво насвистывал.

Марри продолжал повторять про себя ту же фразу, когда на следующий день встретился с председателем Совета. На этот раз он был в мундире и разговаривал стоя.

— А, это опять вы, — устало пробормотал председатель.

— Опять я, — подтвердил помощник секретаря. — Но на сей раз мы будем говорить всерьез. Возможно, мне придется взять на себя руководство экспедицией.

— Что? Это невозможно, сэр. Я не желаю и слушать такие заявления.

— У меня есть соответствующие полномочия. — Марри протянул председателю металлический цилиндр, открывшийся, когда он нажал на крышку. — Мне предоставлены широкие права и полная свобода действий. Как видите, мандат подписан председателем Конгресса Федерации.

— Ах вот как… Но почему? — усилием воли председатель Совета заставил себя дышать ровно. — Помимо жажди власти, есть же какая-то причина?

— Весьма основательная, сэр. Мы с вами все время смотрели на проблему с разных точек зрения. Для Департамента по науке и технике планета роботов не объект научного любопытства, а угроза миру в Федерации. Не думаю, чтобы вы когда-нибудь задумывались об опасности, исходящей от мира роботов.

— Я не вижу таковой. Планета полностью изолирована и совершенно безвредна.

— Откуда вы можете это знать?

— Это следует из самой природы эксперимента, — яростно вскричал председатель. — Те, кто его планировал, стремились сделать систему как можно более закрытой. Они выбрали планету, максимально удаленную от торговых путей, в малонаселенном районе космоса. В том-то и заключаласьидея: дать возможность роботам развиваться без воздействия извне.

Марри улыбнулся:

— Тут я не могу согласиться с вами. Поймите, ваша беда в том, что вы — теоретик. Вы представляете себе вещи такими, какими они должны быть, а я, практик, вижу их такими, каковы они на самом деле. Никакой эксперимент не может быть пущен на самотек. Где-то обязательно должен быть наблюдатель; он анализирует результаты и, если обстоятельства того требуют, вмешивается.

— Ну и что? — стоял на своем председатель.

— А то, что те, кто следил за экспериментом, древние психологи Дорлиса, погибли вместе с Первой Конфедерацией, и пятнадцать тысяч лет эксперимент был предоставлен самому себе. Мелкие погрешности накапливались и превращались в большие, те вызывали появление непредвиденных факторов, приводящих к еще более крупным отклонениям, и так в геометрической прогрессии. Остановить этот процесс было некому.

— Ваши рассуждения не более чем гипотеза.

— Возможно. Но вас интересует только мир роботов, а мне приходится думать о судьбе всей Федерации.

— И какую же опасность для Федерации может представлять планета роботов? К чему, во имя Арктура, вы клоните, сударь?

Марри вздохнул.

— Все очень просто, но не вините меня, если сказанное мной прозвучит мелодраматично. Федерация не вела внутренних войн на протяжении столетий. Что может случиться, если мы вступим в контакт с этими роботами?

— Вы боитесь одной-единственной планеты?

— А почему бы и нет? На каком уровне находится их наука? Роботы способны на неожиданные вещи.

— Да какая там наука! Они же не металлические супермены. Это слабые протоплазменные создания, жалкое подобие настоящих людей, снабженные позитронным мозгом, сконструированным с целью изучения упрощенного набора законов человеческой психики. Если вас пугает само слово «робот».

— Нет Но я говорил с Теором Реало. Он ведь единственный, кто их видел, знаете ли.

Председатель про себя крепко выругался. Вот что получается, когда слабоумный профан путается под ногами и болтает всякую чушь направо и налево. — Мы подробно расспросили Реало и тщательно проанализировали его рассказ. Уверяю вас, беспокоиться не о чем. Эксперимент настолько академически традиционен, что мне не потребовалось бы и двух дней на его изучение, не будь материалы столь обширны. Из документов следует, что идея состояла в создании позитронного мозга с использованием одной-двух несколько модифицированных фундаментальных аксиом психологии. Мы еще не успели выяснить все подробности, но они вряд ли особенно изменят картину: это был первый эксперимент подобного рода, и даже легендарным психологам древности приходилось продвигаться вперед постепенно, шаг за шагом. Повторяю вам, сконструированные ими роботы не супермены и не дикие звери. В этом я как психолог готов поручиться.

— Но, простите, я тоже психолог. Боюсь, по большей мере практик, но все-таки. Ваши несколько модифицированные аксиомы! Возьмите, к примеру, воинственность. Термин не научный, ну да это неважно. Вы понимаете, что я имею в виду. Люди всегда были воинственны, но воспитание искоренило агрессивность. Стабильная экономическая и политическая система не поощряет столь бесполезного расходования энергии. Агрессивность не является фактором выживания. А теперь представьте, что эти роботы воинственны. Да, да, представьте, что за тысячелетия, пока они находились без присмотра, произошел сбой, в результате которого они стали намного более агрессивны, чем предполагали их создатели. С ними, пожалуй, будет довольно неприятно иметь дело.

— Представьте, что все звезды в Галактике одновременно превратились в сверхновые. Не стоит ли нам начать беспокоиться и об этом?

— И еще, — Марри проигнорировал жесткий сарказм собеседника, — роботы понравились Теору Реало. Они симпатичны ему более, чем настоящие люди. Там он чувствовал себя на месте, а ведь мы знаем, что в собственном мире он не мог найти себе применения.

— Но какое это имеет значение? — удивился председатель.

— Разве вы не видите? — поднял брови Уинн Марри. — Роботы понравились Теору, потому что он такой же, как они. Могу дать вам гарантию: полный анализ психики Теора Реало покажет наличие отклонений от некоторых фундаментальных аксиом — тех же отклонений, что были заложены в роботов. И, — продолжал помощник секретаря без паузы, — Теор Реало потратил четверть века на доказательство гипотезы, которую ученый мир, знай он о ней, безжалостно высмеял бы. Это фанатизм: добросовестное, честное, нечеловеческое упорство. Именно такие скорее всего и роботы.

— В ваших рассуждениях нет логики. Вы зациклились на одной мысли, как маньяк, как лунатик.

— Здесь не требуются строгие математические доказательства. Раз есть сомнение, этого вполне достаточно. Я должен защитить Федерацию. Послушайте, это же резонно. Психологи Дорлиса не были такими уж сверхучеными. Как вы сами сказали, им приходилось шаг за шагом усложнять задачу. Созданные ими гуманоиды — не будем называть их роботами — являлись лишь имитацией, и довольно примитивной, человеческих существ. Система реакций человека очень, очень сложна: общественное сознание, стремление к созданию этических учений, да даже более простые вещи — рыцарство, великодушие, честность и тому подобное, — просто невозможно воспроизвести. Не думаю, чтобы гуманоиды обладали ими. Зато у них есть упорство, а стало быть, упрямство и агрессивность, как можно судить по Теору Реало. Ну и если у них существует хоть какая-нибудь наука, я не хотел бы, чтобы они вырвались на просторы Галактики, пусть даже мы превосходим их числом в тысячу, в миллион раз. Я — не допущу этого!

Лицо председателя ничего не выражало.

— Каковы ваши ближайшие планы?

— Окончательно еще ничего не решено. Но думаю, стоит организовать небольшой десант на планету.

— Но подождите! — Старый психолог вскочил и, обежав вокруг стола, схватил Марри за локоть. — Уверены ли вы, что знаете, что делаете? Ни вы, ни я не Можем даже и приблизительно предугадать всех возможностей, заложенных в столь гигантский эксперимент Вы не представляете, что хотите разрушить.

— Я знаю. Думаете, мне самому все это нравится? У меня не такая уж героическая роль. Я все-таки психолог, и мне было бы интересно узнать, что там происходит, но я послан сюда, чтобы защитить Федерацию. Да, мне предстоит грязная работа, но я приложу все силы, чтобы выполнить ее до конца. Ничего не поделаешь.

— Нет, вы просто не продумали все как следует Откуда вам знать, какого проникновения в основополагающие законы психологии мы могли бы достичь? Это было бы подобно слиянию двух галактик, это могло бы дать нам знания имогущество, в миллион раз превосходящие тот ущерб, который роботы могли бы причинить, даже будь они металлическими суперменами.

Марри пожал плечами:

— Теперь вы забавляетесь бесконечно малыми вероятностями.

— Хорошо, давайте заключим сделку. Организуйте блокаду планеты. Изолируйте роботов при помощи ваших кораблей. Выставьте охрану. Но только не трогайте их! Дайте нам время. Дайте нам шанс. Вы должны это сделать!

— Я думал о таком варианте. Но на него я должен получить согласие Конгресса. Ведь это дорогое удовольствие.

Председатель нетерпеливо заворочался в кресле.

— Да как тут можно говорить о расходах! Ведь нам отплатится сторицей, если мы добьемся успеха.

Марри задумался, потом со слабой улыбкой сказал:

— А что, если они уже овладели межзвездными перелетами?

— Тогда я возьму свои возражения назад, — быстро ответил председатель.

— Я должен согласовать все с Конгрессом, — подытожил Марри, вставая.

Бранд Корла старался не выдать своих чувств, глядя на сгорбленную спину председателя. Подавляя нетерпение, он слушал жизнерадостную болтовню членов экспедиции. Их разговоры сейчас казались ему лишенными смысла.

— Что же нам теперь делать? — спросил Бранд. Председатель, не оборачиваясь, пожал плечами:

— Я послал за Теором Реало. На прошлой неделе этот придурковатый недомерок отправился на Восточный Континент.

— Зачем?

Недовольный тем, что его прервали, председатель вскипел:

— Разве можно понять, что творится в голове у этого недотепы! Насчет него Марри прав — разве вы не видите? Он страдает психическими отклонениями. Нельзя было оставлять его без присмотра. Если бы я вовремя обратил на него внимание, я бы так не опростоволосился. Впрочем, сейчас он возвращается, и уж теперь он больше никуда не денется. — Голос председателя утратил звучность. — Он должен был вернуться два часа назад.

— Мы в безнадежном положении, сэр, — произнес Бранд уныло.

— Думаете?

— Ну, как вы полагаете: согласится Конгресс на неопределенно долгое патрулирование планеты? Это требуетденег! Среднему гражданину Галактики такая трата выплачиваемых им налогов не покажется стоящей. Все наши психологические уравнения сведутся к простой аксиоме здравого смысла. По правде говоря, я не понимаю, почему Марри вообще согласился запросить Конгресс.

— Не понимаете? — председатель наконец повернулся к своему помощнику. — Да помогут нам боги Галактики, этот дурак считает себя психологом — вот в чем его слабость. Он тешит себя мыслью, что планирует уничтожение планеты роботов в интересах Федерации против своей воли. Поэтому-то он и цепляется за любую возможность компромисса. Конечно, Конгресс не согласится на неопределенно долгую блокаду — вы не сказали мне ничего нового. — Теперь он говорил спокойно и терпеливо. — Но я буду просить дать нам десять лет, два года, шесть месяцев, — сколько смогу добиться. Сколько-нибудь да выбью. А за это время мы добудем новые факты. Это усилит нашу позицию, и мы сможем продлить соглашение с Конгрессом, когда срок истечет. Мы отстоим наше дело.

Последовало короткое молчание. Затем председатель добавил медленно и с горечью:

— И жизненно важную роль во всем этом играет Теор Реало.

Бранд Корла молча ожидал продолжения.

— Есть одна вещь, которую мы упустили, а Марри заметил, — снова заговорил председатель. — Реало — калека в психологическом отношении, и в этом ключ ко всему делу. Если мы как следует изучим его, мы получим представление о том, что собой представляют роботы; конечно, приблизительное и искаженное представление, поскольку Реало вырос во враждебном для него мире. Но мы примем это в расчет, оценим его личность… Ох, до чего же мне все это надоело!

Загорелся сигнал вызова. Председатель с облегчением вздохнул.

— Ну вот, он здесь. Сядьте же наконец, Корла, вы действуете мне на нервы. Давайте взглянем на него.

Теор Реало влетел со скоростью кометы и, пыхтя, остановился посередине комнаты. Он переводил свои слезящиеся глазки с одного психолога на другого:

— Как все это случилось?

— Что «все»? — холодно поинтересовался председатель. — Сядьте. Мне нужно задать вам некоторые вопросы.

— Нет. Сначала вы мне ответьте!

— Сядыпе\ Реало сел. Его глаза были полны слез.

— Они хотят уничтожить планету роботов.

— Не беспокойтесь об этом.

— Но вы сказали, что планету можно уничтожить, если они освоили межзвездные полеты. Вы так сказали. Вы дурак. Неужели вы не видите… — Реало давился словами.

Председатель Совета неловко отмахнулся:

— Можете вы успокоиться и разговаривать осмысленно? Альбинос стиснул зубы и выдавил из себя:

— Но у них вскоре будут межзвездные корабли. Оба психолога вскочили.

— Что?!

— Ну… Ну а как вы думали? — Реало тоже вскочил в ярости и отчаянии. — Вы что Думали: я приземлился в пустыне или в центре океана, а потом в одиночку обследовал всю планету? Жизнь не похожа на приключенческую книжку. Как только я приземлился, они меня захватили и привезли в большой город. По крайней мере, я думаю, что это был город — там все не так, как у нас. Там… Но я ничего вам не скажу.

— К черту город! — взвизгнул председатель. — Они вас захватили. Рассказывайте дальше.

— Они изучали меня. Обследовали мой корабль. И потом однажды ночью я улетел — чтобы сообщить обо всем Федерации. Они не знали о моем отлете. Они не хотели, чтобы я улетал. — Его голос сорвался. — И я предпочел бы остаться, но нужно было сообщить Федерации.

— Вы рассказывали им что-нибудь о своем корабле?

— Как бы я мог? Я ведь не механик. Я не знаю ни теории, ни деталей конструкции. Но я показал им, как работают приборы, и позволил осмотреть двигатели. Вот и все.

Бранд Корла пробормотал себе под нос:

— Тогда они не смогут построить корабль. Этого недостаточно.

— О, они его построят. — Голос альбиноса стал пронзительным от прозвучавшего в нем триумфа. — Я знаю их. Они — машины, знаете ли. Они будут работать над проблемой. Работать. Работать. Работать без остановки. И они добьются своего. Они достаточно от меня узнали. Готов держать пари, они узнали достаточно.

Председатель бросил на альбиноса долгий взгляд и устало отвернулся.

— Почему вы ничего нам не сказали раньше?

— Потому что вы отняли у меня мой мир. Я открыл его — только я, я один. И после того как я сделал всю работу ипозвал вас, вы вышвырнули меня вон. Все, что у вас нашлось для меня, — это упреки в том, что я высадился на планете и мог своим вмешательством все испортить. Так почему я должен вам что-то рассказывать? Узнавайте сами, раз вы такие умные и можете позволить себе так со мной обращаться.

«Изгой с комплексом неполноценности, — с горечью подумал председатель. — У него же мания преследования. Надо же! Все одно к одному, все становится ясно, стоит перестать любоваться открывающимися горизонтами и увидеть то, что находится под носом. И теперь уже ничего не поделаешь». — Вслух он сказал:

— Ну что же, Реало, мы все проиграли. Уходите.

— Все кончено? — напряженно спросил Бранд Корла. — Действительно все?

— Действительно все, — подтвердил председатель. — Исходный эксперимент как таковой кончился. Искажения, внесенные визитом Реало, скорее всего настолько велики, что превращают чертежи и документы, которые мы тут изучали, в мертвый груз. Кроме того, Марри прав. Если у роботов есть межзвездные корабли,» они опасны.

— Но вы не должны уничтожать их! — закричал Реало. — Вы не можете их уничтожить! Они никому не причинили зла!

Ему никто не ответил, и он продолжал неистовствовать:

— Я возвращаюсь к роботам! Я их предупрежу! Они приготовятся к обороне! Я их предупрежу! — Он пятился к двери, его тонкие белые волосы встали дыбом, глаза с красными веками выпучились.

Председатель не сделал никакой попытки остановить Реало.

— Пусть отправляется. Это была его жизнь. Мне теперь все равно.

Теор Реало мчался к планете роботов с таким ускорением, какое только мог выдержать. Где-то впереди маячила пылинка — изолированный мир, населенный искусственными людьми, эксперимент, который провалился. Слепо стремясь к межзвездным путешествиям, роботы вынесли себе смертный приговор.

Реало направлялся к этой планете, к городу, где его «изучали» в тот первый раз. Он хорошо все помнил. Название города было первым словом чужого языка, которое он выучил.

Нью-Йорк!

Тупик

Один лишь раз в истории Галактики была открыта разумная раса негуманоидов.

Лигурн Виер. Исторические эссе

Blind Alley (1945)

Перевод: И. Васильева

Я не умею судить о своих работах. Какие-то нравятся мне больше, какие-то меньше (таких, которые совсем не нравились бы, практически нет), но я не могу с уверенностью сказать: вот эта вещь лучше, чем все остальные. Поэтому Марти решает, какие из моих произведений будут опубликованы (если будут) в выпусках журнала «Эстаундинг».

Мне эта повестушка нравится, потому что она напоминает мне об одном периоде моей жизни, когда я сам был частью бюрократического аппарата — во время второй мировой войны, когда я служил на экспериментальной авиабазе военно-морского флота в Филадельфии (вместе с Робертом Хайнлайном и Л. Спрейгом де Кампом). В те годы мне постоянно приходилось сталкиваться с бюрократической волокитой и воистину головоломным канцелярским эпистолярным стилем, который я использовал в своей повести.

Я воспринял этот стиль как вызов и однажды, помнится, написал инструкцию на канцелярском жаргоне, стараясь сделать его как можно более замысловатым и усложненным и в то же время не отступать от правил. У меня оказались выдающиеся способности к этому делу, и в результате я состряпал такой документ, который вполне мог подвести меня под военный трибунал. Но чувство юмора оказалось сильнее благоразумия, и я все же послал мое творение по инстанциям. Под трибунал меня не отдали. Напротив — меня похвалили и наградили за безукоризненно выполненную работу. Думаю, именно это обстоятельство и натолкнуло меня на идею «Тупика».

Глава первая

От кого: Бюро Внешних Провинций

Кому: Людану Антиоху, старшему государственному администратору А-8

Тема: Назначение на административную должность, именуемую «гражданский инспектор Цефея-18», согласно нижеследующим основаниям

Основания:

а) Постановление Совета № 2515 года 971-го Галактической Империи «Назначение должностных лиц Административной службы. Порядок и пересмотр назначений»

б) Императорский указ Я-2374 от 243/975 Г. И.

1. Согласно основанию (а) вы назначаетесь на должность, поименованную в графе «Тема». Полномочия гражданского инспектора Цефея-18 распространяются на негуманоидных подданных Императора, проживающих на планете в условиях автономии согласно основанию (6).

2. В обязанности должностного лица, поименованного в графе «Тема», входит общий контроль за внутренними делами негуманоидов, координация деятельности учрежденных правительством исследовательских и контрольных комиссий, а также представление полугодовых отчетов обо всех аспектах жизни негуманоидов.

К. Морили, директор БюВнеПров

12/977 Г. И.

Людан Антиох внимательно выслушал собеседника и вежливо помотал своей круглой головой:

— Друг мой, я и рад бы помочь, но вы оседлали не ту лошадку. Ваш вопрос нужно решать в самом Бюро.

Томор Заммо откинулся на спинку кресла, яростно потер крючковатый нос, проглотил то, что намеревался сказать, и спокойно ответил:

— Логично, но непрактично. Я не могу сейчас лететь на Трантор. Вы — представитель Бюро на Цефее-18. Неужели вы совершенно бессильны?

— Видите ли, я хоть и гражданский инспектор, но обязан проводить здесь политику Бюро.

— Прекрасно! — вышел из себя Заммо. — Тогда скажите мне, наконец, в чем заключается политика Бюро! Я возглавляю научно-исследовательскую комиссию, учрежденную непосредственно самим Императором и обладающую неограниченными правами. И тем не менее гражданские власти на каждом шагу ставят мне палки в колеса, твердя, как попугаи, в свое оправдание о пресловутой «политике Бюро». Что это за политика и с чем ее едят? Кто-нибудь может объяснить мне по-человечески?

Антиох устремил на ученого безмятежно-невинный взор:

— Насколько я могу судить — прошу учесть, что это не официальное заявление, а потому не пытайтесь поймать меня на слове, — политика, проводимая Бюро, заключается в том, чтобы обращаться с негуманоидами как можно более человечно.

— В таком случае какое право они имеют…

— Ш-ш-ш! Не надо повышать голос. Видите ли, Его Императорское Величество — гуманист и последователь философского учения Аврелия. Между прочим, ни для кого не секрет, что Император самолично установил здешние порядки. И уверяю вас, политика Бюро самым тщательнейшим образом следует монаршим установлениям. Сами понимаете, что плыть против такого течения я не в силах.

— Что ж, милый мой, — тяжелые веки физиолога еле заметно дрогнули, — со своими настроениями долго вы на этой должности не продержитесь. Нет, я не собираюсь вышибать вас из кресла, ничуть не бывало. Оно само из-под вас ускользнет, потому что такими методами вы ничего не достигнете!

— Вот как? Отчего же? — Маленький, кругленький и розовенький, Антиох обычно с большим трудом изображал на своем толстощеком лице что-либо помимо веселой и дружелюбной приветливости — но сейчас оно было серьезно.

— Вы здесь недавно. А я давно! — хмуро ответил Заммо. — Вы не против, если я закурю? — Он небрежно подпалил кончик дешевой крепкой сигары и сказал, как отрезал: — Гуманности здесь не место, администратор. Вы обращаетесь с негуманоидами как с людьми, а это до добра не доведет. И вообще, я не люблю слово «негуманоиды». Они животные.

— Они разумны, — мягко возразил Антиох.

— Ну, значит, разумные животные. Полагаю, эти два понятия не являются взаимоисключающими. Как бы там ни было, а двум разумным расам в одном пространстве не ужиться.

— Вы предлагаете их истребить?

— Нет, Галактика меня побери! — Ученый взмахнул сигарой. — Я предлагаю относиться к ним как к объектам изучения, и не более. Мы многое могли бы узнать у этих животных, если бы нам позволили. И не только узнать, но и — подчеркиваю! — незамедлительно использовать полученные знания во благо человечества. Вот в чем заключается подлинная гуманность! Мы можем облагодетельствовать весь род людской, если уж вас так волнует этот бесхребетный культ Аврелия!

— Какие конкретно познания вы имеете в виду?

— Да какие угодно — хотя бы химию, например. Полагаю, вы уже наслышаны об их успехах в области химии?

— Да, — признал Антиох. — Я просмотрел большинство отчетов о негуманоидах, опубликованных за последние десять лет. Надеюсь, отчеты будут поступать и впредь.

— Хм… Что ж, тогда мне остается лишь добавить, что химиотерапией они владеют в совершенстве. Я собственными глазами видел, как благодаря их пилюлям срастаются сломанные кости — вернее, то, что заменяет им кости. Пятнадцать минут — и перелома как не бывало! Конечно, их лекарства для людей чистый яд, по крайней мере большинство. Но если нам удастся раскрыть механизм действия пилюль на негуманоидов, то есть на животных…

— Да, да. Я понимаю, насколько это важно.

— Неужели? Приятно слышать. А кроме того, нас интересует странный способ общения этих животных.

— Вы имеете в виду телепатию?

— Телепатия! Телепатия! Телепатия! — процедил физиолог сквозь зубы. — С таким же успехом можете назвать это колдовством. О телепатии никто не знает ровным счетом ничего, кроме самого слова «телепатия». Какой у нее механизм действия? Какая физиология, физика? Я и рад бы узнать, да не могу. Политика Бюро не дозволяет — если, конечно, я вас послушаюсь!

Антиох поджал губки:

— Но… Простите, доктор, я вас не понимаю. Кто вам мешает? Гражданская администрация не препятствует научному исследованию негуманоидов, Я, разумеется, не могу отвечать за действия своего предшественника, но со своей стороны…

— Я не говорю о прямом вмешательстве. Но, клянусь Галактикой, администратор, нам препятствует самый дух вашей системы. Вы заставляете нас обращаться с животными как с людьми. Вы позволили им выбрать себе вождя, вы не вмешиваетесь в их внутренние дела, вы нянчитесь с ними, наделяете их так называемыми правами, как их понимает аврелианская философия! Я не могу договориться с их вождем.

— Почему?

— Потому что он отказывается развязать мне руки. Он не позволяет проводить опыты над животными без их собственного добровольного согласия. Нам удалось заполучить двух-трех добровольцев — это же курам на смех! Какие тут могут быть исследования!

Антиох беспомощно пожал плечами.

— К тому же, — продолжал Заммо, — мы не сможем узнать ничего стоящего о строении мозга, о физиологии и химическом составе этих животных, если нам не позволят их препарировать, не дадут проводить опыты с питанием и медицинскими препаратами. Сами знаете, администратор, научные исследования — штука жестокая. В них нет места гуманности.

Людан Антиох с сомнением потер пальцем подбородок.

— Неужели нельзя обойтись без жестокости? Негуманоиды — безвредные создания. И конечно же, препарировать… По-моему, неплохо бы вам хоть немного изменить свое к ним отношение. Сдается мне, вы их терпеть не можете. Я хочу сказать, вряд ли стоит смотреть на них свысока…

— Свысока! Я вам не нытик-социопсихолог, на которых нынче пошла такая мода! Если для решения проблемы требуется препарировать животное, ни в жизнь не поверю, что ее можно решить методом «правильного индивидуального подхода». Пусть хоть весь мир перевернется — не поверю!

— Ну и напрасно. Между прочим, все администраторы выше класса А-4 в обязательном порядке проходят социопсихологическую подготовку.

Заммо вытащил изо рта изжеванную сигару, выдержал долгую презрительную паузу и сунул сигару обратно.

— Тогда почему бы вам не испробовать свое искусство на вашем собственном Бюро? У меня есть кое-какие связи в Имперском суде, и с их помощью…

— Поймите, я не имею права указывать Бюро, что ему делать, по крайней мере впрямую. Генеральная стратегия не входит в мою компетенцию, ее вырабатывает Бюро. Но… знаете, мы могли бы попробовать, так сказать, обходной маневр. — Администратор еле заметно улыбнулся. — Тактический маневр.

— То есть?

Антиох многозначительно поднял указательный палец, а другой ладонью легонько похлопал по кипе связанных серых папок, громоздившихся рядами на полу возле его кресла.

— Я просмотрел большую часть отчетов. Скучновато, конечно, но там попадаются и интересные факты. Например: когда, как вы думаете, родился последний негуманоидный младенец на Цефее-18?

Заммо ответил, не задумываясь:

— Не знаю. И знать не хочу.

— А вот Бюро захочет. На Цефее-18 не было ни одного новорожденного за последние два года — то есть с тех пор как негуманоидов переселили на эту планету. Вы можете объяснить почему?

Физиолог пожал плечами.

— Слишком много потенциальных факторов. Необходимо исследование.

— Хорошо. Допустим, вы напишете отчет.

— Отчет? Я их штук двадцать уже настрочил!

— Напишите еще один. Обратите внимание Бюро на нерешенные проблемы. Подчеркните, что необходимо изменить методику исследований. Сделайте особый упор на проблему рождаемости. Бюро не осмелится ее проигнорировать. Если негуманоиды вымрут, кому-то придется держать ответ перед Императором. Видите ли…

Заммо вперил в инспектора подозрительный мрачный взгляд.

— Вы полагаете, они клюнут?

— Я работаю на Бюро вот уже двадцать семь лет. И знаю их всех как облупленных.

— Я подумаю об этом.

Заммо встал и вышел из кабинета, хлопнув дверью.

Позже физиолог сказал своему коллеге:

— Он бюрократ до кончиков ногтей. Закопался по уши в бумажках и не смеет высунуть оттуда даже кончик носа. Сам он ничего не решит, но если мы его подтолкнем, может, что и получится.

От кого: Административный Центр Управления Цефея-18

Кому: БюВнеПров

Тема: Проект внешних провинций № 2563, часть 2: «Координация научных исследований негуманоидов на Цефее-18»

Основания:

а) Письмо БюВнеПров Цеф-Н-КМ/дг 100132 от 302/975 Г. И.

б) Письмо АдЦУ-Цеф-18 АА-ЛА/мн от 140/977 Г. И.

Приложение:

1. Отчет Научной группы-10, отделение физики и биохимии: «Физиологические характеристики негуманоидов Цефея-18, часть 11», датированный 172/977 Г.И.

1. «Приложение 1» пересылается в БюВнеПров для ознакомления с информацией. Считаем своим долгом подчеркнуть, что в разделе 12 (параграфы 1 — 16) «Приложения 1» предлагается изменить настоящую политику БюВнеПров по отношению к негуманоидам с целью облегчения проведения физических и химических исследований, ведущихся в настоящее время в рамках основания (а).

2. Считаем необходимым обратить внимание Бюро на то, что в основании (б) уже обсуждалась возможность изменения методов исследований и что АдЦУ-Цеф-18 по-прежнему считает такое изменение преждевременным. Тем не менее АдЦУ-Цеф-18 предлагает включить в проект БюВнеПров вопрос о рождаемости негуманоилов ввиду несомненной важности данной проблемы, изложенной в разделе 5 «Приложения 1», и возложить ответственность за решение упомянутого вопроса на АдЦУ-Цеф-18.

Л. Антиох, инсп. АдЦУ-Цеф-18

174/977 Г. И.

От кого: БюВнеПров

Кому: АдЦУ-Цеф-18

Тема: Проект внешних провинций № 2563: «Координация научных исследований негуманоидов на Цефее-18»

Основание:

а) Письмо АдЦУ-Цеф-18 АА-ЛА/мн от 174/977 Г. И.

1. В ответ на предложение, выдвинутое в параграфе 2 основания (а), сообщаем: вопрос о рождаемости негуманоидов не может подлежать компетенции АдЦУ-Цеф-18. В связи с предположением НаучГруппы-10 о том, что бесплодие негуманоидов может быть обусловлено недостатком определенных химических веществ в составе пищевых продуктов, ответственность за все исследования в данной области возложить на НаучГруппу-10 как на наиболее компетентный орган.

2. Методы исследований, проводимых НаучГруппами, должны неукоснительно соответствовать текущим директивам, изложенным в проекте, поименованном в графе «Тема». Никаких изменений в политике не предусматривается.

К. Морили, директор БюВнеПров

186/977 Г. И.

Глава вторая

Из-за своей гуттаперчевой гибкости и худобы репортер казался еще выше, чем был на самом деле. Звали его Густив Баннерд, и он обладал не только репутацией, но и дарованием — две эти вещи, вопреки представлениям расхожей морали, не так уж тесно взаимосвязаны. Людан Антиох смерил репортера недоверчивым взглядом:

— Нет смысла отрицать, вы совершенно правы. Но отчет НаучГруппы был строго конфиденциальным. Не понимаю, как…

— Утечка информации, — бесстрастно отозвался Баннерд. — Сведения всегда просачиваются.

Антиох, откровенно озадаченный, нахмурил румяное личико:

— Значит, мне придется заткнуть дыру, через которую они просачиваются. Я не могу пропустить вашу статью. Все упоминания о претензиях НаучГруппы должны быть вырезаны. Вы и сами это понимаете, разве не так?

— Нет. — Баннерд был по-прежнему невозмутим. — Это важная информация. И у меня есть свои права, подтвержденные Императорским указом. Я полагаю, Император должен быть в курсе того, что здесь творится.

— Но здесь ничего не творится! — отчаянно воскликнул Антиох. — Ваши домыслы не имеют под собой оснований. Бюро не собирается менять свою политику, я же показывал вам письма!

— Вы считаете, что сумеете противостоять давлению Заммо? — насмешливо поинтересовался репортер.

— Думаю, да. Если буду уверен, что он не прав.

— Если! — все также спокойно проговорил Баннерд. И вдруг взорвался: — Антиох, эти негуманоиды — настоящее чудо, в Империи нет больше ничего подобного! Правительство не в состоянии по достоинству оценить, каким сокровищем оно владеет! Чиновники уничтожают это сокровище! С негуманоидами обращаются как с животными…

— Право же… — неуверенно начал Антиох.

— Только не говорите мне про Цефей-18! Это типичный зоосад! Хорошо оборудованный зоосад, где ваши живодеры-ученые дразнят несчастных цефеидов, просовывая палки между прутьями. Да, вы бросаете им кусочки мяса, но вы заперли их в клетки. Я знаю, что говорю! Я пишу о них статьи вот уже два года. Я, можно сказать, почти живу среди них…

— Но Заммо говорит…

— Заммо! — В устах репортера это прозвучало как ругательство.

— Заммо говорит, — не сдавался Антиох, — что мы, наоборот, слишком нянчимся с ними — они, мол, животные, а мы обращаемся с ними как с людьми.

Впалые щеки репортера застыли, словно маска.

— Сам он животное, ваш Заммо. Поклонник науки! Поменьше бы таких поклонников! Вы читали труды Аврелия? — неожиданно поинтересовался Баннерд.

— М-м… Да. Насколько я знаю, Император…

— Император к нам благоволит. Не то что его предшественник, который преследовал нас и травил.

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— Негуманоиды многому могут нас научить. Понимаете? Не тому, чем озабочен Заммо и его команда, — не химии и не телепатии. Научить образу жизни, образу мышления. У них нет преступности, нет отбросов общества. Кто-нибудь пытался изучить их философию? Или поставить эту проблему перед социальной инженерией?

Антиох задумался, складки на пухлом лице его разгладились.

— Интересная мысль. Вот настоящая задача для психологов…

— Вздор! Психологи в большинстве своем шарлатаны. Они умеют ставить проблемы, но их решения никуда не годятся. Тут нужны братья во Аврелии. Философские мужи…

— Но послушайте, мы же не можем превратить Цефей-18 в объект… в объект метафизического изучения!

— Почему нет? Еще как можем.

— Но каким образом?

— Прекратите все свои жалкие потуги превратить цефеидов в подопытных кроликов. Позвольте им создать свою социальную структуру без вмешательства человека. Предоставьте им неограниченную независимость, и пусть философские учения свободно взаимодействуют друг с другом…

— Такое невозможно сделать за один день, — нервно возразил Антиох.

— Но начать-то можно!

— Что ж, я не вправе запретить вам попробовать, — медленно проговорил администратор. Глаза его подернулись дымкой задумчивости, голос зазвучал доверительно: — Однако вы сами испортите себе всю игру, если опубликуете отчет НаучГруппы-10 и обвините ученых в отсутствии гуманности. Ученые — народ влиятельный.

— Мы, философы, тоже.

— Да, но существует более легкий путь. Не стоит метать в них громы и молнии. Просто намекните, что НаучГруппа не справляется с решением возложенных на нее задач. Намекните без эмоций, пусть читатели сами делают выводы. К примеру, напишите о проблеме рождаемости — это же безумно важная проблема! Нынешнее поколение негуманоидов может оказаться последним, несмотря на все усилия ученых. Подчеркните, что к этому вопросу нужен иной, философский подход. Можете выбрать любую проблему, какую — решайте сами. — Антиох встал, обворожительно улыбаясь: — Только, заклинаю вас Галактикой, не подымайте шума! К чему вам лишние кривотолки?

— Возможно, вы и правы, — сухо, не отвечая на улыбку, отозвался Баннерд.

Позже репортер написал коротенькое письмецо своему другу:

«Он, вне всякого сомнения, неумен. В голове полная каша, а в жизни нет никакой путеводной идеи. Абсолютно некомпетентен как специалист. Но умеет лавировать, приспосабливаться, склонен к компромиссам и скорее пойдет на уступки, чем будет стоять непрошибаемой скалой. Это качество может быть полезным для нас. Твой брат во Аврелии».

От кого: АдЦУ-Цеф-18

Кому: БюВнеПров

Тема: Статьи о рождаемости не гуманоидов на Цефее-18

Основания:

а) Письмо АдЦУ-Цеф-18 АА-ЛА/мн от 174/977 Г.И.

б) Императорский указ Я-2374 от 243/975 Г.И.

Приложения:

1-Г. Статья Баннерда, место написания Цефей-18, дата 201/977 Г. И.

2-Г Статья Баннерда, место написания Цефей-18, дата 203/977 Г. И.

1. Бесплодие негуманоидов на Цефее-18, о котором сообщалось в основании (а), стало предметом обсуждения в галактической прессе. Статьи по данному вопросу прилагаются для ознакомления («Приложения 1 и 2»). Хотя упомянутые статьи основываются на данных, считающихся секретными и не подлежащими разглашению, репортер в ответ на вопрос об источнике информации сослался на право свободы печати, подтвержденное основанием (б).

2. В связи с невозможностью избежать публичной огласки и неизбежностью непонимания со стороны общественности просим БюВнеПров дать указания о дальнейшей политике в области проблемы бесплодия негуманоидов.

Л. Антиох, инсп. АдЦУ-Цсф-18

209/977 Г. И.

От кого: БюВнеПров

Кому АдЦУ-Цеф-18

Тема: Исследование рождаемости негуманоидов на Цефее-18

Основания:

а) Письмо АдЦУ-Цеф-18 АА-ЛА/мн от 209/977 Г. И.

б) Письмо АдЦУ-Цсф-18 АА-ЛА/мн от 174/977 Г. И.

1. Вменить в обязанность АдЦУ-Цеф-18 исследовать причины и изыскать меры для предотвращения нежелательного падения рождаемости, упомянутого в основаниях (а) и (б). В связи с этим утвердить проект «Исследование рождаемости негуманоидов на Цефее-18», которому ввиду особой важности проблемы присвоить приоритетный разряд «АА».

2. Присвоить проекту номер 2910; ассигнования выделять из расчетного счета № 18/78.

К. Морили, директор БюВнеПров

223/977 Г. И.

Глава третья

Если пребывание в стенах экспериментального центра НаучГрушы-10 и улучшило настроение Томора Заммо, то дружелюбия оно ему не прибавило ни на грош.

Антиох, брошенный хозяином, одиноко стоял перед застекленной стеной, за которой простиралась главная полевая лаборатория.

Лаборатория представляла собой обширную площадку с теми же природными условиями, что были теперь на всем Цефее-18, — крайне неприятными для исследователей, но естественными для исследуемых. Сухой, насыщенный кислородом воздух и раскаленный песок плавились в ослепительно белом солнечном сиянии. Посреди этого пекла по одному или парочками сидели, съежившись, кирпичного цвета негуманоиды — жилистые, со сморщенной, свисающей складками кожей.

Из лаборатории вынырнул Заммо, жадно напился воды и посмотрел на гостя.

— Хотите туда зайти? — спросил он. Под носом у физиолога блестели капельки пота.

— Нет, благодарю вас. — Антиох решительно помотал головой. — Какая там сейчас температура?

— Сто двадцать в тени, если бы там была тень. А они жалуются, что им холодно. Сейчас начнется водопой — полюбуйтесь, если есть желание.

Струя воды выстрелила вверх из фонтана, расположенного в центре площадки. Приземистые фигурки, поднявшись на ноги, запрыгали наперегонки и сгрудились у фонтана, отпихивая друг друга. Прямо из середины лица у них выскочили длинные и гибкие кожаные трубочки, которые устремлялись в струю, а затем появлялись оттуда, усеянные каплями воды.

Так продолжалось довольно долго. Тела негуманоидов разбухли, обвисшие кожаные складки разгладились. Существа осторожно отступали от фонтана, засовывая питьевые трубочки в розовую сморщенную плоть над широким безгубым ртом, пока не втянули их внутрь окончательно.

— Животные! — презрительно сказал Заммо.

— И часто они пьют? — спросил Антиох.

— Да сколько захотят! Мы их поим каждый день, но они могут обходиться без воды целую неделю, если припрет. Они запасают воду под кожей. А по вечерам едят — они же еще и вегетарианцы.

Круглое личико Антиоха расплылось в улыбке:

— Приятно, что ни говори, увидеть все своими глазами. Надоело без конца читать отчеты.

— Да? — рассеянно бросил Заммо. И спросил: — А у вас какие новости? Что пишут голубенькие мальчики с Трантора?

Антиох уклончиво пожал плечами:

— Жаль, что вы сами не можете слетать в Бюро. Поскольку Император благоволит к аврелианам, гуманность нынче превыше всего. Да вы и сами знаете. — Администратор помолчал немного, нерешительно жуя губу. — Но проблему рождаемости передали-таки в ведение АдЦУ, и не просто так, а с приоритетом «двойное А».

Заммо пробурчал что-то себе под нос.

— Надеюсь, вы понимаете, — продолжал Антиох, — что проект рождаемости отныне приобретает преимущество перед всеми прочими исследованиями, проводимыми на Цефее-18. Это очень важный проект.

Антиох повернулся к стеклянной стене и вдруг без всякого перехода спросил:

— Вам не кажется, что они несчастны?

— Несчастны! — Слово прогремело подобно взрыву.

— Ну, я хочу сказать, они чувствуют себя не в своей тарелке, — торопливо поправился Антиох. — Вы понимаете? Трудно ведь абсолютно точно воссоздать условия среды, так мало зная о ее обитателях.

— Скажите, вы хоть раз видели ту планету, откуда мы их забрали?

— Я читал отчеты…

— Отчеты! — Безграничное презрение. — А я ее видел! Наша полевая лаборатория может казаться вам пустыней, но для них это просто райские кущи. Еды и питья хоть отбавляй — чего еще надо? Мы подарили им целую планету с. растительностью и водными потоками взамен голых гранитных и кремниевых скал, где они с трудом выращивали в пещерах грибы, а воду выпаривали из гипсовых глыб. Да они там вымерли бы в ближайшее десятилетие, если б мы их не спасли! Несчастны? Га-а-ах! Если они несчастны, значит, они просто неблагодарные твари, хуже всяких животных!

— Может, вы и правы. Но знаете, у меня есть одна идея…

— Какая еще идея? — Заммо достал сигару.

— Надеюсь, она окажется небесполезной для вас. Почему бы вам не попробовать более активно вовлечь негумаиоидов в свои исследования? Дайте им возможность проявить себя. В конце концов, у них высокоразвитая наука, в ваших отчетах постоянно об этом говорится. Поставьте перед ними какую-нибудь задачу, пусть решают…

— Какую именно?

— Ну… — Антиох растерянно развел руками. — Да неважно какую, лишь бы на пользу дела. Например, космические корабли. Отведите негуманоидов в рулевую рубку и понаблюдайте за реакций.

— Зачем? — резко спросил Заммо.

— Да затем, что их реакция на инструменты и приборы, предназначенные для человека, может о многом вам рассказать. И в то же время так вы гораздо быстрее завоюете их расположение. У вас появится куда больше добровольцев, если они заинтересуются тем, что делают.

— Ваша психологическая подготовка дает себя знать. Хм-м… Звучит довольно заманчиво… Надо будет обмозговать, Но даже если я соглашусь, кто меня пустит с этими животными в рубку звездолета? В моем личном распоряжении нет ни единого корабля, а при одной только мысли о том, сколько сил придется положить, чтобы пробить все бюрократические препоны, мне просто дурно становится.

Антиох задумался, слегка наморщив лобик.

— Ну, это не обязательно должны быть звездолеты… Но если идея вам по душе, вы можете предложить ее Бюро от своего имени. Напишите отчет — авторитетно, так, как вы умеете, — а я со своей стороны постараюсь привязать его к проекту рождаемости. Под проект с двойной литерой «А» можно получить все что угодно и без особых проблем.

— Что ж, посмотрим. — Заммо, несмотря на явную заинтересованность, не смягчился ни на йоту. — А сейчас мне пора. У меня эксперимент по основному обмену веществ в самом разгаре. Я подумаю над вашим предложением. В нем что-то есть.

От кого: АдЦУ-Цеф-18

Кому: БюВнеПров

Тема: Проект внешних провинций № 2910, часть 1: «Исследование рождаемости негуманоидов на Цефее-18»

Основание:

а) Письмо БюВнеПров Цеф-Н-КМ/кар 115097 от 223/977 Г. И.

Приложение:

1. Отчет НаучГруппы-10, отделение физики и биохимии, датированный 220/977 Г. И., часть 15

1. «Приложение 1» пересылается в БюВнеПров для ознакомления с информацией.

2. Особое внимание просим обратить на раздел 5 (параграф 3) «Приложения 1», содержащий заявку па предоставление в распоряжение НаучГруппы-10 космического корабля с целью проведения исследований, одобренных БюВнеПров. АдЦУ-Цеф-18 считает, что упомянутые исследования могут внести большой вклад в работу, проводимую ныне в рамках проекта, поименованного в графе «Тема» и утвержденного основанием (а). Принимая во внимание приоритетность вышеозначенного проекта, просим рассмотреть заявку НаучГруппы незамедлительно.

Л. Антиох, инсп. АдЦУ-Цеф-18

240/977 Г. И.

От кого: БюВнеПров

Кому: АдЦУ-Цеф-18

Тема: Проект внешних провинций №2950: « Исследование рождаемости негуманоидов на Цефес-18»

Основание:

а) Письмо АдЦУ-Цеф-18 АА-ЛА/мн от 240/977 Г. И.

1. В ответ на запрос, содержащийся в «Приложении 1» основания (а), передать в распоряжение АдЦУ-Цеф-18 учебный корабль АН-Р-2055 с целью проведения исследований над негуманоидами на Цефее-18 в рамках проекта, поименованного в графе «Тема», а также прочих проектов, утвержденных Бюро.

2. Настоятельно рекомендуем всеми возможными способами ускорить работу над вышеупомянутым проектом.

К. Морили, директор БюВнеПров

251/977 Г. И.

Глава четвертая

Маленькое красно-коричневое существо явно чувствовало себя неуютно, хотя и всячески старалось это скрыть. Оно зябко куталось в теплую хламиду — а между тем в кабинете стояла такая жара, что от людей в летних рубашках пар валил клубами.

— Немного сыро для меня, но при столь низкой температуре сырость легче переносится, — тщательно выбирая слова, пронзительным голосом пропищало существо.

— Крайне признателен вам за любезный визит, — улыбнулся Антиох. — Я сам собирался к вам в гости, но ваша атмосфера для меня — непосильное испытание… — Улыбка сделалась извиняющейся.

— Ну что вы, не стоит благодарности. Вы, чужепланетные человеки, сделали для нас больше, чем мы когда-либо сумели сделать для себя сами. Небольшие неудобства, которые мне нетрудно претерпеть, — лишь малая толика, коей мы способны возместить наш неоплатный долг.

Речь цефеида была уклончивой, словно он подбирался к своим мыслям в обход, со стороны, или почитал прямой разговор верхом неприличия.

Густив Баннерд, сидевший в углу комнаты, забросив одну длинную ногу на другую, проворно застрочил в блокноте и спросил:

— Вы не против, если я запишу вашу беседу?

Цефеид мельком взглянул па журналиста.

— Я не против.

Антиох же продолжал оправдываться:

— Это не просто светский визит, сэр. Ради светской беседы я не стал бы подвергать вас таким неудобствам. Но нам необходимо обсудить жизненно важные вопросы, а вы ведь вождь своего народа.

— Мне приятно, что намерения ваши благи, — кивнул цефеид. — Продолжайте, пожалуйста.

Администратор только что не извивался всем телом — так усердно старался покорректнее облечь свои мысли в слова.

— Это вопрос деликатный, — сказал он, — и я никогда не осмелился бы вынести его на обсуждение, не имей он такого… э-э… животрепещущего значения. Я всего лишь чиновник — так сказать, рупор правительства…

— Мой народ считает чужепланетное правительство благожелательным правительством.

— Да, конечно, оно благожелательно. Именно поэтому мое правительство весьма обеспокоено фактом отсутствия рождаемости у вашего народа.

Антиох прервался, встревоженно ожидая реакции, но реакции не последовало. Лицо цефеида было неподвижно, лишь слегка подрагивали морщинки в том месте, где была спрятана питьевая трубка.

— Мы не решались поставить перед вами этот вопрос, — продолжал Антиох, — ибо он касается чрезвычайно интимных вещей. Невмешательство в личную жизнь — основной принцип моего правительства, и мы изо всех сил старались самостоятельно найти разгадку, не тревожа вас и ваш народ. Но, вынужден признать, мы…

— Потерпели неудачу? — закончил цефеид, видя нерешительность Антиоха.

— Вот именно. Во всяком случае, мы не нашли никаких фатальных ошибок в системе воссоздания природных условий вашей родной планеты, правда, условия эти пришлось смягчить, дабы сделать их более пригодными для жизни. Наши ученые считают, будто всему виной недостаток каких-то химических веществ. Поэтому я прошу вас о добровольной помощи. Ваш народ далеко обогнал нас в области биохимии. Конечно, если вы не в состоянии или не желаете нам помочь…

— Нет, нет, я могу помочь! — Было похоже, что цефеид обрадовался. Его гладкий безволосый череп со свисающими складками кожи наморщился, выражая непонятные людям эмоции. — Никто из нас и помыслить не мог, что вы, чужепланетные человеки, будете озабочены этим вопросом. Ваша озабоченность лишний раз подтверждает ваши благие намерения. Мир, созданный вами, мы находим прекрасным. Это настоящий рай по сравнению с нашей родной планетой. О таких природных условиях нам приходилось лишь слышать в легендах о Золотом веке…

— Тогда…

— Есть одно обстоятельство. Боюсь, вы не сумеете понять. Наивно ожидать, чтобы две разумные расы могли мыслить одинаковыми категориями.

— Я попытаюсь понять.

Голос цефеида смягчился, в нем отчетливо зазвучали напевные, нежные полутона:

— На своей родной планете мы вымирали. Но мы боролись. Многие достижения нашей науки, развивавшейся в течение всей истории, более длительной, чем ваша, были утеряны безвозвратно. Многие, но не все — возможно, оттого, что в основе нашей науки лежала биология, а не физика, как у вас. Ваш народ открыл новые формы энергии и устремился к звездам. Наш народ сделал открытия в области психологии и психиатрии и построил общество, свободное от болезней и преступности.

Нет смысла спорить о том, какое из двух направлений развития более похвально, но нет также и никаких сомнений насчет того, какое из них оказалось более удачным. Все, что могла сделать биология в нашем умирающем мире, лишенном источников энергии и жизненно важных ресурсов, — это облегчить процесс умирания.

И все-таки мы боролись. В последние столетия мы усиленно работали над разгадкой секрета атомной энергии, и вот недавно перед нами забрезжила надежда, что мы сможем оторваться от поверхности планеты, державшей нас в плену, и улететь к звездам. Вернее, к ближайшей звезде, всего за двадцать световых лет, и то не зная, существует ли у нее планетная система, и предполагая, что скорее всего не существует.

Но любой жизни присущ инстинкт, не позволяющий ей сдаваться, даже если дальнейшая борьба представляется бессмысленной. К тому времени нас осталось пять тысяч. Всего пять тысяч! И мы построили свой первый космический корабль — экспериментальный и наверняка обреченный на неудачу. Но мы уже разбирались в принципах движения и навигации, мы разработали маршрут…

Повисла тяжелая пауза. Маленькие черные глазки цефеида затуманились от воспоминаний.

Из утла внезапно раздался голос репортера:

— И тут явились мы?

— И тут явились вы, — согласился цефеид. — И все сразу переменилось. Энергии нам давали сколько хочешь, только попроси. Новый мир, уютный и удобный, прямо-таки идеальный мир, нам подарили даже без всякой просьбы. Свои социальные проблемы мы давно решили сами, а более трудную проблему окружающей среды за нас неожиданно решили вы, и не менее успешно.

— Ну и?.. — подбодрил цефеида Антиох.

— Ну и… что-то в этом было неправильное. Наши предки столетиями бились над проблемой полетов к звездам, а звезды, как выяснилось, давно уже были вашей собственностью. Мы боролись за жизнь, а вы просто взяли и преподнесли ее нам в подарок. Нам не за что больше бороться. И стремиться тоже больше не к чему. Вселенная принадлежит вашей расе.

— Но эта планета — ваша, — ласково возразил Антиох.

— Из милости. Как дар. Она не наша по праву.

— По-моему, вы заслужили ее.

Цефеид устремил на собеседника пристальный взгляд:

— У вас добрые намерения, но, боюсь, вы не понимаете. Нам некуда идти из подаренного вами мира. Мы зашли в тупик. Жизнь — это борьба, а ее у нас отняли. Жизнь потеряла для нас интерес. Мы сознательно не производим потомства. Таким образом мы решили сами убраться с вашей дороги.

Антиох машинально снял с подоконника флюорошар и крутанул его. Объемистая, трехфутового диаметра разноцветная сфера завертелась, отражая потоки света, и невероятно легко и грациозно поплыла по воздуху.

— Значит, вы не видите другого выхода? Только бесплодие?

— Мы могли бы попытаться бежать, — прошептал цефеид, — но куда? В Галактике нет для нас места. Она принадлежит вам.

— Да, если вы хотите быть независимыми, то ближе Магеллановых Облаков места вам не найти. Магеллановы Облака…

— Но вы не пустите туда нас одних. Хотя у вас благие намерения, я знаю.

— Да, мы печемся о вашем благе, а потому не можем вас отпустить.

— У вас превратное представление о том, что для нас благо.

— Возможно. И все-таки… может, вы попытаетесь смириться? В вашем распоряжении целая планета.

— Я не в силах вам объяснить, у вас другой образ мышления. Мы не можем смириться — и мне кажется, администратор, что вы сами пришли к такому же выводу. Мысль о тупике, в который мы попали, как в западню, для вас не новость.

Антиох ошарашенно поднял глаза, протянул ладонь и остановил вращение флюорошара.

— Вы читаете мои мысли?

— Это только догадка. Правильная, насколько я понимаю.

— Да, но вы в состоянии читать мои мысли? Мысли людей вообще, я имею в виду. Мне любопытно было бы узнать. Наши ученые утверждают, что вы не можете этого делать, но мне порой кажется, что вы просто не хотите. Впрочем, наверное, я не должен был задавать такой вопрос. Я и так уже злоупотребил вашим вниманием…

— Нет… что вы… — Маленький цефеид поплотнее закутался в свою хламиду и на мгновение уткнулся лицом в толстый воротник с электрообогревом. — Вы, чужепланетные человеки, говорите о чтении мыслей. Это совсем другое, но объяснять просто бессмысленно.

— Слепому от рождения не объяснишь, что значит зрение, — пробормотал Антиох старую поговорку.

— Да, верно. Мы не можем «читать ваши мысли», как вы выражаетесь, хотя выражение это совершенно неправильно. Дело не в том, что у нас не хватает органов восприятия — дело в том, что ваш народ не умеет передавать мысли, а мы не в силах научить, как это делается.

— Хм-м…

— Конечно, временами, когда у вас, чужепланетных человеков, бывают особенно сильные всплески эмоций или напряженная сосредоточенность мыслей, некоторые из нас, особенно зоркие, так сказать, улавливают нечто. Не могу утверждать, но подчас мне чудится…

Антиох опять раскрутил флюорошар. Румяное лицо администратора задумчиво застыло, глаза не отрывались от цефеида. Густив Баннерд размял пальцы и, беззвучно шевеля губами, принялся перечитывать свои записи.

Флюорошар кружился, а цефеид со все возрастающим вниманием следил за разноцветными бликами, перебегающими по поверхности хрупкой диковинки.

— Что это? — спросил он наконец.

Антиох вздрогнул, лицо его прояснилось, по нему разлилась почти веселая безмятежность.

— Это? Модная штучка трехлетней давности — когда-то вся Галактика по ним с ума сходила, а нынче они безнадежно вышли из моды. Безделица, но приятная. Баннерд, вас не затруднит зашторить окна?

Раздался тихий щелчок, и окна превратились в глухие, непроницаемо черные пятна, а от флюорошара полились пульсирующие потоки ярко-розового свечения. Антиох — пунцовая фигура в пунцовой комнате — поставил шар на стол и тронул его красной ладонью. Шар завертелся, засиял разноцветьем красок, понемногу ускоряя вращение; краски то смешивались, то разделялись ошеломительно контрастными сполохами.

Антиох, переливаясь всеми цветами радуги, пояснил:

— Шар сделан из материала с варьирующейся флюоресцентностью. Он почти невесом, безумно хрупок, но гироскопически сбалансирован так, что редко падает, если обращаться с ним аккуратно. Он довольно красивый, этот шарик, вы не находите?

Голос цефеида донесся словно откуда-то издалека:

— Очень красивый.

— Но, к сожалению, мода на него прошла — окончательно и бесповоротно.

— Он очень красивый, — повторил отрешенный голос цефеида.

Баннерд нажал на кнопку. Окна обрели прозрачность, а шар мгновенно поблек.

— Теперь вам пора идти, — сказал, вставая, Антиох. — Если вы задержитесь дольше, боюсь, здешняя атмосфера скажется на вашем здоровье. Премного благодарен вам за любезность.

— Это я вам премного благодарен. — Цефеид тоже встал.

— Между прочим, большая часть вашего народа приняла наше предложение попрактиковаться в управлении современными звездолетами. Для вас не секрет, я полагаю, что нашей целью было изучение реакции вашего народа на человеческую технику. Надеюсь, вы не чувствуете себя задетыми?

— Вам незачем извиняться. У меня, например, не оказалось никаких задатков будущего пилота, но все равно это было интересно. Напомнило нам о наших собственных попытках — и о том, как близко мы подошли к решению проблемы.

Цефеид удалился. Антиох сел, нахмурился и несколько даже резко обратился к Баннерду:

— Смею надеяться, вы не забыли о нашем уговоре? Это интервью не для публикации!

— Как скажете, — пожал плечами Баннерд.

Антиох, сидя за столом, рассеянно крутил в пальцах маленькую металлическую статуэтку.

— Что вы думаете обо всем этом, Баннерд?

— Мне жаль их. Представляю, каково им сейчас. Мы должны наставить их на путь истинный, и философии это под силу.

— Вы уверены?

— Да.

— Мы, конечно же, не можем их отпустить.

— Нет, конечно. Это исключено. Нам слишком многому нужно у них научиться. Думаю, их настроение преходяще. Они изменят свое решение, особенно когда мы предоставим им полную независимость.

— Возможно. А что вы скажете насчет флюорошара, Баннерд? Цефеиду он явно понравился. По-моему, это был бы красивый жест — закупить и подарить им несколько тысяч шаров. Клянусь Галактикой, ведь рынок ими просто затоварен, мы могли бы купить их по дешевке!

— А что, хорошая мысль! — отозвался Баннерд.

— Да, но Бюро ни в жизнь не согласится. Я их знаю.

Глаза репортера сузились:

— А ведь идея действительно стоящая! Цефеидам нужны какие-то новые впечатления.

— Да? Вообще-то… можно попытаться. Предположим, я включу вашу стенограмму сегодняшнего интервью в свой отчет и ненавязчиво обращу внимание Бюро на эту идею с шарами. А вы… В конце концов, вы ведь член Философского общества и наверняка имеете влиятельных друзей, чьи рекомендации будут более весомы для Бюро, нежели мои. Вы меня понимаете?

— Да-а, — задумчиво протянул Баннерд. — Да-а.

От кого: АдЦУ-Цеф-18

Кому: БюВнеПров

Тема: Проект ВнеПров № 2910, часть 2: «Исследование рождаемости негуманоидов на Цефсе-18»

Основание:

а) Письмо БюВнеПров Цеф-Н-КМ/кар 115097 от 233/977 Г. И.

Приложение:

1. Стенограмма беседы между Л. Антиохом, инспектором АдЦУ-Цеф-18, и Ни-Саном, Старейшиной негуманоидов на Цефее-18.

1. «Приложение 1» пересылается в БюВнеПров для ознакомления с информацией.

2. В ходе исследования, поименованного в графе «Тема» И предпринятого во исполнение указаний основания (а), были выявлены новые обстоятельства, изложенные в «Приложении 1», Заверяем БюВнеПров, что предпринимаются все возможные меры для того, чтобы перебороть опасный психологический настрой, наблюдающийся ныне у большинства негуманоидов.

3. Считаем своим долгом отметить, что Старейшина негуманоидов на Цефее-18 выказал интерес к флюорошарам. Начинаем предварительное исследование данного проявления негуманоидной психологии.

Л. Антиох, инсп. АдЦУ-Цеф-18

272/977 Г. И.

От кого: БюВнеПров

Кому: АдЦУ-Цеф-18

Тема: Проект ВнеПров № 2910; «Исследование рождаемости негуманоидов на Цефее-18»

Основание:

а) Письмо АдЦУ-Цеф-18 АА-ЛА/мн от 272/977 Г. И.

1. На основании «Приложения 1» основания (а) выделить через департамент торговли пять тысяч флюорошаров для пересылки на Цефей-18.

2. Во исполнение монаршей воли и Его Императорского Величества установлений вменить в обязанность АдЦУ-Цеф-18 приложить все усилия для того, чтобы ублаготворить негуманоидов и устранить причины их недовольства.

К. Морили, директор БюВнеПров

283/977 Г. И.

Глава пятая

Ужин подошел к концу. В залу внесли вино, гости вытащили сигары. Присутствующие разбились на группки, и в центре самой многочисленной оказался капитан торгового флота. Его блестящая белоснежная форма буквально завораживала слушателей.

Капитан самодовольно разглагольствовал:

— Подумаешь, большое дело! Я и не такие караваны водил, что мне триста кораблей! Но, надо признаться, подобного груза у меня еще не бывало. Представляете: тащить сюда, на край света, пять тысяч флюорошаров! Клянусь Галактикой!

Люден Антиох тихонько рассмеялся, пожав плечами:

— Это для негуманоидов. Надеюсь, груз не был слишком тяжелым?

— Тяжелым — нет, но объемистым — это точно. Шары такие хрупкие, что больше двадцати на корабль не впихнуть, особенно если соблюдать все правила транспортировки — груз-то бьющийся! Но, в конце концов, денежки платит правительство, пусть у него голова и болит.

— Похоже, вы впервые столкнулись со стилем работы правительственных чиновников, капитан? — мрачно усмехнулся Заммо.

— Нет, Галактика их побери! — взорвался капитан, — Я стараюсь избегать госзаказов, это правда, но не всегда удается. Скажу вам откровенно: чиновников на дух не выношу! Бюрократы паршивые! Канцелярские крысы! Все жилы из меня вытянули своей бумажной волокитой. Это же злокачественная опухоль на теле Галактики! Будь моя воля, я бы их всех разогнал!

— Вы несправедливы, капитан, — возразил Антиох. — Вы не понимаете.

— Да? Ну что ж, вы ведь тоже из племени бюрократов. — Капитан сопроводил последнее слово дружелюбной улыбкой. — Может, вы мне растолкуете?

— Видите ли, управление государством — нелегкий труд, — смущенно начал Антиох. — В состав Империи входят тысячи планет и миллиарды жителей, и все они требуют заботы. Управлять такой махиной немыслимо без четко организованного аппарата. На сегодняшний день, если не ошибаюсь, только в Имперской Административной службе работают порядка четырехсот миллионов людей, и чтобы координировать их действия, а также суммировать полученную информацию, правительству необходимы «канцелярские крысы», как вы изволили выразиться. Вы можете считать бюрократическую систему бессмысленной и бестолковой, она может действовать вам на нервы, но без нее не обойтись. Каждый листок бумаги — это ниточка, объединяющая усилия четырехсот миллионов человек. Ликвидируйте Административную службу — и вы разрушите Империю, а вместе с ней и межпланетный мир, и порядок, и цивилизацию.

— Ну, это вы хватили! — проворчал капитан.

— Ничего подобного. — Антиох был искренне взволнован. — Структура и законы административной системы должны быть достаточно всеобъемлющи и жестки, чтобы некомпетентный чиновник — а бывают и такие: вы можете смеяться, но некомпетентными бывают не только чиновники, но и ученые, и репортеры, и даже капитаны, — так вот, чтобы даже некомпетентный чиновник не смог причинить ей большого вреда. В худшем случае система просто будет продолжать функционировать без одного звена.

— Да-а, — кисло проворчал капитан, — а если, предположим, чиновником назначат умного пария? Его ваша жесткая система зажмет в клещи и превратит в бездарную посредственность.

— Ерунда! — дружелюбно отозвался Антиох. — Умный человек может, работая в рамках системы, сделать все, что захочет.

— Каким же образом, интересно? — поинтересовался Баннерд.

— Ну… Как бы вам объяснить… — Антиох неожиданно замялся. — Один из способов — это, например, добиться, чтобы ваш проект внесли в разряд приоритетных, под литерой «А» или «двойное А», если получится.

Капитан запрокинул голову, намереваясь от души расхохотаться, но осуществить свое намерение не успел: дверь внезапно распахнулась и в залу вбежали перепуганные люди. Они кричали все разом, так что слов было не разобрать. Наконец сквозь общий гвалт до присутствующих донеслось:

— Сэр, корабли улетели! Негуманоиды захватили их силой!

— Что? Все?!

— Все до единого! Эти твари захватили корабли…

Два часа спустя беседовавшая ранее четверка собралась, уже без прочих гостей, в кабинете Антиоха.

Антиох холодно сказал:

— Они разыграли все как по нотам. Не оставили ни одного звездолета, даже ваш учебный, Заммо, прихватили. В этом секторе Галактики сейчас нет правительственных кораблей. Пока мы организуем погоню, беглецы уже выйдут за пределы Галактики и будут на полпути к Магеллановым Облакам. Капитан, вы обязаны были обеспечить более надежную охрану.

— Мы только что приземлились, первый день после перелета! — вскричал капитан. — Мне и в голову не приходило…

— Погодите-ка минуту, капитан, — резко оборвал его Заммо, — По-моему, до меня начинает доходить. Антиох! — грозно обратился он к администратору. — Это вы организовали им побег!

— Я? — Лицо у Антиоха было до странности холодным, чуть ли не безучастным.

— Вы говорили нам сегодня, что умный администратор может сделать все, что захочет, если добьется, чтобы его проекту присвоили «двойное А». Вы добились своего и помогли негуманоидам смыться!

— Я? Помилуйте, да мыслимое ли это дело? Да ведь не кто иной, как вы сами, в собственном своем отчете, забили тревогу о падении рождаемости. И не кто иной, как присутствующий здесь Баннерд, своими сенсационными статьями запутал Бюро до того, что оно решило присвоить проекту двойной приоритет. Я тут вообще ни при чем.

— Но именно вы посоветовали мне написать о рождаемости! — совсем взъярился Заммо.

— Да что вы говорите? — невозмутимо отозвался Антиох.

— А мои статьи о рождаемости! — вдруг прорезался Баннерд. — Ведь это вы подбивали меня их писать!

Разъяренная троица сгрудилась над Антиохом, мирно сидевшим за столом. Администратор непринужденно откинулся в кресле и проговорил:

— Избавьте меня от своих инсинуаций. Если вы хотите меня в чем-то обвинить, то будьте любезны, представьте доказательства. По имперским законам в качестве доказательств принимаются письменные материалы, стенограммы, записи на пленках, а также заявления, сделанные в присутствии свидетелей. Вся моя корреспонденция хранится или здесь, или в Бюро, или в других официальных местах. Ни в одном из писем я не просил о двойном приоритете. Бюро по собственной инициативе присвоило моему проекту разряд «двойное А», опираясь на материалы, представленные Заммо и Баннердом. Так что вы оба ответственны за случившееся. По крайней мере, так выходит по документам.

— Вы обвели меня вокруг пальца и заставили, как последнего дурака, учить этих тварей управлять звездолетом! — нечленораздельно прорычал Заммо.

— Это было ваше предложение. У меня в папочке подшит отчет, в котором вы предлагаете понаблюдать за реакцией негуманоидов на нашу технику. Такой же документ хранится и в Бюро. Доказательство — законное доказательство — налицо. А я ко всему этому не имею ни малейшего отношения.

— И к шарам тоже? — взвился Баннерд.

— Вы нарочно заставили меня привести сюда корабли! — неожиданно взревел капитан. — Пять тысяч шаров! Вы знали, что для них понадобятся сотни звездолетов!

— Я в жизни не заказывал никаких шаров, — сдержанно ответил Антиох. — Идея принадлежала Бюро, хотя, я думаю, друзья Баннерда по Философскому обществу тоже внесли свою лепту.

Баннерд чуть не задохнулся.

— Да вы же… Вы же спрашивали у вождя цефеидов, умеет ли он читать мысли! Вы велели ему заинтересоваться шарами!

— Ах бросьте! Вы сами вели стенограмму нашей беседы, у меня она тоже подшита. Ваши обвинения голословны. — Администратор поднялся из-за стола. — Прошу меня извинить, но мне необходимо подготовить отчет для Бюро.

В дверях Антиох обернулся:

— Кстати, а ведь проблема негуманоидов решена, пусть даже исключительно в их пользу. Теперь они снова начнут размножаться и больше никому не будут обязаны жизнью. Именно этого они и хотели. И еще, позвольте вас предупредить: не пытайтесь меня потопить своими дурацкими обвинениями. Я, как-никак, канцелярская крыса с двадцатисемилетним стажем, и в бумажной работе знаю толк: я в любой момент могу доказать безупречную правильность всех своих действий. Кстати, капитан, я бы с удовольствием продолжил нашу беседу. Если захотите, я объясню вам, каким образом толковый администратор может в рамках бюрократической системы добиться всего, чего пожелает!

И вот что примечательно: оказалось, что такое округлое детское личико способно изобразить ну очень саркастическую улыбку!

От кого: БюВнеПров

Кому: Людану Антиоху, старшему государственному администратору. А-8

Тема: Подтверждение служебного соответствия должностного лица Административной службы

Основание:

а) Решение Суда АдСлужбы № 22874-Ку от 1/978 Г. И.

1. Благоприятное решение, представленное в основании (а), безоговорочно снимает с вас ответственность за побег негуманоидов с Цефея-18. Предписываем вам находиться в полной готовности, дабы принять следующее назначение.

Р. Хорпритт, главный директор АдСлужбы

15/978 Г И.

Нет связи

No Connection (1948)

Перевод: Н. Берденников

Раф был типичным, по стандартам своего времени, американцем. Но исключительно несимпатичным, по американским стандартам нашего времени. Он являл собой груду мышц. Челюсть была просто огромна, нос широк и горбат, а черные глаза маленькие и далеко посаженные, учитывая чудовищную форму носа. И еще «красоты» ему придавала толстая шея, широкий корпус, лопатовидные пальцы с мощными изогнутыми ногтями и… все остальное.

Его рост в вертикальном положении, когда он стоял на толстенных ногах с большими мягкими ступнями, достигал двух с половиной ярдов. Вес, хоть стоя, хоть сидя, приближался к четверти тонны. Лоб поднимался вверх плавной дугой, а объем черепа был трудноопределяем. Огромной кистью он удивительно умело орудовал хрупкой ручкой, при этом мозг, когда он склонялся над письменным столом, сосредоточившись на мыслительном процессе, размеренно гудел. На самом деле жена и нынешние друзья-американцы считали его вполне приятным парнем. Что наглядно говорило за то, что магическая сила значительного отклонения по временной оси не играет столь уж важной роли в сравнении с силой интеллекта.

Раф-младший представлял собой уменьшенный вариант нашего типичного американца. Он был юношей, еще не лишившимся волосяного покрова, закрывавшего плотным слоем мелких завитков грудь и спину. Впрочем, мех уже начинал редеть, и, возможно, буквально через год Младший впервые наденет рубашку взрослого, чтобы закрыть вызывавший чувство гордости фрагмент безволосой кожи — показателя возмужалости.

А пока он сидел в одних брюках и лениво почесывал любимое место над диафрагмой. Он чувствовал любопытство и легкую скуку. Он любил приходить с отцом в музей, когда в нем были люди. Сегодня музей закрыт, и редкие звуки шагов в пустых коридорах звучали тоскливо. Кроме того, он знал все, что здесь находилось, — в основном кости и камни.

— А это что такое? — спросил Младший.

— Что именно? — Раф поднял голову, оглянулся и тут же довольно улыбнулся. — О, это совсем новый экспонат. Копия Первобытного Примата. Его прислала группировка Северной Реки. Неплохая работа, верно?

И он вернулся к работе, чтобы не исчезло мгновенно возникшее чувство радости. Первобытный Примат не должен выставляться по крайней мере еще неделю, пока не подготовлено надлежащим образом обставленное почетное место. Поэтому в данный момент экспонат находился в его кабинете в качестве любимого детища.

Раф рассматривал изготовленную копию совсем с другими чувствами. Он видел перед собой тщедушную фигуру смешного размера с тонкими руками и ногами, покрытыми редкими волосами, с безобразно мелкими чертами лица и большими глазами навыкате.

— Что это за существо, па?

Раф недовольно зашевелился.

— Оно жило много миллионов лет назад и выглядело примерно так, как мы думаем.

— Почему? — настаивал юноша.

Раф сдался. Очевидно, без разъяснений не обойтись, и он хотел покончить с этой темой раз и навсегда.

— Ну, во-первых, по форме костей мы можем определить, Как выглядели мышцы и сухожилия, где располагались нервные окончания. Во-вторых, по зубам легко узнать тип системы пищеварения, а по костям ступней — осанку животного. В остальном мы придерживаемся принципа аналогии, то есть используем внешний вид животных, существующих сегодня и имеющих примерно такой же скелет. Например, именно поэтому он покрыт рыжими волосами. Почти все приматы, а это ничтожные, почти выродившиеся существа, являются рыжеволосыми, с голыми затвердениями на ягодицах… — Пока отец вешал, Младший обошел существо и осмотрел сзади, чтобы лично в этом убедиться, — …Мясистыми хоботками и короткими сморщенными ушами. Пищевой режим вряд ли можно считать специализированным, о чем свидетельствуют универсальные зубы, а о ночном образе жизни сами за себя говорят большие глаза. Достаточно просто. Мы покончили с этим вопросом, юноша?

И вдруг Младший, который думал об этом все чаше, произнес уничижительные слова:

— А мне кажется, что он похож на Иика, старого страшного Иика.

Раф пристально посмотрел на него. Очевидно, он что-то упустил.

— Иика? — переспросил он. — Что еще за Иика? Воображаемое существо, о котором ты читал?

— Воображаемое? Па, скажи, ты давно не заглядывал к Архивариусу?

Ответить оказалось весьма затруднительно, потому что он никогда к нему не заглядывал, по крайней мере, с тех пор, как стал взрослым. Для детей Архивариус как хранитель мировых устных, письменных и зарегистрированных вымыслов обладал, конечно, немыслимым очарованием. Но он давно повзрослел…

— Появились новые рассказы про Иика? — спросил он терпеливо. — Не помню, чтобы такое случалось, когда я был молодым.

— Ты не понял, па. — Можно было предположить, что молодой Раф слегка раздражен, что тщательно скрывал. — Иика действительно существуют. Они пришли из Другого Мира. Неужели ты ничего об этом не слышал! Нам рассказывали об этом в школе, об этом написано в Групповом Журнале. В своем мире они стоят вниз головой, только не знают об этом, и похожи на Первобытного.

Раф едва смог скрыть изумление. Он понимал абсурдность попытки расспрашивать об археологических данных своего далеко не все понимавшего сына, и задумался на мгновение. В конце концов, он тоже кое-что слышал. Об огромных континентах, существующих в другом полушарии Земли. Кажется, кто-то говорил о существовании на них жизни. Ничего определенного. Может быть, действительно не стоило заниматься исключительно своей областью интересов.

— Здесь в группах появились Иика? — спросил он.

Младший быстро закивал.

— Архивариус говорит, они умеют думать так же хорошо, как мы. У них есть машины, которые летают по воздуху. Поэтому они и появились.

— Младший! — строго произнес Раф.

— Я говорю правду! — воскликнул Младший обиженно. — Сам спроси у Архивариуса.

Раф медленно собрал документы. Сегодня был закрытый день, и он, несомненно, мог застать Архивариуса дома.

Архивариус был почтенным и почетным членом группы Гурроу Красной Реки, и лишь немногие помнили то время, когда он им не нанялся. Он занял этот пост по общему согласию и хорошо справлялся с обязанностями, потому что был Архивариусом по той же причине, по которой Раф стал куратором музея. Ему нравилось заниматься именно этой работой, он хотел занимать именно эту должность и другой жизни для себя не представлял.

Социальную структуру группы Гурроу трудно понять, если ты в ней не родился, но она обладала определенной расплывчатостью, которая делала слово «структура» не вполне уместным. Каждый Гурроу занимался той работой, к которой имел склонность, а если оставалась какая-либо работа, она выполнялось либо совместно, либо последовательно в порядке, определяемом жребием. Может показаться, что система слишком примитивна, чтобы работать, но на самом деле традиции, развившиеся в течение пяти тысяч лет с момента образования, как считалось, первой добровольной группы Гурроу, сделали ее сложной, гибкой и, следовательно, работоспособной.

Архивариус, как и предполагал Раф, был дома, и возникла некоторая неловкость из-за восстановления старых и незаслуженно запушенных отношений. Конечно, он пользовался справочной библиотекой Архивариуса, но никогда напрямую; тем не менее когда-то он был ребенком, прилежным учеником, только начинавшим впитывать накопленные другими знания, и сейчас испытывал некоторые угрызения совести из-за разрыва отношений.

Комната, в которую он вошел, в большей или меньшей степени оказалась забита записями и в меньшей степени печатными материалами. Архивариус прервал приветствия извинениями.

— Пришли посылки от других групп, — сказал он. — Сам понимаешь, что на каталогизацию нужно время, которого почему-то уже не хватает. — Он раскурил трубку и глубоко затянулся. — Судя по всему, мне понадобится постоянный помощник. Раф, что скажешь о своем сыне? Он постоянно заходит ко мне, как ты двадцать лет назад.

— Ты еще помнишь то время?

— Лучше, чем ты. Как думаешь, твой сын согласится?

— Предлагаю поговорить с ним. Возможно, согласится. Не могу сказать, что он сильно увлечен археологией. — Раф взят запись наугад и посмотрел на маркировочную бирку. — Гм… от группы Долины Хокуин. Далеко отсюда.

— Далеко, — согласился Архивариус. — Я, конечно, рассылаю и наши работы. Труды нашей группы высоко оцениваются по всему континенту, — добавил он с нескрываемой гордостью. — На самом деле, — он указал мундштуком трубки на собеседника, — твой трактат о вымерших приматах распространен повсеместно. Я уже разослал две тысячи экземпляров, но так и не смог выполнить все заявки. Совсем неплохо для археологии.

— Именно археология и привела меня сюда, а еще то, что, по словам сына, ты рассказал ему. — Раф не знал, с чего начать. — Ты рассказывал ему о существах Иика с Антиподов, и мне хотелось бы получить всю возможную информацию.

Архивариус задумался.

— Я могу рассказать все, что знаю, своими словами, или мы можем пойти в Библиотеку и просмотреть справочные материалы.

— Не стоит открывать Библиотеку ради меня. Просто скажи, что сам об этом думаешь, а материалы я найду потом.

Архивариус сжал зубами мундштук трубки, отодвинул стул так, чтобы спинка прижалась к стене, и собрался с мыслями.

— Итак, — сказал он. — Полагаю, все началось с открытия континентов на другой стороне. Это случилось пять лет тому назад. Возможно, ты об этом знаешь.

— Знаю только, что это произошло. Знаю, что континенты существуют. Помню, однажды даже подумал, какие блестящие перспективы открываются в связи с этим для археологии, но не более того.

— Значит, мне многое предстоит тебе рассказать. Кстати, новые континенты открыты совсем не нами. Пять лет назад несколько не являвшихся Гурроу существ появились в группе Восточной Бухты на машине, которая могла летать, что, как мы потом определили, объяснялось вполне научным принципом, а именно эффектом плавучести воздуха. Они умели говорить, были вполне разумными и называли себя Иика. Гурроу из группы Восточной Бухты изучили их язык — достаточно примитивный, со множеством непроизносимых звуков.

Раф безразлично махнул рукой.

— Гурроу из группы с помощью членов группы Железной Горы, которые, как ты знаешь, специализируются на работе с металлами, создали несколько копий летающей машины. Предприняли перелет через океан, и я должен сказать, что было написано несколько томов книг, о летающей машине, о новой науке, названной аэродинамикой, о географических открытиях, даже о новой философской системе, основанной на множественности интеллектов. Все они созданы членами групп Восточной Бухты и Железной Горы. Огромная работа всего за пять лет, и все эти книги есть в Библиотеке.

— Но эти Иика, они все еще в группе?

— Гм… я практически уверен в этом. Они отказались вернуться домой, назвав себя «политическими беженцами».

— Полити… что?

— Это на их языке, и аналога перевода фактически не существует.

— Почему политические беженцы, а не геологические или еще какие? Я всегда считал, что перевод не может оставаться простой бессмыслицей.

Архивариус пожал плечами.

— Могу предложить обратиться к книгам. Они заверяют, что не являются преступниками. Я же рассказываю только то, что знаю.

— Хорошо, а как они выглядят? У тебя есть их изображения?

— В Библиотеке.

— Ты читал мои «Принципы археологии»?

— Просмотрел.

— Помнишь иллюстрацию, на которой изображен Первобытный Примат?

— Боюсь, нет.

— Тогда, нам все-таки придется пойти в Библиотеку.

— Хорошо. — Архивариус, закряхтев, встал.

Администратор группы Гурроу Красной Реки занимал свой пост на тех же условиях, что и куратор Музея, или Архивариус, или любое другое лицо, занимающее свою должность добровольно. Если предположить иное, то тогда бы следовало признать: в обществе не хватает индивидуумов с хорошими административными способностями.

В действительности все работы в группе Гурроу, если «работа» определяется как регулярное занятие, плодами которого пользуются другие, а не только сам работающий, разделены на два класса: добровольные работы и недобровольные, или общественные работы. Все работы первого класса равны. Если Гурроу получает удовольствие от прокладки полезных каналов, его горб следовало уважать, а выполняемую им работу почитать. Если никто не получает удовольствия от таких земляных работ, но производить их необходимо для удобства, такие работы становятся общественными, выполняемыми по жребию или поочередно, что, возможно, раздражало, но было неотвратимым.

Таким образом, Администратор жил в доме не более просторном или шикарном, чем у других, никогда не садился во главе стола, не обладал никакими дополнительными титулами, кроме названия должности, и никогда не становился объектом зависти, ненависти или обожания. Ему нравилось заниматься торговлей между группами, осуществлять контроль над общими финансами группы и разрешать достаточно редко возникавшие споры. Естественно, он не получал дополнительных привилегий, касающихся еды или источников энергии, за то, что ему нравилось делать.

Таким образом, к Администратору Раф зашел не для того, чтобы получить разрешение, а желая привести в надлежащий порядок свои счета. Закрытый день еще не закончился. Администратор спокойно восседал в послеобеденном кресле, курил послеобеденную сигару и читал послеобеденную книгу. Было что-то вневременное в шестерых детях и жене, но и они сейчас выглядели какими-то послеобеденными.

Войдя в дом, Раф выслушал многократные приветствия и туг же закрыл уши руками, потому что если разные администраторши и выполняли какую-нибудь работу, заключалась она в создании шума. Определенно они получали от нее удовольствие, и определенно другие пожинали ее плоды, потому что барабанные перепонки, очевидно, становились непроницаемыми.

Администратор шикнул на них.

Раф с благодарностью принял сигару.

— Лap, я намереваюсь на время покинуть группу, — сказал он. — Работа требует этого.

— Мы не получим удовольствия от твоего отсутствия, Раф. Надеюсь, оно не будет продолжительным.

— Я тоже. Что у нас есть в общих единицах?

— Вполне достаточно для твоих целей, уверен в этом. Куда намереваешься отправиться?

— В группу Восточной Бухты.

Администратор кивнул и, задумавшись, выдохнул огромное облако дыма.

— К сожалению, в наших книгах зарегистрирован избыток в пользу Восточной Бухты, — сказал он. — Я могу проверить, если хочешь, но обменных единиц, имеющихся в наличии, вполне хватит для оплаты перевозки и необходимых расходов.

— Прекрасно. Скажи, каков мой статус в Реестре общественных работ?

— Мм, нужно посмотреть список. Я вынужден оставить тебя на минуту.

Он встал и, тяжело ступая, пронес огромный вес тела через комнату в коридор. Раф наклонился, чтобы шутливо ущипнуть младшего ребенка, подкатившегося к нему и оскалившего в притворной ярости сверкающие зубы, — черный комок густой шерсти с длинным детским носом, который еще не расширился и напоминал, что их предками были животные, жившие полмиллиона лет тому назад.

Вернулся Администратор с толстой книгой и огромными очками. Он аккуратно открыл книгу, перевернул страницы до нужного места и провел пальцем по столбцу.

— Проблема только с водоснабжением, Раф, — сказал он, — На следующей неделе ты включен в состав ремонтной бригады Следующая работа — только через два месяца.

— Я вернусь раньше. Некем заменить меня в ремонтной бригаде?

— Гм… что-нибудь придумаю. Могу позвать своего старшего. Скоро наступит рабочий возраст, и я хочу, чтобы он все попробовал. Может быть, ему понравится работать на плагине.

— Правда? Скажи мне, если понравится. Может всегда заменять меня.

Администратор ласково улыбнулся.

— На твоем месте я не стал бы на это рассчитывать. В качестве работы он выбрал бы сон, если бы смог придумать, как сделать его полезным для всех. Кстати, зачем ты собрался в Восточную Бухту, если, конечно, не секрет?

— Может быть, ты будешь смеяться, но я только что узнал о существовании таких существ, как Иика.

— Иика? Знаю о таких. — Администратор ткнул пальцем в сторону. — Заморские существа, верно?

— Верно! Но это не все. К тебе я пришел из Библиотеки. Видел трехмерные репродукции. Jlap, они Первобытные Приматы или очень на них похожи. В любом случае приматы, разумные приматы. У них маленькие глаза, плоские носы и совсем другие челюсти, но они по меньшей мере двоюродные родственники. Лар, я должен их увидеть.

Администратор пожал плечами. Этот вопрос его совершенно не интересовал.

— Зачем? Раф, я спрашиваю чисто из-за собственного невежества. Почему ты должен видеть их лично?

— Почему? — Раф был явно поражен вопросом. — Знаешь, что произошло за последние несколько лет? Не читал мою книгу по археологии?

— Нет, — заявил Администратор. — Не стал бы читать, чтобы лишний раз не работать в мусороуборочной бригаде.

— И это значит, — сказал Раф, — что ты больше подходишь для уборки мусора, чем для археологии. Почти десять лет я в одиночку сражался за свою теорию, согласно которой Первобытный Примат был разумным существом с развитой культурой. Пока у меня не было ничего, кроме логической необходимости, которую археологи признают лишь в крайнем случае. Им нужно нечто более существенное. Остатки группы, артефакты, строения, книги… А я могу продемонстрировать только скелет с огромной черепной коробкой. Клянусь звездами над головой, Лар, что могло сохраниться через десять миллионов лет? Металл разрушается. Бумага разрушается. Пленка разрушается. Сохраняются только камни, Лар. И превратившиеся в камни кости. Это у меня есть. Череп с вместилищем для мозга. А еще камни, старые заточенные ножи. Обработанный кремень.

— То есть артефактым, — сказал Лар.

— Они называются эолитами. Доисторическими камнями. В качестве доказательства не принимаются. Некоторые археологи называют их природными веществами, которым эрозия случайно придала форму. Идиоты.

Он усмехнулся с присущей настоящим ученым злостью.

— Но если эти Иика разумны, я практически докажу свою правоту.

Рафу приходилось путешествовать и раньше, но никогда — на восток, и он не мог не поразиться упадку сельхозпроизводства. В ранней истории группы Гурроу не были специализированы. Каждая являлась экономически самостоятельной, а торговля являлась скорее жестом доброй воли, чем необходимостью.

Ситуация осталась неизменной в большинстве групп. Его группа — группа Красной Реки — была типичной. Уже в пятистах милях от берега, на плодородной земле, сельское хозяйство оставалось центрическим. В реке водилось достаточно рыбы, хорошо была развита молочная промышленность. На самом деле именно экспорт продовольствия обеспечивал значительный запас общих единиц.

Но по мере продвижения на восток группы, которые им пришлось миновать, казалось, обращали все меньше внимания на обработку почвы и все больше — на возведение дымящих заводских конструкций. Группа Восточной Бухты оказалась торговым центром, процветание которой зависело в основном от судов. Это была более густонаселенная, чем средняя группа, с плотной застройкой. Расстояние между домами иногда составляло меньше ста ярдов.

Раф почувствовал себя неуютно от одной мысли о необходимости жить в такой тесноте. Еще хуже было в порту, где огромное количество Гурроу занимались общественными работами по разгрузке и погрузке. Администратор группы Восточной Бухты оказался совсем молодым Гурроу, недавно занявшим эту должность. Его переполняла радость от работы, и он был вне себя от удовольствия в связи с тем, что ему посчастливилось принимать столь заслуженного гостя.

Раф выдержал до конца превосходный ужин, выслушивая длинную лекцию о происхождении каждого блюда. Для провинциальных ушей странно и заманчиво звучали слова о говядине из группы Прерий, картофеле из группы Северо-Восточных Лесов, кофе из группы Перешейка, вине Тихоокеанской группы и фруктах из группы Центральных Озер. За сигарами — из группы Южных Островов — он заговорил об Иика. Администратор Восточной Бухты мгновенно стал серьезным и немного забеспокоился.

— Тебе следует поговорить с Лернином. Он будет рад помочь. Ты говоришь, кое-что знаешь об этих Иика?

— Скорее, хотел бы сам кое-что узнать. По внешнему виду они похожи на вымерший вид животных, который я изучаю.

— Так вот в чем заключается твой интерес. Понятно.

— Администратор, может быть, вы расскажете мне подробно, как они здесь появились? — вежливым тоном предложил Раф.

— Тогда я еще не был администратором, дружище, поэтому информации из первоисточника у меня нет, но все описано достаточно подробно. Эта группа Иика прибыла сюда на летающей машине… Ты слышал о воздухоплавательных устройствах?

— Да, да.

— Ну, они, несомненно, были беглецами.

— Слышал. Тем не менее они заявили, что не являются преступниками, не так ли?

— Так. Странно, верно? Они признались, что были осуждены, после длительного, искусно проведенного допроса, когда мы выучили их язык, но отрицали то, что являются злодеями. Очевидно, разошлись со своим Администратором во мнениях по принципам политики.

Раф понимающе кивнул.

— Который отказался подчиняться общему решению. Верно?

— Все не так просто. Они настаивают, что никакого общего решения не было. Заявляют, что Администратор принимал касающиеся политики решения самостоятельно.

— И его не заменили?

— Очевидно, думающие так признавались преступниками, как те, что оказался здесь.

— Тебе это кажется разумным? — спросил Раф после некоторой, вызванной изумлением паузы.

— Нет, я просто передаю тебе их слова. Конечно, язык Иика затрудняет переговоры. Некоторые звуки невозможно произнести, слова имеют разные значения в зависимости от положения в предложении и едва ощутимых изменений в интонации. Кстати, часто случается, что слова Иика даже в лучшем переводе остаются загадкой.

— Вероятно, они очень удивились, увидев здесь Гурроу, — предположил Раф, — если принадлежали к другому роду.

— Удивились! — Голос Администратора понизился почти до шепота. — Можно сказать и так. Данная информация не предавалась огласке по понятным причинам, поэтому надеюсь, ты не забудешь о конфиденциальности. Эти Иика убили пятерых Гурроу, прежде чем их смогли разоружить. У них был прибор, который выбрасывал металлические шарики с высокой скоростью при помощи управляемой взрывной химической реакции. Нам удалось ее воспроизвести. Естественно, учитывая обстоятельства, мы не называем их преступниками, так как вполне обоснована точка зрения, согласно которой они не понимали, что мы разумные существа. Очевидно, — Администратор печально улыбнулся, — мы напоминаем определенных животных, обитающих в их мире. Так они сказали.

Рафа вдруг охватил приступ воодушевления.

— Клянусь звездами! Они сказали так, да? А подробности? Каких именно животных?

Администратор, казалось, опешил.

— Я не знаю. Они называли их на своем языке. Смысл мне не понятен. Они называли нас гигантскими медведями.

— Гигантскими?

— Медведями. Не имею ни малейшего понятия, кто это, но, судя по всему, похожи на нас. Я не слышал, что такие есть в Америке.

— Медведи. Медведи. — Раф несколько раз произнес незнакомое слово. — Интересно. Не просто интересно. Грандиозно. Знаешь, Администратор, в нашей среде постоянно возникают горячие споры по поводу происхождения Гурроу. Существующие животные, относящиеся к разумным Гурроу, имеют огромное значение. — Раф потер огромные кисти от удовольствия.

Администратор был доволен тем, что стал причиной такой сенсации.

— Еще одна загадка заключается в том, что они называют себя двумя именами.

— Двумя именами?

— Да. Никто пока не смог понять, чем они отличаются друг от друга, несмотря на объяснения Иика. Мы выяснили только, что одно имя является общим, а второе — особенным. Основа отличия осталась для нас непонятной.

— Ясно. Каким именем является Иика?

— Особенным. Общим именем является… —Администратор с трудом произнес слово по слогам: — Шим-пан-зе. Да, именно так. Существует группа, которая называет себя Иика, и одна — с другим именем. Но все они называют себя шим… как я говорил раньше.

Администратор покопался в голове в поисках очередной сочной информации, но Раф перебил его мысли.

— Могу я встретиться с этим Лернином завтра?

— Конечно.

— Значит, так и поступлю. Спасибо за гостеприимство, Администратор.

Лернин оказался невысоким и худощавым. Вряд ли весил больше двухсот пятидесяти фунтов. Походка тоже была с изъяном — он слегка прихрамывал. Но Раф мгновенно забыл об этом, как только начался разговор, поскольку Лернин предстал мыслителем, способным подчинить своей воле других.

В первой половине разговора доминировал, благодаря своему пылу, Раф, а комментарии Лернина были блестящими и короткими, как вспышки молнии. Потом центр тяжести внезапно сместился, и Лернин постепенно стал брать верх.

— Вы простите меня, ученый друг, — сказал Лернин с характерной жесткостью, которую умел заставить выглядеть столь привлекательной, — если я назову вашу проблему несущественной. Нет-нет. — Он поднял руку с длинными пальцами. — Учитывая характер разговора, несущественный не только для меня, поскольку мои интересы находятся в других сферах, но и для группы, всех групп, для всех Гурроу от одного конца мира до другого.

Концепция настолько ошеломила Рафа, что он даже почувствовал себя оскорбленным, оскорбленным глубоко в душе. И это сразу же отразилось на его лице.

— Подобное может показаться невежливым, грубым, некультурным, — быстро добавил Лернин, — поэтому я должен объясниться, так как вы специалист в области общественных наук и способны понять все значительно лучше, чем мы сами.

— Мои жизненные интересы, — сказал Раф сердитым тоном, — крайне важны для меня. И я не могу отдавать предпочтение интересам других.

— То, о чем я говорю, должно стать жизненным интересом всех, хотя бы потому, что может явиться единственным средством спасения жизней всех нас.

Раф начинал подозревать все, что угодно, от странной манеры шутить до умственного расстройства, что иногда случалось в преклонном возрасте. Впрочем, Лернин был достаточно молод.

— Иика из другого мира представляют для нас опасность, — произнес Лернин с выразительной дрожью в голосе, — потому что не испытывают к нам дружеских чувств.

— Откуда вы знаете? — естественно, спросил Раф.

— Не кто иной, как я, мой друг, жил рядом с Иика, появившимися здесь, и нашел их существами, эмоциональное состояние которых не может не показаться нам странным. Я собрал некоторые факты, которые мы не смогли интерпретировать, но которые не могут не вызвать беспокойства. Перечислю лишь некоторые из них. Иика организованными группами убивают друг друга по совершенно непонятным для нас причинам. Иика считают возможным для себя жить только как муравьи, то есть огромными конгломератными сообществами, тем не менее не выносят присутствия друг друга. Или, используя терминологию специалистов в области общественных наук, являются стадными и одновременно несоциальными существами, в то время как мы, Гурроу, являемся социальными, но не стадными. У них выработаны сложные кодексы поведения, которые, по их словам, изучаются с детства, но постоянно нарушаются по причинам, которые также нам непонятны. И так далее, и так далее, и так далее.

— Я археолог, — чопорным тоном произнес Раф. — Иика интересуют меня только с точки зрения биологии. Если искривление бедренной кости может меня интересовать, то искривление процесса их культурного развития не имеет для меня ни малейшего значения. Когда я рассматриваю форму черепа, меня совершенно не интересует загадочность их этики.

— Вы считаете, что их безумие не может оказать воздействия на нас?

— Нас разделяют шесть тысяч миль океанской поверхности, — сказал Раф. — У нас свой мир. У них — свой. Между нами нет связи.

— Нет связи, — повторил Дернин. — Так говорили и другие. Нет никакой связи. Тем не менее Иика добрались до нас, а за ними могут последовать другие. Нам сообщили, что в другом мире доминируют лишь немногие, над которыми, в свою очередь, довлеет странная потребность в безопасности, которую они иногда называют властью, что, вероятно, означает преобладание воли одного над суммарной волей общества. А что, если эта власть распространится и на нас?

Раф заставил себя задуматься. Проблема казалась ему исключительно нелепой. Невозможно представить себе все эти странные концепции.

— Эти Иика говорят, — продолжил Дернин, — что наш мир и их в далеком прошлом находились совсем рядом. А еще, что в их мире существует хорошо известная научная теория о горизонтальном перемещении континентов. Оно может вас заинтересовать, потому что иначе достаточно трудно объяснить существование окаменелостей Первобытного Примата, который является близким родственником Иика, находящимся в шести тысячах милях отсюда.

Мозг археолога как будто очистился от тумана, он поднял голову с живым, не потревоженным безумием, интересом во взгляде.

— Вы должны были сказать мне об этом раньше.

— Я говорю об этом сейчас, чтобы вы поняли, чего сможете добиться и для себя, если присоединитесь к нам, начнете помогать. Вот еще что. Иика изучают в основном естественные науки, как мы здесь, в Восточной Бухте, но с учетом своего культурного уклада. Они живут в ульях и думают аналогично, их наука является результатом деятельности такого муравьиного общества. Как отдельные личности они отличаются медлительностью и недостатком воображения. Коллективно — каждый приносит крошку, отличную от той, что приносит товарищ, поэтому способны быстро создавать огромные конструкции. У нас каждый индивидуум, несомненно, отличается большей сообразительностью, но он работает в одиночку. Вот вы, как я полагаю, ничего не понимаете в химии.

— Знаю основы, не более того, — сознался Раф. — Предпочитаю, чтобы ею занимался химик.

— Да, естественно. Но я химик. Тем не менее эти Иика, хотя и уступают мне по интеллекту и не являются химиками в своем мире, лучше меня разбираются в химии. Например, вы знаете, что существуют элементы, которые самопроизвольно распадаются?

— Невозможно, — взорвался Раф. — Элементы являются вечными и неизменными…

Лернин рассмеялся.

— Так вас научили. Так научили меня. Так я учу других. Тем не менее Иика правы, потому что я проверил их утверждения в своих лабораториях и убедился в полной правоте. Уран вызывает самопроизвольное излучение. Вы, конечно, слышали об уране? Более того, я обнаружил следы излучения, кроме вызванного ураном, которое, вероятно, объясняется наличием остатков неизвестных нам, но описанных Иика, элементов. И эти отсутствующие элементы отлично вписываются в так называемые Периодические таблицы, которые некоторые ученые пытаются навязать науке. Впрочем, теперь вряд ли разумно использовать слово «навязать».

— Зачем вы все это мне говорите? — спросил Раф. — Оно поможет решить мою проблему?

— Возможно, — с легкой иронией заметил Лернин, — вы расцените это как королевский подкуп. Понимаете, выделение энергии ураном абсолютно постоянно. Никакие известные внешние изменения не могут на нее повлиять, и в результате потери энергии уран постепенно превращается в свинец с абсолютно постоянной скоростью. Группа наших ученых уже сейчас использует этот факт как основу для метода определения возраста земли. Понимаете, для определения возраста пласта породы в земле необходимо обнаружить слой с вкраплениями урана — широко распространенного элемента — и определить количество свинца, здесь я могу добавить, что свинец, образованный в результате распада урана, отличается от обычного свинца, после этого достаточно просто определить период времени, в течение которого пласт был твердым. Кроме того, если в данном пласте будет обнаружена окаменелость, ее возраст уравняется возрасту пласта, я прав?

— Клянусь звездами! — воскликнул Раф, вскакивая на дрожащие ноги. — Вы меня не обманываете? Это действительно возможно?

— Возможно. И не только возможно, но и просто. Я только хочу сказать, что наша великая защита, даже на позднем этапе, заключается в научном сотрудничестве. Мой друг, мы создали группу из ученых многих групп и хотим, чтобы вы к нам присоединились. Если вы согласитесь, мы легко сможем распространить наши проекты по определению возраста земли на районы, которые вы нам укажете, то есть богатые окаменелостями. Что скажете?

— Я помогу вам.

Сомнительно, чтобы группы Гурроу становились когда-либо свидетелями общественного предприятия такого размаха. Группа Восточной Бухты, как уже упоминалось, была центром судоходства, и создание трансатлантического лайнера не представляло особых трудностей для группы, осуществляющей торговлю вдоль обоих берегов Америки. Необычной была обширность сотрудничества Гурроу из многих групп, Гурроу многих интересов. Не все были довольны.

Раф, например, однажды утром, через шесть месяцев после первого визита в Восточную Бухту, отчаянно пытался разыскать Лернина. Лернин, в свою очередь, никого не пытался разыскать, но двигался быстрее. Они встретились в порту, где Лернин, плотно сжав зубами сигару, быстро шагал в сторону зоны, где разрешено курение.

— А вы, мой друг, выглядите обеспокоенным, — сказал он. — Надеюсь, не прогрессом строительства нашего океанского лайнера?

— Я обеспокоен, — бросил Раф мрачным тоном, — отчетами, которые получаю от экспедиций, определяющих возраст скал.

— О, вы недовольны результатами?

— Недоволен! — воскликнул Раф. — Вы их видели?

— Получил копию. Просмотрел и прочел частично. Но времени мало, и я почти ничего не запомнил. Может быть, вы просветите меня?

— Определенно. За последние несколько месяцев исследованы три региона, на которые я указал как на содержащие окаменелости. Первый регион находился на территории самой группы Восточной Бухты. Второй — на территории группы Тихоокеанского Побережья, а третий — группы Центральных Озер. Я намеренно попросил исследовать эти районы в первую очередь, потому что считал их самыми богатыми и расположенными далеко друг от друга. Вы знаете, каков, по отчетам, возраст скал, на которых они расположены?

— Кажется, два миллиарда. Самый большой возраст, который я заметил.

— Да — возраст самых старых скал, вулканического пласта базальта. А верхний пласт, то есть слой осадочных пород, в котором содержится множество окаменелостей Первобытного Примата… Какой возраст определили, как вы думаете? Пятьсот триллионов лет! Что скажете? Вы понимаете?

— Триллионов? — Лернин, прищурившись, посмотрел вверх и покачал головой. — Странно.

— Есть информация и о других регионах. Возраст группы Тихоокеанского Побережья — сто триллионов лет, Центральных Озер — восемьдесят триллионов лет.

— А другие измерения? — спросил Лернин. — Не связанные с вашими пластами?

— В этом заключается самое странное. Исследовались в основном пласты, почти не содержащие окаменелостей. Выбирались они по другим критериям, в частности с точки зрения геологии, для других мест получены непротиворечивые результаты — от одного до двух миллиардов лет в зависимости от глубины и геологической истории исследуемого региона. Только с моих зон получены странные и причудливые результаты.

— А что об этом творят геологи? — спросил Лернин. — Ошибки возможны?

— Несомненно. Но они получили пятьдесят вполне приемлемых результатов. Для себя доказали правильность метода и крайне счастливы. Обнаружены три аномалии, но они рассматривают их невозмутимо, списывая все на влияние неизвестных факторов. Я отношусь к этому иначе. Именно эти три результата имеют, на мой взгляд, огромное значение. Вы уверены, что радиоактивность абсолютно постоянна? — спросил он свирепым тоном.

— Уверен. Абсолютной уверенности, конечно, нет. Пока не обнаружены факторы, способные на нее повлиять, что вполне соответствует заверениям Иика. Кроме того, мой друг, если намекаете на то, что радиоактивность была более интенсивной в прошлом, чем в настоящем, то почему именно в ваших содержащих окаменелости регионах? Почему не повсеместно?

— Действительно, почему? Это еще один аспект проблемы, который приобретает все большую важность с каждым днем. Подумайте сами. У нас есть регионы с аномальной радиоактивностью в прошлом. У нас есть регионы с повышенным содержанием окаменелостей в пластах. Почему они совпадают, Лернин?

— Напрашивается один очевидный ответ, мой друг. Если ваши Первобытные Приматы существовали во время, когда в некоторых регионах отмечалась повышенная радиоактивность, некоторые особи могли забрести в них и умереть. Чрезмерное радиоактивное излучение смертельно опасно. Радиоактивность и окаменелости, вот и все.

— Почему не другие существа? — не сдавался Раф. — Только Первобытные Приматы, а они ведь были разумными существами. Они почувствовали бы опасное излучение.

— Может быть, не настолько разумны. В конце концов, это лишь ваша теория, а не доказанный факт.

— Согласен. По крайней мере, они были более разумны, чем их обладавшие мозгом меньшего размера современники.

— Может быть, и в этом вы не правы. Слишком идеализируете.

— Может быть, — прошептал Раф. — Мне кажется, я способен вообразить цивилизацию, существовавшую миллион лет назад или раньше. Огромное могущество, гигантский разум, и все вдруг полностью исчезло, оставив после себя лишь ничтожное количество окаменелых костей, черепов с огромными полостями, в которых когда-то находился мозг, кистей с четырьмя тонкими пальцами и одним толстым, явно способных производить сложные операции. Я не сомневаюсь в их разумности.

— В таком случае почему они погибли? — Лернин пожал плечами. — Выжили миллионы других видов.

Раф поднял на него сердитый взгляд.

— Лернин, я не могу сопровождать вашу группу на добровольной основе. Путешествие в другой мир могло бы оказаться полезным, если б я смог заниматься собственными исследованиями. В ваших целях это может быть только общественной работой. Я не смогу вложить в нее душу.

Лернин стиснул зубы.

— Такое соглашение я не могу признать справедливым. Многие из нас, мой друг, жертвуют собственными интересами. Если мы будем заниматься, в первую очередь, ими и начнем исследовать другой мир в соответствии с их ограниченностью, то не добьемся великой цели. Мой друг, нам дорог каждый человек. Мы должны работать так, словно от решения проблемы Иика зависят наши жизни, и, поверьте мне, это именно так.

Раф недовольно поморщился.

— С вашей стороны есть лишь туманное представление об этих слабых, глупых существах. С моей стороны есть определенная проблема, обладающая огромной интеллектуальной привлекательностью для меня. И между этими сторонами я не вижу никакой связи, абсолютно никакой связи.

— Я тоже. Но выслушайте меня. Небольшая группа наших самых надежных людей вернулась из другого мира. Визит был неофициальным в отличие от нашего. Группа не вступала в контакты с местным населением. Честно говоря, миссия считалась чисто разведывательной. Рассчитываю на вашу осторожность в этом вопросе.

— Естественно.

— Нам удалось овладеть листами событий Иика.

— Прошу прощения?

— Это мы придумали такое название. Печатные документы ежедневно издаются в центрах населения Иика с описанием происшедших за день событий и чем-то похожи на литературные произведения.

Раф мгновенно заинтересовался.

— Лично мне такой подход кажется превосходной идеей.

— Да, в принципе. Но с точки зрения Иика интересными событиями являются антиобщественные. Пусть будет так. Меня интересует только то, что им известно о существовании Америк, которые они называют страной новых возможностей. Многие классы Иика рассматривают наш континент только с точки зрения удовлетворения собственных желаний. Иика многочисленны, их земли перенаселены, экономика нерациональна. Им нужны новые земли, и наш континент они рассматривают только как новые необитаемые земли.

— Не необитаемые, — мягким тоном поправил его Раф.

— Для них необитаемые, — настоял несколько раздраженным тоном Лернин. — В этом заключается угроза. Населенные Гурроу земли они считают необитаемыми и намерены их захватить, как часто захватывали земли друг у друга.

Раф пожал плечами.

— Пусть так, но они…

— Да. Слабы и глупы. Вы сами говорили, и это соответствует истине. Но только в одиночку. Ради достижения цели они объединятся. Потом распадутся, когда цель будет достигнута, но на время объединятся и станут сильными, на что мы, вероятно, не способны, как вы сами понимаете. И их оружие закалено в огнях конфликтов. Их летающие машины, например, являются превосходным оружием.

— Но мы воспроизвели их…

— В большом количестве? Мы также воспроизвели их взрывчатые вещества, но только в лаборатории, а еще мы воспроизвели их стреляющие трубки, бронированные машины, но только на экспериментальных заводах. Более того, за последние пять лет разработано что-то новое, о чем наши Иика не имеют представления.

— Что именно?

— Мы не знаем. В их листе событий говорится об этом — используемые названия нам непонятны, — но контекст подразумевает смертельный страх, который перед этим испытывают даже склонные к убийствам Иика. Судя по всему, нет никаких доказательств использования или того, что все группы Иика этим обладают, но оно используется в качестве величайшей угрозы. Может быть, для вас все прояснится, когда вы получите доказательства и мы будем находиться уже в пути.

— Но о чем идет речь? Вы говорите об этом как о чем-то ужасном.

— Не я, они говорят об этом как о чем-то ужасном. А что может вызвать ужас у Иика? Вот тут самый пугающий аспект. Пока нам только известно, что это каким-то образом связано с бомбардировкой элемента, который они называют плутонием — мы никогда о нем не слышали и живущие у нас Иика тоже, — объектами, называемыми ими нейтронами, которые, по словам наших Иика, являются элементарными частицами без заряда, что, на наш взгляд, просто смешно.

— И это все?

— Все. Вы отложите решение до тех пор, пока мы не покажем вам листы?

Раф неохотно кивнул.

— Хорошо.

Раф остался один, мысли тяжело тянулись по накатанной колее.

Иика и Первобытные Приматы. Живое существо со странными привычками и давно вымершее существо, достигшее вершин. Омерзительное настоящее с взрывчатыми веществами и бомбардировкой нейтронами и восхитительное таинственное прошлое…

Раф сидел, обхватив массивную голову огромными руками.

Во всем этом нет никакой привязки к прошлому.

Удивительные свойства тиотимолина

The Endochronic Properties of Resublimated Thiotimoline (1948)

Сокращенный перевод: А. Иорданский

Давно известно, что растворимость органических соединений в полярных растворителях, к которым принадлежит, например, вода, повышается, если к углеводородному остову молекул присоединены гидрофильные, то есть влаголюбивые группы. Исследовавшие эту проблему Файншрайбер и Хравлек[8] утверждают, что с увеличением гидрофильности время растворения приближается к нулю. То, что этот вывод не совсем верен, было доказано, когда обнаружилось свойство тиотимолина растворяться в воде — в соотношении 1 грамм на миллилитр — за минус 1,12 секунды, другими словами, до того, как к нему добавляют воду.

Установлено, что тиотимолин содержит 14 гидроксильных групп, две аминогруппы и одну сульфогруппу. Присутствие вдобавок к этому нитрогруппы пока не подтверждено, и нет еще никаких данных о строении углеводородной основы, хотя представляется несомненным наличие по меньшей мере частичной ароматической структуры.

Тот факт, что вещество растворяется перед добавлением воды, естественно привел к попыткам не добавлять воду после того, как тиотимолин растворился. К счастью для закона сохранения массы — энергии это еще ни разу не удалось, так как растворение никогда не происходило, если потом на самом деле не добавляли воду.

Конечно, тут же встал вопрос о том как тиотимолин может «знать» заранее, будет ли в конце концов добавлена вода или нет. Хотя это, строго говоря, и не относится к нашей области — физической химии, в течение прошлого года было опубликовано много новых материалов, касающихся психологических и философских проблем отсюда вытекающих[9].

Определение времени растворения тиотимолина затруднено тем, что оно изменяется в широких пределах в зависимости от душевного состояния экспериментатора. Даже непродолжительные, легкие колебании при добавлении воды уменьшают отрицательное время растворения и нередко вообще сводят его к нулю (в пределах точности наблюдений). Чтобы избежать этого, было сконструировано механическое устройство, названное эндохронометром[10].

Впервые об эндохронных свойствах тиотимолина было сообщено нами еще несколько лет назад[11]. Однако, несмотря на заманчивые теоретические перспективы исследования тиотимолина шли вяло, преимущественно из-за разочаровывающего скептицизма, которым были встречены первые сообщения. Тем не менее наша лаборатория благодаря пожертвованиям Американской ассоциации развития количественной психиатрии успешно расширила свои ранние наблюдения в направлении, столь же непредвиденном, сколь и плодотворном.

ЭНДОХРОННЫЙ АТОМ УГЛЕРОДА

Эндохронность тиотимолина неизбежно должна быть следствием его молекулярной структуры.

Уже не раз шаг вперед в наших знаниях об атоме углерода вызывал важные открытия в химии. В XIX веке было установлено, что четыре валентных связи углерода направлены не к сторонам квадрата (как ради удобства мы и сейчас их изображаем на доске и в учебниках), а к четырем сторонам тетраэдра (рис. 1). Разница здесь в том, что в первом случае все четыре связи расположены в одной плоскости, а во втором — распределены по две между двумя взаимно перпендикулярными плоскостями. Тетраэдральная модель позволила объяснить такие явления, как оптическая изомерия, которою невозможно было понять в свете старой плоскостной модели атома углерода.

Теперь можно расширить наши взгляды, и перейти от "тетраэдрального атома углерода" к "эндохронному атому углерода", в котором одна из двух плоскостей расположения валентных связей находится не в пространстве, а во времени. Во временной плоскости одна валентная связь простирается в будущее, а другая в прошлое. Такой атом углерода невозможно изобразить на бумаге, и мы даже не будем пытаться это сделать.

Эндохронный атом углерода, очевидно, очень нестабилен и встречается крайне редко — насколько нам известно, только в молекуле тиотимолина. Почему именно структура тиотимолина способна вызвать такое явление, в чем заключается свойственное ей суперстереонарушение, пока неизвестно, но эндохронный атом углерода, несомненно, существует. В результате, некоторая часть молекулы тиотимолина находится в будущем.

Именно эта существующая в будущем часть молекулы и растворяется в воде, которая тоже существует в будущем (т. е. вот-вот будет добавлена, но еще не добавлена к тиотимолину). Остающаяся часть молекулы затягивается в раствор. Как только мы уясним это, таинственное и парадоксальное поведение тиотимолина превращается в довольно прозаическое явление, поддающееся математическому анализу. Такой анализ сейчас готовится и через некоторое время будет представлен для опубликования.

Рис. 1

Обладание эндохронными свойствами влечет за собой и обладание экзохронными свойствами. Если, например небольшое количество раствора тиотимолина крайне быстро испарить при достаточно низкой температуре, то, очевидно, тиотимолин должен выпасть в осадок лишь через 1,12 секунды после того, как вся вода испарится. Наблюдать это явление пока не удалось, очевидно, из-за несовершенства применяемой методики.

ВОЛЕМЕТРИЯ

Когда применение эндохронной фильтрации позволило в изобилии получать тиотимолин высокой чистоты, появилась возможность определять влияние человеческой воли на эндохронный интервал (т. е. время растворения) и, наоборот, измерять силу воли человека при помощи тиотимолина. Разработанная методика получила название волеметрии.

Давно было замечено, что волевые, сильные личности добиваются полного эндохронного интервала, добавляя воду вручную. Приняв решение добавить воду, они уже не испытывают колебаний, и в том, что вода будет в конце концов добавлена, можно быть уверенным не меньше, чем при использовании эндохронометра.

Другие лица, менее решительные, дают совершенно иные результаты. Если даже они выражают решимость добавить воду по данному сигналу и уверяют впоследствии, что не чувствовали никаких колебаний, все же отрицательное время растворения заметно уменьшается. Несомненно, их внутренние колебания так тесно связаны с областью подсознательного, с вытесненными из сознания психическими травмами, перенесенными ими в детском возрасте, что они совершенно не отдают себе отчета в этих колебаниях. Важность для психиатра таких физических демонстраций, поддающихся количественной обработке, очевидна.

Был проведен массовый волеметричесний эксперимент, объектами которого служили 87 студентов-первокурсников мужского пола из Комсток-Лодж Колледжа (Краудед-Крик, штат Северная Дакота). Было установлено, что распределение силы воли описывается обычной вероятностной кривой.

Интересно отметить, что у 62 студентов женского пола, участвовавших в аналогичном эксперименте, вероятностная кривая оказалась несколько сдвинутой в сторону более сильной воли (рис. 2). Если средний эндохронный интервал у всех субъектов мужского пола составил минус 0,625 секунд, то у женского пола — минус 0,811. Это подтверждает различие между полами, которое интуитивно ощущалось (по крайней мере мужчинами) на протяжении всей истории.

Рис. 2

Есть основания полагать что эндохронный интервал может изменяться в зависимости от душевного состояния субъекта в момент опыта. Один студент (Э. X.), показывавший в десятках экспериментов эндохронный интервал от — 0,55 до — 0,62 секунд, внезапно увеличил его до — 0,92. Этот рост уверенности в себе показался весьма примечательным. Лаборант, проводивший эксперимент, после подробных расспросов сообщил, что накануне вечером субъект выразил желание прогуляться за городом и что лаборант согласился его сопровождать. Поскольку Э. X не отличается особой склонностью к спорту, показалось странным, что перспектива прогулки так на него повлияла. Чтобы выяснить, нельзя ли усилить этот эффект, автор настоящей статьи добровольно вызвался сопровождать Э. X. в качестве третьего члена компании. Неожиданно эндохронный интервал упал до минус 0,14 секунд в следующем же эксперименте. Если нам будет позволено высказать некоторые соображения по этому поводу, то можно предположить, что в данном случае проявилось еще одно различие между полами, поскольку автор настоящей статьи принадлежит к мужскому полу, так же как и испытуемый студент, в то время как лаборант — к женскому. Совсем недавно некоторые стороны этой неясной ситуации были рассмотрены Мак-Левинсоном[12].

Сочинение, которое вы только что прочитали, поначалу можно принять всерьез — так скрупулезно выдерживает автор внешние формы ученой статьи, так внутренне непротиворечивы его рассуждения. Лишь одну единственную вольность позволяет он себе — допущение о существовании одновременной разновременности…

Имя автора рассказа «Удивительные свойства тиотимолина» американского писателя-фантаста, профессора биохимии А. Азимова хорошо известно советскому читателю, в частности по научно-популярной книге о ферментах «Химические агенты жизни» и сборнику научно-фантастических рассказов «Я — робот».

Рассказ «Удивительные свойства тиотимолина» — отнюдь не безобидная шутка, это достаточно злая пародия на облеченные в наукообразную форму псевдонаучные сенсации. Недаром в основу рассказа А. Азимов положил "эндохронность" — ведь всевозможные антинаучные спекуляции на четвертом измерении и, в частности, попытки отождествить время и пространство, все еще встречаются довольно часто. В этой связи можно вспомнил что сравнительно недавно и в нашей печати промелькнула "гипотеза" о возможности превращения времени в… энергию.

Познакомьтесь еще с одним сатирическим рассказом А. Азимова — «Тиотимолин и космический век», в котором автор изображает настроения вызванные в Америке грандиозными успехами Советского Союза в завоевание Космоса. Интересно, что рассказ написан еще до полета Ю. Гагарина.

Вслед за черной королевой

The Red Queen’s Race (1949)

Перевод: Д. Смушкович

Хотите загадку? Насколько опасен для общества учебник по химии, переведенный на греческий язык?

Можно сказать и по-иному. Будет ли преступником человек, который в ходе недозволенного эксперимента полностью вывел из строя одну из крупнейших атомных электростанций страны?

Само собой, эти загадки нам пришлось решать потом. Начали мы с атомной электростанции — опустошенной. Я хочу сказать, опустошенной. Не знаю, сколько там было делящегося материала, только за две микросекунды он разделился весь.

Без взрыва. Без лишнего гамма-излучения. Только сплавились все движущиеся части в здании. Весь главный корпус немного нагрелся. Атмосфера на две мили вокруг тоже, но послабее. Остался мертвый, бесполезный остов, замена которого обошлась в сто миллионов долларов.

Случилось это в три часа утра. Элмера Тайвуда нашли в центральной силовой камере. И все, что удалось обнаружить за следующие двадцать четыре суматошных часа, укладывалось в три абзаца.

1. Элмер Тайвуд — доктор физических наук, член и почетный член не одного научного общества, в далекой юности — участник Манхэттенского проекта, а ныне профессор ядерной физики — имел полное право находиться на станции. У него был пропуск категории А без ограничений. Но никаких записей о том, что ему понадобилось в этот день, не сохранилось. Сплавившиеся в единую тепловатую массу приборы на столике-тележке не были зарегистрированы как затребованные для опыта.

2. Элмер Тайвуд был мертв. Его тело лежало рядом с тележкой, лицо потемнело от прилива крови. Никаких следов радиационной болезни или насилия. Заключение врача: инсульт.

3. В личном сейфе Элмера Тайвуда были обнаружены два странных предмета: два десятка блокнотных листов, густо исписанных формулами, и брошюра на неизвестном языке — как оказалось, перевод учебника по химии на древнегреческий.

Всю эту историю тут же покрыла такая секретность, что от неё мухи дохли. По-иному я сказать не могу. За все время расследования на электростанцию вошло ровным счетом двадцать семь человек, включая министра обороны, министра науки и ещё двух-трех неизвестных широкой публике, но оттого не менее важных лиц. Весь дежурный персонал станции, физика, опознавшего Тайвуда, и врача, его осматривавшего, поместили под домашний арест.

Эта история не попала в газеты. О ней не шушукались в коридорах власти. Несколько членов Конгресса слышали о ней — немного.

И это естественно. Человек, или организация, или страна, способная высосать все энергию из полусотни, а то и сотни фунтов плутония, держит промышленность и оборону Соединенных Штатов мертвой хваткой, потому что сто шестьдесят миллионов человек по одному их слову могут оказаться мертвыми.

Был это один Тайвуд? Или не один? Или кто-то ещё при помощи Тайвуда?

Чем занимался я? Служил подставкой; прикрытием, если вам так больше нравится. Кому-то ведь надо болтаться по университету и задавать о Тайвуде вопросы. В конце концов, он же пропал. Это могла быть амнезия, похищение, убийство, несчастный случай, сумасшествие, захват заложников — я мог ещё лет пять служить мишенью для косых взглядов и отвлекать внимание. Получилось, правда, совсем иначе.

Только не думайте, что меня привлекли с самого начала. Я не входил в число тех двадцати семи человек (там был мой Босс). Но кое-что я знал достаточно, чтобы начинать.

Профессор Джон Кейзер тоже занимался физикой. Попал я к нему не сразу. Чтобы не казаться подозрительным, я начал с рутинных опросов. Совершенно бессмысленное занятие. Но необходимое. Зато теперь я стоял в кабинете Кейзера.

Профессорские кабинеты узнаются с первого взгляда. В них никогда не стирают пыль — разве что заглянет в восемь часов утра усталая уборщица, потому что профессора пыли не замечают. Груды книг навалены в совершенном беспорядке. Те, что поближе к столу, используются часто — по ним профессор читает лекции. Те, что подальше, запихнул туда одолживший их когда-то студент. Ждут, что их когда-нибудь прочитают, профессиональные журналы — из тех, что выглядят дешевенькими, а оказываются чертовски дорогими. Стол завален бумагами, и на некоторых что-то нацарапано.

Профессор Кейзер был немолод — почти ровесник Тайвуду — и примечателен большим пурпурным носом и зажатой в зубах трубкой. На меня он взирал с рассеянностью и мягкостью типичного ученого — то ли эта работа таких людей привлекает, то ли создает.

— Чем занимался профессор Тайвуд? — осведомился я.

— Теоретической физикой.

Сейчас такие ответики от меня отскакивают, а ещё несколько лет назад я бы взбесился.

— Это мы знаем, профессор, — намекнул я. — А поточнее нельзя?

— Если вы не физик-теоретик, — Кейзер благостно улыбнулся, — детали вам не помогут. Это имеет какое-то значение?

— Может быть, и нет. Но профессор пропал. И если с ним случилось что-нибудь, — я повел рукой, — то это связано, вероятно, с его работой, если только он не был богат.

— Университетские профессора богаты не бывают. — Кейзер сухо хохотнул: — Наш товар ценится невысоко — на рынке его в избытке.

Я не обиделся и на это. Я знаю, что внешность меня очень подводит. На самом деле я закончил колледж с оценкой "очень хорошо" (переведенной на латынь, чтобы декан понял) и никогда в жизни не играл в футбол, но, глядя на меня, ни за что так не скажешь.

— Тогда давайте вернемся к его работе, — сказал я.

— Вы намекаете на шпионаж? Международные интриги?

— Д почему нет? Такое и раньше случалось. Он, в конце концов, ядерщик.

— Согласен. Но я, например, тоже ядерщик.

— Возможно, он знал что-то, чего не знали вы? Кейзер обиделся. Если застать их врасплох, профессора могут вести себя как люди.

— Если мне не изменяет память, — произнес он надменно, — Тайвуд публиковал статьи о влиянии вязкости на крылья кривой Рэйли, об уравнениях поля высоких орбиталей, и спин-орбитальном взаимодействии нуклеонов, но основные его работы были посвящены квадрупольным моментам. Во всех этих вопросах я вполне компетентен.

— А в последнее время он работал над квадрупольными моментами? — Я постарался не споткнуться на этих словах; кажется, получилось.

— Если так можно сказать, — почти фыркнул профессор. — Возможно, он наконец добрался до стадии экспериментов. Большую часть жизни он потратил на то, чтобы математически разработать одну свою личную теорию.

— Не эту ли? — Я кинул ему лист из блокнота.

Это был один из тех листов, что лежали у Тайвуда в сейфе. — Вполне могло оказаться, что лист попал в сейф случайно — знаете, бывает, что вещи оказываются в сейфе только потому, что все ящики стола забиты непроверенными курсовыми работами. И, разумеется, из сейфа ничего не вынимают. У профессора Тайвуда мы нашли неразборчиво подписанные пыльные склянки с каким-то желтым порошком, несколько размноженных на мимеографе брошюр времен второй мировой со штампом "Секретно", копию старой зачетки, несколько писем с предложениями занять пост директора исследовательского отдела "Америкен Электрик" (десятилетней давности) и, конечно, химию на древнегреческом.

Ну и блокнот, свернутый трубочкой, как сворачивают обычно дипломы, перевязанный резинкой, без подписи. Двадцать листов покрывали мелкие аккуратные буковки.

Один из этих листов находился сейчас у меня. Не думаю, что. нашелся бы в мире человек, которому доверили больше одного. И я совершенно уверен, что каждый из облеченных высоким доверием знал, что свой листок и собственную жизнь он потеряет настолько одновременно, насколько это удастся правительству.

"Я кинул листок Кейзеру так, словно только что нашел эту бумаженцию в студенческом общежитии.

Профессор внимательно оглядел лист, потом осмотрел оборотную сторону чистую. Глаза его несколько раз скользнули по странице вверх-вниз-вверх.

— Понятия не имею, о чем это, — кисло признался он. Я молча свернул листок и засунул обратно во внутренний карман.

— Обычный дилетантский предрассудок, — раздраженно продолжал Кейзер, думать, что ученый может глянуть на уравнение, сказать: "Ах да!.." — и написать о нем книгу. Математика — это миф, условный код, описывающий физические явления или философские концепции. И каждый человек может приспособить её под свои нужды. Нельзя заранее сказать, что означает тот или иной символ. Наука уже использует все буквы алфавита, прописные и строчные, и каждую — по несколько раз. В дело пошли жирный шрифт, готический шрифт, буквы надстрочные и подстрочные, весь греческий алфавит, звездочки, даже иврит. Разные ученые обозначают одни и те же величины разными символами и разные величины — одной буквой. Так что если вы подсовываете выдернутую Бог знает откуда страничку человеку, незнакомому с используемыми обозначениями, он ни в малейшей степени не способен в ней разобраться.

— Но вы сказали, — прервал я его, — что Тайвуд работал в области квадрупольных моментов. Это вам не поможет? — Я побарабанил пальцами по лацкану пиджака, под которым второй день медленно прожигал дыру злополучный листок.

— Не могу сказать. Я не заметил там никаких стандартных обозначений, которые ожидал увидеть. Или не узнал. Точнее сказать не могу.

Наступила короткая пауза.

— Послушайте, — предложил наконец Кейзер, — почему бы вам не проконсультироваться с его учениками?

— Со студентами? — Я поднял брови.

— Нет, Господи Боже, конечно нет! — Моя глупость явно его раздражала. — С его ассистентами! Его аспирантами! Они работали с ним и должны знать детали его работ лучше, чем я или любой другой на нашем факультете.

— Интересная мысль, — небрежно бросил я. Мысль действительно была интересная. Не знаю почему, но мне бы она в голову не пришла — наверное, потому, что профессор, казалось бы, должен знать больше студента.

— Кроме того, — подергивая себя за лацкан, добавил Кейзер, когда я встал, — по-моему, вы на ложном пути. Пусть это останется между нами — в менее необычных обстоятельствах — я промолчал бы, — но Тайвуд никогда не пользовался большим уважением коллег. Надо отдать ему должное — он хороший преподаватель, но его теоретические статьи интереса не вызывали. Наблюдалась в них склонность к теоретизированию, не подтвержденному экспериментами. Думаю, этот ваш листок из того же ряда. Ради этого никто не стал бы… похищать профессора Тайвуда.

— Разве? Что ж, ясно. Может быть, у вас есть догадки, куда и почему он пропал?

— Ничего конкретного. — Кейзер поджал губы. — Вообще-то все знают, что Тайвуд болен. Два года назад он перенес инсульт и весь семестр не мог преподавать. Он так и не оправился. Его парализовало на левую сторону, и он до сих пор хромает. Следующий удар его убьет. А случиться это может когда угодно.

— Так вы думаете, что он мертв?

— Это вполне вероятно.

— Тогда где же тело?

— Ну… это ваше дело, разве нет? Он был прав. И я ушел.

Одного за другим я допросил всех четырех Тайвудовых аспирантов. Допрос проходил в захламленной пещере, называемой исследовательской лабораторией. Обычно в таких лабораториях работают двое претендентов на ученую степень, причем примерно раз в год один из них достигает цели и на его место приходит новый.

Соответственно оборудование в таких лабораториях складывается штабелями. На столах громоздится то, что используется сейчас, а в трех-четырех ящиках под рукой — запасные части, которые могут пригодиться. А в дальних ящиках, на доходящих до потолка стеллажах, в самых неожиданных углах покрываются пылью отбросы жизнедеятельности многих поколений студентов. Общеизвестно, что ни один аспирант не знает всего, что лежит в его лаборатории.

Все четверо аспирантов Тайвуда волновались. Но троих беспокоило преимущественно собственное положение, то есть возможные последствия отсутствия Тайвуда касательно их "проблемы". Я отпустил всех троих надеюсь, они благополучно защитились — и вызвал последнего, самого растрепанного и неразговорчивого (я счел это добрым знаком).

Теперь он сидел на жестком стуле по правую руку от меня. Звали его Эдвин Хоув, и он-то точно получил свою степень. Это я знаю совершенно определенно — теперь он большая шишка в министерстве науки.

Я откинулся в старом скрипучем вращающемся кресле и сдвинул шляпу на затылок,

— Вы, как я понимаю, занимались той же темой, что и остальные? осведомился я.

— Ну, мы тут все ядерщики…

— Значит, не совсем?

Он медленно помотал головой:

— У нас разные подходы. Чтобы опубликоваться, нужна четко обозначенная тема. Степень-то получить надо.

Произнес он это тем же тоном, каким мы с вами могли бы сказать: "Жить-то надо". Может быть, для ученых это одно и то же?

— Ладно, — сказал я. — Так в чем заключался ваш подход?

— Я занимаюсь расчетами, — ответил Хоув. — Вместе с профессором Тайвудом, я хочу сказать.

— Какими именно?

Тут он чуть улыбнулся и сразу стал похож на профессора Кейзера. Выражение лица у него было совершенно то же "Вы-думаете-я-могу-объяснить-такие-глубокие-мысли-этакому-кретину?".

Вслух он сказал только:

— Это несколько затруднительно будет объяснить…

— Я вам помогу, — заверил я его. — Что-то в этом роде? И я кинул ему листок.

Хоув не стал его разглядывать. Он впился в него с пронзительным воем: "Где вы это взяли?"

— У Тайвуда в сейфе.

— Остальное тоже у вас?

— В полной безопасности, — успокоил я его. Он немного расслабился очень немного.

— Вы это кому-нибудь показывали?

— Профессору Кейзеру. Хоув презрительно фыркнул:

— Этому идиоту? И что он сказал? Я развел руками. Хоув рассмеялся.

— Вот этим я и занимаюсь, — снисходительно добавил он.

— И что это? Объясните, чтобы и я понял.

— Послушайте, — Хоув явно колебался, — это конфиденциально. Даже другие ассистенты профа об этом не знают. Даже я не знаю об этом всего. Я ведь не ради простой степени тружусь. В этих листочках — Нобелевская премия профа Тайвуда и мое место старшего преподавателя в Калтехе. Прежде чем говорить об этом, мы должны это опубликовать.

— Нет, сынок, — очень мягко ответил я, покачивая головой, — ты все не так понял. Об этом надо рассказать до того, как вы это опубликуете. Потому что Тайвуд пропал. Может быть, он мертв, а может, и нет. И если он мертв, то скорее всего убит. А когда наша служба начинает подозревать убийство, свидетели принимаются разговаривать. И если ты, парень, решишь хранить тайну, тебе придется очень плохо.

Это сработало. Я и не сомневался — детективы читают все, и клише тоже все знают. Хоув вскочил со стула и забарабанил, точно по писаному:

— Конечно… вы не подозреваете меня в… в подобном. Моя карьера…

Когда я силой усадил его обратно, он уже взмок. Я выдал следующий перл:

— Мы ещё никого ни в чем не подозреваем. Если ты обо всем расскажешь, у тебя не будет никаких неприятностей. Он уже был готов.

— Но это строго секретно.

Бедняга. Он и не знал, что такое строгая секретность. А ведь наблюдатели не выпускали его из поля зрения до того момента, когда правительство решило похоронить все дело с резолюцией "?". (Я не шучу. До сего дня это дело не закрыто и не разрешено. На нем просто поставлен вопросительный знак. В кавычках.)

— Вы, конечно, слышали о путешествиях во времени? — Хоув с сомнением глянул на меня.

Еще бы не слышать. Моему старшему двенадцать лет, и после уроков он столько просиживает у телевизора, что попросту раздувается от того мусора, что пожирает глазами и ушами.

— И что с того? — осведомился я.

— В определенном смысле мы этого добились. В принципе, это следовало бы. называть микротемпоральным переносом…

Вот тут я чуть не вышел из себя. Или вышел. Этот надутый прыщ явно пытался втереть мне очки и не слишком при этом напрягался. Я уже привык, что меня принимают за идиота, но не за такого же!

— И сейчас вы мне расскажете, что Тайвуд шляется сейчас по эпохам, как Туз Роджерс, Одинокий странник Времени? — Это любимая программа моего сыночка — на прошлой неделе Туз Роджерс в одиночку останавливал вторжение Чингисхана.

Но Хоуву эта идея понравилась не больше, чем мне.

— Нет! — взвыл он. — Я не знаю, где проф! Вы же слушайте микротемпоральный перенос! Это не видеошоу и не фокусы — это, чтобы вы знали, наука физика. Вы, надеюсь, слышали о связи массы и энергии?

Я мрачно кивнул. После Хиросимы в предпоследней войне об этом все слышали.

— Это хорошо, — кивнул Хоув. — Для начала. Так вот, если вы применяете к некоему предмету темпоральный перенос — отсылаете его назад во времени, вы по сути создаете его заново в той точке, куда его послали. А для этого вы должны затратить эквивалентную создаваемой массе энергию. Другими словами, чтобы послать в прошлое грамм или унцию вещества, вы должны равную массу вещества полностью обратить в энергию.

— Хм-м, — пробурчал я, — это чтобы создать её в прошлом. Но разве, изымая этот предмет из настоящего, вы не уничтожаете его массу? Разве это не создает эквивалентную энергию?

Хоув точно сел на живую осу. Мирянам, видимо, не положено оспаривать выводы великих ученых.

— Я пытался упростить ситуацию, чтобы вы поняли, — заявил он. — На самом деле все. сложнее. Было бы очень удобно использовать энергию дезинтеграции, но это был бы замкнутый круг. Термодинамика запрещает. Если, говорить совершенно точно, то для преодоления темпоральной инерции требуется энергия, равная в эргах произведению пересылаемой массы в граммах на скорость света в сантиметрах в секунду в квадрате — точно по уравнению Эйнштейна. Знаете, я могу показать вам формулы…

— Знаю, — постарался я охладить его неуместный энтузиазм. — Но этому есть экспериментальные подтверждения, или это все только теория?

Я пытался заставить его продолжать и преуспел. В глазах Хоува вспыхнул тот огонек, который загорается во взоре каждого аспиранта, рассказывающего о своей теме, которую он готов обсуждать с кем угодно — даже с тупым копом.

— Понимаете, — сказал он с видом жулика, пытающегося втянуть вас в сомнительную сделку, — началось все с нейтрино. Их пытались найти с конца тридцатых годов и безуспешно ищут до сих пор. Нейтрино — это элементарная частица, лишенная заряда, с массой, много меньшей массы электрона. Естественно, засечь её очень сложно, и до сих пор это не удалось никому. Но поиски продолжаются, потому что без нейтрино невозможно свести энергию некоторых ядерных реакций. Около двадцати лет назад профу Тайвуду пришло в голову, что часть энергии в виде вещества ускользает в прошлое. И мы начали работать над этой темой — вернее, начал он, а я был первым учеником, которого он посвятил в свою теорию.

Естественно, нам пришлось работать с микроскопическими количествами вещества… и профессору пришла в голову гениальная идея использовать искусственные радиоактивные изотопы Счетчики могут отследить даже несколько микрограммов активного изотопа, а с течением времени активность меняется вполне предсказуемо, и повлиять на её падение ещё никому не удавалось.

Так вот, мы посылали образец на пятнадцать минут назад, и за пятнадцать минут до этого-весь опыт проводился автоматически — активность скачкообразно возрастала вдвое, снижалась по экспоненте, и в момент переброса резко падала — намного ниже того уровня, с которого начиналась. Понимаете, материал накладывался сам на себя, и в течение пятнадцати минут мы считывали активность удвоенного количества…

— Вы хотите сказать — перебил я его, — что одни и те же атомы дважды существовали в одно и то же время в одном месте?

— Конечно, — чуть удивленно ответил Хоув. — А почему нет? Потому-то и требуется столько энергии — чтобы создать эти атомы — И он продолжил: — Я вам расскажу, в чем заключалась моя работа. Если вы посылаете образец на пятнадцать минут в прошлое, он попадает в ту же точку относительно Земли, несмотря на то что Земля за это время сместилась на шестнадцать тысяч миль относительно Солнца, а Солнце само пролетело ещё несколько тысяч миль, и так далее. Но в реальности появляется определенное смещение, которое, по моим расчетам, вызывается двумя причинами.

Первая — это эффект трения. Материал смещается немного по отношению к земной поверхности, в зависимости от природы самого материала и от времени переноса. Но часть смещения можно объяснить только тем, что само путешествие во времени занимает время.

— Как так? — не понял я.

— Я хочу сказать, что часть активности распределяется по интервалу переноса равномерно, словно образец во время путешествия продолжал излучать с постоянной силой. По моим подсчетам, двигаясь назад во времени, вы постареете на один день за сто лет пути. Говоря иными словами, если бы внутри машины времени вы могли следить за часами, то, пока вы передвинетесь в прошлое на сто лет, часовая стрелка отсчитает двадцать четыре часа. По-моему, это универсальная константа, потому что скорость света — тоже константа. В любом случае это моя работа.

Несколько минут я пережевывал информацию, прежде чем спросить:

— А где вы брали энергию для опытов?

— Нам провели специальную линию от электростанции. Проф там большая шишка, он все и устроил.

— Хм-м. Каков был самый большой из отправленных вами образцов?

— Ну… — Хоув воздел очи горе. — По-моему, однажды мы послали сотую долю миллиграмма — десять микрограммов.

— А в будущее посылать предметы вы не пробовали?

— Это не сработает, — быстро ответил он. — Невозможно. Так знаки менять нельзя. Требуется бесконечно большая энергия. Это шоссе с односторонним движением.

Я внимательно осмотрел собственные ногти.

— А какой массы образец можно отправить в прошлое, если полностью расщепить…, скажем, сотню фунтов плутония? — Кажется, это уже слишком прозрачный намек…

Ответил Хоув быстро:

— При делении плутония в энергию превращается лишь один-два процента массы. Так что сто фунтов плутония при полном использовании отправят в прошлое один-два фунта вещества.

— И все? Но как вы контролировали эту энергию? Я хочу сказать, что сотня фунтов плутония может вызвать мощный взрыв.

— Все относительно, — ответил Хоув напыщенно. — Если выпускать энергию по капле, с ней можно справиться. Если выпустить её всю и тут же использовать — с ней тоже можно справиться. А посылая образец сквозь время, энергию можно расходовать как угодно быстро, даже быстрее, чем высвобождает её ядерный взрыв. Теоретически.

— Так куда она девается?

— Рассеивается во времени, конечно. Поэтому минимальное время переноса зависит от массы материала. Иначе плотность энергии на единицу времени окажется слишком высока.

— Ладно, парень, — смилостивился я. — Я вызову штаб, пусть пришлют человека, чтобы отвезти тебя домой. Там и посидишь пару дней.

— Но… но почему?

— Это ненадолго.

Я был прав. К тому же он наверстал упущенное время.

Вечер я провел в штабе У нас там была библиотека — особенная библиотека На следующий же день после катастрофы двое-трое наших людей специалистов в своем деле — незаметно проникли в библиотеки кафедр физики и химии в университете, нашли и пересняли все статьи, когда-либо опубликованные Тайвудом в научных журналах-. Больше они не тронули ничего

Другие наши люди проверили подшивки журналов и каталоги книг. Кончилось все тем, что в одной из комнат штаба скопилась полная тайвудиана. Не то чтобы этим преследовалась какая-то конкретная цель — скорее это говорит о том, с какой тщательностью велось расследование.

И я продрал эту библиотеку насквозь. Не научные статьи — я уже выяснил, что не найду там ничего интересного. Но двадцать лет назад Тайвуд написал для какого-то журнала серию статей: Их я прочел. И все его личные бумаги, какие нам удалось найти, — тоже.

А потом я сидел и думал И боялся.

Спать я пошел в четыре часа утра. Мне снились кошмары.

Но все равно у Босса в кабинете я был в девять утра, как часы.

Босс — крупный мужчина. Седые волосы он привык зачесывать назад. Не курит, но на столе держит коробку сигар, и, заполняя паузы в беседе, он берет одну, разминает, нюхает, хватает зубами и очень осторожно закуривает. К этому времени он или придумывает, что сказать, или обнаруживает, что говорить ничего не надо. Тогда он откладывает сигару, и она выгорает до конца.

Коробку он изводит недели за три, и на Рождество в половине подарков оказываются сигары.

Сейчас он, впрочем, за сигарой не тянулся. Он только сжал кулаки и глянул на меня из-под нахмуренных бровей:

— Какие результаты?

Я рассказал ему Медленно, потому что принять всерьез. микротемпоральный перенос нелегко, особенно если назвать его путешествием во времени, как это сделал я. Вслух Босс усомнился в моей нормальности только один раз, и это лишний раз подчеркивает серьезность положения.

Я закончил, и мы воззрились друг на друга.

— Ты думаешь, что он попытался послать что-то в прошлое, — спросил Босс, — что-то весом в один-два фунта, — и выпотрошил всю электростанцию?

— Сходится, — ответил я.

Мы помолчали. Босс думал, а я старался ему не мешать, чтобы он, даст Бог, пришел к тому же выводу, что и я, чтобы мне не пришлось ему говорить…

Потому что мне очень не хотелось ему говорить…

Потому что идея была совершенно безумная, И очень страшная.

Так что я молчал, Босс думал, и по временам его мысли выныривали на поверхность.

— Предположим, что этот-аспирант, Хоув, сказал правду, — проговорил Босс через несколько минут, — а тебе стойло бы проверить его лабораторные журналы — надеюсь, ты об этом не позабыл…"

— Мы перекрыли все крыло на этом этаже, сэр. Журналы у Эдварда.

— Ладно. Предполагая, что он сказал правду, — почему Тайвуд перескочил от долей миллиграмма к фунту? — Босс жестко глянул на меня. — Ты сосредоточился на путешествиях во времени. Тебе этот вопрос кажется критическим, а случай с электростанцией — он и есть случай.

— Да, сэр, — мрачно подтвердил я. — Именно так.

— Тебе не приходило в голову, что ты можешь ошибаться? Что все обстоит совершенно иначе?

— Не понял?

— Тогда слушай. Ты, говоришь, читал статьи Тайвуда? Ладно. Он был из тех ученых, что после второй мировой боролись против ядерного оружия, за мировое государство — слышал об этом, да?

Я кивнул.

— У него был комплекс вины, — бодро продолжал Босс. — Он помогал создавать бомбу и не спал ночами оттого, что натворил. Этот страх грыз его годами. Пусть даже в третьей мировой атомные бомбы не падали — представь себе, что значил для него каждый день неопределенности. Представь себе, какой ужас мучил его, пока другие принимали решения, до самого Компромисса 65-го года?

Во время прошлой войны мы провели полный психиатрический анализ Тайвуда и ещё нескольких ему подобных. Знал об этом?

— Нет, сэр.

— Анализ был сделан, но после шестьдесят пятого мы его забросили — был установлен международный контроль над ядерной энергетикой, уничтожены запасы ядерного оружия и налажены связи между учеными разных стран; большая часть этических конфликтов ученых сама собой разрешилась.

Но результаты анализа настораживали. В 1964 году Тайвуд испытывал к ядерной энергии глубокую подсознательную ненависть. Он начал делать ошибки, и ошибки серьезные. В конце концов мы вынуждены были вообще отстранить его от разработок, вместе с несколькими товарищами, несмотря на отчаянное положение. Мы тогда только что потеряли Индию помнишь?

Я помнил. Я в тот год как раз был в Индии. Но я не понимал, к чему Босс клонит.

— Так вот, — продолжал он, — что, если остатки этой ненависти дожили в сознании Тайвуда до наших дней? Как ты не видишь — путешествие во времени палка о двух концах? Зачем швырять в прошлое фунтовый образец? Чтобы доказать свое открытие? Он его уже доказал с помощью доли миллиграмма. Этого уже хватит на Нобелевскую премию.

Долей миллиграмма он не мог добиться только одного — он не мог выпотрошить электростанцию. Значит, этого он и добивался. Он нашел способ поглощать невообразимое количество энергии. Отправив в прошлое восемьдесят фунтов грязи, он мог уничтожить весь плутоний в мире. И надолго избавиться от ядерной энергии.

Меня его тирада не впечатлила совершенно. Я постарался не выдать этого.

— Вы думаете, что ему удалось бы совершить подобный трюк второй раз? спросил я.

— Моя теория основывается на предположении, что Тайвуд был не совсем нормален. Мало ли что придет в голову безумцу? Кроме того, за ним могут стоять другие — менее образованные и более умные — те, кто готов продолжить дело Тайвуда.

— Нашли уже таких людей? Или хоть их следы? После короткой паузы рука Босса потянулась к сигарной коробке. Он вытащил сигару, повертел. Я терпеливо ждал. Босс решительно отложил сигару, так и не закурив.

— Нет, — сказал он, посмотрел сначала на меня, потом — сквозь меня. Я тебя не убедил? Я пожал плечами:

— Что-то тут не так.

— Есть своя идея?

— Да. Но мне о ней говорить не хочется. Если я не прав, это самая большая ошибка в истории. Если прав — самая страшная правда.

— Слушаю, — произнес Босс и сунул руку под стол.

Вот и пришел мой час. Броневые стены комнаты не пропускали ни звука, ни излучения любого вида; их разрушил бы разве что ядерный взрыв. А с нажатием кнопки на столе у секретаря загоралась лампочка, означавшая "С президентом США не соединять". Как сейчас.

Я откинулся на спинку стула и спросил:

— Шеф, вы помните, как встретились со своей женой? В первый раз?

Шеф, наверное, подумал, что этот вопрос поп sequitur[13]. А что он ещё мог подумать? Но он меня не прерывал по каким-то своим причинам.

— Я чихнул, — ответил он с улыбкой, — и она обернулась. Это было на углу.

— А почему вы оказались на том углу? И почему она? Помните вы, почему чихнули? Где простудились? Откуда прилетела та пылинка? Только представьте, сколько факторов привело к тому, что вы оказались в нужное время в нужном месте и встретились со своей будущей женой!

— Но мы, наверное, встретились бы где-то еще?

— А вы в этом уверены? Откуда вам знать, скольких девушек вы не повстречали, потому что в критический миг отвернулись или опоздали куда-то? Ваша жизнь ветвится каждый миг, и на каждой развилке вы делаете выбор, и так с каждым человеком. Начните двадцать лет назад, и развилки уведут вас очень далеко.

Вы чихнули — и познакомились с одной девушкой, а не другой. Поэтому вы приняли определенные решения, как и девушка, с которой вы не познакомились, и мужчина, с которым познакомилась та девушка, и все, с кем вы встречались потом, ваша семья, её семья, их семьи — и ваши дети.

Из-за того, что двадцать лет назад вы чихнули, сегодня живы пять, или пятьдесят, или пятьсот человек, которые могли умереть, и умерли столько же, которые могли жить. А теперь отодвиньтесь в прошлое на двести лет или на две тысячи — и один чих может стереть вообще всех живущих на Земле!

Босс потер затылок:

— Теория расходящихся кругов. Я как-то читал рассказ…

— Я тоже. Это не новая идея. Я просто хочу, чтобы вы её вспомнили, прежде чем я прочту вам статью, написанную профессором Элмером Тайвудом двадцать лет назад. Перед последней войной.

Копии пленки лежали у меня в кармане, а из белой стены получался превосходный экран — её для этого и строили. Босс отмахнулся было, но я стоял на своем.

— Нет, сэр, — сказал я. — Я хочу прочесть вам это. А вы слушайте.

Он откинулся на спинку кресла.

— Статья, — продолжал я, — озаглавлена "Первая великая ошибка человечества!". Если припомните; перед войной разочарование полной несостоятельностью Объединенных Наций достигло своего пика. Я прочту только отрывки из первой части статьи…

И я начал читать:

— …То, что человек, при всех его технических достижениях, не смог решить великие социальные проблемы сегодняшнего дня, является второй величайшей трагедией в истории. А первая, ещё большая трагедия заключается в том, что когда-то эти социальные проблемы были решены, но решение их оказалось недолговечным, ибо предшествовало нынешнему техническому прогрессу.

Хлеб без масла или масло без хлеба — и никогда вместе…

Вспомните Элладу, побегом которой являются найти философия, математика, этика, искусство, литература — вся наша культура… Во времена Перикла Греция походила на нынешний мир в миниатюре, на кипящий котел культурных и идеологических противоречий. Но затем пришел Рим, восприняв греческую культуру, но подарив и укрепив мир. Конечно, Pax Romana[14] продержался лишь двести лет, но подобной эпохи не было с тех пор…

Прекратились войны. Национализм перестал существовать. Римским гражданином был всякий житель империи — в том числе Павел из Тарса и Иосиф Флавий. Власть империи признавали жители Испании, Магриба и Иллирии. Рабство ещё существовало, но то было неспецифическое рабство — рабство как наказание, как плата за деловой провал, как следствие военного поражения. Но никто из жителей империи не становился рабом из-за цвета кожи или места рождения.

Религиозная терпимость была абсолютной. Если для ранних христиан в этом вопросе было сделано исключение, то потому лишь, что они сами отказывались от принципа терпимости, настаивая, что только им одним открыта истина, — мысль, отвратительная для любого цивилизованного римлянина.

Но почему же человек не сумел сохранить свои достижения — когда вся культура Запада подчинялась единому центру, в отсутствие язвы религиозного и национального обособленчества?

Только потому, что технология эпохи эллинизма оставалась неразвитой. А в отсутствие развитой технологии ценой досуга — а значит, и культуры, и цивилизации — для избранных становилось рабство для многих. Потому что эта цивилизация не могла обеспечить комфорт и свободу всем.

А потому угнетенные обратились к загробному миру и религии, отвергавшей мирские соблазны, — и наука в истинном значении слова оказалась погребенной под спудом на тысячу лет. Более того, данный эллинизмом начальный толчок слабел, и империи не хватало технологии, чтобы отбивать атаки варваров. Только к началу шестнадцатого века военная мощь стала производным промышленности настолько, чтобы развитые страны могли без труда справляться с вторжениями кочевников…

Только представьте себе, что случилось бы, овладей древние греки хотя бы начатками современной физики и химии. Представьте себе рост империи, сопровождающийся развитием науки, технологии, промышленности; империю, в которой машины заменили рабов, в которой каждый человек имеет право на достойную жизнь, в которой легион стал бронированной колонной, против которой не могли устоять полчища варваров. Представьте себе империю, распространившуюся на весь земной шар, лишенную религиозных или национальных предрассудков.

Империю, в которой все люди — свободны, и все люди — братья.

Если бы только можно было изменить историю и предотвратить величайшую ошибку человечества…

Тут я остановился.

— Ну? — спросил Босс.

— Ну, — ответил я, — несложно связать эту статью с двумя фактами: Тайвуд пошел на то, чтобы разрушить атомную электростанцию, чтобы отправить что-то в прошлое, а в его личном сейфе мы нашли учебник по химии на древнегреческом.

Лицо Босса окаменело. Он думал.

— Но ничего не случилось, — промолвил он тяжело.

— Знаю. Но аспирант Тайвуда говорит, что путешествие на сто лет в прошлое занимает сутки. Предполагая, что цель — Древняя Греция, мы получаем двадцать веков — двадцать дней ожидания.

— Можно его остановить?

— Я не знаю. Тайвуд мог знать, но он мертв.

Весь ужас случившегося обрушился на меня с новой силой, куда тяжелее, чем прошлой ночью… Всему человечеству вынесен смертный приговор. Это всего лишь жутковатая абстракция, но для меня она невыносимо реальна. Потому что приговор вынесен и мне. И жене моей. И сыну.

Непредставимая смерть. Прекращение бытия, не более. Смолкший вздох. Растаявшая мечта. Падение в смутное непространство и невремя. Я не умру меня никогда и не будет.

Или все же останется что-то — моя личность, эго, душа, если хотите? Иная жизнь? Иная судьба?

Ничего подобного я тогда не сказал: Но если бы холодный ком у меня под ложечкой можно было описать словами — это те самые слова.

Боссу тоже пришло в голову нечто подобное.

— Тогда у нас ещё две с половиной недели. Нельзя терять времени. Поехали. Я криво усмехнулся:

— Побежим догонять книжку?

— Нет, — холодно ответил Босс. — У нас есть два направления работы. Во-первых, ты можешь ошибаться. Твои рассуждения могут ещё оказаться ложным следом, подброшенным нам, чтобы скрыть истинную подоплеку событий. Это надо проверить.

Во-вторых, ты можешь быть прав, и тогда надо как-то остановить эту книгу, не преследуя её на машине времени. Если есть способ, мы должны найти его.

— Я не хочу перебивать вас, но если это ложный след, то по нему пойдет только ненормальный. Что, если я прав и книгу невозможно остановить?

— Тогда, юноша, в следующие две с половиной недели я буду очень занят. И вам того же советую. Так время пролетает незаметно.

Босс был, как всегда, прав.

— С чего начинаем? — спросил я.

— Прежде всего надо составить список всех, кому Тайвуд делал выплаты из правительственного фонда.

— Зачем?

— Думай. Это твоя работа. Тайвуд не знал греческого — это, только предположение, но вполне обоснованное. Значит перевод делал кто-то другой. Вряд ли бесплатно. И Тайвуд скорее всего не стал бы расплачиваться из личных средств — на профессорской-то зарплате.

— Возможно, его больше волновала секретность, чем экономия, предположил я.

— Почему? Какой смысл таиться? Разве это преступление — переводить учебник по химии на греческий? Кому придет в голову искать в этом жуткий заговор?

Нам потребовалось полчаса, чтобы не только обнаружить в графе "консультанты" Майкрофта Джеймса Боулдера, но и выяснить, что в университете он занимал должность профессора на кафедре философии и что среди его многочисленных достижений числилось свободное владение древнегреческим.

Забавное совпадение — Босс ещё не успел надеть Шляпу, как внутриконторский телетайп, затрещав, выдал нам, что профессор Боулдер уже два часа сидит в приемной и требует, чтобы его впустили.

Босс отложил шляпу и распахнул перед профессором двери.

Профессор Майкрофт Джеймс Боулдер был серым. Серые глаза, седые волосы, мышиный костюм, а главное — серое от напряжения лицо, изборожденное тонкими морщинами.

— Я уже три дня пытаюсь добиться, чтобы меня выслушали, сэр, — тихо произнес он. — Выше вас мне не удалось пробиться.

— Выше и не надо, — ответил Босс. — Что вам угодно?

— Мне крайне необходимо поговорить с профессором Тайвудом.

— Вы знаете, где он?

— Я абсолютно убежден, что правительство удерживает его.

— Почему?

— Мне известно, что он планировал эксперимент, нарушающий требования секретности. События последних дней, насколько я могу судить, свидетельствуют о том, что секретность была нарушена, откуда естественно вытекает предположение, что опыт был проведен. Меня интересует, был ли он доведен до конца.

— Профессор Боулдер, — проговорил Босс, — вы, как я знаю, владеете древнегреческим.

— Да, — спокойно ответил профессор.

— И вы за счет правительства переводили для профессора Тайвуда учебник по химии?

— Именно, как законно привлеченный консультант.

— Но данное действие, учитывая обстоятельства, является преступным, как пособничество преступлению Тайвуда.

— А какая, простите, связь?

— А разве Тайвуд не рассказывал вам о путешествиях во времени… как он их называл — микротемпоральный перенос?

— А, — Боулдер чуть улыбнулся. — Так он вам рассказал?

— Нет, не рассказал, — отрубил Босс. — Тайвуд мертв.

— Что?!! Я вам не верю.

— Он умер от инсульта. Смотрите.

Босс сунул Боулдеру одну из фотографий, сделанных той ночью. Лицо распростертого на полу Тайвуда искажала гримаса, но не узнать его было нельзя.

Боулдер выдохнул, точно застонали тормоза. Он вглядывался в фотографию полных три минуты — я засек по часам.

— Где сделан снимок? — спросил он.

— На атомной электростанции.

— Так он завершил эксперимент? Босс пожал плечами:

— Нельзя сказать. Мы нашли его уже мертвым. Поджатые губы Боулдера обесцветились.

— Это непременно следует выяснить. Придется собрать комиссию и, если понадобится, провести повторный опыт — Босс молча посмотрел на него и потянулся за сигарой.

Никогда ещё процесс раскуривания не занимал у него столько времени.

— Двадцать лет назад, — произнес он, отложив бесполезно дымящую сигару, — Тайвуд написал статью в журнал…

— Ах, это, — губы профессора дернулись, — и дало вам ключ? Забудьте. Тайвуд был физиком и ничего не понимал ни в истории, ни в социологии. Так, мечта школьника, ничего больше.

— Так вы полагаете, что посланный им учебник не приведет к Золотому веку цивилизации?

— Разумеется, нет. Разве можно предполагать, что продукт двух тысячелетий мучительного труда можно внедрить в общество, ещё не готовое к этому? Или вам кажется, что великое открытие или изобретение рождается готовым в мозгу гения и не связано с культурной средой, в которой этот гений живет? Ньютон провозгласил свой закон все мирного тяготения на двадцать лет позже, чем мог, потому что тогдашняя оценка радиуса Земли отличалась от реальности на десять процентов. Архимед едва не открыл дифференциальное исчисление, но не сумел, потому что не знал арабских цифр, изобретенных каким-то безвестным индусом!

Если уж говорить об этом, само существование рабства в древних Греции и Риме означало, что машины не могут привлечь внимания, — труд рабов был дешевле и качественнее. А от истинных мудрецов ждали, что они не станут тратить силы на низменные практические приспособления. Даже Архимед, величайший инженер античности, отказывался открывать публике свои технические новшества — только математические абстракции. Когда один юноша спросил Платона, в чем польза геометрии, его с позором изгнали из академии как человека подлого и низменного.

Наука не летит вперед — она продвигается ползком в тех направлениях, куда движут её те великие силы, что движут общество и, в свою очередь, движимы им. Великие люди стоят на плечах взрастившей их культуры…

Тут Босс перебил его:

— Расскажите лучше о своей роли в этой истории. Что историю нельзя изменить, мы поверим вам на слово.

— Почему же нельзя? Можно, но ненамеренно. Понимаете, когда Тайвуд впервые попросил меня о помощи — ему надо было перевести на греческий несколько отрывков текста — я согласился из-за денег. Но профессор Тайвуд требовал, чтобы перевод делался от руки на пергаменте, он требовал, чтобы использовалась только древнегреческая терминология, — язык Платона, как он говорил, — даже если мне при этом придется несколько исказить первоначальный смысл текста.

Меня это озадачило. Я тоже нашел ту статью. Очевидный для вас вывод я сделал довольно поздно — слишком невероятны для скромного философа достижения современной науки. Но в конце концов я узнал правду, и мне стало ясно, как инфантильны представления Тайвуда об истории. На каждое мгновение приходится двадцать миллионов переменных, и не создана ещё математическая теория — назовем её психоисторией, — способная охватить их все.

Проще говоря, любое вмешательство в историю двухтысячелетней давности изменит настоящее — непредсказуемо.

— Как камушек, вызывающий обвал? — обманчиво-негромко поинтересовался Босс.

— Именно. Теперь вы немного понимаете, в каком положении я оказался. Я размышлял неделями и понял, что должен действовать, — и увидел как.

Послышался басистый рык. Босс встал, отшвырнув стул, обошел стол и вцепился Боулдеру в глотку. Я шагнул было, чтобы разнять их, но Босс только отмахнулся. Он всего лишь держал профессора за галстук, и Боулдер мог дышать. Только побелел и все время, пока говорил Босс, дышал очень тихо.

— Да уж, я вижу, что вы нарешали, — говорил Босс. — Я знаю, вам, философам тронутым, кажется, что мир всем плох, что стоит бросить кости и глянуть, что получится. Вам, наверное, наплевать, выживете ли вы или узнает ли кто-то о вашей великой роли. Вы все равно рветесь творить. Хотите навязать второй шанс Господу Богу.

Может, я просто хочу жить — но этот мир мог быть хуже. В двадцать миллионов раз хуже. Был такой писатель, Уайлдер, он написал пьесу "Зубы нашей кожи". Может, вы видели. Суть её в том, что человечество все время находится на волосок от гибели. Я не стану говорить о том, как нас чуть не смел ледниковый период — я об этом почти ничего не знаю. Я не стану говорить о том, как греки победили при Марафоне, а арабы потерпели поражение при Type, о том, как монголы повернули назад без боя, — я не историк.

Но вспомните двадцатый век. В первую мировую немцев дважды остановили на Марне. Во второй мировой был Дюнкерк, и немцев как-то сдержали под Москвой и Сталинградом. В последней войне мы могли начать швыряться ядерными бомбами, но не стали, потому что в критический момент был достигнут Большой Компромисс, — и все из-за того, что генерал Брюс задержался в цейлонском аэропорту и получил приказ лично. Раз за разом, на протяжении веков мы вытаскивали счастливые билетики. На каждое несбывшееся "если", способное сделать из нас суперменов, приходится двадцать, способных навлечь гибель на весь мир.

А вы делаете ставку на этот шанс, один из двадцати, и эта ставка жизнь на Земле. И вам это удалось, потому что Тайвуд послал свой учебник в прошлое.

Последнюю фразу Босс выдавил со скрежетом и разжал кулак. Боулдер упал в кресло.

И расхохотался.

— Дураки, — горько пробормотал он. — Так близко подобраться к разгадке и так ошибиться. Так Тайвуд все же послал книгу? Вы уверены?

— Учебника химии на древнегреческом поблизости не обнаружено, — мрачно подтвердил Босс, — а миллионы калорий энергии исчезли. И это не исключает того факта, что у нас есть ещё две с половиной недели, чтобы… вы пожалели о своем решении.

— Ерунда. Прошу вас, давайте обойдемся без театральных сцен. Лучше выслушайте меня и постарайтесь понять. Двое древнегреческих философов, Левкипп и Демокрит, разработали атомную теорию. Они считали, что все сущее состоит из атомов, неизменных и различных, чьи комбинации образуют различные вещества. Эта теория возникла не в результате опытов или наблюдений — она появилась сразу разработанной.

Римский поэт Лукреций в своей "De Rerum Natura" — "О природе вещей" развил эту теорию и высказал несколько удивительно современных мыслей.

Еще в эллинскую эпоху Герон построил паровой двигатель и едва не механизировал вооружение. Этот период называют иногда оборванной технической эрой, которая не получила развития, потому что не происходила из социальной и культурной среды, не сочеталась с ней. Александрийская наука остается удивительным и необъяснимым феноменом.

Можно упомянуть ещё древнеримские легенды о книге Сивиллы, содержавшей тайные знания, полученные от самих богов…

Короче говоря, господа, хотя я не могу не согласиться с вами, что даже мельчайшие изменения прошлого могут привести к непредсказуемым последствиям и вызванные ими перемены в настоящем вряд ли нас обрадуют, в своих выводах вы допустили серьезную ошибку.

Потому что мы уже живем в мире, где учебник химии на греческом был. отправлен в прошлое!

Мы бежали вслед за Черной Королевой. Если вы вспомните "Алису в Зазеркалье", то в саду Черной Королевы приходилось бежать изо всех сил, чтобы остаться на месте. Так случилось и с нами. Тайвуд полагал, что создает новый мир, но перевод готовил я, и я позаботился о том, чтобы туда вошли лишь те отрывки, которые могли объяснить полученные древними неизвестно откуда обрывки знаний.

Единственное, чего я хотел достичь своими усилиями, — это остаться там, откуда мы начали.

Прошло три недели; потом три месяца; потом три года. Ничего не случилось. А когда ничего не случается, нет и доказательств. Мы с Боссом потеряли надежду объяснить случившееся и в конце концов сами стали во всем сомневаться.

Дело так и не было закрыто. Боулдера нельзя было назвать преступником, не назвав спасителем человечества, и наоборот. О нем просто забыли. А дело, так и не разрешенное, отложили в папку, пометили "?" и засунули в самый глубокий подземный вашингтонский сейф.

Босс теперь большая шишка в Вашингтоне; местным отделением Бюро заведую вместо него я.

А Боулдер так и остался профессором на кафедре философии. В университете карьеры не сделаешь.

Мать-Земля

Mother Earth (1949)

Перевод: И. Тетерина

— Кто вы такой, чтобы утверждать это? Вы уверены, что даже профессиональный историк всегда может отличить победу от поражения?

Густав Штейн, который с улыбкой задал этот вопрос и утер седые усы, еще миг назад касавшиеся края опустевшего стакана, не был историком. Он был психологом.

Историком был его собеседник, и эту дружескую подначку он встретил ответной улыбкой.

Квартира у Штейна была по земным меркам роскошная. Конечно, ей недоставало пустынной уединенности Внеземелья, поскольку за ее окнами простирался феномен, присущий лишь планете-прародительнице, — город. Огромный город, полный людей, толкотни, шума…

Не была квартира Штейна оборудована и собственным источником энерго— и водоснабжения. В ней отсутствовало даже минимально необходимое число позитронных роботов. Словом, она не могла похвастаться достоинством автономности и, как и все на Земле, являлась просто частью сообщества, ячейкой сот, частичкой толпы.

Но Штейн родился на Земле и привык к этому. И потом, по земным меркам квартира у него была все-таки роскошная.

Просто из тех же самых окон, за которыми раскинулся город, были видны звезды, а среди них притаились планеты Внеземелья, где не было никаких городов, только сады, где зеленели изумрудные лужайки, где все люди были королями и куда все нормальные земляне горячо и тщетно надеялись в один прекрасный день попасть.

За исключением тех, кто кое-что знал — как Густав Штейн. Пятничные вечера с Эдвардом Филдом принадлежали к числу ритуалов того сорта, которые порождаются возрастом и спокойной жизнью. Они вносили приятное разнообразие в будни двух пожилых холостяков и давали им законный повод посидеть за шерри и звездами. Они отвлекали их от житейских тягот и, самое главное, давали возможность поговорить.

Особенно Филду, который, будучи преподавателем, ученым и человеком скромного достатка, обожал цитировать свой неоконченный труд по истории Земной империи.

— Я хочу дождаться последнего акта, — объяснил он. — Тогда я смогу озаглавить мой труд «Закат и падение империи» и опубликовать его.

— Значит, вы полагаете, что последний акт разыграется в самое ближайшее время.

— В каком-то смысле он уже разыгрался. Просто лучше подождать, пока все не осознают этот факт. Видите ли, закат любой империи, экономической системы или социального института можно разделить на три этапа, вы, Фома неверующий…

Филд оборвал себя, помолчал для пущего эффекта и дождался, когда Штейн наконец поинтересовался:

— И что же это за этапы?

— На первом этапе, — Филд загнул мизинец на правой руке, — на приближение неотвратимого финала указывает лишь один крохотный звоночек. Никто не замечает его до тех пор, пока не наступает конец, и тогда, оглядываясь назад, все понимают, что это и был тот самый звоночек.

— И вы знаете, когда прозвенел этот звоночек?

— Думаю, да, поскольку у меня есть одно преимущество: я только и делаю, что оглядываюсь назад, на промежуток протяженностью в сто пятьдесят лет. Это произошло, когда одна колония из сектора Сириуса, Аврора, впервые получила разрешение Центрального Правительства Земли внедрить в жизнь общины позитронных роботов. Сейчас уже совершенно очевидно, что это событие открыло дорогу развитию полностью механизированного общества, основанного не на человеческом, а на машинном труде. Именно эта механизация стала и останется в будущем решающим фактором в борьбе между Землей и Внеземельем.

— Неужели? — пробормотал психолог. — До чего же вы, историки, умные! Настоящие дьяволы. А каков второй этап падения империи?

— Второй этап, — Фидд осторожно загнул безымянный палец на правой руке, — наступает, когда обнаруживается какой-нибудь тревожный признак, настолько серьезный и явный, что эксперты видят его, даже не обращаясь к перспективе. И эта веха тоже была пройдена, когда планеты Внеземелья впервые ввели иммиграционную квоту для жителей Земли. Тот факт, что Земля оказалась не в состоянии предотвратить столь пагубную для нее меру, стал вторым и очень тревожным звонком, а ведь это произошло пятьдесят лет тому назад.

— Час от часу не легче. А третий этап?

— Третий этап? — В ход пошел средний палец. — Он почти не важен. Третий этап начинается, когда тревожный признак превращается в гигантскую стену с нацарапанной на ней огромной надписью «Конец». Чтобы понять, что конец настал, на этом этапе не нужно ни умения предвидеть перспективу, ни специальных знаний, достаточно просто иметь возможность слушать видео.

— Насколько я понял, третий этап пока что не наступил.

— Очевидно, нет, иначе вы бы не спрашивали. Впрочем, он может наступить в самом ближайшем времени, к примеру если начнется война.

— Думаете, война будет?

Филд уклонился от прямого ответа.

— Времена нынче тревожные, а по вопросу иммиграции по всей Земле ломается немало копий. И если начнется война, то Земля потерпит быстрое и долговременное поражение и перед нами появится та самая стена.

— Кто вы такой, чтобы утверждать? Вы уверены, что даже профессиональный историк всегда может отличить победу от поражения?

Филд улыбнулся.

— Возможно, вам известно что-то такое, чего не знаю я, — сказал он. — К примеру, ходят слухи о каком-то Тихоокеанском проекте.

— Никогда о таком не слышал. — Штейн наполнил оба стакана. — Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Он поднес свой стакан к широкому окну, так что в прозрачной жидкости розовато замерцали далекие звезды, и произнес:

— За счастливое окончание всех земных бед. Филд присоединился к нему со словами:

— За Тихоокеанский проект.

Штейн сделал небольшой глоток и заметил:

— Но мы с вами пили за две разные вещи.

— Вы думаете?

Довольно трудно описать какой-либо из миров Внеземелья человеку, рожденному на Земле, потому что описывать приходится не мир как таковой, а скорее состояние души. В физическом смысле миры Внеземелья — их насчитывается что-то около пятидесяти, изначально они были колониями, позднее — доминионами, еще позднее — отдельными государствами — разительно отличаются друг от друга. Но состояние души повсюду практически совпадает.

Это нечто такое, что произрастает на почве мира, изначально не пригодного для жизни человеческого рода, однако населенного самыми-самыми из непростых, особенных, дерзких, не таких, как все. Если необходимо выразить это одним словом, слово это будет «индивидуальность».

Есть, к примеру, планета Аврора, в трех парсеках от Земли. Она была первой колонией, основанной за пределами Солнечной системы, и стала символом зари межзвездных путешествий. Отсюда и название.

На ней, конечно, были воздух и вода, но по земным меркам она была каменистой и бесплодной. Существовавшая на ней растительная жизнь, которая получала питание за счет желто-зеленого пигмента, не имевшего ничего общего с хлорофиллом и не шедшего с ним ни в какое сравнение по эффективности, придавала сравнительно плодородным регионам исключительно тошнотворный и отталкивающий для непривычного глаза вид. Животный мир ограничивался лишь простейшими одноклеточными организмами да подобием бактерий. Никакой опасности они, разумеется, не представляли, поскольку биосистемы Земли и Авроры химически были никак не связаны друг с другом.

Аврору обустраивали в буквальном смысле по кусочкам. Первыми появились злаки и плодовые деревья; следом завезли кусты, цветы и травы. Потом скот. И, как будто переселенцы ни в коем случае не хотели создавать слишком точную копию родной планеты, на Авроре появились позитронные роботы, задачей которых было возводить дворцы, разбивать ландшафты, конструировать силовые установки. Словом, осваивать планету, озеленять ее и очеловечивать.

Роскошь нового мира и неограниченных минеральных ресурсов. Пьянящее изобилие атомной энергии, которую вырабатывали новые установки, обслуживающие тысячи, в лучшем случае миллионы, а не миллиарды потребителей. На просторе новых планет пышным цветом расцвели естественные науки.

Взять, к примеру, дом Франклина Мейнарда, который со своей женой, тремя детьми и двадцатью семью роботами жил на участке, откуда до ближайших соседей было более сорока миль. Тем не менее при желании он мог через планетарный канал подключиться к гостиной любого из семидесяти пяти миллионов обитателей Авроры — хоть поодиночке, хоть ко всем сразу.

Свою долину Мейнард знал как собственные пять пальцев. Он точно знал, в каком месте она резко обрывается и упирается в инопланетные утесы, за чьи неприступные склоны с мрачным упорством цеплялся остролистый местный дрок — словно в пику более кротким растениям, которые заняли его место под солнцем.

Мейнарду не было нужды покидать долину. Он был депутатом Собрания, но мог вести все дела, кроме особо важных, по планетарному каналу, не жертвуя даже своим драгоценным уединением, без которого ему было не обойтись и необходимости в котором не дано было понять ни одному землянину.

Даже с предстоящим ему делом можно было справиться по планетарному каналу. К примеру, человек, сидевший рядом с ним в его гостиной, был Чарльз Хиджкмен, и на самом деле он сидел у себя в гостиной на острове посреди искусственного озера, где водилось пятьдесят видов рыбы и до которого было двадцать пять миль пути.

Эта близость была, разумеется, иллюзорной. Если бы Мейнард протянул руку, то наткнулся бы на невидимую стену.

К этому парадоксу привыкли даже роботы, и, когда Хиджкмен сделал знак подать ему сигарету, робот Мейнарда даже не шелохнулся, чтобы исполнить его желание, хотя прошло не менее чем полминуты, прежде чем робот самого Хиджкмена пришел на помощь своему хозяину.

Мужчины разговаривали как истые жители Внеземелъя, слишком сухими и рублеными фразами, чтобы их беседа производила впечатление дружеской, однако неприязненной она определенно не была. Просто в ней отчетливо недоставало сливок — пусть даже кисловатых и жидких — живого человеческого интереса, который волей-неволей вынуждены проявлять обитатели перенаселенных земных муравейников.

— Я уже давно хотел связаться с вами в приватном режиме, Хиджкмен, — сказал Мейнард. — Много дел в Собрании, в этом году мы…

— Довольно. Это понятно. Поговорим сейчас, разумеется. Даже хорошо, что вы связались с мной, поскольку я наслышан о превосходном качестве ваших почв и ландшафтов. Это правда, что ваш скот питается привозной травой?

— Боюсь, это легкое преувеличение. Вообще-то некоторые мои молочные коровы из лучших во время отела питаются импортным кормом с Земли, но придерживаться подобной практики в общем случае, боюсь, было бы непомерно дорого. Впрочем, молоко получается бесподобное. Не окажете ли мне честь принять в подарок мой дневной удой?

— Вы исключительно любезны. — Хиджкмен с достоинством наклонил голову. — В таком случае я настаиваю, чтобы вы взяли у меня немного лососины.

На взгляд землянина, двое этих мужчин почти ничем не отличались друг от друга. Оба были рослыми, хотя, по меркам Авроры, не слишком — здесь средний рост взрослого мужчины составлял шесть футов и полтора дюйма. Оба были светловолосыми и жилистыми, с резкими и ярко выраженными чертами. Хотя обоим было уже за сорок, никто не дал бы им этих лет.

На этом обмен любезностями был окончен. Не меняя тона, Мейнард перешел к цели своего вызова.

— Знаете, наш комитет сейчас ведет сражение с Мореану и его консерваторами. Мы намерены проявить твердость — говоря «мы», я подразумеваю нашу Независимую партию. Но прежде чем мы сможем сделать это с необходимым спокойствием и уверенностью, я хотел бы задать вам кое-какие вопросы.

— Почему мне?

— Потому что вы — самый крупный физик на Авроре.

Скромность противоречит человеческой природе и ее с большим трудом удается привить детям. В индивидуалистическом обществе необходимость в ней отпадает, и потому Хиджкмен ею не страдал. Он просто бесстрастно кивнул в знак согласия со словами Мейнарда.

— И один из нас, — продолжал тот. — Вы ведь независимый.

— Я член партии. Не слишком активный, но взносы плачу исправно.

— И все же вы человек надежный. А теперь скажите мне вот что. Вы слышали о Тихоокеанском проекте?

— О Тихоокеанском проекте? — В голосе физика послышалась вежливая заинтересованность.

— Это нечто, затевающееся сейчас на Земле. Кажется, Тихим называется один из земных океанов, но название само по себе, возможно, ничего не значит.

— Никогда о нем не слышал.

— Ничего удивительного. О нем даже на Земле не многим известно. Кстати, мы с вами сейчас общаемся по фокус-лучу, и все сказанное должно остаться между нами.

— Понимаю.

— В чем бы этот Тихоокеанский проект ни заключался — а наши агенты располагают крайне расплывчатыми сведениями, — он вполне может таить в себе угрозу. Похоже, к нему причастны многие из тех клоунов, которых на Земле считают учеными. А также кое-кто из наиболее радикальных и недалеких политиков.

— Гм. Когда-то давно был такой Манхэттенский проект.

— Да, — навострил уши Мейнард. — Что это был за проект?

— О, это дремучая древность. Просто название похожее, вот и вспомнилось. Манхэттенский проект, или проект «Манхэт-тен», как его еще называли, разрабатывался еще до эры внеземных путешествий. У них там давным-давно случилась какая-то небольшая междоусобная война, и такое название дали группе ученых, которые исследовали атомную энергию.

— Гм-м… — Мейнард сжал руку в кулак. — И в чем тогда, по вашему мнению, заключается этот Тихоокеанский проект?

Хиджкмен задумался. Потом сказал негромко:

— Думаете, Земля готовится к войне?

На лице Мейнарда отразилось неожиданное отвращение.

— Шесть миллиардов людей. Вернее, шесть миллиардов полуобезьян, живущих друг у друга на головах, против нескольких миллионов нас, колонистов, в общей сложности. Положение не кажется вам опасным?

— Подумаешь, численный перевес!

— Ладно. Вы считаете, что нам ничего не грозит, несмотря на перевес не в нашу пользу? Объясните мне. Я всего лишь функционер, а вы физик. Земля способна выиграть войну?

Хиджкмен глубоко и надолго задумался. Потом сказал:

— Давайте рассуждать логически. Существует три широких класса методов, посредством которых индивидуум или группа людей может достичь своих целей в борьбе с противником. Эти три класса довольно условно можно назвать физическими, биологическими и психологическими.

Физические методы можно отмести сразу. Земля не имеет необходимой промышленной базы. У них нет техники. И ресурсы у них крайне ограниченные. На всю планету не найдется ни одного выдающегося специалиста в области естественных наук. Так что Земля не в состоянии создать какой-либо вид физико-химического устройства, которое не было бы известно во Внеземелье. Разумеется, в том случае, если по условиям задачи предполагается, что Земля намерена в одиночку противостоять любому из миров Внеземелья. Насколько я понимаю, ни одной из планет Внеземелья не придет в голову вступить с Землей в коалицию против нас.

Мейнард поспешил отвергнуть даже самую возможность такого предположения.

— Нет, нет и нет. Об этом не может быть и речи. Даже не думайте.

— Значит, обычное физическое вооруженное нападение можно сбросить со счетов и обсуждать его в дальнейшем не имеет смысла.

— А что со вторым классом, с биологическим? Хиджкмен медленно повел бровями.

— Вот тут уверенности меньше. Мне говорили, что на Земле есть довольно сведущие биологи. Конечно, сам я физик и достоверно судить не могу. И все же я полагаю, что в отдельных областях они до сих пор не утратили своих знаний. Хотя бы в агрономии, чтобы далеко не ходить за примером. В бактериологии. Гм…

— Да, а как у них обстоят дела с бактериологическим оружие?

— Я тут кое-что подумал… Впрочем, нет, это уже из разряда невозможного. Такая до предела перенаселенная планета, как Земля, не может позволить себе сражаться против открытой системы из пятидесяти разрозненных миров при помощи биологического оружия. Они неизмеримо больше нашего подвержены эпидемиям, то есть наш ответный удар обойдется им гораздо дороже. Вообще, я бы сказал, что, учитывая условия жизни как у нас, на Авроре, так и на других планетах Внеземелья, едва ли нам грозит сколько-нибудь серьезная эпидемия какого-либо инфекционного заболевания. Нет, Мейнард. Можете, конечно, проконсультироваться с бактериологами, но думаю, что они скажут вам все то же самое.

— А третий класс? — спросил Мейнард.

— Психологические методы? Тут ни в чем нельзя быть уверенным заранее. И все же миры Внеземелья населены разумными и душевно здоровыми жителями, которые не поддадутся незатейливой пропаганде или нездоровому ажиотажу, если уж на то пошло. Мне тут подумалось…

— Что?

— А вдруг Тихоокеанский проект именно в этом и заключается? Ну, то есть это какая-то чудовищная уловка, призванная вывести нас из равновесия. Какой-то суперсекрет, который должен в строго определенное время просочиться наружу, чтобы планеты Внеземелья пошли на небольшие уступки Земле, просто на всякий случай, для подстраховки.

Наступило долгое молчание.

— Быть того не может, — сердито выпалил Мейнард.

— Вы правильно реагируете. Колеблетесь. Но я не настаиваю на этой идее. Это было всего лишь предположение. — Повисло еще более долгое молчание, потом Хиджкмен снова заговорил: — У вас есть еще какие-нибудь вопросы?

Мейнард вздрогнул от неожиданности.

— Нет… это все.

Канал отключился, и на месте, где только что было продолжение гостиной, возникла стена.

Медленно, с упрямым недоверием, Франклин Мейнард покачал головой.

Эрнест Кейлин поднялся по лестнице и почувствовал, как его обступили все прошедшие века разом. Здание было древнее, опутанное паутиной истории. Когда-то в нем располагался Парламент Человечества, и слова, произносившиеся в этих стенах, гремели среди звезд.

Здание было высокое. Оно уходило к небесам, тянулось, напрягалось изо всех сил. Оно пыталось дотянуться до звезд — до звезд, которые теперь отвернулись от него.

Земной Парламент больше не размещался здесь. Его перенесли в более новое здание в неоклассическом стиле — неумелую имитацию архитектурных изысков доатомной эпохи.

Тем не менее его великого имени у древнего здания никто не отбирал. Официально оно все так же именовалось Звездным Домом, правда, теперь в нем заседали лишь функционеры из поредевшей армии чиновников.

Кейлин вышел на двенадцатом этаже, и лифт сразу же пошел вниз. На светящейся вывеске значилось неприметное и обтекаемое: «Бюро информации». Он протянул секретарше письмо и стал ждать. Наконец его провели в кабинет, на двери которого красовалась табличка «Л. З. Сельони. Секретарь по информации».

Сельони был смуглый коротышка. У него были густые черные волосы и жидкие черные усики. Когда он улыбался, взгляду открывались зубы, поразительно белые и ровные, поэтому улыбался он часто.

Вот и сейчас он с улыбкой поднялся и протянул гостю руку. Кейлин пожал предложенную ему руку, уселся на предложенное ему место и принял предложенную ему сигару.

— Очень рад вас видеть, мистер Кейлин, — сказал Сельони. — Вы были очень добры, согласившись без промедления прилететь сюда из Нью-Йорка.

Уголки губ Кейлина дрогнули, он скромно отмахнулся.

— Полагаю, — продолжал Сельони, — вы ждете от меня объяснений.

— Не отказался бы их услышать, — кивнул Кейлин.

— К сожалению, так просто тут не объяснить. Нелегко быть секретарем по информации. Я должен стоять на страже безопасности и благосостояния Земли и в то же время следить за тем, чтобы не ущемлялась традиционная свобода печати. Естественно, у нас нет цензуры, и это замечательно, но столь же естественно, что бывают времена, когда приходится пожалеть о том, что у нас ее нет.

— Это имеет какое-то отношение ко мне? — осведомился Кейлин. — Ваше высказывание относительно цензуры?

Сельони уклонился от прямого ответа. Вместо этого он снова улыбнулся, медленно и на удивление невесело.

— Вы, мистер Кейлин, ведете одну из наиболее популярных и влиятельных телепередач на видео. Поэтому вы представляете особый интерес для правительства.

— Это мое эфирное время, — уперся Кейлин. — Я плачу за него. Я плачу налоги с прибыли, которую получаю со своей передачи. Я соблюдаю все законы о запретах. Так что не вижу, какой интерес я могу представлять для правительства.

— О, вы не так меня поняли. Должно быть, я недостаточно ясно выразился. Вы не совершили никакого преступления, не нарушили никакого закона. Я преклоняюсь перед вашим журналистским талантом. Я имею в виду вашу редакционную политику.

— В отношении чего?

— В отношении, — тонкие губы Сельони приняли строгое выражение, — нашей политики во Внеземелье.

— Моя редакционная политика отражает мои мысли и чувства, господин секретарь.

— Я не спорю. Вы имеете право на собственные мысли и чувства. Тем не менее опрометчиво едва ли не ежевечерне выплескивать их на полумиллиардную аудиторию.

— Возможно, это и впрямь, как вы выражаетесь, опрометчиво. И тем не менее это законно.

— Иной раз необходимо ставить благо страны превыше формального и своекорыстного толкования законности.

Кейлин дважды пристукнул носком туфли по полу и нахмурился.

— Послушайте, — сказал он, — давайте начистоту. Что вам от меня нужно?

Секретарь по информации развел руками.

— Если в двух словах — ваше содействие. Право же, мистер Кейлин, мы не можем допустить, чтобы вы подрывали народный дух. Вы осознаете, в каком положении находится Земля? Шесть миллиардов, а пищевые ресурсы на грани истощения! Так дальше продолжаться не может! Единственный выход — эмиграция. Ни один патриотически настроенный землянин не станет отрицать справедливости нашей позиции.

— Я согласен с вашим утверждением, что проблема перенаселения стоит очень остро, но эмиграция — не единственный выход. Напротив, эмиграция — самый верный способ приблизить крах.

— Правда? И почему вы так думаете?

— Потому что планеты Внеземелья не согласятся принять эмигрантов, и принудить их к этому можно только войной. А мы не в состоянии выиграть войну.

— Скажите, — негромко поинтересовался Сельони, — вы когда-нибудь пытались эмигрировать? Мне кажется, вы подходите од их критерии. Вы высокого роста, у вас светлые волосы, вы умны…

Известный ведущий покраснел.

— Я страдаю сенной лихорадкой, — отрывисто сказал он.

— Понятно, — улыбнулся секретарь. — Тогда у вас есть все основания относиться к их деспотической генетической и расовой политике с неодобрением.

— Я не могу позволить себе руководствоваться личными мотивами, — горячо отвечал Кейлин. — Я относился бы к их политике с неодобрением и тогда, если бы подходил под условия эмиграции. Но мое одобрение или неодобрение ничего не изменит. Их политика — это их политика, и они имеют право проводить ее. Более того, их политика не лишена логики, пусть даже и ошибочной. На планетах Внеземелья человечество начинает все заново, и они — те, кто отправился туда первыми, — ходят искоренить определенные изъяны человеческого организма, которые обнаружились со временем. Человек, страдающий сенной лихорадкой, с точки зрения генетики — паршивая овца. Не говоря уже о предрасположенности к раку. Их предубежденность против цвета кожи и волос, разумеется, несусветная глупость, но я могу предположить, что они заинтересованы в единообразии и однородности. Что же до Земли, мы и без помощи планет Внеземелья можем немало сделать для собственного спасения.

— Что же, к примеру?

— Внедрить позитронных роботов и гидропонику и прежде всего ввести контроль над рождаемостью. Я имею в виду разумный контроль, основанный на строгих психиатрических критериях и призванный искоренить психические отклонения, врожденные заболевания…

— Прямо как на планетах Внеземелья.

— Отнюдь нет. Я ни слова не сказал о расистских принципах. Я говорю лишь о душевных и физических заболеваниях, которые равно присущи всем этническим и расовым группам. И прежде всего необходимо удерживать рождаемость на более низком уровне, чем смертность, пока не будет достигнуто здоровое равновесие.

— Мы не располагаем промышленными технологиями и ресурсами, которые необходимы для внедрения робо— и гидропонной техники в ближайшие пять столетий, — угрюмо сказал Сельони. — Более того, земные традиции, равно как и этические принципы нашего времени, запрещают роботизированный труд и пищу искусственного происхождения. Но строже всего они запрещают убийство нерожденных детей. Сами подумайте, Кейлин, как мы можем позволить вам пропагандировать все это с экрана? Ничего хорошего из этого не выйдет, ваши разглагольствования только отвлекают внимание народа и подрывают его дух.

— Господин секретарь, — нетерпеливо перебил его Кейлин, — вы хотите войны?

— Хочу ли я войны? Какая дерзость!

— Тогда кто такие эти политиканы в правительстве, которые жаждут войны? К примеру, на ком лежит ответственность за тщательно распущенный слух о Тихоокеанском проекте?

— Тихоокеанский проект? Откуда вы о нем узнали?

— Я не выдаю своих источников.

— Что ж, тогда я назову их сам. Вы слышали о Тихоокеанском проекте от Мореану с Авроры, когда он в последний раз был на Земле. Мы знаем о вас куда больше, чем вы предполагаете, мистер Кейлин.

— Охотно верю, но намеки на Мореану отрицаю. С чего вы взяли, будто я получил эти сведения от него? Из-за того, что вы намеренно навешали ему на уши всю эту лапшу?

— Лапшу?

— Да. Я считаю, что Тихоокеанский проект — фикция. Выдумка, предназначенная придать землянам уверенности. По-моему, правительство планирует подстроить намеренную утечку этого так называемого секрета, чтобы обеспечить поддержку своей военной политики. Это часть психологической войны против собственных же соотечественников, и в конце концов Землю ждет крах. И я намерен довести это мнение до людей.

— Вы этого не сделаете, мистер Кейлин, — спокойно заявил Сельони.

— Еще как сделаю.

— Мистер Кейлин, ваш друг Ион Мореану нажил себе на Авроре большие неприятности, и причина их, возможно, в слишком теплых отношениях с вами. Смотрите, как бы вам не нажить себе подобные неприятности из-за слишком теплых отношений с ним.

— Меня это не волнует. — Журналист отрывисто рассмеялся, стремительно поднялся на ноги и зашагал к двери.

При виде двух плечистых парней, преградивших ему выход, Кейлин еле заметно улыбнулся.

— Значит, я арестован.

— Совершенно верно, — кивнул Сельони.

— На каком основании?

— Мы что-нибудь придумаем. Потом. Кейлин вышел — под конвоем.

На Авроре происходили события, в точности соответствующие вышеупомянутым, только с большим размахом.

Комитет по инопланетной агентуре при Собрании собирался уже который день — с того самого заседания, на Котором Ион Мореану и его Консервативная партия внесла свое памятное предложение выразить вотум недоверия. За то, что оно в итоге не получило поддержки, следовало благодарить отчасти превосходящее по численности политическое руководство Независимой партии, а также деятельность все того же Комитета по инопланетной агентуре.

Доказательства копились уже не первый месяц, и, когда стало понятно, что Независимые побеждают в голосовании со значительным перевесом, Комитет смог нанести свой удар.

Мореану взяли под стражу в его же собственном доме и посадили под домашний арест. Хотя при сложившихся обстоятельствах процедура домашнего ареста была незаконна — о чем Мореану не преминул решительно заявить, — это отнюдь не помешало благополучному ее завершению.

На протяжении трех дней Мореану подвергали тщательному перекрестному допросу — ровным и вежливым тоном, который едва ли выражал что-либо, кроме бесстрастного любопытства. Семеро следователей Комитета по очереди сменяли друг друга, тогда как Мореану давали лишь десятиминутную передышку в те часы, когда заседал Комитет.

Через три дня эффект был налицо. Мореану охрип, требуя личной встречи со своими обвинителями, обессилел, настаивая, чтобы ему сообщили, в чем именно его обвиняют, и сорвал себе горло, возмущаясь незаконностью всего происходящего. В конце концов представители Комитета принялись зачитывать ему обвинения.

— Это правда или нет? Правда или нет?

Мореану был в состоянии лишь устало мотать головой.

Он заявил о том, что свидетельские показания сфабрикованы, и ему учтиво сообщили, что слушания являют собой производимое Комитетом расследование, а не суд…

В конце концов председатель ударил молотком. Это был широкоплечий мужчина, настроенный пугающе решительно. Он говорил целый час, подводя итоги допроса, однако приводить здесь большую часть его речи нет никакой необходимости.

Он сказал:

— Если бы вы вступили в заговор с другими обитателями Авроры, мы еще могли бы вас понять и даже простить. Подобные проступки вменялись в вину не одному честолюбивому человеку в истории. Дело вовсе не в этом. Если что и ужасает нас и заставляет забыть всякую жалость к вам, это ваша готовность связаться с насквозь больными и невежественными недочеловеками. Против вас, обвиняемый, имеются весьма тяжкие улики, доказывающие, что вы вступили в заговор с наихудшими элементами выродившегося населения Земли…

Речь председателя прервал отчаянный крик Мореану:

— Но мотив! Какой мотив вы можете мне приписа…

Обвиняемого усадили обратно на место. Председатель поджал губы и отступил от тяжеловесной серьезности своей заранее заготовленной речи в пользу некоторой импровизации.

— Вникать в ваши мотивы не входит в задачи Комитета, — сказал он. — Мы здесь изложили фактическую сторону дела. Комитет располагает доказательствами. — Помолчав, он оглядел членов Комитета, сидевших справа и слева от него, и продолжил: — Думаю, я смело могу утверждать, что Комитет располагает доказательствами, которые изобличают ваши намерения воспользоваться людскими ресурсами Земли с целью устроить государственный переворот и захватить власть на Авроре. Но, поскольку указанные доказательства не были пущены в ход, я не стану углубляться в этот вопрос, скажу лишь, что подобное деяние представляется весьма в вашем характере, как показали эти слушания.

Он вернулся к своей речи.

— Полагаю, все сидящие здесь слышали название «Тихоокеанский проект», который, если верить слухам, представляет собой попытку Земли вернуть себе утраченные доминионы.

Нет нужды напоминать, что любая подобная попытка скорее всего будет обречена на провал. И все же возможность нашего поражения не исключена полностью. Лишь одна вещь может заставить нас дрогнуть, и вещь эта — наша собственная внутренняя слабость, о которой мы не подозреваем. В конце концов, генетика до сих пор не всесильна. Даже двадцать поколений спустя нежелательные признаки могут обнаружиться в самых неожиданных местах, и каждая такая неожиданность — слабое место в стальном щите обороны Авроры.

Вот в чем заключается этот Тихоокеанский проект — в использовании против нас наших же собственных преступников и предателей, и если им удастся отыскать таковых в наших рядах, злодейский план землян может даже увенчаться успехом.

Комитет по инопланетной агентуре существует для того, чтобы противостоять этой угрозе. В лице обвиняемого мы имеем дело лишь с отдельной ячейкой разветвленной агентурной сети. Мы ни в коем случае не должны прекращать…

Речь свою он, во всяком случае, прекращать точно не собирался.

Когда она все же была завершена, Мореану, бледный, с огромными глазами, грохнул кулаком:

— Я требую последнего слова!

— Обвиняемый может высказаться, — провозгласил председатель.

Мореану поднялся и обвел присутствующих долгим взглядом. Зал, рассчитанный на аудиторию в размере семидесяти пяти миллионов пользователей планетарного канала, практически пустовал. Там были следователи, судебный персонал, официальные протоколисты. И рядом с ним, во плоти, его охранники.

Он пожалел, что нет публики. К кому ему теперь обращаться? Мореану оглядел все лица по очереди, и от каждого отвел взгляд, понимая, что слушать его не собираются. Однако больше ему обращаться было не к кому.

— Во-первых, — начал он, — я отказываюсь признавать законность этого заседания. Мои конституционные права на уединение и обособленное существование были грубо попраны. Надо мной учинила судилище шайка людей, не имеющих никакого права вершить суд, людей, которые были заранее убеждены в моей виновности. Мне было отказано в справедливой возможности защищать себя. Напротив, все это время со мной обращались как с осужденным преступником, которого уже признали виновным и которому осталось лишь вынести приговор.

Я отрицаю, полностью и безоговорочно, свою причастность к какому-либо виду подрывной деятельности, наносящей вред государству или призванной ниспровергнуть какой-либо из его основополагающих институтов.

Более того, я открыто и решительно обвиняю данный Комитет в умышленном злоупотреблении своей властью для того, чтобы одержать победу в политической борьбе. Я виновен не в государственной измене, но в инакомыслии. Я выступаю против политики, направленной на уничтожение большей части человеческой расы на основании ненаучных и негуманных причин.

Вместо истребления мы обязаны протянуть руку помощи этим людям, которые обречены на безрадостную и полную лишений жизнь только потому, что это нашим, а не их предкам посчастливилось первыми добраться до планет Внеземелья. Имея наши технологии и ресурсы, они еще могут заново воссоздать преобразовать…

Жаркий сорванный шепот Мореану заглушил голос председателя:

— Вы нарушаете регламент. Комитет готов выслушать любые доводы, которые вы желаете высказать в собственную защиту, но проповедь о правах землян лежит вне законной сферы данной дискуссии.

Слушания были официально объявлены закрытыми. Независимая партия одержала значительную политическую победу; на этом сходились абсолютно все. Из всех членов Комитета один лишь Франклин Мейнард остался не вполне удовлетворен. Его продолжал грызть червячок сомнения.

Может быть…

Может быть, нужно попробовать в самый последний раз? В самый последний раз попробовать переговорить с этим странным обезьяноподобным коротышкой, послом Земли?

Мейнард быстро принял решение и стремительно перешел к действиям. Единственное промедление было вызвано необходимостью запастись свидетелем: разговор в приватном режиме с глазу на глаз с землянином был чреват опасными последствиями даже для него.

Луис Морено, посол Земли на Авроре, представлял собой, откровенно говоря, жалкую пародию на человека. И это не было случайностью. Все дипломатические представители Земли на планетах Внеземелья были темноволосыми, низкорослыми или морщинистыми — а то и все это сразу.

Это была всего лишь вынужденная мера самозащиты, поскольку Внеземелье обладало огромной притягательностью в глазах землян. К примеру, дипломаты, вкусившие всех прелестей жизни на Авроре, волей-неволей проникались отвращением к мысли о возвращении на Землю. Но хуже всего и намного опаснее было то, что, попадая на Аврору, они все больше сроднялись с полубогами со звезд и все больше отдалялись от обитателей перенаселенных земных трущоб.

Если, конечно, сам посол не оказывался отверженным. Или не обнаруживал, что к нему относятся с некоторым презрением. После этого едва ли можно было сыскать где-то более преданного слугу Земли, человека, который был бы меньше подвержен коррупции.

Рост посла Земли ограничивался всего пятью футами двумя дюймами, у него была лысая голова и покатый лоб, манерная розоватая бородка и красные глаза. Он где-то подхватил простуду и время от времени трубно сморкался в платок. И тем не менее в уме ему отказать было нельзя.

Вид землянина и издаваемые им звуки доставляли Франклину Мейнарду физические мучения. От каждого приступа кашля его начинало подташнивать, а когда посол утирал нос, его бросало в дрожь.

— Ваше превосходительство, — обратился к землянину Мейнард. — Я просил вас об этом сеансе связи, поскольку мне нужно сообщить вам, что наше Собрание постановило обратиться к вашему правительству с требованием отозвать вас на Землю.

— Это весьма любезно с вашей стороны, советник. Я подозревал об этом. И по какой же причине?

— Причина выходит за рамки этого разговора. Полагаю, любое суверенное государство имеет прерогативу решать, объявлять какого-либо представителя иностранной державы персоной нон грата или нет. Впрочем, не думаю, чтобы вы в самом деле нуждались в каких-либо пояснениях по данному вопросу.

— Что ж, ладно. — Посол сделал паузу, чтобы воспользоваться платком, и гнусаво извинился. — Это все?

— Не совсем, — ответил Мейнард. — Я хотел бы затронуть еще кое-какие вопросы. Останьтесь!

Покрасневшие ноздри посла слегка раздулись, однако он с улыбкой произнес:

— Почту за честь.

— Ваша родина, ваше превосходительство, — надменно проговорил Мейнард, — в последнее время проявляет определенную враждебность, которую мы на Авроре находим крайне раздражающей и излишней. Полагаю, что по возвращении на Землю вам представится подходящий случай употребить ваше влияние на то, чтобы предотвратить дальнейшие враждебные проявления, подобные тем, что недавно имели место в Нью-Йорке, когда уличная банда избила двух уроженцев Авроры. В следующий раз выплатой компенсации дело может не ограничиться.

— Но это уже эмоциональное преувеличение, советник Мейнард. Не можете же вы считать юнцов, которые вопят на улицах, серьезным подтверждением этой враждебности.

— Она неоднократно подкреплялась разнообразными действиями вашего правительства. Взять для примера хотя бы недавний арест мистера Эрнеста Кейлина…

— Каковой является исключительно внутренним делом Земли, — невозмутимо подхватил посол.

— Однако не относится к разряду тех, которые демонстрируют здравое отношение к Внеземелью. Кейлин был одним из небольшого числа землян, которые до недавних пор могли быть услышанными. У него хватало ума понимать, что никакие данные свыше права не защищают неполноценных людей на том лишь основании, что они неполноценные.

Посол поднялся.

— Меня не интересуют аврорианские теории о расовых различиях.

— Секунду. Возможно, ваше правительство поймет, что большая часть их планов пошла прахом вместе с арестом вашего агента, Мореану. Обратите их внимание на то, что нам теперь известно гораздо больше, нежели до его ареста. Возможно, это немного их остудит.

— А что, Мореану — мой агент? Право же, советник, если я объявлен персоной нон грата, я покину вашу планету. Но утрата мной дипломатической неприкосновенности никоим образом не влечет за собой утраты моей личной неприкосновенности, неприкосновенности честного человека, не причастного ни к какому шпионажу.

— Разве это не ваша работа?

— А что, аврориане автоматически приравнивают дипломатическую деятельность к шпионажу? Мое правительство будет счастливо об этом узнать. Мы примем соответствующие предосторожности.

— Значит, вы пытаетесь выгородить Мореану? Вы отрицаете, что он работал на Землю?

— Я пытаюсь выгородить исключительно себя самого. Что же до Мореану, я не настолько глуп, чтобы что-то говорить.

— При чем здесь глупость?

— А разве любая моя попытка обелить его не будет расценена вами как очередная улика против него? Я не обвиняю и не защищаю его. Разногласия вашего правительства с Мореану, точно так же, как разногласия моего правительства с Кейлином — которого вы, кстати говоря, как-то подозрительно рьяно кинулись защищать, — дело сугубо внутреннее. Засим я удаляюсь.

Связь прервалась, и почти мгновенно стена вновь растаяла. Задумчивый взгляд Хиджкмена был устремлен на Мейнарда.

— Ну и что вы о нем думаете? — мрачно поинтересовался Мейнард.

— Позор, что такая насмешка над человеческим родом оскверняет землю Авроры, вот что я думаю.

— Я согласен с вами, и все же… все же…

— Что?

— И все же я почти склоняюсь к мысли, что он владеет положением, а мы все пляшем под его дудку. Вы знаете про Мореану?

— Разумеется.

— В общем, он будет осужден и сослан на астероид. Его партию распустят. На первый взгляд, кто угодно скажет, что все это означает для Земли сокрушительное поражение.

— Вы сомневаетесь, что это так?

— Точно не знаю. Председатель Комитета Хонд настаивает на обнародовании его теории о том, что Тихоокеанский проект — это название, которое земляне дали своему плану по использованию предателей из числа уроженцев Внеземелья. Но мне так не кажется. По-моему, факты с этим не вяжутся. К примеру, откуда мы получили улики против Мореану?

— Мне определенно ничего об этом не известно.

— Во-первых, от наших агентов. Но откуда их получили наши агенты? Улики были слишком убедительными. Мореану мог бы принять более надежные меры предосторожности… — Мейнард нерешительно умолк и, поколебавшись, закончил: — Короче говоря, мне кажется, что это посол Земли каким-то образом подсунул нам под нос большую часть этих улик. Думаю, сначала он сыграл на сочувствии Мореану землянам и завязал с ним дружбу, а потом сдал его.

— Зачем?

— Не знаю. Возможно, чтобы гарантированно добиться войны — и тут-то нас и будет поджидать этот их Тихоокеанский проект.

— Мне в это не верится.

— Я понимаю. У меня нет доказательств. Одни только подозрения. И в Комитете мне тоже не поверят. Мне казалось, что в ходе последнего разговора с послом может что-нибудь выясниться, но оказалось, что один его вид вызывает у меня неприязнь, и я потратил большую часть времени на то, чтобы постараться его не видеть.

— Я вижу, вас начинают одолевать эмоции, друг мой. Это отвратительная слабость. Я слышал, вас назначили делегатом Межпланетного Собрания на Геспере. Примите мои поздравления.

— Благодарю вас, — рассеянно проговорил Мейнард.

Луис Морено, бывший посол Земли на Авроре, был рад вернуться на родину. Наконец-то он очутился подальше от искусственных ландшафтов, которые, казалось, не жили собственной жизнью, а существовали лишь благодаря сильной воле своих владельцев. Подальше от неправдоподобно совершенных мужчин и женщин и их вездесущих навязчивых роботов.

Он вернулся к бурлению жизни и шарканью ног, к толкотне и ощущению чужого дыхания на лице.

Впрочем, нельзя сказать, что он только и делал, что наслаждался этими ощущениями. Первые несколько дней он посвятил оживленным совещаниям с главами земного правительства.

Лишь по прошествии почти недели он смог по-настоящему перевести дух.

Он находился в редчайшей из всех ипостасей Земной Роскоши — в саду на крыше. Рядом с ним сидел Густав Штейн, мало кому известный психолог, который тем не менее являлся одним из инициаторов плана, известного в широких кругах как Тихоокеанский проект.

— Все предварительные испытания пока что проходят благополучно, не так ли? — с почти злорадным удовлетворением сказал Морено.

— Пока что. Только пока что. У нас впереди еще долгий путь.

— Все будет хорошо. Для любого, кто, подобно мне, прожил на Авроре почти год, не может быть никаких сомнений в том, что мы на верном пути.

— Гм. И все же я буду руководствоваться только лабораторными отчетами.

— И правильно. — Хилое тельце бывшего посла едва не перекосило от злорадства. — В один прекрасный день все изменится. Вы, Штейн, не имели дела с этими людьми, с этими внеземлянами. Возможно, вам доводилось случайно натыкаться на туристов в отелях, построенных специально для этой публики, или посреди улиц, в непроницаемых машинах, оборудованных чистейшими автономными атмосферами с кондиционированием, чтобы их утонченные ноздри, чего доброго, не вдохнули нашего отравленного воздуха, глазеющих на виды через портативный перископ и шарахающихся от землян, чтобы, не дай бог, не прикоснулись.

Но вам не приходилось иметь с ними дело на их родной планете, во всей их уверенности в собственном тошнотворном, омерзительном величии. Отправляйтесь туда, Штейн, и попробуйте какое-то время побыть отверженным. Отправляйтесь туда и испробуйте на собственной шкуре, получится ли у вас состязаться с их лощеными лужайками, по кому будут топтаться бережней.

И все-таки, когда я нажал на нужные рычаги, Ион Мореану угодил под арест — Ион Мореану, единственный из них, кто способен понять ход мыслей другого человека. Все, кризис миновал. Мы вышли на ровную дорогу, — подытожил бывший посол.

О, как же он злорадствовал!

— Что же до Кейлина, — сказал он внезапно, скорее себе самому, нежели Штейну, — теперь его можно отпустить. Все, что он станет болтать в будущем, ни на что уже не повлияет. Кстати, у меня идея. Через месяц на Геспере состоится межпланетная конференция. Можно послать его освещать это мероприятие. Это будет знаком нашего дружеского отношения — и позволит на все лето убрать его с дороги. Думаю, это можно будет устроить.

И все было устроено.

Из всех миров Внеземелья Геспер был самым маленьким, самым недавно заселенным и самым отдаленным от Земли. Отсюда и имя[15]. В материальном смысле он был далеко не лучшим местом для великого дипломатического собрания, поскольку удобств на нем практически не было. К примеру, имеющуюся на нем планетарно-канальную сеть никак нельзя было расширить, чтобы обеспечить ею всех делегатов, секретариат и администрацию, необходимую на ассамблее представителей пятидесяти планет. Поэтому встречаться предстояло лично — в зданиях, специально реквизированных для этой цели.

И все же символизм, крывшийся в выборе места сбора, не ускользнул практически ни от кого. Из всех миров Внеземелья Геспер дальше всех отстоял от Земли. Но пространственная удаленность — на сотню парсеков, если не больше, — была далеко не самым главным фактором. Важнее всего было то, что Геспер колонизировали уже не земляне, а обитатели другого мира Внеземелья — Фавна.

Таким образом, Геспер представлял собой уже второе поколение колонизированных планет, и у него не было «матери-Земли». Ему Земля приходилась лишь полузабытой бабкой, затерянной где-то среди звезд.

Как обычно на всех подобных мероприятиях, в залах заседаний ничего по-настоящему важного практически не происходит. Они предназначены лишь для официальных объявлений того, что прежде предназначалось лишь для ушей посвященных. Настоящие сделки и махинации проворачиваются в кулуарах и за банкетными столами, и не одно неразрешимое противоречие было сглажено за супом и благополучно забыто уже к десерту.

Впрочем, на этот раз не обошлось без специфических затруднений. Далеко не на всех планетах планетарно-канальная сеть играла столь заметную роль и была столь повсеместно распространена, как на Авроре, однако хорошо развита была везде. Поэтому когда все эти высокие осанистые люди обнаружили, что приходится лично приближаться друг к другу — без уютного уединения в привычном коконе невидимых стен, без греющего душу ощущения кнопки отключения связи под пальцами, — они почувствовали себя лишенными полагающегося им по праву комфорта и возроптали.

Они в тревожном смущении сидели нос к носу друг с другом и пытались не смотреть, как собеседник ест; старались не шарахаться от нечаянных прикосновений. Даже роботов хватало не на всех.

Эрнест Кейлин, единственный аккредитованный представитель видеожурналистики с Земли, лишь смутно улавливал кое-какие проблемы из тех, что здесь описаны. Более глубокого понимания ему было взять неоткуда. Как и любому другому человеку, выросшему в обществе, где человеческие особи существовали исключительно во множественном числе и где обезлюдевшие дома наводили страх.

Вот как вышло, что определенные трения, возникшие на официальном обеде, который правительство Геспера давало на третьей неделе конференции, остались им совершенно незамеченными. Впрочем, другие трения от его взгляда не ускользнули.

После обеда собрание само собой распалось на мелкие группки. Кейлин присоединился к той, которая включала в себя Франклина Мейнарда с Авроры. Как делегат крупнейшего из миров Внеземелья, последний, разумеется, был наиболее интересной с точки зрения представителя прессы фигурой.

Мейнард вел непринужденную беседу, перемежая ее глотками знаменитого коричневого гесперианского коктейля. Если от близости такого количества людей ему и было не по себе, он мастерски это скрывал.

— Земля, — говорил он, — в сущности, беспомощна против нас, если мы не станем ввязываться в непредсказуемые военные авантюры. Но если мы намерены избегать подобных авантюр, нам необходимо экономическое единство. Пусть на Земле поймут, до какой степени их экономика зависит от нас в тех вещах, которыми можем обеспечить ее только мы, тогда не будет больше никаких разговоров о жизненном пространстве. А если мы объединимся, земляне никогда не осмелятся напасть на нас. Они променяют свои бесплодные желания на атомные двигатели — или не променяют, как им будет угодно.

Тут он прервался и бросил надменный взгляд на Кейлина, который уязвленно заметил:

— Но ваши промышленные товары, советник, — я имею в виду те, которые вы поставляете на Землю, — они достаются нам не задаром. Взамен вы получаете нашу сельскохозяйственную продукцию.

Мейнард вкрадчиво улыбнулся.

— Да, по-моему, об этом какое-то время назад упоминал делегат с Тефиды. Некоторые из нас пребывают в заблуждении, что лишь привезенные с Земли семена вырастают должным…

Его перебил чей-то спокойный голос:

— Вообще-то я не с Тефиды, но то, о чем вы говорите, не заблуждение. Я выращиваю рожь на Рее, и мне никогда еще не удавалось полностью воспроизвести земной сорт. Вкус совершенно не тот. — Он обратился ко всем собравшимся. — Должен признаться, пять лет назад я импортировал полдюжины землян по визам сельскохозяйственных рабочих, чтобы приглядывали за роботами. Знаете, они просто творят чудеса. Им довольно плюнуть на землю, чтобы колосья в этом месте вымахали пятнадцати футов высотой. В общем, это немного помогло. И использование земных семян тоже. Но даже если у тебя получится вырастить земной злак, на следующий год семена не всходят.

— Вы обращались в свое Министерство сельского хозяйства с просьбой проверить ваши почвы? — осведомился Мейнард.

— Да, и вердикт был, что они лучшие во всем секторе, — высокомерно ответил реянин. — И рожь у меня первосортная. Я даже отправлял центнер зерна на Землю на экспертизу питательной ценности, и она вернулась с наивысшей оценкой. — Он задумчиво поскреб подбородок. — Все дело во вкусе. Он какой-то не такой…

Мейнард попытался отвязаться от него.

— Вкус сейчас не самое главное. Они приползут к нам на наших условиях, эти ничтожные земляшки, как только столкнутся с дефицитом всего, чего только можно. Мы лишимся лишь этого загадочного вкуса, зато им придется отказаться от атомных двигателей, сельскохозяйственного оборудования и наземных машин. Вообще говоря, попробовать обходиться без этих земных вкусов, о которых вы так печетесь, даже неплохая идея. Давайте лучше будем ценить вкус наших собственных, доморощенных продуктов — которые, я уверен, могли бы составить конкуренцию земным, если бы мы дали им такой шанс.

— Вот как? — улыбнулся реянин. — Вы, я вижу, курите выращенный на Земле табак.

— Я в состоянии отказаться от этой привычки, если понадобится.

— Вероятнее всего, вместе с курением. Табак с планет Внеземелья, по моему скромному мнению, не годен ни на что другое, кроме как травить москитов.

Он рассмеялся, чуточку слишком громогласно, и отошел в сторону. Мейнард, слегка задетый за живое, проводил его неприязненным взглядом.

Эта небольшая пикировка по поводу ржи и табака доставила Кейлину немалое удовольствие. Он рассматривал подобные происшествия как крошечное отражение определенных галактополитических реалий. Тефида и Рея были крупнейшими планетами на юге Галактики, а Аврора — на севере. На всех трех царил одинаково махровый расизм и изоляционизм. Их отношение к Земле было сходным и совершенно единодушным. Кто бы мог подумать, что у них могут быть поводы для разногласий?

Но Аврора была самой старшей из планет Внеземелья, наиболее развитой и наиболее боеспособной и потому претендовала на некоторое моральное главенство над остальными мирами. Одного этого было достаточно, чтобы вызывать неприятие, и Рея с Тефидой стали знаменем тех, кто не признавал верховенства Авроры.

Такое положение дел вызывало у Кейлина мрачную радость. Если бы только Земля смогла правильно оказать давление, сначала в одном направлении, затем в другом, в конце концов можно было бы вызвать раскол или даже распад…

Он осторожно, почти украдкой, взглянул на Мейнарда и задался вопросом, каким образом этот маленький эпизод скажется на завтрашних прениях. Аврорианин и так уже был куда более молчалив, чем того требовали правила вежливости.

Тут какой-то не то младший секретарь, не то мелкий чиновник осторожно пробрался сквозь толпу гостей и поманил Мейнарда к себе.

Кейлин проводил аврорианина взглядом. Тот внимательно выслушал пришельца, потом произнес изумленное «что?!», отлично читаемое по губам, хотя и слишком далекое, чтобы расслышать, и протянул руку за бумагой, которую пришелец протянул ему.

В результате следующее заседание собрания прошло совершенно не так, как ожидал Кейлин.

Подробности он узнал из вечерних видеопередач. Похоже, земное правительство направило ноту правительствам всех планет, представленных на конференции. В ней без обиняков заявлялось, что любое соглашение, которое они заключат между собой в области экономического или военного сотрудничества, будет расценено как недружественный акт против Земли и встречено надлежащими ответными мерами. В ноте резко осуждались Аврора, Тефида и Рея. Их обвиняли в причастности к империалистическому заговору против Земли, и так далее, и так далее, и так далее.

— Идиоты! — Кейлин заскрежетал зубами и с досады едва не начал биться головой о стену. — Идиоты! Идиоты! Идиоты! — Его голос затих вдали, раз за разом повторяя одно и то же слово.

Следующее заседание было отмечено практически полной и ранней явкой группы рассерженных депутатов, которые рвались стереть в порошок все разногласия, еще остававшиеся в отношениях между планетами. Когда оно было окончено, все вопросы, касающиеся торговли между Землей и мирами Внеземелья, были переданы в руки комиссии с неограниченными полномочиями.

Даже Аврора не могла ожидать столь полной и легкой победы, и Кейлин, возвращаясь обратно на Землю, скрипел зубами от невозможности, как обычно, поделиться своим возмущением со зрителями.

И все же на Земле были люди, у которых все происходящее вызывало улыбку.

Кейлин вернулся домой, но вскоре его голос стал практически неразличим, потонув в более громких призывах к действию.

Его популярность падала тем ниже, чем больше ужесточались торговые ограничения. Внеземелье мало-помалу закручивало гайки. Сначала они ввели систему строгого контроля за выдачей лицензий на экспортную торговлю. Затем запретили экспортировать на Землю все материалы, пригодные для «применения в военной экономике». И в довершение всего начали весьма широко трактовать, что можно счесть пригодным для такого применения.

Импортные предметы роскоши — да и импортные предметы первой необходимости, если уж на то пошло, — исчезли из продажи или подскочили в цене настолько, что стали недоступны почти всем, за исключением небольшой горстки избранных.

Люди выходили на демонстрации, драли глотки, размахивали флагами и метали камни в окна посольств…

Кейлин сорвал себе голос и не мог отделаться от ощущения, что сходит с ума.

До тех пор, пока Луис Морено совершенно добровольно не предложил появиться в программе Кейлина и откровенно ответить на любые вопросы в качестве бывшего посла Земли на Авроре и действующего министра без портфеля.

Для Кейлина это был превосходный шанс вернуть себе былую популярность. Он знал Морено — тот был далеко не дурак. Заполучив Морено к себе на передачу, можно было рассчитывать на огромную аудиторию, как в лучшие его времена. Сам факт того, что Морено изъявил желание воспользоваться его — а не чьей-нибудь — программой в качестве трибуны для выступления, вполне мог означать поворот на более гибкий и разумный курс во внешней политике. Возможно, Мейнард оказался прав и дефицит всего подействовал в точности так, как было предсказано.

Список вопросов, разумеется, был представлен Морено заранее, но бывший посол заявил, что ответит на все до единого, а также на любые дополнительные вопросы, которые могут возникнуть в процессе интервью.

С виду все было совершенно идеально. Пожалуй, даже слишком идеально, но в сложившихся обстоятельствах только полный псих стал бы беспокоиться о таких мелочах.

Предстоящую передачу, разумеется, усердно рекламировали, и, когда ведущий с гостем уселись друг напротив друга за маленьким столиком, красная стрелка, которая показывала число видеоаппаратов, настроенных на их канал, зашкаливала за отметку в двести миллионов. А на каждый видеоаппарат по статистике приходилось в среднем 2,7 зрителя. Дали заставку, а ней последовало официальное представление.

Кейлин медленно потирал щеку, дожидаясь сигнала. Потом заговорил:

— Господин министр, вопрос, который в настоящее время волнует всех землян, касается возможности войны. Давайте с него и начнем. Как вы считаете, война будет?

— Если это будет зависеть только от Земли, я отвечу: нет, и еще раз нет. За свою историю Земля повидала немало войн и не раз убеждалась, что войной нельзя ничего достичь.

— Вы сказали «если это будет зависеть только от Земли». Вы имеете в виду, что войну вызовут факторы, которые находятся не в нашей власти?

— Я не говорю «вызовут», но могу сказать «способны вызвать». Я, разумеется, не имею возможности говорить за Внеземелье. Я не стану делать вид, будто знаю их мотивы и намерения в этот критический миг галактической истории. Они могут выбрать войну. Надеюсь, что этого не произойдет. Однако, если они решат воевать, мы будем обороняться. В любом случае, мы никогда не развяжем военные действия, мы не нанесем удар первыми.

— Правильно ли я понял, что, по вашему мнению, между Землей и Внеземельем не существует фундаментальных противоречий, которые нельзя было бы разрешить путем переговоров?

— Совершенно верно. Если бы Внеземелье было искренне заинтересовано в том, чтобы найти решение, от всех наших разногласий не осталось бы и следа.

— Относится ли это и к вопросу иммиграции?

— Безусловно. Наша роль тут совершенно ясна, и нам не в чем себя упрекнуть. Текущее положение дел таково, что двести миллионов человек в настоящее время занимают девяносто пять процентов всех пригодных для обитания территорий во вселенной. Шесть миллиардов — а это девяносто семь процентов всего человечества — ютятся на оставшихся пяти процентах. Подобная ситуация совершенно определенно несправедлива и, хуже того, нестабильна. И все же даже перед лицом такой несправедливости Земля неизменно изъявляла готовность заниматься разрешением этой проблемы постепенно. Мы до сих пор этого хотим. Нам нужно прийти к согласию относительно разумных квот и разумных ограничений. Однако планеты Внеземелья отказались обсуждать этот вопрос. На протяжении пяти десятилетий они отвергали все попытки Земли начать переговоры.

— Если такое отношение со стороны Внеземелья будет продолжаться, по вашему мнению, начнется война?

— Я не могу представить, чтобы подобное отношение продолжалось. Наше правительство не теряет надежды, что планеты Внеземелья в конце концов пересмотрят свою позицию по этому вопросу, что их совесть и чувство справедливости не умерли, а лишь дремлют.

— Господин министр, давайте перейдем к другой теме. Как вы считаете, Комиссия Объединенных Планет, учрежденная не так давно мирами Внеземелья для контроля над торговлей с Землей, представляет угрозу для мира?

— Если считать, что ее действия свидетельствуют о желании планет Внеземелья добиться изоляции Земли и ослабить ее экономику, то да, представляет.

— О каких именно действиях вы говорите, сэр?

— О ее действиях, направленных на ограничение межзвездной торговли с Землей до такой степени, что общий ее объем в стоимостном выражении в настоящее время составляет менее десяти процентов от показателя трехмесячной давности.

— Но действительно ли эти ограничения представляют собой экономическую угрозу для Земли? К примеру, разве объемы торговли с Внеземельем не составляют практически ничтожную часть от общего объема земной торговли? Разве товары, импортируемые с планет Внеземелья, не попадают в руки в лучшем случае незначительного меньшинства всего населения?

— Эти вопросы иллюстрируют глубокое заблуждение, которое весьма распространено среди наших изоляционистов. Действительно, в стоимостном выражении объем межзвездной торговли составляет лишь пять процентов от общего объема нашей торговли, однако же девяносто пять процентов всех наших атомных двигателей мы импортируем. Восемьдесят процентов нашего тория, шестьдесят пять процентов нашего цезия, шестьдесят процентов нашего молибдена и олова мы также импортируем.

— Так какой вопрос вы хотели мне задать, мистер Кейлин?

— Принимая во внимание все изложенное мной, считаете ли вы выдвинутую правительством Земли ноту преступной ошибкой дипломатии, которую теперь можно исправить лишь политикой разумного улаживания разногласий, или нет?

— А вы не стесняетесь в выражениях. Впрочем, я не могу прямо ответить на ваш вопрос, поскольку не согласен с вашей главной предпосылкой. Мне с трудом верится, что делегаты могли вести себя так, как вы утверждаете. Во-первых, общеизвестно, как на планетах Внеземелья гордятся тем, что частота душевных расстройств, психозов и даже сравнительно незначительных личностных отклонений в их обществе практически равна нулю. Один из их наиболее весомых аргументов против Земли — что психиатров у нас и так больше, чем сантехников, а нам все равно не хватает. Делегаты представляют собой цвет их столь психически уравновешенного общества. И вы хотите, чтобы я поверил, будто эти полубоги в пылу полемики отступились от своих убеждений и коренным образом изменили экономическую политику пятидесяти миров разом? Я не могу представить, что они способны на столь ребяческое и несерьезное поведение и потому вынужден утверждать, что все предпринятые ими действия были вызваны не какой бы то ни было нотой правительства Земли, а какими-то более глубинными соображениями.

— Но я собственными глазами видел, какое воздействие она на них оказала, сэр. Не забывайте, их отчитали, и притом, как они это расценили, в недопустимых выражениях, неполноценные люди. Нет никаких сомнений, сэр, что в целом обитатели Внеземелья являются исключительно психически уравновешенными людьми, несмотря на весь ваш сарказм, но их отношение к Земле представляет собой слабое место в этой уравновешенности.

— Вы задаете мне вопросы или защищаете расистские взгляды и политику Внеземелья?

— Хорошо. Если вы считаете, что нота правительства Земли не нанесла никакого вреда, какую пользу она могла принести? Зачем вообще было ее выдвигать?

Более того, если какой-то крупный производитель получает груз атомных металлообрабатывающих станков с Реи, это не значит, что выгоду от этого получает исключительно он один. Выгоду при этом получает каждый житель Земли, который пользуется стальными инструментами или любыми предметами, изготовленными при помощи стальных инструментов.

— Но ведь текущие ограничения на межзвездную торговлю с Землей почти полностью прекратили наш экспорт зерна и скота. Какой там вред, неужели это не благо для наших собственных голодающих?

— Это еще одно серьезное заблуждение. Продовольственное снабжение на Земле действительно оставляет желать лучшего. Наше правительство не может этого не признавать. Но экспорт продовольственных товаров не наносит сколько-нибудь серьезного ущерба этому снабжению. На экспорт идет менее чем одна пятая процента всех продовольственных запасов Земли, в обмен на что мы получаем, к примеру, удобрения и сельскохозяйственное оборудование, которое сторицей вознаграждает нас за эту незначительную потерю, повышая эффективность сельскохозяйственного производства. Таким образом, снижая закупки нашего продовольствия, Внеземелье, по сути, урезает наши и без того скудные продовольственные запасы.

— Значит, господин министр, вы готовы признать, что по меньшей мере часть вины за сложившуюся ситуацию лежит на самой Земле? Иными словами, мы подошли к следующему моему вопросу: не допустило ли наше правительство грубейший дипломатический просчет, распространив свою приснопамятную ноту, в которой осуждало намерения планет Внеземелья еще до того, как они высказали эти намерения на Межпланетной Конференции?

— Думаю, их намерения уже тогда были предельно ясны.

— Прошу прощения, сэр, но я присутствовал на конференции. К тому моменту, когда была выдвинута нота, отношения между делегатами планет практически зашли в тупик. Представители Реи и Тефиды резко возражали против введения экономических санкций против Земли, и существовал значительный шанс, что Аврора со своим блоком потерпит поражение. Нота правительства Земли в один миг перечеркнула эту возможность.

— Думаю, мы имели полное право представить на суд галактического общественного мнения наш взгляд на ситуацию. Полагаю, эта тема себя уже исчерпала. Перейдем к вашему следующему вопросу. Это уже последний, верно?

— Последний. Не так давно было объявлено, что земное правительство будет принимать строгие меры против тех, кто занимается контрабандной торговлей. Как это согласуется с мнением правительства о том, что ухудшение торговых отношений пагубно сказывается на благоденствии Земли?

— Наша главная забота — сохранение мира, а не сиюминутное благоденствие. Планеты Внеземелья ввели определенные торговые ограничения. Мы их не одобряем и считаем глубоко несправедливыми. Тем не менее мы подчинимся им, чтобы ни одна планета не могла заявить, что мы ухватились за первый же подвернувшийся предлог развязать военные действия. Кстати, я имею удовольствие сообщить, что за прошлый месяц пять кораблей, путешествующих под флагом Земли без законного на то основания, были пойманы за контрабандной переправкой техники из Внеземелья на Землю. Их товар был конфискован, а члены экипажей взяты под стражу. Это — доказательство наших добрых намерений.

— Эти корабли были из Внеземелья?

— Да. Но путешествовали под флагом Земли.

— А арестованные — граждане планет Внеземелья?

— Думаю, да. Однако они нарушили не только наши законы, но и законы Внеземелья и тем самым дважды лишились своих межпланетных прав. Мне кажется, на этом интервью лучше завершить.

— Но это же…

Ровно в этот миг передача оборвалась. Конец последнего предложения Кейлина не услышал никто, кроме Морено. Звучали они так:

— …означает войну!

Однако Луис Морено больше не был в эфире. Он натянул перчатки, улыбнулся и многозначительно пожал плечами, выражая полнейшее равнодушие.

Этого уже никто не видел.

Заседание Собрания Авроры все еще тянулось. Франклин Мейнард до предела вымотался и на миг отключился. Он посмотрел на сына, которого впервые видел во флотской форме.

— По крайней мере, ты знаешь, что должно произойти, верно?

В ответе юноши не прозвучало ни усталости, ни страха — ничего, кроме полной убежденности.

— Наконец-то, папа!

— Значит, тебя ничто не смущает? Ты не считаешь, что мы опались на их удочку?

— Какая разница? Земле конец. Мейнард покачал головой.

— Но ты отдаешь себе отчет, что нас подталкивают к несправедливости? Граждане Внеземелья, которых они держат под арестом, нарушили закон. Земля в своем праве. Юноша нахмурился.

— Надеюсь, ты не собираешься делать подобные заявления на Собрании, папа? По-моему, Земля не имела никакого права так поступать. Ну ладно, допустим, они действительно занимались контрабандой. Это все потому, что кое-кто из внеземлян готов платить за земное продовольствие по ценам черного рынка. Если бы у землян было хотя бы немного здравого смысла, они могли бы закрыть на это глаза, и всем было бы хорошо. Если они на каждом углу трезвонят, как им необходимо торговать с нами, почему бы не принять к этому какие-то меры? И вообще, по-моему, нам не пристало оставлять честных аврориан или любых других внеземлян в лапах этих обезьян. Если их не отдают добром, мы отобьем их силой. Иначе никто из нас больше не сможет чувствовать себя в безопасности.

— Я вижу, ты нахватался где-то распространенных нынче взглядов.

— Это мои собственные взгляды. И если они распространенные, то это потому, что они имеют смысл. Земля хочет войны? Что ж, она ее получит.

— Да, но почему они хотят войны, а? Зачем им нас подталкивать? Вся наша экономическая политика последних месяцев была направлена лишь на то, чтобы заставить их изменить свою позицию, не прибегая к военным действиям.

Он разговаривал сам с собой, но сын ответил ему неопровержимым аргументом:

— Мне все равно, почему они хотели войны. Теперь они ее получили, и мы их разобьем.

Мейнард вновь подключился к Собранию, но в тот миг, когда комнату снова огласил гул прений, его кольнула мысль, что в этом году земной люцерны не будет. Ему стало жалко молока. Даже мясо теперь почему-то казалось не таким вкусным…

Вотум был принят ранним утром. Аврора объявила войну. К рассвету в нее вступило большинство стран аврорианского блока.

Впоследствии эта война вошла в учебники истории под именем Трехнедельной. За первую неделю аврорианские войска заняли несколько астероидов, лежащих за границей орбиты Плутона, а к началу третьей недели основная масса флота Земли была практически полностью разгромлена в бою с аврорианским флотом, в численном выражении уступавшим земному более чем вчетверо. Было это внутри орбиты Сатурна.

После этого объявления войны от еще сохранявших нейтралитет планет Внеземелья посыпались, как горох из мешка.

Через двадцать одни сутки без двух часов от начала войны Земля капитулировала.

Условия мирного договора обсуждали между собой планеты Внеземелья. Земле предоставили только подписать его. Договор был необычный, возможно, даже единственный в своем роде, и перед лицом беспрецедентного унижения все многомиллионное население Земли в полном составе словно проглотило язык от гнева и стыда, слишком сильного, чтобы можно было выразить его словами.

Пожалуй, наиболее любопытный комментарий к условиям упомянутого мирного договора прозвучал по аврорианскому видео два дня спустя после его опубликования. Выдержку из него можно привести здесь:

«…Ни на Земле, ни внутри ее нет ничего такого, что было бы необходимым или желанным во Внеземелье. Все стоящее, что когда-либо было на Земле, покинуло ее в лице наших пращуров.

Они зовут нас детьми матери-Земли, но это не так, поскольку мы потомки той Земли, которой больше не существует, Земли, которую мы забрали с собой. Сегодняшняя Земля доводится нам в лучшем случае дальней родственницей. И не более того.

Нужны ли нам их ресурсы? Да им самим всего не хватает. Можем ли мы воспользоваться их промышленностью или наукой? Они находятся при последнем издыхании из-за оторванности от наших. Можем ли мы пустить в ход их людские ресурсы? От одного нашего робота толку больше, чем от целого их десятка. Нужна ли нам хотя бы сомнительная слава господства над ними? В этом нет никакой славы. Беспомощные и бестолковые, они будут нам лишь обузой. Они будут только попусту растрачивать наши собственные продовольственные, трудовые и административные ресурсы.

Как видим, они не в состоянии дать нам ничего, кроме места, которое они занимают в наших умах. Они не в состоянии снять с нас никакое бремя, кроме самих себя. Они не могут принести нам никакой пользы, кроме как своим отсутствием.

Именно по этой причине условия мирного договора были установлены в таком виде. Мы не желаем им зла, так что пусть им остается их родная Солнечная система. Пусть живут в ней с миром. Пусть строят свою судьбу, как считают нужным, а мы не потревожим их даже намеком на свое присутствие. Но за это мы хотим от них мира. За это мы хотим строить свое будущее, как мы считаем нужным. Поэтому мы не желаем их присутствия. И с этой целью флот Внеземелья будет патрулировать границы Солнечной системы, а на отдаленных астероидах будут размещены наши военные базы, чтобы мы могли быть уверены, что они не вторгнутся на нашу территорию.

Между нами не будет ни торговли, ни дипломатических отношений, ни сообщения, ни связи. Они отгорожены, заперты, герметично запечатаны. У нас здесь новая вселенная, в которой человек сотворен заново, высший человек…

Нас спрашивают: а что же будет с Землей? Отвечаем: это проблема Земли. Рост населения можно сдерживать. Ресурсы можно использовать эффективно. Экономическую систему можно перестроить. Мы знаем это, потому что нам это удалось. Если у них ничего не получится, пусть они повторят судьбу динозавров и освободят место другим.

Пусть лучше они освободят место другим, чем вечно требовать его для себя!»

Эрнест Кейлин потерянно сказал с видеоэкрана:

— Теперь мы предоставлены самим себе. Для нас нет ни Вселенной, ни прошлого — только Земля и будущее.

Вечером с ним снова связался Луис Морено, и еще до рассвета Кейлин выехал в столицу.

В чопорной официальной обстановке президентского дворца присутствие Морено казалось неуместным. Он снова был простужен и то и дело шмыгал носом.

Кейлин поглядывал на него с пугающей его самого враждебностью, пальцы у него сводило от желания сомкнуть их на горле бывшего посла. Наверное, зря он приехал… Впрочем, что толку об этом думать; распоряжения были недвусмысленными. Если бы он не приехал сам, его привезли бы силой.

Новоиспеченный президент устремил на него проницательный взгляд.

— Вам придется пересмотреть свое отношение ко мне, Кейлин. Я знаю, что вы считаете меня одним из могильщиков Земли — кажется, именно так вы выразились вчера вечером? — но вы должны спокойно меня выслушать. Сомневаюсь, чтобы сейчас, когда вы еле сдерживаете ваш гнев, вы были в состоянии услышать меня.

— Я услышу все, что вы намерены мне сказать, господин президент.

— Что ж, внешняя любезность — уже кое-что. Это вселяет надежду. Или вы считаете, что за этим помещением ведется видеонаблюдение?

Кейлин только вскинул брови.

— Его нет, — сказал Морено. — Мы с вами совершенно одни. При нашем разговоре не должен никто присутствовать, иначе как прикажете сообщить вам, что вам предстоит быть избранным на пост президента в соответствии с конституцией, которую в данный момент разрабатывают? Что-то не так?

Он усмехнулся при виде потрясенного выражения на побледневшем лице Кейлина.

— А, не верите. Что ж, теперь вы уже не можете отказаться. Не пройдет и часа, как вы все поймете.

— Я буду президентом? — выдавил Кейлин чужим, севшим голосом. Потом добавил, уже тверже: — Вы сошли с ума.

— Нет. Не я. Скорее они там. В своем Внеземелье.

В глазах, в лице, в голосе Морено вдруг появилась какая-то недобрая решимость, которая заставляла мгновенно позабыть, что перед тобой маленький обезьяноподобный человечек с вечной простудой. Ты уже не замечал морщинистого покатого лба. Ты не помнил ни о лысеющей голове, ни о мешковатой одежде. Оставался лишь ясный проницательный взгляд и металл в голосе. Их не заметить было невозможно.

Морено приблизился и заговорил, все жарче и жарче, и Кейлин слепо пошарил за спиной в поисках кресла.

— Да, — сказал Морено. — Они. Небожители. Полубоги. Неприступные сверхлюди. Сильная и прекрасная раса господ. Они сошли с ума. Но лишь мы на Земле догадываемся об этом.

Вы ведь слышали о Тихоокеанском проекте. Знаю, что слышали. Вы как-то раз упомянули о нем в разговоре с Сельони и назвали его фикцией. Но он не фикция. И в нем нет практически никакого секрета. На самом деле единственный связанный с ним секрет заключался в том, что в нем не было практически никакого секрета.

Вы далеко не дурак, Кейлин. Вы просто никогда не задумывались над всем этим хорошенько. И все же вы напали на след. Вы почуяли его. Как это вы сказали, когда брали у меня интервью? Что-то насчет того, что отношение внеземлян к землянам — единственный изъян в их былой психической уравновешенности. Так, да? Ну или как-то в этом духе? Ну ладно, хорошо! Уже тогда вам была известна первая треть Тихоокеанского проекта, и в ней не было никакого секрета, не так ли?

Задайтесь вопросом, Кейлин: что испытывает типичный аврорианин по отношению к типичному землянину? Чувство превосходства? Пожалуй, это первое, что приходит в голову. Но скажите мне, Кейлин, если бы он действительно чувствовал себя высшим существом, по-настоящему высшим, неужели ему было бы так необходимо постоянно привлекать к этому вопросу такое внимание? Что это за превосходство, если его нужно постоянно подкреплять определениями вроде «обезьяны», «недочеловеки», «полуживотные», «земляшки» и тому подобными? Тут нет ничего общего со спокойной внутренней уверенностью в собственном превосходстве. Вы часто разбрасываетесь эпитетами в адрес земляных червей? Нет, здесь что-то не то.

Или давайте подойдем к этому вопросу с другой стороны. Почему туристы из Внеземелья останавливаются в специальных отелях, перемещаются в замкнутых машинах и подчиняются строгим, пусть и неписаным, правилам, запрещающим все внешние контакты? Чего они так боятся? Загрязнения? Тогда странно, что они не боятся есть нашу еду, пить наше вино и курить наш табак.

Видите ли, Кейлин, во Внеземелье нет психиатров. Наши сверхлюди, по их собственным уверениям, слишком хорошо адаптировались. Но здесь, на Земле, как говорится, психиатров больше, чем сантехников, и никто из них не испытывает недостатка в пациентах. Так что это мы, а не они, знаем правду о комплексе превосходства, которым страдают внеземляне, и знаем, что это всего лишь отчаянная реакция на невыносимое чувство вины.

Вы не считаете, что такое возможно? Вы качаете головой, как будто с чем-то не согласны. Вам не кажется, что горстка людей, которая заграбастала себе всю Галактику, в то время как миллиарды их соплеменников задыхаются от недостатка места, непременно должна испытывать подсознательное чувство вины? И раз уж они не захотели делить добычу, единственный способ, которым они могут оправдать свое поведение в собственных глазах, это попытаться убедить себя, что земляне все-таки неполноценны, что они не заслуживают Галактики, что там, на планетах Внеземелья, была создана раса новых людей, а мы здесь — всего лишь презренные остатки былой расы, которая должна вымереть, подобно динозаврам, благодаря действию неумолимых законов природы?

О, если бы им удалось убедить себя в этом, они больше не чувствовали бы за собой вины, а чувствовали бы одно лишь превосходство. Вот только ничего у них не выходит. Приходится постоянно распалять себя, постоянно напоминать себе об этом, постоянно укреплять это чувство. И все равно получается не совсем убедительно.

Но лучше всего было бы, если бы им удалось сделать вид, будто Земли с ее населением не существует вовсе. Поэтому, когда оказываешься на Земле, необходимо избегать землян, иначе вам может стать не по себе оттого, что они не производят впечатления достаточно неполноценных людей. Вместо этого они иногда производят впечатление обездоленных, и ничего больше. Или, того хуже, они могут даже показаться умными — что, кстати, и произошло со мной на Авроре.

Время от времени среди внеземлян появлялся кто-нибудь вроде Мореану, способный признать чувство вины и не бояться говорить об этом вслух. Он утверждал, что Внеземелье в долгу перед землянами, и потому был для нас опасен. Если бы все остальные прислушались к нему и предложили Земле означенную поддержку, это могло бы заставить их избавиться от чувства вины, и тогда в долгосрочной перспективе Земля осталась бы без помощи. Поэтому мы окольными путями устранили Мореану и расчистили дорогу тем, кто был непреклонен и отказывался признать свою вину и чью реакцию можно было точно предсказать и использовать ее в наших целях.

К примеру, выставить им надменную ноту, на которую они автоматически ответят бесполезным эмбарго и тем самым лишь подадут нам идеальный повод для войны. После этого нужно быстренько проиграть войну, и раздраженные сверхлюди надежно отгородятся от вас. Никаких сношений, никаких контактов. Вас больше не существует, некому действовать им на нервы. Правда, просто? И все получилось как нельзя лучше.

Кейлин наконец-то обрел дар речи, поскольку Морено умолк и дал ему собраться с мыслями.

— Вы хотите сказать, что все это было подстроено? Вы намеренно спровоцировали войну с целью изолировать Землю от всей остальной Галактики? Вы отправили наш флот на верную гибель, потому что вам нужно было поражение? Да вы просто чудовище, вы… вы… вы… Морено нахмурился.

— Успокойтесь, пожалуйста. Я не так прост, как вам кажется, и я отнюдь не чудовище. По вашему мнению, войну можно так просто взять и развязать? Нет, ее необходимо заботливо подготавливать, направлять в нужное русло и подталкивать к нужному финалу. Да если бы нас вынудили сделать первый шаг, если бы мы стали агрессорами, если бы ответственность в силу каких-либо причин легла на нас, внеземляне оккупировали бы Землю и поработили бы ее. Понимаете, они больше не чувствовали бы себя виноватыми, если бы мы совершили какое-нибудь преступление против них. Равно как если бы наше сопротивление затянуло войну или нанесло бы им существенный ущерб, они тоже вполне могли бы переложить вину на нас.

Но ничего этого не произошло. Мы просто арестовали аврорианских контрабандистов, причем действовали строго в рамках своих прав. Им волей-неволей пришлось объявить нам войну, поскольку лишь таким образом они могли сохранить чувство своего превосходства, которое, в свою очередь, защищало их от мук сознания своей вины. А мы быстро сдались. Во всей войне едва ли погиб хотя бы один аврорианин. Чувство вины укоренилось в них еще глубже и в результате привело в точности к такому мирному договору, как и предсказывали наши психиатры.

Что же касается того, что мы послали людей на гибель, на любой войне это обычное дело — и необходимость. Необходимо было вести сражение, и, естественно, не обошлось без потерь.

— Но почему? — исступленно перебил его Кейлин. — Почему? Почему? Почему вы находите какой-то смысл в этой тарабарщине? Что мы приобрели? Какую пользу нам может принести сложившаяся ситуация?

— Приобрели? Вы спрашиваете, что мы приобрели? Да всю Вселенную! Что до сих пор нам мешало? Вы знаете, что было нужно Земле последние несколько столетий. Вы сами не так давно весьма убедительно изложили это Сельони. Нам нужно общество, основанное на позитронных роботах, и техника, основанная на атомной энергии. Нам нужно химическое производство пищи и ограничение рождаемости. Ну и что всему этому мешало, а? Всего лишь вековые традиции, согласно которым роботов считали злом, потому что когда-то давно они лишали людей работы, а контроль над рождаемостью объявляли просто-напросто убийством нерожденных детей, и так далее. Но хуже всего то, что всегда существовала лазейка — эмиграция, доступная или желанная.

Но теперь нам некуда эмигрировать. Мы застряли здесь. Хуже того, мы потерпели унизительное поражение от горстки людей со звезд и получили навязанный нам унизительный мирный договор. Какой землянин не будет гореть желанием отомстить, пусть и подсознательно? Инстинкт самосохранения нередко отступает перед неукротимым желанием поквитаться.

В этом и заключается вторая треть Тихоокеанского проекта — в признании желания отомстить. Проще некуда.

Откуда мы знаем, что пойдет так, как я описал? Да оттуда, что этому не счесть примеров в истории. Нанеси поражение государству, но не уничтожай его полностью, и через одно-два-три поколения оно станет сильнее прежнего. Почему? Потому что месть заставляет идти на такие жертвы, на которые никогда не пошел бы ради простого завоевания.

Задумайтесь! В первый раз римляне одержали победу над Карфагеном сравнительно легко, тогда как во второй едва сами не потерпели поражения. Всякий раз, когда Наполеон наносил поражение очередной коалиции европейских государств, он закладывал фундамент для новой, разбить которую с каждым разом становилось все сложнее и сложнее, пока на восьмой раз не сокрушили его самого. Шесть лет ушло на то, чтобы нанести поражение германскому королю Вильгельму, и еще шесть неизмеримо более страшных лет — чтобы остановить его последователя, Гитлера.

Вот видите! До сих пор Земле нужно было изменить свой образ жизни лишь ради большего удобства и счастья. Подобные мелочи всегда могут подождать. Но теперь она должна изме ниться ради мести, а месть ждать не будет. А я хочу этих перемен ради них самих.

Вот только… я не из тех людей, кто способен повести за собой других. Мое имя запятнано тенью прошлогодней неудачи и будет оставаться запятнанным до тех пор, когда в далеком будущем, много лет спустя после того, как я обращусь в прах, Земля не узнает правду. Но вы… вы и вам подобные всегда прокладывали дорогу к новым горизонтам. Вы поведете по ней других. На это может уйти сотня лет. Возможно, лишь внуки тех, кто пока еще даже не родился на свет, увидят конец пути. Но вы, по крайней мере, увидите его начало.

— Э-э… что вы сказали?

Кейлин примерил на себя эту мечту. Казалось, он видит ее в туманной дали — новую, возрожденную Землю. Но для этого требовалась слишком кардинальная перемена в умах. Невозможно было произвести ее так сразу. Он покачал головой.

— Даже если все, что вы сказали, правда, почему вы считаете, что планеты Внеземелья допустят подобные перемены? Я уверен, что они будут наблюдать за нами, обнаружат зреющую опасность и пресекут ее в зародыше. Вы станете утверждать обратное?

Морено запрокинул голову и беззвучно расхохотался.

— Но у нас осталась еще третья, и последняя, треть Тихоокеанского проекта, заключительная, неочевидная и парадоксальная треть…

Внеземляне именуют людей Земли жалкими отбросами великой расы, но мы — люди Земли. Понимаете, что это значит? Мы живем на планете, на которой на протяжении миллиарда лет жизнь — жизнь, венцом которой стало Человечество, — приспосабливалась к изменяющимся условиям. Не существует ни единой микроскопической части Человека, ни единого крошечного движения его мысли, в основе которого не лежала бы какая-либо незаметная грань физического строения Земли, или биологического строения других земных форм жизни, или социологического строения окружающего его общества.

Человеку в настоящем его виде ни одна другая планета не заменит Землю.

Внеземляне самым своим теперешним существованием всецело обязаны тому, что на их планеты были перенесены частички Земли. Туда переправили почву, растения, животных, людей. Они живут в окружении искусственно созданных земных ландшафтов, которые содержат в себе, к примеру, все те же самые микроскопические следы кобальта, цинка и меди, какие можно найти на Земле. Они окружают себя земными бактериями и водорослями, которые обладают способностью вырабатывать эти микроэлементы в точности в таком виде и в точности в таком количестве, как нужно.

И они поддерживают такую ситуацию постоянным импортом — импортом роскоши, как они это называют, — с Земли.

Но у себя на планетах, несмотря даже на привозную земную почву, уложенную поверх коренной породы, они не в состоянии помешать дождям идти, а рекам — течь, поэтому происходит неизбежное, пусть и медленное, смешение с туземной почвой, неизбежное столкновение земных почвенных бактерий с туземными, да и воздействие чужой атмосферы и солнечной радиации совершенно иного типа тоже играет свою роль. Земные бактерии исчезают или видоизменяются. Это, в свою очередь, приводит к изменениям в растительном мире. Потом — в животном.

Эти изменения не так уж значительны, нет. Растения не способны стать ядовитыми или потерять свою питательную ценность ни за день, ни за год, ни за десять. Но жители Внеземелья уже ощущают исчезновение или изменение микроэлементов, отвечающих за то неуловимое ощущение, которое мы называем «тем самым вкусом». Все уже зашло слишком далеко.

И пойдет еще дальше. Знаете ли вы, что на Авроре, к примеру, в основе протоплазмы половины известных науке видов туземных бактерий лежат фторуглеродные, а не углеводородные соединения? Можете себе представить, насколько чужеродна для человека такая среда обитания?

В общем, на протяжении двух десятилетий земные бактериологи и физиологи изучали различные формы жизни планет Внеземелья — это была единственная по-настоящему засекреченная часть Тихоокеанского проекта — и сделали вывод, что у перевезенных с Земли живых организмов уже начинают проявляться определенные изменения на субклеточном уровне. Даже у людей.

Вот ведь какой парадокс. Внеземляне с их непробиваемым расизмом и негибкой генетической политикой последовательно избавляются от всех детей, которые выказывают признаки адаптации к новым условиям жизни, являющиеся сколько-нибудь заметным отклонением от нормы. Они поддерживают — должны поддерживать, у них такой образ мышления — искусственный критерий «здорового» человечества, основанный на биохимии Земли, а не их собственных планет.

Но теперь, когда Земля отрезана от них, теперь, когда к ним не просочится ни щепотки земной почвы, ни единого живого организма с Земли, изменения начнут наслаиваться одно на другое. Пойдут болезни, повысится смертность, станет появляться на свет больше детей с врожденными уродствами…

— И тогда? — спросил Кейлин, внезапно захваченный этой речью.

— Тогда? Ну, они же обожают естественные науки, а глупости вроде биологии за ненадобностью оставили нам. И они не в состоянии отказаться от чувства собственного превосходства и своих жестких стандартов человеческого совершенства. Они не заметят перемен, пока бороться с ними не станет слишком поздно. Не все мутации видны невооруженным взглядом, и все чаще будут звучать протесты против косных общественных устоев Внеземелья. Им обеспечено столетие природных и общественных потрясений, во время которых им будет не до нас.

А для нас наступит столетие обновления и возрождения, и в конце его мы будем иметь дело с внешней Галактикой, умирающей или изменившейся. В первом случае мы создадим вторую Земную империю, только устроенную мудрее и разумнее предыдущей, империю, которая будет зиждиться на сильной и обновленной Земле.

Во втором случае нам придется иметь дело с десятком, двумя или даже всеми пятьюдесятью планетами Внеземелья, на каждой из которых будет свое, немного отличное от других человечество. Пятьдесят гуманоидных рас, больше не объединенных в коалицию против нас, каждая из которых будет все лучше и лучше адаптироваться к жизи на своей планете и обладать склонностью атавистически любить Землю, считать ее великой матерью-прародительницей.

Расизм отомрет, потому что реальностью человечества станет многообразие, а не единообразие. Каждый тип человека будет обитать в своем собственном мире, который никогда не сможет заменить любой другой мир и на котором никогда не сможет жить любой другой вид. И можно будет заселять другие, новые миры, на которых станут появляться все новые и новые типы людей, пока не окажется, что в этом гигантском плавильном котле мать-Земля в конце концов дала рождение не просто Земной, но Галактической империи.

— Вы так уверенно все это предсказываете, — восхитился Кейлин.

— Ну, по-настоящему уверенным нельзя быть ни в чем, в этом сходятся все лучшие умы Земли. На этом пути могут возникнуть непредвиденные препятствия, но преодолевать их предстоит уже нашим внукам. Мы же благополучно справились с первой частью нашей задачи и теперь приступим ко второй. Вливайтесь в наши ряды, Кейлин.

Кейлин мало-помалу склонялся к мысли, что, пожалуй, этот Морено вовсе не такое уж и чудовище…

Примечания

1

Тсрогмортон — улица в Лондоне, на на которой расположены крупные банки; Бэнкхед — глава банка.

2

Фамилия произведена от американского жаргонного словечка "надувать", "обманывать".

3

Полицейские (англ. жарг.).

4

Рассказ написан в соавторстве с Фредериком Полом.

5

Первая надземная линия метро появилась в Нью-Йорке приблизительно в 1870 году, однако не сохранилась до настоящего времени. Два первых подземных участка, открытых в 1904 году, принадлежали двум крупным частным компаниям — BRT и IRT. Объединить их было невозможно, так как в IRT были слишком узкие туннели; эта сеть носит название «дивизион А».

6

Рассказ написан в соавторстве с Фредериком Полом.

7

Лекокок — искаженное «Лекок», персонаж детективного романа «Господин Лекок» французского писателя Эмиля Габорио. Дюпен — персонаж нескольких рассказов Эдгара По, сыщик-любитель. (Прим. перев.)

8

Э. Дж. Файншрайбер, И. Хравлек. Скорости растворения и гидрофильные группы. «Журнал растворимости вещества», 1939, № 22, 57–68.

9

Дж. X. Фрейдлер. Инициатива и решительность; влияет ли на них питание? По данным экспериментов с растворимостью тиотимолина. «Журнал психохимии». 1945, № 2, 476–488.

10

П. Крам. Устройство для количественного измерения скорости растворения тиотимолина. «Журнал растворимости вещества», 1918, № 29, 719–818.

11

А. Азимов. Эндохронные свойства ресублимированного тиотимолина. «Журнал потрясающей научной фантастики», 1948 № 50, 1, 120–125.

12

О.О. Мак-Левинсон. Психологические различия в прогулках с субъектами собственного и противоположного пола (по данным тиотимилиновых измерений). Новый свет на загадочную проблему. «Записки Общества организации развлечений для военнослужащих». 1957, № 16, 22–31,

13

Не следует из вышесказанного (лат.).

14

Римский мир (лат.).

15

Геспер — сын Кефала (или Атланта) и Авроры, божество вечерней звезды. — Прим. перев.

Content

Айзек Азимов
Ранний Азимов
(Сборник рассказов)

Коварная Каллисто

Вокруг Солнца

Открытие Уолтера Силса

Устремление

Слишком страшное оружие

Инок Вечного огня

Твини

Таинственное чувство

Хомо сол

Полукровки на Венере

Мнимые величины

Наследственность

История

Рождество на Ганимеде

Маленький человек в туннеле

Прикол

Супернейтрон

Не навсегда!

Законный обряд

Четырехмерные киски

Автора! Автора!

Смертный приговор

Тупик

Нет связи

Удивительные свойства тиотимолина

Вслед за черной королевой

Мать-Земля

Примечания