Алла Дымовская

Рулетка еврейского квартала

Часть первая. ВЗЯЛСЯ ЗА ГУЖ…

Лондон, Сити, офис «Барклай-банка». 12 февраля 1999 года. Три часа пополудни.

– Итак, миссис Бертон, если я вас правильно понял, вы желаете перевести всю сумму ваших вкладов на открытый вами новый счет.

– Да, на имя Софьи Алексеевны Фонштейн, гражданки Российской Федерации. Доступ к счету только по предъявлении ее паспорта.

– Простите мое любопытство, но я должен задать вам вопрос, – моложавый, веснушчатый, застиранного вида клерк через силу улыбнулся и склонился к странной американке, будто желая придать интимность своим словам, – скажите, у вас все в порядке, миссис Бертон?

– В каком смысле? – в ответ так же натянуто улыбнулась миссис Бертон, самоуверенная дама лет тридцати, коротко стриженная и накрашенная с аристократической ненавязчивостью. – Вы имеете в виду, в своем ли я уме?

– О-о! В вашей дееспособности я нимало не сомневаюсь. Но бывают разные случаи. Например, шантаж, похищение или…

– Нет, нет, нет! – со смехом перебила клерка миссис Бертон. – Дело намного проще. Мадам Фонштейн всего-навсего моя сестра, застрявшая в смутной России, и я желаю, одним словом, вернуть ей долг.

– Это очень большой долг, – заметил веснушчатый клерк и перестал улыбаться. – Речь идет о сорока восьми с половиной миллионах английских фунтов. Как вы умудрились задолжать такую сумму, да еще в России?

– Знаете, в нынешней России немудрено задолжать и миллиард. Но здесь долг иного рода. Долг родственный, и я бы сказала, долг совести, – веско и печально ответила крапчатому служителю миссис Бертон. – Впрочем, никакого обмана тут нет. Деньги предназначены именно для моей сестры, и ни для кого иного. Когда вы увидите мою сестру в вашем банке, – а вы обязательно ее увидите, – то все поймете. Мы близнецы.

– А-а! – только и смог выдавить из себя молодой человек. Но по его лицу было видно – стражу банковских интересов заметно стало легче. – Наверное, миссис Бертон, вас и вашу сестру связывает многое, если вы решились пожертвовать ей весь ваш капитал.

– Ну, далеко не весь. Ваш банк, хоть и, безусловно, достоин уважения, все же не единственный в мире, где я держу свои деньги, – с апломбом произнесла миссис Бертон и вызывающе тряхнула короткими, крашенными в золотисто-розоватый цвет волосами.

– О-о, мадам, вы так богаты! – с нескрываемым восхищением откликнулся веснушчатый клерк, и его пальцы быстро-быстро забегали по компьютерной клавиатуре. – Ну, что ж, все в порядке… Подпишите здесь… И здесь… Большое спасибо.

– И вам спасибо. Я настоятельно рекомендую сестре ни в коем случае не изымать вклада из вашего замечательного учреждения… Всего хорошего.

Аэропорт Хитроу. Два часа спустя. Зал пассажиров первого и бизнес-классов компании «Британские авиалинии».

– Будьте любезны зарегистрировать в багаж вот эти два чемодана. Нет, нет, эту сумку я возьму с собой в салон… Да, да, мое меховое пальто лучше повесить отдельно на вешалку. Кремовый цвет такой маркий.

– Ваш рейс на Москву, миссис Бертон, вылетает через час с четвертью. Желаете отдохнуть? Чай, кофе, газету?

– Нет. Мне, пожалуйста, двойной джин с тоником. Обожаю двойной джин с тоником в это время суток, когда день только переходит в вечер. Отнесите во-он к тому столику. И проводите меня в уборную. Мне просто необходимо освежиться.

Москва. Аэропорт Шереметьево-2. Тот же день. Девятнадцать часов по местному времени. Зал прилета для «очень важных персон».

– И еще один вопрос, миссис… Инесс Бертон, – солидного вида пограничник в гражданском неуверенно изучал паспорт американки, английский его был безупречен, но произношение грешило твердым русским «р», – какова цель вашего визита в Москву?

– Исключительно деловая, – не задумываясь, ответила миссис Бертон и улыбнулась во все тридцать два роскошных, безукоризненных американских зуба.

– Ваша виза действительна в течение месяца, – вежливо напомнил пограничник.

– Я знаю. Но вряд ли пробуду в вашей стране столь долгий срок, – и миссис Бертон небрежным жестом взяла отмеченный штампом паспорт. – Я заказывала автомобиль?

– Да, да. Наш служащий вас проводит, – пограничник кивнул в сторону молодой девицы в короткой форменной юбке.

– Это излишне. Я не имею обыкновения теряться. И еще хочу посмотреть, как выглядит русский аэропорт. А вы лучше погрузите мой багаж.

– Как угодно. Черный «линкольн» будет ожидать вас у левого выхода, – привыкший ко многому пограничник пожал плечами. А когда миссис Бертон отошла прочь, многозначительно покрутил пальцем у виска. У богатых, как говорится, свои причуды.

Миссис Бертон между тем уверенным шагом миновала общий зал и, ни у кого не спрашивая дорогу, скрылась в дамском туалете. В кабинке она сняла свое тщательно оберегаемое от грязи кремовое пальто с подкладкой из меха норки и, более не заботясь о его чистоте, кинула на унитазный бачок. Один рукав пальто угодил прямо в переполненную корзину с использованной туалетной бумагой и гигиеническими изгаженными прокладками, но миссис Бертон это обстоятельство ни в какой мере не расстроило. Напротив, она вполголоса, жизнерадостно и весело напевала песню о трех белых конях из кинофильма «Чародеи» и, кажется, плевать хотела на свое драгоценное норковое одеяние.

А после миссис Инесс Бертон повела себя и вовсе странно. Мерно и в клочья разорвала собственный американский паспорт, спустила куски бумаги частями в унитаз. После опустошила небольшую матерчатую сумку, вывалив на крышку унитаза непрезентабельную спортивную куртку, вытертые джинсы и кроссовки. И наскоро переоделась. Волосы забрала под яркую косынку, повязав ее на манер банданы. Потом уложила обратно в сумку модельные сапоги от «Гуччи», последний писк моды, с боем добытый в «Саксе», дорожный костюм и шаль. Сумку миссис Бертон равнодушно засунула под бачок унитаза. Потом пересыпала содержимое другой, дамской кожаной сумочки «Шанель», тоже цвета «беж» с золотой отделкой, в полиэтиленовый пакет с рекламой кока-колы. Косметику миссис Бертон запихнула как попало, а бумаги сложила с завидной аккуратностью. Некоторую упитанную сумму в наличных долларах положила в потайной карман сине-серой куртки. После ненужная уже бежевая «Шанель» отправилась в компанию к пальто. А миссис Бертон стала наводить макияж, столь яркий и нелепый, что он за версту сразил бы своей безвкусицей и продавщицу южнорусского сельпо. Зато лицо миссис Бертон под этой клоунской маской стало вовсе неузнаваемым.

А миссис Бертон, перекрестившись, опустилась на колени и заглянула снизу в соседнюю кабинку. Убедившись, что та пуста, как летняя баня зимой, миссис Бертон довольно ловко протиснулась низом в незанятый туалет и как ни в чем не бывало открыла дверцу и вышла вон.

Не дойдя до правого выхода, миссис Бертон на чистейшем русском языке обратилась к дежурным частникам-таксистам:

– Эй, братцы, кто до ВДНХ подбросит?

– У тебя деньги-то есть, чучело? – с усмешкой отозвался один из водил.

– Ага, но только в баксах, – белозубо улыбнулось чучело, недавно еще именовавшееся миссис Бертон.

– Ну-ка, покажь! – потребовал таксист.

– Вот, – и миссис Бертон вытащила из карманов смятую кучку банкнот. – Баксов сто наберется, если считать с фунтами.

– Не фальшивые? – на всякий случай спросил водила.

– Не-а, я же только прилетела, – как бы в оправдание сказала миссис Бертон.

– Прилетела она! А багаж где? – недоверчиво спросил дотошный таксист.

– Какой багаж! В чем есть еле-еле ноги унесла. Говорил, что замуж, а сам в домработницу превратил, жмот поганый!.. Отвезите, дяденька, ну, пожалуйста! – И миссис Бертон приготовилась натурально заплакать.

– Ладно, не реви. Эх, бедолага! – посочувствовал ей водила. – Пошли, что ли? От ВДНХ тебе куда?

– На Бориса Галушкина. Знаете? – заискивающе поинтересовалась миссис Бертон.

– А то! – гордо заверил ее таксист. – У меня там рядом золовка живет.

И миссис Бертон мелкой рысцой затрусила рядом с широкоплечим дядькой-таксистом, с королевским достоинством вышагивающим по вестибюлю родного аэровокзала к выходу.

Надо ли говорить, что лимузин с шофером и багаж с бирками в этот вечер никакую миссис Бертон в Шереметьево не дождались. Милиция, конечно, нашла вскорости и пальто, и сумки, и шаль. Все, за исключением самой миссис Бертон. Пропавшую американку тут же объявили в розыск, но совершенно безуспешно. Показывали ее фото и таксистам. Но те в один голос отвечали, что такой шикарной бабы и в глаза не видели, а если бы увидели, то уж наверняка бы запомнили. Через полгода поиски заглохли сами собой. Тем более что из-за океана никто о судьбе пропавшей миссис не поинтересовался и претензий не предъявлял. А спустя еще некоторое время пограничники в службе аэропорта уже и сомневались, была ли миссис Бертон вообще, или это им только привиделось.

Москва. Высотный дом на улице Бориса Галушкина. Пятый этаж. В это же время.

Соня стояла у окна. В кухне. И безнадежным взглядом смотрела на укутанный грязным снегом двор. Димка наконец заснул у нее на руках, боли в животике, слава богу, прекратились. Держать Димку было тяжело. Хоть и не очень упитанный, трехлетний сынишка весил немало, и руки у Сони скоро затекли до судорог. Тогда она осторожно, бесшумно скользя по крытому линолеумом полу, прошла в единственную комнату их квартиры и с бережной аккуратностью положила ребенка в деревянную решетчатую кроватку. Димка не проснулся, только сморщил носик. Соня на всякий случай пристроила рядом на подушке плюшевого коричневого чебурашку, любимую игрушку сына.

Не то чтобы Соня была идеальной матерью – по правде говоря, матерью Димки она ощущала себя в малой степени. Но внешние поступки ее, именно как идеальной матери, являли собой обязательную часть полученного воспитания, как и непререкаемое в их семье, предписанное вековой традицией поведение. Дань этой традиции отдавалась Соней так тщательно и так привычно, что она давно уже не нуждалась в зрителях со стороны. И поведенческие предписания ее, как матери Димки, не нарушались Соней даже наедине с собой в абсолютно пустой квартире. Когда она склонялась над сыном, лицо ее замирало в торжественной маске любовного упоения. А самое слабое движение Димки вызывало выражение беспокойства. Что при этом чувствовалось Соней в глубине души, оставалось лично ее делом.

Уложив ребенка, Соня вернулась на кухню. И снова стала у окна. Спешить ей было некуда, делать особенно было нечего. Ужин стоял в холодильнике еще со вчерашнего дня – куриный суп с вермишелью и котлеты с гречкой, их нужно лишь подогреть в последний момент. В квартире стерильная чистота. Да и много ли хлопот с уборкой в тридцатиметровой однокомнатной малогабаритке? На работу Соня не ходила уже четыре года, но иногда еще читала профильную литературу, хотя и не видела в том большого смысла. А ведь закончила пединститут имени Крупской и согласно диплому могла преподавать романо-германскую филологию, то есть учить детишек французскому, немецкому или английскому языкам. Но Соня никогда и ничему никого в жизни не учила. И дипломом воспользовалась лишь однажды. В те стародавние и неправдоподобные два года, когда она работала переводчиком в русском отделении журнала «Лайф». И получала по тем временам сумасшедшие деньги, целых пятьсот долларов в месяц.

Но теперь она мать Димки – и все, на этом точка. Ее желания никто не спрашивал. Не то чтобы Лева, ее муж, был таким уж страшным домашним тираном. Если говорить начистоту, никаким тираном он сроду себя не являл, а вот домашним был, и даже очень. И, конечно, традиция. Раз уж мужу добавляет жизненной уверенности тот факт, что жена его исключительно сидит дома на хозяйстве, то так тому и быть. А Лева мог воображать себя кормильцем и защитником семьи только подле зависимой от него домашней женщины, и никак иначе. Ему органически было необходимо в собственном существовании в роли отца и мужа иметь в качестве фона беспомощную в материальном смысле жену, как и постоянно выслушивать себе похвалы за самоотверженные труды и заботы о благе близких. На взгляд же Сони, муж ее был совершеннейшая тряпка. Утешало лишь то обстоятельство, что эта тряпка, похоже, действительно ее любила. Чего ни в коем случае нельзя было сказать о Соне. Если она когда-либо и задавала себе вопрос, зачем, собственно, она вышла замуж за Льва Романовича Фонштейна и родила от него сына, то ответ находился только один. Так было нужно, потому что такова традиция. Девушка из приличной еврейской семьи должна выйти замуж за мальчика из семьи, по возможности, еще лучшей. А у Сони по еврейской линии не все выходило чисто. Она была полукровкой, то есть по матери она являлась полноценной еврейской девушкой с возможностью израильского гражданства. А вот по отцу! Да, в этом смысле предельно русский, как Иван Сусанин, инженер-эксплуатационщик Одесского порта Алексей Валентинович Рудашев явно подкачал. И за давнюю материнскую вольность теперь расплачивалась она, Соня. Бабушка встала на дыбы и категорически приказала выходить замуж, не раздумывая. Больше такая партия может и не подвернуться. Грешные папа и мама Сони, зная за собой вину, промолчали. И Соня вышла замуж за Леву Фонштейна. Ослушаться бабушку она не посмела.

И вот, пожалуйста, великолепный жених превратился в тяжкую обузу, хронического, как запойный алкоголик, неудачника, которому, чтобы не сойти в этой жизни с ума, требовались неизменные аплодисменты со стороны Сони. А за что было аплодировать? Да, диплом медицинского института, да, хирург-ортопед. И вот уже пять лет не знает, как выглядят больные, и никого не лечит. Само собой, Лева хотел многого. Но раз уж блестящий хирург из него не получался, а посредственным Левина семья не желала его видеть, то оставалось одно. Идти в коммерцию. Куда же еще идти еврею, если все остальные пути в жизни блистательного будущего не сулят? И Лева пошел. Коммерсант из него состоялся еще худший, чем ортопед. Пять лет пытался Лева доказать себе и всем Фонштейнам обратное, но безуспешно. Теперь время было упущено, медицинская специальность позабыта и в хорошую клинику его не взяли бы ни за какие коврижки. Ни в Москве, ни за рубежом. Идти же в обычные районные хирурги Леве не позволяла гордость, да и платили там копейки. Правда, на нынешней работе Лева получал немногим больше. Служил он в торговой фирме «Гиппократ» менеджером на проценте и должен был продавать немецкие протезы различных конечностей. Другие его коллеги-менеджеры зашибали на этом неплохие деньги, протезы были нужны, особенно в стране, ведущей постоянные боевые действия. Но Леве не везло, вернее, так он сам пытался найти оправдание своим малым доходам. А правда заключалась в том, что Лева попросту не годился для этой работы. Он не умел крутиться, не умел унижаться и просить, не умел толкать соседа локтем. Если бы не постоянная финансовая помощь из Одессы от русского Сониного отца, молодые Фонштейны ни за что бы не свели концы с концами.

Вот и сегодня, спустя каких-нибудь полчаса, Лева откроет дверь своим ключом, войдет нарочито веселый, с тоскливыми собачьими глазами, поцелует Соню, спросит про Димку и заискивающе-оптимистично произнесет опостылевшую уже фразу:

– Чем наша мамочка будет кормить папочку?

Как будто в их доме выбор был велик. Все мало-мальски приличные продукты шли в пользу Димки. А как же! Все лучшее в первую очередь ребенку. Жаль только, что Сониного детства это не касалось. Ее баловать не полагалось, и бабушка строго за этим следила. Будь она проклята – мерзкая, жестокая ханжа! Будь она проклята в своей Америке!

И вот теперь Соня ест опостылевшую курицу, варит, парит и жарит курятину, крутит котлеты из синих пупырчатых кладбищенских кур. И, кажется, будет есть этих кур до конца своих дней. И всякий раз, накрывая на стол с радостной улыбкой, призванной обозначать бог весть какую дурость, она люто ненавидела и Леву, и этот дом, и собственную судьбу. В такие минуты Соне определенно казалось, что самым значимым событием в ее жизни будет ее же собственная смерть!

Она стояла и смотрела на укутанный грязным снегом двор. Такой загаженный снег может быть только на погосте, когда через него прошла немецкая зондеркоманда. Но что же прошло через ее жизнь? Какие части СС оставили на ней выжженное поле, на котором уже никто ничего не посеет, на котором уже кощунственно даже хоронить? Где та точка разрыва, что обратила жизнерадостную, здоровую девушку в жалкое подобие автомата, выполняющего бессмысленную программу? Соня, к несчастью, знала об этой точке все. И знание это только увеличивало ее мучения. Уж лучше бы ей выпало так же счастливо, как и ее Леве, винить во всем судьбу. Но судьба в ее случае осталась ни при чем. Соня была виновата сама и знала, в какой момент сдалась и позволила надеть на себя ярмо.

Одесса. Улица Чкалова. 1 мая 1984 года. Пятнадцать лет до описываемых событий.

Соня шла по двору счастливая как никогда. Потому что шла не одна. А с Гришей Крыленко, высоким, неуклюжим, вечно молчаливым парнем, которого в школе за угрюмо-отстраненное выражение лица прозвали Хмурое Утро. Но Соня-то знала, что прозвище это несправедливо. И что на самом деле Гриша славный и замечательный, только не любит выказывать свои эмоции на людях. И уж тем более неуклюжесть Гриши – лишь кажущееся его свойство. Потому что Гриша Крыленко, несмотря на свои пятнадцать лет, уже имеет первый разряд по вольной борьбе. Говорить с Гришей было, правда, особенно не о чем, но Соне это и не требовалось. Гриша, такой надежный и уютный, одним своим присутствием доставлял Соне удовольствие. Правда, с сегодняшней демонстрации он впервые провожал Соню до дома. А так, до этого дня, он просто смотрел на Соню, иногда подходил в классе и на перемене поближе и стоял молча, бросая в ее сторону красноречивые взгляды. А сегодня вот попросился ее проводить. Впрочем, идя рядом с Гришей, Соня остановила себя в поспешном суждении, что Гришино молчание происходит от застенчивости, а на самом деле с ним очень даже можно будет разговаривать о многих вещах, когда он освоится с ее присутствием.

Вообще-то Соню сегодня первый раз в жизни провожал парень. Нет, и до этого ей случалось ходить из школы в компании ребят, но с ней обязательно были и девочки-подружки. А теперь Соня шла рядом с Гришей Крыленко и чувствовала себя при этом почти взрослой. Соня была стройной, но и крепкой девушкой, не падкой на болезни, не низкой, не высокой, а скорее среднего роста. Рядом с Гришей она казалась даже маленькой. У Сони не наблюдалось и так называемой ярко выраженной «еврейской» внешности – сказывались спасительные здоровые гены ее отца, не ущемленные многократным внутрисемейным скрещиванием. Синеглазая шатенка, Соня могла бы считаться и красавицей, если бы не излишне полные щеки и губы, но и при этих несущественных недостатках она была хороша. И, главное, прямой, самую малость тяжеловатый нос ее не имел излишней длины, чем грешили все представители семейства Гингольдов, и даже ее мама не избежала этого весомого атрибута своей весьма привлекательной внешности. В общем, у Сони присутствовали все качества, необходимые для того, чтобы нравиться не только Грише Хмурое Утро, но и многим другим парням. Но в день Первомая Соне хватало и Гриши.

Тогда, в свои пятнадцать лет, юная Соня была навечно и бесповоротно уверена в том, что завтрашний день ожидает ее в счастливом приветствии, и все другие, грядущие дни ее жизни тоже непременно сулят ей счастье. Но день, когда она шла рядом с Гришей Крыленко по прозвищу Хмурое Утро, был последним днем, когда Соня еще думала так.

Шагая рядом с первым своим «всамделишним» парнем, Соня каждым кусочком собственной души ощущала весну и праздник, и лишь одна легкая тень мешала ей полностью наслаждаться действительностью. И все оттого, что бабушка, как обычно, приехала на эти краснокалендарные дни из Москвы. Вообще, бабушка наезжала в Одессу очень часто и не одна, а с дедушкой и Сониным дядей, маминым братом Кадиком, по паспорту Аркадием Гордеевичем. Но бабушка называла младшего сына только ласковым именем «Кадик» и каждый раз приторно щурила змеиные глаза. А к Сониной маме она обращалась холодно и просто – «Мила» и чаще всего поджимала узкие, сухие губы. А ведь у мамы было такое красивое имя – Милена, и называть ее бабушка могла и Милочкой, и Миленочкой, и Миленькой, как всегда называл любимую жену Сонин папа. Но у бабушки находилось для дочери только короткое и суровое «Мила», нарочно отчеканенное в каждой произносимой букве.

Иногда самой Соне казалось, что бабушка специально приезжает в Одессу и живет в их доме иногда и по месяцу исключительно для того, чтобы доставать ее, Соню. С годами это подозрение только укрепилось. Над мамой бабушка уже не имела видимой власти, у дочери был муж и собственный дом, и ни тот ни другой бабушке не нравились. Но идти на конфликт против двоих, которые суть одно, бабушка все же не рисковала. Она вообще никогда не рисковала, ее абсолютный эгоизм составлял ее вторую натуру. Но что-то необходимо было делать и с подспудным желанием мучить и унижать, потому бабушке приходилось выискивать себе новые жертвы. С дедушкой Гордеем тешить свои садистские наклонности получалось для бабушки опасным, а Кадика она давным-давно подмяла под себя, и он, послушный ей во всем, даже не понимал, что исполняет роль собаки Павлова. Маленькая Соня оказалась для бабушки самой подходящей кандидатурой. Но и Соня могла сопротивляться. Тогда еще могла. Но для этого ей нужно было сделать правильный выбор.

А дело заключалось в том, что Соня всю ту свою прежнюю жизнь как бы разрывалась между двумя мирами. С одной стороны стояли непробиваемой стеной ее еврейские родственники, которых она не любила, но весьма ощутимо побаивалась. С другой был папа Леша, весельчак и широкая душа, его многочисленные приятели, их жены и дети, и со всеми ними Соне хотелось дружить и общаться. Но папа, словно маленький мальчик, укравший конфету, сам тушевался в присутствии еврейской родни, смотревшей на него явно свысока. Мама же в противостояние старалась не вмешиваться и находилась как бы посередине, ей и без того было несладко. Бабушка кого угодно могла заставить почувствовать себя виноватым, а уж дочь, вышедшую замуж против ее воли, да еще за русского, и подавно. Теперь очередь получалась за Соней.

Бабушка и раньше всегда навязчиво диктовала Соне правила поведения, и в ее нотации родители отчего-то не вмешивались. Видимо, не хотели скандалов и истерик, бабушка запросто могла закатить и то и другое. Соня ела не так, ходила не так, вела себя вызывающе, одевалась неподходящим образом. Будь над ней полноценная бабушкина воля, Соня ходила бы в глухих темных платьях до пят, днями бы корпела над учебниками и нотами, а все остальное время выслушивала бы нравоучения о своем поведении. Любой поступок Сони, который бабушка не одобряла, тут же приписывался дурной наследственности, с явным намеком на некоего Алексея Валентиновича Рудашева, и требовал немедленного искоренения. Так, на время бабушкиного приезда с глаз долой прятались конфеты, джинсы и книги легкого чтения. Соне полагалось суровое воспитание. Утешало только то обстоятельство, что окаянная, плаксивая еврейская чума рано или поздно уезжала в свою Москву, и семья Рудашевых могла далее воспитывать ребенка на свой лад.

Первый запомнившийся Соне многозначительный конфликт случился, когда ей было двенадцать лет. В то лето в Одессу с гастролями приехал настоящий «никулинский» цирк с Цветного бульвара, и папа, имевший приятелей во всех значимых точках города, достал на представление аж пять билетов – один для Сони и еще четыре для детей своих друзей. Папа Леша, всегда зарабатывавший в порту более чем достаточно, и в виду не имел получить обратно деньги за купленные билеты. Он вообще любил делать щедрые подарки, и за это его самого любили многие. Соня с четырьмя другими детьми пошли на представление и были от него в совершеннейшем восторге. А на следующий день началось. Утром за завтраком бабушка сурово спросила ее:

– Соня, ты получила с детей деньги за билеты? С каждого – по два пятьдесят. Всего должно быть десять рублей.

Соня чуть не подавилась говяжьей печенкой и пюре и, широко раскрыв глаза, уставилась на бабушку. Родители сидели тут же за столом и напряженно молчали.

– Софья, я тебя спрашиваю, ты получила деньги за билеты?

Соня испуганно и отрицательно замотала головой, печенку ей никак не удавалось прожевать, и рот ее был занят.

– Безобразие. О чем ты думала? Сегодня же собери с детей деньги за цирк, – бабушка так и сказала «деньги за цирк», и Соня запомнила это выражение на всю жизнь. – Не хватало нам еще благотворительности! А родители тоже хороши, надо было каждому ребенку дать деньги в конверте. Но что с них взять, если…

Дальше Соня уже не слушала, это была знакомая давнишняя песня о русской безалаберности и желании сесть на шею несчастным евреям. При чем тут получались евреи, Соня не понимала – ведь билеты купил ее русский папа на свои собственные русские деньги. А если друзья Сони желали сесть ей на шею, так Соня совсем ничего не имела против. Но бабушке нельзя было возражать. Никто и не возражал.

Конечно, ни с кого собирать «деньги за цирк» Соня не собиралась. Она решила, что назавтра бабушка обо всем забудет, и конфликт исчерпается сам собой. Но не тут то было. Каждое утро начиналось одинаково, с вопроса, вытребовала ли Соня со своих друзей деньги. И каждый день Соня придумывала новые отговорки и получала новый нагоняй, пока отцу все это не надоело, и однажды, придя с работы, он потихоньку сунул дочери в руку деньги – четыре раза по два пятьдесят и сказал только:

– На, отдай ей! – и сморщился, как от зубной боли.

Соня предъявила бабушке деньги, и та, слава богу, отстала. Соне изначально неведома была причина, почему бабушка прицепилась именно к ней, а не обратилась с этим вопросом к отцу. Видимо, в своем воображении она рисовала сладостные картины Сониного унижения по ее воле, когда девочке пришлось бы объясняться и выпрашивать нелепые «деньги за цирк». И так ли уж важны были эти деньги? По бабушкиным словам выходило, что важнее денег ничего на свете нет. Соне это казалось сомнительным утверждением.

А вот теперь, идя рядом с Гришей, юная Соня думала, что скоро удовольствие от прогулки закончится и у подъезда надо будет прощаться. О том, чтобы привести в гости Гришу, сына неподходящих родителей: спортивного тренера по плаванию и поварихи из столовой «Совфрахта», к тому же чистокровных украинцев, при бабушке не могло быть и речи. И Соня утешалась тем, что до ее подъезда еще целых пятьдесят метров. Однако прогулке и удовольствию выпало закончиться значительно раньше. По двору, ворча себе под нос, в обществе кошелки с пустым бидоном для кваса и пива, шла бабушка. Видимо, напрочь забыв, что сегодня для всех выходной день, старая дура отправилась на угол к бочке за молоком и теперь выражала недовольство всем на свете. И тут прямо перед собой бабушка узрела новый, свежайший повод для возмущения.

Нимало не заботясь о том, что ее могут услышать соседи и вообще весь двор, бабушка забилась в истерике. На «гоев» ей было наплевать, а «аиды», проживающие в доме, непременно одобрили бы, на бабушкин взгляд, ее поведение.

Соня и Гриша, будто пораженные внезапным столбняком, стояли перед орущей до появления пены бабушкой, а та поносила на все лады Соню и ничего не понимающего Гришу, и выкрики ее делались все более оскорбительными.

– Ах ты, дрянь такая! Мерзавка! Ахунэ! – кричала бабушка, а Соня уже знала, что слово «ахунэ» означает на идише проститутку. А потом на Гришу: – Пошел отсюда! Пошел отсюда! Грязный байстрюк! Пошел прочь!

Бабушка замахнулась на Гришу кошелкой с бидоном, и парень растеряно отступил назад. Тут Соня, чуть не плача от обиды и несправедливости, попыталась как-то успокоить разбушевавшуюся фурию:

– Но, бабушка! Мы же просто гуляли!

– Я тебе больше не бабушка! Шалава! Гуляла она! В подворотне сдохнешь! – зашлась в крике старая карга.

И тут произошло страшное и непоправимое. Бабушка подняла толстую, дряблую, дебелую руку и потной ладонью с размаху ударила Соню по лицу. До этого дня Соню никто и никогда не трогал даже пальцем, и девушка на миг остолбенела, не зная, что ей делать и как понимать произошедшее.

Это и был тот самый переломный момент, который и предрешил всю дальнейшую Сонину жизнь. Перед ней лежали два пути. Она могла послать свою ненавистную бабулю подальше и пойти на скандал, высказать все, что она думает о бабушке, о ее евреях и родственниках, и определить себя, так сказать, на русскую сторону баррикад. И добиться того, чтобы старая стерва ее убоялась, поставила на внучке крест и отстала бы навсегда. И Соня могла пойти по другой дорожке, согласиться со своей виной и признать справедливость бабушкиных истерических воплей, снести оплеуху и тем самым оказаться в пожизненном еврейском рабстве у лицемерной и злобной ханжи. В тот миг все было в Сониной власти. И она избрала второй путь. От внезапного страха жестокой борьбы, возможно, и от неопытности, но Соня сдалась. И, низко опустив от стыда голову, позволила бабушке утащить себя за руку домой. Гриша тоже ушел, ни слова не сказав на прощание. И более уже никогда к Соне в школе не приближался. И никто не приближался. Видимо, история стала всеобщим достоянием.

А дома бабушка продолжила исполнение своих бешеных арий. Родители, дедушка и дядя Кадик слушали ее не перебивая – и что Соня отбилась от рук, и что она позорит семью, и что, если не взять ее в ежовые рукавицы, непременно принесет в подоле, и что если отец с матерью не в состоянии как следует смотреть за дочерью, то она, бабушка, примет эту нелегкую обязанность на себя. Все молчали, молчала и Соня. И бабушка порешила, что забирает внучку на следующий учебный год в Москву, подальше от всяких разных и так далее… Никто с ней не спорил, никто даже не осмелился возразить. И Соне оставалось только принять свою новую участь.

Москва. Улица Бориса Галушкина. Пятый этаж. 12 февраля 1999 года. 19:30 по московскому времени.

Соня с усилием отделила себя от тягостных воспоминаний. Снова стала смотреть в окно на укутанный грязным снегом двор. Она ждала знакомого поворота ключа в замке входной двери, и ждала со свинцовой безнадежностью каторжника, приговоренного к своим цепям без суда. Жизнь как бесконечное наказание, завтра, похожее на вчера, ненужное и тошнотворное, одинаковое даже в обязательной разнообразности повторения. Боже, да что же я тебе сделала! Старалась не грешить и соблюдала твои законы, исполняла все, что требовалось и зависело от меня самой. Так почему, почему же? Ты скажешь, что я сама виновата, и ты будешь прав. Надо было в тот роковой день и час постоять за себя и не позволить калечить собственную судьбу. Остаться в Одессе с папой и мамой и объяснить, что ни на ком из них нет вины. И выйти замуж за Гришу Хмурое Утро. Говорят, он давно бросил свою вольную борьбу, отслужил в армии, поступил на юридический. А потом надел форму офицера таможенной службы. И теперь у него собственная фирма по «растаможке» иномарок. Жена и сын, которые каждое лето отдыхают за границей и никогда не едят «синих» кур. Вот так… Но дай, господи, и мне второй шанс, иначе твоей Соне никогда не вырваться, помоги и подсоби, упокой в своей руке или протяни хотя бы мизинец! Нет больше сил жить в этом проклятом еврейском мире, принадлежать к детям Сиона и чувствовать невозможность с ними сосуществовать. Вариться с этом котле бесконечной еврейской свары, с временным перемирием на чьих-нибудь похоронах. Я здесь чужая, и я все здесь ненавижу до желания смерти. Ненавижу эти манерные пересуды, чванливость и запуганность, разбавленную исподтишка проглядывающей наглостью. Ведь отдельного еврея в природе не бывает – он или растворен в массе, или вне ее, как вождь, либо как враг. Но евреи кроют последними словами и вождей, и врагов равно одинаково.

Соня задохнулась и открыла настежь окно. По лицу ее текли слезы. Бог ее не слышал, и никакого выхода видно не было. А в замке тем временем заскрежетал ключ. И Соня подумала, что если еще хотя бы один раз прозвучит мерзопакостный вопрос, чем мамочка будет кормить папочку, то она немедленно сойдет с ума. Только не оборачиваться. Соня поднялась на подоконник. Еще секунда – и дверь откроется. Но Соня решила не дожидаться этой секунды. В последний момент она вдруг вспомнила, что теперь непременно попадет на веки вечные в ад. Но это ее не взволновало. Она была согласна и на ад, только бы подальше отсюда. Все равно, хуже не станет. И Богу она, наверное, не нужна. Ни еврейскому, ни христианскому, никакому. И Соня шагнула с подоконника в пустоту. Осталась наедине с ощущением полета, а потом случился удар, и в глаза ей нахлынул яркий свет.

Одесса. 1 мая 1984 года. Газон перед зданием Оперного театра. Время до полудня.

Случился удар, и в глаза Соне нахлынул яркий свет.

– Девочка, ты не ушиблась? – прозвучал над ней приятный старческий голос. И Соня решила, что обманулась и попала в рай к ангелам.

Ей даже не было особенно больно. Только ныли ушибленные коленки, отчего-то голые. А в раю на первый взгляд показалось очень ничего себе. Вокруг зелень, солнце и милый старичок с седыми, редкими усиками, в белом костюме, как и положено принимающей ангельской стороне. Вот только непонятно, зачем ангелу в руке журнал «Здоровье»? Или в раю тоже с самочувствием бывает не все в порядке? Тоже ведь люди, вернее, тоже ведь живые существа.

– Вставай, деточка, вставай, нехорошо сидеть на земле. Можно косточки застудить, – все так же ласково говорил седой ангел, протягивая Соне тонкую, ухоженную, в старческих крапинках руку.

Соня оперлась на ладонь ангела и поднялась с земли. А в раю, оказывается, тоже есть сила притяжения! Впрочем, Богу виднее, как должно выглядеть его хозяйство. Вокруг Соня уловила пестрое, праздничное движение, играла музыка – военный марш «Прощание славянки». Странно, рай и вдруг «Прощание»!

– Деточка, ты из какой школы? – неожиданно спросил ангел.

– Что? – не поняла его Соня и несказанно удивилась. Какая еще там школа может быть в раю? Впрочем, не все ли равно, раз Бог ее простил и даже приставил к ней заботливого ангела.

– Учительница твоя где? Демонстрация уже кончилась. Детишки по домам расходятся, – пояснил приятный старичок.

И Соня огляделась и увидела перед собой здание Оперного театра, гордость Одессы, и море вдалеке, и корабли на рейде, и поняла, что ни в каком она не в раю. А в родной своей Одессе, и что этого не может быть никогда. Потому что Соня Фонштейн минуту назад умерла и лежит теперь на снежном погосте во дворе собственного дома с раздробленными костями и переломанным позвоночником.

– Деточка, ты не заболела? – опять участливо спросил старичок-не-ангел и взял Соню за локоть. – Может, позвать кого? Где ты живешь?

Соня посмотрела на старичка, вполне живого, почувствовала прикосновение его теплых хрупких пальцев и подумала, что мертвой она быть никак не может. Не получается. И тут увидела себя. Сверху вниз. Увидела синюю старомодную юбку «годе», нарядные белые туфли с пуговками, югославские, бывшие в ходу лет пятнадцать назад, и, кажется, что-то начала понимать.

– Простите, пожалуйста, – обратилась она к старичку не своим полудетским звонким голосом, – вы не могли бы дать мне на секундочку посмотреть ваш журнал?

– Таки мог бы, – совершенно по-одесски ответил старичок и протянул Соне свернутое в трубочку периодическое издание.

Соня развернула обложку «Здоровья» и прочитала дату «апрель, 1984 год».

– С запозданием приносят, – пожаловался ей старичок. – А там новая статья за радикулит.

– Спасибо вам. И с праздником. А я пойду. Меня одноклассники ждут, – торопливо распрощалась с вежливым старичком Соня, отряхнула с туфель и юбки приставшую землю с газона и пошла, побежала прочь.

Через пару десятков метров Соня, однако, перешла на шаг. Во-первых, в толпе бежать было неудобно, а во-вторых, недавний шок отпустил ее и позволил думать. Значит, если она не умерла и не сошла с ума, то вот таким выглядит ее второй шанс. Что же, она просила у Бога помощи и получила ее. Соня на всякий случай проверила. Если она не спит под наркозом на операционном столе в Склифосовского, то ощущение должно соответствовать реальности. Разбитые коленки саднило, но Соня нарочно споткнулась и упала еще раз, теперь уже на асфальт, получилось больно. Потом пристально посмотрела на солнечный, яркий диск и немедленно ослепла от резей в глазах, тут же потекли слезы. Нет, солнце явно натуральное, и сочащаяся из коленок кровь тоже не подделка. Остановилась у бакалейной витрины, оглядела себя с ног до головы. Да, пятнадцатилетняя девчонка в белой блузке с комсомольским значком и знакомой из детства синей юбке, в капроновых чулочках со швом. А на руке японские контрабандные часики – подарок отца на прошлый день рождения. Надо же, и коса на месте, аккуратно уложенная на затылке!

Итак, вот она снова в 1984 году, и снова Первое мая. Только на этот раз Соня одна, и никакого Гриши Крыленко рядом нет. Ей пятнадцать лет, и она возвращается со школьной демонстрации. Так-то оно так, да только, по существу дела, вовсе ей, Соне, не пятнадцать, а тридцать, а скоро будет и тридцать один. И получается, что тело ее молодо и ново, а душа все та же, и память, и прожитые годы в ней. Что же, тем лучше, зато теперь она не растеряется, знает, что делать. Господи, как же тебя благодарить? Вот это чудо из чудес! Это шанс! Ни у кого нет, а только лично у нее, у Сони! Ради такого стоило страдать и прыгать в отчаянии с подоконника. Какая замечательная, свободная, прекрасная и мудрая жизнь отныне будет у нее! Заново все отстроить, заново определить и, изорвав негодный черновик, стать счастливой! Соня в нетерпении подпрыгнула на месте, с ловкостью непоседливой козы притопнула ножкой.

Однако болтаться по улицам было глупо, да Соня и проголодалась. Следовало идти домой, на улицу Чкалова и приступать к новой жизни немедленно. Ага, да ведь сейчас на Чкалова ее гнусная бабка прется с пустым бидоном. Интересно, каково выйдет старой карге очутиться лицом к лицу не с наивной школьницей-внучкой, а с гневной тридцатилетней Немезидой, у которой имеется длиннющий счет и наточенный зуб-кинжал? Соня аж зашлась в счастливом смехе. Бабка еще не успела капитально нагрешить, а ей уже придется платить за прошлое, которое она не совершит. Ну да! А из-за кого в конечном итоге Соня прыгала из окна, из-за кого, спрашивается, она вообще вернулась в свои пятнадцать лет? Тут не одни только радости. Заново сдавай выпускные экзамены, заново поступай в институт. Да все равно. Жаль только, что подле нее не идет Гриша Хмурое Утро. Где его сейчас искать, Соня не знала, но это не имело значения. Бабке она с сегодняшнего дня и без того задаст. Загонит под лавку и заставит скулить. Пусть только тявкнет. Соня ей покажет, что значит настоящая истерика. После пережитого полета Соне Рудашевой уже ничто не страшно. Ой! Она же теперь снова Рудашева! Нет никакого Левы, нет никаких идиотских вопросов, и никакого Димки тоже нет. Она совершенно свободна, сильна и даже – ура! – знает будущее! Никакой отныне романской филологии, она выучится на юриста или плановика-бухгалтера и будет вместе с папой работать в порту. Это же золотое дно при рыночной экономике! И никаких кур, чтоб им всем передохнуть! Теперь скорей, скорей домой! От нетерпения Соня опять перешла на бег.

Так, осталось повернуть за угол, и все. За углом новая жизнь и новое время. И завтра же она сама первой позвонит застенчивому борцу Грише и пригласит его гулять на Шестнадцатую станцию. Там дача у Курлыкиных, самых близких папиных друзей, и можно будет зайти потом в гости. А еще лучше заставить, уговорить маму и папу ехать тоже, и даже дедушку Годю. А бабка пусть сидит одна во дворе со своим хилым Кадиком и жалуется соседкам на неблагодарных детей. Пусть!

Тут полет Сониной разгулявшейся счастливой фантазии остановил истошный крик. Соня замерла, как окаменевшая жена Лота, за угол она повернуть так и не успела. И хорошо, что не успела. Потому что со стороны ее двора и подъезда доносился знакомый истеричный голос, грубым консервным ножом резанувший ее возбужденный мозг.

– Мерзавка! Ахунэ!

Этот вопль нельзя было перепутать ни с чем. Соня осторожно выглянула из-за угла, краем сознания уже начиная прозревать страшную правду. И увидела сначала нелепую, растерянную фигуру Гриши Хмурое Утро, а потом и себя. В синей юбке и белой блузке. И досмотрела спектакль до конца.

Вот бабушка замахивается бидоном. Вот Гриша отступает назад. Вот бабка хватает ту, другую Соню за руку и с мстительным выражением на жирном лице тащит к подъезду. Вот прямо на нее идет, шатаясь, словно пьяный, и ругаясь сквозь зубы, Гриша Крыленко. Соня едва успела отпрянуть в тень. Гриша прошел мимо, даже не взглянув в ее сторону. И правда чего ему глядеть! Его Соня осталась там, позади. И навсегда.

Вот оно значит как! Бесплатный сыр бывает лишь в мышеловке. И эта мышеловка только что захлопнулась за Соней Рудашевой.

Соня очнулась уже на бульваре. Французском, а ныне Пролетарском. Том самом, из песни, будь он неладен. Нельзя сказать, чтобы она стремилась именно на бульвар, под сень каштанов, а просто шла, куда ноги несли, и вот пришла. Села на угол длинной скамейки, единственно свободный, какой удалось сыскать. И призадумалась, пригорюнилась. А после ужаснулась. Нет, на божественный подарок и отпущение грехов ситуация никак не была похожа. Ее вернули назад. Но в каком качестве и в каком виде! У нее нет денег, ну просто ни копейки, нет и документов. Даже имущества никакого нет. Разве что часы на руке. Рублей сто-сто пятьдесят за дефицитный товар можно, пожалуй, сторговать. Да только пока продашь и найдешь, где продать, и того, кто купит, можно и с голоду околеть. А кушать хочется сейчас, и даже очень. Выменять часы на хлеб? И Соне сразу вспомнилась печальная особа, английская книжная героиня Джейн Эйр, предлагавшая за булку шелковый платок. И ведь булку-то ей не дали! Но даже если Соне повезет и часы она продаст, хотя бы и на улице Советской Армии у гостиницы, дальше-то что? На сто рублей долго не протянешь. А жить где? Ни на один советский постоялый двор Соню не пустят, она несовершеннолетняя и без паспорта. Комнату ей, школьнице, никто не сдаст. А вот в милицию еще как! А что она скажет в милиции? Правду? Ну, в этом случае, по крайней мере, казенная койка и пропитание в дурдоме ей гарантировано. Нет, все выйдет еще хуже. Начнут устанавливать личность, запросят родителей на Чкалова, а те скажут, что с их Соней все в порядке. А вдруг папа и мама хотя бы ради интереса примчатся в отделение? И что они увидят? Вторую Соню, как две капли воды похожую на первую. И спятят оба тут же в милиции или сжалятся и отведут домой до выяснения обстоятельств. Соня затрепетала при одной мысли о встрече с самой собой. Что она скажет себе, как объяснит происшедшее? Мол, детка, не беспокойся – твое будущее определено, и нет в нем ничего хорошего. Тоже мне подарочек. А ведь в этом случае с ней, Соней, может, никаких несчастий и не произойдет, если она будет знать обо всем от другой Сони. То есть от себя самой. А тогда ей не придется прыгать с подоконника. А тогда зачем Соне второй шанс и что она вообще делает на бульваре? Соня запуталась. Может, у мудрых, ученых людей и есть объяснение подобному парадоксу – какая-нибудь теория относительности или еще нечто в этом же роде. Но Сониных мозгов для понимания смысла и возможности последствий от встречи с самой собой явно было недостаточно. И Соня призвала от безнадежности на помощь здравый смысл.

Ее место в сегодняшней жизни занято. Бог вовсе не имел в виду его освобождать и облегчать ей существование. Только второй шанс, а о большем она и не просила. ОН дал ей новое тело, дубликат, а уничтожать прежнее не захотел. И, наверное, был прав. Ведь тогда бы пришлось убить и ту ее, пятнадцатилетнюю душу. То есть Соню прошлую и нынешнюю.

Соня опять запуталась. Видимо, так надо. Видимо, ей нельзя ни в коем случае пересекаться с самой собой, а избрать новый путь. И исправлять ошибки. Легко сказать! Соня чуть было не расплакалась. Но не позволила себе. Наверное, она и вправду сильно изменилась, и из-за прыжка, и вообще. А с другой стороны, она взрослая, избитая жизнью, тридцатилетняя женщина, так неужели она не найдет выхода? Все равно деваться некуда, и дорога назад закрыта. А если бы и не так, возвращаться обратно к тоскливой бедности и Леве, к подоконнику и Димке ей совсем не хотелось.

Но с другой стороны, ничто и никто отныне не мешает ей стать богатой и счастливой. И никаких семейных и моральных ограничений впервые в жизни у Сони нет. Можно делать что хочешь и не давать ответа, и не искать оправданий. Это настоящая свобода, потому что ее, нынешней Сони Рудашевой, в природе попросту не существует. А та, которая существует, покупает в этот момент грядущую свободу баснословно дорогой ценой. И будет платить еще пятнадцать лет. До подоконника.

А Софья Алексеевна Фонштейн может даже называться каким ей угодно именем, отчеством и фамилией, тем паче что имя «Соня» никогда ей не нравилось. Правда, это дело десятое. А дело первое – найти для начала хотя бы еду и ночлег. Соня опять загрустила. Никому до нее не было никакого интереса. А ведь бульвар полон народа. Вон невдалеке изгибается волнами подвижная толпа жестикулирующих мужчин, а чуть ниже по бульвару – еще одна такая же толпа, размером побольше. В первой, шумной и гротескной, бурно обсуждается недавний матч, принесший ничью «Черноморцу». Народ здесь попроще, с авоськами и собственной посудой, выражения – не для дамских ушей. Вторая же, солидная и возрастная, предается обстоятельному перемыванию косточек артистам труппы московского театра, прибывшему недавно с гастролями. Кто на ком женат, да кто с кем развелся. Эти долго будут стоять, до самого вечера. Для бульвара дело обычное, особенно в выходные. И только Соня сидит одна, неприкаянная, голодная и бездомная.

Но тут на нее упала тень. Плотная и по форме человеческая.

– Эй, манюня, чего грустим на празднике трудового народа? – прозвучал над ней голос с безалаберной интонацией и далеким от интеллигентности выговором.

Соня подняла глаза. Сбоку от бульварной скамейки, рядом с ней, только руку протянуть, стоял вполне симпатичный и очень молодой человек, разодетый в пух и прах с некоторой чрезмерностью и явно с одесской толкучки. Как истый пижон-одессит, он небрежно поставил ногу в блестящем ботинке на кирпичину, призванную ограждать территорию газона, стряхивал пепел на траву и плевать хотел на запрещение «Не мусорить!».

Обычно к Соне на улицах и на бульваре и даже на приморских пляжах одесские бонвиваны никогда не приставали. Разве только смотрели на хорошенькую девчушку издалека да перемигивались. И потому, что Соня никогда не ходила одна, а разве лишь с подругами и родителями, и потому, что по ней сразу было видно – домашний ребенок, не дай бог что, семейство голову оторвет. Опять же местная, не курортница, да и лет ей маловато для серьезных заигрываний. Теперь же все обстояло иначе. Юное ее тело пребывало на пятнадцатилетнем рубеже, через месяц уже и шестнадцать, а вот взгляд сине-голубых прозрачных глаз и общее, так сказать, выражение Сониного лица говорили о совсем другом возрасте. Да и печальная фигура ее демонстрировала досужим наблюдателям далеко не детское горе.

– Вы кто? – на всякий случай спросила молодого человека Соня.

– Я – Марик. Будем знакомы? – немедленно откликнулся парень и, отбросив сигарету прочь, манерно протянул Соне руку.

– Хорошо. Будем знакомы, – согласилась Соня и тоже протянула ладошку.

И оглядела Марика с головы до ног. Лет двадцать пять, а может, и меньше. И тут же Соня одернула себя. Ей-то уже не тридцать. А значит, этот Марик выглядит очень молодым и неподходящим только для той, прошедшей Софьи Алексеевны, а для действующей Сони он, прямо скажем, даже староват. А вообще-то он ничего. Чернявый, смуглый, кареглазый, черты лица достаточно тонкие, чтобы нести в себе некоторую изящность, но не настолько, чтобы обратиться в глупую незначительность. Соня улыбнулась. Марик тоже улыбнулся в ответ, и ровные его зубы показались Соне необычайно белыми, может, только из-за контраста с оливковым цветом его лица.

– И что мы скажем за себя? – спросил ее Марик, слегка сжав Сонину руку.

– В смысле? – не поняла его Соня.

– В смысле, я – Марик, а какое будет имя у девушки? – и Марик выжидающе наклонился к сидящей Соне, словно хотел услышать страшный секрет.

Ба, да ведь она же не сказала, как ее зовут! Совсем разучилась знакомиться с парнями. Правда, наука эта присутствовала в Сониной памяти по разным причинам в эмбрионально-зачаточном состоянии. Зато теперь! Господи, зато теперь можно постигать и азы и совершенство этого искусства в свое удовольствие, и никто не скажет «нет», не запретит и не отругает. Вот только какое имя назвать? Одна Соня Рудашева в Одессе уже имеется. Соня Фонштейн? Ни за что! И Соня спросила себя, кем больше всего на свете ей бы хотелось быть? И из памяти детства немедленно всплыло яркое, пошлое, завораживающее своей орнаментальной банальностью имя. И пусть, и наплевать, во втором ее шансе не станет отныне никаких условностей, и с сегодняшнего дня ее зовут…

– Инга! Меня зовут Инга! – почти выкрикнула Соня.

Марику ее новое имя, однако, несказанно понравилось, он даже тихонько присвистнул:

– Красиво-о! Девушке явно повезло с родителями. Фамилию оставим на потом. Для более близкого контакта. Идет?

– Еще бы! – охотно согласилась Инга, бывшая Соня, потому что фамилию ей еще предстояло нафантазировать, а за несколько секунд сделать это было непросто. Однако тут же она и подумала, что и фамилию можно принять любую, и проверить ее подлинность выйдет совершенно невозможным. Потому что нынешней Сони-Инги ни в каких бумагах не существует.

– Так как же, Инга, совершим променад за знакомство? – предложил Марик. Выражался он странно, даже в Одессе подобные словесные обороты редкость, а может, парень косил под какого-нибудь киношного героя, но не хватало образованности.

– А куда мы пойдем? – тут же спросила Соня, голод давал себя знать. – И давай будем на «ты»?

– Давай! Хочешь, пойдем в кафе или лучше на Морвокзал, я там обладаю репутацией в закрытом буфете.

– Лучше в кафе! – немедленно отозвалась Соня. Буфет тот Соня знала хорошо, да вот беда, и ее там знали тоже. Не раз ходили с отцом. А жаль, буфет славный.

– В кафе так в кафе, – согласился Марик и спросил: – Мороженое откушаем или что покрепче?

И видно было, что последний вопрос Марик задал только так, для порядку. Не мог не понимать, что перед ним школьница, и сам не верил в удачу случайного знакомства. Однако Соня, вернее уже Инга, так измучилась переживаниями за последние несколько часов, что не отказалась бы и выпить. Более того, это было ей необходимо.

– Что покрепче, – сказала Инга. И видимо, так сказала, что Марик моментом перестал усмехаться, посмотрел уже серьезно.

– Для красивой девушки не жалко и шампанского. В темпе вальса! Пошли? – и предложил шикарным жестом Инге руку, словно позировал перед кинокамерой.

– Пошли, – просто ответила Инга. Проблема с едой, по крайней мере, была решена. А там, как говорится, будем посмотреть.

Одесса. Август 1984 года. Улица им. Шолома Алейхема, дом 6. Бывшая Мясоедовская.

Был вечер, и было жарко. В открытое нараспашку окно ветер заносил уличную пыль и прелую вонь мусорных бачков, но уж лучше так, чем обливаться обморочным потом в мертвой духоте. Инга сидела на краю заваленной барахлом тахты, лениво перебирала одежки. Марик разрешил ей, конечно, выбирать из кучи что душе угодно, но Инга знала их финансовые обстоятельства лучше него и потому не давала разгуляться желаниям. За июльскую партию французской косметики еще было не до конца уплачено. Инга сама же и настояла на том, чтобы потянуть с долгом, а вырученные деньги вложить в демисезонные, джинсовые куртки и яркие, в рекламных ярлыках, ветровки. Эти-то куртки и ветровки да еще югославские спортивные костюмы по лицензии «РUMA» и валялись теперь вокруг нее на тахте. А через час за ними должен был явиться и купец.

– Знаешь, манюня, Стендаль хочет пять процентов сверху. За просроченный долг. Я мог бы его умыть, но в деловых кругах важна репутация? – сомневаясь и вопрошая, обратился к ней Марик, оторвавшись от скрупулезного процесса подсчета предполагаемой прибыли на тетрадном листке бумаги.

– Хочет – дай. Только не пять, а три. Сойдетесь, в конце концов, на четырех. И деловые круги утрутся твоей репутацией. А Стендаль тот еще жук.

Стендалем звали вечно молодящегося, лысеющего лектора-правоведа из Одесского университета, подпольного спекулянта и ростовщика, по слухам не брезговавшего и масштабными аферами с валютой капиталистических стран. Ладно, куда ни шло еще бонны из «Альбатроса» или чеки из «Березки», но валюта в больших объемах! Это уже круто по-настоящему, и здесь нужны высокие покровители. Впрочем, никто Стендаля за руку по 88-й не ловил и никто из одесских гешефтмахеров даже не мог похвастаться, что менял у Стендаля советские рубли на заморские марки, доллары, франки или, на худой конец, драхмы. А говорить можно разное. Стендалем же кандидата юридических наук Шумейко Зиновия Юльевича прозвали в узком кругу одесских барыг за излюбленное им выражение, состоящее из двух частей – вопроса и утверждения, кое Зиновий Юльевич обращал всякий раз к очередному деловому знакомому:

– Вы, мил человек, Стендаля читали? Не читали, а еще пытаетесь торговаться с образованным персонажем!

Какое мог иметь отношение французский писатель, скажем, к партии французских же колгот, Зиновий Юльевич никогда не объяснял. Но этот его довод, лежащий вне всяких правил логики и здравого смысла, убийственно воздействовал на торговых оппонентов, которые, само собой, отродясь Стендаля не читали. А Ингу каждый раз при встрече с Зиновием Юльевичем занимала мысль, что бы предпринял Шумейко, если бы однажды на свой каверзный вопрос получил бы утвердительный ответ. Наверное, в следующей беседе Зиновий Юльевич уже бы интересовался, не читал ли «мил человек» Пруста или Адама Олеария, или еще какого неудобоваримого для среднеобразованного гражданина иностранного автора. Сама Инга, конечно же, читала и Стендаля, и Пруста, в оригинале и в переводе, и даже «Путешествие…» Адама Олеария было ей знакомо. Но Инга никогда не забывала и того обстоятельства, что отныне она лишь школьница, забившая на десятилетку, а никак не выпускница-краснодипломница столичного вуза. И старалась вести себя соответственно.

– Два да на семь пятьдесят, да на четыре… Черт, опять сбился! – подосадовал вслух Марик, зачеркивая столбики цифр на бумажном листе.

– Не мучайся, Мусик, наша чистая прибыль – три тысячи шестьсот рублей с копейками. Я давно подсчитала, – успокоила его Инга. – Так что и проценты Стендалю нас не разорят. Зато, если срочно понадобится «капуста», Зиновий пустит нас в огород. В смысле, одолжит наличные хорошему клиенту.

Марик только хмыкнул, не без зависти, но с удовольствием. К коммерческим способностям своей малолетней подруги он относился с неподдельным уважением.

А Инга, бывшая Соня, и сама себе удивлялась. Никогда не считала себя и даже мысленно не воображала эдакой бизнес-вумен, а скорее, наоборот, полагала за истину собственную жизненную финансовую беспомощность. И вот пожалуйста. Четырех месяцев не прошло с того дня, как Марик протянул ей руку на садовой скамейке, а Инга уже руководит им в коммерческих предприятиях. Да что говорить, с ее помощью Марик постепенно перемещается из разряда мелких розничных спекулянтов в ряды крепких оптовых середняков. Сам же Марик давно уже не смотрел на Ингу как на несмышленую девчонку, случайно подобранную им на бульваре для минутных развлечений. Он и не понял, как так вышло, что шестнадцатилетняя свистушка потихоньку прибрала к рукам и его самого, и его «дело». Марик, звезд с небес никогда не хватавший, явно не замечал ни взрослой трезвости суждений своей подруги, ни речевых, совсем недетских оборотов, ни яростной цепкости, иногда скользящей в ее взгляде, ни бешеного протеста, направленного неизвестно на что или кого.

Тогда, первого мая, пятнадцатилетняя Инга, само собой, отпив шампанского в парке Шевченко, поехала вместе с Мариком к нему домой, на улицу Шолома Алейхема, и не от бесстыдного распутства, а оттого, что деваться ей получалось совершенно некуда. Марик был рад и не рад одновременно. На первый взгляд, ему подфартило и он «зацепил» красивую, видную девчонку. А с другой стороны Луны, не хватало ему только статьи за совращение малолетних. И Марик по дороге домой еще в такси постарался выяснить с простодушной ненавязчивостью общественный статус своей подружки. На все его расспросы Инга отвечала только, что родителей у нее теперь нет и она совершенно свободный человек.

– Как это – нет? – не понял тогда Марик и заволновался: – Ты из дому сбежала, что ли?

– Не бойся, к тебе искать не придут. Да и не сбежала я, – успокоила его Инга.

– Сирота из детдома? Что-то непохоже, – засомневался Марик.

– Ни из какого я не из детдома. А родителей нет, и все. И в школу я не хожу. Форма – это так просто, для маскировки, – придумывала на ходу Инга, слабо представляя, что ей врать дальше.

– Это как же? – окончательно вошел в умственный ступор Марик.

– А так. Я потом объясню, это долго. Или хочешь меня высадить? – с обидой спросила Инга.

Марик не хотел. Девушка ему нравилась, и даже очень. Редкое сочетание: совсем молоденькая, а умная не по возрасту и загадочная. Только как это так может быть, что нет родителей?

У Марика оказалась однокомнатная каморка на Молдаванке в перенаселенном клоповнике без мусоропровода, явно выкроенная в отдельную жилплощадь из какой-то другой, многокомнатной квартиры. Позднее в самодельное жилище провели воду и канализацию, отгородив дальний угол фанерой, а кухню заменяла электрическая плитка с двумя спиралями. Не коммуналка, и то хорошо. Вообще-то таких квартир в Одессе было великое множество, кое-как перестроенных из дореволюционных доходных домов. По сравнению с Мариком семья Рудашевых жила просто в царских условиях. Но Инге, собравшейся в худшем случае ночевать на вокзале, каморка показалась раем в миниатюре. Ей, несмотря ни на что, все теперь казалось Эдемом и Землей обетованной. Тем более что дом № 6 по бывшей Мясоедовской был знаменит. Именно в этом доме и в этом дворе проживал некогда легендарный Мишка Япончик. Забубенный грабитель, аферист и ворюга, Мишка, однако, за порядком в доме следил. И дворовая арка в те времена была украшена не менее легендарными по своей красоте чугунными воротами. При Мишке ворота цвели и сияли начищенными бляшками, а после его смерти, уже при Советской власти, на второй же день пропали неведомо куда. А дом, как был в дореволюционные годы населен исключительно мизераблями и одесскими апашами, так и по сей день свято давал приют в своих стенах сомнительным и скандальным элементам. Впрочем, дом Мишки Япончика, где все еще витал его посмертный дух, уголовку не жаловал и своих не выдавал, хотя в парадном запросто можно было схлопотать бутылкой по голове в виде дружественной соседской мести.

А у себя дома Марик засмущался, явно не зная, что ему делать с гостьей. Сразу тащить в постель неудобно, да и не тот случай. Постель, в данном интерьерном варианте широкая квадратная тахта, заменяла Марику и стол, и отчасти платяной шкаф, и прежде чем кого-то куда-то тащить, следовало сперва убрать хлам хотя бы на пол. Но Инга уже решила здесь обосноваться. И каморка, и Марик, и его тахта бездомную самоубийцу вполне устраивали. И она, чтобы разрядить обстановку, спросила Марика, не найдется ли у него еще чего-нибудь выпить? Тут же, к их общей радости, в глубинах ветхого секретера обнаружилась бутылка вермута, и дело пошло.

А спустя час голая, пьяная и бесшабашная впервые в жизни Инга уже лежала в горячих объятиях пылкого Марика, когда вдруг вспомнила одно пикантное обстоятельство. Она же теперь снова девушка, вот чудеса! И задним умом подумала, что не стоит ей сейчас демонстрировать особенную прыть или опытность, а лучше явить некоторую девичью скромность. Впрочем, какая там опытность. Весь ее опыт остался на Бориса Галушкина в лице одного-единственного бывшего мужа Левы, и опытом это было трудно назвать. Механический секс порядочных и замученных проблемами людей, к тому же один из которых хронически равнодушен к другому. Без фантазий и страсти, а в последнее время – в старательной тишине рядом с Димкиной кроваткой. Но и до рождения Димки тоже было так. Лева делал свое дело, взгромоздясь сверху, она терпела и молчала. Зато пристойно, чинно и благородно. Бабушка была бы довольна.

А теперь она получала удовольствие, да еще какое. Марик или не Марик, какая разница, хотя и Марик был хорош. Но разве можно сравнить вольную, почти животную любовь под алкогольным кайфом с прежним обыденным и скучным законным совокуплением, напоминавшим по форме принудительный, унылый социалистический труд. Инге даже захотелось смеяться, и она захихикала, замурлыкала, чем вызвала у Марика новый приступ пылкой страсти. А потом она уснула, без мыслей и забот.

И, видит бог, проспала до утра. Марик и не думал ее будить и выгонять. Напротив, когда Инга проснулась, накормил ее завтраком, нелепым и холостяцким. Бутерброды с сыром и помидорами и тонизирующий напиток «Байкал», теплый и шипучий. Холодильника в его каморке не имелось. А Инга и тому была рада. Ей впервые в жизни молодой и красивый мужчина подавал завтрак в постель. Справедливости ради надо заметить, что более завтрак подавать все равно было некуда, Марик и сам ел на тахте, благо стол в его хоромах тоже отсутствовал. А самое главное, Марик явно не собирался отпускать ее от себя просто так, и, видимо, ему хотелось удержать свою гостью как можно дольше. Однако Инге уже следовало и объясниться. Пока ела бутерброды, соображала. Парень не из далеких и не мыслитель, потому и легенда может содержать в себе фантастические, в принципе непроверяемые элементы. И тут Инге пришла в голову идея, по сути сумасшедшая, но навеянная эмигрантским прошлым некоторых ее еврейских родственников.

– А знаешь, я и вправду сбежала. Только не из дома, а от родителей, – не дожидаясь расспросов, вдруг выпалила Инга, покончив с очередным сырным бутербродом.

– А есть разница? – спросил ее Марик, живо заинтересовавшийся предложенной темой.

– Есть. Мои родители – эмигранты. Получили израильскую визу и сейчас уже летят самолетом в Вену. По крайней мере, я на это очень надеюсь. А я от них сбежала на вокзале. Выпрыгнула из вагона, когда московский поезд тронулся. Они и не заметили. Не хочу я ни в Израиль, ни в Америку.

– Да они тебя, наверное, с фонарями ищут! А ты говоришь, летят в Вену! – удивился Марик.

– Дурак ты, а еще одессит! У них же виза и билеты, скажешь тоже. И документы они сдали, и квартиру, и вообще. Они даже не граждане Советского Союза. Если они пропустят самолет, то все. Останутся вне закона, а денег у нас на другие билеты нет и жить в Москве тоже негде. Еще старенькая бабушка и младшая сестра, ей год всего, – для убедительности насочиняла Инга. – Нет, они уже в Вену летят или прилетели. Переживают, конечно. Но я их предупреждала, что никуда не поеду, а они не верили.

– И что ты теперь будешь делать? Снова в школу пойдешь? – с отмороженным видом спросил Марик, совершенно утративший всякое соображение от ее сказочной брехни. Как можно выпрыгнуть из вагона в парадной школьной форме и с комсомольским значком, если ты едешь в Америку! Но Марика этот казус повествования нимало не смутил.

– Какая школа, ты что? У меня ведь тоже нет никаких документов! Всю семью лишили гражданства, и я теперь как бы не существую. Нет меня, и все!

– Да-а, это яйцо всмятку! – присвистнул Марик. – Может, тебе пойти сдаться? Только не к мусорам. А лучше в райком или в Политбюро написать. Мол, так и так, желаю жить при коммунизме и строить там…, ну, чего-нибудь…

– Не хочу я жить при коммунизме, я у себя дома жить хочу, в Одессе. И строить тоже ничего не собираюсь. А сдаваться я не пойду, – решительно заявила Инга. – Упекут в какое-нибудь ПТУ, в общагу, маляром-штукатуром, я же школу не закончила и восемнадцати мне еще нет. Больно надо.

– Да уж, это у нас запросто, как на свечку дунуть. Тем более, если еврей, – посочувствовал ей Марик.

– Да нет, я русская, – немедленно отреклась от своих материнских корней Инга, бывшая Соня. – Отчим мой еврей, он всю кашу и заварил.

– А-а, тогда понятно. Только как же ты жить будешь? У тебя родственники есть?

– Никаких. Мама и бабушка уехали. Отец давно умер. В море утонул, – для жалости добавила Инга. И про себя перекрестилась. Папа ее, Алексей Валентинович, слава богу, жив-здоров, и многих лет ему. – Самое плохое, что у меня документов нет. Даже метрики, а паспорт я еще не получала.

Марик ничего ей не ответил, задумался. И надолго. Целую бутылку «Байкала» выпил, пока думал. Инга ему не мешала. Впрочем, позднее Инга узнала, что это было вовсе не от нерешительности, а просто с мыслительным процессом у Марика не водилось тесной дружбы. А когда ей уже стало казаться, что пора тихо и незаметно удалиться и похоронить свои птичьи права на Марикову каморку, мыслитель заговорил.

– Слушай, а ты можешь мне пообещать, что…, ну, что ты не смоешься от меня, в смысле не сделаешь ноги? – тихо спросил ее Марик и несколько смущенно обосновал свой вопрос: – Я же все-таки у тебя первый.

– Не сбегу, – поклялась Инга, подняв два пальца, как делал часто ее отец, обещая маме не «провожать» друзей в рейс до утра. Она еще ничего не понимала, но начало было интригующим.

– Я бы попробовал достать тебе ксиву. Может и прокатить, если подмазать кого надо, – предложил Марик, – только имя у тебя будет другое.

– Жаль, мне мое нравится, – на всякий случай возразила Инга. Но перспектива получения паспорта, пусть и на имя Павсикакии Клушиной, ее весьма прельщала.

– Может, имя удастся переделать, может, только фамилию, – успокоил ее Марик. И объяснил суть дела.

Когда-то давно у Марика была младшая сестра, почти Ингина ровесница, только на год старше. Но несколько лет назад, после того как умерла от диабета мать, служившая по совместительству уборщицей и билетершей в филармонии в здании Новой биржи, сестра эта сбежала с каким-то «кукольником», недавно отбывшим срок, и больше от нее не было ни слуху ни духу. Последний раз сестру якобы видели в Ялте года полтора назад, но это были последние вести с полей. О сестре Марик не жалел, считал ее пропащей и дешевой потаскухой. На это у него были серьезные основания – она с двенадцатилетнего возраста шлялась в порт к иностранным морякам и воровала без зазрения совести деньги – хорошо бы только у него, но и у больной матери. А только сестра паспорта так и не получила и до сих пор числилась на жилплощади.

– Вот мы с понтом и сделаем вид, что ты – это она. Метрику возьмем в ЗАГСе, скажем – потеряли. В метрике-то фотки нету. И все – будешь ты Марица Гундулич. А не захочешь – дадим еще денег и скажем, что имя ты желаешь заменить, потому что звучит паскудно. Это можно. Фамилию нельзя.

Самого Марика, кстати, звали полностью Марианн Гундулич. Семья его явно имела южнославянские корни, а мать, как оказалось, была молдаванкой из Кишинева. «Инга Гундулич» звучало тоже гадостно, но быть Марицей выходило еще хуже. Впрочем, в отсутствие выбора и Гундулич сойдет.

Таким образом, спустя всего месяц Соня Рудашева превратилась в Ингу Казимировну Гундулич, семнадцати лет, без определенных занятий. Марик денег не пожалел – и новенький паспорт с пропиской был отныне у Инги, что называется, в кармане. Она еще и документы в вечернюю школу подала, тот же Марик и пристроил ее на фиктивную работу судомойки в железнодорожном буфете центрального вокзала «Одесса-Главная». Конечно, никакую посуду Инга нигде не мыла, и без нее хватало желающих, и зарплату ее получал кто-то другой. Да Марик бы в вокзальный общепит подругу ни за какие блага не отпустил – вряд ли любое иное место в Одессе имело более скверную репутацию, чем пресловутый буфет. Чего далеко ходить, если предыдущей бандерше, стоявшей на буфетном разливе, неизвестный лихой сокол ночью после смены перерезал горло ножом, из любви или из мести – непонятно.

А только у Инги теперь хватало и своих дел. В доме Мишки Япончика она прижилась, на удивление, легко, сумела не только войти в доверие к соседям, но и заслужила репутацию, выражавшуюся у жильцов в одной, но достаточно красноречивой фразе: «Мариковой девке палец в рот не клади – всю руку до кости обглодает». Никто, само собой, в явление заблудшей сестры ни на грош не поверил. Марицу в доме помнили хорошо, но и выдать не выдали, на фоне чужой грязи и своя незаметна – таков был один из девизов дома № 6. Судачить судачили – не без этого, – но только промеж себя. А Инга не переставала удивляться своей новой жизни, вернее, собственным удовлетворением от нее. Ей ли, вчерашней примерной домохозяйке и рафинированной до замученности еврейской женщине «с высшим образованием», якшаться со спекулянтами, жуликами и шулерами всех мастей, городской шпаной и раскрашенными, невежественными девками, не брезговавшими подрабатывать и проституцией! Но вот же, водилась с ними и чувствовала себя отлично. С теми, что потемней и попроще, Инга разбиралась быстро, скоро сообразив, что ими довольно легко выходит управлять. С теми же, что стояли на более высокой ступени социальной лестницы, подобно Стендалю, приходилось держать ухо востро. Но это было еще интересней.

Иногда она останавливалась и задумывалась над собой. Она пыталась найти генетические оправдания нынешним своим привязанностям и интересам и тут же находила объяснения. Видимо, она пошла в отца – не в том смысле, что почтенный инженер Рудашев имел склонность к беспутной жизни, а в том, что Алексей Валентинович мало того что не еврей, но и происхождения самого простонародного. Парнишка из Воркуты, сын водителя грузовика и складской сторожихи, Леха Рудашев как попал куренком в одесский Военный округ, так и оттрубил до полного дембеля в рядах славной береговой погранслужбы. И очень уж понравилось ему на сытом и жарком Черноморье. И солнце тут, как у людей, заходит ежедневно, а не по полгода висит в углу над горизонтом, и море – купайся не хочу, и длинноногие девушки, загорелые и не в валенках и унтах, а в изящных туфельках и босоножках. И особенно понравился Лехе… Угадайте – что? – знаменитый Привоз. По сути это был всего лишь грязный колхозный рынок с увядающим букетом славного одесского колорита и специфического остроумия. Но Привоз Леху покорил. Это же надо – свободно можно прийти и купить яблоки и груши, арбузы и помидоры – да что там! – дыни и техасского сорта малину. А бычки и тарань, развешанные гирляндами над прилавками! Нет, Леха понял, что по уши влюбился и из этого города он не уедет ни за что и никогда.

А парнем Леха Рудашев был башковитым, физически сильным, морально устойчивым. В казарме балду не гонял, у начальства был на хорошем счету, даже в самодеятельности пел. И добился своего – дали ему целевую рекомендацию (спасибо полковому попу) не куда-нибудь, а в Одесский технологический институт, в то время гремевший по всей стране, а в будущем даже намеревавшийся утереть нос своему Массачусетсскому коллеге. А после, получив красный диплом, Леха, человек компанейский и не наивный, добился распределения в Одесский порт. И тут же влюбился второй раз – нет, конечно, не в порт, а в девушку. Загадочной еврейской нации. В еврейском вопросе инженер второго участка Рудашев разбирался слабо, вернее, не разбирался никак. В тундре Воркутинской области с евреями дело обстояло плохо, это же не олени! Потому и не понял поначалу, отчего он, работящий и перспективный, крепкий на выпивку и хозяйственный человек, так страшно не угодил родне своей невесты. А когда понял, только плюнул и все равно женился на Милене Гордеевне Гингольд, выпускнице МАРХИ и молодом архитекторе, гостившей в Одессе у близких родственников. Так на свет появилась Соня.

Только отец ее, Алексей Валентинович, по жизни оставшийся для многочисленных друзей просто Лехой, ни в какие противоправные авантюры не встревал, а если что и прирабатывал в порту сверх положенного и исключительно для и ради семьи, то меру знал и с законом был в ладу. И никакая простота никогда бы не заставила Алексея Валентиновича и на револьверный выстрел подойти к сегодняшнему одесскому гопнику и тем более иметь с ним дело. Но Инга решила не думать об этом. Может, такой была в ее случае божественная задумка дарованного второго шанса, чтобы начинать с самого низа. «Не с низа, а из дурно пахнущей клоаки», – поправило ее надоедливое alter ego, но Инга прогнала и его прочь. Ведь сказано же было – полная свобода – и хватит, точка. Насиделась в благонравной тюрьме, и никто и ничто ей не указ. Она прекрасно знала, откуда в ее душе взялась сильнейшая злость на весь бывший «до подоконника» белый свет, и та злость получалась кстати и в данный момент очень помогала Инге выжить.

Впрочем, как уже было сказано, теперешняя жизнь Инге нравилась. И модные тряпки, и страстно влюбленный в нее Марик, и ночные попойки в кабаках, где были знакомые официанты и бармены и где за деньги можно было достать что угодно. Суматошная, бесшабашная жизнь. Но Инга не забывала и о делах. Вот и сейчас перекладывала на тахте товар, ожидала прихода Патриарха. Не настоящего, конечно. А Патриархом он был, оттого что был Моисеем. По имени. А полностью – Моисей Ираклиевич Гончарный. Юркий, тощий, пронырливый, с вечной седой щетиной на лице. Неизвестно, как Гончарный умудрялся, но щетина его всегда была одной и той же неизменной длины. Подстригает он ее, что ли, иногда думалось Инге. А только Моисей Ираклиевич уже много лет являлся одним из главных и старейших перекупщиков одесской толкучки. В каком-то смысле он и впрямь был Патриархом. И непременно по каждому своему делу бегал сам, как бальзаковский Гобсек, помощников не признавал.

Все знали: торговаться с Гончарным дохлый номер. Цену он давал раз и навсегда одну и ту же, чем выгодно отличался от других «аидов»-жучков, сначала безбожно занижавших таксу, а после, помаленьку, полегоньку, с кровопролитными боями, уступавшими толику-другую. Гончарный никогда не канителился. Он вечно спешил, на ходу бросал цифру, и если потенциальный продавец был недоволен, разворачивался и уходил, иногда бесповоротно насовсем. Цену Патриарх толкучки назначал не самую высокую и не всегда справедливую, но зато. Зато платил сразу по факту и без проволочек, а не так, как некоторые, в рассрочку, да на месяц, и набегайся потом полгода за своими кровными. К тому же у Гончарного были совершенно захватывающие связи в городском ОБХСС и многих отделениях милиции, потому не только самого Патриарха, но и его поставщиков обычно не трогали.

Попасть в зону внимания Патриарха было куда как не просто. Он был птицей совсем иного полета, чем Марик и даже чем многоумный Стендаль. А в повседневности с ним пересечься тоже выходило затруднительно. Пить Гончарный не пил, по шантанам не шлялся, места проживания никому не открывал, телефонным номером не делился. Зато частенько хаживал в синагогу. Молиться не молился, но каждую субботу давал на нужды молитвенного дома пятьдесят, а в большие праздники и сто рублей. У синагоги Инга-то его и подцепила. Патриарх, по слухам, был неравнодушен к «гоечкам», особенно юным и околошкольного возраста. Но, зацепив, Инга повела щуку на крючке. Пока Патриарх Моисей не понял, что дело его пропащее, если он не протянет руку коммерческой помощи любовнику синеокой красавицы «гойки». А девица была ух как хороша! И мозги явно на своем месте. С такой и гешефт можно варить. А любовник ее, тьфу, пустышка, чалдон и рядовой «курьер», каких полно. Но, учитывая шестой десяток лет, тяжким грузом обременяющий его мужское достоинство, Гончарный был согласен терпеть и молодого любовника.

И вот, в силу договоренности, достигнутой ранее на словах, Гончарный должен явиться с минуты на минуту за товаром. Инга не представляла, как потащит в одиночку хлипкий «гомузник», пусть и до машины, престарелой «Победы», довольно нелегкие и громоздкие туши двух огромных баулов. Видно, правду говорят – своя ноша не тянет, помогать же себе Гончарный никому не дозволял. Но это, что называется, его проблемы. А вот Ингины проблемы начнутся потом. Гончарный, допустим, свою долю сделки выполнит, и тогда очередь встанет за Ингой. Ложиться с седым и противным на вид, слюнявым стариком ей не хотелось до омерзения, но и их с Мариком новорожденный бизнес был Инге тоже дорог. А с другой стороны, спала же она много лет с нелюбимым мужем – и ничего, считала это само собой разумеющимся. И заметьте, спала, можно сказать, почти за бесплатно. Не принимать же в расчет «синих» кур. А тут, если правильно подступиться к старику Гончарному, то прибыль может выйти нешуточная. Патриарх и подарков не пожалеет, и в деле подсобит. К тому же, ничего особенно извращенного от нее не требуется. Инга уже навела кое-какие справки и выяснила, что синагогальный жертвователь предпочитает игры в невинность и потому, если явить ему детскую застенчивость, вполне будет доволен. Загвоздка была только в сердечном друге Марике. Мелкий спекулянт и чуть обтесанный босяк, он, однако, имел и принципы. К тому же был не на шутку влюблен в Ингу. Он и к приятелям-то ревновал частенько, просто за ласковое слово или улыбку, а тут старый козел с серьезными намерениями. И Инга знала – никакого Патриарха, пусть и на вторых ролях, Марик не потерпит, даже и «за ради бизнеса». Выходило – быть скандалу. Терять же Марика в обмен на старика Инге все же не хотелось. Но странное дело, как ни удобен ей был веселый фарцовщик с Молдаванки, Инга знала про себя, что, случись ей выбирать, и Марик останется в круглых дураках. И никакая благодарность и паспорт его сестры ничего тут не значат. Будто Гончарный при его-то связях не сможет раздобыть ей «ксиву»! Подло, кончено, но что делать? Соня подлой не была, а вот про новорожденную Ингу этого уже не скажешь. Она сама себя не понимала порой и страшилась происходящих с ней перемен, но и отыграть назад что-либо уже не могла. Что-то непоправимо сломалось в день ее рокового московского полета, не шея и не позвоночник, а иной костяк, который держит на себе бестелесную душу. Но, может, все еще срастется? Безгрешная Соня долгие годы имела от еврейского Бога кукиш, так может, пришла пора ей нагрешить в русской вере, чтобы не уйти в конечном итоге из этой жизни с пустыми руками? Чего стоят самоотверженность и благородство и какая бывает за них награда, Инга уже знала и крайней сбоку более становиться не желала. А Патриарху на первых порах можно предложить и конспирацию, пусть тоже наиграется на старости лет в тайного любовника, вдруг понравится? Опять же, Гончарному выйдет меньше хлопот. Ну, да видно будет. Вот уже и стучат в дверь. Квартирного звонка, в том числе, у Марика отродясь не водилось.

Это и вправду был Гончарный. Взмыленный, щетинистый, вечно спешащий. И когда он только время на девочек находит? Удивительно.

Гончарный, не вступая в долгие переговоры и отказавшись наотрез от теплого пива, предложенного Мариком, молча кинул на пол две брезентовые, убойной прочности, облезлые сумки и замахал руками. Мол, давай, давай, не зевай! И то верно, ни к чему соседям знать лишнее. А слышимость в доме известно какая! Фанерная! Донести не донесут, в их жилом колодце имени Мишки Япончика это было бы сущее западло. А вот грабануть могут, и еще как. Не в сберкассу же наличные тащить? Лишние вопросы тоже незачем.

Марик с показным усердием кинулся рассовывать шмотки по баулам. А Гончарный, в такт Мариковым движениям, каждую вещь отмечал в книжечке ему одному понятными значками. И одновременно считал в уме. Инга тоже считала. На всякий случай. Минут за пятнадцать барахло было распихано под завязку, а одна куртка уже и не взлезала, хоть режь ее на части. Тут и Марик опомнился, вещи-то он упаковал, а подруге ничего не оставил. И протянул ей, с виноватой улыбкой, нарядную «джинсу». В то же время просительно посмотрел на Гончарного, куртки-то были на счет. Патриарх коротко клюнул носом в знак согласия. Марик кивнул в ответ и принялся застегивать массивные ржавые железные молнии на обеих сумках. А Патриарх, улучив секундочку, выжидающе и стремительно взглянул на Ингу. И она улыбнулась, кокетливо опустила ресницы, одними губами выговорила: «в любое время» и изобразила беззвучный поцелуй. Гончарный расцвел, как роза посередь навоза, потрепал себя за белесую щетину на подбородке.

А когда стали расплачиваться, то сумма, отсчитанная Патриархом в новеньких двадцатипятирублевых купюрах, не сошлась с той, что обозначилась в Ингином уме. Но она промолчала, потому что Гончарный дал на сто пятьдесят рублей больше. Как раз в разницу оставленной для Инги куртки. Вот тебе и первый подарок, еще ни за что. Моисей Ираклиевич Гончарный в эту минуту стал для Инги даже симпатичен. Нет, такого «дедушку» она ни за какие «марики» не упустит. Слава богу, она теперь не Соня. Та, бедная, сейчас едет в купейном вагоне в Москву, в обществе Кадика и дедушки Годи, и своей жирной бабки, оглашающей жалобами на духоту и проводниц весь состав скорого поезда «Одесса-Москва».

Москва. Козицкий переулок. Ноябрь 1984 года.

Соня стояла у окна и тихо плакала. Не от какой-то особенной обиды, а просто оттого, что снег на улице летел параллельно подоконнику. Это же надо, ноябрь месяц и такая метель! В родной Сониной Одессе тоже случались снегопады и холодные зимние ветры, да и ноябрьские унылые дожди мало способствовали хорошему настроению. Но все это было, так сказать, свое, родное. И это было там, в светлом приморском прошлом.

К московским же холодам Соня привыкала тяжело. Все время зябла, еще с сентября месяца, хотя бабка – тут надо отдать ей должное – кутала ее в теплые вещи с головы до ног и не разрешала и шагу ступить без шапки и мохерового шарфа. Да Соня и не возражала, но мерзла все равно страшно. Но холодно было даже не только на улице, сколько внутри нее самой и в доме, который она отныне вынужденно считала своим. Не в смысле температуры в градусах, а в смысле обстановки в напряженности. Ибо московский быт высокого семейства Гингольдов разительно отличался от привычного ей житья-бытья разудалой Чкаловской улицы, бывшей Большой Арнаутской.

Трехкомнатная барская квартира в переулке рядом со знаменитым Елисеевским магазином цвела высокомерной напыщенностью среди соседских коммуналок. Добытая правдами и неправдами дедушкой Годей, она как нельзя лучше подходила их чопорному, пусть и с оговорками, семейству. Сам дед Годя, Гордей Маркович Гингольд, с пятьдесят третьего года – генерал-майор в отставке МГБ СССР, а теперь доктор философии, защитивший диссертацию по научному коммунизму, возглавлял соименную его специальности кафедру в Педагогическом институте имени Крупской. А заодно, по совместительству, и замещал председателя Общества старых большевиков, ибо состоял в партии, страшно сказать, аж с двадцать четвертого года. Вступил еще шестнадцатилетним мальчишкой, минуя комсомол, что было по тем временам почти чудом. А все оттого, что выдал ОГПУ в Польше на растерзание собственного отца и двоюродного брата, бывших московских ювелиров и хранителей ценностей генерала Шкуро. И вообще, проявил себя убежденным ленинцем и человеком новой, революционной формации. Да еще всю Гражданскую войну отирался не где-нибудь, а в семействе покойного Яши Свердлова, пусть и на птичьих правах, но все-таки.

Гингольды были и сами по себе фамилией знаменитой. Весь старорежимный московский свет помнил его старшего брата Гришку, Герша Марковича, прежде срока скончавшегося в четырнадцатом году от излишеств и удовольствий, и его знаменитый, обитый алым бархатом английский автомобиль, шумно курсировавший вдоль Тверской и напоминавший передвижной бордель. А младший братец пришелся по вкусу Советской власти. Евреи тогда были еще в чести и занимали многие важные должности в государстве, а юный Годя, помимо всех других своих достоинств, имел к тому же замечательно длинный, чуткий нос. Этот солидный, с горбинкой агрегат улавливал малейшие колебания верховных ветров еще прежде, чем те превращались в штормовые бури, а сам Годя никогда не имел привычки свистеть на море. Так он счастливо пережил и сталинские времена, начав самостоятельную карьеру с должности ученого секретаря академика Комарова, которого и упек благополучно в места не столь отдаленные, а под конец войны, уже при всех регалиях, командовал особым отделом контрразведки. Арест Берии нанес дедушке Годе, что называется, удар под дых. Из МГБ пришлось уйти в почетную отставку, хорошо еще не упрятали в Матросскую Тишину, хотя и могли. Но вывернулся, как всегда, сдав при этом кучу недогадливого народа. И осел на почетной синекуре, и даже стал доктором наук. А при Брежневе был возвращен на внештатную работу с извинениями и определен надзирать за старыми «пердунами от большевизма». К этой должности дедушке Годе теперь полагались казенная дачка на ярославском направлении и служебный автомобиль, чтобы перевозить его генеральские мощи с заседания на квартиру. А было дедушке Годе уже семьдесят четыре.

Для бабки же, дочери одесского зубного протезиста, брак с одним из Гингольдов был в свое время удачливым, выигрышным билетом наверх. Юная Фирочка, Эсфирь Лазаревна Хацкелевич, приехала тогда для поступления в столичный медицинский институт и со слезными просьбами была определена отцом на проживание к богатым и дальним родственникам, близким другом которых и состоял молодой полковник Гингольд. Фигуристая, сероглазая и строгая дочь зубодера, к тому же на пятнадцать лет младше, произвела на полковника неизгладимое впечатление. По тогдашним меркам найти приличную еврейскую жену было не так-то просто, да еще из знакомой семьи, и полковник нет-нет да и засматривался на медицинскую студенточку, прикидывал. И решил выждать, дать барышне хотя бы доучиться до диплома. Но проучиться бабке пришлось недолго, так как грянула война. Институт подлежал эвакуации из Москвы, и, чтобы не потерять из виду потенциальную невесту, Гордей Маркович сделал Фирочке предложение, которое немедленно и с радостью было принято. И бабка поехала в эвакуацию уже как полковничья жена, с соответствующим продовольственным аттестатом и привилегиями. А ее еврейский отец так и остался с матерью в Одессе. И только после войны в результате длительных расследований, спасибо тому же МГБ, удалось установить, что родители Фирочки, Лазарь и Рахиль Хацкелевичи, не успели сбежать от немцев и сгинули навсегда в известковой яме жуткого Бабьего Яра.

Соня историю семьи слышала не раз и не два, в различных, но, в общем-то, похожих интерпретациях, и понимала, что родословную ей пересказывают неспроста, а как бы призывают к полному забвению лишних и случайных воркутинских корней безвестных Рудашевых, в пользу сиятельного еврейского семейства. И она старалась, хотя и знала, что полностью смыть клеймо «полукровки» ей не удастся никогда. К примеру, взять хотя бы язык. У Гингольдов местечковый идиш не признавали, зато подпольными усилиями «научали» детей ивриту и расхожему в Израиле гибридному языку под общеупотребительным названием «англит». Так, на всякий случай. Учили всех, кроме Сони. И когда в доме обсуждались внутренние проблемы или перетряхивались чужие пикантные обстоятельства, то и бабка, и дед Годя, и Кадик переходили на «родной» диалект. И тем самым как бы отделяли от себя Соню. Ей было обидно, но она терпела. А через месяц, благодаря, видимо, природным способностям, смогла уже понимать иврит на слух. Но никогда своего понимания не обнаруживала, шестым чувством постигая возможные неприятности. Впрочем, дедушка Годя единственную свою внучку не обижал и домашнему террору не подвергал. Но и на защиту не вставал, даже ввиду явной несправедливости. С одной стороны, не желал выслушивать истеричные охи и вздохи бабки, а с другой – Сонино душевное состояние было старому большевику несколько безразлично. Что требуется от хорошего главы еврейского семейства? Чтобы оное семейство ни в чем не знало недостатка, чтобы отпрыски его были качественно благоустроены в высшие учебные заведения и чтобы в домашнем быту и особенно на людях соблюдалась строгая еврейская мораль высшего сорта. Эти неписаные заповеди дед Годя исполнял всю свою жизнь на отлично, а более его ничто не волновало. Собственные интересы отставного генерала лежали в плоскости дорогостоящего и достаточно элитного хобби: коллекционировании раритетных книжных изданий и старинных полотен голландских мастеров, из коих дед, непонятно за какие заслуги, почитал особенно школу Снайдерса. Часть коллекции дед, в порядке компенсации за обиды еврейского народа, вывез из побежденной Германии, часть скупил после войны, часть обходными маневрами добыл из «конфиската» своего учреждения. Своими книжными сокровищами генерал наслаждался исключительно в одиночестве, запираясь для этого в кабинете, который на ночь превращался в спальню сына Кадика.

Вообще, территориальный вопрос у Гингольдов был решен весьма оригинальным и для Сони трудно понятным образом. Комнат в квартире, как уже сказано, имелось ровно три. Плюс огромная кухня с отдельной нишей для проживания дореволюционной прислуги и заложенным кирпичом выходом на черную лестницу, длинный широкий коридор и вдобавок огромных размеров ванная, которая одна вполне могла сойти за комнату. Однако своего места в этой раскидистой квартире Соне не было определено, впрочем, и для Кадика оно существовало лишь в известных пределах. Слева по коридору располагались обширная гостиная, рядом кабинет, по другой стене – спальня стариков Гингольдов и кухня с удобствами. Кадик ночевал в кабинете и имел право работать за отцовским столом, если только генерал не предавался созерцанию библиографических редкостей. Иначе Кадик вместе со всеми своими бумажками и печатной машинкой выселялся в гостиную за большой обеденный стол, где, как считалось, он пишет диссертацию. По крайней мере, бабка почти ежедневно проверяла, сколько листов исчертил, сколько страниц исписал или отпечатал ее дорогой и обожаемый сыночек. Сыночку было уже тридцать пять, и в недалеком будущем ему светила лысина на кудрявой макушке и хроническая импотенция в противоположном районе тела, но для бабушки такие пустяки не имели значения. Бабка теперь проверяла его диссертационные труды, как ранее школьные уроки. Но только в количественном отношении. Вряд ли рядовой детский врач мог много смыслить в проектировании и эксплуатации трубопроводов. Сам Кадик числился за «керосинкой» в должности младшего преподавателя и ныне находился в академическом годовом отпуске для написания кандидатской. У Сони тоже не было права на отдельную комнату. Бабушка отчего-то полагала, что собственная комната – это нездоровое баловство, а каждый ребенок существовать должен непременно на глазах, во избежание появления дурных наклонностей. Соня уверенно считала, что бабушке просто-напросто до чертиков нравится шпионить и отравлять жизнь окружающим. С личными вещами дело обстояло так же. Бабка без стеснений могла рыться в ее школьной сумке, одежде и карманах, и даже великовозрастному Кадику никогда не удавалось избежать досмотра. Только служебный портфель дедушки Годи и его личные бумаги в кабинете находились в святой неприкосновенности. Но он был единственным человеком в доме, злить которого бабка побаивалась, и не без оснований. Эсфирь Лазаревна всю свою жизнь зависела от строгого мужа и была ему обязана, о чем дед Годя ей и напоминал при каждом сомнительном случае поведения.

Так и вышло, что отныне Соня спала в гостиной на диване и непременно с открытой дверью, чтобы бабка могла слышать каждый звук. Но это скорее было формальной практикой унижения, потому что по ночам бабка дрыхла – ковровой бомбардировкой не добудишься – и храпела при этом, как простуженный носорог. А Соня днем и ночью ощущала себя в новом доме, будто ограбленный догола прохожий в шумной толпе, и приспосабливалась к распорядку с муками. У папы с мамой она привыкла к собственной, пусть небольшой, комнатке, куда никто не лез без спросу, не вламывался без стука и куда можно было приглашать подруг и одноклассников. И даже наезды родни из Москвы хоть и превращали их всего лишь двухкомнатную квартиру (зато с большой лоджией, где летом свободно можно было уложить на ночь трех-четырех человек) в настоящий кагал, но это была своя квартира, и Сонины права все равно за ней сохранялись. А теперь ей приходилось в лучшем случае делать уроки в гостиной, а если ее занимал Кадик со своей бесконечной диссертацией, то и на кухне. И бабка все время стояла над душой – точнее усаживалась в кресло или на узкий диванчик кухонного «уголка» и делала вид, что вяжет крючком безобразные и никому не нужные салфеточки. И то и дело зыркала на Соню – насколько усердно та занимается. Этот учебный год был последним, и с самого сентября к Соне стали ходить репетиторы – преподаватели-подхалимы из дедушкиного института. Великое ли дело поступить в педагогический, если есть знания и есть влиятельный родственник! Но нет, бабка все время талдычила, что Гингольды не смеют позориться, и Соня должна выглядеть на экзаменах лучше всех, и чтобы люди сказали, и так далее… Не по улицам же ей шляться и бездельничать у телевизора? Ребенок из хорошей семьи должен трудиться, не поднимая головы от книг, а по кино и кафе ходят одни русские «шлемазлы». Однажды Соня заикнулась было, что с дедушкиными связями и ее способностями и любовью к языкам она могла бы претендовать на место в куда более престижном МГИМО или в институте имени Мориса Тореза, но в ответ получила только лишнюю дозу напыщенных, брызжущих слюной оскорблений. По словам бабки выходило, что там учатся одни «ахунэ» и «паскудстве литваки». Что означало последнее загадочное выражение и какой класс людей оно в себе определяло, Соня так никогда и не выяснила, а у бабки не спрашивала, все равно ничего хорошего бы не услышала. С педагогическим же было просто – там бабка вовсю могла продолжать морочить внучке голову и не давать жить спокойно.

А по улицам, киношкам и кафешкам ходили Сонины сверстники и одноклассники, модные, эмансипированные девушки с распущенными волосами, с карманными деньгами и в сопровождении кавалеров. Словом, школьная молодежь из старших классов жила обычной жизнью. И школа Соне была определена куда как хорошая, с английским уклоном, простых детей с улицы туда не брали. Правда, Соня в этой школе чувствовала себя одинокой и нелепой, как бегемот в бескрайней степи. И являла для одноклассников такое же диво – с уроков на уроки и ни шагу в сторону. Да еще ее бабка еженедельно, ни разу не пропустив, шастала к директрисе, таскала коробки дефицитных конфет и не давала житья, выпытывая об успехах внучки. Директриса и учителя мужественно терпели бабушкины атаки, зная ее скандальность и умение насолить при желании там, где надо. На Соне же все это вымещалось косвенным, но весьма чувствительным образом. Ее вежливо и нарочно бойкотировали со всех сторон. Ставили хорошие и отличные отметки и подчеркнуто не обращали на нее внимания помимо уроков. А очень скоро примеру учителей последовали и ее однокашники. Грубить не грубили, даже мальчишки, но девчонки, проходя мимо, подчеркнуто поджимали губы или вовсе смотрели, как сквозь пустое место. Интеллигентно и очень обидно. И то сказать, Соня даже внешне выглядела истинной белой вороной.

Конечно, в доме Гингольдов ей ни в чем не отказывали – а то стыда бы не обобрались от родственников и близких еврейских знакомых. Конфеты и сладости выдавали, правда, в награду, как совсем маленькой. Но зато какие это были конфеты! Из дедушкиных спецпайков и подношений коллег и нуждающихся в его протекции. Правда, бабка, протягивая Соне коробку или кулек, могла запросто сказать:

– Вот эти, с орешком, не бери! Это Кадику, его любимые, – и зорко смотрела, чтобы Соня взяла правильно.

Хуже было с одеждой. Бабка не выносила на органическом уровне слова «джинсы» или «мини-юбки» и одевала бедную Соню на свой вкус. Точнее, шила у портнихи. Потому что на бабкин вкус в магазине купить что-либо было совершенно невозможно. Шили Соне из умопомрачительно дорогих тканей платья и пальто, даже шубку и шапку из беличьих шкурок, школьную форму, блузки, юбки, только что не белье. И все это выглядело, как последний кошмар тифозного умирающего – пышные банты и рюшки, оборки и баски, прилаженные к мешковидным кофточкам и платьицам, упаси бог подчеркнуть фигуру, и обязательно одежды ее должны были спускаться до середины икры. Особенно ненавидела Соня дорогущий парадный выходной наряд из прозрачного нежно-сиреневого японского шелка. Такую ткань, да в руки бы настоящей моднице! Сумасшедшее по красоте платье могло бы получиться. А вышел безобразный балахон на двойной атласной подкладке, страхующей от прозрачности, сшитый на статую беременной колхозницы, с косым воротом и пришпандоренным к нему сбоку белым двойным бантом, который один привел бы в содрогание даже видавшего виды криминалиста-патологоанатома.

Все надетое на ней было дорого, уродливо и старомодно, за исключением разве что туфель и сапожек. Тут уж дед настоял. Девушка в его понимании могла ходить исключительно на высоких каблуках, и в этом генерал был неумолим. И Соня мучилась на высоченных танкетках и шпильках день за днем, зато приобрела неплохую походку. За этим бабка следила, и за это можно было сказать ей спасибо. Но Соне не хотелось. Эсфирь Лазаревна портняжным мелком чертила в коридоре длинную черту и объясняла, как правильно вдоль нее ходить: пятки – только строго по линии, носки чуть-чуть врозь. И нудела над Соней, пока та не добилась нужной постановки ноги.

А теперь Соня плакала у подоконника по родной Одессе и от метели, и от затаенной обиды, которую невозможно было высказать вслух. О том, чтобы пожаловаться, не могло быть и речи. Бабка немедленно бы обвинила внучку в черной неблагодарности, зашлась бы в истерике, прибежал бы дед, и для Сони вместо утешения получилась бы одна головная боль. К Кадику не стоило и подходить, Соню он невзлюбил еще с Одессы и с каждым днем в Москве относился к ней все хуже и хуже. И все из-за возможного наследства стариков. Соня и сейчас уже понимала из обрывков переговоров на иврите, что Кадик торгуется с дедом за будущую часть завещания в пользу сестры и племянницы и что бабка полностью на стороне младшего сына. Дедушке Годе можно было бы, конечно, жаловаться на трудности новой жизни, он бы не выдал, и Соня один раз так и сделала. В первый раз и в последний. Дед выслушал ее, одновременно разглядывая в лупу гравюры на древнем издании «Божественной комедии», потом погладил внучку по щеке и важно произнес:

– Ну, ничего, ничего. Все образуется, – и уткнулся далее в книгу.

Соня тогда постояла, постояла рядом, ничего не дождалась и вышла прочь из кабинета. Деду ее страдания были, что называется, «до фонаря».

Счастье еще, что Соню мало, совсем чуть-чуть занимали по домашнему хозяйству, но вскоре Соня стала сомневаться в счастливом качестве этого обстоятельства. Хоть какое было бы занятие, помимо бесконечных книжек. Постоянно проживающей и официальной домработницы у Гингольдов не было, по положению от государства она не полагалась, а оформлять по документам самим выходило непросто и накладно. Но уже много лет на семью работала соседка Тамара, квартирующая в полуподвальной коммуналке через подъезд, уборщица на полставки в поликлинике Моссовета и жена сильно пьющего паркетных дел мастера. Тетка Тамара и квартиру драила сверху донизу и «от» и «до», и стирала, и кашеварила, и даже ходила за недорогими общедоступными продуктами, в основном в хлебный и в овощной. И как смутно казалось Соне, до щекотки всех до одного Гингольдов ненавидела, хотя и получала от них денег несравнимо более, чем от мытья больничных полов. Самое смешное, что Соне она, единственная из глубокого домохозяйственного своего подполья, сочувствовала, хотя внешне и при бабке смотрела сурово. Как и положено добросовестной прислуге в любые времена и в любых семейных благоустроениях, тетка Тамара знала куда больше, чем ей было определено от хозяев, и впускала в уши даже то, что никогда не говорилось при ней вслух. Сочувствие же ее Соне выражалось в тихом ворчании, включавшемся, как только Соня в одиночестве появлялась вблизи нее, и тетка Тамара немедленно обрывала сетования, едва бабка или иной член семейства показывались в зоне ее внимания. Ворчания же, бессвязные по форме, содержали критически-жалостливые, явно антисемитские высказывания:

– Занесло травиночку в иудин репейник, а то девка видная, им, что на зуб, что в кулак, едино переломят. Кажному-то видать, наша, костромская, не в мать, а что выйдет? Измордуют, некрещеные, господи помилуй. – Тетка Тамара была еще и верующей. И дальше уже к Соне, кормя ее на кухне после занятий: – Ешь саечку, ешь, чай не ваша маца. Сама пекла, на дрожжах, не покупное-то. И вареньице мажь, пока Кадька усю банку не ужрал.

Соня была рада и не рада чужому сочувствию. Казалось, Тамара каждый раз и каждый день, пусть и не нарочно, подчеркивала ее жертвенное положение. И от этого делалось на душе еще более хмуро и безнадежно.

И вот теперь Соня плакала, а снег все летел и летел, и уже даже не вдоль подоконника, а закручивался вьюгой куда-то вверх, словно, вопреки предназначению, не желал падать на холодную землю. Но слезы пришлось срочно утереть. С прогулки по магазинам вдоль улицы Горького – так, больше поглазеть и потолкаться, чем с конкретным делом, – возвратилась бабушка, Эсфирь Лазаревна. А Соня, вот беда, должна была как раз в это время не следить за снежными аномалиями, а давным-давно повторять урок к приходу репетитора по литературе. Соня немедленно, едва успела, мышкой тихой скользнула за стол в гостиной. Слава богу, книги она разложила заранее. А через пять, может, десять минут бабушка, недовольно суровая, топая под тяжестью ста десяти килограммов, стала в дверях и позвала:

– Софья! Иди со мной! – и, не дожидаясь от внучки ответа, вышла в глубь квартиры.

Соня немедленно встала из-за стола. Когда бабушка обращалась к ней полным именем, вместо обычного «Соня», то выговор ожидался суровый. Неужели бабушка успела засечь ее за бездельем? Впрочем, это маленькое отступление от образовательного усердия вряд ли бы заставило бабку употребить экстремальный призыв «Софья!» – максимум дело ограничилось бы занудным внушением. Значит, произошло нечто серьезное. Соня шла следом за бабушкой и старалась сообразить, чем же эдаким она успела нагрешить. На ум, однако, ничегошеньки совершенно не приходило. Скорее наоборот. Вот вчера даже, после очередного визита к школьной директрисе, бабушка и похвалила Соню, да еще оделила слащавой улыбкой с конфетами «без орешков», зато с ананасным суфле, и разрешила почитать для удовольствия Фейхтвангера. Что же такого могла сотворить ее примерная внучка со вчерашнего дня, что потребовало злосчастного окрика «Софья!»?

Бабушка тем временем прошествовала в уборную. А Соня еще ничего не понимала: воду она за собой спускает – не детский сад, за светом, выключенным и не выключенным, всегда следит, бумажку туалетную бросает исключительно в специальное синенькое ведро с крышкой, чтоб не засорился жутко импортный немецкий унитаз. А бабка как раз и вытащила «гигиеническое» ведро на белый свет в прихожую.

– Софья, я сколько раз тебе говорила, чтобы ты экономила бумагу! Ты одна изводишь целый рулон в месяц! Вот видишь, видишь! – И бабушка – о ужас! – вытащила из ведра изгаженную слегка туалетную салфетку, сложенную вдвое, и стала потрясать ею прямо перед носом обалдевшей Сони. – Этим еще можно было бы пользоваться! Оторви раз, сверни, еще сверни и выбрасывай! Ты посмотри, посмотри, целая половина остается!

Боже, неужто она это серьезно?! У Сони отнялись и руки, и ноги! Да, правда, бабушка как-то раз, всего один раз, сказала, чтобы Соня использовала бумагу экономно. Только куда же экономней, не фунтиком ведь ей подтираться? Соня и экономила в силу своего понимания процесса. А бабку тем временем несло дальше:

– Немедленно перебери бумагу и отдели чистые половинки, потом сложи на бачок, и будешь пользоваться ими еще раз! Я кому сказала?

За грозной фразой «я кому сказала» в случае неисполнения могла последовать не просто ругань, но и липкая оплеуха, но Соня на сей раз исполнить, что велено, не смогла. Ей от самой мысли перебирать засранные бумажки стало плохо и муторно до обморока. И она попробовала умолить «озорное чудище»:

– Бабулечка, не надо! Я обещаю, что никогда! Больше не буду… и в последний раз. Бабулечка, честное слово! Ну, пожалуйста! – и Соня трогательно сложила ладони одна к другой, будто на молитве.

– Софья, не надо передо мной унижаться! Ты наказана, и будешь разбирать бумагу, а я прослежу! – постановила бабка, монументально возвышаясь над ведром. И, видя Сонины страдальческие колебания, угрожающе подняла толстый наманикюренный палец: – Иначе, запомни, я приду в школу и всем расскажу, какая ты неряха!

Угроза была страшная и как воспитательная мера вполне могла быть приведена бабкой в исполнение. С нее станется. Ведь пожаловалась же бабушка классной руководительнице, что Соня грызет ногти, когда нервничает перед контрольной, и не наедине, а при всем народе, и девчонки до сих пор посмеиваются над ней. А в тот раз Соня и всего-то отказалась брать из дому бутерброды, чтобы не привлекать внимания в столовой своей сухой колбаской и дефицитным сыром. И ведь взяла же она те бутерброды в конце концов, но кары за непослушание все равно не избежала.

Бумажки попадались не только Сонины, что и понятно, перебирать пришлось за всем семейством. Отвратительный запах, омерзительный вид (а дядю Кадика от обжорства домашними блинками мучил на этой неделе понос) совершенно сломили Сонин дух. Стоя на коленях перед бабкой и ведром, она отделяла не изгаженные дерьмом половинки, и ей уже было все равно. Прикажи бабка это дерьмо есть, Соня бы подчинилась. Но и Эсфирь Лазаревна – благо на утонченные пытки считалась мастерицей – настроения внучки уловила, а перегнуть палку ей получалось неинтересно. И бабушка, удовлетворившись разбором половины ведра как достаточной мерой наказания, смилостивилась:

– Достаточно, Соня. Теперь иди и вымой руки. – Но с тревогой убедившись, что коленопреклоненная внучка не слышит ее, то ли от стыда, то ли от шока, бабка все же перепугалась: – Деточка, бабушка тебя любит, бабушка тебе только добра желает. Ты вырастешь – мне еще спасибо скажешь. Помой ручки, и я дам тебе яблочко.

И бабка положила слоновью длань на голову Соне, провела по волосам. Соня чуть не разревелась, прижалась к бабушкиному колену и зашептала:

– Я больше не буду. Никогда, никогда. Только и ты меня не заставляй копаться в ведре, пожалуйста. Я стараюсь, – тут Соня все же всхлипнула, – я стараюсь быть хорошей! Я же слушаюсь! А ты злишься.

– Я не злюсь, – миролюбиво сказала бабка. Соня, обнявшая ее ноги, доставляла Эсфирь Лазаревне почти чувственное наслаждение. – Но ты должна понимать, чего стоит копейка и как она достается. А ты еще ничего в своей жизни не заработала. Можно двадцать раз сказать и без толку. И только на собственном опыте ты узнаешь, что почем. Ну, вставай, деточка, вставай.

Соня встала и пошла в ванную мыть руки. Она терла ладошки и пальцы куском пемзы, долго и тщательно, смотрела на ровную струйку воды, думала и не понимала. Ну, хорошо, ну, допустим. Деньги достаются трудом, Соня же не дурочка. Она видела, как вкалывал ее отец, частенько приходивший домой без ног и без нервов, как выстаивала за чертежной доской мама, когда в их городском проектном управлении случался аврал и работу приходилось забирать с собой. Рудашевы, да, жили в достатке, но далеко не в роскоши, денег не копили, так если немного на черный день, но и кусков за гостями не считали, мыла и сахара не прятали, а уж мерить туалетную бумагу никому бы и в голову не пришло. Хоть всю изгадь, а кончится, так можно и новую положить, а не сумеют достать, что вряд ли, так не расстроятся, как-нибудь перебьются. Вон, полстраны газеткой подтирается, и ничего. А тут картины и пайки, книги и сбережения, антиквариат и персональные пенсии, один дед Годя каждый месяц со всех кормушек собирает больше тысячи рублей. Соня уже достаточно понимала иврит, чтобы переводить для себя денежно-хозяйственные разговоры. Уж из-за куска туалетной бумаги никто бы не разорился. И она сама, не тупая и не глухая, можно же и на словах объяснить, что значит «экономия». Было, было в бабкиных внушениях и методах воспитания нечто страшно неправильное, несправедливое! Но протестовать не хватало сил, слишком далеко зашла Соня по дороге безусловного подчинения. Но развернуться и отыграть все назад отчего-то не получалось. Может, бабка и в самом деле знала лучше нее, как нужно жить по-еврейски? Может, в конце концов, Соня и скажет ей спасибо, после, когда-нибудь? Соня только на это и надеялась.

Одесса. Год 1987. Улица Мечникова. РОВД Ильичевского района.

– Ну что, Инга Казимировна, или как там тебя, будем говорить? Или дальше прикажешь оформлять? Это у нас запросто. Раз, два и готово. Лебедь белая, – насмешливо вымолвил майор Казачук, усатый детина в штатском. – И пусть доблестное ГБ тобой занимается. По 88-й!

– Не надо, дяденька! – заныла Инга Казимировна Гундулич, уже зная, что вляпалась она по самое «не могу».

– Не надо, дяденька! – передразнил ее усатый Казачук, поглядел добродушно. – И сам не хочу. Разве я зверь? Я старый, тертый до дырки бублик, а не зверь. И таки вот что я тебе скажу. Видишь на мне погон с одной звездочкой? Не видишь, правильно. А почему? Потому что погон для ежедневного ношения мне, оперу, пока не положен. А положен вот этот задрипанный костюм. А я его хочу? Таки нет. Майор Казачук хочет погон с двумя звездочками, и сидеть в кресле, и давать другим ЦУ. С двумя звездочками, это уже форма, да! И это – моя ж… совсем на другом стуле.

– Я понимаю, дяденька! – прохныкала Инга. Она и так уже давным-давно все поняла.

– Понимает она. Это я тебе пока дяденька. А через пять минут уже и гражданин начальник.

– Я все-все расскажу, то есть напишу. Только помогите мне, гра-а-жданин нача-а-льник! – в голос заревела Инга и не притворялась. Ей и впрямь было страшно.

– Вот и умница, – тут же подбодрил ее Казачук. – Получишь год-другой за хулиганство в общественном месте и тунеядство. И не реви. По 88-й десятку бы сунули и привет. Надо же и мне с тебя навар поиметь? А может, еще условно дадут. Вот тебе бумажка для исповеди, а я не поп, пойду покурю. И чтоб без глупостей!

Казачук вышел, запер дверь на ключ. А Инга, все еще в состоянии непроходящего ужаса, взялась за карандаш. И задумалась, с чего бы ей начать. Чтобы поменьше досталось ей и побольше переложить на сердечного дружка Марика. Совесть ее не мучила. Потому что сожителя своего она предупреждала не раз, а он не внял, и вот теперь наступил законный финал – оба парятся в кутузке. А ведь все так хорошо шло.

За последние два с половиной года компания «Гончарный, Гундулич энд корпорейшн» добилась немалых успехов. Сотрудничество вышло плодотворным для обеих сторон. А без Инги и вообще бы ничего не свершилось. Она, как канатоходец в балагане, плясала без страховки над ареной, блюла «статус кво» между молодым, но сладким любовником и старым, прожженным коммерсантом Гончарным. Патриарх сначала не очень был согласен мириться с треугольными отношениями, и роль тайного воздыхателя не казалась ему завидной. Но Инга так ловко повела дело, что Гончарный, всегда прислушивающийся к доводам здравого смысла, Марика и сам бы уже никуда не отпустил. Пусть молодой, пусть красивый, зато глупый и безопасный, Гончарный и Инга вертят им, как хотят. К тому же примерный исполнитель на посылках. А Моисей Ираклиевич, крути не крути, хорохорься не хорохорься, а годами не юноша. Приятно бывает, оказывается, переложить часть ноши на чужие плечи. Нет, конечно, никаких денежных расчетов Гончарный «альфонсу», как он про себя называл Марика, ни разу не доверил. Он и Инге-то их поручал с неохотой, но и отказать не мог. Уж очень захватила его эта «гоечка». Эх, будь Гончарный помоложе, так и женился бы, плевать, что скажут старцы из синагоги. Но на шестом десятке вышла бы одна только глупость.

За тщедушной, но и надежной спиной Патриарха вести коммерцию было милое дело. Марик бегал с сумками, а вскоре уже и ездил на «Москвиче», покупать машину получше осторожный Моисей Ираклиевич не велел. Инга договаривалась в вертепах с моряками, уже и обросла связями, кое-какие ей передал в управление Гончарный. В общем, в ее ведении были доставка и расчет с некоторыми продавцами. Сам Патриарх по-прежнему дирижировал толкучкой. Инге туда соваться пока получалось преждевременно. Для тамошних воротил она состояла в статусе содержанки Гончарного, пусть и способной, но все-таки. К тому же многие свои сделки Моисей Ираклиевич заключал вовсе не на толкучке. А на знаменитом бульваре в кругу вроде бы праздных мужчин, которые, к Ингиному удивлению, как оказалось, обсуждали не только футбол и заезжих театральных гастролеров, а весьма крупный «шахер-махер».

В каморке «брата и сестры» Гундулич тем временем обжились: и холодильник с телевизором, и импортный, хоть и подержанный, магнитофон «Sharp», и дверь сменили на новую – просто так уже плечом не высадишь. Только с Мариком возникали у Инги проблемы. Вспыхивали до скандала и гасли в уверениях и слезах. Марик ревновал. Слухи и пересуды не могли не доходить до его ушей и были обидны. Инга же оправдывалась тем, что ездит с Гончарным исключительно по денежным делам и переговорам, куда Марика взять никак нельзя, потому что серьезные люди не поймут. Последний взрыв ревнивого негодования произошел как раз после недельного вояжа Инги в Ялту. Суматошные семь дней беспрерывных развлечений, плюс небывалая щедрость со стороны Моисея Ираклиевича. Когда Патриарх сорил деньгами, Инга совершенно искренне закрывала глаза на его старческие недостатки – Гончарный получался для нее почти красавцем. А уж в уме Моисею Ираклиевичу никак нельзя было отказать. Он много знал и пожил от души, в общем, с ним выходило даже интересно. Гончарный тоже был довольно прозорлив и не скупился, видя воочию, что за деньги можно купить не только поддельную, но и почти настоящую любовь, и Ингу баловал. Хорошо еще, что с арифметическим счетом у Марика не водилось тесной дружбы, и всегда получалось списать подарки на якобы заработанную премию. К тому же не все и не всегда Инга несла прямо домой, а часть была надежно припрятана в тайне у самого Гончарного. Золотые украшения и пара сберкнижек на предъявителя, дорогая шуба (жаль, что из-за теплого климата и придирчивости Марика в ней нельзя покрасоваться) – все это мирно покоилось на квартире у Моисея Ираклиевича, на Сахалинчике, в Волжском переулке, где Инга чувствовала себя почти хозяйкой.

А тут еще подвернулся удачный обмен. Отставной моторист второго класса, а ныне инвалид второй же группы Мишка Свинолуй, алкаш и скандалист, разводился с женой. Гундуличам он был соседом, и оттого первым делом Свинолуи обратились к Инге. Мишка, согласный на размен, никак не желал съезжать из родимого дома, прочь от собутыльников и милейшего участкового лейтенанта Булыги, артачился и строил козни жене. А вот если бы Инга поучаствовала в сложном, многоэтапном разъезде с доплатой, всего-то в три тысячи рублей, то не пришлось бы ловить журавлей в небе. Гундуличам в этом случае досталась бы двухкомнатная квартира на том же этаже, на целых двадцать метров больше. Пусть тот же клоповник и вход с веранды и без горячей воды, но по сравнению с их каморкой выходил просто рай на одесской перенаселенной земле. И, конечно же, Инга согласилась. Двухкомнатную берлогу семейства Свинолуй, безусловно, со временем можно было бы обменять на что-нибудь более пристойное. К тому же Инга учитывала и текущий год. Еще пара лет, и в известный день Советская республика накроется по самые уши медным тазом, и тогда вообще можно будет покупать что угодно. В согласии с этим знанием Инга и копила ценности, и даже строго определила для себя срок, когда держать деревянные рубли на сберкнижке далее станет нельзя. Ну что ж. На накопленные средства она приобретет технику или одежду, а еще лучше компьютеры. Ведь сразу после падения режима и в России, и на Украине случится компьютерный бум. И вообще, тогда можно будет начинать настоящие, большие дела. Пригодится и Гончарный. Да плюс ее знание неотвратимого будущего! Инга оптимистично смотрела вперед. И вдруг, в одночасье, все лопнуло.

Во всем изначально виноват был Стендаль. По крайней мере, Инга так думала. А вышло следующее.

Слухи слухами, но и вони без дерьма не бывает. А лектор-правовед Стендаль-Шумейко и в действительности ворочал дела с валютой. Правда, нерегулярно и на случайной основе. Подвернется – не подвернется, а специально приключений не искал. Но его знали и, бывало, обращались. Однако в последний раз подобное обращение вызвало у Стендаля неподдельную тревогу. А в тревоге хорошо знакомый с советским законодательством товарищ Шумейко всегда шел в решительный отказ. Загвоздка же заключалась в том, что предложение содержало в себе огромную прибыль, получи такую единожды, и все – можешь удаляться на покой и не думать даже об обеспечении внуков. Вышли на Стендаля люди архисерьезные, иудейского вероисповедания, и желали они ни больше ни меньше, как произвести конвертацию крупной рублевой суммы в валюту любой солидной страны. Без разницы. А далее, как догадывался товарищ Шумейко, благо не дурак, видимо, планировался вывоз морем этой суммы за рубежи социалистической родины. На нужды эмигрантов или свои собственные. Ему бы насторожиться и задуматься, почему ревнители судеб одесских репатриантов обратились именно к нему, а не к иным лицам, постоянно вращающимся в валютной среде. Но сумма затмила разум и глаза. За один доллар еврейское содружество предлагало Шумейко аж четыре пятьдесят, а он мог взять, собирая деньги по частям, по два пятьдесят-три рубля за каждую единицу. Операция предполагалась долгоиграющая, потому что на обмен предстояло выставить потихоньку-полегоньку до пяти миллионов рублей. Первые партии, пробные и не самые великие, прошли удачно. Эмигрантские радетели были довольны и зарядили пушку на более крупный калибр. И тут Стендаль все же одумался. Отыграть обратно он уже не имел власти, иначе вся его прибыль могла закончиться и могилой, рисковать далее в одиночку становилось опасным. И он решил разделить возможные издержки тернистого валютного бизнеса с напарником. Предстояло только найти дурака. Но честного и исполнительного, а главное, без собственной инициативы. Далеко ходить не пришлось, благо Марик Гундулич в последние несколько лет зарекомендовал себя с самой наилучшей стороны и как дурак, и как безупречный исполнитель чужих дел. Вот его-то и определил для себя Стендаль на роль курьера. Случись чего – и Марик не выдаст, человек надежный, а Зиновий Юльевич как бы ни при чем. Шумейко, однако, чистосердечно и для собственных гарантий нарисовал для Марика возможную картину ареста и отсидки, но и успокоил. В тюрьме, не дай бог, конечно, Марика не бросят и сделают все, чтобы вытащить поскорее, и о сестре позаботятся, если он будет молчать, как дохлая гусеница. Но только никакой тюрьмы на самом деле для Марика выйти не может, потому что все схвачено. А вот прибыль грядет серьезная, и не век же ему за сестрину юбку держаться. Марик, что и разумелось наперед, даже не задался вопросом, отчего, если все схвачено, Стендаль, хитрый и с лабиринтом в одном месте, не идет на дело сам. А представил себе, что большой человек, наконец, оценил Марика по заслугам и берет с собой в компанию. Инге, желая доказать непонятно что, Марик совершенно ничего не сказал. А с Зиновием Юльевичем уже обо всем договорился. Заберет, отвезет, передаст и после совершит те же действия в обратном порядке. Шумейко за все обещал ему две тысячи рублей. Это для начала. Но вышла накладка.

Валюту Марик забрал, как и было условлено, но вот передать ее не получилось. Нужного человека, с которым Стендаль вел дела, срочно вызвали в Николаев. Приходилось поневоле ждать еще день. Крупную сумму в «зеленых» Зиновий Юльевич, понятно, не захотел держать у себя, а предложил Марику забрать деньги до завтра и припрятать аккуратненько дома. Марик, польщенный доверием, немедленно согласился. Надо ли говорить, что спрятать увесистую пачку «баксов» в двенадцатиметровой комнатенке потихоньку от Инги соображения у Марика не хватило. «Сестренка» тут же вывела его на чистую воду. И отчехвостила, не выбирая выражений. Но делать было нечего, от валюты требовалось срочно избавляться. Самым разумным рисовался выход немедленно отвезти деньги Стендалю, и пусть тот выкручивается как ему угодно. Но сработал проклятый менталитет заблудившегося Ингиного сознания, отчасти сохранивший и устои девяностых годов с их свободным по закону валютным обращением. Страсти 88-й статьи ей были ведомы по вполне понятным причинам лишь понаслышке, а сама Инга уже жила мыслями в грядущих вольных временах рыночной экономики. И оттого доллары решили передать, как и следовало по уговору, завтрашним утром человеку из Николаева, а после уже ехать и выяснять отношения с ушлым Стендалем, чтоб оставил Марика в покое. Инга в процесс передачи денег вмешиваться не собиралась, только так – посидеть в машине неподалеку для подстраховки, не более.

И чтобы им было заглянуть в календарь! А на носу в ближайшем грядущем числе обозначился и «День милиции». И, стало быть, для его ударной встречи и будущих наград местные правоохранительные власти срочно добирали галочки. Знание будущего – это, безусловно, отличная штука, хоть и сомнительной полезности, а все же страховки от роковых случайностей она не дает. И кто же из них мог предположить, что в городе летучие корволанты милицейских гренадеров в спешном порядке досматривают мелких спекулянтов, а на дорогах особенно ловят пьяных и «леваков» и проверяют машины на угон.

«Москвич» семьи Гундулич, двигавшийся в направлении Водопроводной улицы, не успел миновать и парк Ильича, как бравый инспектор ГАИ выкинул перед ним свой жезл-зебру. Марик покорно притормозил.

– Только не дергайся, обычная проверка, – успокоила его Инга. – Дай ему трояк, но вежливо, вроде как виноват. Они это любят.

Но инспектору в этот день, к несчастью, не нужны были трешки и рубли, а позарез необходимы квитанции и протоколы официальных штрафов. Серенький «Москвич» ничего на первый взгляд не нарушил, но инспектор прослужил свое и знал, что не может такого статься, чтобы все соответствовало установленному порядку. И принялся усердно проверять.

Так, документы в ажуре, ладно. Скорость не превышал, знаки соблюдал, и не надо трешек, хотя и жаль, парень, видно, где-то схимичил, да разве признается, маяться с квитанцией кому же охота. Оставался последний, безотказный козырь.

– А ну-ка, товарищ, э-э, Марианн Казимирович, предъявите вашу аптечку! – торжествующе молвил инспектор. Аптечка, коричневый дерматиновый саквояжик, лежала, как и полагается, возле заднего стекла, вопрос, содержит ли она предметы первой помощи или стакан с огурцом.

Марианн Казимирович, владелец серенького «Москвича», замер на месте и как-то обмяк, лицо его медленно приобретало цвет собственной машины. Ага, догадался инспектор, в машине женщина, наверняка жена, а в аптечке небось импортные кондомы или еще что. Ну, ничего, и он не садист, к тому же парень славный, не ерепенится. Обойдемся вежливо.

– Ну-кось, мы сами, – инспектор подмигнул обалдевшему водителю, мол, не журись, хлопче, мы осторожненько, жинка ничего и не узнает, и сунулся за аптечкой на заднее сиденье.

Он и не заметил, что «жинка» посерела еще больше, чем ее хлопец, и замерла с открытым ртом, тут же от поразившего ее кошмара утратив дар речи.

А бравый инспектор тем временем уже лез задом наружу. Повернувшись к «Москвичу» спиной, прикрыл аптечку от «жинки» и еще раз подмигнул Марианну Казимировичу: дескать, не боись, все останется между нами, штраф выпишем за отсутствующий валидол. И стал проверять содержимое пухлой и тяжелой аптечки.

Аптечка содержала ни дать ни взять… такое, отчего и сам инспектор тоже утратил дар речи. Совершенно.

– Стой, зараза! – И очухавшийся инспектор с размаху опустил свой жезл на черепушку пытавшегося дать деру Марика. – А ну, ни с места! – это уже, выхватив из кобуры пистолет (правда, заряженный чистым воздухом), выкрикнул инспектор срочно покидавшей автомобиль девушке.

Марик лежал на земле, оглушенный ударом, дуло табельного оружия смотрело Инге в лицо, но сдаваться она не собиралась. Так. Вцепиться инспектору ногтями в рожу, выхватить аптечку с валютой и бежать что есть сил. После аптечку в канализацию, и пусть доказывают. А пистолет? Ну и что, что пистолет. Не станет инспектор стрелять – сейчас еще, слава богу, не лихие девяностые, а мирные относительно времена. Да и заряжен ли ствол? Тоже не лыком шиты и слыхали, что гаишные «селедки» служат больше для вида и устрашения, чем для всамделишней стрельбы. И Инга бросилась в бой. Он оказался коротким и кровавым. У инспектора в результате получились расцарапанными бровь и щека, а у Инги разбит нос. Сразив наглую преступницу ударом в солнечное сплетение, дорожный блюститель порядка, грубо и поддав пинка, швырнул обмякшее тело на заднее сидение. А еще через секунду, пройдясь полосатой дубинкой по ребрам, поднял на ноги и Марика, от боли мигом пришедшего в себя.

Так они и поехали все вместе в «Москвиче». На переднем сидении за рулем неудачливый валютчик Марианн Казимирович, на заднем – инспектор с аптечкой и пистолетом наголо и стонущая у его колен, согнутая в три погибли Инга.

– Слышь, мусор, отпусти сестренку, – сиплым и одновременно сдавленным голосом попросил Марик инспектора, – она ни при чем, это мои «зеленые», мне и отвечать.

– Счас как дам за «мусора» по балде, по пояс в пол вгоню – побежишь ножками по дорожке заместо колес, – злобно откликнулся инспектор и на всякий случай легонько ткнул Марика дулом в ухо, – в милиции разберутся и с братишками, и с сестренками, мало счастья не покажется.

Инспектор ГАИ канителиться не стал, отвез в ближайшее отделение внутренних дел, заодно и погасил стародавний служебный должок майору Казачуку, которого премного чтил и уважал за «понимательное» отношение к работникам дорожно-постовой службы.

Казачуку лично он и сдал и наглую парочку, и аптечку с валютой. Парень в отказ идти не пожелал, да и взяли с поличным, плюс еще девица оказала сопротивление, но Казачуку того было маловато. Валюта – дело не его, положено передать куда следует, в управление госбезопасности, тем более что сумма особо крупная. Конечно, смежники не обидят в преддверии праздника, и у Казачука, в отличие от многих, с ребятами из КГБ были неплохие отношения. Но желательно бы и снять первый допрос, потом ему зачтется. И необязательно же передавать непременно двоих, в службе безопасности тоже люди не жадные, если с ними по-хорошему. Можно и так, как поется в песне: тебе половина и мне половина.

Парень, однако, оказался кремень. Во всем сознался, но и только. Никого не назвал и называть, видимо, не собирался, явно желая в этом деле идти единственным паровозом. И сестренку, по документам настоящую, пытался отмазать изо всех сил. Дескать, ничего она не знала и не ведала, а драться кинулась, испугавшись пистолета. Казачук через пять минут понял, что с братцем Марианном на этом можно и закругляться. Все было ясно. Чья-то шестерка, за молчание обещано хозяином, к тому же парень туп и уперт, будет стоять на своем, хоть до полусмерти излупи. А этого тоже нельзя, передать клиента далее нужно без телесных изъянов. Да и у ребят из безопасности свои методы, вот пусть они и разбираются. Но девчонка – материал подходящий. Кажется, «ментовки» еще и не нюхала, тут можно пообещать и попугать, и черт с ней, честно обменяться. Сестренка симпатичная и, видно, вляпалась по глупости – у Казачука дочь такого же возраста.

Девочка сломалась быстро. От одного упоминания перспективы десятилетней отсидки по строгому режиму и передачи дела в КГБ. Теперь сидит и пишет письма, может, что путное и изобразит. Письмо поедет с братцем дальше по назначению, а девчушку ждет малый срок за хулиганство и за тунеядство. Сама же призналась, что не учится и не работает, а только числится по ведомости уборщицей. Казачук был готов простить даже и тунеядство, если сочинение ее выйдет интересным.

А Инга строчила по бумаге с пулеметной скоростью. Рука летала поперек шероховатого листа, выводя строчки, а голова думала о другом. О том, что глупо было совать валюту в аптечку, побоялись, что если везти на себе, то может выйти плохо. Будто вышло хорошо! О том, что Марика жалко и им определенно придется пожертвовать. А впрочем, он ей не брат и сам виноват. Инга его валютой спекулировать не посылала. Что Стендаль гад, и надо постараться перевесить на него главную вину, что дядька из Николаева, как утверждал Марик, связан с деятелями из синагоги, жалко, она не знает с кем. Что ей страшно до смерти и не хочется в тюрьму даже и на год. Что она докатилась до позора и ареста и что ниже падать ей уже некуда. Было скверно, стыдно и одиноко. И она писала, писала. Ничего не скажешь, славная новая жизнь у нее получилась. Вот так второй шанс!

Потом вернулся Казачук. Прочитал, присвистнул. А после похвалил и пообещал, что их договор остается в силе.

– Куда меня теперь, гражданин начальник? – просительно и робко спросила Инга. Ей уже рисовались камеры, набитые уголовницами, нары и параши.

– А? Что? – оторвался от своих бумаг Казачук. – Куда, куда? Посидишь пока в предвариловке, а как твоего братца Марика заберут, тогда с тобой и решим. О мере пресечения. Будешь умницей, выпущу под подписку до суда. Хотя это вряд ли, врать не буду. Но спокойную камеру обещаю, – выдал утешительный приз майор. Перед ним уже маячило серьезное служебное поощрение второй долгожданной звездочкой.

Ингу скоро увели. Заставили сдать кошелек с пятнадцатью рублями, золотые колечко и кулон на цепочке, наручные часы. Далее ее ждала временная камера. Молодой и разбитной сержант повел ее по коридору, руки назад. И тут Инге в горячке обрушившейся на нее беды пришла спасительная идея.

– Гражданин сержант, – захныкала она, чуть повернув голову к сопровождающему ее милиционеру, – гражданин сержант, пожалуйста! Дедушка у нас старенький, не знает, что случилось, будет переживать. Один только звонок, умоляю! Я вам номер дам!

– Не положено! Ишь, ты, дедушка! У всех дедушки, бабушки, раньше надо было думать! – огрызнулся на нее сержант. Но как-то не слишком зло.

У Инги появилась некоторая надежда. Она стала скулить и просить еще жалобней и настойчивей:

– А уж дедушка бы вас отблагодарил бы! Честное слово. И я бы все-все вам отдала, да у меня и деньги, и колечки отобрали! Ну, хотите, я на колени перед вами стану, – и Инга развернулась в узком, пустом и темном коридоре, желая тут же бухнуться перед сержантом в унижении.

– Но-но, задержанная, встать немедленно! А то приму меры! – и сержант поднял Ингу за плечо, впрочем не грубо, и тут же вдруг жарко зашептал ей в ухо: – Все, говоришь, отдала бы?

– Все, все! – забожилась Инга, кое-что начиная понимать и надеяться.

– Ладно, заходи! – сержант игриво подтолкнул ее в абсолютно свободную от человеческого присутствия вонючую камеру. – С дедушкой после сочтемся.

Инга уже давно догадалась, какой платы хочет разбитной сержант, и это ее ничуть не покоробило. Наоборот, такого удачного разрешения собственных проблем она и не ожидала. Подумаешь, молодой и здоровый парень, и лицом ничего себе, дело минутное. Инга даже получила удовольствие от его медвежьих объятий и романтичности тюремной обстановки. Страх понемногу отступал. Сержанта она обслужила по высшему классу и, будучи душой гораздо старше, чем телом, с некоторой долей материнской покровительственности.

– Пока моя смена, сиди себе тут одна, на здоровье. А я попозже и поесть принесу, – пообещал сержант, застегивая форму, Инга ему, видно, понравилась. – И сменщику скажу, чтоб не обижал, если задержишься надолго.

– Ты приходи! – кокетливо позвала его Инга. Но ей и жутковато было оставаться одной в гулком каземате.

– Да уж не откажусь, только служба. Сама понимаешь. Ладно, говори номер.

И Инга дала сержанту телефон Гончарного. Дело шло к вечеру, и Моисей Ираклиевич уже должен был вернуться домой, чтобы в пять часов отпить неизменный стакан ряженки для успешного опорожнения кишечника.

Неизвестно, что происходило наверху, во владениях майора Казачука, и как решилась участь Марика, а Ингу никто больше не беспокоил. Даже и любвеобильный сержант не приходил. Неужто обманул? Так хоть бы поесть принес! В голову от пустоты помещения и отсутствия занятий лезли темные и тоскливые мысли. Неужто ее и вправду ждет тюрьма? Ее, бывшую бабушкину внучку, интеллигентную женщину, докатившуюся черт знает до чего. И так ли уж лучше ее нынешнее положение? Тут ведь и подоконника нет. И нет исхода. И все же лучше. Лучше. Потому как обстоятельства жизни Инги зависят только от нее. От кулаков, мозгов, зубов, умения крутиться и царапаться и выживать. Только вот камера. Вдруг добродушный майор обвел ее вокруг пальца и теперь намотает ей срок на полную катушку? К чему ему Инга? Показания написаны, и, стало быть, прибыль получена авансом. Вот разве что Гончарный ее пожалеет и не забудет, захочет вступиться. Да полно, сможет ли он? Связи связями, но здесь валюта. Время, однако, шло, и сколько его прошло, было неведомо. Инге в мрачном камерном запустении и одиночестве казалось, что минули дни. Но когда она стала уже и отчаиваться в своем ожидании, за ней пришли. Не игривый сержант, а другой, снулый, как муха, тоскливый лейтенант повел ее из камеры прочь. Он же дал ей расписаться на подписке о невыезде и вернул все имущество: кошелек, кулон, кольцо и часы, даже все деньги до копейки оказались на месте.

А на выходе из отделения, светя фарами сквозь милицейский двор, в допотопной «Победе» ее ждал Гончарный собственной персоной.

Одесса. Волжский переулок. Час спустя.

– Инночка, девочка моя, передо мной, как перед богом, не крути! Ты даже представить себе не можешь, как серьезно дело! – Гончарный чуть не рвал на себе волосы, умоляя Ингу рассказать о произошедшем всю правду.

Инга и сама охотно бы доверилась Моисею Ираклиевичу, да было немного стыдно сообщать подробности ее пребывания у милицейских властей. А уж о том, чтобы поведать детали ее обмена с сержантом в пустой камере, вообще не могло идти речи. Да и зачем расстраивать Гончарного? Однако Инге определенно казалось, что подробности ее содержания под кратковременной стражей волнуют Патриарха менее всего. Что-то было не так. Что-то, чего она не знала. О том, как с испугу она сдала с потрохами Марика, не хотелось говорить из совестливых чувств. Не красил такой поступок Ингу. Но с другой стороны, Гончарный умница, он поймет, да и кто ему тот Марик? И Инга уступила мольбам Гончарного, стала рассказывать.

– Понимаешь, папочка, – так она всегда называла Моисея Ираклиевича, когда ластилась к нему с корыстной выгодой, – я же совершенно ничего не знала. А потом уже было поздно, когда мой дуралей эти «зеленые» домой притащил. Не в унитаз же их спускать? Да и засорился бы.

– Ох-охох! Лучше в унитаз! Лучше на растопку! А еще лучше ему в зад и в глотку их было затолкать до последней бумажки! Откуда? Что за деньги? – в десятый раз вопрошал Гончарный. – Ну, допустим, Зиновий, козел такой, их дал. Как к этому идиоту, Стендалю, могла приблудиться такая сумма?

Инга, раз уж решила, выложила все откровенно. И про свой донос Казачуку, и про слухи, которые дошли до Марика о человеке из Николаева. Про деньги из синагоги она говорила осторожно. Во-первых, щадила чувства Патриарха, которому вечно мерещились антисемитские происки, а во-вторых, это ведь были только слухи.

– Ничего не понимаю, если бы наши переводили такие суммы, я бы знал. Ты говоришь, это была только первая партия? – На секунду Гончарный задумался в тревоге, но тут его перебила другая мысль: – Инночка, но как ты могла? Зачем ты написала про посыльного из Николаева? И кто бы это мог быть? Неужто…? Нет, невероятно, не понимаю. Господь Авраама! Ты хоть представляешь, во что ты влезла?

Не дожидаясь от Инги ответа, Гончарный вдруг лихорадочно стал надевать свой куцый синий рабочий плащ и ринулся из квартиры вон. На ходу только крикнул Инге:

– Никуда не уходи! Ни-ни! Даже носа на улицу! – И за ним захлопнулась входная дверь. А через минуту под окнами взревел древний мотор его «Победы».

А Инга заснула от переживаний на диване. Квартира Гончарного теперь была для нее надежной, спасительной крепостью, где можно отдохнуть и затаиться. И в Моисея Ираклиевича она верила, что в обиду не даст и вытащит из любой беды. Но спать ей пришлось недолго – меньше чем через час Гончарный вернулся. Встрепанный, в мыле, с сумасшедшими глазами.

– Вставай, девочка моя, вставай. Быстренько, быстренько. И на вокзал. Поезд через сорок минут, еще билет нужно достать! – закричал Гончарный бессмыслицу прямо из крохотной прихожей.

– Куда? Зачем? Почему через сорок минут? – Инга со сна ничего не могла понять.

– Ножки нужно уносить. Ой, беда! – запричитал Гончарный и путано объяснил страшное.

Деньги, данные в перевод Стендалю, оказались палеными, чернее украинской ночи. Они и в самом деле принадлежали воротилам из синагоги, и у Гончарного там имелась часть. Номинально и в принципе. Потому что втайне от старцев и патриархов одесского еврейского гешефта те средства крутились на свой страх и риск молодыми да ранними рисковыми поверенными. То есть деньги те попросту были украдены. Оттого и отмыть, обратить зажиленные рубли в валюту был призван глупый Стендаль. Никакой иной «свой» за превращение бы так не взялся, а сразу бы пошли вопросы. Поверенные же были и сами по себе лихие ребята, надеялись потом смыться с валютой в эмиграцию, уже и разрешение на выезд получили. Теперь же, вместо путешествия в град священный Иерусалим или, скажем, Нью-Йорк, отважным воришкам светила более реальная поездка на широкие просторы таежных красот. Не всем, конечно, а только лицам, известным Зиновию Юльевичу, которого сразу же после Ингиного указания и загребли в КГБ. Но остальные-то скорее всего пребудут целы и невредимы. Старцам уворованное вернут, и дело с концом. Уж больно поверенные ребята опасные, и синагоге тоже междоусобица ни к чему. Что хлипкий Стендаль потенциальный покойник, это ясно, Марику повезло больше. Ему даже выйдет помощь за проявленную твердость. А вот с Ингой хуже. Дело-то завертелось с ее признания!

– Надо тебе бежать, девочка. И до утра ждать нельзя. Шлема Дивный так и сказал: только за ради тебя, Мотя, и закроем глаза. Но николаевским шлемазлам он не указ. Хуже головорезов с Молдаванки тамошние «бени крики», найдут, не будет пощады. И меня, старика, не пожалеют. А так, нет тебя. И весь разговор, – Гончарный все метался по комнате, запихивал в «толкучную» сумку Ингину шубку, еще кое-какие ее вещи, нашедшие у него пристанище. Собирал в полотняный мешочек на резинке ее украшения.

Инга сидела на диване, ничем Гончарному не помогала. Весь ужас ситуации ей был ясен, и ею овладело вялое равнодушие. Ехать так ехать, и пропади пропадом Гончарный вместе со своей синагогой и старцами и упырями-поверенными. Вот только куда ехать?

– Куда ехать? – спросила она как бы про себя, а вышло вслух.

– В Москву поедешь. Шиме я сообщу, он спрячет и примет, – сумбурно ответил ей Гончарный.

– Какой еще Шима? – на всякий случай спросила Инга.

– Хороший человек. Моей первой покойной жены двоюродный брат, – успокоил ее Гончарный сложным родством.

Для любого другого человека, далекого от нюансов внутрисемейных еврейских отношений, то было бы сомнительной рекомендацией. Но Инга-то знала: в определенных обстоятельствах это весьма близкий родственник.

– А как я в Москве буду без документов? – забеспокоилась Инга о самом насущном.

– Ох ты боже мой! – Гончарный хлопнул себя по щеке. – А если бы забыл? Вот держи, – из внутреннего кармана плаща Моисей Ираклиевич достал целехонький Ингин паспорт.

– А как же дело? У меня ведь подписка? – не поверила Инга.

– Казачук дело закроет. Не сегодня, но закроет. И поезжай спокойно.

– Он же вторую звездочку хотел? – усмехнулась Инга, вспомнив откровения майора.

– Хотел, и таки перехотел. Где двадцать тысяч, а где та звездочка. Ему кооператив нужно строить для дочки. Мебель, свадьба, то да се. Не твоего ума забота, – оборвал Гончарный разговор. Но тут что-то вспомнил, бросился отдирать плинтус в углу комнаты. – Вот тебе пять тысяч на дорогу – все, что у меня здесь имеется. А сберкнижки оставь мне. Сама понимаешь. В кассу тебе за ними уже не дойти.

Гончарный бросил Инге на колени увесистый денежный брикет, обернутый в несколько слоев полиэтилена. Спасибо, хоть удружил на прощание, хотя в своем отношении к ней Гончарный никогда жадным не был. Сколько у нее лежало на книжке? Тысяч семь, остальное в товаре. Да бог с ними, Гончарному еще двадцать тысяч платить, целое состояние, только бы дело прикрыли. Чтоб оно провалилось, это дело, вместе с Казачуком. И Гончарного туда же, и Марика, надоели. Только из Одессы уезжать было жалко. Свой родной город Инга непритворно любила. Но и в Москве люди живут. И она жила. Пока в тоске не сиганула вниз. Оттого Москва в последние годы стойко ассоциировалась в ее воображении с темной полосой собственной заковыристой жизни. Но ей было бы и любопытно появиться теперь в Москве уже Ингой, свободной, умудренной и знающей, почем фунт лиха. Может, тогда столица бы и открыла ей свои чудеса и истинное лицо.

Фантастичность собственной судьбы Ингой ощущалась слабо и изредка. У Господа чудес много, и чего не бывает? Может, Инга и не одна такая, да только кто же знает и про себя расскажет? А в повседневной жизни, выходит, от знания будущего хоть на двадцать лет вперед пользы получается чуть. Слишком глобальны явления истории и слишком мала она, Инга, по сравнению с ними. Когда-то в далеком детстве ей изредка рисовались фантазии, что попади она или любой другой современный человек в прошедшие времена, в древний Рим, или, скажем, в Средние века к королевскому двору, или во Францию к мушкетерам, какого невиданного успеха или славы можно было бы достичь. А теперь вот знала: ничего бы не вышло, каждый должен жить в своем времени, ему предназначенном. И сегодняшний рядовой обыватель почти и не отличается от мещан и ремесленников всех иных эпох. Разве только умеет нажимать кнопки на телевизоре да крутить руль автомобиля, ну, еще считать на калькуляторе. Все равно, пороха не выдумает, самолет не построит, пенициллин из плесени не выделит. Да пусть даже ему ведомы секреты атомной бомбы: где, как и из чего ее собирать в Средние века и кому она на фиг там нужна? Даже современный врач выйдет в древности малограмотным лекарем, без аптек, рентгенов, без анализов и хирургических операционных. А нынешний академик – попробуй он изложить, к примеру, в старинном университете Болоньи теорию поля или принципы квантовой механики – хорошо еще, если избежит инквизиции и костра. А то объявят юродивым еретиком, и дело с концом.

Так и с Ингой. Ну, хорошо, допустим, она знает, что Горбачева скоро свергнут, что Украина и Россия разойдутся прочь в детсадовских обидках «ты не писай в мой горшок», что социалистическая экономика рухнет, а до капиталистической нос будет расти еще долго, что настанет разгул у преступности и похмелье у законности. Ну и что? Она же не генеральный секретарь, не член Политбюро, не президент, не премьер-министр и не сестра Артему Тарасову. Она Инга Гундулич, девушка со вторым шансом и простейшим устремлением на человеческое счастье. И рассчитывать может лишь на себя.

Однако, уже прощаясь в тамбуре вагона с расстроенным ее отъездом Моисеем Ираклиевичем, она сделала старику подарок. Под влиянием чувства благодарности и просто так.

– Папочка, – зашептала она в хрящеватое, вздрагивающее, будто у гончей, ухо Патриарха, – папочка, ты знай. В девяносто первом году, девятнадцатого августа, все рухнет. Не станет больше коммунистов, и партии их тоже не станет. И каждый будет продавать валюту как хочет. Ты знай. И не уезжай никуда. Здесь случатся большие дела.

Гончарный посмотрел на нее безумным взглядом, не понимая, сумасшедшая она или святая, поднял правую руку, желая перекреститься, но, видимо, вспомнил, что ему, иудею, крест не поможет, и руку опустил. После поцеловал Ингу в лоб, как дочь, положенную во гроб, утер слезу и вышел из вагона на темный ночной перрон.

А Инга махала ему из окна и думала. Вот, она сказала. Да будет ли польза от ее откровения хотя бы Гончарному? Вряд ли, и не стоит обольщаться. С Одессой она попрощалась.

Москва. Улица Новочеремушкинская, дом 44. Спустя неделю.

– Ох, Мотя, удружил так удружил! Гормидор и хойших! – ворчал Шима, Семен Израилевич Катлер, владелец квартиры и нынешний Ингин домохозяин.

Он ворчал так уже целую неделю, с нарочитым неодобрением поглядывая на присутствующую в его владениях девушку из Одессы. Но не потому, что Инга ему мешала или была особенно обременительна. А просто Шима Катлер, вдовый и пожилой, но весьма имущий гражданин, давно благоустроивший детей и внуков, теперь сожительствовал с моложавой, лет под сорок, русской женщиной, медсестрой районной поликлиники Анфисой Андреевной.

Анфиса Андреевна явно намеревалась склонить Шиму к законной женитьбе на себе, переехать в дом по Черемушкинской улице навсегда и с пропиской и оставить собственную квартиру взрослой дочери. А тут, как снег на ее пышно разубранную голову, из Одессы свалилась Инга. Еще более молодая и красивая. Анфиса Андреевна ревновала своего Шиму, подстрекала его против Инги и никому не давала житья. Вот бедному Шиме и приходилось делать строгий, недовольный, ворчливый вид. Но Инга уже поняла, что одесскому Моте, пусть и седьмая вода на киселе в смысле родни, Семен Израилевич отказать не мог. По ему одному ведомым причинам. Инга бы и сама съехала с радостью. И деньги имелись, и паспорт был в порядке. Но жилье, хотя бы и съемное, в один день не найдешь, не девяносто третий год, а с работой и пропиской все и вовсе получалось сложно.

Однако не сегодня-завтра ситуация должна была разрешиться и страхи Анфисы Андреевны подойти к концу. Шима договорился насчет места дворничихи в Монетном переулке и окрестностях, естественно, чисто номинально, никакие дворы Инга мести не собиралась. Вместо нее жить и получать зарплату должен был провинциальный парнишка, проваливший экзамен в «Строгановку» на отделение интерьерного дизайна и теперь коротавший время в Москве до будущего года. Немного сложнее выходило с квартирой. Сперва Шима, желая сбагрить незваную гостью, нашел первую попавшуюся комнату в коммуналке у метро «Пражская» на рабочей окраине. Но Инга, отнюдь на паперти не стоявшая, показала Шиме кукиш и пригрозила сообщить другу Моте о безобразиях. Угроза была пустой, выходить на связь с Гончарным ей пока выходило опасным, но Катлер о том не знал. И испугался. Видимо, его дружба с одесским Мотей носила характер отнюдь не формальный, но и деловой, и Семен Израилевич в тех отношениях получался стороной зависимой. Тут на помощь пришла Анфиса Андреевна, которая из кожи вон вылезла, но нашла решение и объявила Инге:

– Есть замечательный вариант! – и тут же заткнула своего Шиму: – Не бубни, сядь и успокойся. А вариант подходящий, только за квартирой надо следить и за котом – его оставляют.

Оказалось, что здесь же, невдалеке, на медицинском участке Анфисы Андреевны, по улице Вавилова, нашлась семья, нуждавшаяся в услуге. Муж, жена и пятилетняя дочь отбывали по контракту в Алжир строить то ли нефтеперегонный завод, то ли фармацевтическую фабрику – вещи столь разные, что соединить одно с другим могла лишь беспокойная до глупости Анфиса Андреевна. Но это было неважно. Свою однокомнатную квартиру улучшенной планировки африканские переселенцы хотели срочно сдать в надежные руки и задорого, а в виде нагрузки оставляли сиамского кота. Инга была при деньгах, Анфиса Андреевна дала ей лучшие рекомендации, принимающая сторона назначила смотрины. И если Инга им подойдет, то спустя еще неделю можно будет переезжать.

Понятное дело – Инга уж постаралась произвести на отъезжающее в Алжир семейство наиболее благоприятное впечатление, включила на полную мощность бабушкино светское воспитание и подзабытую интеллигентную утонченность. С семейством договорились на триста рублей в месяц – плата вперед за полгода. Остальные по возвращению в законный отпуск. Оставалось только дождаться отбытия семьи.

Анфиса Андреевна ввиду успеха переговоров от радости даже накрыла стол. Впрочем, женщиной она была невредной, хотя и глуповатой. А случись Инга на вид страшна, как смертный грех, или стара годами, так Анфиса Андреевна отнеслась бы к ней с сочувствием и участием. Однако Ингу она и побаивалась, уж очень непростой ей показалась приезжая юная, но не по возрасту умудренная одесситка. В будущем Анфиса Андреевна готова была и дружить с Ингой на расстоянии от своего Шимы, даже своим невеликим умом понимая, что из знакомства с подобной деловой особой может произойти немалая выгода.

Семен Израилевич тоже в долгу не остался, окончательно закрыл расчет с Гончарным:

– На будущий год могу поспособствовать, устроить в Текстильный институт. И вообще, обращайся, если что. А Моте скажи, милая, что старый Шима не подкачал – что просили, сделал. И еще сделает, если окажется нужда.

Что же, в Текстильный так в Текстильный. Почему предлагался столь странный вуз, Инга не спрашивала. И такой сойдет.

– И вам спасибо, Семен Израилевич, и вы обращайтесь, – в свою очередь предложила Инга. Заметила усмешку в глазах Катлера и коварно добавила: – Вы не смейтесь, Семен Израилевич, это вам сейчас от меня мало пользы. А кто может сказать, что завтра с вами будет? Лишняя дружеская рука не помешает. Тем более такая рука, которая твердо знает, что ей делать дальше.

Шима Катлер улыбаться перестал, немедленно заткнулся, на Ингу уже посмотрел с некоторым испугом и нарождающимся неподдельным восхищением.

Оставшуюся неделю до переезда Инга решила провести в разведке. Что, где, как и почем. Потолкаться по ресторанам и прочим модным местам, осмотреться, завести подруг своего полета, а там уж решить. Дел с Семеном Израилевичем она пока иметь не хотела – мало ли что, еврейский мир тесен, а николаевские лихачи вряд ли позабыли так скоро об ее существовании. Да и смыслом нового своего шанса Инга полагала отныне русскую сторону родительского наследства, вновь возвращаться в иудейские, путаные и строгие кварталы ей не хотелось. К тому же имелся и определенный риск наткнуться на Соню, оставшуюся в прошлом.

Впрочем, нынешнюю Соню, бывшую себя, Инга видела мельком. Невольно пошла в торговые ряды улицы Горького, в Елисеевский и «Подарки», заглянула в «Армению». В общем, покрутилась в окрестностях Козицкого переулка. В будний день, после пяти. И ведь знала про себя, что именно в это время есть вероятность встретить Соню в бывшей булочной Филиппова, может, именно поэтому и пошла. Неосознанно и втайне от себя самой. И увидела сквозь стекло, в очереди к кассам, узнала по драповому пальто с куницей на воротнике, дорогому и гробообразному сооружению все той же давней портнихи, разглядела и грустное, бледное лицо, свободное даже от намека на косметику (в институт краситься не полагалось), расстроилась и поняла, что пришла зря. Не нужна ей та Соня и горе ее тоже ни к чему. Прошло, проехало, и нечего травить душу. Пусть покупает свою булку и половину «бородинского» и идет своей дорогой, а она, Инга, пойдет своей. Что кончено, то кончено, и не стоит того, чтобы возвращаться. Инга поспешно покинула булочную. А вскоре оттуда ушла и Соня.

Москва. Козицкий переулок. Под Новый 1988 год.

Стол в доме у Гингольдов к новогоднему празднику планировали загодя. Считали число приглашенных гостей, заготавливали провизию, обсуждали меню. Дедушка Годя сам в гости ходить не любил, а к себе приглашал с оглядкой, оттого люди на торжествах в Козицком переулке зачастую случались одни и те же. Собственно, их можно было с полным правом назвать узким кругом приближенных семьи Гингольд. Они представляли собой высший сорт советского и, возможно, зарубежного еврейства, мало похожий на обычную, среднюю, многотерпеливую интеллигенцию и ремесленных мастеров, вынужденных в нынешних условиях выживать, крутиться в поисках средств или попросту эмигрировать. Гингольды и их окружение, им подобное, легко заигрывали с властью, в случае нужды шли на любые идейные уступки, кричали «ура!» Брежневу, Хрущеву и Андропову, совсем не тяготились добытыми партбилетами. И держались ухватисто друг за дружку – Полянские, Азбели, Берлины, Вейцы, все высокоставленные, родовитые, благоденствующие при любом строе и укладе.

Все пять тесно связанных между собой московских кланов, давным-давно породнившиеся детьми, когда это было возможно, сходились три раза в году на территории Гингольдов в полном составе. На днях рождения бабушки и дедушки и тридцать первого декабря. Праздник Международного женского дня традиционно отмечали у Полянских, но не оттого, что чтили 8 Марта, а просто потому, что Раечка, Рахиль Иосифовна Полянская, ближайшая бабушкина подруга, родилась именно в этот день. Первое мая и Седьмое ноября отмечали условными застольями каждый у себя дома, в силу привычки подчинения и демонстрации лояльности к существующей власти. У Гингольдов в эти значимые советские праздничные дни случались и посторонние гости, не имевшие прямого отношения к их кругу и дому. Захаживали старинные сослуживцы дедушки Годи, а ныне персональные пенсионеры, люди, чем-то обязанные из страха или, напротив, нечто желавшие получить в виде услуги. Их принимали с уместной щедростью и некоторой вежливой торжественностью, лишенной, впрочем, сердечного тепла. Так, частым визитером на ноябрьские выходные у Гингольдов был один поэт, сочинявший славящие партию и комсомол оды и тексты на популярные песни в патриотических кинофильмах, некто Евгений Молдаковский. Его, еще совсем молодого парня, в конце тридцатых дедушка Годя спас по ходатайству дальних родственников от лагерей. И не столько в силу обязательств, а оттого, что пожалел тщедушного еврейского юношу, который ни при каких условиях не пережил бы тюрьмы. И Молдаковский всю жизнь генералу Гингольду за то был благодарен (чистосердечно или нет, бог его знает), но ежегодно являлся с подарками и с чем-то вроде доклада о своих успехах на литературном поприще. Однажды он привел с собой и другого молодого и начинающего, тоже Евгения, с мягкой украинской фамилией, и попросил у дедушки протекцию и для него. Мама хорошо запомнила тот день и случай, потом не раз пересказывала его Соне. То был единственный раз, когда Молдаковский напился у них в квартире, благо бабушка дежурила тем вечером в больнице. Он обнимал второго, молодого Евгения, отводил глаза от дедушки, плакал и все время читал громко одну и ту же эпиграмму:

Ты Евгений, я Евгений,

Ты не гений, я не гений.

Ты говно и я говно.

Ты недавно, я давно.

Молодой Евгений не обижался, сам был пьяней пьяного, только опасливо косился на дедушку Годю, но тот лишь сочувственно кивал, мол, ничего, перемелется, пройдет и забудется.

Но сегодняшние обычные новогодние гости представляли собой совсем иной разбор. Соня их одновременно побаивалась и тихо ненавидела. За бесконечное неуемное хвастовство, за чванство и высокомерие, за подпольное пренебрежение всем и вся на свете, что не принадлежало к их кругу и образу жизни. За ханжескую боязнь любой мнимой «непристойности», вплоть до желания вынести смертный приговор каждому, кто посмеет произнести в их обществе слова «черт» или «дерьмо», за постоянную грызню вокруг воображаемого превосходства одного семейного клана над другим. Соня за последние четыре года наизусть знала их разговоры, вопросы и ответы, отрепетированные в многократных застольях эмоции и напыщенные тосты.

– Наша Эста такая умница, такая умница! Идет на золотую медаль! – вещала каждый раз бабушка Вейц о своей толстой, носатой внучке.

А Соня знала, что глупая курица Эста и деревянной медали бы не получила в школе для умственно отсталых детей, если бы не ее отец, крупнейший пластический хирург, который пол-Москвы числил в своих должниках.

– Мой Кадик дружит только с теми, у кого есть собственные машины! – хвасталась сама хозяйка Эсфирь Лазаревна, забывая о том, что синюю «пятерку» купил в подарок сыну дедушка Годя. А ее дорогой Кадик на машину зарабатывал бы до судных времен, имея лишь копеечную ставку старшего преподавателя.

Но бабушке все кивали с одобрением, машины имелись у каждого из их великовозрастных деток в любом из пяти семейств.

– Веня с Ларой этим летом отдыхали в Карловых Варах, а где ваши Ляля и Мирочка? Ах, в Геленджике! Ну, что вы! Там климат не здоров. И вообще, сейчас принято ездить за границу, конечно, если у вас есть связи! – это басил Моисей Абрамович Азбель, пренеприятный молодящийся дед, с пышной копной седых волос и черными, в смоль, бровями, почти брежневскими, чем втайне гордился.

О том, как его младшая дочь Лара со своим мужем, пухлым младенцем Венечкой Берлином, чьи родители сидели тут же, ездила в Карловы Вары, Соня слыхала. В первый же день от жадности чета Берлинов нахлесталась даровой воды из целебных источников в таком количестве, что хватило бы напоить и коня Буденного. И, как следствие, весь двухнедельный тур муж и жена маялись в гостиничном номере с отчаянным поносом, пытаясь по недомыслию излечить его той же карлововарской водицей, сильнейшим в мире слабительным средством. Даже на экскурсию в Прагу не попали, еле-еле добрались до дому, во время обратного пути в очередь обгадив самолетный туалет и выслушав язвительные оскорбления недовольных стюардесс.

Но нынешний Новый год обещал стать для Сони особенно противным. В первую очередь потому, что папа с мамой приехать в Москву не смогли. С одной стороны, для Сони это было даже некоторым облегчением, а с другой – отнимало в ее жизни самый главный праздничный момент. При папе с мамой бабушка умышленно и усиленно задабривала Соню, позволяла ей больше, чем обычно, щедро раздавала ей похвалы, а от Сони в свою очередь требовалось только высказывать радость от пребывания в Москве и бабушкиного воспитания. Но была тут и тяжкая ложка дегтя. Соня обижалась за отца, почти физически болела от его унижения. Он получался нарочно и изощренно в доме Гингольдов, как сбоку припека. Весьма нежелательная и лишняя. Не то чтобы его оскорбляли открыто, но постоянными шпильками давали понять, что он совсем недавно произошел от обезьяны и никогда не был парой их дочери, что его место в прихожей и на кухне рядом с Тамарой, а не в гостиной благородного семейства. И отец терпел. Более того, у тестя и тещи он преображался совершенно, до неузнаваемости. Отважный и пробивной инженер хлопотливого и шумного одесского порта, душа любой компании, в Козицком переулке Алексей Валентинович Рудашев делался тише воды и ниже травы, молчаливо и даже робко соглашаясь со своей второсортностью, и как бы признавал вину. И рядом с его виной неумышленно, но неизбежно получалась виновной и мама. Оттого если родители и знали про Сонины мучения подле неумолимой и строгой бабушки, то с нарочитым воодушевлением делали вид, что ничего не замечают, а, напротив, бесконечно благодарны. В доме у Гингольдов отец никогда не смотрел Соне прямо в глаза, а мама только натянуто улыбалась. И ни у кого из родителей так ни разу и не хватило смелости вступиться за Соню. Может, и лучше было, что в этот Новый год они не приехали.

А все же, как отличалось здешнее еврейство узкого мирка Берлинов, Гингольдов и прочих от их же собратьев в той же Одессе. Конечно, и там женились предпочтительно на своих, и идиш был в ходу, у многих и как повседневный язык, и некоторая национальная круговая порука. Но все это носило скорее защитный характер маленького народа, без излишней обособленности, без глупого высокомерия и гордо носимой, ничего не значащей аристократической избранности. Евреи, молдаване, греки, украинцы и бог весть кто еще в Одессе жили дружно. А в отсутствие при советской власти погромов, можно сказать, что и хорошо. Если и каждый по себе, то все же и все вместе. Вместе справляли застолья, часто вынося столы прямо во двор, дружили и ходили в гости порой и вовсе без приглашения. Ссорились, мирились, иногда все это происходило от избытка южных эмоций и шутки ради. Варились в общем для всех котле, хотя и картошка отдельно, а капуста и морковь сами по себе, но все же в одной посуде. И родственники бабушки Эсфирь Лазаревны были такими же и обижались, когда бабка после своего замужества стала откровенно гнушаться ими. Но все Хацкелевичи давно уехали из Одессы – кто в Израиль, а кто и в американские штаты, звали с собой и Рудашевых, но те отказались наотрез. Да и куда бы поехал Леха, бывший воркутинский парнишка, из обожаемой им Одессы, зачем ему те Израили и Америки? И Рудашевы остались. А Соня о том иногда жалела, может, моря и чужие города тогда уберегли бы ее от Москвы и бабки, и папа с мамой всегда бы были рядом. Все равно в какой стране.

А теперь даже в Новый год она одна-одинешенька. И день не задался с самого начала.

Еще с утра Соня умудрилась поругаться с дядей Кадиком. Их отношения изначально нельзя было назвать родственно-дружелюбными, а чем дальше эти отношения углублялись во временной лес, тем толще становились партизаны разногласий и вражды. Соня оказалась для родного дяди неудобным конкурентом, и не только в смысле наследства стариков. Жалкий мамочкин подкаблучник, Кадик в психологическом смысле являл собой хоть и редкий, но повсеместно встречающийся в еврейской среде феномен.

С самого детства Кадик, сладкий сыночек, любимый матерью более, чем дочь Мила, к тому же на десять лет моложе и поздний ребенок, олицетворял собой хорошо откармливаемого вечного теленка для жертвенного заклания. Из наилучших побуждений, разумеется. Бабушка не просто вторгалась в жизнь своего Кадика, она умудрилась полностью подменить собой его личную свободу и естественное право самоопределения. Кадик временами, конечно, роптал, но не в знак протеста, а превратил свой ропот в средство умышленной торговли с матерью ради прихотей и капризов, материальных выгод и внутридомашних послаблений. И дорого продавал свое нытье. Хочешь, мама, демонстрировать меня, как шубейку в гостях, купи мне машинку, и не простую, а не хуже, чем у Вени Берлина. Или, напишу диссертацию, а пусть папа за это положит мне на сберкнижку двадцать тысяч. И бабушка шла на уступки, полагая беспардонные вымогательства Кадика за проявления послушания и сыновней любви, за детское стремление быть не хуже других. Она и сама бы не позволила Кадику хоть в чем-то внешнем и материальном уступать детям своих друзей. А в результате Сонин дядя на четвертом десятке был неженат, оттого что бабка никак не могла подыскать ему достойную невесту, даже среди еврейских, благовоспитанных девушек, да и не слишком в этом усердствовала, опасаясь потерять хоть малую долю влияния на сына. На непосредственном рабочем месте в институте Кадика терпели из-за влиятельного отца. За спиной же смеялись, что инженер он липовый, в «поле» ни единого дня не был, диссертация его блатная от начала до конца, как и вымученная кандидатская степень, и сам он дурак, каких мало, с кучкой навоза вместо мозгов и желтушной блевотиной вместо сердца. Иногда, польстившись на привилегии генеральского сынка с богатой квартирой и наследством, Кадика атаковали молоденькие аспирантки и студентки старших курсов, преимущественно с периферии. С ними Кадик поступал просто по-свински. Днем, потихоньку от мамы, сбегал с работы в их съемные углы и комнатки в общежитии, потрясти членом в свое удовольствие, а когда обнадеженные девушки пытались предъявить на него претензии, моментально жаловался Эсфири Лазаревне. Матери он нагло и со святыми глазами врал, что девушки все наговаривают на него, что они корыстные и прожженные авантюристки, и молил о спасении. Бабка верила ему безоговорочно, почитала безгрешней херувима и тех девушек сживала со свету, ходатайствуя в бюро комсомола, профком и прочие институтские учреждения. А Кадик и далее тишком продолжал за ее спиной творить гадости и изображать страдальца.

С приездом же Сони «страдальцу» пришлось потесниться. Его тщательно лелеемая роль жертвы вдруг оказалась спорной. Житье-бытье Кадика рядом с Сониным получалось вовсе не таким уж горьким, место на родимой плахе пришлось уступить. Иной бы радовался переносу главной массы бабкиной тирании на другое лицо. Но не Кадик. Издавна привыкший мысленно к тому, что ему хуже всех, он растерялся и не сразу приспособился. Но вскоре нашел нужную линию поведения. Почти макиавеллевскую. Если не выходит более существовать жертвой, значит, наилучшее – это примкнуть к палачу. И Кадик принялся исподтишка, а когда и прилюдно шпынять Соню. Бабка с удовольствием зачислила сыночка в ряды союзников, и дополнительные привилегии теперь шли Кадику в зачет за помощь в «воспитании» внучки.

А ссора разгорелась из-за книги. Нет, не дедушкиных раритетных изданий и собраний сочинений, а из-за самой обыкновенной книжки, ценой в полтора рубля. Детективных рассказов Честертона в дешевом, картонном переплете, приобретенных по случаю. Соседская девочка-десятиклассница Света, во время совместной поездки в лифте, случайно увидела ту книжку в руках у Сони и попросила почитать. Света была милой, в меру раскрепощенной московской школьницей, часто гуляла вокруг двора с собакой и с Соней всегда здоровалась. Соня книжку дала. Она, конечно, всегда помнила и знала о запрете на разбазаривание домашнего имущества посторонним людям, но ведь всему есть разумный предел. К тому же, речь шла не о подарке, а только об отдаче во временное пользование с возвратом копеечного предмета, тем более соседке. Да и куплен был тот Честертон на Сонины личные деньги – повышенную стипендию отличницы второго курса пединститута, в категории карманных денег. Соня никому об отданной книжке не сказала, да и никто из домашних не заметил. А вот сегодня, тридцать первого декабря, соседская Света с утра пораньше книжку вернула, не желая, видимо, входить в Новый год с долгами. Только дверь ей открыл дядя Кадик, и Света, не осведомленная о нюансах семейных взаимоотношений Гингольдов, сунула Кадику с благодарностью Честертона, передала привет и поздравления Соне и мирно ушла.

Бабушка в это время следила на кухне зорким глазом за Тамарой, готовившей такое ответственное блюдо, как шашлык из осетрины, дедушка Годя с утра успокаивал нервы перед приходом гостей в кабинете, созерцая искусные гравюрные рисунки в старинном издании Рабле.

И Кадик воспитательный момент решил взять на себя. Копируя бабкино выражение лица (вместо тягуче-грозного оно получилось у него надуто-дебильным), Кадик вступил в гостиную, где Соня перетирала полотенцем взятый из горки старинный хрусталь и ставила после на стол ровными рядами.

– Кто тебе позволил раздавать направо и налево всяким НАШИ книги? – вопросил ее Кадик, словно судья Библию для присяги, возлагая Честертона на стол перед Соней.

Но Кадик был не бабушка, и в Сонины обязательства не входило его бояться и уважать. Да она и не уважала дядю Кадика ни на дохлую копейку, разве что все же опасалась, зная его дурную говнистость. И терпеть его потуги на превосходство и право читать себе мораль не собиралась, оттого что считала их спорными.

– Это не наша книга, это моя книга, – буркнула ему в ответ Соня, не отрываясь от хрусталя.

– Твоего в этом доме ничего нет, – в подражание бабке завелся придурошный и обиженный Кадик.

– Твоего тоже, – вяло огрызнулась Соня, не желая встревать в перепалку.

Дядя Кадик сразу даже не нашелся, что ему и ответить. Соображал почти минуту, нелепо стоя рядом с занятой делом Соней. Наконец, сообразил гениальное:

– Ты здесь в гостях и нахлебничаешь, а я у себя дома!

– А я к вам в гости не напрашивалась, если мешаю, могу уехать, хоть завтра, хоть сейчас, – по-прежнему без эмоций ответила Соня. Дядю Кадика она считала таким круглым дураком, что даже не считала нужным заводиться или обижаться всерьез.

Кадика подобный оборот беседы ничуть не устраивал, получалось, что из-за него Соня могла ускользнуть из цепких рук Гингольдов, а бабка бы за это точно по головке не погладила.

– Мы не можем общаться с кем попало. А у тебя дурная кровь. Может, эта Светка – воровка?

– А может, ты заткнешься? – не выдержала в конце концов Соня.

И тут началось, Кадик выскочил в коридор с громким призывом:

– Ма-ам, ма-ам! Она выражается! Ма-ам!

Это прозвучало так по-детски, что Соня чуть не рассмеялась. Хотя и знала, что ей скоро будет не до смеха. Потому что на призыв в гостиную немедленно притопала бабка. И Кадик ей немедленно доложил. И дальше все пошло по давно утвержденному сценарию – обвинения в неблагодарности, в дурных наклонностях, в том, что Соня своей жалкой стипендией не покрывает и сотой доли затрат семьи, что по гроб жизни всем здесь должна и звать ее никак.

Соня слушала-слушала и вдруг сказала:

– Бабушка, может, мне лучше уехать домой? Раз вам содержать меня так дорого? Доучиться я могу и в Одессе. А после устроюсь на работу и буду высылать вам долг.

И тут бабка, перепугавшись, как рак, пошла на попятный.

– Соня, деточка моя, – немедленно перешла Эсфирь Лазаревна в сладкую тональность, – никто тебя куском не попрекает.

– Пусть Он меня не учит, Ему-то я что должна? Я Ему ни гроша не стою! – с некоторым вызовом отважно указала Соня на дядю Кадика.

– Сонечка, что ты говоришь?! Кадичек – твой родной дядя, он тебя любит, – поспешно залопотала бабка, понимая справедливость и опасность Сониного замечания. – Мы все тебя любим, родненькая.

– А я у вас ничего не прошу, – упрямо стояла на своем Соня.

– Но мы хотим, как лучше. Я, дедушка и твой дядя думаем только о тебе. Ты пойми, мы евреи, мы не как все люди. И должны держаться стороной. Нам все желают только зла.

– Какое зло в том, что я дала Свете из сто двенадцатой квартиры на неделю почитать книжку? – уже миролюбиво спросила Соня.

– Ну, ладно, книжку. Только больше ничего не давай и в дом никого не приваживай, хорошо? – все так же ласково попросила бабка.

– И пусть Он меня не трогает, – на всякий случай сказала Соня.

– Хорошо, только не он, а дядя Кадик, – согласилась бабка.

Так этим утром Соня выгадала сомнительную привилегию и нажила в семье реального врага. А бабка воочию узрела опасность в один прекрасный день утратить свои диктаторские позиции по отношению к внучке. И в ее голове смутно наметился план, как удержать Соню при себе и заодно упрочить в ней преимущества ее еврейской половины.

Этим вечером, как обычно, состоялось новогоднее пиршество. И без того огромный обеденный стол в гостиной раздвинули до необъятных пределов, покрыли шитой кружевом скатертью, убрали на шестнадцать персон, уставили дефицитнейшими яствами. Балык из нежной белорыбицы, терпкие баклажаны с грецкими орехами, икра обоих благородных цветов в крохотных розетках (банальных салатов «оливье» и «винегрет» у Гингольдов не признавали, считали их «сиротскими»), тягучий, сытный крем-суп из шампиньонов, сопутствующие сардины, оливки, выложенные петрушкой. А далее ожидалась фаршированная рыба в маринаде, подающаяся особо, после – тушенная с луком и сельдереем куриная печень, шашлык из осетрины, картофель-фри и целый запеченный индюк с черносливом и яблоками внутри. А кто досидит до сладкого и чая, сможет угоститься тортом «Птичье молоко», домашними пирожными «наполеон» и конфетами с ликером.

Гости орудовали приборами (тяжким фамильным серебром гигантских размеров, которое от старости никогда не удавалось полностью отчистить от оксидного налета) – ложками, не помещавшимися во рту, и пудовыми, ничего не режущими ножами, которые воспрещалось часто точить, чтобы не утончались клейменные лезвия. Пили шампанские вина и херес, сладкое красное и марочный портвейн, мужчинам дозволен был коньяк. Но то выходило одно название, что пили. На всю ораву каждого напитка имелось по бутылке, а коньяк – подумаешь, что «Мартель», находился в уже до половины отпитой емкости. Так полагалось, а вовсе не от жадности. Это являлось неким свидетельством благородно-трезвого образа жизни, похвальной умеренности, а дамам и упаси бог попросить второй бокал шампанского. Тут же пойдут нехорошие перешептывания и скользкие взгляды.

И, конечно, – все равно, что Новый год, – застолье сопровождалось обязательной программой. Толстуха Эста Вейц уже отбренчала на дедушкином кабинетном рояле нечто неузнаваемое, но объявленное как «Лунная соната» бедняги Бетховена, совершенно непонятно, какая ее часть. И дядя Кадик, под умилительные взгляды бабушки, прочитал «с выражением» Надсона, отчего-то почитаемого в семье за великого еврейского поэта. Младшая Лара Азбель, теперь жена Венички Берлина, спела без аккомпанемента, занудно и приторно, чудный романс «Белой акации гроздья душистые». После должна была быть очередь Сони с французскими стихами Рембо. А за ней уж и внучка Полянских Ляля – полнокровная тридцатилетняя девушка, брюнетка с усиками – готовилась пропеть отрывок из малоизвестной широкому кругу оперы «Дочь кардинала». К чести Ляли надо сказать, что голос у нее был хорош, мелодичен и глубок, но с трагизмом застарелая невеста перебарщивала, чем добивалась «противоположного», комического эффекта.

Соня своего выхода нимало не пугалась, французского языка никто кроме нее из присутствующих не знал, можно было пропускать фразы и нести отсебятину. Вероятно, именно поэтому Соня всегда читала Рембо одинаково превосходно. Жаль лишь, что некому получалось оценить стихи по достоинству.

Когда Соня, отбыв положенное на виду и потешив самолюбие всех Гингольдов, села на свое место, разговор бабушки, Раечки Полянской и ближней к ним Лары Берлин как-то сам собой завертелся вокруг Сони. Уже доедали остатки фаршированного индюка, и поглощение пищи теперь допускало вольную, нецентрализованную беседу.

– Как Сонечка выросла за последний год! – свысока, желая выглядеть как более зрелая дама, отпустила замечание Лара Берлин, уже начинающая полнеть шатенка со змеиными, в синеву, глазами и хищным, прямым носом. – Конечно же, Эсфирь Лазаревна, я имею в виду облик познавательный.

– Наша Соня круглая отличница в институте, учит три языка, плюс латынь, плюс древнегреческий, хотя для диплома достаточно двух! – не упустила случая похвалиться бабка. Впрочем, любая из присутствующих за столом женщин, да и не только женщин, сделали бы то же самое.

– Сколько ей осталось? – поинтересовалась Раечка Полянская, чуть глуховатая, но самая доброжелательная из всей старорежимной компании.

– Три курса, а там Годя уже будет стараться с распределением, – живо откликнулась бабка.

Молодая мадам Берлин, гордясь своим замужним статусом, тут же задала самый животрепещущий для нее вопрос:

– Эсфирь Лазаревна, дорогая, а как вы полагаете поступить с Сонечкой в дальнейшем? Ну, вы меня понимаете. Есть ли у вас на примете кто-нибудь? – и Лара Берлин кокетливо, со смыслом хихикнула, прикрывая плотоядно пухлый рот ладошкой, одновременно не упустив случая сверкнуть превосходным солитером на пальце, подаренным ей щедрой свекровью Фаиной Исааковной.

– Нет, Ларочка, пока нет, – притворно вздохнула бабушка, – ты же знаешь, само собой, наша Соня никуда не выходит. А в педагогическом почти одни девочки.

– Лара, ты что, забыла, у нас товар с примесью, – не преминул уколоть мстительный Кадик, перехвативший обрывок дамского пересуда. – Разве кто-то из присутствующих согласится?

Соня покраснела, хоть и против воли. К публичным унижениям она все никак не могла привыкнуть. И ведь дело было не в согласии. А только ни у Берлинов, ни у Вейцов, ни у Полянских, не говоря уж об Азбелях, не имелось в семьях ни одного юноши, подходящего ей по возрасту. И вообще среди внуков только у Раечки Полянской оставался неженатый мальчик Яша двенадцати лет.

– Да, это, конечно, проблема, – поджала губки Лара Берлин, урожденная Азбель.

– Никакая не проблема, – вдруг откликнулась Раечка, – вот, к примеру, взять Фонштейнов, да вы их знаете, мой Ося лежал у Ромы Фонштейна в «Бурденко» с язвой. И надо сказать, тот хирург от бога, до сих пор все тьфу-тьфу! Так у них есть сын подходящих лет.

– Это какие Фонштейны? Не те, чья двоюродная сестра замужем за племянником Фаины? – уточнила бабушка.

Тут откликнулась и сама Фаина Исааковна:

– Те самые. Старинная семья, с достатком, не так чтобы очень, в смысле, не то что у нас или у вас, но весьма приличные, – подтвердила старая мадам Берлин.

– Фаечка, душа моя, надо как-нибудь устроить так, чтобы Фонштейны заглянули к нам на обед, лучше с этим их сыном. Ты можешь нам помочь? – поинтересовалась бабушка.

– Ах, зачем беспокоить мамочку, – вмешалась немедленно капризная Лара Берлин, предвкушая занятное сватовство. Всем давно было известно, что Фаина Исааковна ее баловала и, как невестке, многое позволяла. Еще бы, Азбели ведь куда богаче всех Берлинов вместе взятых! – Я и сама все устрою в лучшем виде. С Евой Фонштейн, Ромочкиной женой, я, можно сказать, на короткой ноге.

– Вот и чудесно, – повеселела бабушка, понимая, что ей выпадает шанс решить разом все проблемы с Соней. – А как, кстати, зовут их мальчика?

– Лева. Лев Романович. Не правда ли, красиво? Ему скоро двадцать один, и он милый, – охотно пояснила Лара и возвышенно закатила глаза.

Так Соня впервые в жизни услышала имя Левы Фонштейна и заочно, еще не зная его в лицо, познакомилась со своим будущим мужем.

Поселок Кратово. 1990 год. В ночь на 5 февраля.

Напрягая мускулы в последнем усилии, Инга почувствовала, что веревка поддается. Хоть и врезается в запястья со все возрастающей «ослепительной» болью, наверное, до кости. Впрочем, свои завязанные за спинкой стула, посиневшие руки она увидеть не могла. Примотанная рядом на таком же алюминиевом барном стульчаке Катька Рудникова перестала подвывать и всхлипывать и сквозь сопли зашептала Инге:

– Ты что делаешь, дура ненормальная? У тебя уже пальцы все в крови!

– Тише ты! Надо сваливать отсюда, любым способом, – оборвала ее шепот Инга.

– С ума сошла! Не вздумай! Поймают, хуже будет! – захныкала Катька с того места, где остановилась.

– Хуже не будет, а ты плачь громче, чтобы эти козлы ничего не заподозрили, – подучила подругу Инга.

– Я боюсь! – захлебнулась сразу всеми жидкостями Катька.

– Я тоже! Ну, ничего, выберемся, я с тобой поговорю! – зловеще пообещала Инга подружке.

И снова рванула в отчаянном бешенстве веревки – да и не веревки даже, а скрученную вдвое обыкновенную рыболовную леску. Боль, конечно, случилась адская, но на то и леска, чтобы ее можно было растянуть. Инге удалось высвободить большой палец. Затем еще один и еще. Липкие от кровоточащих ран руки противно терлись друг о друга. Распутать, растянуть леску на ногах получилось меньше чем за минуту. Инга слезла со стула, потерла оплывшие запястья. Хотя девушки и были заперты наглухо в туалетной и одновременно ванной комнате, но включить воду Инга побоялась, промокнула порезы полотенцем. Потом занялась освобождением Катьки. Та плакать перестала, но смотрела без надежды, как глухой на телефон, видимо, не верила в успех предприятия. С Катькой оказалось проще, на полочке нашлись почти новые маникюрные ножницы, достаточно острые, чтобы перепилить окаянную леску.

Дверь ванной, конечно, Богдан и Анатоль заперли снаружи. Но нет такого замка, который нельзя было бы открыть. Да и речь ведь шла не о сейфовых запорах и даже не о простых английских, а всего-навсего о задвижке без ключа с блокирующей кнопкой. Инга довольно быстро расковыряла устройство все теми же маникюрными ножницами. Катька жалась у нее за спиной.

– А что теперь? – спросила Катька с траурным сомнением, когда дверь удалось побороть.

– Теперь надо пробраться к входной двери. Забор здесь одно название, и бегом до шоссе, а там, что бог пошлет, – кратко изложила план побега Инга.

– Ну да, бегом, у меня же полусапожки лаковые на шпильке! Я не смогу!

– Надо будет, босиком добежишь! Глупая курица! – выругалась в сердцах Инга.

– А будешь обзываться, я с тобой не пойду!

– И не надо. Оставайся. Хочешь, я тебя обратно свяжу. Для правдоподобности. А что будет дальше, ты знаешь. Не знаешь? Догадайся!

Катька будто испугалась не на шутку опасностей побега. А возможно, восприняв Ингину угрозу всерьез, попыталась помириться, выбрав именно сейчас самый подходящий момент, но Инга велела ей заткнуться. Она слушала.

Ванная комната, где заперли подруг, занимала угол второго этажа этой роскошной и непонятно чьей дачи, голоса же шли снизу. Двое визгливо заискивающих и два с ярким кавказским акцентом. Инга прокралась к лестнице, осторожно выглянула сквозь перила.

– Дохлый номер, – сообщила она Катьке, вернувшись с неутешительной вестью. – Через первый этаж не выбраться. Пьют, гуляют.

– Может, подождем, пока упьются и уснут? – предложила Катька.

– Когда это будет? – с сомнением покачала головой Инга.

Оба брата Ислам и Измаил, ингушские гости, не похожи были на людей, которым хмель туманит головы, да и не придет ли им мысль подняться наверх и проведать товар?

– Надо выбираться через окно, – постановила Инга.

– Ты что, ты что! Высоко же! Мы ноги переломаем, – зашептала ей на ухо Катька.

– Не переломаем, там сугробы под домом!

– Давай хоть шубы заберем! Околеем же по дороге, – так Катька напомнила, что на улице зима.

Предложение ее было здравым, единственное за все время. Да и шубы жалко бы вышло оставлять. Может, на взгляд избалованной дамочки-миллионерши две короткие шубейки, одна из песца, другая из сомнительной черно-бурой лисы, и не являлись достойными внимания ценностями. Но для Инги и Кати те шубы были немалым состоянием. К тому же мороз на дворе стоял нешуточный. Хорошо еще, что лиса и песец лежали наверху в спальне хозяев, где девушкам поначалу гостеприимно предложили оставить верхнюю одежду. А вот с сумками, похоже, придется распрощаться навсегда. Но и сумку, итальянскую, кожаную, с модными золочеными замочками, Инге тоже было жаль. Что там оставалось? Слава богу, из документов ничего, кошелек с двумястами рублями – черт с ним – пудреница и духи «Нина Риччи», остальное так, дребедень. Ох, ключ от квартиры! Но и это не беда, была бы квартира, замок всегда можно сменить.

Свои меха девушкам удалось добыть без шума. Инга не постеснялась, прихватила с собой дорогую хозяйскую зажигалку, найденную на тумбочке. Хоть какая-то компенсация.

В открытое окно ударила начинающаяся метель. Погода явно портилась. Но Инга тут же подумала, что из-за ветра и снегопада поиск их сам собой затруднится и, значит, можно выиграть время, если их отсутствие сразу не обнаружат. Сперва она увесистым пинком под зад вытолкнула испугавшуюся высоты Катю, потом шагнула в пустоту сама. Ей было не привыкать, однажды она уже сражалась с пространством за окном, за которым жили отчаяние и смерть, а здесь только какие-то четыре метра на пути к спасению.

В сугроб прыгнули неудачно. Инга сильно ударилась грудью о смерзшийся до окаменения снег, а Катя напророчила, сломала лаковый каблук-шпильку. И теперь хромала на разных ногах к забору. Ограда в поселке между домами была скорее символической, хотя и красивой кирпичной кладки, но узор на стене, скользкий, с наледью, не давал зацепиться.

– Живо на четвереньки! Я потом тебя подтяну! – скомандовала Инга.

Катя послушалась. От страха она была сама не своя, неловко плюхнулась в снег на колени. Инга сделала все, как обещала, и вскоре обе девушки очутились по ту стороны ограды на проселочной, аккуратной улочке с тусклыми фонарями у каждых ворот.

– Стой смирно! Поверни щиколотку в бок. Вот так! – Инга с силой ударила собственным замшевым сапожком-«гномом» по оставшемуся Катькиному каблуку. Каблук тут же хрустнул у основания. – Отрывай его совсем.

– Ой, кошмар! – взвизгнула Катька, когда в ее руке очутилась вся шпилька с куском подметки. – Пропали пятьсот рублей. Ты – крыса!

– А ты дурища! Тебе мало что каблук, голову открутить надо! – злобно накинулась на нее Инга, чуть ли не с оплеухой. – Побежали скорей!

У Инги имелись все основания открутить глупую Катькину голову. Но чтобы объяснить причины столь суровой кары, необходимо вернуться на шаг назад и рассказать всю ситуацию с начала.

С тех пор как Инга рассталась с приютившими ее Анфисой Андреевной и Шимой Катлером, жизнь ее пошла по иному, совсем не одесскому сценарию. В столице все оказалось по-другому. Единого центра подпольной торговли, подобному знаменитой толкучке, в Москве не существовало, и вообще нецентрализованные, крупные столичные фарцовщики с трудом поддавались обнаружению и слыли фигурами не самыми уважаемыми. В Москве ценилось иное. Владельцы валюты и сертификатов Внешторга, причем легальные и высокопоставленные, приближенные к власти и прикрепленные к распределителям, выездные и знаменитые, богатые честно пожалованным от государства имуществом, партийные боссы, актеры, режиссеры, дипломаты, писатели, фирмачи из развитых стран, директора трестов и крупные министерские чиновники – вот кого уважала и кем восхищалась пестрая столица. И ко всему этому провинциалка из Одессы не имела никакого отношения. Шима Катлер был прав: единственное подходящее ей место – это Текстильный институт. У нее более не имелось ни дедушки-генерала, ни московской квартиры, да и когда они были, проку от них выходило немного. К тому же в прошлой своей жизни она никак не смогла узнать настоящую Москву, существуя в раз и навсегда определенной ей запертой клетке. Но тот, кто ищет, обычно находит. Пусть и не совсем то, что искал.

Повезло ли ей и насколько, Инге трудно было судить. В Текстильный институт она, конечно же, пошла. Все же прописка в общежитии, а за свободную койку соседка отмечала ее присутствие и писала домашние работы. Жить она осталась на улице Вавилова, ее алжирские хозяева удачно продлили контракт на пять лет и, как выяснилось, строили все-таки нефтеперегонный завод. Только на сей раз, ввиду долгого отсутствия, забрали и обожаемого кота, значительно облегчив постоялице существование. Но нужно было что-то решать с деньгами. Сбережения рано или поздно подошли бы к концу, а продавать золотые побрякушки Инге не хотелось. Все равно полную цену за них никто бы не дал. Ко всему прочему, завоеванное ею в Одессе лихое чувство собственной свободы прошло, зато появилось стойкое ощущение одиночества – и не из-за одного лишь краха уже налаженной во многих отношениях жизни в родном городе. А только добытая путем прощенного самоубийства независимость, полная надежд, истерлась постепенно в вакууме «ничейности». Теперь рядом не было даже недалекого, преданного ею Марика и старика Гончарного, пусть и отправленного Ингой в отставку – хотя и прошлая, но все же какая-то в воображаемом приближении семья. Отныне ей предстояло выплывать в гордом одиночестве. Делать же расчет на то, что кто-то вновь подсядет к Инге на садовой скамейке, было неосмотрительно. Уже ясно она представляла себе, что чудеса не имеют обыкновения случаться по расписанию. Но все же ситуация с ней приключилась похожая, подтвердившая и иное, неписаное правило, что все в мире так или иначе повторяется.

Очень скоро в своих вольных блужданиях Инга прибилась к необычному берегу и необычной компании аборигенов. Точнее, аборигенок. Случилось это в Центре международной торговли. И даже не в самом Центре, а в его стеклянном предбаннике, с охраной и швейцаром противотанкового типа. Это ведь только так лихо было сказано, что Инга собиралась предпринять рейд по местным ресторанным достопримечательностям и вечерним, светским местам. С кем бы она пошла да и кто бы ее туда пустил? А к Центру торговли она забрела случайно, прельстившись рассказами еще Семена Израилевича о совершенно неповторимом кусочке Европы в сердце Москвы. Смешно сказать, но за все пятнадцать лет ее пребывания в столице Центр она видела лишь на картинках в журнале и по телевизору. Не выходило повода и не хватало самостоятельности в передвижениях, чтобы просто так наведаться в тот район. Конечно, в «перестроенной» Москве конца 90-х уже возвышались сооружения и покруче, и помодней, но дело заключалось не в этом. Вид громадного, шикарного комплекса с бегущим Меркурием у входа пугал и притягивал своей истинно «совковой» недоступностью, в отличие от будущих гостиниц и торговых элитных рядов, куда в новой России пускают любого гражданина, лишь бы имел приличную внешность.

Инга подошла поближе. Очень хотелось осмотреть Центр изнутри: часы с петухами и затеями, падающий в фонтан стеклянный лифт и искусственные березки в кадушках. Она вспомнила золотое одесское правило: не подмажешь – не проедешь, и решила подкупить монументального швейцара чаевыми. Но тот отказался и попытался затеять скандал. Однако не успел.

Сзади подошла компания. Невысокого роста, молодой еще мужчина, вертлявый и слегка похожий на ласку, и две девицы того туповато-заносчивого вида, который присущ меркантильным, но малокультурным красавицам, взявшим старт из провинции или из столичных низов. Девицы одеты были не так дорого, как умышленно роскошно, когда вокруг одного, самого значительного предмета туалета, нарочно выпяченного, как бы формируется и прячет свою денежную отсталость вся остальная часть обмундирования. У соломенно-платиновой блондинки с круглыми глазами, такими, что и блюдца отдыхают, на передовой выступало белое, мягкого кашемира пальто с бархатной черной оторочкой. Вторая, совершенно жгучая брюнетка с лошадиной гривой волос и немного тяжелой походкой, вместо знамени несла на себе кожаные синие брюки, ловко забранные широким поясом с бронзовой узорной пряжкой.

Эта тройка и оттеснила от Инги скандального швейцара, и ласка-мужчина что-то украдкой сунул стражу московского Меркурия в затянутую белой перчаткой длань. Как своему. И швейцар тоже отнесся к жесту вертлявого со спартанским спокойствием и важно отступил назад. Ласка-мужчина еще сказал ему на ухо, на что привратник равнодушно пожал плечами: мол, дело ваше и деньги ваши. А вертлявый на ходу бросил Инге:

– Ты тоже проходи.

И все. Инга ждать повторного приглашения не стала, быстро вошла следом. А в вестибюле, огромном в высоту многих ярусов открытых коридоров и необозримом вширь, однако, растерялась. Модная тройка резво ускакала вперед, черная и белая девицы вообще ни разу не взглянули в ее сторону, а вертлявый тоже вроде потерял к ней интерес, ушел за ними. Что делать далее – было непонятно. И Инга решила просто прогуляться по Центру, поглазеть, что к чему, благо времени в ее распоряжении имелось предостаточно. Но только она сделала каких-то пару шагов, как услышала неожиданный, но обнадеживающий окрик:

– Ты куда запропастилась? Целый час тебя, что ли, дожидаться? – К ее удивлению, это кричала блондинка в белом пальто. А вся тройка нетерпеливо топталась у эскалатора, шедшего на второй этаж.

Вот так, нате. Значит, приглашение вертлявого было всерьез. Инга с некоторой несолидной поспешностью кинулась к ожидавшей ее троице. Пока ехали наверх и шли неизвестно куда боковым коридорами, успели и познакомиться. Пригласившую ее сторону звали Катя, Оля и Матвей. Из обрывков слов и замечаний девиц Инга сделала определенный вывод, что Оля и Катя между собой отчасти подруги, а Матвей им неблизкий знакомый, периодически возникающий на горизонте, и общий кавалер, причем одновременно движущая финансовая и влиятельная сила всего их похода. Инга сделала этот вывод из того, что девицы отнеслись более-менее спокойно к ее приглашению в компанию. Сами выступали подле Матвея на сомнительных правах.

Экспедиция имела целью офис невнятного совместного предприятия, то ли строительного, то ли по скупке вторсырья – из рекламных стендов этого нельзя было никак понять однозначно. Название «Совэкспотранзит» тоже ничего не объясняло. Однако загадочная фирма тем не менее организовала презентацию, на которую и попала Инга вместе с новыми знакомыми. Здесь наливали скверное шампанское, на столиках оделяли подсохшими тарталетками, да в придачу стояла кофеварочная машина. Вертлявый Матвей имел тут дело, сновал, как ткацкий челнок, от одной облаченной в костюмно-галстучную униформу группы совместных дельцов к другой. Катя, Оля и вместе с ними Инга оказались предоставленными сами себе.

Более тесное знакомство завязать оказалось нетрудно – куда проще, чем найти общее языковое поле с одесскими босяками и их подружками. Если уж Инга сумела в свое время обломать пьющего моториста-инвалида Мишку Свинолуя, то нынешнее задание войти в контакт с двумя московскими псевдольвицами не представлялось ей сложно выполнимым. Девушки, как она и предположила с самого начала, принадлежали к классу «полубобров». Так в старину называли дам и девиц полусвета, нечто среднее между явными куртизанками и охотницами за богатыми мужьями. Катя и Оля вовсе не были ни валютными, ни рублевыми проститутками, хотя и не брезговали вытягивать денежные знаки из мужчин любыми «приличными» способами. Обе имели вполне легальные занятия в столице и считали себя не только благонравными особами, но даже нарочно как бы определялись выше иных прочих. Их девиз можно было бы сформулировать так: «Мы, хоть и бедные, зато самые красивые. И потому нам все должны». На мужскую щедрость это часто оказывало положительное действие. И Оля, и Катя, и другие подобные им подруги поставили своей целью непременно выгодное или очень выгодное замужество, но, в силу чрезмерности запросов, все никак не могли определиться со спутником жизни.

С этого-то случайного знакомства и началась Ингина приключенческая эпопея среди московских охотниц-франтих. Ни одна из них не была москвичкой по рождению, но и лимитой их не получилось бы назвать. Олю Шумскую, жгучую брюнетку без малейших признаков томности, вывез в столицу из Ростова-на-Дону невоздержанно щедрый любовник-кавказец, втрескавшийся по уши в ее темные очи. От этой щедрости он и погорел в Москве и домой вернулся уже без неблагодарной звезды своих очей, довольно быстро разобравшейся, что к чему, нашедшей для начала нового благодетеля из числа столичных кооператоров и затем с его помощью поступившей на секретарские курсы. Катю Рудникову, напротив, в Москву определили папа с мамой учиться на зубного терапевта в столичном институте имени Семашко, к самому профессору Персивальскому. Правда, в институт Катя ходила исправно в свободное от поисков время, даже если и не спала перед этим всю ночь. Родителей она побаивалась. Папа и мама Кати были солидными людьми родом из Новороссийска: она – директор школы, он – помощник капитана на сухогрузе дальнего плавания «Иван Бабушкин». Плохо было только то, что их красавица дочка совсем не дружила с головой. И даже среди «полубобров» обладала скверной репутацией и крайней самовлюбленностью. У девушек нового Ингиного круга общения благотворительность вообще была не в чести, но существовал и некий кодекс поведения. Деньги уважали и считали весьма и до копейки, но это не мешало давать их в долг. Само собой, предполагалась обязательная отдача точно в срок, а если сумма превышала известную величину, то и с благодарностью в виде хорошего подарка. Взимать проценты считалось вульгарным и неприличным. Правило было удобным и справедливым и касалось всех, кроме Кати Рудниковой. Катьке же ничего не стоило в мгновение ока промотать присланную родителями матпомощь или дань от знакомых мужчин, остаться на бобах без отложенной копейки хотя бы и на еду и пойти побираться по подругам. Взятое в долг она не возвращала никогда, даже не из принципа, а потому, что при ее невообразимом мотовстве не смогла скопить ни разу нужную сумму.

Но хуже всего было то, что Катька, без зазрения совести, на чистом голубом глазу и с детским наивным благодушием могла кинуть любую свою товарку в неблаговидной ситуации и еще сказать, что та, дескать, сама виновата. Отбить выгодного кавалера прямо на глазах у подруги тоже не являлось для нее из ряда вон выходящим обстоятельством. За подобный демарш любая другая незамедлительно получила бы в морду в ближайшей дамской уборной, но Катьке сходило с рук. Скорее всего, из-за ее постоянного и порой агрессивного нытья, что ей, Катьке, дескать, хуже всех – и денег у нее нет, и за квартиру не плачено, и мужчины попадаются исключительно жлобы и негодяи. Но во всех вышеперечисленных бедах Катька была виновата только сама. Из-за нелепого транжирства, неумения отложить копейку на текущие расходы, из-за чрезмерных и часто капризно-дурацких претензий к имущим ухажерам, от которых Катька требовала всего и сразу, за одни лишь красивые глаза. Да и в повседневности характер ее был далек от уравновешенного. Кате Рудниковой и в ломаный грош не встало бы затеять ссору на пустом месте, разжечь ее от вполне безобидного слова и наговорить гадостей, а после как ни в чем не бывало умилительно извиниться, считая, что, получив словесное прощение, она тем самым имеет право и далее вести себя как заблагорассудится. Но с Катькой дружили и общались, не изгоняя ее из круга по нескольким причинам. И самая главная из них содержала тот простой факт, что Катьку невозможно было отлучить обычными мирными средствами. Прилипчивая, как степной репей, с непробиваемой кожей крокодила, она, когда случалась нужда, вовсе не замечала нежелательности своего присутствия. И делала наивный вид, сопровождаемый таким невинным выражением абсолютно круглых светло-голубых очей, что подруги размягчались сердцем, а вскоре уже списывали ее закидоны на врожденный непорядок в голове.

Но у Катьки помимо кошмарного числа недостатков имелись и некоторые иногда полезные достоинства. Она была глупа, безинициативна и ведома, как раскормленный пудель на поводке. Ее запросто и в секунду получалось выманить из дому, когда необходимость заставляла искать компаньонку для вечернего или дневного похода. Катька была в этом смысле безотказна. Оля Шумская рассказывала, что однажды уговорила Катьку составить ей компанию на похоронах своего двоюродного дедушки в Рязани. И Катька поехала, просто так, от нечего делать. А еще одно «ценное» достоинство Катькиного нрава скрывалось в ее патологической душевной лени. Ей тоскливо было знакомиться и заводить отношения самой, и потому, получая приглашения на вечеринки с кавалерами, она непременно звала с собой подруг, никогда не ходила одна. Пусть сделают черную работу по налаживанию контакта с сильной половиной человечества, а она уж посмотрит, что получится. И товаркам ее тоже случалась от того выгода, увеличивалось поле для поиска. К тому же Катьке Рудниковой лень было позаботиться даже о такси и прочих организационных хлопотах, и она с легкостью перевешивала заботы на чужие плечи. Себе же оставляла лишь труд «выглядеть соответственно». Мимо зеркала и перед платяным шкафом Катька могла циркулировать днями. В перерыве читая лишь одну-единственную имевшуюся у нее книгу. И не книгу даже, а фотокопию зарубежного перевода «Богатые мужчины и успешные женщины», и при этом всерьез хвалилась, что держит у себя запрещенный в Стране Советов самиздат. Не задумываясь и не понимая, что подобный хлам не допущен в печать только лишь ввиду исключительной пошлости и вопиющей бульварности, а вовсе не по политическим, диссидентским соображениям.

Инга подружилась с голубоглазым идолом, конечно же, быстро. Да и не требовалось здесь особых усилий, только единожды составить шебутной Катьке компанию да одолжить пятьдесят рублей. И все, она стала для Кати Рудниковой в доску своей. А с ее помощью проникла и далее, в круг девиц в смысле разумности совсем иного калибра. И нашла неплохую для себя среду, возможно и не обозначавшую дальнейшую жизнь, но дающую возможность переждать и самоопределиться на будущее. Оля Шумская, «самая» себе на уме, наиболее подходила для равноправных, взаимовыгодных отношений, только ни в коем случае нельзя было дозволять ей пить в обществе, особенно мужском, иначе, в любом варианте развития событий, получался «вынос тела». Оля, право слово, никогда не скандалила, не ударялась в непристойности, но, выпив, таращила глаза, как разбуженная солнечным днем бухая сова, и толку от нее было чуть. Приходилось прекращать общение и срочно выдворять Олю домой. Инге удавалось с Шумской справляться, за что Оля ее ценила и уважала, даже как-то ввиду финансовых трудностей передала во временное пользование Матвея. Общий кавалер всех «полубобров» мужчиной оказался щедрым и без обременительных претензий, но очень уж непостоянным. Казалось, Матвей готов был к обожанию поголовно всех хорошеньких и юных модниц сразу, и его действительно получалось сдать только во временное пользование.

Сошлась же на короткую ногу Инга к описываемому времени только с одной девушкой, по биологическому возрасту старше ее на каких-то пять лет. Девушку ту звали, в однозвучие с известной оперой, Аидой. Наполовину татарка, наполовину, кажется, бурятка, родом из Казани, Аида в их мирке считалась чуть ли не старухой. Но как раз с ней Инге было проще всего. По существу, она превосходила по духовному возрасту Аиду на целых десять лет, хотя и не имела того крутого житейского опыта, как ее новая знакомая. Впрочем, смуглая и тонкая Аида, наверное, единственная из всех ее подружек, не стремилась к замужеству вообще, рассматривая мужчин только как вспомогательное финансовое средство. Аида делала карьеру. С третьей попытки пробившись в Плехановку, Аида наметила себе получить назначение в любое заграничное торгпредство и впоследствии постараться не зависеть уже более ни от кого. Ей единственной Инга осмелилась намекнуть, что в будущем в их родной стране грядут чрезвычайные перемены и для Аиды выйдет куда доходней примкнуть к могущественной частной корпорации, хотя бы и нефтяной, или даже открыть собственное предприятие. Аида к пророчествам отнеслась всерьез, сказала, что и сама думала о том же и пришла к похожим выводам. Надо подождать. А Инге в свою очередь сделала комплимент по поводу ее великих умственных способностей. Инге от того стало неловко, ведь никаких великих способностей она в себе еще не обнаружила, а было здесь лишь дарованное ей знание будущих событий. Жаль только, что с Аидой получалось скорее дружить и общаться словесно – к вечерним «тусовкам» та относилась скептически, жалела на них время, к тому же имела и почти постоянного кормильца-ухажера, военного генерал-лейтенанта из Министерства обороны, еще не совсем древнего годами. А сама Инга в те «тусовки» погрузилась с головой, и в последнюю очередь ради денег. Инга не очень обременяла себя добыванием средств, может быть, именно поэтому мужчины были к ней щедры и неравнодушны. Приятно все же, когда девушка, умная и красивая, зарится не только на ваш кошелек, а ей просто нравился поток ресторанных застолий, превосходящих весь мыслимый и немыслимый одесский шик, театры и премьеры, концерты популярных эстрадных звезд, поездки за город в закрытые дома отдыха и вообще весь калейдоскоп иной, незнакомой ей доселе жизни. И в этой жизни ее, синеглазую умницу, принимали как равную. И что бы ни говорила Катька, какую бы ни несла чушь, кавалеры, окружавшие Ингу, не выглядели ни жмотами, ни подлыми придурками, напротив, то были мудрые, многого достигшие самостоятельно люди, при случае покровительственно относящиеся к молодой девушке. Надо только уметь правильно держать себя, и все свершится в твою пользу. Инге ее жизнь нравилась, и замужество она не полагала себе за самоцель. Даже напротив, годы ее существования с Левой Фонштейном, похоже, совершенно отбили у нее охоту к маршу Мендельсона. Заводить кого-то вроде временного бойфренда Марика тоже пока не хотелось – это казалось Инге теперь до смерти скучным.

Но не забывала она и об умственных совершенствованиях – а говоря попросту, в свободное время поддерживала в себе практическое знание иностранных наречий, в первую очередь английского языка, читала литературу в неадаптированном переводе, старалась не опускаться. Как могла. Это, отчасти, было и ее соломинкой.

Та же Аида, однако, предупреждала не раз, чтобы Инга была поосторожней с Катей Рудниковой.

– Катька часто не понимает, что вокруг нее происходит. Она вляпается, и ты вслед за ней, в такое дерьмо, – поучала ее Аида, – что хоть в бочке с духами отмокай, а вони не отобьешь.

Но Инга к предвидениям подруги отнеслась легкомысленно, с наивной самоуверенностью полагая, что намного мудрее взбалмошной Катьки, и обманывая себя способностью контролировать ее глупые выходки. Слава богу, имеется собственная голова, правильно сидящая на плечах, и куда в таком случае может ее втравить своим самодурством Катька?

Однако за нелепое самомнение и мнимое превосходство Инга теперь и поплатилась. Все же она еще слишком мало знала настоящую жизнь, а у Катьки это знание занять было невозможно, что и привело к ночному побегу через заснеженный дачный забор.

Давеча Катя Рудникова в бассейне «Чайка», где она прохлаждалась по субботам согласно халявно подаренному абонементу, познакомилась с двумя молодыми и, судя по всему, преуспевающими людьми. Они представились ей как Богдан и Анатоль, угостили грузинским вином и шоколадом, поболтали о том о сем, расспросили Катьку, кто она, откуда и чем занимается. А потом пригласили в гости. Оба молодца, хорошо одетые, веселые, с модными стрижками и лицом приятные, Катьке весьма и весьма понравились. Только у Богдана имелся один незначительный изъян в виде сломанного и неправильно сросшегося носа. Но он тут же поведал Катьке, что в недалекой юности занимался боксом в полусреднем весе и даже чуть было не ушел в профессионалы. Катька немедленно пришла в восторг – ее всегда заводила второсортная романтика. Но ехать куда-то одной ей, как обычно, до невозможности было лень, и она спросила про подругу. Богдан и Анатоль с радостью на подругу согласились – их все-таки было двое, а с подругой никому не пришлось бы обижаться. Катька расхвалила свою возможную напарницу, но лишь в общих выражениях, потому как еще понятия не имела, кого удастся сманить в компанию. Она на всякий случай осторожно поинтересовалась, далеко ли ехать, намереваясь вычислить возможные расходы на такси. Но Богдан и Анатоль с подкупающей эмоциональностью заверили ее, что никуда ехать самим не надо, тем более что предполагался загородный вояж на элитную дачу со всеми излишествами в виде бани-сауны и биллиардного стола. Катька, услыхав про дачу, сошла с ума от радости, не сходя с места. Такого богатого улова у нее давно не случалось. Договорились на семь вечера около универмага на Дорогомиловской, исключительно потому, что ленная и праздная Катька снимала квартиру неподалеку.

Расставшись с Богданом и Анатолем, тут же из бассейна Катька помчалась домой и засела за телефон.

К часам пяти вечера, когда сумерки уже полностью переквалифицировались в темноту, Катька сумела вызвонить по номеру только Ингину квартиру. Убеждала не так чтобы долго – Инга особенных планов на вечер не имела. Игорь Тянучкин, ее нынешний ухажер и хилый великовозрастный сынишка крупного дипломата, лежал с всамделишным гриппом, и она согласилась на предложение, повыделывавшись немного для вида. Особенно оттого, что Катька слезно просила, время поджимало ее.

В семь ровно Инга прибыла к универмагу возле Киевского вокзала. Никаких сомнений у нее не возникло, да и к чему бы. Загородная дача сама по себе свидетельствовала о статусе приглашающих кавалеров, лишние связи бы пригодились. А если ребята еще и собирались везти их специально за свой счет, стало быть, копейничать не привыкли, и с них можно было поиметь, и не только вспомоществование двум бедным студенткам. А может статься, и длительные отношения. На возможный плановый секс Инга давно уже смотрела сквозь пальцы, как на сущую ерунду. Конечно, никаких таких извращений она не потерпела бы, да эдаких и не водилось у задуренных комсомолом, праведных совдеповских кирюх. Водка, баня, пьяный трах, даже у самых интеллигентных, еще разговоры за жизнь, вот и все. Инга и сама была не прочь поговорить, выпить и повозиться в баньке. Пока антураж отдавал запретной новизной, совесть здесь выступала стороной. Для приличия с мужем или для забавы с кем попало, не суть разница. По крайней мере, пока.

Богдан и Анатоль сразу ей показались несколько необычными – слишком вежливыми, что ли. Не то чтобы Инга позволяла в отношении себя неуважительные вольности, но мужики – народ вообще нетерпеливый, у них одно на уме, независимо от состояния кармана и причастности к власти. Опять же машина у Катькиных «знакомцев» имелась в распоряжении не абы какая, а настоящая черная «Волга». А только Богдан с Анатолем как-то уж чрезмерно мирно и без заигрываний беседовали, не хвастались положением и достоянием, удивительно мало говорили про себя, что сильному полу совсем уж не свойственно, а больше расспрашивали девушек об их житье-бытье. Инга тогда ничего совсем не заподозрила. Мало ли что – люди не гордые и участливые – чем плохо? До начала лихих постсоветских времен оставался еще год с присыпкой, и потому не лез в голову и возможный криминал. Страна жила еще во вчерашнем дне, и Инга вместе с ней. Совершенно забыв, что даже самые революционные начинания не случаются на голом месте, а непременно имеют текущие предпосылки, впрочем так же, как и грядущие «новые» пороки.

Дача действительно оказалась превосходной, в славном поселке Кратово. Да и какой мог примыслиться криминал, если вблизи, помимо наградных имений, окопался гэбэшный пансионат-санаторий? Будто одно другому мешает!

Как водится, для знакомства сели за наскоро накрытый стол. В загашниках все оказалось готово, оставалось только достать и расставить. Было особенно приятно, что Богдан и Анатоль не стыдились, девушкам помогали наравне. Выпили американского виски, закусили бананами и одиноким ананасом, разговорились. Опять без хвастовства, что Инге показалось лишним условием приятного знакомства. Катька стала канючить о бане-сауне. Анатоль сказал, что непременно, только позже. Странно получалось одно то, что новые знакомые никак не определились до сей поры, кому какая достанется пара, хотя Катька о стервеца равнодушного и как бы сонного Анатоля все свои круглые глазенки обломала. Обычно действовало, а тут ни в какую.

Однако когда бутылка уже подошла к концу, ответы на все вопросы были даны. Перед дачными воротами раздался долгий, затяжной гудок подъехавшего автомобиля. Богдан поспешил на двор те ворота отпирать.

А спустя совсем малое время в холл дачи, отороченный настоящим камином с экраном, вошли еще двое. Оба мужчины и оба южные, кавказские. Инга это определила раньше, чем они обозначили себя и заговорили. И тогда ее все равно не затронули какие-либо серьезные сомнения. До поры «горного» беспредельного засилья, когда вчерашние гостеприимные лица кавказской национальности вдруг стали вести себя в несчастной столице, словно в завоеванном граде, отданном на трехдневное разграбление, было еще далеко.

Мужчины представились забавно, с гортанным, вполне ожидаемым акцентом – Ислам и Измаил – оба на «и». Вошли скромно и мирно сели за стол. С собой принесли гранаты и обычный соевый шоколад в скверной бумажке. Будто бедные родственники. Выпили хозяйского вина, тихо принялись переговариваться на непонятном языке. Инга решила, что от накатившего смущения. Потом скромно попросили девушек станцевать. Катька, поднабравшись виски и пытаясь одновременно подзадорить хладного Анатоля, тут же согласилась. Инга, согласно общим просьбам, ее поддержала. Немного потанцевали, получилось нечто среднее между лезгинкой и цыганочкой. Измаил и Ислам о чем-то во время танца тихо переговорили с Анатолем. И вдруг – еще не кончилась музыка – хлопнули по рукам и громко, с рокотом сказали:

– Э-э! Бэрэм!

А потом уже один Измаил вдруг присмиревшим девушкам закричал, поднимая бокал с вином:

– Умные будэте, много красивые будэте! В гарэм поедем, много платьев будэт, долго жить! А-а? – и причмокнул в сжатые горстью пальцы.

– Танцуй, танцуй, красавицэ! – подхватил Ислам. – Дэнег за вас не жалко! Вкусно кушать, сладко спать! Танцуй!

Но Инга и Катька как-то плясать разом расхотели. Руки завяли и опустились, ноги заплелись, и танец не получился. Еще ни во что не верилось и принималось за шутку.

Дальше настали ад кромешный и тьма египетская. Сопротивление оказалось бесполезным. Кто такие были эти Богдан с Анатолем, так и осталось невыясненным, однако на даче они выступали в качестве продавцов им не принадлежащего товара. А оба брата-акробата на «и», стало быть, покупателей. Ужас состоял в том, что приезжих девушек, проживавших на съемных квартирах, никто бы долго не хватился. Катька и Инга, запроданные неведомо для какого «гарэма», были обречены. Да еще получили град ударов за сопротивление, умелых, болезненных, но не причинивших вреда их внешности. Тогда возникла и леска. Девиц, то есть купленный товар, заперли в ванной, подальше от глаз. А пока Богдан и Анатоль и оба на «и» стали гудеть внизу.

Инга тогда, во время побега, пригрозила Кате Рудниковой отрыванием ее беспутной головы, но, петляя по стелящейся, метельной поземке, готова была и извиниться. Сама получалась не лучше. Куда она, спрашивается, смотрела? О чем думала? Криминал еще не осмелился на разгул? А вот осмелился же! Только газеты о том пока стыдливо молчали, создавая у граждан ложное впечатление. Кушай теперь кашу, что заварила, и не жалуйся!

Инга и не жаловалась. А было на что. Замшевые низкие сапоги-«гномы» промокли совершенно, а в сугробах черпали верхом снег. Колкие ледяные хлопья, летящие в потоках ветра, ерошили волосы, покрытые наспех лишь отчасти поднятым воротником шубы, уши ломило от мороза. Инге казалось, что она бежит и тащит в этом беге за собой Катьку, беспомощно уцепившуюся за ее руку. Но на самом деле не бежала она, а тяжело, скоро и через силу шагала против снежного ветра по дороге, а потом, заблудившись в демонической темноте, по сугробам, ведущим неведомо куда – лишь бы подальше. Инга о потере направления не жалела. Ведь вдоль дороги их засечь было проще простого. И не тайга же, выйдут куда-нибудь, вот и огоньки впереди. Можно попроситься отогреться до утра или хотя бы спросить о местоположении.

Опять натолкнулись на забор, сетчатый и местами дырявый. Катька не ныла и не жалобилась, с отупелым послушанием цеплялась за Ингину руку, готовая идти следом куда угодно. Она уже мало что соображала. Инга отыскала разрыв в ограде, потащила полумертвую от страха Катю за собой. Огни были совсем неподалеку – в метрах двадцати-тридцати, не более. Тут же она и споткнулась о какие-то твердые, смерзшиеся плиты, заругалась громко. Похоже, они забрели на местную стройку. Ну ничего, стройка – это ничего. А в следующую секунду Инга скорее ощутила, чем услышала быстро приближающееся неровное сопенье. Она обернулась на звук.

Прямо на нее с мертвым безмолвием мчалась свора огромных, безродных собак… Алчные, с высунутыми языками, страшными янтарными и зелеными зрачками… Пасти алели в свете тусклых строительных фонарей. Подумать Инга ни о чем не успела. Ее поборол голый инстинкт. Она упала на жесткие плиты, накрыв собой беспомощную Катю, заслонила лицо меховым песцовым рукавом, попыталась втянуть ноги под короткую шубейку.

Собаки стали ее рвать. Она защищала горло и лицо, не заботясь уже о руках и ногах, боли пока не было. Но ногам стало вдруг зябко, а локоть ее будто бы зажали в тиски и трепали из стороны в сторону. Потом пришла и боль в ступне, жгучая и беспощадная, Инга стала пинаться изо всех сил. Тут свора наконец залаяла и сразу же навалилась с новой силой. Инга словно в параличе еще прикрывала рукой лицо и, слабея, думала, что все кончено. Под ней стонала Катька. Собаки добрались и до ее пухлых ножек. Кричать о помощи отчего-то не хватило сил. Инга еще подумала, что не лучше ли было тогда, из окна, чем теперь, от слюнявых, смрадных собачьих зубов?! И теряя от боли сознание, услыхала рядом зловещий крик:

– Вот я вас! Анафемы!

Подоспевшего дедка-сторожа она уже не успела увидеть. Жилистый, корявый старик в заношенном ватнике обломком железной трубы отогнал распоясавшуюся окрестную собачью ватагу. Долго охал, ругался и стенал, но кое-как донес двух несчастных, окровавленных девушек в ошметках разодранного меха до сторожки. Телефона у него не было, и сторож, уложив, как мог, покалеченных на свою бедняцкую лежанку, поспешил к ближайшему от него автомату в поселок. А через час, на удивление быстро для глухой подмосковной ночи, прибыла и «скорая».

Москва. «Склифосовского». 1990 г. 6 февраля.

В обед пришла Аида. Принесла кулек с продуктами, зубную пасту и щетку. Она не стала ободряюще улыбаться Инге, но была спокойна, а значит, врачи не сказали ей ничего дурного. Впрочем, Инга и сама полагала, что непоправимой катастрофы с ней не произошло. Рана на ноге, уже зашитая, казалась скверной и глубокой, но пожилая медсестричка объяснила, что только небольшой шрам и останется. Другие свирепые укусы оставили лишь зловещие, черные, гематомные синяки, но – спасибо пуленепробиваемым, толстенным джинсам и бедняге песцу – никаких иных травм не причинили. Инге вливали через капельницу антибиотики от заражения, не страшно и не особенно больно, а вот уколы от бешенства действительно были мучительными. Обещали выписать через неделю, когда снимут швы.

С Катькой вышло хуже. Правда, от самого ужасного Инга ее защитила в буквальном смысле собственным телом. Не было ни ушибов, ни обширных укусов. Но у Катьки тоже пострадала нога. Собачьи зубы в единственном месте, где смогли уцепиться, с легкостью прошили ткань тонких выходных брюк, покалечили вену, и Катя Рудникова с ощутимой потерей крови лежала в реанимации. Впрочем, и о ней была информация, что обойдется без тяжелых последствий.

Инга радовалась тому, что, очнувшись на руках врачей из «скорой», понюхав нашатыря, умолила везти их не в местную поселковую больничку, а в город, в лучшую клинику с экстренной хирургией. Денег у нее не было и документов тоже, но кое-какое золотишко осталось на ней. И Инга, выдернув из ушей сережки с чудесными сапфирами, подарок еще Гончарного, пыталась насильно сунуть их в ладонь пожилого фельдшера «скорой помощи», видавшего виды дяденьки, пузатого и прокуренного, только бы он отвез их в Москву. Фельдшер обиделся тогда, похоже, всерьез, наотрез отказался брать, ворчал долго, что бензин казенный и лишнего никто не даст. Но повез их в город, а по дороге объяснил, из-за чего. Из-за Катьки – он сразу определил на глаз, что потребуется переливание, а в поселке может не быть нужной группы, и из-за собственных сомнений: как две девушки глухой ночью без денег и документов очутились на подмосковной стройке и почему на них напали собаки.

– Коли вас ограбили, так пусть в милиции и разбираются, собаки на стройке бродячие, какой с Ефимыча спрос, он им не сторож. У нас поселок образцовый, ни к чему головная боль, пущай она у столичных трещит, – пояснил фельдшер свою позицию «с глаз долой».

Тогда еще, услыхав про милицию, Инга, недолго раздумывая, приняла единственно здравое решение. Житейская ее мудрость после всего пережитого расцветала на глазах. А врачи действительно были обязаны сообщить куда следует, и слава богу, что Катька пока находилась в реанимации – кто ее знает, что бы она наболтала сдуру. Только фельдшер ошибался. Следователь, угрюмый и продрогший, прибыл из Кратово (дело о нападении собак все же перевесили на поселковое отделение по принадлежности), слушал в пол-уха. Инга наскоро пересказала угрюмому свою версию. Поехали со знакомыми на дачу. Какая дача? Да она не помнит, темно было. Это не важно совсем. Выпили, да не поделили отношения, ее подруга приревновала ухажера. Решили назло и спьяну уйти прочь. Они бы вернулись, но зло взяло верх оттого, что никто их пропажи не заметил и следом не побежал, и в пику кондуктору подруги продолжили поход. Заблудились, конечно. А тут собаки, такой ужас. Где сумочки и деньги или хотя бы проездные в городском транспорте? А забыли. Думали поначалу, что вернутся, но вышло плохо. Нет, никто их не грабил. Если бы грабили, то сняли бы шубы и золото, разве не понятно. А из-за сумочек чего же волноваться? Знакомые у них люди порядочные, сами вернут. Почему никто не пришел? Так ведь никто и не знает еще. Вот одна подруга сегодня навестит, ей звонила нянечка по просьбе. Ухажер? А что ухажер? Ничего Инга ему сообщать не будет, пускай помучается совестью, поищет, пострадает. На этом месте следователь обмолвился матерком на бабьи капризы и дурь и что из-за ерунды семь верст киселя хлебал. Только спросил напоследок, возбуждать ли дело о собаках. Нет, зачем же, никакого заявления не будет, сами виноваты, хотят, пусть на месте взыскивают с поселковых санитарных служб. Следователь уехал довольный.

Аида раздобыла тем временем стул. Села подле Инги.

– Что случилось? – спросила она просто, но и так твердо, будто и без подробностей была уверена, что нечто действительно случилось и не в собаках тут дело.

Инга тихо, почти шепотом, чтоб не дошло до соседок по палате, рассказала Аиде все. И про Катино знакомство в «Чайке», и про дачу, и про кавказских купцов.

– Такое бывает, я слыхала, – ответила Аида, не упрекнув и не напомнив, что вот же она предупреждала насчет Кати Рудниковой, а ее проигнорировали. – Ты все правильно со следователем, ты забудь, что было. Как бы и не было. Или было, как ты показала. И сама в это поверь. Так лучше.

– Это, наверное, мафия целая орудует, крадет девушек и сбывает в подпольные бордели, – с уверенностью предположила Инга.

– Мафия, говоришь? Прямо как в Америке, – изумилась Аида.

А Инга поняла, что смешала времена, и вышел у нее анахронизм – слово с далекой Сицилии еще не вошло в повседневный обиход граждан и прессы, его еще не употребляли как нечто обыденное. И, кажется, торговля женским телом за рубеж, в восточные и прочие страны тоже пока при существующем паспортном режиме не представлялась возможной. Но Аида поняла по-своему.

– Знаешь, в Москве тоже есть такие. Подпольные публичные дома. Иные и роскошные. Только туда не крадут, туда еще попробуй попади. Отбор и конкуренция. Так-то. Я думаю, с вами все бы случилось хуже. Из Чечено-Ингушетии, из Минвод, из Осетии, из Абхазии даже приезжают такие купцы. Им с улицы не надо – им качественный товар подавай. Увезут и продадут в аул местному богачу, и все кончено, оттуда не сбежишь. Никакая милиция не поможет.

– Значит, нам еще повезло, – вздохнула Инга.

– Это Катьке повезло. А ты храбрая, еще и эту курицу вытащила. Жаль только, Катьке вся история впрок не пойдет. Я ее знаю – очухается, и как с гуся вода. А ты соображай, – будто бы равнодушно и в сторону сказала Аида.

– Знаешь, я уж думала. А нынешней ночью особенно. Хотелось жизни легкой, чтоб весело и без забот. С заботами уже у меня была. Рассказать – не поверишь, а поверишь – не поймешь. Эту шкуру мою натянуть надо и в ней походить, до самого края, – разоткровенничалась вдруг Инга.

– Надо думать. Ты вообще странная и на других не похожая. Иногда ты такая наивная, будто тебе пять лет, а иногда посмотришь – так ты старше меня.

– Верно, старше. В том смысле, что судят не по прожитому, а по пережитому, – наскоро оговорилась Инга.

– Это ты хорошо сказала. Только Кате Рудниковой и пережитое не поможет. Такие люди есть, которые мир за окном в упор не видят и не хотят. А укажешь – так они ответят, будто у тебя со зрением неправильно. Глупость, которая от самообмана и от невежества, самая опасная.

– Что Катька? Я про себя думала. Как жить дальше. Чтоб не вышло, как в басне про стрекозу и муравья… чтоб лето не пропеть, – заговорила Инга вновь о своем. С Аидой ей вообще было легко рассуждать вслух. – Надо чем-то заняться. Ты не спрашивай почему, но замуж я не хочу и тебя понимаю в этом смысле. А порхать с цветка на говно и обратно более не стану. Текстильный институт я закончу. Будет и будет. А вот ты, наверное, и не знаешь, что у меня три языка живых и два мертвых, да еще иврит понимаю, и учу на слух любое наречие. Такая у меня способность.

– Да ты что? – удивилась Аида и обрадовалась: – Да ты же по нынешним временам клад зарытый, нужный. Пока наша власть послабление дала, совместных предприятий с фирмачами расплодилось, что червей в теплое время после дождичка. У тебя какие языки?

– Английский в совершенстве и разговорный, – Инга едва успела прикусить язык и не поведать, что два года отработала в отделении «Лайф», а то вышел бы бред сумасшедшего. – Еще немецкий, читаю в неадаптированном виде, только говорю медленно. Французский мой самый любимый, но с произношением не очень, практики мало разговорной. Ну, латынь, греческий, который древний. Это уже не так интересно.

– Английский, немецкий, французский, самые ходовые, – перечислила по пальцам Аида. – И диплом тут ни к чему особенно. Фирмачам надо, чтоб их понимали и документы не путали. А диплом вместо человека работать не поставишь. Эх, только бы эта лавочка в скорости не прикрылась!

– Не прикроется, – усмехнулась Инга, слишком уверенно и таинственно.

– Знаешь что? – живо поинтересовалась подруга.

– Нет, просто логика исторических событий есть непреложный факт, – туманно и по-ученому отвертелась Инга. – Но как в это совместное предприятие попасть? Тянучкина попросить, что ли?

– И не надо просить. Выпишешься, вместе в одно место пойдем. Поговорим, там видно будет, – пообещала Аида.

– А лучше, знаешь, что? Лучше со временем свое дело открыть. Импорт косметики или телевизоров, или автосалон, – размечталась Инга.

– У тебя запросы, однако, – как о несбыточном сказала Аида. И вдруг неожиданно встречной откровенностью одарила Ингу: – Знаешь, у меня ведь никогда близких подруг не было, не доверяла я и не сострадала никому, а с тобой я бы смогла. Ты как думаешь?

– Спасибо тебе, вот как я думаю, – ответила Инга. У нее тоже в жизни не случилось ни одной подруги, даже неблизкой.

Хотя однажды чуть было не случился «друг».

Москва. 1990 г. 8 марта. Козицкий переулок.

Сегодня, как и обычно 8 марта, нужно было ехать к Полянским на день рождения Раечки. Соня собиралась с утра, строя про себя планы, как бы обдурить бабку и одеться пристойно, к лицу. Для того у Сони имелся особенный повод. Не подумайте ничего плохого, но дело было в одном человеке мужского пола. И вовсе не в Левочке Фонштейне. Хотя его самого, а равно и всей его семьи на торжестве у Полянских не предполагалось. Другого немного круга была его семья, победнее и поплоше, правда, сама Раечка всех Фонштейнов у себя принимала запросто. Она вообще, как и ее муж Юзя, гостей привечала, но и жалела Фонштейнов, чтобы они не чувствовали на себе чужого превосходства.

Тем более что Лара, скучающая на необязательной работе в проектном институте в ведомстве Миннефтепрома, где директорствовал ее отец, уже выполнила обещание и привела Леву вместе с родителями в дом Гингольдов на смотрины. Соня и Лева сидели на разных концах стола, каждый посреди своего семейного боевого расчета, исподтишка поглядывали друг на друга. Лева тогда Соне никак «не показался» вообще – невысокий, костлявый, рыжие кудряшки и лицо, будто состоящее из одних острых углов. Может, именно от равнодушия она не была против сватовства и жениха. Окажись Лева томным раскрасавцем, каких тоже хватало в еврейских вотчинах, она бы застеснялась и отгородилась от него. Случись молодой Фонштейн, напротив, безобразным, как тяжкий грех, кто знает, возможно, Соня бы начала борьбу. А так – ни рыба ни мясо. Даже любопытное ощущение новой роли настоящей невесты интриговало Соню. Впрочем, от «детей» с обеих сторон и не требовалось абсолютно ничего, наоборот, чинное сидение поодаль свидетельствовало о благонравии без глупостей. Соне было особенно приятно, что Леве предполагаемая ему в жены девушка очень и как-то сразу понравилась. Да она и была для него красавицей. А что одета уродливо – так к этому Лева давно привык – смотрели не первую невесту. Правда, ни разу не было невест из «такого» дома.

Тогда оба семейства быстро сговорились, хотя и не без колкостей со стороны Эсфири Лазаревны и некоторого высокомерия дедушки Годи. А мама Левы на прощание, пусть и посмотрела на Соню строго, но уже как на свою. И строгость Евы Фонштейн совсем не подчеркивала какую-то нарочитую политику в отношении будущей невестки – просто в силу характера Левочкина мама была женщиной достаточно сурового нрава.

А как только гости ступили прочь за порог, так тут же им вслед выплеснулся хороший, добротный ушат грязи. Не так сидели, не так ели, не так смотрели. И Лева тощенький – уж не малокровие ли у него, и эта Ева держит себя не по чину, а сама и приличного кольца с традиционной величины бриллиантом ни на одном пальце не имеет. Но потом, перейдя на иврит, все дружно согласились, что их Соне и такой жених сгодится. Соня все это, конечно, поняла, но не обиделась, а даже как-то сердечно всех Фонштейнов пожалела и впредь при своих и посторонних говорила о них только хорошо. Бабушка же решила, что дело сделано. Только будущая свадьба находилась еще далеко за горами. Тут и институт, и квартирный вопрос, и приданое с обоих семейств – в один год не сладится. Никто и не торопился. Главное, что принципиальное соглашение и согласие были достигнуты. С Левой же сама Соня виделась изредка, только в публичных гостях и ни разу наедине, но ей казалось, что так и нужно, так будет правильно и истинно по-еврейски.

Но вот сегодня, в день 8 марта, Соня собиралась к Полянским с особенным чувством. И чувство то она ни на миг не определяла для себя как влюбленность или еще более глубокое, легкомысленное чувство, хотя чувство ее именно таковым и было. Но Соня об этом ничего не знала, а если бы кто сказал, то и возмутилась бы.

А тут необходимо и пояснить, что у Раечкиного мужа Юзека Полянского была давным-давно сестра, родная, ныне покойная. И эта его сестра однажды, будучи еще совсем молоденькой девушкой, на летней практике в городе Львове неудачно вышла замуж. Пусть и за еврея, но без согласия родителей, чуть ли не увозом. Еврей тот, Яша Турович, был не то чтобы бедным, а вполне нищим, иначе не скажешь. «Да и что за фамилия такая, Турович?» – ворчали Полянские. В их кругу всякие там разные Рабиновичи, Абрамовичи и прочие жмеринские «вичи» презрительно именовались не иначе как «сапожниками» и «лапсердачниками», считались местечковыми убожествами, никуда не годными неудачниками. В Жмеринку не в Жмеринку, но в дальний провинциальный Житомир Яша Турович, часовых дел мастер, без высшего и среднего образования, завез молодую жену. Сам Яша характер имел веселый, не оскудевающий никогда в жизнелюбии, был щедрым в своей нищете, скорым на руку в помощи и в горе. Жену свою молодой часовщик любил вообще сверх всякого предела. И понятное дело, что денег лишних, да и кроме насущного, у Яши не водилось ни копейки. А жена его, обожаемая на все времена, готовая ради Яши мириться и с угнетающей бедностью, сама имела три рубля в базарный день, служила в местном городском архиве. И там то ли от сырости, то ли от пыли и вековечной затхлости подцепила страшную болезнь туберкулез. И это при всей замечательности советской медицины вогнало ее в гроб за несколько всего-то лет. Денег на лекарства и хороший санаторий у Туровичей не было, заняли, где смогли, у таких же нищих друзей, о московских родственниках и речи не шло. Скорее бы все перемерли, чем протянули бы туда руку. Яша бы и протянул несмотря ни на что, но жена запретила, да так, что ослушаться он не посмел. Решили тянуться своими силами, надеяться на бесплатную государственную помощь, и та надежда Яшину жену и довела до могилы. А через год от беспросветного своего горя Яша спился и погиб: пьяным однажды вечером свалился в строительный ров с водой, в нем и утонул.

Маленького Додика, тогда шестилетнего, единственного оставшегося от них сыночка взяла на воспитание мать Яши, совсем почти неграмотная бабушка Сара, всю жизнь свою торговавшая на углу рынка подсолнечными и тыквенными семечками. Вот это да пенсия за родителей и был весь их доход на двоих, бабушки и внука. Додик рос на том же рынке, шпана шпаной, в десять лет уже помогал мясникам за потроха и квелое, остатнее мясо, относил его бабушке Саре и себе, бывало, выгадывал десятикопеечную монетку на мороженое. Но учился хорошо, ума ни у кого не занимал, хотя учителя ставили ему на вид дурные манеры, раннее курение и склонность к кулачному решению разногласий. Только мер крутых никогда не предпринимали, сочувствовали, все же круглый сирота.

Бабушка настояла, чтобы Додик получил аттестат за десятилетку, хотя они и очень маялись с деньгами. И тогда Сара Исааковна, старуха еще крепкая, вдруг огорошила внука совершенно невозможным заявлением – ехать сей же год в Москву, не откладывая. Додик поначалу решил, что единственная его родная в мире душа от множества прожитых лет вывихнулась умом, но потом к бабушке прислушался. А Сара Исааковна велела ехать к московскому дяде Полянскому, важному и богатому (Додик даже и не подозревал, что у него есть такой), падать в ноги и просить о помощи.

– Сопьешься у нас, как покойный Яша, или, еще похуже, в острог попадешь, с твоим-то озорством, – напутствовала его бабушка. – А там, кто знает, может, усовестится, поможет. Юзька еще совсем молоденький был, когда Яша мой сестру его увез. Он здесь ни при чем, а родители его померли, давно уж чертей на том свете веселят.

И Додик ехать согласился. Был он авантюрист по натуре, но легкий сердцем и, как покойный отец, редкой доброты. Ввязывался в пустые дела от молодечества, а не ради прибыли, ничто его и не держало. Другой бы на его месте и растерялся – как ехать? куда ехать? без денег, без точного даже адреса, – а Додик ничего, ему было раз плюнуть и два – растереть. Добрался до Москвы, страшно и смешно сказать, на «собаках», то есть на пригородных электричках, к тому же зайцем. На тех же станциях в ночь со взрослыми грузчиками подработает, а днем едет. Да еще дядьки-выпивохи, ночные тяжеловесы, на дорогу оделят кто чем – парень уж больно веселый.

Так он и доехал до столицы, но документы – аттестат, паспорт и трудовую книжку с двухлетним стажем уборщика на родном ему рынке, берег исправно. А одежка, не приведи господь, и изначально была будто с огородного чучела украдена, а от вокзальных трудов приобрела такой вид, что в Москве его то и дело тормозили милиционеры, долго вертели-крутили паспорт и прочие бумаги, расспрашивали с пристрастием, однако отпускали с миром. Такое славное и целеустремленное лицо было у ненормального парня, что один постовой сержант даже одарил будущего Ломоносова целой пачкой папирос «Астра». Последние пятьдесят копеек Додик извел на справочный стол. Хорошо еще, что улица Новолесная случилась от Белорусского вокзала неподалеку. Дошел пешком. А там вахтер суровый не пускает, не верит и гонит прочь. Додик дожидался дядю сперва на скамейке. За долгих три часа успел подружиться и с вахтером, нрава Додик был такого озорного и приветливого, что и с мумией Ленина бы подружился за это время в Мавзолее. Вахтер его зазвал пить чай с каменным пряником, спрашивал и дивился, слушая всю его историю, однако с сомнением качал головой. В родственные чувства дяди Полянского он не слишком верил. Однако вскоре пришел и дядя. Вахтер с точностью указал Додику на него.

Дядя Юзя как увидел племянника на пороге «дежурной» каморки у лифта, так схватился за сердце. Узнал сразу – столь похож он был на покойную сестру. И ужаснулся внешнему виду житомирского мизерабля, кошмарной, угольного цвета грязи на лице, худобе, почти скелетообразной. Правда, дядя Юзя из всего своего иудейского, высокого окружения слыл человеком самым порядочным, хотя и держался по отношению к лицам иных национальностей особняком. Но таково уж вышло его воспитание.

Додика в доме у Полянских приняли. Раечке и в голову не пришло отвадить и сбыть с рук долой пришлого сироту. Она, конечно, цокала языком, качала головой, но и рьяно взялась за обустройство жизни новоявленного ей родственника. А через день Додик сдружился уже и с двоюродными сестрами. Домашней, стыдливой Лялей и более бойкой Мирочкой. А еще через день и сама хозяйка дома Рахиль Иосифовна Полянская не могла понять, как это они умудрялись прежде жить без этого замечательного племянника и кому нужна была такая грустная жизнь? Тогда дядя Юзя и попросил об услуге ушлого Моисея Абрамовича Азбеля, обладавшего несусветными связями в «керосинке». К тому же совсем не так давно, может несколько лет назад, Моисей Абрамович уже пристраивал туда никудышнего Кадика и теперь не имел повода отказать и другому своему приятелю. Впрочем, ничего и никогда Моисей Абрамович не делал зря и задаром. А Юзя Полянский, знаменитый дирижер не менее знаменитого оркестра, мог быть ему весьма полезен. Азбель только удивился благотворительности в сторону бедного и сомнительного родственника, но тем дороже получалась услуга. Если уж пристроил «гирутене» Кадика, полного и глухого идиота, то найти место смышленому парнишке было нетрудно.

И из Додика получилось. В «керосинке» он учился на зависть, словно бы в нем проснулся давно заложенный в него на временный покой от Господа Бога невозможный по способностям инженер. Если его дядя, замечательный в своем таланте человек, слышал до последней ноты гармонию вверенного ему оркестра, замечал и намек на фальшь, то Додик так же видел любой расчерченный агрегат целиком, ему и не надо было искать ошибку – он по общему виду находил, где в непорядке любой, самый сложный чертеж. Да и не ограничивалось его знание только проектными чертежами. Додик собственными руками мог собрать и починить какую захочешь «железку» (недаром отец его был умелым часовщиком), да еще указать, как собрать лучше, усовершенствовать, а то и придумать заново. Он уже на старших курсах «керосинки» шел нарасхват. Додику всерьез предлагали остаться в институте, обещали блага и темы, но он не захотел. Не оттого, что институтский коллектив был ему неприятен – не сыскалось еще на свете такого места, кроме одного-единственного, где бы Додик не пришелся ко двору. Но об этом позже. И с жильем не виделось проблем. Дядя Юзя еще в первый же год прописал племянника у себя, и тетя Рая ни в какое общежитие не отпустила, хотя Додик и просился.

А только не сиделось Давиду Яковлевичу Туровичу, молодому специалисту, на одном месте. Еще на практике он условился, а теперь вот решительно поехал в район Нефтеюганска мастером на буровую. И надо сказать, что оказался в своем истинном предназначении. Хотя карьера его, и именно на буровой вышке, началась с курьезного случая на той самой практике. Случай, однако, на первый взгляд юмористический, мог обернуться и трагедией.

Буровой мастер, которому в подчинение был определен Додик, здоровущий и краснолицый детина, с неподходящей фамилией Плюгавый, гнал метры. Его поджимали сроки, планы и взятые через силу передовые обязательства. Потому люди его работали сверхурочно в выходные. А тут у Плюгавого, как назло, возьми и случись юбилей, и жена в обиде. И работяг без присмотра не оставишь, а старшим всем охота на юбилей. Что делать? А вот симпатичный, толковый парнишка, без году неделя, но уже соображает, что к чему. Плюгавый и оставил за главного оператора Додика. Ему и делать ничего бы не пришлось, только смотреть за приборами, а как дойдет бур до слоя, то опытные рабочие и сами знают, что следует предпринять. Додику же нужно будет потом только доложить. Поступать так Плюгавый не имел ни малейшего права, это было уголовно наказуемое за халатность преступление, но опять же – жена и юбилей. И Плюгавый оставил.

Глубина залегания была давным-давно промерена и определена в две тысячи семьсот метров, бур налажен, да и оставалось до отметки всего-то с полтора километра. Плюгавый покрутился, покрутился, дал последние указания и уехал вместе с помбура. А Додик остался. По сути, важнейшей работой теперь на буровой руководил недоучившийся студент. Но даже и опытный мастер, и самый мудрый геолог, конечно же, под землю не зрят, а на глубине «один и семь» лежал сюрприз. Пласт твердого базальта. И ничего страшного. Знающий мастер, который не первый день в «поле», сразу бы все понял и попросту сменил бы бур. И пошел бы себе дальше гнать метры.

Додик был на практике первый раз и ничего даже не заподозрил. Приборы показали отклонение, но бур продолжал себе работать, даже без перегрева. Значит, все в порядке. И из рабочих никто не суетился. Но вот уж и две семьсот, две восемьсот – а нефти все нет как нет. Додик тут же, по малоопытности, посчитал, что геологи ошиблись, и продолжал гнать дальше. Тогда он еще не знал, что этого не могло бы быть никогда. И бурил себе как ни в чем не бывало. А вот уже и две девятьсот прошли, и три тысячи, три сто, а нефти и не предвиделось. Пока над полем вдруг не прокатился громоподобный гул и перекрывший его душераздирающий крик.

Неправильный, вовремя не смененный бур вовсе не стал проходить базальт, а попросту уклонился вбок и под углом пошел себе вверх. И выскочил на поверхность у леска в поселке, на одиноком огороде бабки-сибирячки, которая на том огороде по летнему солнышку как раз пасла тихонечко козу. Бабку еле-еле потом откачали и водкой, и каплями пустырника, козу долго ловили всей вышкой по полям и перелескам. Еще пришлось закапывать здоровенную дыру, проделанную на огороде свихнувшимся буром. У Плюгавого юбилей, само собой, накрылся поганым ведром, вместе с гостями он прибыл на место происшествия. Назревал скандал.

Очухавшаяся бабка в лицах и красках за себя и за козу живописала всем досужим слушателям событие. И как сидела она посиживала, грела старые кости, а коза ее Люська паслась у плетня, и вдруг!.. Тут бабка начинала истово креститься и жмуриться от пережитого ужаса. Из-под земли с адским воем и грохотом в вихре летящей земли выскочил из преисподней железный черт. И бабка поняла, что настал конец света.

– Н-да, так и возникают нездоровые легенды об инопланетянах и пришельцах под землей, – заметил парторг Микулицын, тоже, конечно, прибывший на ЧП. – А ты, Степаныч, лучше думай, что нам делать. За такое по головке не погладят, – сказал парторг Плюгавому.

Плюгавый, еще сегодняшним утром сердечный с Додиком, теперь смотрел волком. Еще и оттого, что сам был во всем виноват и знал это. Только не знал он Додика. А практиканту Туровичу, вчерашнему житомирскому босяку, удалому и прирожденному бродяге, рубль не ставившему в грош, и в голову не пришло открещиваться от дела и вины. А думал он только, как бы спасти человека хорошего и ему доверившегося, мастера юбилейного Ивана Степаныча Плюгавого.

– Вы вот что, Иван Степаныч, сейчас напишите мне как бы приказ, что, мол, так и так, работы приказано с утра остановить и вас дожидаться. На бумаге напишите. Вроде как я ослушался. И дело с концом.

Плюгавый внимал совету и светлел лицом. Тут тоже получалось ЧП, но уже не такое страшное. Было кинулся искать бумажку, но остановился и опять помрачнел, переглянулся с парторгом. Плюгавый, несмотря на фамилию, и впрямь был мужик хороший.

– Я сейчас напишу, а его выпрут с волчьим билетом, – сказал он Микулицыну. – Поди, в армию загребут?

– Не загребут, – засмеялся ему Додик, – я, Иван Степаныч, уж отслужил, со второго курса. Дядя хотел сделать отсрочку, да только зачем? В мотопехоте вплоть до дембеля, сам попросился. Механик первого класса.

– Тогда тем более ничего писать не буду, – угрюмо и очень уважительно отрезал Плюгавый.

– И не пиши, – согласился Микулицын. – Вы оба скажете разное – кто в лес, кто по дрова. Ты, Степаныч, на словах запретил, а твой практикант недопонял. Тоже на словах. Голову, само собой, поморочат да и отстанут. Выговором отделаетесь. Вот только бабка Аграфена. Как бы жаловаться не стала?

– Не станет, – уверенно сказал Додик. – Дайте мне время до вечера, да вы, Иван Степаныч, отжалейте пол-литра, и не станет. Обещаю.

Бабка Аграфена жаловаться не стала. А напротив, всякий день стала таскаться на буровую с картошкой вареной в горшке, обернутом куском байки, покормить «внучка». Додик за то колол ей дрова, а спустя неделю и вовсе переехал к бабке Аграфене на постой. Однако выговор ему и мастеру Плюгавому тогда все же влепили. А Микулицын на прощание стал зазывать его к себе, обещал целевое распределение, сулил поставить мастером. Додик, почему бы и нет, согласился.

А спустя пять лет Додик стал и начальником отдела бурения Мамонтовского месторождения, важным человеком, лучшим буровым инженером на Нефтеюганских промыслах. Денег уже совсем не считал, и тратить ему их было некуда. Бабушка Сара его давно уж померла. Оттого, наезжая в Москву в отпуск и просто так, по праздничным дням, когда была возможность, накупал подарков всем Полянским, хоть те и ругались на него за лишнюю расточительность. Только с личной жизнью у Додика получился полный ералаш. Женщины нравились ему сильно и всегда, и отказу Додик у них не знал. Беда состояла лишь в том, что женщины, как правило, нравились ему все и сразу, к тому же обидеть ни одну из них Додик не хотел. Оттого частенько случалось так, что сразу две претендентки тянули его одновременно в ЗАГС, и Додик легкомысленно давал согласие обеим, потом неприятность ситуации разъяснялась, его бросали обе разобиженные невесты. И не успевал Додик до конца прочувствовать свою вину, как им немедленно завладевала некая третья особа, давно и выжидательно сидевшая в засаде. В итоге Додик хронически пребывал в холостом состоянии в окружении множества потенциальных и назойливых невест, которые именно оттого и терпели неудачу в попытках его оженить, что чрезвычайно мешали друг дружке. А еще скорее потому, что нравились перспективному и далеко шагающему инженеру-нефтянику многие, а вот не любил он ни одну. Не случилось еще ему, как покойному отцу, встретить ту, одну-единственную. И на всю жизнь. Только это лишь и могло бы заставить Додика взяться за семейный ум. Иначе никак нельзя было бы осадить такое перекати-поле на одном оседлом месте.

А в последние полгода Додик вынужденно бывал подолгу в Москве. Он получал назначение по контракту братской взаимопомощи в Венесуэлу, вместе со всей своей командой. Ему морочили голову справками и визами, утверждением каких-то проектов, Додик ехал за главного, с него и спрашивали. До этого года Соня ни разу в жизни Давида Яковлевича Туровича и в глаза не видела. Только слышала о нем. От своих – всяческие разные унизительные гадости, от чужих – те же гадости, но завуалированные. Их круг как раз и был тем единственным местом, в котором Додика терпели, стиснув зубы. И не столь даже из-за его низкого, по истинно еврейским меркам, происхождения. Додик был теперь успешен и состоятелен, и это многое извиняло. Но вот само его отношение к жизни не могло приниматься одобрительно и соответствовать стандартам высокого круга. То, что Додику, выросшему на улице и по другим законам, казалось ничего не значащим и ерундой, ценилось в Сонином мире превыше всего. Деньги, дом, карьера, правильные знакомые, жена из хорошей семьи, благовоспитанные дети, чопорные манеры. А Додик без гроша за душой мог чувствовать себя счастливым, как Ротшильд и Лафит вместе взятые, спать в избе на лавке под шуршание тараканов и не желать лучшего, якшаться, как с родными братьями, с проспиртованными вахтовиками и отдать им в случае нужды последнюю рубашку. Такое поведение и идейная платформа многих в кругу Гингольдов попросту оскорбляли. И Додика, как правило, никуда не приглашали. Полянские, конечно, обижались, но – люди гордые – делали вид, что выше этого. Да Раечка и не желала своему милому племяннику становиться своим в их скопидомном раю. Додик же ничего вообще не замечал и не подозревал даже. Его жизнь и так была переполнена событиями. Какие-то старинные друзья его дяди и тети, скучные и ему ни на что не нужные, существовали как бы мимо него.

Но и Соня не раз слыхала, как Ляля или семейная уже Мирочка с восторгом восклицали, получая телеграмму:

– Едет! Наш Додик едет! – И было понятно, что для них приезд Додика настоящий и большой праздник.

Но в Москве вышло так, что Додик, в общем-то безотказный, в том числе и для малознакомых и малоприятных людей, вынужденно занимался в своем министерстве не только отправкой в Венесуэлу. К нему, как энцефалитный и докучливый клещ, немедленно прилепился дядя Кадик.

Случилось так, что Кадик Гингольд, желая тоже получить в жизни свою долю лавров, хотел выбить для себя благодатную в финансовом отношении тему, весьма перспективную. Речь шла о компьютерной диагностике компрессорных станций на нефтепроводах. Конкурентов, толковых и со связями, у него было пруд пруди, и никто из них не жаждал принять такую бестолочь в долю. Конечно, дядя Кадик мог попросить об услуге и всемогущего Моисея Абрамовича, но зачем дорого платить там, где можно взять задаром. А Додик знал всех нужных людей, более того, слыл у них за своего и мог протолкнуть Кадика просто так, от одного хорошего отношения. И дядя Кадик принялся обхаживать инженера Туровича, которого до сего времени и в упор не видел.

Так Додик объявился в доме у Гингольдов. Бабушка Сони делала усиленный вид, что безумно рада ждать его в гости, для родного сына она готова была потерпеть и сына житомирского «сапожника». Додика принимали за столом, как лучшего друга дяди Кадика, умильно за ним ухаживали. Хотя Рая Полянская не раз и не два вопрошала по телефону бабушку, что же такое происходит, отчего вдруг подобные снисхождения и милости. Но бабушка кривила душой, уверяя, что ее Кадик и Раечкин Додик чудно подружились, и жаль, что этого не произошло раньше. Бабушка ничем абсолютно не рисковала. Дело ее сына благодаря тому же Додику успешно решалось в министерстве, а сам Додик все равно в ближайшие месяцы отъехал бы в свою Венесуэлу и тем самым закрыл бы вопрос своего присутствия в доме Гингольдов.

Но, принимая Додика у себя и считая в то же время его неравным ни в чем, бабушка не могла не похвастаться. Это существовало у нее в крови неистребимо. Она хвасталась домом и мужем, сыночком и картинами, и даже внучкой. Все равно Соня уже определенно чужая невеста. Соня выходила за стол к гостю, по повелению бабки декламировала французские стихи, отчитывалась о своих успехах на последнем курсе института.

А Додик не мог не заметить грустную, очень красивую девушку, почти такую же красивую, как его покойница мать на старой, еще черно-белой фотографии, не похожую ни на кого в доме, – одинокую и безнадежно заблудившуюся. И Додик, ущербный в «хорошем воспитании», честно и в первый свой визит сказал Соне, что в стихах, и тем более французских, он не смыслит ни бельмеса, но пусть читает, у нее очень приятный голос. Это был вопиющий моветон, Соня о том знала, но ей до невозможности сделалось приятно, что вот кто-то пожелал слушать Рембо только ради нее самой и при том еще не опозорился сознаться, что ни слова из чужого языка не понимает.

И сам Додик немедленно стал Соне симпатичен. Он действительно слушал ее, а не только делал вид. Даже щеку подпер ладонью и все смотрел, смотрел. А она читала. До тех пор, пока бабка, насытившись, не сказала «хватит». И ничего, что Давид Яковлевич был старше Сони на пятнадцать лет, почти ровесник ее собственному дяде. К тому же никак не получался он Давидом Яковлевичем, потому что выпал ему в жизни редкий шанс навсегда и для всех оставаться просто Додиком и никогда не стареть. Не очень крупный телом, но и не доходяга, совсем не такой разъевшийся хомяк, как дядя Кадик. Ростом чуть выше среднего, изящный, но и крепкий в кости, очень подвижный, внешностью немного похожий на артиста Тихонова, то есть очень красивый. Лишь обветренная в «поле» кожа и не совсем ухоженные руки немного выбивались из образа. И, конечно, речь. Нет, Додик вовсе не мог быть безграмотен, совсем напротив, образованность у него получилась истинная. Но говорил он, что думал и как думал, так, как привык среди своих работяг-буровиков, горластого, всегда прямолинейно матерящего его начальства, среди трудового люда, качающего черное золото для страны и мало озабоченного деликатностью выражений.

Соне поначалу он показался даже грубым. Но только поначалу. Додик, как с удивлением скоро убедилась Соня, очень и очень умел чувствовать тонко. И чувствовать, и сочувствовать. С Соней он, будучи в частых гостях у Гингольдов, перебрасывался лишь некоторыми словами, но содержательными и многозначительными. И когда рассказывал бабушке и Кадику застольные свои сибирские истории, те, что можно было сообщать при дамах, Соня понимала, что звучат те истории исключительно для ее увеселения и поучения. Хотя единственный урок, который, казалось, желал поднести ей Додик, заключался в неявном сообщении того факта, что помимо бабушкиной квартиры и института есть за их границами и иная, «многая» в себе жизнь. Соне порой казался Додик загадочно-таинственным, хотя более открытого существа на свете трудно было себе вообразить. Но с другой стороны, собирался он отбыть вскорости куда-то в невообразимую Венесуэлу, где, как чудо-джин, должен был добыть богатства из земли, и сама загадка таилась, конечно же, не в мыслях Додика, а в той его способности жить совершенно иначе, чем привыкла видеть вокруг себя Соня.

Еще с самого первого дня их личного знакомства Соня неожиданно нашла для себя настоящего друга, по крайней мере, так она уверяла собственную совесть. Друга, который понимает ее с полуслова, а когда и вообще без слов, и, кажется, все про нее знает и ни в чем не осуждает, а совсем наоборот. И смотрит ласково, хотя иногда и странно. Что еще приятней. И Соня стала ждать всегда в гости Додика с нетерпением и злилась на него, когда тот по нескольку дней не приходил. Додик, кажется, понимал и ее злость на него, потому что всегда после «длительного» отсутствия несколько виновато с ней здоровался. А Соня как бы не сразу и прощала.

Додик же никаким другом для Сони себя ни на единый миг даже и не воображал. В эту девушку он влюбился сразу же и без оглядки и навсегда, как когда-то его отец. Но понимал, что здесь тебе не поселок нефтяников, и не женское общежитие, и не случайное знакомство в столовой или в клубе. Это совсем иной коленкор. И чтобы просто приблизиться к Соне, нужно исполнить целый долгий ритуал приличий. И Додик его прилежно исполнял. Бесконечных три месяца, совершенно, на его взгляд, не нужных, – ему и так с первого дня все было ясно. И казалось, что так же это ясно и Соне. Только и она соблюдает свой ритуал. Вот же и обижается на него, и дуется, когда он не приходит больше двух дней. Додик порой через «не могу» нарочно тянул этот лишний день, только чтобы увидеть обиду Сони и опять узнать, что не безразличен ей. Но скоро нужно было ехать в Венесуэлу. Документы вступили в завершающую, уже окончательную стадию оформления, когда повернуть назад не представлялось возможным, ибо в силу вступили могущественные финансовые договора. И Додик лихорадочно стал думать. Соне необходимо было сказать. Тут он видел два пути осуществления своих надежд. Или Соня немедленно уезжает вместе с ним, или вот сейчас они женятся, но если не получится выправить на нее бумаги, то он вызовет ее потом. О таком пустяке, как неоконченный институт или согласие семьи, Додик даже не помышлял. И время его не терпело.

Но нельзя же было вот так просто прийти и с бухты-барахты заявить Соне, что ей, дескать, необходимо немедленно выходить за него замуж. Вдруг бы она посчитала, что Додик таким образом проявил к ней неуважение, и из-за одного этого бы отказала. Ведь Соня гордая. И Додик решил, что Соню надо к его заявлению подготовить. Что у Сони есть какой-то там жених, выбранный семейством, так в это Додик даже и не поверил, как в домостроевский анекдот времен крепостного права. А тут как раз подвернулся день рождения тети Раи, и все их друзья, в том числе и Гингольды в полном составе, должны были обязательно явиться. Вот если бы как раз и сделать предложение, и тетя поможет устроить как надо, и тут же все и обговорят. Додику оставалось лишь предупредить о своем намерении Соню. И он выбрал для того самого распоследнего, самого неподходящего из всех человека. Додик не долго думая за день до теткиного дня рождения доверился Кадику. Как же, он Сонин дядя и такой славный ему приятель! Кто же лучше него сгодится на роль вестника Амура?

Кадик, хоть и знал уже целые сутки обо всех ухищрениях дать Соне фамилию Турович, ни словом пока о том не обмолвился. Он злорадно наблюдал все утро, как собиралась Соня, как умоляла бабушку о не самом парадном, зато строгом и без ненавистных рюшек платье, так умоляла, что бабка, в конце концов, согласилась. Он упивался будущей своей местью племяннице и молчал до тех пор, пока до отъезда в дом Полянских не остался какой-нибудь час и Соня уже полностью не была одета и готова. Тогда-то Кадик и отозвал в сторонку мать и, коверкая слова иврита, выложил ей все начистоту о происках Додика. Он делал вид, что советуется о чем-то постороннем, и не мог знать, что Соня понимает каждое его слово.

В сущности, у бабушки, если бы она хоть каплей своей ледяной крови любила единственную внучку, не могло быть серьезных возражений против подобного сватовства. Разница в возрасте между Додиком и Соней в их кругу считалась даже нормальной, жених был человек куда как обеспеченный, да еще собирающийся в выгодную, длительную загранкомандировку. А в нынешние времена, при устрашающих пустотой магазинах и темном будущем, работа за рубежом представляла собой громадный соблазн. К тому же Додик был еврей, и даже наполовину Полянский. На другую же половину, если бы хоть кого-то интересовали подлинные интересы Сони, с легкостью доброжелательные родственники закрыли бы оба глаза. И бог с ними, с Фонштейнами, и с данным словом, лишь бы девочка была счастлива в замужестве.

Но даже призрачное Сонино счастье, помимо бабкиных замыслов, счастье в далекой стране, полное и бесконтрольное, вывело моментально Эсфирь Лазаревну из себя. Что же, она задаром мучила Соню столько лет, чтобы сейчас за спасибо отказаться и подарить ей полную радостей жизнь? Эсфири Лазаревне от одной мысли об этом сделалось невыносимо. И она зашипела Кадику в ответ на иврите:

– Соня знает об этом?

– Не знает, я ей не рассказывал! – торжествующе ответил Кадик.

– И молодец, сыночек. Пусть ничего и не узнает. Но каков негодяй! Затесался в приличный дом и думает, что может развращать мою внучку. Ну, я ему устрою и Рае тоже скажу!

– Что ты, мама! Дело мое еще не решено до конца! – ужаснулся Кадик. – Надо иначе, потихоньку дать понять.

– Правильно, – немедленно согласилась корыстная бабка, – пусть Соня сегодня останется дома. А Полянским я скажу, что это она так решила, что ей нездоровится. А ты сообщи этому негодному Додику, как бы и по секрету, что, мол, Соня возмутилась, что у нее давно жених и что она знать его, Додика, не желает. И чтоб больше не приходил.

– Мамочка, ты у меня ангел мудрый! – воскликнул Кадик и на радостях поцеловал матери обе толстые руки, зная, что она обожает такое проявление его сыновней любви.

А Соня слышала и поняла все до последнего слова. И как же она раньше не углядела и не поняла, что славный Додик ее любит, она бы тогда сама дала ему знак, и не пришлось бы посвящать ее мерзкого дядю. Но что бы это изменило? Все равно бы бабка ни за что не согласилась. Соня это теперь знала точно. Бежать с Додиком? А как же институт и как же родственники? Ее, задуренную и затюканную, тогда еще волновали подобные мелочи. И как же слово, данное Фонштейнам? Она знала сейчас одно, что тоже любит Додика, его одного и навеки, и что она глупая и все просмотрела и растеряла, и теперь надо только постараться ни в коем случае не зарыдать, не выдать себя. Ведь ей не полагается понимать иврит. Соня сдержалась из последних сил.

Ее, конечно же, строго и без объяснений бабушка оставила дома. Только сказала, что сегодня ей быть у Полянских неприлично. Соня гордо и спокойно прошла снимать выходное платье. Даже не показав ничем разочарования. Не хватало дать Кадику еще один повод для злорадства. Но и минуту эту, и зверский, иезуитский поступок дяди она запомнила на всю дальнейшую свою жизнь, хотя пока и не знала, какой в том прок.

А когда за семейством захлопнулась дверь, только тогда она упала прямо на пол в гостиной, ей было все равно куда, сил не осталось уже нисколько, и зарыдала в голос, как деревенская баба, воющая по покойнику.

А через месяц Додик улетел в свою Венесуэлу. В доме у Гингольдов он ни разу до своего отъезда не появился и никак не дал о себе знать. А дядя Кадик получил заветную, богатую тему.

Москва. 6 августа 1993 года. Улица Подбельского. Квартира Аиды Сейфулиной.

И отчего Инге именно в этот день и час вспомнился Додик? К чему пришел на ум в самое неподходящее для ностальгии время? Однако вот вспомнился. Хотя если честно сознаться перед собой, то думала Инга о нем и прежде. И шальная мысль однажды мелькнула в ее голове, давно уже, три года тому назад. Вот бы найти Додика, как раз хлопотавшего в Москве, и ей, теперь свободной, взять и вместо Сони умчаться с ним на край света. Но мысль, случайная гостья, никакого воплощения, конечно, не получила. И Додик бы враз усмотрел подделку, и обман раскрылся бы от первого дуновения реальности, не выдержал бы проверки. И велика была опасность пересечься жизнями с бедной Соней, разоблачить себя, что заведомо привело бы к катастрофе с непредсказуемыми последствиями. Но Инге тогда стало грустно.

А сейчас, при воспоминании о том дне безудержного отчаяния, Инга готова была и заплакать в тоске. Только плакать ей получалось нельзя ни в коем случае. Потому что сегодня как раз перед ней вставала необходимость разрешить вопрос почти что жизни и смерти. Без преувеличений.

Вот уже второй год как раз пошел с той поры, что Инга жила в квартире единственной своей настоящей подруги Аиды Сейфулиной, безвозмездно переданной со всей обстановкой ей в пользование. Только плати за телефон и коммунальные услуги – и всех забот. Аида за хорошую взятку даже устроила перед отъездом для Инги временную прописку и официально оформила свою однокомнатную квартиру, как сданную в наем. Текстильный институт остался позади, диплом, свидетельствующий об его окончании, валялся где-то в коробках без нужды.

А сама Аида нынче в России более не проживала. Ее мечта сбылась, хотя и не совсем так, как изначально задумывалась. Аида Сейфулина, пусть и не в советское торгпредство, но все же отъехала за рубеж, в Соединенные Американские Штаты, добилась для себя правдами и неправдами, а больше великими трудами получения «Грин-карты». Однако ей пришлось покривить немного душой и на всякий случай приплести свое неблагополучное положение, как представительницы угнетенного в правах татарского народа. Тогда на Западе этому еще верили и пропустили Аиду, обиженное нацменьшинство, для временного проживания и для получения работы. Она звала с собой и Ингу, пока можно было поймать момент, но та отказалась. Хотя ей ужасно не хотелось разлучаться с подругой.

Но тогда Инга на что-то еще надеялась. Ей казалось обидным то обстоятельство в ее втором шансе, что вот никак пока толком не удалось ей попользоваться даром предвидения будущих преобразований и общественных катаклизмов, и она решила дождаться той поры, когда знания эти можно было бы обернуть себе на пользу.

Она не раз пыталась и намекать на свое предвидение подруге, но описывала грядущее с излишними деталями, которые знать нормальному человеку ниоткуда было нельзя. Оттого Аида когда тревожилась за нее, когда обзывала фантазеркой, когда попросту грубо обрывала: «Все это болтовня блох, едущих на собаке!»

Но в роковые три дня ГКЧП ей все же удалось напугать Аиду всерьез. Инга-то знала наперед, чем закончится история пленения в Форосе, и нет чтобы предрекать события, опираясь лишь якобы на здравый смысл, что так ценила в подруге Аида, она возьми и ударься для пущего эффекта в мистику и потустороннее помешательство. Как раз 19 августа Инга и заявилась к бедняжке с раннего утра, еще и баррикады в городе не успели накидать «защитники веры», и прямо с порога возьми и объяви, в шутку закатив глаза, как припадочная, будто в пророческом трансе:

Когда же солнце трижды лик свой явит,

Они падут, а тем поможет встать

Рука того, кто в наши дни лукавит!

Всего-то несколько строк из «Божественной комедии», но на Аиду они произвели неизгладимое впечатление, особенно когда обозначенные три дня минули, и все в стране пошло совсем уж через жопу.

Аида и раньше сильно верила в Бога, а тут решила, что на Ингу нечто снизошло свыше, и стала с тех пор обращаться с ней, как с новообретенной чашей Грааля. А Инге уж совестно и невозможно было сознаться, что она просто дурила своей Аидочке голову. Опять же истинная правда все равно звучала бы куда фантастичней.

К тому моменту обе они трудились на собственное благо в загадочном совместном предприятии, не менее загадочными путями выманивавшем у доверчивых германцев и австрийцев денежки под строительство мифических бизнес-центров. У предприятия был офис в два гостиничных номера-люкс в «Интуристе» на улице Горького, куча бумаг и телефонов на всех столах и десяток вечно занятых сотрудников. Аида разбирала для СП нюансы западной бухгалтерии, а у Инги роль была, с одной стороны, попроще, а с другой – подоходней. Ее дело вроде бы и заключалось только в том, чтобы переводить туда-обратно документы и речи двух директоров, Генерального и коммерческого, когда лично на переговорах, когда и по телефонной, громкой связи. Но теперешняя Инга была бы совсем не Инга, если бы тут же быстрым глазом не разобралась, что к чему. Генеральный директор их совместного предприятия «Матрешка-инвест-строй» некто Будяков Тимур Тарасович, непонятное среднее между товарищем и господином, был стремителен и вездесущ, но голову имел в надлежащем месте. Его заместитель и коммерции директор служил у Будякова лишь подручной шестеркой. И Инга, моментом прикинув покрой будущего костюма, сделала ставку на Будякова.

Набиваться в праздные любовницы к Тимуру Тарасовичу сразу же Инга отказалась. Во-первых, Будяков таковую уже имел и был вполне доволен, а во-вторых и в самых важных, положение любовницы Ингу устраивало мало. Сегодня ты, а завтра на твоем месте кто-то другой. Она решила иначе стать для Будякова незаменимой. К тому же ей ли было не знать, что в сегодняшнем дне все эти СП дутые-передутые и многие лето 91-го не переживут. И она самовольно принялась страховать Будякова на переговорах. И Тимур Тарасович, не будь дурак, скоро очень это понял, а поняв, и оценил. И Инга стала для него не только переводчиком-референтом, но и младшим, хотя и подчиненным соратником. Будяков, когда нельзя было обойтись, даже откровенно делился с нею планами некоторых своих афер. И платил совсем уже иные деньги. Инга с ним и в Германию два раза ездила и для Аиды выбила, умело и ненавязчиво, повышение ставки.

С Аидой они, можно сказать, жили душа в душу. Каждая на своей квартире, но и в то же время не разлей вода. И каждой казалось, что она именно потому теперь совсем не одинока, что на расстоянии телефонной трубки хотя бы есть родной в чем-то и понимающий тебя человек, и это облегчало борьбу за место под солнцем. Они не мучили друг друга пустяковыми обидами и не перевешивали взаимно проблем, с которыми могли справиться и в одиночку. Но в главных жизненных делах не оставляли одна другую советами, а когда и реальной помощью.

Но после 91-го года нечто изменилось. Не сразу, но вскоре их дороги разошлись, хотя дружба и на большом расстоянии осталась по-прежнему существующей и нерушимой. Аида видела себя только ТАМ, Инга хотела все иметь только ЗДЕСЬ. Не из принципа или вдруг проснувшегося патриотизма, а все потому, что жаль было второго шанса. Инге определенно казалось, что она непременно сможет использовать его и ведомое ей будущее именно в России. Она хотела свое дело, свой собственный и независимый бизнес и наотрез отказалась последовать вслед за подругой за океан. И Инга пустилась в самостоятельное плавание.

Будяков к этому времени уже прикрыл свою «Матрешку», выкачав из неудачливых немцев все возможные деньги, и после переворота усиленно стал стремиться во власть. Коммерсантом он быть более не захотел. Он же и устроил Инге первый кредит от какого-то новорожденного вчера коммерческого банка. Небольшой, но хватило на аренду крохотного помещения в полуподвале на Сретенском бульваре, и Инга, к тому времени уже имевшая кое-какие собственные связи, наладила оптовую торговлю немецкой и швейцарской, не очень дорогой косметической продукцией. Как и мечтала когда-то. Крема и маски на германском нафталине шли нарасхват в мало избалованной пока столице, и прибыль у Инги могла бы получиться весьма ощутимой, ежели бы не одно пребанальнейшее обстоятельство.

А виноват во всем оказался вездесущий рэкет. Казалось бы, и это знала наперед. Чего же проще? Высокий покровитель у Инги имелся, договориться с местными братками, курировавшими район, она смогла и сама, только намекнув на Будякова. Но Тимур Тарасович сидел высоко, каждый раз к нему на гору не влезешь. Приходилось утрясать мелкие свои беды самостоятельно. А «крыша» ее наглела постоянно и требовала все большей части дохода. Аида, в ту пору бегавшая по инстанциям и посольствам, успокаивала ее, советовала не ссориться, действовать более убеждением. Она сама не понимала, что говорила подруге.

Цифры, бумаги и перспективы развития ее малого пока бизнеса покровительствующих ей рэкетиров вовсе не волновали. Им плевать было, что в будущем получится из ее «Кристины», как для красоты назвала фирму Инга. Ее не разоряли совсем только из-за одного Будякова, да и то потому, что не знали до конца, кем Инга приходится Тимуру Тарасовичу.

И близко не таким образом представляла себе Инга «новый» бизнес. Тогда, в иной жизни, ей, домашней хозяйке, всего-то отработавшей два коротких года скромной переводчицей в богатом журнале, совсем по-другому виделась далекая, инопланетная сфера деловых людей. Ей отчего-то казалось, что для успеха довольно станет желания и упорства, ну, может, еще немного везения и дальновидности. И очень она обвиняла в отсутствии этих драгоценных качеств своего тогдашнего мужа Леву, хотя и не смела промолвить о том вслух. Она не была никогда дурой, знала и в те времена, что рядом с деньгами и ухватистыми купцами, их зарабатывающими, всегда ходят рядом каменолицые, бритоголовые парни, взимающие пошлину, но и стерегущие свое стадо от чужих. Ей даже думалось, что здесь есть разумность и очевидная необходимость времени, когда заблудшее государство понятия не имеет, что ему делать с разногласиями среди народонаселения, и оттого это население взялось за самоуправление, чтобы совсем уж не впасть в анархию. Она тогда и понятия не имела, как обстоит дело в его неприкрашенных реалиях.

Господи, все оказалось еще хуже, чем в Одессе, когда за ней охотились обиженные николаевские валютчики! Вовсе не добровольными пастухами при нагуливающих жир овцах предстали перед ней лихие братки с «береттами» наголо. Хуже волков и смрадных стервятников над полем, усеянным трупами павших богатырей, оказались они среди беспомощного стада в запертой овчарне. Немало гопников и настоящих «деловых» ребят повидала Инга еще на Молдаванке, но эти, нынешние, не шли с ними ни в какое сравнение. Не было ни наивного ухарства, ни нарочной «блатной» скороговорки бесприютной вековечной шпаны, которая все же в точности сознавала, что принадлежит к отбросам любого общественного строя, не только советского. И раньше, к примеру, высший свет шулерства и карманников, аферистов и спекулянтов, всегда для понта, чтобы понравиться дамам, выдавал себя, наоборот, за профессоров и ракетных инженеров, за генералов в отставке, а иногда даже за засекреченных оперов, преследующих особо опасную банду, – стеснялись люди эти истинного своего звания. Они четко соответствовали своему месту, от сих до сих, знали о его малой привлекательности и с грустью помнили всегда о том, что короткое гусарство их чаще всего заканчивается на киче. Инга знакома была в Одессе со многими такими городскими соловьями-разбойниками, иногда и жалела за неприкаянность, тщательно скрытую за напускным безразличием, за то, что каинами ходили по земле, где не было определено им нормального, человеческого места, снисходительно даже утешала при случае.

Теперь было иначе. Теперь наглые, отъевшиеся рожи, с ярко написанными на них звериными, хитрыми инстинктами, но без малейших признаков наличия у сбитых накрепко тел хотя бы слабенькой души, антихристами блудили по московским просторам. Хвалились «пушками» и «перьями», чуть ли не базуками и минометами, архаровцы, страшнее самой темной ночи в разбойничьей степи. Ничего не понимающие о настоящей жизни и не желающие понимать. Да и жизнь им, хоть и носили кресты, представлялась бесконечной гонкой за большой деньгой, чтоб пожрать и поспать, качественно и в удовольствие, да бабы, да сиюминутное барахло в виде «тачек», «прикида» и убойных «печаток», непременно, чтоб не хуже, чем у соседнего такого же. А после – хоть трава не расти совсем и погасни белый свет. И требовали к себе, однако, неподдельного уважения, кулаками и «стволами» требовали, потому – как иначе – кто б им его оказал. Говорить с ними заведомо было не о чем, потому что обычную речь человеческую скоро разучились понимать, а дикарский их жаргон, выражающий первичные их потребности, не стоило труда и учить. Да и бессмысленно вышло бы вступать в переговоры. Инга это скоро уразумела. Потому что для этих бычков и пославших их не существовало никакого завтра, а одно лишь голое сегодня, которое тоже вот-вот отберут быки поздоровее. Судилище и судный день.

Но и эти трудности можно было бы перемочь и пересидеть, тоже знала наперед, что криминалу и разгулу его через годы вперед наступит законный конец. Если бы не одно, скверное весьма, дополнение. Инга, как уже описывалось нами ранее, из себя представляла особу видную, красивую внешностью, телом молодую, головой зрелую. Такой бабенкой каждому из бычков приятно случилось бы похвалиться на людях. И совершенно естественно так вышло в один не прекрасный день, что старший из опекавших ее разводящих положил на Ингу свой поганый глаз. Имя даже его, то бишь грязную кликуху, приводить здесь не станем, дабы не порочить ум читателя, а назовем просто, как то и принято испокон веков на Руси – Идолище Поганое, или просто Идолище.

Само Идолище в природном смысле было немногим старше Инги, разве что лет этак на пять, семь. А в смысле внешности – возьми кадр из любой подходящей по теме оперативной хроники, не ошибешься. И вообще, как писалось до той поры в школьных сочинениях, типичный представитель типичной прослойки тогдашнего общества. Сначала Идолище делало только намеки, от обжорства полагая, что сего выйдет достаточно, и девушка всенепременно тут же сойдет с ума от счастья и бросится ему на неохватную шею, и полетят они гонять ветер хотя бы на Канарские острова. Чем провинились перед «новыми» лайдаками безобидные островные владения, отданные по справедливости испанской короне папой Евгением, по номеру четвертым, неясно и по сю пору. А только, как на разбой, так после непременно на Канары, и все тут. То ли мест иных на карте не сумели прочесть, то ли сыграл свою роль стадный инстинкт.

Инга, уж понятно, Идолищу на шею или на иные какие места и не думала бросаться. Остатки былой гордости еще жили в ней, и от Идолища ее воротило с души. Даже некогда пленившие ее и Катю Рудникову Ислам и Измаил, горные братья, казались не такими противными по сравнению с ним. А Идолище злилось, уже и угрозы посыпались ей по адресу. Могло все кончиться плохо. Тут уж стало не до бизнеса. Инга кинулась было за защитой к Будякову. Он по старой памяти (и мало ли когда пригодится воды напиться) Идолищу сверху пригрозил. От Инги вроде бы отстали, но и пообещали, что при малейшей возможности устроит ей Идолище развеселую карусель. Аидочка, родная душа, к этому времени уже давно отъехала, оставив Инге на попечение квартиру. Совета испросить было не у кого, а очень хотелось. И страх, мутный, тягучий страх ничем и никем почти не защищенной одинокой женщины одолевал Ингу. И еще злость на всякую мерзость и безоглядную неудачу собственных планов поднималась в ней все сильнее. Уже и спрашивала себя, а зачем, собственно, она осталась, чего ради отвергла предложение лучшей своей подруги и не стала пытать счастья за морем-окияном. Чтобы добыло ее Идолище в качестве трофея, заставив теперь до самого дна испить чашу позора и гадливого унижения? Ведь зарекалась перед собой, что никогда больше. Что хватит с нее Гончарных, Мариков, богатых женихов Тянучкиных и Ирискиных, что жить станет своим умом и отвагой, наученная, с какой стороны у лужи грязь. И ничего не выходило.

Другое беспокойство пришло, когда Инга, между делом общаясь с Будяковым, узнала, что в зреющем гнойнике противостояния дома Белого и Кремля официального Тимур Тарасович костьми готов лечь за парламентскую правду. И ляжет ведь, остолоп, и указать бесполезно. Инга уж пыталась, хотя теперь совсем в пользу своих предостережений не верила. Так и вышло – Будяков только возмутился и посоветовал не лезть в дело ей не по уму, а за Руцким и Хасбулатовым видел будущее. И черт бы с ним, с Будяковым, коли одолела его непростительная глупость, но только без Тимура Тарасовича никакой бы защиты от Идолища больше бы не произошло.

А сегодня с утра как встала – так началось страшное. Не сама встала. Соседка, Елена Тимофеевна, пожилая учительница географии вышла на лестничную клетку с внучкой Наташей, долго кричала, прежде чем позвонить в дверь напротив, чем уже одним разбудила Ингу. День был воскресный, выходной, Инга отсыпалась от недельных трудов, но уж очень истошно вопила соседка, и ей в тон плакала громко маленькая Наташа.

Инга, едва накинув махровый, в разноцветную полоску халат, вышла на порог узнать, в чем дело. Худое предчувствие одолело ее еще по пути, и предчувствие то сбылось. Пред ней открылось ужасное и сильно противное зрелище, Инга отчего-то подумала в первый момент, что вот бедная Наташа, ни к чему ребенку в шесть лет видеть такое.

– Елена Тимофеевна, вы уберите Наташу! – закричала она первым делом растерявшейся соседке. – Наташа, отвернись, глазки зажмурь! И считай до ста! Или нет, вот что, беги домой! Да откройте же ей дверь, Елена Тимофеевна! – давала она противоречивые советы и указания престарелой географичке.

Потом, уже спровадив Наташу, смогла и она оглядеться. Елена Тимофеевна, отважная школьная натура, тоже не уходила, совестливо осталась стоять рядом с Ингой.

– Инночка, может, в милицию позвонить? Если вы смущаетесь, то я могу сама, – Елена Тимофеевна говорила бессмысленные и никак не подходящие слова, но от страха и омерзения не понимала этого.

– Елена Тимофеевна, да что толку? Приедут, скажут, хулиганство. Я сейчас уберу.

– Вы думаете, это не хулиганство? – как-то безнадежно спросила интеллигентная географичка.

– Вот что. Неважно, что я думаю. А только не надо вам здесь быть. И еще: вы, Елена Тимофеевна, делайте с сегодняшнего дня вид, что меня не знаете совсем, и не здоровайтесь даже. Я не обижусь. У вас Наташа, да и вообще.

– Вы зря меня напугать пытаетесь, Инночка, – вдруг бодро улыбнулась ей Елена Тимофеевна, – меня два поколения школьных сорвиголов не запугали, не то что… – Елена Тимофеевна недоговорила, оглянувшись на устроенную мерзость.

А видик у Ингиной двери был что надо. Прибитая гвоздищем за ухо, прямо под квартирным номером, мертвая голова какой-то несчастной сиво-черной дворняги, обмотанная выпущенными кишками, другим концом надетыми на дверную ручку. И кровь была на двери и на плетеном коврике крупными каплями, будто собачьи слезы.

– Опричники! – громко выкрикнула Елена Тимофеевна. – Только помела не хватает. Это вас так из-за бизнеса вашего?

– И из-за него. Хотя не совсем. Это, Елена Тимофеевна, не школьные атаманы, это гораздо хуже. Их надо бояться. Я, например, боюсь, и даже очень, – созналась Инга, и голос ее дрогнул.

– Может, все-таки милицию? – присмирев, опять предложила географичка.

– Не стоит. Вы идите пока к себе. А минут через пятнадцать выходите с Наташей. Я здесь сейчас уберу и помою. А Наташе скажите, голова не настоящая. Это розыгрыш, кино снимают, что ли. Ну, придумайте.

Инга, спровадив соседку, с желудочными содроганиями и сердечными спазмами как могла скоро очистила дверь от останков несчастной собаченции. Вынесла пакостный мешок на улицу, к общественной мусорке. Руки у нее тряслись мелкой нервной дрожью. Утро раннее и солнечное томило своим противоречием сильнее, чем если бы природу заливал угрюмый дождь. А дойдя обратно до квартиры, Инга тут же набрала полную ванну, села отмокать в скрипящую пену с надеждой хоть как-то самоуспокоиться.

Куда там. Ничуть ванна не пошла впрок. Только мешала думать, как следует, да еще и разозлила вдобавок. Инга то одной, то другой ладошкой свирепо разбивала, расшвыривала в стороны мыльные хлопья, отчаянные слезы потекли без предупреждения по ее лицу. «Все! Больше ни за что! Все! Хватит с меня! На веки вечные! На все времена!» – так кричала она сама себе и не знала, собственно, чего «хватит» и что «все». Честной ли попытки к новой жизни, собственных блаженных представлений, напрасных надежд на шансы и на Бога. Не смогла бы и ответить, к чему желала вернуться, от чего отгородиться, куда идти. Кричала просто так, от ненависти к себе и всем вокруг на ненадежность мироустройства, где никакое человеческое качество, на ее взгляд, не могло гарантировать счастья. Ругалась и на Идолище, странно и смешно, ставя в вину поганцу немощность умственных способностей. Дескать, даже и месть не вышло сообразить самому, слизал с «Крестного отца» и то на лошадь денег пожалел, убогий выродок. Скоро, однако, успокоилась. И поднялась из пены несколько иным существом.

Долго ходила по комнате неодетая, опять в том же полосатом халате. Переставляла с места на место немногие подвижные вещи в комнате. Трезво думала, холодно чувствовала, словно автомат, решавший задачку. Тут-то как раз припомнился Додик. Опять, как и некоторые годы назад, захотелось сбежать к нему. Только бежать некуда было. Она знала, из прошлой еще Сониной жизни, что Додик сейчас и не в Венесуэле даже, а после падения Горбачева, отбыв контракт, стал лицом независимым и вольнонаемным, в Россию уже не вернулся. Его вместе с его талантами, с руками и ногами заграбастала крупная нефтяная корпорация, то ли «Shell», то ли «British Petroleum», и Додик теперь производил для них шельфовое бурение в Персидском заливе. То есть для Инги он был совершенно недосягаем.

Однако Додик пришел на ум и ушел, а беда осталась. Это сейчас голова дохлой дворняжки на двери, но в ней и намек. Что вот, мол, и твоя голова на такое же место назначена. И ведь приколотит же, совсем скоро даже, как только Будяков отваляет своего дурака на обороне белой протестантской крепости от мушкетеров президента. Тогда и Ингу можно будет брать голыми руками. Однако и Додик явился к ней не зря. От него и пролегла спасительная ниточка мыслей, указавшая выход из лабиринта. К побегу.

Инга, как решила в одно мгновение про себя, так немедленно и села к телефону. Вызвала барышню для международной связи. И заказала разговор с далеким городом Лос-Анджелесом. Телефонистка обещала соединить часа через два. Но и предупредила, что на Тихоокеанском побережье в это время будет глубокая ночь. Инга строгим голосом заказ подтвердила. Ничего, Аидочка не обидится, когда узнает, в чем дело.

Пока ждала, многое про себя проговорила. И что устала биться как рыба об лед, и что судьба к ней неблагодарна, и опять про второй шанс. Но тут же осадила коней. Нет, Бог здесь ни при чем и дал ей много больше, чем она заслужила. А вина лишь на ней одной. Плохо использовала и плохо понимала, как надо теперь жить правильно, и оттого нет ей полноценного счастья. Инге даже не пришло и на краешек сознания, что то, что она называла вторым шансом, послано ей вовсе не в благодать, а как раз наоборот. И что ей надлежит страдать и замаливать смертный грех, а не ожидать даров небесных. И что те дары без раскаяния и приятия ее мук в оправдание не сбудутся никогда. И счастье земное ей отнюдь не обещано. Здесь страшный земной урок, а не награда. Но Инга все видела совсем иначе.

Ей хотелось того же, что и у всех, то есть у тех, кто, по ее представлению, жил счастливо, но уже не заслужить, а только отобрать у других прочих. В этом и состояла суть перелома. Если раньше подличать готова была лишь от страха, как на допросе у Казачука, то отныне для ее цели все средства стали хороши. Но душа ее и сейчас не совсем еще пала, однако находилась уже на «верной» к тому дороге. Первый умышленный камень «благих намерений» на торном пути, ведущим известно куда, был ею заложен.

Ничего не желалось именно теперь в России, а просто желалось. Будущее знать не хотела, а решила строить свое. Не вышло здесь, значит, надо пробовать там. Перемена места почему-то казалась спасительной. Хотя сумма от того никоим образом поменяться не могла.

А через часа полтора (раньше обещанного) зазвонил телефон долгой, пронзительной трелью. Дали Лос-Анджелес.

Аиде ужасное событие Инга изложила кратко, как будто головы мертвых собак в ее повседневной жизни – явление обыкновенное. Может, от сухости повествования ее рассказ произвел на Аиду особенно жуткое впечатление. Но Аида Сейфулина поняла, что подругу срочно надо спасать.

– Вызов я устрою, как смогу быстро. Ты только заранее закажи билет. Лучше лететь «Дельтой», через Франкфурт до Нью-Йорка, а там сделаешь пересадку на их внутреннюю линию. Так дешевле и надежней. Билет только непременно бери в оба конца.

– Зачем в оба конца? – несколько злобно сказала Инга. – Ты что, не поняла, я назад не вернусь!

– Да поняла я, поняла. Но без обратного билета тебе визу не дадут. Я же смогу устроить только гостевую, максимум на полгода. Ты у нас не политэмигрант и не еврейский репатриант. Но ты не беспокойся, с обратным билетом дорога даже дешевле.

– А дальше что? Как виза кончится? – упавшим внезапно голосом спросила Инга.

– Не бери в голову. Что-нибудь придумается, на месте поговорим. Главное, устроить тебе легальный въезд в страну.

– А долго приглашение ждать? – поинтересовалась Инга. – А то, может, меня еще раньше прикончат?

– Недолго. За неделю сделаю. Есть связи. А тебе говорю, озаботься билетом. Чтобы не бегать потом. И квартиру мою пересдай, лучше кому-нибудь из девчонок. Да и деньги реализуй, какие сможешь увезти. В цацках золотых с камешками или так.

– Это само собой, – как только Аида перевела разговор на советы, связанные с предполагаемым отъездом, Инга сразу и успокоилась. Не стала бы подруга лезть в такие мелочи, если бы не была уверена в успешном исходе предприятия.

Больше ни о чем постороннем не говорили, в Лос-Анджелесе и вправду была глухая ночь, Аиде необходимо было выспаться.

Москва. 7 сентября. 1993 года. Несколько мест сразу.

Белое платье, на удивление, смотрелось красиво. Может, дело было в прическе и в достойно наведенном макияже, а может, Соне только так казалось. Свекровь ее, Ева Самуэлевна Фонштейн, сама и накрасила невесту, сама и причесала. Вечно суровый ее вид оказал сегодня магическое воздействие на бабушку, та не посмела влезть с советами и противоречиями. И Соня теперь выглядела как человек, а не как движущийся макет в комнате страха чешского Луна-парка.

Хорошо было платье, и короткая газовая фата тоже хороша. С согласия свекрови Соня содрала с венца банты и цветочки, бабка и тут не посмела возразить, и фата сразу превратилась в трогательный и нежный убор вместо вульгарной клумбы. Да и что могла бы возразить бабушка Еве Фонштейн? В конце концов, невеста ее сына должна выглядеть пристойно и в ЗАГСе, и за столом, и на фотографиях, тут и престиж семьи жениха. Еще не хватало, чтобы знакомые и родственники сказали, будто ради фамильной чести Лева Фонштейн женился на кекелке.

Соня сегодня уверяла себя, что изо всех сил постарается быть счастливой. Хотя бы оттого, что покидает бабкин дом навсегда. И родители ее приехали из Одессы, тоже довольны женихом и свадьбой, рады за Соню. Уже не такие виноватые, даже и папа. Но уж как доволен дядя Кадик, и передать нельзя человеческими словами. Ему-то есть с чего. Вообще дело с поспешной свадьбой сладилось не просто так. А то бы Гингольды со своей стороны еще тянули бы и тянули, бабка так скоро не выпустила бы Соню из цепких своих ручонок.

Все началось с довольно грустного события. Но по порядку.

Вот уж как два года тому назад Соня получила заветный диплом и метила в аспирантуру. Но тут жизнь в стране повернулась настолько круто, что бабушке с дедом содержать Соню «за так» и в действительности стало накладно. Общество старых большевиков приказало долго жить, кафедру у деда отобрали и упразднили. Никому более не нужен стал научный коммунизм. Из средств к существованию реальную величину представляла только пенсия, которую деду выплачивало переименованное КГБ. Кадик свои заработки категорически отказался отдавать в семью, да и они были теперь смешны. Много разглагольствующий, но мало что способный делать сам, дядя Кадик не смог пролезть ни в одну стоящую кормушку, а так и остался всего лишь старшим преподавателем, финансирование его темы при современной инфляции представляло собой мизер. А в серьезный раздел нефтяного наследства кто бы его допустил? И Соне пришлось аспирантуру через год оставить, зарабатывать самой. В филиал журнала «Лайф» она устроилась по протекции Раечки Полянской, хотя та и была до сих пор в скрытой обиде из-за Додика, но Соню не винила. Чувствовала, что то дело с отказом обстряпалось нечистым образом. О самом Додике раз и навсегда Соня постановила не думать, а если потребуется, то и отгонять мысли напряжением воли. Иначе Соне бы пришлось только утопиться. Рана, ей нанесенная, закрыться и срастись краями не могла, потому о ней возможно было лишь позабыть и делать вид, что никакой такой гложущей, порой и мучительной боли не существует вообще. И Соня иногда представляла, что Додик не уехал далеко от нее, а просто умер. Как когда-то она отрезала и Гришу Крыленко, который для нее тоже фактически вмиг перестал существовать.

Заработки ее в журнале, если говорить о начале новых времен, казались достаточными для сытого существования. Если бы, конечно, Соня существовала на эти заработки одна. Но деньги она честно относила в общий котел, сдавала все до рубля бабушке, впрочем, без сожаления. Ей даже было и приятно, что настал, наконец, ее черед погасить тот долг, о котором у Гингольдов ей твердили с утра до вечера. А Соня никак не желала прослыть неблагодарной. Деньги, ею заработанные, мгновенно расползались, как беглые тараканы, и в доме тягучей волной накатывали регулярные скандалы. Никто из всех его коренных обитателей не желал поступаться собственным образом жизни в угоду соседу. Дед требовал для себя того же питания, что и всегда, костюма у постоянного портного, денег на такси, раз уж отобрали государственную машину, и прочее, прочее. Ему было абсолютно все равно, где бабушка возьмет на это средства, потому как его пенсии уже не хватало ни на что. Значит, пусть именно в его пользу идут Сонины деньги. И уж чего говорить, что дядя Кадик был с этим распределением средств категорически не согласен. Личные свои плоды многолетнего вымогательства, лежавшие на сберкнижке, Кадик хоть и обратил по совету отца в наличные деньги и закрыл счет, однако инфляция очень быстро приговорила всю сумму к уничтожению. Потому как избалованный дядя ни за что тоже не желал отказываться от привычных удовольствий. А тут и рестораны стали ему не по карману, и машина его быстро устаревала и не выдерживала никакого сравнения с иномарками нуворишей, и одежда теряла класс. В общем, весь его светский облик нуждался в ежедневной и весьма существенной денежной подпитке. А взять было негде. Дед не давал более ничего, а у самого Кадика вдруг засвистел ветер в кармане. Опять оставалась только Соня. И Кадик приступал к бабушке, вымучивал из нее Сонины взносы доллар за долларом, а та ругалась и не давала, потому что все еще боялась мужа, а Кадика по-своему жалела. И от этой жалости, происходящей более от того, что сын ее не мог отныне ничем похвастать, сердилась она особенно яро и беспомощно. Надо ли объяснять, что Сониных нужд никто из Гингольдов не видел отныне даже в телескоп.

Но и ее пятьсот долларов проблему не решали и решить не могли. И Кадик разработал иной вариант. Стал уговаривать дедушку Годю распродать все имущество и уехать прочь из «этой свихнувшейся страны». А деда било в корчах при одной мысли о том, чтобы оставить родимый кабинет и накопленные сокровища и на старости лет немощным скитальцем просить приюта у черта на куличках. И он решительно пресек малейшие разговоры о возможной эмиграции. Хотя Вейцы и Берлины в полном составе уже отъехали по израильской визе через Вену в далекую Калифорнию. Оставались одни Азбели, но эти только дальше богатели, протиснулись в новые нефтяные магнаты и даже посматривали косо на вчерашних друзей, а в последнее время и гнушались встреч. Полянские же, хоть и не эмигрировали, но после открытия границ Юзя вместе со своим оркестром носился по миру, гастролировал, пожинал лавры, жена сопровождала его повсюду, и в Москву Полянские заглядывали редко. А тут бабка втайне от дедушки Годи списалась с родственниками в Америке, и Хацкелевичи, на удивление, любезно ей ответили, что рады будут видеть и помогут, чем смогут. Однако то письмо и обещание в нем лежали без всякой пользы, потому что старший Гингольд не желал о них и слышать.

Кадик рвал и метал и однажды, доведенный до исступления в уме денежным голоданием, закатил отцу скандал. Обозвал его старым маразматиком, от которого более нет никакой пользы, и потребовал раздела имущества. С теми далеко идущими намерениями, чтобы продать свою часть и уехать хотя бы и в одиночку. Дед единожды на глазах у Сони вышел из себя и из кабинета, наорал на сына распоследними словами, что называется, загнал под лавку, пообещал вовсе выставить вон (слава богу, связи в комитете у него еще сохранились), а все имущество отписать на внучку. А ночью у дедушки случился обширный инфаркт. Его увезли по «скорой» в ведомственный госпиталь, но не откачали, и дед Годя скончался там на руках у врачей через два часа.

И тут началась свистопляска. Дядя Кадик даже ради приличия не стал ждать и похорон, на другой же день призвал оценщиков для отцовых реликвий. И быстренько побежал в израильское представительство клянчить визу для себя и для матери. Документы у него любезно приняли (все же чистокровный еврей), даже умилились его знанию языка – недаром бабушка заставляла учить – и сказали ожидать разрешения.

А Кадик тем временем развил бурную бестолковую деятельность. Мать теперь была целиком на его стороне – больше все равно другой не имелось, и, поплакав по мужу, принялась помогать в хлопотах. И вскоре все приготовления к отъезду привычно прибрала к своим рукам. Да сын и не сопротивлялся, напротив, за столько лет он уже не мог и представить, как это делать что-то самому. Маме своей он вполне искренне желал долгих-предолгих лет подле него, иногда с ужасом думая, как это он однажды останется один. И называл свой страх любовью. Впрочем, это было, наверное, самое сильное его чувство в жизни, если не единственное.

Уже и покупатель на квартиру был найден из своих, те же Азбели порекомендовали, впрочем не без выгоды для себя. Но лучше уж потерять в малом, чем остаться и без жилплощади, и без головы, теперь это запросто. Часть дедовых богатств продали на месте, часть решено было везти с собой, в Америке за них дали бы дороже. Теперь и Мирочка, старшая дочка Полянских, чей муж служил с недавних пор в администрации московской мэрии, помогала с разрешением на вывоз их как предметов, не имеющих исторической ценности.

И в суматохе этих безумных забот совершенно забыли о Соне. И хватились чуть ли не в последний момент. Соня же и не думала переживать, спокойно смотрела на устроенный Кадиком вертеп, полагая, что после благополучно уедет к папе и маме в Одессу, и тихо радовалась этому будущему празднику. Но не тут-то было.

Бабка внезапно опомнилась, встрепенулась: что же ей теперь делать с Соней? Первым ее побуждением было последовательное намерение взять Соню с собой, время еще позволяло в срочном порядке дооформить на внучку бумаги. Пусть едет тоже, все равно собирались в Вене отказаться от израильского гостеприимства, а далее следовать к родственникам в Америку. А Соня знает и английский, и немецкий, пригодится. Но тут взбунтовался Кадик. Нет, он вполне осознавал будущую Сонину полезность, хотя бы как рабсилы, готовой горбатиться на их семью и за океаном, но мстительная его злобность одержала верх. Нет, не хотелось ему звать племянницу в новую жизнь. Вдруг ей понравится в Америке, и она приживется там, и еще неизвестно, захочет ли сосуществовать и далее совместно с ними или добьется успеха самостоятельно, с ее-то способностями к языкам. А осчастливливать Соню за «свой счет» – увольте, этого дядя Кадик не мог допустить никак. И он задудел матери в оба уха. Мол, ни к чему навязывать родственникам лишний рот, а ежели делиться дедовым наследством – им самим еле хватит. И потому Соню лучше оставить здесь.

Бабушка доводам вняла, но и тут же обнаружила сложности. Вернуть Соню домой к родителям? Так для чего тогда Эсфирь Лазаревна переламывала, перемалывала внучку столько лет? А если оставить в Москве, то тогда где же ей жить? Квартира запродана и даже получен залоговый взнос. Покупать Соне отдельную комнату? Этого Кадик не переживет. Тут и всплыли совершенно логично обещания, данные Фонштейнам. Тем более мама Левы уже и намекала в последнее время, не фикция ли их уговор, и стоит ли ее мальчику ждать у капризного моря погоды. Бабушка с немедленного одобрения дяди Кадика и отзвонила Еве Самуэлевне, что невесту могут брать хоть завтра, со всеми потрохами. Соню вообще никто не спрашивал.

И тут началась генеральная свара. Ева Фонштейн, в отличие от мамы Милы, никаких долгов и вины перед Гингольдами не имела, в их обстоятельства вникать обязана не была. А по предварительному сговору за Соней числилась доля приданого, которую Фонштейны и собирались получить с бабушки и дяди Кадика. Не стоило их упрекать в своекорыстии, старались родители Левы не для себя, а для будущего устройства «детей». Никто бы из них из Сониного приданого не взял и паршивой салфетки. И Фонштейнов брало зло. Они в преддверии свадьбы перевезли из района ВДНХ престарелую мать Романа Израилевича, чтобы высвободить для молодоженов однокомнатную квартиру, еле-еле уговорили строптивую и независимую пенсионерку, стеснили себя. А тут, пожалуйста, за Соней отказываются дать даже приличную мебель. И это вместо уговоренных денег на машину, фамильных женских украшений и части картин, обещанных еще покойным дедушкой Годей. И мебель ту Гингольдам даже покупать не нужно. Все равно уезжают, распродают шкафы и кровати за бесценок. Да и много ли потребуется в однокомнатную малогабаритку? Но вот уперлись. И Ева Самуэлевна, женщина с несладким еврейским характером, уперлась тоже. Никаких таких сирот она жалеть не захотела. Вообще, по ее мнению, о каких сиротах могла идти речь? Здоровый, великовозрастный лоб Кадик, руки-ноги на месте, не инвалид, он, что ли, сирота? Да и дедушка Годя свое семейство отнюдь не в нищете оставил. Ладно, не хотят делиться с Миленой Гордеевной за сомнительные ее грехи, а Соня-то при чем? И сами Фонштейны при всех живых членах их семьи на порядок будут беднее этих сирот.

Скандалище разрасталось, в него постепенно втягивался все больший круг родственников и знакомых с обеих сторон. Бабушка, сетуя на беззащитность после смерти мужа, призывала весь еврейский мир в свидетели, как несправедливо ее обижают. И были дураки или просто сволочи, желавшие подлить керосину на пожаре, которые с ней соглашались и несли ее «плач Иеремии» дальше в виде порочных сплетен. Иные к бабкиным воплям относились холодно и утверждали повсюду, что правы Фонштейны, дал слово – держись за него. Чуть ли не на два враждебных лагеря раскололись вплоть до тридесятых знакомых. Назревала настоящая гражданская война.

Первой одумалась мама Левы. Суровая женщина, строго воспитанная в упорстве еврейской традиции, она просто-напросто по человечески пожалела безвинную Соню. Каково девочке все это терпеть и слушать? И завуалированно плюнула Гингольдам в лицо, сказав, пусть подавятся своим барахлом, сказала прилюдно, и не где-нибудь, а в доме у Мирочки, да еще в присутствии ее матери, Раи Полянской, только что прилетевшей из Копенгагена. Тут уж и бабку задавило. Получалось, что ее ославили на весь еврейский свет, да еще Полянские стали нахваливать Еву за благородство. И бабушка выделила щедрым, рассчитанным на публику жестом ничтожную долю так, будто подносила Соне сокровища царской короны. Часть библиотеки, не антикварную, а обычную, из советских подписных изданий, два комплекта столового серебра, не парадного, конечно, а повседневного, какие-то пожелтевшие скатерти и лежалые покрывала из кладовой, старинный комод, стенку ореховую из кабинета и резной столик под телефон. Ну, и чтобы доказать неслыханную любовь к внучке, дала одно колечко с четырехугольным бриллиантиком, которое сама гнушалась носить из-за его непрезентабельности.

Но и этим свара не исчерпалась. Встал на повестке следующий вопрос. Кто, собственно, будет оплачивать свадебную церемонию. А гостей ожидалось много, принялись считать, получилось около ста человек. И никого нельзя обидеть отказом в приглашении. По всем домам праздничные расходы принято было делить пополам. Но тут уж бабка показала Фонштейнам здоровенный кукиш, припомнила и комод, и колечко, которые, по ее словам, стоили более любой квартиры. Чем бы все это закончилось, трудно сказать, потому как семья Левы в одиночку свадьбу бы не потянула.

Фонштейны, конечно, бедными не были. Никогда. Просто они не были никогда и богатыми. Наследства ни от кого не получали, воровать не воровали. Род их древний и славный все до крохи растерял в послереволюционное время, а нажить заново не вышло. Испокон веков многие поколения Фонштейнов выбирали исключительно медицинское поприще, чуть ли не с шестнадцатого века непременно обучались в Гейдельбергском университете, нарочно для того даже отступничали, крестились в лютеранскую веру. А после семнадцатого года, когда ни о каком Гейдельберге не шло уже и речи, определялись просто в медицинский институт, преимущественно в хирургию. Деньги у Фонштейнов были честные, своими руками заработанные. Но и самый лучший хирург и врач, если его фамилия, конечно, не Чазов или Федоров, миллионов в советской России не огребет. А Роман Израилевич, хоть и хирург от Бога, но человеком слыл неделовым. Только и умел, что резать, да зашивать, да вытаскивать с того света несчастных язвенников. Правда, очередь к нему стояла изрядная, каждый одаривал чем мог, но у Романа Израилевича часто рука не поднималась брать.

Зато с приходом новейших времен Фонштейны почти никакой материальной разницы не ощутили. Тогда просуществовали в относительном достатке и теперь на жизнь хватало. «Новые русские» тоже ведь люди – едят, пьют в излишестве, и еще как, и у них животики болят. В клинике почти перестали платить, зато пациенты вместо бутылок и конфет суют в благодарность конверты с долларами, а кто попроще – с рублями. С богатых Роман Израилевич брал уже не стесняясь, а бедных по-прежнему резал и зашивал бесплатно. Так и совесть у него оставалась чиста, и семья накормлена и одета. Но крупные суммы вот так запросто Фонштейны тратить все же не могли. Не было у них крупных сумм. А свадьба нужна, как же без свадьбы!

Положение спас отец невесты. Собственно, по своему простодушию Алексей Валентинович Рудашев и не думал что-либо спасать. А как только бабка вспомнила, наконец, и соизволила сообщить дочери в Одессу, что Соню выдают замуж, так тут же Леха Рудашев и объявил, как нечто само собой разумеющееся, что все расходы единолично берет на себя. И свара сошла на «нет».

И вот теперь Соня в белом платье стоит у зеркала, и сейчас все поедут регистрировать ее и Леву в ЗАГС, вещи их перевезли на новую квартиру еще вчера. А отец, помимо денег на свадьбу, привез доченьке еще и подарок. Настоящий, с большим экраном, японский телевизор. Кадик на огромную фирменную коробку смотрел волком все то время, что она стояла в доме Гингольдов. Была бы его воля, и телевизор бы реквизировал в собственную пользу, но не тащить же такой здоровенный ящик в Америку. А Соня папе и маме очень обрадовалась. Особенно потому, что оба ее родителя теперь уже не выглядели провинившимися изгнанниками, бабкин отъезд и Сонино замужество будто бы сняли наложенную на них епитимью, отец глядел бодро и молодцом, с женихом Левой и его родными был приветлив, но соблюдал «достоинство». Впрочем, Фонштейны к нему относились без высокомерия и, собственно, не видели к тому повода. Им даже случалось чувствовать неловкость, оттого что Сонин отец так безропотно взял на себя все свадебные расходы да еще тратит больше нужного, чтобы порадовать дочь. Как Алексей Валентинович на самом деле относился к Сониному замужеству и к Леве, Соня спрашивать не стала. Хотя по некоторым признакам догадалась: Лева больших восторгов у отца не вызывал, единственно, чем был привлекателен в глазах Рудашева, так только своей «правильной» национальностью. Теперь уж никто не посмеет сказать, что дочь Алексея Валентиновича не достойна гордо шагать в еврейском строю, значит, и он как бы тем самым оправдан по всем статьям.

Соне и самой не так чтобы очень нравился ее будущий муж. За время, прошедшее с первого дня их знакомства, Лева, конечно, изменился. Но не совсем в лучшую сторону. Худой и угловатый, с резкими чертами лица, рыжий юноша превратился в полнеющего молодого человека, уже и несколько неуклюжего. И хотя нагулянный жирок сгладил изломы его физиономии, но и добавил неожиданный эффект. При округлой полноте чуть выступающие вперед верхние челюсть и губа стали еще более заметными и выдающимися, что в сочетании с толстым и немного загнутым клювообразным носом до невозможности делало Леву похожим на верблюда. И Соне, против воли, то и дело приходило в голову сравнение ее жениха с верблюдом, вялым и рыжим, и это мешало относиться к Леве всерьез. Она будто бы не замуж выходила, а покупала на восточном базаре не очень нужное в хозяйстве животное, громоздкое и занимающее место, от которого случится более забот, чем действительной пользы.

Когда все было готово, поехали на четырех «Волгах» в ЗАГС – только самые близкие родственники и друзья обоих семейств. Там в очередь расписались, отщелкали фотографии. Вообще Соне церемония понравилась. Жизнь ее не очень баловала праздничками, а тут она, безусловно, оказалась в центре внимания, и даже бабка была сегодня сбоку припека, хоть и суетилась постоянно вблизи невесты. Но и свекровь Ева Самуэлевна тоже стояла подле Сони на страже, оттого у бабки не получалось разгуляться с указаниями. У мамы Левы один только взгляд был таков, что от него стыли камни и склоняли в робости головы сказочные василиски. Соня уже знала, что с Евой Самуэлевной вполне можно существовать рядом, надо только безусловно ей подчиняться. Но никаких нарочно обидных приказаний она не отдаст, лишь те, что необходимы, по ее мнению, для жизненного благоденствия. Однако и мать Левы считала, что она одна-единственная знает, как будет лучше всем, и Сонины взгляды на этот вопрос ее тоже, как и бабку, не интересовали. Да и Соня понимала, что отныне руководство ее жизнью теперь на долгие годы переходит к этой малолюбезной и своенравной женщине, и Соня пыталась ей угодить. Впрочем, Соня и без того матери Левы нравилась.

А как расписались, так поехали кататься сначала на Воробьевы горы, потом к Вечному огню, для застолья пока еще было рано. Сонин папа заказал не просто банкетный зал, а целый коммерческий ресторан «Виктория» на набережной у Парка культуры, пусть не самый большой, но и совсем недешевый. А Соне было приятно, что отец ее не последний в жизни человек, и она даже простила ему ту глубокую обиду, подспудно все же сидевшую в ее сердце, за то, что не хватило ему решимости защитить дочь и не позволить отдать Соню бабке на растерзание. А Алексей Валентинович и впрямь сделался немаленькой персоной с той поры, как в Одесском порту стала дозволена свободная торговля. Его ведомство быстро реорганизовалось в акционерное предприятие и обслуживало корабли на погрузке и разгрузке уже за хорошие, большие деньги, а Рудашева пригласили в дело одним из первых. Да и как без него – генеральный директор предприятия, старинный его друг никому, кроме Алексея Валентиновича, и помыслить не мог довериться. И хотя инженер Рудашев и не входил в число владельцев общества «Главтрансгруз», но из наемных лиц был старшим и самым важным. И значит, самым высокооплачиваемым.

Во время прогулки и пока шел банкет, Лева на правах уже мужа теперь не глядел издали, а вьюном вился подле Сони. Брал то за локоток, то под ручку, то шаловливо обнимал за талию, чуть ли не облизывался, как жирный кот у миски с сочной рыбкой. Целовал в щечку, даже если кто посторонний и видел, а кричать «горько!» на чинных еврейских свадьбах ни за что бы не стали, считалось это неприличным. Соне было немного противно и сильно смешно, но и стеснения от заигрываний жениха она не ощущала. Лева сам по себе настолько получался ей не нужен, что от него Соня была готова вынести любые ласки и заигрывания, а после тут же и забыть о его существовании. Хотя ей, несомненно, казалось приятным, что Лева, похоже, в полном восторге от своей молодой жены и готов любить ее и считать ценным приобретением. Еще бы, ему досталась такая скромная и воспитанная, тихая красавица, и Лева отказывался верить, что Соня выпала ему случайно, что предназначена судьбой она вовсе не для него. И что у Сони может быть к нему только показное чувство, потому что так должно, и никакое иное.

Потом, отгуляв в ресторане, молодые отъехали на новую квартиру – начинать новую жизнь. И здесь тоже для Сони не произошло никакого смущения, даже и в первую брачную ночь. А только одна мысль была в ее голове, что вот отделаться бы от Левы поскорее, она очень устала, а пыхтящий на ней потный муж не самое великое удовольствие на свете. Впрочем, короткое время Левиной любви не легло невыносимой ношей. Если так и дальше пойдут у них постельные дела, то вполне с этим возможно будет примириться, ничего особенного. К тому же до сих пор Соня московскими зимами страшно мерзла, а присутствие рядом в кровати теплого, толстого тела могло оказаться очень кстати. Главное для нее было никогда – никогда! – теперь не думать о Додике, иначе весь хрупкий, отстроенный ею мирок рисковал в один миг обрушиться и истребить в ее сердце последнюю надежду на счастье.

Может быть, здесь и сейчас иной недоверчивый читатель, до сей поры существовавший пусть и в недооформленном, но все же достаточно европеизированном мире, подумает о преувеличении чужого обычая. И напрасно. Удивительное, как говорится, рядом, и если чужой обычай не затрагивает непосредственно, то это совсем не означает, что он не существует. Тут же предложим вспомнить и о прочих национальных меньшинствах, сохранивших в постсоветском пространстве традиционную замкнутость и кастовость. А еще внутренние браки, отчуждение и категорический отказ от естественной ассимиляции. И на Кавказе, и в среднеазиатских республиках, и во многих других местах и регионах нашей, бывшей некогда нераздельной, Родины. К тому же вот и у нас в отечестве традиции «шведской» или «французской» семей или, скажем, гомосексуальные браки многим кажутся перегибами западной культуры, излишней, неправильной свободой. А кто и открыто высказывает возмущение. Оно и верно, пусть в каждом монастыре будет свой устав, а то, что на дворе двадцать первый по счету век, нисколько старинным устоям не вредит, если сохраняется почва для их произрастания.

Так и в некоторых еврейских, как советских, так и заграничных, семьях, испокон века живущих обособленно, октябрьская революция, основание государства Израиль, открытая эмиграция или, к примеру, перестройка никак не оказались поводом к пересмотру обычного образа жизни. Тем более, если речь идет о народе, совсем привыкшем к существованию в хроническом изгнании на чужой земле, о народе, пережившем египетское и вавилонское пленение, нашествие греков и вторжение римских когорт, сарацинов, инквизицию и холокост. И настолько освоившимся со своей замкнутостью, что скорее бы самая высокомерная часть его согласилась на полное вырождение в родственных браках, чем позволила бы ассимилировать себя в общей толпе приютившей ее расы. Опять же, по внутреннему соглашению и установлению, деньги не должны уходить из семьи, а напротив, лишь умножаться. Оттого и дяди женятся на племянницах, а младший брат – на жене покойного старшего брата, двоюродные, троюродные, все вперемешку, лишь бы среди своих. Но так повелось и так устоялось, уже неважно даже кем. Но это и есть тот самый устав, который и отличает чужой монастырь. И без него не будет ни монастыря, ни самих монахов, а придется пойти в мир и по миру и смешаться с иными народами, уже не избранными, а самыми обычными, и, главное, потерять вековечный повод к не менее вековечным жалобам на вековечные же несправедливости.

Соня и Лева именно поэтому получались невольными пленниками заключенного союза, как бы пешками в распоряжении ферзей, которые и сами с возрастом должны были неминуемо поменять свой шахматный ранг, перейти в разряд ладей и слонов и посылать вперед уже других, таких же пешек. Многие до и после Сони именно так и жили. И хранили себя, даже если было невыносимо трудно и не по-человечески тяжело. И Лева к такому еврейскому подвигу и подвижничеству был готов, по крайней мере, внутренне. Его не страшила и нищета, лишь бы среди привычного круга, ведь еврею не так зазорно быть бедным и несчастливым, как просто не быть евреем. Главное, делать вид, что все хорошо, даже если все непроизносимо плохо. Лева по этим правилам и играл, приходилось играть и Соне. Вот только Лева делал это совершенно естественно и без особого напряжения, легко мирясь с темной стороной предписанной ему жизни, потому что логически был воспитан так, чтобы существовать как бы в будущем своего народа. А в настоящем от него, мелкого звена необозримой цепи, требовалось только выжить. Не то Соня. Правила игры, навязанные ей, так и остались чужими правилами, потому что в руке, их прививавшей, не имелось самого главного качества и условия – любви. А без этого условия все требуемые от Сони поступки казались нагромождением нелепостей, недосягаемых в понимании. Они принимались на веру, в которой не было ни доверия, ни стремления в этой вере жить. И оттого роль Сони осталась всего лишь только ролью, но такой, где не случается перерывов или антрактов, ролью, что либо обречена срастись с кожей своего исполнителя, либо попросту может угробить психически или физически самого актера. В этом и состояла главная трагедия всего следующего Сониного бытия.

Москва. Шереметьево-2. 1993 год. 2 декабря.

Инга тащилась с двумя чемоданами к таможенному контролю. Тележек было не достать, очередь на досмотр была километровая. Но Инга предусмотрительно прибыла в порт за четыре часа до объявленного в ее билете рейса и теперь не сомневалась – контроль успеет пройти вовремя.

Она ехала на вечное поселение на далекую мировую помойку человечества, издавна принимавшую почти любые общественные отбросы и толпы кающихся непонятно в чем неудачников. Туда, в заокеанские дали, как в сточную канаву истории, стекались наивные чудаки, мечтавшие об Эдеме и Авалоне, охваченные ужасами войны беженцы, фанатичные религиозные кликуши, ведомые анабаптистскими ересиархами, авантюристы всех мастей, охочие до легких денег, голодающие крестьяне, безработные пролетарии, политические импотенты, не способные даже ответить за право говорить свободно на собственной родине и потому с удовольствием ищущие халявы на чужой. Мечтатели и беженцы, однако, скоро и часто возвращались восвояси, одни – не найдя не то что Эдема, а и ничейного яблока, другие – оттого, что ужас заканчивался, как и прогнавшая их война, и надо было просто ехать домой. Авантюристы либо гибли, либо пополняли собой бурлески пенитенциарных заведений, попросту говоря, тюрьмы, либо богатели и составляли уже ядро и цвет американского общества. Поборники «истинного» Слова Божия на всю катушку беспрепятственно морочили головы и пожинали мзду. Политические импотенты, в силу неизлечимости их недуга, плакались на несправедливости, как и прежде, но теперь их никто не слушал, хотя и не «сажал», и непонятно было, что хуже, а избранная ими «свобода» показывала кукиш в виде трущобного бытия и пособий. Крестьяне так и остались крестьянами, переименовав себя для порядка в фермеров, а пролетарии если не сидели без работы, то вполне могли заработать на кока-колу и профсоюзные взносы.

Чемоданов у Инги было ровно два, маловато для такого кардинального переезда, но ей казалось – и того чересчур. Будто бы бессмысленно везти в новую жизнь старое барахло и будто бы обрубая концы. Денег ей не удалось собрать много, и контрабанда валюты ей не грозила. Украшения, какие были, Инга честно внесла в декларацию, в спешном порядке унося ноги из страны. Куча денег у нее сразу ушла на билеты и взятки для ускоренного получения визы, из фирмы многого выкачать не удалось. Опасно было дать понять Идолищу, что собирается она уносить ноги, да и «Кристина» к тому времени пришла в упадок. Как и предвидела Инга, покровитель ее Будяков грохнулся что было силы оземь после того, как снаряды танковой артиллерии весело и пушисто разнесли белоснежный фасад «опоры демократии», изрядно подпортив его цвет, и всем оппозиционерам стало солоно.

А в последние полтора месяца Инга вынуждена была искать безопасного пристанища в полузабытом и удивительном месте. В доме Шимы Катлера. К тому времени Анфиса Андреевна сделалась уже полноправной супругой Семена Израилевича, и хотя встретила она Ингу на пороге с удивлением и без поддельного даже энтузиазма, на проживание пустила. Опасаться ей, законной жене, можно было уже не столь сильно, а Инга к тому же предложила щедрую плату за постой и подарила лично Анфисе Андреевне красивый золотой браслет змейкой. Дела Катлеров в последние годы шли не блестяще. Шима по-прежнему содержал торговлю, приватизировав небольшой продуктовый магазинчик, где некогда начальствовал. Но и его осаждали конкуренты и рэкетиры, не давали вздохнуть свободно, душили налоги и проверки, а помощи попросить было не у кого. Прежний его полуродственник и кредитор Мотя Гончарный не поверил на слово своей бывшей любовнице, не дождался перемен. В Одессе он более не проживал. Нет, он не эмигрировал, Инга неправильно поняла, пояснил Шима. А в Одессе его дорогого Моти не было потому, что его вообще не было на свете. Гончарный умер от обширного инсульта еще в девяностом году летом, в одуряющую жару, прямо на толкучке, когда перетаскивал, как всегда, на своем горбу сумки с товаром. Просто упал и не встал более. Легкая смерть. Значит, жил хорошо.

Инга от известия о смерти Гончарного неподдельно расстроилась. Хоть и не собиралась она использовать старый запасной аэродром, но он все же существовал в ее заднем уме, а теперь с кончиной Патриарха тот отходной шанс накрылся. И зябко было от ощущения безнадежно пустого места, откуда уже никто не придет к ней на помощь.

Катлеру она лишних подробностей не раскрыла. Сказала только, что собирается отбыть из России, что все уже продала и всем запаслась, даже билет забронировала. Надо лишь дождаться визы. А поскольку и с жильем пришлось расстаться, вынуждена просить его и Анфису Андреевну о небескорыстном гостеприимстве.

Шима Катлер ее решение и хлопоты одобрил:

– Я бы и сам уехал, да вот Анфиса не хочет ни в какую. А в чем разница? Что здесь, что там. В Америке хоть не стреляют без причины.

– Ну да, ври больше. Уже половина нашей мафии к ним переехала. И у них стреляют, – тут же выступила с возражением Анфиса Андреевна. – У меня здесь дочь и два внука, вот что здесь. Квартира и работа, магазин этот, гори он синим пламенем. И голодными, слава богу, не сидим, даже холодильник новый купили. А ты говоришь, какая разница. И по-русски говоришь. А там по-английски надо. А ты, Шимочка, английский знаешь?

– Не знаю и знать не хочу, – покорно согласился Катлер. – Но вот мои детки и внуки все там. Несправедливо получается.

– Почему это несправедливо? – изумилась с полной откровенностью Анфиса Андреевна. – Твои детки в Израиле живут. В этом, как его, главном, в Тель-Авиве, как будто. Так ты же в свой Израиль не поедешь, там жарко, а у тебя давление и стенокардия. И то сынок твой, Мишка, не очень и устроился. Сколько раз у тебя денег просил, а ты посылал?

– Ну, посылал. А только все равно молодежь на Запад стремится. Вот и Инга наша уезжает, – Катлер указующим перстом ткнул в будущую эмигрантку. – Кстати, Инночка, а чего ты, в самом деле, там забыла?

Инга, конечно, про Идолище распространяться не стала – мало ли, Катлер напугается, да еще откажет в убежище. Сказала ему другую сторону своей правды, тоже настоящую:

– А надоело все. Биться о чужие запертые ворота. Но, думаю, и в Америке просто не будет. Зато в Лос-Анджелесе у меня подруга. Хорошая, близкая. Вроде устроена. Она позвала, я и подумала, попытаю счастья там, раз здесь кривая не вывозит.

– Тебе бы замуж, за человека хорошего, – вздохнула Анфиса Андреевна, – глядишь, дурь бы и выветрилась из головы.

– Легко вам говорить, замуж. А где его взять, хорошего человека? Куда ни плюнь – или бандит, или подонок, или алкаш! – в раздражении откликнулась Инга. Она считала Анфису Андреевну женщиной преглупой, и оттого ее совет показался Инге бабским и пошлым.

– Это оттого, что вы, нынешние, большой кошелек с большим человеком путаете, а после на жизнь жалуетесь. Вам любовь без рубля и не любовь. А ты потерпи, жизнь-то и переменится. Умные да правильные, глядишь, и в люди выйдут, кикиморы и лешие повыведутся или прибьют друг дружку. Нельзя так быть, чтобы вынь и положь, ни за что и сразу.

– Вы, Анфиса Андреевна, пустяки говорите. А я уж, хватит, заждалась. Теперь сама возьму, что мне нужно. И без человека обойдусь. За тем и еду.

– Да разве ж за этим ездят? Коли здесь не вышло, так, думаешь, в другом месте поднесут? А вообще это дело не мое, – вдруг остыла и спохватилась Анфиса Андреевна.

– Вы мрачно на жизнь смотрите. Вот сами увидите через несколько лет. Приедете ко мне в гости и увидите, за чем еду и что возьму, – немного и свысока ответила Инга.

– Да ты через пару лет, если свое выгрызешь, о нас и не вспомнишь, – как неопровержимую истину сказала свои слова глупая Анфиса Андреевна.

Инга, конечно, не через пару лет, а тут же, как распрощались в аэропорту, так о Катлере и Анфисе Андреевне тотчас позабыла.

Ее сейчас беспокоило совсем другое. Инга еще раз проверила замки и ремни на чемоданах, следуя умному совету, совсем неказистых. Чтобы грузчики не позарились. Хотя больших ценностей в чемоданах не имелось, но и остаться на первых, самых тяжелых порах вовсе без вещей было бы ужасно. Достала из сумки паспорт и вложенные в него билет и декларацию, чтобы сразу подать таможенникам и не отвлекаться уже на постороннее. Главное, дотянуть до регистрации, сдать багаж – и все, после паспортный контроль, и гуд бай, Москва! Следующая остановка Франкфурт-на-Майне, пересадка. Впереди оставалось еще человек десять, Инга со строгим лицом стояла в очереди, готовилась. И вдруг откуда-то, со стороны, услыхала голоса, знакомые и абсолютно сейчас невозможные. Будто из потустороннего мира. Но голоса были и звучали, и Инга невольно обратилась в их сторону.

Ну так и есть. Неужели сегодня? Быть этого не может, потому что невероятно и немыслимо подобное совпадение. Но вот же они стоят. Бабушка и дядя Кадик, ее собственная, родная мать Милочка, еще старшие Фонштейны. По счастью, здесь нет Сони. Ах да, у нее же, кажется, в это утро началась свирепая простуда с температурой. А Лева поэтому тоже остался дома.

Они стояли гордым и шумным табунком, и Инге смотреть на них вдруг стало невыносимо противно, а на маму отчего-то нестерпимо больно и тоскливо. Но и не смотреть она не могла, ее взгляд упорно тянуло к прошлому.

На короткое мгновение она испугалась, что ее сейчас признают, и случится трагедия или просто неприятная ситуация, и ей придется врать. А вдруг мама откажется поверить ее словам, а поверит сердцу, ведь не может же ее сердце промолчать? Инга застыла в ужасе, но все равно смотрела на них, не отводя глаз. Хорошо, что мама стоит к ней спиной, над охапкой чемоданов, накрепко перемотанных липкой лентой, подпирает их, чтобы не упали. Значит, не обернется, нужно только не смотреть ей в спину так пристально. Человек всегда чувствует, когда ему смотрят в спину, и тревожится.

Зато прямо на нее уставился из соседней очереди своими хомяцкими, заплывшими глазенками дядя Кадик. Его Инга ничуть не испугалась – пошел он! – и с холодным пренебрежением посмотрела в ответ: дескать, не наглей, знай свое место. Но все же внутренне вздрогнула, а если узнает!

Она никогда не могла видеть себя со стороны и тем более сравнить с другой, с Соней, иначе бы сразу поняла, как беспочвенны ее опасения. Дяде Кадику и в голову бы не пришло, что она не только похожа, а имеет хоть что-то общее с его племянницей. Так оно и было на самом деле. Кадик Гингольд видел в параллельном соседнем строю к таможенному проходу молодую, самоуверенную женщину, до предела независимую и достаточную в себе. Почти распутно красивую, с короткой, моднейшей стрижкой и салонной укладкой, накрашенную с виртуозным мастерством, свойственным лишь очень дорогим куртизанкам, в шикарной, отнюдь не турецкой дубленке, в ореоле золота и духов, и элегантно отъезжающую только с двумя чемоданами. А смотрел он на Ингу, не желая отводить глаз, не оттого, что озабочен вдруг стал сходством, которого не было. Кадик завидовал и мечтал про себя и потому смотрел. Вот бы ему такую богатую, красивую и самостоятельную жену или просто женщину, чтобы сняла с него все заботы о пропитании, о будущем и настоящем, взяла бы на полное обеспечение и позволила бездумно жить в свое удовольствие. А он, Кадик, даже бы ее любил и слушался беспрекословно, такая бы и с его матерью справилась, и как бы все получилось здорово. Только на что ей Кадик, ей подавай красавца с миллионами, ишь как уничтожает его взглядом. А что он такого сделал – просто немного посмотрел и помечтал о несбыточном. И Кадик, видя, что строгая незнакомка очень недовольна его вниманием, с досадой отвернулся.

Потом они разошлись. Инга на транзитный рейс Франкфурт – Нью-Йорк, бабка с Кадиком – на регистрацию до Вены. Больше никто друг на друга даже не взглянул. Кадик оттого, что помечтал и позабыл, а Инга нарочно, от возмущения чувств.

Ее эта встреча взбудоражила, возбудила и расстроила. Как же не вовремя, неподходяще, некстати судьба с ней шутит такие шутки. А может, судьба и ни при чем, и никто с ней не шутил, ни свыше, ни на земле. Какое-нибудь подсознание, которое никто не видел, но которое придумали психоаналитики, сыграло с ней в «дурака». И нарочно выкинуло на поверхность дату отъезда, уже имеющуюся в арсенале памяти, как ненужный атавизм.

Инга взяла билет как раз на сегодняшнее число, потому что ее таинственное подсознание так захотело. Тогда получается, что Инге для чего-то, но эта встреча, подстроенная или нет, была необходима. Но для чего?

Доказать себе, что она не боится больше ни бабки, ни дяди Кадика? Но бабку она перестала бояться в тот самый миг, когда приземлилась на газоне перед оперным театром, а Кадика она вообще не боялась никогда, а просто не могла терпеть. Или ей захотелось вдруг показать себя своим обидчикам, явить во всей красе, приобретенной самостоятельно? Но какой в этом жесте толк, если ее не узнали и не узнали об ее намерении. Подобная месть имела бы значение, если бы Инга подошла и раскрылась, сказала «вот Я» и насладилась эффектом. Зачем, зачем ей это было нужно? На душе остался поганый осадок, как гнилая тина на дне только что осушенного болота. Стало тошно. Даже Америка показалась ей скверной и отвратительной только потому, что бабка ее и дядя ехали туда тоже, пусть и не напрямую. Слава богу, что Инга направляется в Калифорнию, а бабка в будущем поселится в Нью-Йорке – хоть и в одной стране, но на разных берегах. Но ей все равно сделалось вдруг душно и тесно от мысли, что снова придется обитать с ними в одном месте и, главное, знать об этом.

Может, с ней шутило подсознание, а может, и кто другой. В конце концов, возможно, пресловутое наше подсознание и есть та врожденная частица Бога внутри нас, о которой прекраснодушествовал в истине Блаженный Августин? И оттого оно напрямую неподотчетно никому, кроме разве породившего и пославшего его. Но урок, сравнительный и скрытый, она могла понять, если бы захотела. Правда, для этого она должна была пойти по совсем другому пути от оперного театра до сегодняшнего дня. Встреча эта указывала на круг, который разорвать не дано никому, как и не дано человеку творить из ничего. Она неявно, но тем не менее все еще, как ослик за морковкой, следовала по пути, уже проложенному в прошлом, то вслед за Соней, то за бабушкой и дядей, искажая лишь варианты этого пути до неузнаваемости, а с ними и себя саму. И Инге только казалось, что она была хозяйкой и распорядительницей своей судьбы.

О Соне она не думала вообще. Мало у кого выходит так бесповоротно похоронить часть своего безутешного «Я», но Инге это удалось. Отчасти она ненавидела Соню и теперь, в аэропорту, вдруг сказала себе, что терпеть Соню осталось недолго, не будет в Калифорнии никакой Сони, а скоро, через немного лет, не будет совсем.

Москва. Козицкий переулок. За день до отъезда.

В половине четвертого пришли новые хозяева квартиры за последним комплектом ключей. Бабушка хотела непременно выехать в Шереметьево в шесть утра, загодя, так не поднимать же в такую рань посторонних людей, которые и без того оказали любезность, дали дожить в проданной квартире две недели до отлета. Бабушка, Сонина мама и Кадик должны были ночевать в Козицком переулке на взятых взаймы раскладушках, а поутру только захлопнуть за собой дверь. Все равно квартира была абсолютно пуста и чиста, брать в ней решительно выходило нечего.

Соня и ее мама, Лева, дядя и бабушка крутились с полудня. Проверяли, все ли уложено правильно и не позабыт ли какой предмет. Хотя забыть что-либо было трудно. Мебель распродали давным-давно, даже кухонный гарнитур, и все, кроме разве зубных щеток и запасных трусов, распихали по чемоданам.

Суетясь больше без толку, по бабушкиному распоряжению, Соня все же нет-нет, но и задумывалась о маме. Не обидны ли ей эти сборы, жмотные и крохоборные, лишающие ее даже ничтожной доли законного наследства? Помогая убирать посуду, книги и картины, которые Рая Полянская взялась переправить через посольство, неужто мама ни разу не почувствовала себя посторонней и обделенной, или ей было все равно? Но Милена Гордеевна не роптала, не просила для себя ничего даже на память, только действительно и сердечно казалась огорченной, что бабушка уезжает навсегда. Соня считала это странным.

Окна в квартире были открыты настежь, бабушка ворчала, что ей не хватает воздуха, и уличный декабрьский холод беспрепятственно проникал внутрь. Соня мерзла страшно и думала, а не хотелось бы и ей тоже взять и уехать далеко-далеко, конечно, не вместе с бабушкой, а самой по себе. И не знала ответа. С одной стороны, было бы любопытно, а с другой – нельзя же бросить мужа Леву.

Сами Фонштейны, вроде не самые преданные советские и позже российские граждане, отчего-то эмиграцию скрыто презирали, считали, что где родился, там и сгодился, и никуда по своей воле бы не уехали. А Роман Израилевич никогда бы не бросил клинику и своих больных, к тому же он очень любил Москву. А на громкие заявления как отъезжающих, так и остающихся, старший Фонштейн отзывался с презрительной интонацией, вообще не желая употреблять высокопарные слова, такие как «миссия», «долг», «Родина» с большой буквы и прочее. Роман Израилевич много раз повторял и при Соне, что подобные слова от частого употребления в различных комбинациях теряют свой смысл и всегда ведут к цинизму. А цинизма он, хоть и хирург, не терпел ни в каком проявлении, ученикам же твердил о необходимости уважать и жалеть даже ту подопытную лягушку, которую им нужно зарезать для урока. И указывал, как некий негласный кодекс, собственное врачебное кредо: «Врач лишь только тогда врач, когда сам побывал на месте больного». Иногда Соне мерещилось даже в разговорах, что Роман Израилевич страдает вместе со своим пациентом от того же диагноза, который определил и призван лечить его же, пациента, муками. И Соня иногда пугалась: что же выйдет, если больной у хирурга Фонштейна, не приведи господь, вдруг умрет? А если и Роман Израилевич тоже уйдет из жизни вместе с ним? Но поскольку Левин отец все еще был жив и вполне здоров, то, значит, у него имелось иное решение проблемы.

Жаль только, что сам Лева отцовским талантом не обладал. Соня это скоро поняла и из замечаний Романа Израилевича, и из собственных Левиных признаний. Ставший врачом в силу сложившейся традиции, путем родительского внушения убедивший себя в страсти к медицине, Лева был плохим лекарем и еще более скверным диагностом. В отделение ортопедии госпиталя имени Бурденко его приняли только из уважения к отцу, непререкаемому авторитету в области гастроэнтерологии. Лева в госпитале маялся. К операциям его и близко не подпускали, он работал на дежурствах и на обходе, коллеги относились к нему скептически обидно. Однажды, слушая долгие жалобы мужа, Соня все же ласково выпытала у Левы, кем, собственно, он видел себя в жизни. И неожиданное признание очень удивило Соню. Надо же, в детстве и ранней юности ее «рыжий верблюд» мечтал не о чем-нибудь, а о море. И стать желал непременно капитаном нефтеналивного танкера. Почему танкера? А ему нравилось, как звучит само слово «нефтеналивной танкер», а впрочем, отправиться в плавание он был готов на чем угодно, хотя бы и на парусной яхте. Но стоило лишь заикнуться о своей мечте матери, как ей тут же настал естественный конец. Ева Самуэлевна так перепугалась, что из дому исчезли даже книги о мореплавании и путешествиях. И Леве пришлось поступить в медицинский институт. Где он оказался совсем не на своем месте. Он боялся крови, трупов и вообще анатомического театра, а латынь так и не смог зазубрить, микробиология осталась для него лесом темным, как, впрочем, и невропатология, и Лева выбрал ортопедию, как наименьшее из зол.

Соне иногда было досадно, что из ее мужа не вылупится успешного медицинского доктора. В моряки ему определяться получалось поздно, но многое могло перемениться в будущем. Пока же первые месяцы замужней жизни больших трудностей Соне не доставили. Хотя после женитьбы Левин отец в силу неких привитых ему в молодости принципов решительно снял сына с денежных дотаций. Подарки молодым дарили, советами баловали, но Роман Израилевич постановил, что отныне сын как женатый ответственный человек должен обеспечивать свою семью сам. Ева Самуэлевна была с этим согласна, считая, что подобная самостоятельность способствует жизненной твердости. Зарабатывал Лева в госпитале со всеми ночными дежурствами смехотворно мало, но, как обычно, выручала Соня. Ее заработок в журнале, постоянный и в валюте, гарантировал молодым Фонштейнам вполне сносное, хотя и экономное, существование. Соня же надеялась, что в будущем все переменится, и Лева тоже уверял ее, что это только пока. Пока он не найдет своего доходного занятия. И к чести его, надо сказать, что Лева такое занятие упорно искал.

К вечеру и надуманным хлопотам пришел конец. Нечего больше было собирать и проверять, перекладывать и пересчитывать. Только бабка вдруг спохватилась, вспомнила, что не оставляет дочери на память ничего, кроме пожелтевших фотографий, и как-то расстроилась. Видимо, и она ощутила, что их разлука навсегда. Мало принимая во внимание недовольство сына, бабушка внезапно и с мокрыми глазами принялась рвать с толстого белого пальца старый перстень с крупным рубиновым камнем, каратов в семь, еще ее прадеда наследства, и стала совать драгоценность в руку Сониной матери.

– Мам, да ты что?! Мам! Да не надо! – уговаривала ее Милена Гордеевна. – Да таких и не носят сейчас. Что ты?!

Но бабушка ее не слышала, и мама сдалась, взяла. И кажется, после бабкиного необъяснимого жеста тоже расстроилась. Самой Соне бабушка не предложила и не подарила более ничего. Казалось, Эсфирь Лазаревна уже не видела свою внучку. Соне от этого стало нехорошо. Будто ее списали с корабля на берег по инвалидности. Но бабушка уезжала навсегда, и поэтому Соне полагалось отпустить ей все грехи. И Соня подумала, что завтра в аэропорту она обязательно скажет бабушке на прощание что-то хорошее, хотя бы «спасибо», и бабушка посветлеет лицом и снова ее увидит. А дяде Кадику не скажет ничего, пусть катится без ее благословения. Потому что он, потому что тогда… Но дальше уже начиналась запретная территория, заминированная и с предупреждающей табличкой «Додик», и Соня дальше воображать прощание с дядей не стала.

А к ночи у нее адски разболелось горло, температура подскочила до тридцати девяти, и даже знаний Левы хватило, чтобы определить у нее фолликулярную ангину. Ни в какой аэропорт Соня не поехала и ничего бабушке на прощание не сказала.

Нью-Йорк. Аэропорт имени Кеннеди. 2 декабря.

Уже самолет шел на посадку, а вот странно, все еще был тот же день и то же число. Это из-за смены часовых поясов, сквозь мутный полусон сказала себе Инга. Тяжелый перелет, ожидание пересадки во Франкфурте – все это измучило и настроило на равнодушный лад. Аэропорт казался безумным и громадным с земли, а еще раньше Инге удалось узнать с высоты и бронзовое рогатое страшилище, с витиеватой дубиной в руке, которую местное население чтит за символ свободы.

Хорошо хоть, ей остался последний этап скитаний, последняя пересадка, и еще через семь часов она будет наслаждаться тропическим солнцем в Калифорнии. В дневном отдыхе в городе на Гудзоне она себе отказала, не потому, что пожалела денег на гостиницу, а только что ей делать в первый раз в чужой стране и совершенно одинокой? Сейчас пересядет на внутренний трансконтинентальный рейс, отмучается до конца, а там уж и Аидочка встретит ее на Лос-Анджелесском аэродроме.

Ну надо же, она все-таки добралась, доборолась, а Нью-Йорк она еще успеет осмотреть и все остальное тоже. Главное, что она в Америке, приехала за своим счастьем, и нет у нее здесь врагов, а только будущее, большое и светлое.

В этот самый миг, как Инга подумала о счастье, колеса громадного ДС-10 мягко спружинили и покатились уже по американской земле.

Часть вторая. ЛОЖКА К ОБЕДУ…

Лос-Анджелес. 1993 год. 3 декабря.

Вот так Калифорния! Где же ослепляющее лучами солнце, нарядные пальмы и довольные, веселые лица? Инга еще не успела покинуть здание аэропорта, даже на выдачу багажа не прошла, а разочарование, впрочем еще не оставленное надеждой, подкралось к сердцу. Почти спящая на ходу от усталости, словно в дымке воспринимая окружающий мир, она ждала, что сон развеется под южным солнечным теплом, и на калифорнийскую землю она ступит обновленной и с полным ощущением радости. Не тут-то было. Дождь лил потоком, безумный и пузырящийся, а она уже переоделась в салоне лайнера на легкий курортный манер, и даже зонта у нее с собой не оказалось. Но зонт – пустяки, может, зонт найдется у Аиды, предусмотрительной и всегда имеющей наготове нужные вещи. Только вряд ли ее подруга так же легко вытащит, словно из кармана, солнце и чистое небо и развеет тусклую сырость.

За многоярусными зеркальными окнами терминала хлестало, как из пожарного брандспойта, и тяжелые тучи даже не пробовали намекать на свой скорый уход. Инга против воли сделалась угрюмой и на вид несколько сиротливой. И это гостеприимная Калифорния? Однако смешно же думать, будто только лишь ради ее приезда природа вдруг отступит от своего каприза. И тогда Инга решила не расстраиваться заранее – подумаешь, дождь… Главное – она достигла, наконец, земли обетованной.

Аида ее встречала спокойная и несколько равнодушная, словно дело происходило в Москве и они расстались позавчера. Аида так всегда и держала себя, и Инга только отметила, что подруга ее ничуть не изменилась. Вот американцы, наверное, должны все время улыбаться, они и лыбятся непрестанно, а зачем это Аиде? Хотя настоящих американцев Инга за все время своего переселения почти не видела. Даже в самолете от Нью-Йорка с ней летели какие-то странные люди, видимо туристы или недавние эмигранты. Индусы, китайцы, кажется, испанцы, негры, а обычных белых людей мало было совсем. Скорее всего, сидят дома и трудятся изо всех сил, загребая как можно больше этих спасительных американских долларов. Инга, конечно, была далека от наивности и знала, что здесь не рай, что здесь проживает много разных людей из разных частей света, что существует расовый конфликт, она слышала и о деле Родни Кинга. Но детская вера, присущая многим переселенцам и до нее, слепила разум, заставляла искать идеальные черты американского быта.

Инга коротко, без бурных эмоций поцеловалась с подругой, и они вместе спустились на автостоянку, вот счастье – она под крышей, и не надо выходить на дождь. Это отчего-то показалось ей добрым знамением: вот что значит настоящая цивилизация. И машина у Аиды настоящая иномарка, японская «тойота», немного потрепанная, но такая симпатичная.

Пока ехали, тут же она и закидала Аиду вопросами, и почему-то главным ей показался:

– Как думаешь, к вечеру солнце выйдет?

– Какое «к вечеру»? Зарядило на неделю, – тут Аида с недоумением покосилась на подругу. – Ты что, не знала? Тут с ноября почти до середины марта льет. Правда, с перерывами.

– А я думала, море, пляж, загорать пойдем, – с внезапным скорбным разочарованием ответила Инга.

– Да ведь сейчас зима, а зимой дожди. Вот весной будут тебе и пляж, и купание. А теперь не сезон.

Инга тут же успокоилась – значит, и море будет, и солнце, надо только подождать. Она постаралась примириться с дождем: в конце концов, это всего лишь маленькое житейское неудобство, и стала расспрашивать дальше:

– А далеко нам ехать? А где это Лонг-Бич? Какой тут странный район, совсем неухоженный!

– Это Инглвуд. Что-то вроде цветного гетто. Но мы его скоро проедем. А Лонг-Бич недалеко. Только не думай, что там что-то особенное. Так, вшивый портовый пригород.

– А почему ты в нем живешь? – с тревогой поинтересовалась Инга. Общественное и материальное положение своей подруги она воображала иначе.

– Там жилье дешевое, относительно, конечно. И много наших. В смысле – эмигрантов из России.

– А я думала, ты хорошо устроилась. Ты же сама мне писала и звонила, что хорошо устроилась! – с обидным упреком на пустом месте скуксилась Инга.

– Ну да, хорошо. Чем же плохо? Работа есть, крыша над головой, машина, пусть и подержанная. Получу повышение, возьму кредит, куплю домик в Помоне. Это такой район, почище и получше, хотя и ненамного. – Тут Аида насмешливо посмотрела на Ингу: – А ты что думала, я тут сколотила миллион и стала кинозвездой? И особняк содержу в Пасадене или в Малибу? Ха! Да тут, знаешь, сколько таких умных, и все хотят!

– Но ты же экономист в крупной компании! Ты же говорила!

– Это да, я экономист, рядовой бухгалтер в «Дженерал дайнемикс», так – клерк, серединка на половинку, четыреста в неделю с налогами. Но у других и того нет. Тут сплошь и рядом сидят на пособии, посуду моют в еврейских шалманах и под аккордеон поют «Подмосковные вечера».

– Но ты же умная, а здесь шансы! – чуть не плача громко возразила Инга.

– А это чем не шанс? Я в штате и в профсоюзе, для эмигранта – высота Сергея Бубки. Классные программисты – те да, зашибают у нас будь здоров, только я таких талантов не имею. Да ты знаешь, чего мне стоило это место выцарапать? – вдруг завелась Аида, разозлившись на подругу. – Я и в массажном салоне прирабатывала, и по вечерам официанткой, а диплом мой здесь – тьфу! Еще подтверждать пришлось, да каждый лишний доллар отдай на ускоренный курс в колледже. И лишних-то не было! Все сбережения, какие имела, угрохала. Если бы не один козел (он держит мексиканский ресторан в Эль-Пуэбло), так не знаю, что и делала бы. А еще за квартиру плати, и кушать надо, еще права на вождение – наши тут не годятся. Да что говорить! Ничего ты себе не представляешь.

– Зачем же ехать было в такую даль? С хлеба на квас и в Москве можно перебиться! – искренне не поняла ее Инга.

– Глупая, трудности-то временные! Теперь-то ничего, теперь я скоро уже полноправная американка, только кучи долгов не хватает. Еще пару лет повкалываю на побегушках, создам себе нужный имидж, а там получу повышение. Умру, а вырву! И вперед. Здесь главное – пролезть и не растеряться. И помни – в Америке так: сам себя не расхвалишь, никто тебя не заметит и не оценит. Стоишь копейку, делай вид на тысячу долларов, стоишь тысячу – делай вид на миллион, тогда получишь, если конкурентов обойдешь. А здесь их на каждое место по сотне ртов. В общем, локтями и когтями. Ну, сама увидишь.

Скоро приехали. Кругом, как и везде по дороге, гнездились друг подле друга одноэтажные домишки, реже в два этажа, с крошечными подобиями приусадебных лужаек, с мусорными пластиковыми баками у бровки и смешными, как скворечники, почтовыми шкафчиками. Никаких небоскребов не было видно и в помине, и вообще пейзаж расстилался кругом такой, будто бы Инга заехала в самый захудалый уголок частного сектора для малоимущих дачников в одесской Аркадии. Из порта несло железом и рыбьей чешуей, шум дождя сливался с корабельными гудками и словно превращался в один звук, агрессивный и тоскливый одновременно.

Квартира у Аиды оказалась совсем крохотной, намека на прихожую не было. Урезанная со всех сторон кукольная кухонька никак не была отделена от единственной комнаты, правда, вполне просторной.

– Ты – на диване, том, в углу. А канапе – мое, – коротко проинструктировала ее Аида. – Еда в холодильнике, вот молоко, пицца в коробке. Захочешь прогуляться в город – за углом автобус. Ну да разберешься, язык ты знаешь.

– А ты куда? – не поняла Инга.

– Как куда? На работу. Еле-еле отпросилась на час. Теперь полдевятого, еще успею вовремя. – Тут она уже сочувственно посмотрела на одиноко съежившуюся подругу: – Ты только не обижайся, но здесь с этим строго. Служба – дело святое, и твой приезд для моего шефа никакое не оправдание, а кто думает иначе, тот скоро может очутиться на улице.

Аида уехала, оставив запасной ключ на столе. В пустой квартире сидеть просто так было нестерпимо скучно и неуютно. Инга наскоро распаковала вещи первой необходимости, съела два куска заклякшей пиццы, пробежалась по телеканалам – одни сериалы и та же самая реклама, что и в Москве конца девяностых. Больше делать было решительно нечего. И Инга, чем без толку болтаться в четырех стенах, отыскала в углу комнаты огромный, нескладывающийся зонт, переоделась в джинсы, кроссовки и ветровку с капюшоном, поехала в город.

Карты у нее не имелось никакой, заранее запастись ею или хотя бы прочитать о столице солнечного штата ей и в голову не пришло, очень она рассчитывала на Аиду. И она поехала наобум, заплатила в первом же автобусе до Калвер-сити. Посмотрела Музей Юрских Технологий. Понравилось. Потом пошла куда глаза глядят. Все равно, какая разница. Первый день можно провести и без всякой цели. Набрела на станцию какой-то электрички или, может быть, надземного метро, купила билет, решила, что поедет направо. Инга нарочно не стала читать надписи на указателях, так для нее получалось интереснее. На следующей остановке вышла и опять побрела наобум. Дождь вроде немного поутих, и это ее приободрило. А скоро она обнаружила себя идущей между шеренгами обалденных магазинов и магазинчиков. Жаль только, что по одному их виду Инге стало ясно: товар ей не по карману. «Но это пока. Только пока», – уверила себя Инга. Она не знала, что невольно забрела в довольно престижный район, самостоятельный административный городок Санта-Монику, фешенебельную мечту рядового калифорнийца. Но поняла, что место это не из простых, когда за легкий завтрак в кафе с нее содрали немалые деньги. Инга денег пожалела, но зато как бы отметила приезд.

Вообще-то, что бы там ни говорила Аида, а та успела сказать очень многое, не сказав при этом почти ничего, Инга отнюдь не собиралась трудолюбивым муравьем вползать на вершину пирамиды благосостояния. Пять лет бухгалтером, да повышение, да еще десять лет, а там, глядишь, хватит на сиделку и хорошие похороны. Уж дудки! Просто Аида слишком опаслива и благоразумна. Наверняка ведь есть быстрые пути, как стать если не знаменитой, то хотя бы богатой. Это же Америка! Как сказала подруга: локтями и когтями. Правильно, для того Инга и ехала. Но не ради же повышения по бухгалтерской линии гробить свои молодые годы, кусаться и царапаться, отгоняя конкурентов. Инге две жизни понадобились, чтобы понять, как правильно следует мазать маслом бутерброд и чего стоит это масло добыть. Это как в казино. Кто-то ставит на черное, кто-то на число или на линию, и только само казино играет за себя. Зеро. Вот и Инга будет играть за себя и себя же поставит на кон, вместо банка. Только так, а не по правилам, как «принято», как «все», и согласно «истинно американским ценностям». Ценностей, кстати, было не видать. Странный город и люди в нем странные. Словно ты вовсе не в Америке, а заблудился случайно в кварталах университета имени Лумумбы. Половина даже не по-английски говорит, а другая половина выдает за благородный язык Британских островов исковерканный диалект неграмотных неандертальцев. Впрочем, кто-то ее предупреждал, что в Штатах свой стиль и сленг, имеющий мало общего с первоисточником.

Послонявшись еще с полчаса по улицам, не найдя ничего из ряда вон интересного, Инга захотела вернуться домой. Дождь опять заливал дороги и тротуары, видимо считая, что на первый раз сделал достаточную поблажку. Немного подумав, Инга поступила наиболее разумно, вернулась в квартиру на Лонг-Бич в строго обратном порядке. Как говорится, самый короткий путь тот, который знаешь.

Только войдя в скромный, временный приют, предоставленный ей Аидой, она поняла, что устала безумно, что бегала сейчас по чужому городу от перенапряжения и нервного утомления. И подумав так, Инга только успела дойти до диванчика, как рухнула на него прямо в мокрой куртке и джинсах и немедленно заснула.

Разбудила ее уже Аида, когда вернулась со своей бухгалтерской службы, подняла, отослала мыться в душ. А тем временем накрыла на стол – не то чтобы устроила парадную трапезу, а всего лишь, как должное, позаботилась об уставшей подруге. Аида вообще все делала, как должное. Инга думала, что когда придет срок Аиды помирать и та будет при этом в здравом уме и сознании, то Аида и смерть примет, словно нечто рутинное и обыкновенное, как необходимую работу, за успешное исполнение которой ей светит новое повышение.

На столе были две бутылки местного калифорнийского вина, разогретые в печке плотные сандвичи и торт-мороженое. Еще Аида зажгла толстую, разноцветную, короткую свечу, совсем не оплывавшую стеарином, а будто испарявшуюся неведомо куда.

Сначала больше говорила Инга, рассказывала о побеге от Идолища, о том, что в Одессе умер Гончарный, чуть было не ляпнула про встречу в аэропорту с мамой и родственниками, но вовремя спохватилась. Аида слушала, но как-то беспокойно, и Инге стало вдруг в какой-то момент понятно, что подруга хочет начать с ней некий разговор, не самый радостный и приятный. Тогда Инга замолчала, чтобы дать возможность тот разговор начать.

– Что ты собираешься дальше делать? – Аида начала с вопроса, что было на нее не очень похоже.

– Работать, наверное. Устроюсь, как ты, все равно куда на первое время, чтобы тебя не стеснять. А дальше пойду учиться. Мой-то текстильный диплом подтверждать бесполезно, кому он нужен. Я, конечно, знаю почти шесть языков, но в Америке даже для очевидного факта, видимо, нужна бумага с печатью. Иначе, как докажу?

– Это правда, бумага нужна, – подтвердила Аида. И тут, будто вспомнив нечто, выхватила часть Ингиной речи из самой середины, – еще имей в виду: меня ты не стесняешь. Я тебя позвала, и я тебе рада. Но не в этом дело.

– А в чем? – совсем легкомысленно спросила Инга. Ей так приятны были последние слова подруги, что не хотелось именно в этот момент говорить о серьезных, но второстепенных вещах.

– Ты пойми, работать сейчас ты не сможешь, разве только нелегально и за крохи… Постой, не перебивай. Я же предупреждала, у тебя будет только гостевая виза. Она не дает права на трудоустройство, и вообще, это даже не повод для эмиграции.

– Ну, я могу пойти учиться, – предложила Инга, тут же вдруг несколько расстроившаяся. Хотя Аида, да, про гостевую визу объясняла, но Инга как-то упустила это из зоны внимания.

– Можешь. Но только сама по себе. То есть за деньги. И за деньги большие.

– У меня есть. И если ты разрешишь пожить в твоей квартире…

Аида рассмеялась коротким, но каким-то горьким смешком. Даже как-то обидно сделалось от ее смеха, и Инга насупилась.

– Ты не сердись, я нечаянно. Ты даже не представляешь, сколько это стоит и какую мороку надо преодолеть. Да еще поступить, да еще туда, где принимают с иностранным аттестатом. Это тысяч пятьдесят в год, как минимум. У тебя есть такие деньги?

– Нет, – упавшим голосом ответила Инга.

– Притом, заметь, эта льгота только на то время, пока ты учишься. А что станет дальше – неизвестно. Да и когда это будет? У тебя виза кончится раньше, чем ты сумеешь определиться в колледж на следующий год.

– Что же делать? – теперь этот вопрос пришлось задать уже Инге. Не того она ожидала, нет, не того. Но как же Аида ее успокаивала, обещала придумать. И вот, придумала. Похоже, ей остается только нелегальное положение.

– Послушай, что я скажу. Только спокойно. Не впадай в нирвану гнева и старайся щадить посуду, – сказала Аида совсем не в шутку, пытаясь подготовить подругу к чему-то. – Тебе надо выйти замуж.

– Чего? – спросила Инга, вовсе без гнева, а только с беспредельным изумлением.

– Да. Тебе надо выйти замуж. Причем, как можно быстрее. Это не сложно. Русские жены, особенно свободно говорящие по-английски, здесь в цене.

– Но я не хочу замуж! Зачем мне замуж! Это я и в Москве могла сделать! Да на черта мне сдался муж! – закричала Инга. Посуда была и впрямь под угрозой.

– Не навсегда. Только на год, пока получишь гражданство. А после – гуляй себе. К тому же, если не будет брачного контракта, оттяпаешь у мужа половину имущества, – перебила ее крик Аида.

– И на год не хочу. Утирать сопли какому-то американскому кретину, – Инга с досады выпила полный бокал калифорнийской кислятины, поперхнулась, надрывно закашляла.

– Другого выхода, похоже, нет. И может, тебе порядочный попадется. Может, потом и разводиться не захочешь, – миролюбиво предложила Аида возможное развитие событий.

– Ох, не знаю. Да и где его, мужа, взять? Это же не щенка с рук купить?

– Где-нибудь возьмем. У меня в офисе есть вполне приличные холостяки. Пойдем гулять на Сансет-бульвар, поедем по весне на пляж в «Веницию» или Марина дель Рейи. Здесь можно знакомиться даже в музеях или в океаническом центре. Да где угодно. Ты же не собираешься гоняться за кинозвездой или миллионером из Беверли-Хиллз?

– Я вообще ни за кем не собираюсь гоняться, – все еще на высоких тонах откликнулась Инга. – Я так понимаю, что и любой конторщик средней руки сойдет, лишь бы дали гражданство.

– Вот и хорошо, что понимаешь. Любой не любой. Но первого встречного тоже не нужно. Хотя и долго не тяни. Время-то поджимает.

Лос-Анджелес – Сан-Фернандо. Январь 1994 г.

Тогда, в тот день и в тот час они просто ехали по шоссе 101 в долине Сан-Фернандо. Хотели посетить квартал «Юниверсал», прокатиться по Малхолланд Драйв и бульвару Сепульведа. Для начала, однако, им пришло голову добраться до предгорий и полюбоваться на вид и холмы.

Это случилось, когда они проезжали недалеко от Норсбриджа, так внезапно, страшно и непонятно, как смерть на рассвете, когда проснувшийся в холодной агонии внезапного умирания человек не знает, то ли солнечные лучи заходят в его окно с надеждой на еще один день, то ли это божественный свет, ведущий уже на потусторонний суд. Оно ударило, как вор, притаившийся в доме, как предательский кирпич, сверзившийся с крыши, под козырьком которой безвредно ходили изо дня в день. В нем было баллов шесть-семь, но и этого было много.

В городе, где каждый вроде бы и готов с рождения к его непрошенному визиту, где всех приезжих первым делом предупреждают о его непостоянстве и внезапности, где самый малый и самый старый имеет непременный набор первой необходимости и знает назубок правила эвакуации, казалось бы, его каверзы, несущие разруху, не могут захватить никого врасплох.

Инга уже успела наслушаться рассказов о его строптивом характере, за месяц своего пребывания даже упросила съездить к знаменитому разлому Сан-Андреас. Аида тогда в свободный выходной ее и отвезла. Это было такое необычное, такое фантасмагорическое зрелище, глубокая трещина в земле, чуть ли не до самой преисподней. Она выглядела так, будто неведомый гигантский препаратор-естествоиспытатель захотел от нечего делать посмотреть, что там в середине маленькой голубой Земли, а после, удовлетворив любопытство, кое-как наложил грубый и неуклюжий шов. Шов со временем рассосался, а шрам остался навечно, обозначая место, где было отрезано и сшито. Но Сан-Андреас совсем не показался Инге страшным и апокалипсическим, скорее очень острым ощущением, как «русские горки» на аттракционах, только значительно больше размером. Сама мысль о том, что в любую секунду и от любой прихоти природы – все, конец, не вызывала ужаса, потому что Инга, пребывая в защитном самообмане, твердо знала, что этого не может произойти, что это – как страшное кино – посмотрел, пощекотал нервы и забыл. Миллионы лет был этот разлом и еще столько же будет.

Оказалось, что подготовиться к удару нельзя, как нельзя быть готовым к внезапному пробуждению от крепкого сна и к скоропостижному концу. Это случается помимо человеческой воли и выходит за рамки восприятия грандиозностью взбунтовавшейся силы и масштабов ее неистовства. Спасение, меры эвакуации, осознание и даже боль – все это приходит потом. Когда рассеивается мрак животного ужаса и непонимания, краткого кошмара, когда бесполезно даже рассчитывать на собственный разум, он все равно ничем не сможет помочь, потому что откажется думать. Слова «что происходит?» и «мамочка, помогите!» перемешиваются в сознании, и в зависимости от того, какая из двух фраз побеждает, человек либо намертво оказывается пригвожденным к месту, тупой, беспомощный и безгласный, либо бежит сломя голову, сам не зная куда, и часто действительно остается без головы.

Землетрясение, крупнейшее за последние годы, как всегда, явилось без приглашения. «Тойоту» сначала подбросило на эстакаде – Аида только успела по велению голого инстинкта ударить по тормозам. Инга отчего-то крикнула «ой, колесо!» и вцепилась в ремень безопасности. Но потом автомобиль взмыл в воздух, подобный птице, и это свободное парение и оказалось самым ужасным, потому что было самым противоестественным. Девушки только кричали одно «а-а-а-а!» без смысла и без слов, каждая пристегнутая и одинокая и каждая за себя. Как будто ощущая, что умирать всегда приходится в одиночестве. Вокруг сильно гремело, летело и ударялось, осыпалось и сталкивалось, но им казалось, что они летят в полной тишине и только их крики разрушают грозное, молчащее целое.

Инга потом говорила себе, что ничего ужаснее не переживала в жизни, даже ее прыжок из окна не был столь невыносимо страшен, оттого что был ожидаем. И следующая за ним реальность вызывала изумление и радостное недоверие, а отнюдь не безумие кошмара. Здесь же сила, превосходящая человеческое разумение, коснулась ее не кошачьей лапкой, грустной и поучительной, а врезала так, что отправила в нокаут. Она и не думала о том, что настал конец ей или всему миру… Она только хотела одного, чтобы ей немедленно сказали, что происходит, отчего их машина летит по небу. Но никто не говорил, и для запредельного ужаса не стало удержу.

Потом, естественно, всего-то спустя, может, секунду-другую «тойота» шмякнулась о землю, и не о землю собственно, а о край уже раньше рухнувшей части эстакады, упала на свою же крышу, мелкой пылью полетели стекла, с боков и сзади, а переднее – вот чудеса – даже не треснуло. И тут же взорвались две подушки безопасности, пребольно ударив Ингу в лицо, так что кровь немедленно хлынула из носа. Эта кровь, горячая и противная, которая по закону тяготения полилась на лоб и под волосы, и привела ее в разумное сознание, заставив глядеть вокруг. Инга еще не знала и не могла понять, что же произошло, но уже хотела как минимум обеспечить себе безопасность и выбраться из машины прочь. Она рванула ремень, еще не думая о подруге (тому пока не пришло время), скользящий в пальцах замок поддался, и Инга боком, а после на карачках, как младенец из чрева, протиснулась с яростным усилием мимо подушки наружу через боковое окно.

За окном была жуть и Злые Щели ада, обломки, серая пыль, темное небо, вопли и скрежет, кое-где пробивалось даже пламя. Вид огня окончательно разбудил мысль. Инга догадалась – то горят машины, которым повезло меньше, и тут же испугалась заново – и «тойота» ведь могла взорваться в любой момент. Здесь настало уже время Аиды. В мозгу будто зажглась сигнальная лампочка, Инга вспомнила о погребенной в искореженном железе подруге – это ее встряхнуло. Она отерла рукавом, выискав чистое местечко, кровь, хлюпнула носом и заковыляла к водительской двери – спасать Аиду.

Аида была в сознании и, кажется, его не теряла, но доступное ей пространство, сокращенное рулевой колонкой, было слишком мало, чтобы пошевелиться, к тому же ей зажало педалью газа щиколотку ноги. Ничего бы катастрофического не было, окажись это рядовой аварией, но в общем хаосе неясного пока бедствия рассчитывать получалось не на кого, кроме как на себя. Инга, шепча неловкое «сейчас, сейчас, только погоди минуточку», глазами искала острый предмет, руками шарила по осколкам на земле, нашла, наконец, обломок арматурного прута, им и проткнула подушку. Нос у Аиды был цел, один кроваво-красный след на щеке, куда пришелся хлопок, и более никаких повреждений. Только вот нога. Инга, стоя на коленях, попыталась дотянуться до педали. Ей удалось даже это, но толку не вышло в прибыли никакого. Не хватало у нее сил разогнуть этот съехавший на сторону кусок стали, а нужного упора не было, прут оказался слишком короток. И она опять зашептала «сейчас, сейчас», отползла от машины. Аида что-то закричала ей вслед, то ли просила не уходить, то ли просто о помощи, но Инга все твердила свое «сейчас, сейчас», и это помогло, подсказало приблизительно, что нужно сделать.

Первым делом она оглядела разможенную о край плиты «тойоту». Та упала на плиту кузовом и половиной салона, но бензобак чудесным образом оказался цел, и ничего вроде бы из него не текло. Значит, пока непосредственной угрозы для жизни Аиды нет. Теперь только найти хоть подобие лома или иного инструмента, которым можно отогнуть педаль. Инга побрела, пробираясь через обломки к бровке того, что недавно еще было великолепной дорогой, глазами шарила вокруг. Она не знала, как далеко отошла и сколько прошло времени от начала ее поисков, нескончаемое «сейчас, сейчас» превратилось уже в ритуальное заклинание. Кругом тоже стали появляться люди, кто ругался, кто кричал, в крови и ужасе, кто что-то делал, возясь в пыли, а кто лежал, извлеченный из руин, в такой безучастной позе, что присуща лишь мертвым телам. Но Инга не думала о людях и руинах, ее бедного соображения хватало, только чтобы искать инструмент для Аиды.

Она смотрела под ноги, по сторонам и вдруг, осененная гениальной догадкой, сообразила, что такой инструмент нашла. Здорового роста, могучий, хотя и сильно седой, пожилой дядька громогласно распоряжался впереди, хватался за обломки, с завидной легкостью поднимая их. Грязный по-шахтерски, уверенный в себе, как Ричард Львиное Сердце на Крестовом походе, он, казалось, занимал на разрушенной дороге места больше, чем землетрясение. Вот и инструмент.

Инга, не усомнившись ни на миг, тут же бросилась к седому великану, схватила его за край куртки и закричала о помощи. Дядька, страшный от покрывшей его пыли, сквозь которую пробивался его выдающийся толстый нос, довольно прытко и чуть ли не радостно пошел за Ингой. А она все так же тащила его за куртку, боясь отпустить и потерять. И для этого говорила без умолку, дядька тоже что-то кричал в ответ, но Инга даже и не слушала, какая разница, черт возьми, если «инструмент» все равно идет с ней.

У машины Инга остановилась и затормозила свой «инструмент». Долго объяснять не пришлось, дядька понял с полуслова и в полусилия тут же разогнул в нужном направлении педаль. Вместе с Ингой, больше суетившейся бесполезно, чем приносившей действительную помощь, вытащил он из останков несчастной «тойоты» плачущую навзрыд Аиду. И вот же странное дело. Пока шла операция спасения, Аида сидела тихо, сосредоточенно поджав серые от пыли губы, а как только педаль была побеждена и ее стали вынимать из нутра искореженной японской ловушки, тут Аида залилась слезами, где-то близкими по эмоциональности к истерике вдовы у гроба любимого и единственного человека.

Пожилой верзила, зафрахтованный Ингой в качестве домкрата, и тут не растерялся, вытащил с торопливостью, однако не лишенной некоего природного достоинства, из внутреннего кармана куртки продолговатый кожаный футляр и – о чудо! – протянул рыдающей Аиде с самым участливым видом толстенную сигару. Ни больше ни меньше. Аида так изумилась, что сигару взяла и немедленно прекратила слезный водопад. Она стояла посреди бесформенных цементных обломков с глупой коричневой «гаваной» в руках, держа ее на манер эстафетной палочки, и с крайним недоумением на лице разглядывала цветной бумажный ярлычок. Дядька, как самый галантный кавалер, уже подносил ей зажигалку и специальный ножичек для обработки края этой курительной драгоценности. Аида, никогда не бравшая в рот даже дамских сигарет, конечно же, не собиралась воспользоваться сигарой по назначению. И смешно спрятала руки за спину, так и зажав в ладошке «гавану». Дядьку это весьма развеселило, о чем он и сообщил, залившись циклопическим смехом, похлопал Аиду по плечу и потом по-военному поднес руку к виску и представился:

– Родриго-Луис-Кристиан Рамирес! – если Инга только ничего не напутала с первого раза. Впрочем, все встретившиеся ей в Калифорнии этнические испанцы или мексиканцы, кажется, представлялись весьма однообразно. Или Родригесом, или Гонсалесом, или Карлосом Рамиресом, так что выбирай любое имя из списка, и оно непременно подойдет.

Родриго-Рамирес тем временем предложил таким заговорщицким тоном, как будто дело происходило на эпатажной дискотеке:

– Ну как, леди! Пора нам выбираться отсюда в местечко потише! – При этом он даже не дождался обратного представления со стороны тех самых леди, которым минуту назад оказал нешуточную услугу.

Обе леди, однако, с великой готовностью откликнулись на его предложение. И все трое побрели в единственно возможную сторону обрушенной эстакады, откуда Инга и привела свой латиноамериканский домкрат. Пока шагали, точнее сказать, пробирались мимо всевозможных обломков, Родриго Рамирес не умолкал ни на минуту. Впрочем, он то и дело отбегал в сторону от своих дам, которых взялся эскортировать с таким энтузиазмом, давал советы объявившимся спасателям, помогал подхватить на плечо тяжести, тут же возвращался обратно к девушкам. И при этом его было так много, что скоро у Инги закружилась голова от хоровода его стремительных слов. За время путешествия Инга и Аида успели узнать, что сеньор Рамирес вдовец, что ехал в Сан-Фернандо навестить маму, двух братьев, семерых племянников и бог весть кого еще – Инга скоро запуталась в бесконечном перечислении Хуанов, Луисов, Карлосов, Марий и Катарин. А еще они узнали, что у самого сеньора Рамиреса детей очень мало, только один сын, и тот живет с бабушкой отдельно, и вообще, по некоторым интонациям, Инга догадалась – со своей родней у громогласного Родриго Рамиреса имеются существенные разногласия. Еще ей было поведано о том, как его прекрасный, сделанный на заказ «Крайслер» не пострадал почти совсем, но ехать на нем нет никакой возможности, полуразрушенная дорога забита брошенными автомобилями. И тут же без остановки сеньор Рамирес принялся с непонятным вызовом к непонятному адресату рассказывать о том, что у него собственный бизнес по переработке и утилизации пластиковых отходов, очень выгодный, и что тот бизнес он завещает своему сыну, хочет он или нет. Инга не поняла, с какой стати сыну сеньора Рамиреса отказываться от прибыльного наследства, но на всякий случай изобразила на лице сочувствие. Родриго-Луис-Кристиан этому сочувствию так возрадовался, что немедленно схватил Ингу за руку и пожал столь крепко, что девушка сморщилась от боли. Впрочем, сеньор Рамирес этого никак не заметил.

Вообще, этот сеньор Рамирес на взгляд Инги представлял собой одно сплошное человеческое недоразумение. За что бы он ни брался, а видимо, за последние полчаса он брался за многое, сеньор Рамирес в своих трудах производил впечатление сбежавшего из местного цирка-шапито клоуна-переростка, не столько смешного, сколько нелепого и неуместного. Казалось, любое его действие или слово были так наполнены шутовством дурного рода, что выглядели и звучали почти непристойными. Может статься, от того, что в поступках и речах сеньора Рамиреса рисовался слишком жизнерадостный энтузиазм, как у ударников первых советских пятилеток, и энтузиазм этот в сумятице массового бедствия, стонов и плача людского был особенно безобразен.

Но Инга (и Аида тоже) не сделали сеньору Рамиресу никакого замечания, хотя у обеих и чесались языки, все же благодарность их спасителю оказалась достаточно велика. Опять же они побоялись в условиях такой масштабной катастрофы остаться одни, а защита даже клоуна, притом весьма здоровенного по силе и по массе и уверенного в знании наилучших способов эвакуации, служила бы им надежной гарантией спасения.

Скоро дошли и до великолепного «Крайслера» с покореженным задним бампером, в который просто врезалась сзади идущая машина. Автомобиль сеньора Рамиреса и впрямь был нов и великолепен. Будь дело в России, и Инга бы посоветовала его разговорчивому владельцу выставить непременно вооруженную охрану подле его беспомощного железного коня. И она даже намекнула на это беспечному Родриго-Луису, но тот отмахнулся небрежно, заметив только, что обо всем пусть болит голова у его страховой компании. Только забрал из авто бутылку с водой и переложил в багажник весьма объемистые пакеты, наверное, с подарками для родственников в Сан-Фернандо. И все трое пошли дальше. Вода оказалась весьма кстати.

Сколь далеко и долго они так брели, Инга не знала. На нее вдруг обрушилась непонятная сонливость, только усиливавшаяся от бесконечного потока уже совсем беспредметных и путаных рассказов сеньора Рамиреса. Но она послушно кивала ему вместо ответа, потому что надоедливый сеньор никак не желал оставить ее в покое и обращал череду своих повествований непосредственно к Инге. Тут же рядышком семенила, слегка прихрамывая на ущемленную ногу, Аида, но сеньор Рамирес не хотел отчего-то общаться с ней, хотя исправно протягивал ей руку в трудных для прохода местах. Аида загадочно улыбалась и нимало не была тронута таким невниманием.

Потом они набрели на спасательный пункт, наскоро развернутый у более-менее сохранной части дороги. Оттуда уже ходили черные, с желтой надписью автобусы, доставлявшие физически здоровых страдальцев в объезд к ближайшей городской транспортной линии. Тут же всем предлагалась и психологическая помощь, спасатели раздавали карточки с адресами. Сеньор Рамирес усадил в ближайший автобус своих дам, забрался в него сам, совершенно проигнорировав оставшихся без места других женщин, даже и с детьми. Это выглядело несколько странно после всех его спасательных усилий и подвигов. Аида улыбнулась еще загадочнее.

Родриго-Луис-Кристиан Рамирес, король пластиковых свалок Лос-Анджелеса, проводил их сначала до центра города, оттуда увязался до Лонг-Бич, мало пострадавший от землетрясения, и шикарно напросился на чашку кофе усталому герою. Аида с готовностью пригласила его в дом. Пока варили кофе, сеньор Рамирес успел обследовать квартиру, точно узнать статус ее обитательниц, которых он на свой лад называл Ида и Инесс, раскритиковать район и похвалить чистоту в комнате, спросить, застрахована ли была «тойота» и пообещать ускорить выплату по полису, намекая прозрачно на большие связи кое-где. На трогательный рассказ «Иды» о тяжелой судьбе ее подруги, совершившей побег из лап московского мафиози и очутившейся в гостеприимной Америке на птичьих правах, сеньор Рамирес не сказал ничего. Но вдруг тут же спохватился, что не умыт и грязен страшно, попросился в туалетную комнату. Аида выдала ему полотенце.

– Ну и кадр! Какой-то атомный взрыв в балагане, а не человек! – высказалась по-русски Инга, когда сеньор Рамирес удалился с полотенцем.

– Кажется, он на тебя запал! – неожиданно громко сказала Аида.

– Этого еще не хватало! – охнула Инга. – Ну нет, ни за что!

– Не дури, он, похоже, богат. И если не наврал, то жены у него нет. Это хороший шанс!

– Он же петрушка! – ответила Инга, чуть не плача. – Настоящий петрушка, болтливый и седой. Нелепый, как Пизанская башня.

– Может быть, но, пожалуйста, не гони его, пока не подвернется другой. И потом, ты же видишь и знаешь, как обстоят дела, – напомнила Аида.

– Да брось, только месяц прошел. Не все так плохо, – с надеждой в голосе возразила ей Инга.

– Но ситуация показательная. Единственный, кто откликнулся, это тот парень из бюро «Боинга». Как его, Лаваль Морис?

– Нет, это еще хуже. Лучше уж Родриго-Луис! – воскликнула, передернув плечами, Инга.

А надо сказать, что дела с гражданством и брачными затеями у подруг обстояли несколько плачевно.

Уже шесть недель подряд заботливая Аидочка честно исполняла взятые на себя добровольно обязательства. Знакомила, сватала, выводила в люди. С одним и тем же безнадежным результатом. Все оказалось несколько сложнее и печальнее, чем это виделось подругам изначально. Найти бойфренда в Калифорнии действительно было проще репы, которую парят, жарят, тушат и варят. Не очень тяжелым по усилиям предприятием выглядели и поиски мужа, в том случае, если ты полноправный в документах гражданин. Но как только потенциальные, намеченные Аидой в женихи мужские особи слышали о временном, гостевом пребывании русской туристки в их суперэлитносказочной стране, так немедленно переводили отношения в рамки нахрапистого флирта в предвкушении халявы. Лишь немногие едва намекали о желании переписываться в будущем и пригласить в гости еще раз уже со своей стороны. Русские женщины действительно были в цене. У малоимущих или сильно жадноватых и козловатых граждан, желавших сэкономить на домработницах, а то и на равноправных, воспитанных в американской свободе женах. Никому не оказалась нужна девушка со знанием пяти языков, развитая не по возрасту, деловитая и всего ждущая и желающая. Таких хватало и среди своих, местных невест, так зачем же взваливать еще на себя эмиграционные проблемы? А по Инге за сухопутную милю было видно – не станет она безропотно торчать у плиты, драить дом вместо моющего пылесоса и довольствоваться линялым халатом с распродажи магазинов «секонд-хенд». И даже клерк с образованием и проявляющимся будущим понимал – эдакая королевна ему не по карману, а то бросит его скоренько и вообще умчится в даль далекую, оставив в дураках. А дураком выглядеть в чужих глазах стопроцентному и даже полпроцентному американцу не хочется ни за что. Дураков и не было. Об иммигрантах из России речь вообще не шла. К ним сама Инга отказалась приближаться даже для вежливого знакомства. Не для того она явилась за океан, чтобы опять променять шило на мыло или, упаси бог, снова угодить в еврейский переселенческий рай.

Один жаждущий жених, однако, все же сыскался. Не так уж сильно старше тридцати, модный, раскованный, богемный, без предрассудков, авиаинженер компьютерных навигаций. При деньгах, доме и страховках, с достойной машиной и не менее достойной служебной перспективой. До сего времени холостой, как переживший свое время сибирский мамонт. Он носил красивое имя, он приехал из Луизианы, он сочувствовал Инге необычайно, он всего добился сам. Он был хорош, он был влюблен, он почти не имел недостатков, кроме одного. Морис Лаваль был черным. И это было совершенно невозможно.

Никогда в жизни Инга не считала и не могла иметь поводов считать себя расисткой, не то что оголтелой, а и в небольшой степени. В школе она сильно сопереживала Анжеле Дэвис, жалела несчастного Манделу, возмущалась несправедливым убийством праведного Мартина Лютера Кинга. Даже зябнувшим на московских непогодах постояльцам общежитий университета Лумумбы она сочувствовала неподдельно, не говоря уж о голодающих, страшных, концлагерных детях Африки. Она и в институте, еще педагогическом, всегда жертвовала в их пользу больше, чем иные, – где все давали рубль, она отдавала три, стесняясь тщетной малости своего подношения, но и три рубля у нее тогдашней были на счету. Казалось бы, никаких предрассудков у комсомолки и пионерки Страны Советов против людей черного цвета кожи иметься не могло.

Но так только казалось. Нечто неявное, в детстве – почти, а в бабушкиной квартире уже получившее определенные черты, обнаружилось в ее воспитании. В мыслях и образах еще той Сони, которая была равно далека как от Америки, так и от подоконника. Из библейских пересказов, часто имевших место в их семье и ходивших в словесных беседах их круга, та Соня запомнила и узнала повесть о буйных сыновьях Хама, наказанных Господом за глумление над Ноем и преданных в вечное и второстепенное подчинение другим человеческим расам. Она слышала суждения, только презрительные и произнесенные с непоколебимой уверенностью, что каждый негр – это в сущности своей застрявшая на эволюционной лестнице обезьяна, которую нужно жалеть на расстоянии, но ни в коем случае не ставить на одну ногу с полноценным человеком. Понятия их маленькой еврейской общины в смысле своем слабо расходились с мнением Адольфа Гитлера – только направленным против тех самых иудеев, которые так неосмотрительно заимствовали у него расовое клише, позабыв совершенно, к кому оно изначально было адресовано экспрессивным фюрером.

Ощущение, сформировавшееся в ней под влиянием того окружающего бытия, что определяет сознание, скорее было сродни крайней брезгливости, чем подлинной агрессии скинхедов. И это выходило намного хуже, потому что не имело приправы в виде некой борьбы, пусть и надуманной, но как бы допускающей равенство и полноценную угрозу со стороны иной расы, по мнению бритоголовых, занявших их место под солнцем. Эта борьба как бы уравнивала шансы, давала возможность темнокожим братьям объединиться в ответ, тоже взяться за пушки и ножи и накостылять истинным арийцам по первое число. И тем самым доказать нечто, в доказательстве не нуждавшемся. С такими, как Инга, получалось плохо и непросто. Они не воевали против, они даже были за, настолько за, насколько ярый член «Гринписа» может ратовать за сохранение редкой разновидности павианов. Но никогда этот ярый член не додумается поселить крайне неаккуратное и агрессивное животное в собственном доме и тем более признать его подобным, если не равным себе божьим чадом. Это несло в себе уже некую предвзятость природного отвращения, несовместимости на биологическом уровне – ведь случается же у некоторых людей тошнотворность при виде той или иной пищи, связанная часто с детскими отрицательными воспоминаниями. Причина отвращения уже и позабыта за завесой лет, а запах вареной цветной капусты или жаренного в подливе лука каждый раз при своем возникновении вызывает тот самый непреодолимый позыв.

Инга совсем ничегошеньки не имела против негров, кроме одного. Пусть это «ничего» вместе с неграми остается как можно дальше от нее. Пусть у них будут дома и яхты, посты и ученые звания, и это только подтвердит общую справедливость – ведь появляются же необыкновенно умные шимпанзе или породистые собаки и прожорливые коты, которым хозяева завещают миллионные состояния. Но одна мысль, чтобы только поцеловаться с чернокожим, не говоря уже о постели и выходе замуж, была несовместима с Ингой настолько же, как и предложение записаться для удовольствия в секту некрофилов. Поэтому вечно веселый и быстрый в жестикуляции Морис Лаваль никак не мог быть принят в женихи не то что всерьез, а даже и в дурную шутку. Хотя компьютерный авиатор был согласен незамедлительно отвести заезжую красотку из России в ближайшую мэрию и – что там мелочиться! – отнести ее туда на руках.

Аида в последние дни делала неуклюжие попытки подбодрить подругу, успокаивала, что времени еще не прошло вовсе нисколько, что еще все впереди, но и сама понимала, что это только начало стойкой тенденции, которая никак не переменится в будущем. Оставалось лишь в перспективе найти мужа за деньги из корыстных низов общества. Но то был крайний вариант, и правительство ушлых Штатов тоже не дремало. Засекало подобные браки и, случалось, аннулировало их. Потому Инга, сильно сморщив свой разбитый носик, все же решила присмотреться к богатенькому петрушке. И если сеньор Рамирес не просто болтал, но и вставлял изредка в свое речевое недержание крохи правды, то у Инги мог выпасть шанс на скорое гражданство. Это ведь в одном идеале статус американки можно «приобресть» за год. А в действительности для этого нужны немалые связи, деньги и гарантии. И если у петрушки такие связи есть, да еще и деньги в придачу, то Инга в скором времени сможет получить то, за чем она, собственно, и приперлась в этакую даль.

А сеньор Рамирес тем временем покинул туалетную вместе с пожертвованным в его пользу полотенцем, которое он зачем-то принес обратно Аиде, а не попросту сунул в бак для использованного белья. Операция умывания, однако, вряд ли улучшила экстерьер сеньора. Он, конечно, утратил некоторое пугающее сходство с глумливым беженцем из владений лукавого друга человечества, зато в обмен явил совершенно неблагообразный карикатурный лик, традиционно красующийся на вывесках низкоразрядных мексиканских тратторий. Глаза его, черные до крайности космической гравитационной дыры, круглые и выкаченные из своих орбит, настолько близко располагались к носу, что казались двумя фонарями, по ошибке прикрепленными к фасаду мотоцикла. Потешные седые усы топорщились под тем же носом, как у состарившегося таракана-мутанта, а сам нос горбился и лоснился жиром над их сединой, будто пытался спрятать свою чрезмерную длину и толщину в их пушистой ограде. А главное Уши! Именно Уши с большой буквы. В пыли и в прилепившейся саже они так тщательно скрывали свое преобладающее положение, что, будучи отмыты и тщательно натерты до розового блеска, сразили Ингу наповал. Это был какой-то пир хрящей и плоти, почти перпендикулярный голове, с которой благодаря этим Ушам не могла свалиться ни одна шляпа, а сомбреро бы застеснялось собственных соломенных полей и стыдливо признало бы поражение. Инге показалось, что еще миг, и Уши захлопают на манер крыльев летучей мыши и поднимут сеньора Рамиреса в воздух. Но и сравнение с храбрым Бэтменом не пришло ей на ум, скорее с инопланетным персонажем из «Тайны третьей планеты», летавшем на своих ушах и торговавшим птицу-говоруна.

Эти злосчастные Уши настолько отвлекли ее внимание от остального сеньора Рамиреса, что она отвечала ему неопределенно и машинально на любой вопрос, и отвечала утвердительно. А когда сеньор Рамирес вместе с Ушами, или Уши вместе с сеньором Рамиресом, покинул, наконец-то, их квартиру, со слов Аиды оказалось, что ретивый испанец назначил Инге свидание, и Инга ответила ему согласием.

А в ближайший уикенд, субботним утром, но ближе к полудню, Родриго-Луис-Кристиан Рамирес вместе со своим поправившим здоровье «Крайслером», предстал на пороге их домика в Лонг-Бич. А в твердой руке его был пошлейший, заезженный, как пони на карусели, мохнатый букет красных роз.

Лос-Анджелес. Силверлейк. Вейверли Драйв. Март 1994 г.

Это вышло бы очень грустно, если бы не было так смешно. Опять белое платье, опять свадьба, вторая в ее жизни и первая в жизни второй. Только платье это куплено не где-нибудь, а выбрано, хоть и на скорую руку, в сиятельном бутике на Родео Драйв, и ярлык удостоверяет его принадлежность к дому Диора. Это, однако, не вполне наряд для свадебной церемонии, просто дорогой, белый в кружеве костюм, но Инга сама настояла. Настояла, чтобы не ждать долго, пока будет готов настоящий подвенечный наряд, и чтобы дорогая одежа не пылилась потом в недрах гардероба, удручая своей бесполезностью хозяев. Сеньор Рамирес не возражал, невеста и в костюме была чудно хороша, и ему тоже не терпелось закончить брачные формальности.

Само предложение руки и сердца, произнесенное в многоречивой форме, представилось на ее суд уже через две недели свиданий, походов в рестораны и ночные увеселительные места и гротескной череды алых роз. Остальное было делом техники. Однако и со стороны комичного сеньора обнаружились некоторые сложности, о которых будущий муж и поведал Инге с робкой застенчивостью. Речь шла о брачном контракте, чтобы избежать суровых калифорнийских законов, вынуждающих местных мужчин расставаться с половиной тяжко нажитого имущества в пользу покидающих их в разводе жен. Сеньор Рамирес отнюдь не страдал жадностью сквалыги и скаредностью Гарпагона, оттого и отразилось на его лице слегка потешное смущение, когда он пояснял Инге причины своего к ней недоверия. Собственно, не в недоверии было дело.

А дело было в единственном сыне сеньора Рамиреса – Луисе-Хуане-Фелиппе Рамиресе и в некоторых важных семейных неурядицах, кои сам дон Рамирес именовал разногласиями. А только сам сеньор на путях жизненных перипетий немного напомнил Инге ее личные пережитые драмы, однако получившие более успешное завершение и претворение.

Все семейство Рамиресов и прилежащие к ним в ближнем родстве семейства Торресов и ду Буэна, как, впрочем, и некоторые побочные и отдаленные в связях кланы, жили в Калифорнии с незапамятных времен изначального испанского владычества. Они не были грандами, посланниками, военными, генералами, а так, вольными наемниками, прибывшими с каравеллами за лучшей долей и землей, что будет побогаче на урожай, чем их собственная испанская сьерра. И остались, и осели на века. И трудились на земле. Во времена монархии и республики, индейских войн и золотой лихорадки все эти Рамиресы, Санчесы и Гонсалесы, не покладая смуглых крестьянских рук, вкалывали до потери сознания на добытых угодьях. Они растили персики и апельсины, обрабатывали в кишевшей гадами по колено воде рисовые чеки, сеяли, пахали, жали и таким способом из собственного пота и мышечных усилий, равных рабскому труду на постройке пирамид, вырастили немалый капитал. Упертые, сплоченные, стоящие крепко на своей земле даже не обеими ногами, а на четвереньках, они были нерушимы и непобедимы. Когда выгодно стало продать большую часть этого выстраданного плодородия, Рамиресы продали. Но не расстались полностью с земледелием и продолжили сельскохозяйственные занятия, только в меньших масштабах, хотя могли отдыхать от гиблого труда и почивать на банковских лаврах. Но это бы вышло все равно что плюнуть на могилы собственных почтенных предков. А в годы калифорнийского винного бума большая часть Рамиресов и Торресов мощным отрядом выдвинулась в долину Сономы на завоевание виноградных вершин. И успешно взяла их тихим приступом, немало прибавив к имевшемуся долларовому счету. Старая ферма в Сан-Фернандо, оставшаяся по наследству самому дону Рамиресу, служила теперь скорее украшением и дополнением его денежного состояния. Но Родриго-Луис-Кристиан, тогда еще совсем молодой сеньор, наотрез отказался копаться с лозой в виноградниках совместно со своим дядей Алехандро ду Буэна, его сыновьями и собственными тремя младшими братьями. Его отказ поначалу вызвал смех, потом грозное негодование родственников, потом порицание и чуть ли не отлучение. И слезы его родной матери, взывавшие к памяти усопшего отца, нимало не помогли. Молодой дон Рамирес не желал выращивать сырье для увеселительного напитка, он жаждал веселиться сам и непременно делать это в бестолковом Лос-Анджелесе и его окрестностях. Семейные ценности были нагло попраны самонадеянным юнцом, родичи смертельно обижены, молодая жена обливала потоком рыданий ступени церкви в миссии Сан-Фернандо, но все оказалось без толку. Сеньор Родриго Рамирес свершил свою судьбу по личному волеизъявлению. От полного остракизма сеньора спасла именно его же собственная природная комичность, которая превращала в глумливый фарс самые драматические движения его души. Молодого дона Рамиреса все сопредельные родственные племена, будто сговорившись, громогласно объявили одержимым и помешанным, валяющим дурака блаженным. И, сильно пожалев его несчастную жену, отпустили с миром, выделив из семейного бизнеса причитавшуюся Родриго-Луису долю средств.

А молодой тогда еще Родриго-Луис купил на эти деньги сначала часть небольшой фирмы, поставлявшей тару и упаковку на фабрики для того самого калифорнийского вина, а после зарекомендовал себя, на удивление, ловким и догадливым коммерсантом. И в скором времени, окончательно распростившись с виноградарством, приступил к выгодному бизнесу по переработке пластиковых отходов. Его свалка была самой чистой и примерной во всей Калифорнии, а технологии самыми передовыми и суперприродоохранными. Сеньор Рамирес приобрел модный дом в Силверлейке, нанял популярного интерьерного дизайнера-гея из Западного Голливуда и купил первый в жизни «Кадиллак». Этот роскошный лимузин, видимо, стал последней каплей в чаше моральных, нестерпимых страданий, которые последние годы была вынуждена испить его жена. И бедная женщина, не выдержав тягот непризнанного и предосудительного богатства, насмешек родителей, братьев и сестер, умерла от поразившего ее сумрачный мозг менингита. Единственного сына Луиса-Фелиппе с огромным, почти вселенским скандалом и призывом в арбитры старшего ду Буэна увезла на ранчо в Сан-Фернандо мать сеньора Рамиреса, оставив того в полном одиночестве великолепия Силверлейкского особняка. Надо ли говорить, что зловредная старушенция, при горячем участии своих младших сыновей и дочерей, постаралась всеми силами привить внуку-сироте отвращение если к не самому родному отцу, то хотя бы к роду его занятий. Так Луис-Фелиппе и вырос в убеждении, что пластиковые свалки уморили его мать, что отец его позабыт Богом и что настоящий испанец, тем более настоящий Рамирес или ду Буэна, непременно должен работать на земле.

Конечно, во время кратких и сопряженных с многочисленными колкостями и кривыми взглядами визитов отца сын сеньора Рамиреса не позволял себе оскорбительного неуважения к тому, чье имя он определен был судьбою носить. Но и давал понять, прямо и косвенно, что отцом владеют злые духи, сбивающие его с праведного пути, и даже делал попытки вернуть блудного родителя в лоно семьи и убедить его продать растреклятую свалку. Этим он только сильнее распалял его врожденное упрямство жить по-своему и тем самым насолить своему ближнему.

Ушастый сеньор объяснял Инге, что именно поэтому он и должен всенепременно сделать так, чтобы фабрика по переработке отходов перешла к сыну без права последующей продажи согласно завещанию. И тогда он, дон Рамирес Родриго-Луис-Кристиан, и поглядит с того света на этот, как его сыночек против воли и отвращения вынужден будет взять дело в свои руки. Ведь не родился еще на свет тот испанец, который ради принципа выбросит на ветер миллионы. Но и милая Инесс пусть не обижается и не думает плохо. Свою часть она непременно получит тоже по завещанию, да и прожить сеньор Рамирес намерен еще очень долго. И за это время уж постарается сколотить для молодой жены капиталец, достойный ее красоты, помимо свалки отходов.

Инга разглагольствования своего жениха пропускала мимо себя, ее мало беспокоила денежная сторона затеваемого ею суетного дела. Плевать на его помойку и будущий капитал. Главное тут – выхлопотать поскорее полноценное гражданство, а ее Родриго обещал заняться этим немедленно после получения брачного свидетельства. А после можно приготовиться и к разводу. Тут Аида ее не понимала, спорила, читала мораль, делала скорбный вид, а может, только нарочно прикидывалась. И все чаще повторяла:

– Чем тебе плохо? Ну и живи себе со своим сеньором хоть до старости. Роди ему детей. И там поглядим, кому еще достанется этот Клондайк с отходами.

– Он старый и безобразный, – вяло отвечала ей Инга, не желая вдаваться в более конкретные объяснения.

– Не такой уж старый и не такой уж безобразный. Всего-то пятьдесят восемь лет. Да по местным меркам – горный орел. И не безобразный он вовсе, а несуразный, что ли. Негармоничный какой-то и чуть-чуть смешной. Зато тебе будет с ним весело.

– Да уж, веселья выйдет, хоть ковшом отбавляй. Не хочу я идти в домашние хозяйки, нахлебалась я этого. – Тут Инга прикусила язычок, чтобы не пояснять, где и когда она успела нахлебаться.

– Почему же в домохозяйки? У него приходящая уборщица есть и даже повар-мексиканец. Живи себе и радуйся. По магазинам ходи. Твой Родриго-Луис, по-моему, совсем не жадный? А от добра добра не ищут. Потому что непременно найдут на свою голову.

Инга тогда не стала объясняться дальше, слишком о многом и лишнем пришлось бы поведать подруге, и она сделала вид, что с Аидой согласна.

И вот она подписала контракт, что не станет претендовать и так далее. И вот сегодня ее вторая свадьба. И надо признать, куда богаче и веселее первой. Даже несравнимо. И сегодня она впервые познакомилась, наконец, с каверзными родственниками сеньора Рамиреса, которые ей показались достаточно добродушными и самую малость простоватыми. Все прибывшие на свадьбу Торресы, Санчесы и… далее согласно списку были людьми одновременно очень приземленными (и конкретно-предметного образа жизни) и в то же время удивительно и совсем по-детски наивно-религиозными. Незыблемой истиной почитающими библейские чудеса и свято верящими, что их родственником Родриго смолоду завладели бесы, которых хорошо бы было изгнать святой водой. При этом, как выяснилось, самого Родриго никто не судил как виноватого, а только отзывался с сожалением о его помешательстве из-за козней дьявола, а тот, как известно, хитрее и сильнее любого человека. Настолько, что тихо покидал сеньора Рамиреса, когда он шел в традиционные праздники и дни молиться в храм божий, и немедленно вселялся вновь, поджидая свою жертву, видимо, прямо на паперти, у порога. Именно эту версию помешательства своего старшего брата и изложила Инге сестра дона Рамиреса смуглянка Катарина, немного строгая, но явно добрая пожилая женщина.

Особенно «досталось» молодой невесте внимания от суетливой и весьма проворной седой старушки Марии-Хуаниты, оказавшейся, как ни странно, матерью дона Рамиреса. А ведь Инга-то ожидала узреть в ее лице мужественную старую каргу, непреклонную в своих повседневных взглядах на жизнь, сварливую и склонную к публичным и шумным в неприличии скандалам. Куда там! Старая Мария-Хуанита скорее напоминала божий одуванчик, носящийся несколько бестолково по ветру, слегка глуповатый и в такой же мере потешный, как и ее старший сын. Инга только теперь поняла, в кого удался ее Родриго-Луис. И представила себе мысленно так трагично описанный ей в мрачных красках сеньором Рамиресом инцидент с увозом его сына из родного дома жестокосердной бабкой, как бы это вышло на самом деле. Получилось правдоподобно и забавно. И, скорее всего, судя по Марии-Хуаните, никакого скандала не было. Плаксивая и несколько напуганная многочисленной родней старая женщина, наверное, устроила свой собственный балаган, перевесивший шутовскую натуру ее сына, для которого единственного ее упреки и слезные ручейки имели вид серьезного противостояния.

Теперь старушка подступала к Инге, явно намереваясь завербовать невестку в свой праведный лагерь. Инга отнеслась к ее намерению спокойно и согласно, стараясь ничем не выдать раздражения, потому что то же самое с ней уже проделали почти все, за малым исключением, родственники сеньора Родриго. За последние два часа, прошедшие с момента объявления ее законной миссис, или сеньорой, или донной Рамирес (как угодно на выбор), Инга только и слушала, что о пресловутой помойке. Ей казалось, что даже торжественный праздничный торт, белый и воздушный, уже насквозь пропитан пластиковыми вонючими отходами. Но ей не было противно, ей было лишь смешно, хотя и стало надоедать. Ведь каждый из присутствующих со стороны жениха счел своим долгом сообщить невесте о собственных надеждах на ее благотворное влияние и благоразумие, и все это опять в отношении обрыдлой до чертиков фабрики отходов. И даже родной, отнятый сын сеньора Рамиреса, худой, как бамбуковая удочка, и такой же желтый, моложавый и унылый человечек, с традиционным семейным висячим носом, не преминул подойти к будущей мачехе, младше его самого лет на десять, и с глубокими вздохами поведать ей, как на исповеди, что лучше бы эта фабрика сгорела в геене огненной. Инга ему единственному искренне посочувствовала и пообещала сделать в операции по его спасению от папашиного наследства все от нее зависящее. За что младший Луис-Хуан-Фелиппе и поблагодарил ее от имени своих четверых детей.

И меньше всех на этой жизнерадостной латиноамериканской свадьбе, полной песен и жгучих танцев, громоздких подарков и вина, Ингу занимал ее собственный муж. По предыдущему и уже похороненному в прошлом браку новая сеньора Рамирес знала, что ничего особенно нового и хорошего в ее жизни не будет до тех пор, пока сам дон Родриго не перестанет присутствовать в текущем времени ее существования. Иногда ей приходило в голову, что для собственного спокойствия и облегчения грядущей семейной участи неплохо было бы вообразить дона Рамиреса, скажем, покойным Гончарным, так трогательно и безответно ее полюбившим. Но ничего не получалось. Не те присутствовали актеры, и не для них писаны были роли. Каким бы старым и неухоженным ни выглядел Патриарх, он все равно всегда оставался королем одесской толкучки, опасным, труднодоступным и никогда, ни при каких обстоятельствах – не смешным. Вот ведь как получалось, и Инге это порой казалось несправедливым. За то короткое время, которое прошло от сватовства до момента ее свадьбы с сеньором Рамиресом, она, однако, довольно хорошо успела узнать, что собой представляет ее потенциальный муж. И он был хорошим, даже отличным коммерсантом, и его бизнес был близок к криминальному. Во всяком случае, к тому, что понимают под этим словом в Америке. И тоже далеко не красавец, хотя и одет с иголочки, начесан и наманикюрен. И тоже из этнической общины. Но если Гончарный всем этим был, то дон Рамирес отчего-то лишь казался. Проклятое его врожденное свойство природного шута все убивало и сводило на «нет». Что бы он ни натворил в жизни – угодил бы на гильотину или на электрический стул, ограбил бы Форт Нокс или возглавил Манхэттенский проект, объявил себя последователем Мэнсона или пожертвовал состояние католическому приюту, – все это произвело бы тот же эффект на окружающих, что и шоу Бенни Хилла, такого же рода и низкопробного вкуса. И ничего нельзя было изменить. Ибо шапка с бубенчиками представляла такую же неотъемлимую сущность дона Родриго, как и его врожденное «Я», и совпадала и ним, являясь нечленимой Монадой.

И Инга хорошо и дальновидно могла вообразить себе последствия сосуществования в одном семейном пространстве с подобным человеческим типом. Сколько бы она выдержала, слушая его велеречия и похвальбы, даже понимая, что их единственная цель – произвести впечатление на любимую женщину? Сколько бы лет заключения вынесла в совместной тюрьме, пусть и в виде богатого особняка? А ведь у нее имелись и личные планы на будущее. Где самым важным пунктом под первейшим номером стояла собственная независимость. Уж если такой, как дон Родриго, смог нажить капитал в этой чудной стране призрачных возможностей и стать Гудвином, великим и ужасным среди пластиковых отходов, то чего же сможет добиться она? И плевать на его капиталы и завещания. Она хочет не его капиталы, а свои собственные, потому и подписала безоговорочно брачный контракт. И что из того, что ее второй супруг человек добрый, состоятельный и готовый любить ее безмерно? Все это уже имело место в лице некоего Левы Фонштейна, за исключением разве что денег. А ведь она полагала, что прибыла в Америку исключительно за богатством. Значит, ошибалась. Значит, это только лишь средство. Но для чего? Что же, это ей и предстоит узнать. Уже неплохо и то, что средство она добыла, хотя и сомнительного качества.

Москва. Ул. Бориса Галушкина. Ноябрь 1994 г.

Сегодня был последний день, прощальный и грустный, но только, кажется, для одной Сони. Не так уж по ней и станут тосковать на работе, хотя ее шеф и сказал прямо слова сожаления. Но и слова те относились не прямо к Соне, как к личности и определенному человеку, а исключительно к ее профессиональному качеству высококлассной переводчицы. И шеф, уже произведя расчет и выразив стандартную благодарность, напоследок предложил, что в случае чего Соня может легко работать на дому и сдельно, а если передумает, то милости просим обратно. От этого напутствия грусть в Сонином сердце поубавилась, и она утешила себя, что вот в любой момент возможно станет отыграть назад и уход ее как бы не окончательный.

С работы увольняться ей вовсе не хотелось. И даже не из-за хорошей зарплаты, хотя семейный доход молодых Фонштейнов и состоял на три четверти из Сониного оклада. А просто приятно знать, что в каждый из пяти дней рабочей недели у тебя есть занятие и вокруг тебя такие же трудящиеся люди, в основном приятные и интеллигентные, словно нарочно прибившиеся к гостеприимному берегу иностранного печатного издания, как к последнему островку, напоминающему об ушедшей мирной социалистической эпохе. Их отдел вообще был местом тихим, можно даже сказать, дамским, несколько отрезанным от коммерческих нужд и проблем. И к Соне там относились хорошо – не то чтобы холили и лелеяли, а уважали и не пытались обидеть понапрасну. А пожилая редакторша, Шарлота Ефимовна, совместно с Соней дорабатывавшая ее переводы, даже позволяла себе порой некоторые вольные замечания, касающиеся личной Сониной жизни. Но и наставления Шарлоты Ефимовны произносились как бы походя, без учительской назидательности, и тем самым словно бы подчеркивали, что имеют своей целью лишь совет человека в годах человеку молодому и только. Да и сама Шарлота Ефимовна была особой несколько из ряда вон и понимала это, хотя от ее незаурядности советы только выигрывали. Старая дева по паспорту, а по факту много лет в прошлом преданная любовница одного тайного академика, Шарлота Ефимовна много чего повидала в жизни с ее изнанки, и почти ничего ей не досталось с лицевой стороны бытия. И все же, узнав о решении Сони поменять ранг самостоятельно зарабатывающей женщины на достоинство и обязанности домашней хозяйки, Шарлота Ефимовна, единственная, отважилась на конкретное возражение:

– Вы, деточка, в будущем очень пожалеете о вашем решении. Но, возможно, изменить нечто окажется поздно. Инерция повседневности слишком велика для каждого из нас. И потом, учтите, у женщины непременно должна иметься собственная копейка. Это делает ее если не внешне, то внутренне свободной.

– От чего свободной, Шарлота Ефимовна? – на всякий случай спросила ее Соня.

– От того, чего бы она ни в каком вынуждении не хотела бы делать, – ответила ей не совсем понятно пожилая редакторша.

Но Соня не приняла слов одинокой и всю жизнь самостоятельной дамы всерьез. Ну как было ей объяснить Шарлоте Ефимовне, что в ее случае не может быть и речи о какой-то свободе. Работая или нет, а только Соня все равно всегда исполняла даже то, что по доброй воле отвергла бы безоговорочно. И решение о смене общественного статуса тоже не принадлежало лично ей. Как можно объяснить, что дело даже не в муже, а в категоричном постановлении его мамы, Евы Самуэлевны, которая с недавних пор является и для Сони единоличным диктатором и распорядителем в том, что и когда должно делать.

Вот и сейчас Ева Самуэлевна, как обычно с безапелляционностью верховной власти, порешила за Соню ее будущее. И возразить, даже если бы Соня и посмела, было нечего. Потому что уже прошло целых две недели, как ее Лева уволился из отцовской клиники и устроился наконец на новое служебное поприще. Сам Лева с таким увлечением и детской верой в немедленное счастье рисовал перед Соней их скорое светлое будущее, что она, хотя и скептически относилась к жизненным талантам мужа, но тоже почти уверовала вместе с ним. Вдруг действительно коммерция – его истинное призвание, а если и нет, то человек, относящийся к новому для него делу с таким бесподобным энтузиазмом, просто не может завершить это дело неудачей. Но тут, как назло, Ева Самуэлевна и огорошила Соню своим коммюнике, постановив, что, раз ее сын теперь в состоянии и сам обеспечить семью, ни к чему его жене работать далее в столь инфернальной сфере, как журналистика, да еще западная. Что Сонина работа прямого отношения к корреспондентской и репортерской деятельности не имеет и вообще ее обязанности чисто технического свойства, Ева Самуэлевна не учитывала и принимать эти соображения всерьез, как смягчающий фактор, не собиралась. А только Соне пора осесть дома, раз в новые времена законодательство позволяет людям трудиться исключительно по их желанию. И пора, между прочим, уже и обзавестись потомством, хотя бы пока и в виде одного ребенка. Особенно, раз Лева нашел выгодную и прибыльную работу.

Тут надо отметить для пояснения и некоторую своеобразность в отношениях самого Левы, а вместе с ним и Сони, как соучастницы, и его ближайших родственников в лице папы, мамы и одной бабушки. Фонштейны, как и водится в их кругу, постарались за все время Левиного ученичества дать сыну самое лучшее, если не в плане материальных благ, то в надеждах на жизненные перспективы. Он получил высшее образование, полноценный диплом медика, подходящую жену и даже шансы на успешную карьеру со стороны старшего Фонштейна. Он много лет представлялся знакомым и родне своих отца и матери как их светлая надежда и будущий талант. В этом убеждении его настойчиво укрепляла и мама, Ева Самуэлевна. Отец не возражал и не препятствовал такому воспитанию, считая, что от высокой планки вреда не может случиться, а польза не поддается сомнению. И оба родителя весьма и весьма огорчились, когда пришли к убеждению, что сын их не родился под знаком Асклепия и пути в Эпидавр ему не будет. Блестящий врач из него не вышел, а в посредственном статусе рядового коновала не было чести. Папа и мама затаили на сына обиду, но усердно это скрывали, чтобы не увидели посторонние. И Леве было неловко и скучно, оттого что он не оправдал родительских радужных мечтаний. А перед Соней так выходило стыдно и неловко, потому что нечем было ее поражать, а поразить хотелось. Лева отнюдь не был глуп. Будучи мамочкиным сыночком, он все же понимал, что должен еще завоевать свою Соню изнутри, а не просто довольствоваться ее телом и смирением, врученными ему родителями по соглашению.

И Лева искал упорно, хотя не совсем и представлял, что, собственно, он ищет. И никто не сказал ему, не объяснил простой истины, что человек, слабо представляющий свой путь и выбирающий развилки исходя из частных целей, особенно ничего не добьется на коммерческом поприще. Ни один истинный деляга и бизнесмен никогда не станет задаваться вопросом о своем предназначении. И даже если коммерческие занятия будут повергать его во прах и неудачу, то он все равно поднимется и займется тем же самым на поприще добавочной стоимости, потому что не видит себя ничем иным. Потому-то авантюрист по натуре навеки заворожен всепоглощающей магией растущих в прибыли цифр. И даже разоренный и растоптанный, такой человек возродится, как библейский Иов, расчистит свое гноище и начнет сначала, не спрашивая себя: а зачем? Он будет лобызаться с последним быдлом и пить на брудершафт с любым отвратным типом, пускаться на лизоблюдства и обманные ухищрения, лишь бы не быть изгнанным из этого Меркуриева храма непостоянности и чудовищного риска, им же порожденных цифр от им же придуманных под озарением коммерческих авантюр. Но Лева ничего общего с такими людьми, блистательными дельцами от Бога или от Сатаны не имел. Его будущее было придумано искусственно им самим и под давлением вынужденных обстоятельств.

Но зато Левины родители воистину возрадовались. Наконец-то и их сыночек выйдет в люди. И так же запросто и безоговорочно переключились на новую, радужную мечту грядущего успеха. И этим самым Лева уже был обречен. Он не имел более права на ошибку, он мог отныне только удивлять и составлять гордость, и в случае неудачи ему оставалось одно – поддерживать миф об успехе любой ценой.

Лева горячо поддержал мамину идею о придании Соне ранга домохозяйки, чтобы не вызывать ненужных подозрений. Хотя в душе был сильно напуган завтрашним днем. Ибо не имел понятия, насколько прибыльной выйдет его новая жизнь и разумно ли отказываться от единственного существенного заработка в их молодой семье. Но миф есть миф, и его надо питать. Потому Лева с таким жаром выступал перед своей женой о скором «новорусском» благополучии, что и сама Соня, не очень в последние годы доверчивая к людям, почти поверила ему.

И вот теперь настал ее последний рабочий день. Она уходила в некую новую жизнь, еще менее понятную для нее, чем та, которую она проживала до сих пор. Как это будет – изо дня в день между плитой, телевизором и пылесосом? Но, с другой стороны, ничто и не помешает ей поддерживать себя, так сказать, на уровне. И времени свободного в ее распоряжении окажется хоть отбавляй, можно выучить еще иностранные языки, ей давно хотелось заняться испанским. И потом, ведь Лева так пылко уверял ее, что и домохозяйство – это лишь одно из ее возможных занятий. А в скором будущем ее ждут удивительные путешествия, наряды и развлечения, и вообще все прелести богатства, которое, он, Лева, добудет, снабжая российские просторы немецкими протезами. Непонятно для Сони было только то, отчего непременно сейчас ей так скоропалительно надлежало осесть в доме и на хозяйстве, а не дождаться прихода обещанного Левой процветания и после этого уже позволить себе не работать.

Но раз уж вопрос встал столь остро и принципиально и Ева Самуэлевна повелела строго, то Соня уступила. К тому же ей было отчасти и жаль Леву – какой-никакой, а ведь он навсегда ее муж, и нехорошо оскорблять и подрывать его уверенность в себе. Ее беспокоило ужасно только одно. Настойчивые упоминания Евы Самуэлевны о необходимости, почему-то тоже срочной, родить Леве ребенка. А Соне совсем не хотелось детей. С одной стороны, ее это нежелание даже несколько пугало, оттого что казалось ненормальным, а с другой стороны – произведение на свет потомства виделось самым противоестественным, если не отвратительным событием, которое только могло с ней приключиться.

Левину маму можно было понять. Еве Самуэлевне, после лет ожидания и разочарований, теперь хотелось получить от сына всего и сразу – и достойной работы, и внуков, и видимого постороннему глазу материального благополучия. Иначе зачем же самоуверенная Ева Самуэлевна столь долго и прямо вела своего сына по проложенному курсу? Выходит, вела она Леву плохо и не в ту сторону? Но этого Ева Самуэлевна не могла признать без ущерба для своего психического здоровья. Потому она первая и уверовала свято в то, что сын наконец обрел правильный путь, и тут же стала делить еще даже не испеченный пирог. Так сказать, закреплять воображаемый успех. Отсюда вытекала и Сонина безработица, и повеление обзаводиться детьми.

И Левина мама даже не в состоянии была осознать, что отказ от службы для Сони – это еще полбеды. А вот что навсегда останется для ее невестки непростительным и в тайне подспудно тлеющего гнева, так это вторжение Евы Самуэлевны в ее телесную, персональную сущность. Соня и так уже примирилась за канувшие последние годы, что совсем чуждые ей люди с беспардонным хамством и самомнением вторгаются в ее внешнюю жизнь, повелевают, что ей есть, с кем ей спать, что носить на себе, где работать и учиться, в каком месте жить. И не обременяют себя нисколько излишним вопросом, а что же сама Соня думает по этому поводу. Правда, к чести Евы Самуэлевны надо сказать, что издевательские, низменные мотивы в ее императивах отсутствовали, она и в действительности верила в благостность и истинность своих распоряжений. И хотела для Сони и своего сына только наилучшего. Но и Соня уже успела убедиться за свою не очень длинную жизнь, что если кто-то желает тебе добра и знает лучше тебя, каким это добро должно быть, то ничего хорошего в результате не жди. Получится одна гадость.

А беззастенчивое, бесстыдное вторжение в святая святых – зарождение потомства – было Соне даже физически омерзительно. Ладно бы, забеременеть ребенком случайно, или самой этого захотеть, или хотя бы решить совместно с Левой. Но повелительное наклонение, будто речь идет о лишенном разума, бессловесном животном, унижало Соню и еще больше отравляло мысль о возможном материнстве. И в то же время она знала, что свекровь не отстанет, что бунт бесполезен, что, оскорбленная до края своего человеческого восприятия, она уступит и опять сделает, как велено.

И Соня для начала исполнения предписаний осела в доме. Прошло уже две недели ее сидения на Шипке, и впечатления получались смутными. Она, впрочем, не страдала от безделья. За столько лет привыкшая к регулярным занятиям, она не отвыкла от трудов только лишь потому, что за них отныне не платили и не ставили баллов и отметок. Просто день ее теперь протекал по-иному. С утра хозяйство и поход за продуктами. Теперь она могла поупражняться и в кулинарном искусстве, и даже влезла в некоторый «овердрафт», бюджетный перерасход, но не расстраивалась. Скоро ее Лева принесет первую зарплату, и недостача легко будет покрыта. Тем более что и сам Лева радовался весьма. Он теперь как бы играл новую роль семейного добытчика и кулака-крестьянина, вернувшегося с работниками от пахоты или сенокоса в избу и с усталым довольством созерцающего хлопоты его бабы у печи. Игра была занятная. Лева, как зажиточный хуторянин, получался даже мил, и когда делал вид, что смотрит на Соню, как на второстепенное отныне лицо в его хозяйстве, то ей делалось и приятно. Ведь не стал бы Лева так играть, если бы дела его шли нехорошо.

Немного подпортило ей настроение лишь одно происшествие – телефонный междугородний звонок ее мамы. В Одессу наконец-то пришло письмо. От бабушки. Спустя год, после упорного молчания. Письмо было какое-то странное, а попросту говоря, лживое, хотя Сонина мама и назвала его мягко «загадочным». Бабушка сообщала, что живет вместе с Кадиком в Нью-Йорке, что у них «несравненно замечательная» квартира в районе чудесного Куинс-бульвара, что вокруг много своих. Тут Соня и уловила первое, нарочитое вранье. Она уже успела пообщаться с американцами и ознакомиться с их периодикой, и потому кое-что, пусть и немногое, но знала. Например, то, что Куинс-бульвар совсем не чудный элитный район, а с точностью наоборот, и замечательной в нем считается та квартира, в которой по счастливому везению отсутствуют тараканы и грызуны. И ни слова не говорилось в том письме о Хацкелевичах, любезных бабушкиных родственниках, из чего Соня заключила, что с ними приезжие Гингольды уже успели разругаться. Впрочем, это не показалось Соне удивительным – она хорошо знала бабушку. Про Кадика в письме говорилось мало и вычурно скромно – а именно то, что он работает при синагоге на ответственнейшей должности, по связям с Израилем, оттого, что знает иврит, а тут это редкость. Совсем нельзя было понять, при чем тут Израиль и синагога. Ведь бабушка прочила Кадику не меньше чем профессорскую должность в техническом колледже и даже университете. И вдруг синагога. Может, ее дядя сдвинулся и без того слабым умишком и впал в религиозное помешательство? Как бы ни было, впрочем, так ему и надо. Вот только куда же подевались все те бесценные сокровища и деньги, трепетно экспортированные бабушкой и дядей за границу? Неужели на них нельзя было купить хотя бы приличный дом, а не жить в Куинсе на муниципальной квартире?

Но главной обидой послужило то, что во всем трехстраничном и довольно пустом письме ни слова не говорилось о Соне. Ни привета, ни вопроса, ни даже наставительного пожелания. Будто бы Сони и вовсе не было на свете, и не воспитывалась она многие годы бабкиными стараниями, и не звучали некогда уверения в том, что единственная бабкина задача – это ее, Сонино, полноценное еврейское счастье. И вот, пожалуйста, с глаз долой, и с языка, из сердца, и из письма вон. Соне это казалось каким-то скрытым обманом, который пока она не способна разгадать и, главное, понять, для чего и кому он нужен.

А вместе с маминым звонком на другой же день пришло уже настоящее огорчение и щемящее тревогой замешательство. А началось все с прихода Левы домой в некотором необычном в последние дни настроении. Это был день его первой зарплаты, и Лева явился с хорошеньким букетом из трех поздних георгинов, украшенных веточкой вечнозеленого папоротника. Соня так обрадовалась цветам, что сначала не обратила внимания на несколько растерянное и опасливо-настороженное выражение лица ее мужа. И только за столом почувствовала нечто беспокойное и невысказанное. Сегодня Лева отчего-то не стал играть в счастливого домохозяина, а кушал неловко, дважды уронил на пол вилку. И не кидал на Соню гордые взоры, а украдкой пытался заглянуть ей в лицо, но не выдерживал до конца и отводил взгляд. И, наконец, откушав, с чудной торопливостью полез куда-то в недра брюк, долго шарил, словно боялся вытащить руку наружу, и сказал, жалко и часто моргая дрожащими ресницами:

– Вот, заинька, я тут принес. Только получилось меньше, чем я думал. Я как-то неправильно посчитал, какие-то налоги и еще накладные расходы… В общем, вот.

– Ну, ничего, – спокойно ответила ему Соня, – налоги ведь надо платить. В другой раз посчитаешь. А сколько получилось?

Соня спросила совсем ровным голосом, она еще все принимала как должное. Вместо обещанных Левой полутора тысяч долларов – и это только для начала! – пусть будет хоть одна. Зато совесть чиста и никто не упрекнет, что они зажилили у государства его долю. И она доверчиво протянула руку. И тогда же и задала свой вопрос:

– А сколько получилось?

– Знаешь, зайка, пока только двести долларов и дали в рублях, а курс падает. Может, их поменять, как думаешь?

Соня, подавившись про себя, смогла ответить мужу только через долгую секунду:

– Я думаю, не стоит. Лучше купить нужное вперед. А то, что останется, менять не имеет смысла, – сказала Соня и испугалась, что в ее голосе муж обнаружит упрек.

Она и сама была ошарашена совершенно. С работы она уволилась. Деньги, полученные при расчете, потратила почти до конца в надежде на Левины новые доходы. Что же теперь делать? Повернуть все назад? Нет, нельзя. Тогда Лева разуверится в себе и выйдет еще хуже. И ради этого она ушла с хорошего места? Но может, все еще переменится? Это ведь только первый месяц и первый раз. А потом все наладится. Соня утешала себя, но страшная тревога, а вместе с ней и страшная догадка росли в ее сердце и уме помимо ее желания. Да и не протянут они на эти двести долларов. В этот месяц никак. У Евы Самуэлевны на носу пятидесятипятилетний юбилей, и от сына и невестки ожидаются подарки, демонстрирующие их новообретенный успех, и вообще, именно сейчас надо показать старшим Фонштейнам, что у Левы все в абсолютном порядке. Иначе выйдут скандал и насмешки, а Леву это может доконать окончательно. Тогда и составился между супругами молчаливый, стыдливый заговор неразглашения, трагичный для обоих. И тогда же Соня впервые позвонила своему отцу, Алексею Валентиновичу Рудашеву, и попросила его о денежной помощи.

Лос-Анджелес. Рождество 1994 г. Вейверли Драйв. Силверлейк.

Пусть и Рождество, хотя раньше, во всех своих обличьях и временах Инга праздновала исключительно Новый год. Но в Америке нормальный, человеческий праздник, самый веселый в календаре, отмечается не 1 января, а неделей раньше. На Новый год, как она поняла, здесь решительно всем наплевать. Слава богу, хоть из Сан-Фернандо не прибудет никого. В гости к тамошним Рамиресам они с мужем поедут позже, отметятся для порядку. Зато сегодня вечером у них будут гости. Точнее, одна гостья. Уж так тут положено – или забубенная шумная вечеринка для бесприютных кинозвезд и одиноких переселенцев, или строго в кругу семейных ценностей.

Поскольку никакой семьи отверженному дону Рамиресу в Рождество не полагалось и многие годы перед второй своей женитьбой он отмечал первое пришествие Христа где придется и с кем придется, то собственный праздник «как подобает» привел Родриго-Луиса в самое замечательное расположение духа. К приглашению одинокой Аиды он тоже отнесся со щенячьим восторгом, даже жалел, что так мало, только одного человека можно позвать в дом, а не добрый десяток народу. А Родриго-Луис теперь охотно зазывал в гости каждого встречного-поперечного. И старших сотрудников ему принадлежавшей компании «Экспакс Лимитед», и чиновников от муниципалитета, и даже одного конгрессмена, и всех с женами сеньор Рамирес приветствовал у себя в Силверлейке на приемах и коктейлях и просто на торжественных ужинах по поводу и без повода. Ему теперь было чем и кем похвалиться. И у него отныне имелась жена, молодая и красивая, приятная в общении, из экзотической России, но выглядевшая при этом не как сиротливая полуграмотная беженка, а как заезжая принцесса, без причины вдруг осчастливившая его своей рукой и сердцем. И дон Рамирес хвалился, а многие, надо признать, и завидовали. Но Инге зависть такого рода совсем даже не льстила. Она, во многом благодаря прошлому воспитанию и вынужденным способностям к мимикрии и чтению скрытых недомолвок через едва заметные выражения лиц и характеры жестов, слишком ясно видела подлинное отношение к ситуации. Гости, пооблизывавшись вволю на русское приобретение дона Рамиреса, однако, тут же позволяли себе взгляды и полунамеки в сатирическом ключе. Как же это бедняжку угораздило вляпаться в замужество с местным Пульчинеллой, когда кругом столько подлинно солидных и достойных мужчин? Ингу это особенно приводило в бешенство. Ей так и хотелось выплюнуть в физиономии напыщенных насмешников горькое и злое: где же вы сами-то были раньше? Отчего же не нашлось среди солидных и достойных, отчего забоялись, отчего скривились и отвернулись? Только вот Петрушка и женился.

И надо отдать и ему небольшой должок – старается быть примерным мужем. И к Рождеству накупил подарков, а Ингу саму встречают в последние месяцы даже супер-пупернапыщенные торгаши с Родео Драйв, как какую-нибудь кинозвезду. Нет, не жалеет на нее денежек дон Рамирес и не то чтобы подкупает ее расположение к себе, а видно, что любит, и нравится ему баловать и наряжать молодую жену. Вот и выходит, что доллары, как и любая другая валюта, не пахнут. С пластиковых свалок они там или за выкрутасы на экране – а большие деньги есть большие деньги. К тому же с таких, как Инга, и есть настоящий доход. Скидок они не торгуют, бесплатных шмоток за рекламу не вымораживают, платят тут же, по факту, без всяких там «запишите на счет».

Только все это пустяки и суета, не в шмотках счастье, хотя о жизни в подобном ключе Инга именно и мечтала. О шике и о богатстве, о тратах без особого счета, о собственном доме и дорогом автомобиле. Только вот – без дона Рамиреса. Не было никакого дона Рамиреса в ее мечтах. Тут поезд ее желаний упорно хотел сойти с рельсов. Она уж пыталась уговаривать саму себя. И что ей надо? Ведь все есть. А многое и будет. К примеру, роди она мужу еще одного сына и наследника, так будущее ее навеки обеспечено. Ей даже унылый, вислоносый Фелиппе, молодой дон Рамирес, намекал – коли бы явился на свет младший брат, то, глядишь бы, и избавил его от необходимости рано или поздно владеть позорным бизнесом. Но только стоило Инге представить себе хоть на минутку, как она станет из года в год, и много лет, неотвязно и изо дня в день видеть перед собой эти несуразные Уши и прилагающееся к ним еще более несуразное лицо, ей немедленно делалось тошно. Ради новой жизни и нового паспорта еще можно было потерпеть. Но после-то для чего? Не нужен ей смешной сеньор Рамирес, даже и за все его денежки. И дети от него не нужны тем более. И именно оттого, что смешон, это – в первую очередь. Каждый раз, а случалось такое слишком часто, когда муж ее, Родриго, выражал пылкую свою любовь, в словах ли, подарках ли, в нежных ли жестах и самодовольном, ребяческом хвастовстве, Ингу охватывало такое раздражение, что иногда было невозможно почти сдержаться и стерпеть. Она думала про себя, что готова скорее часами заниматься с ним любовью в темной комнате (это получалось наименьшим из зол), лишь бы не смотреть на мужа и не слушать его при свете дня. Его нежности будили в ней досаду, острую непримиримость с его присутствием рядом, щедрые жесты отравляли радость от обновок, а ребяческая его гордость за нее вызывала в Инге желание убить.

Из-за несогласия внутреннего ее с доном Рамиресом возникали и внешние трения с Аидой. А уж как именно сейчас необходима была Инге подруга! Она как бы служила якорем и направляющим ветрилом одновременно, несмотря на кажущуюся несовместимость этих понятий в сравнении. Без нее Инга бы точно наделала непоправимых глупостей. И кому бы еще она смогла поведать и рассказать о скрытых в ней недовольстве и непримиримости? Аида и удерживала, и направляла. Но видно было: чем дальше, тем больше она отказывается понимать подругу, хотя и может это сделать. Но не хочет, а даже порицает, и вот, в последние недели нарочито сухо разговаривает по телефону, а в гости не заходит уже второй уикенд. Потому Инга и настояла, чтобы на Рождество самолично дон Рамирес сделал Аиде приглашение, зная, что от его избыточных в горячности просьб Аида отказаться не сможет, к тому же идти в гости ей особенно не к кому. И тогда Инга и заставит ее открыться, объясниться и не прятаться более за стену непонятного отчуждения.

И Аида не отказалась, пришла, и они сидят в ультра-красно-фиолетовой столовой за рождественским ужином втроем, и пушистая елка в углу, наряженная согласно последней голливудской моде тем самым, уже престарелым дизайнером-геем, что украшал давным-давно и весь дом. Едят, пьют, а дон Рамирес говорит за троих. Ему нравится, что в России принято пить много и есть много в праздники, и значит, он может себе позволить то же самое. И уже перешел с шампанского на ром и сильно захмелел. И не замечает даже, что обе его дамы теперь все чаще переходят между собой на русский язык. Но ему хорошо, лишь бы делали вид, что и его слушают тоже.

– Ты бы его хоть немного научила по-нашему, – сказала Аида, и видно было, что сказала просто так.

Но и Инга уже захмелела и причислила замечание подруги к постоянным нравоучениям о ценностях семейной жизни и о наилучших способах сближения с супругом. Оттого она забылась и сделала то, что не хотела ранее так открыто показывать при Аиде.

– А он уж знает. Целых два слова, – с едким цинизмом в голосе ответила она подруге.

– Да ну! – а та не уловила и приняла за лучшее. – А что он говорит?

– Немного, зато в точку! Ты с ним поздоровайся по-русски, давай, давай! Только руку подай!

– А руку зачем? – Аиде так даже понравилась игра.

– А так он привык. Условный рефлекс… Родриго, Родриго, дорогой. На минутку. Покажи нашей гостье, как ты замечательно учишь русский язык!

Сеньор Рамирес прервал рассказ о том, как его дядя Диего ду Буэна проиграл в кости соседу особенного, бойцового петуха, и с сияющей на лице готовностью закивал, что, мол, всегда пожалуйста!

Аида приподнялась со своего места на стуле, протянула ладонь для рукопожатия, сказала очень медленно и наигранно членораздельно, как всегда говорят с иностранцами:

– Здравствуйте, господин Рамирес!

И улыбающийся сеньор Рамирес, подхватив и пожав ее руку, на хорошем (с выговором) русском языке ответил:

– Я – макака!

Аида ничего не отразила на своем восточном, тонком личике и одна знала, каких усилий это стоило. Она пожала ему руку в ответ, даже смогла улыбнуться и похвалить, а потом села на свое место, спокойная, как сфинкс пустыни, только что узнавший, зачем туристы с камерами толпятся подле его неподвижных лап. И с милым этим знанием изрекла в сторону Инги будто между прочим:

– Твой муж знает, что именно он говорит?

– Нет, конечно. Но ты представь, как забавно.

– Забавно? – Тут Аида повернулась, и улыбка ее все так же была мила, а в глазах ее застыло озеро Коцит с вмерзшим по пояс Люцифером.

– Ну да. Представь, если кто-нибудь из наших и вдруг поздоровается…

– То тебе очень приятно будет выставить собственного мужа олухом и на позор? И себя заодно.

– При чем здесь я? – Инга и не хотела, а кинула перчатку.

– Незачем и объяснять, – отрезала Аида.

Сеньор Рамирес, все же не вполне привычный к смешанным возлияниям, первым вскоре запросился на покой. Инга милостиво разрешила ему пойти спать. Проводила до кровати, чтобы показать подруге, что она все же хорошая жена, а когда вернулась, Аида уже стояла одетая, с сумочкой в руках.

– Погоди, постой. Ты куда? – Инга совсем не желала отпускать ее, не объяснившись.

– Домой. Пока, – только и сказала Аида.

– Может, хоть такси вызовешь? – с ехидством спросила ее Инга.

– Ничего, пешком прогуляюсь.

– До Лонг-Бич? – все тем же омерзительным тоном, которого застеснялась и сама, осведомилась Инга.

– Это мое дело, – коротко ответила Аида и повернулась на выход.

– Нет! Нет, подожди! Ты так не уйдешь, – Инга вдруг схватила ее за рукав легкого пальто, вышло грубо, но ей было все равно и очень хотелось заплакать. – Ты не можешь со мной так! Ты же сама подбивала меня. И на обман, и на остальное! Ты виновата!

– Знаю, я была дура! Но я не советовала тебе издеваться над приличным, добрым человеком, который тут вообще ни при чем!

– А я при чем?! Я за что? Я почему должна? – слез уже не было, а Инга просто зло кричала.

– А ты никогда не знала, что за все нужно платить? Что у людей есть долг? И совесть тоже есть? А ты живешь так, будто весь мир начался и заканчивается на тебе!

– Что? Да ты не смеешь мне даже говорить о каком-то долге! Никто не смеет! Да я такие отдавала долги, что тебе и не снилось! И это когда на самом деле все были должны мне! Да я, да я, если ты хочешь знать… – и Инга осеклась в этом месте, как и всегда прежде, и беспомощна оказалась продолжать, а и продолжать никак ей получалось нельзя.

– Не знаю ничего о твоих долгах. А только ты изменилась. Как приехала, так и не могу тебя узнать. Ты же мудрая была. А теперь… теперь какая-то смерть с косой. И даже саму себя тебе не жаль ничуть!

– Ты не уходи! Ты побудь еще со мной! – попросила ее Инга, и вышло у нее жалко.

– Хорошо. Сегодня еще побуду. А как там дальше выйдет, не знаю. Люди часто расходятся и не понимают друг друга.

– Я думала, нет, я знаю точно, что меня ты понимаешь, – с некоторой надеждой сказала Инга и словно бы подначивала подругу на заветную откровенность.

– Наверное, да. Наверное, понимаю. Но это еще хуже, если это правда. Потому что то, что я сейчас про тебя понимаю, это страшно. Не только мне. Вообще – страшно.

Лос-Анджелес. Силверлейк. Июнь 1995 г.

Чемоданы уже заранее стояли упакованные, домашняя помощница отпущена на выходные, а ничего еще сказано не было. Наутро Инге следовало совместно с мужем отбыть к северу от Лос-Анджелеса на отдых, законно заслуженный сеньором Рамиресом в стараниях очистить окружающую местную среду. Уже давно зарезервировали номер в «Билтморе», лучшем из отелей легендарной Санта-Барбары, но разве в этом дело? Не собиралась Инга ехать ни в какую Санта-Барбару, и легенды о ней ей были неинтересны. Фильм она не смотрела, ни единой серии, а ругательные отзывы слышала, и как бы калифорнийцы ни восхищались своей курортной жемчужиной, Инге этот пляжный городок казался символом деградирующей пошлости и предметом дешевой жвачки для мозгов. Хотя повторимся, не в этом было дело.

Она дотянула до последнего, а дальше ей откладывать уже не имелось возможности. Тут, однако, главное заключалось в принципе, а не в реальной жизненной необходимости, поставившей свой срок. А только Инга бесповоротно решила со своим сеньором Рамиресом распрощаться навек. Достал он ее за этот год до запредельной возможности, и еще хуже даже, чем некогда бесконечный вопрос «чем мамочка будет кормить папочку?» – так надоел ей дон Рамирес собственным любвеобильным слюнтяйством. Инга из-за него перестала выносить окружающий мир. Все ей казалось уже давно желтым и словно в плесени, будто малярийному больному в затяжном припадке, и ничто не доставляло полного удовольствия. От Аиды она держала планы свои в молчаливой тайне, предполагая в уме бесполезность и далее выяснять отношения между ними и к нормам жизни в частности. Но побег задуман был ею много месяцев назад. Оставалось только воплотить его в практическое осуществление.

Инга только искала и дожидалась удобного момента. Поездка в Санта-Барбару и показалась ей самой подходящей для того возможностью. Что может случиться лучше, как без подозрений запаковать чемоданы, а после, может в самый последний миг, огорошить дорогого сеньора заявлением, что чемоданы те сложены вовсе не ради него. Но возникли и сложности, уже исключительно психологического свойства. Одно дело решиться сказать, а другое дело – те слова произнести. Не то чтобы Инга опасалась скандала (хотя и он мог произойти при желании), а неожиданных последствий, для нее выходящих боком, тоже не виделось в перспективе. Гражданство было получено, за что и спасибо дону Родриго. Деньги, некоторые на первое время, лежали на личном, потаенном счету, всего около двадцати тысяч. А в чемодан Инга, ничуть не сомневаясь, уложила хорошенькую шкатулку кожи крокодила, богатую ювелирными подарками мужа и некоторыми собственными сохраненными безделушками. Но время шло, стрелки часов приближались к девяти вечера, скоро сеньор Рамирес отправится на боковую, ведь завтра решено выехать непоздним утром, и говорить выйдет не с кем. Убегать же под покровом пальм и калифорнийской ночи Инга сочла нецелесообразным еще и потому, что могли возникнуть ненужные поиски со стороны полиции. А объясняться на людях про свое нежелание проживать под одной крышей с замечательным доном Рамиресом ей совсем уж казалось лишним.

Конечно, если смотреть со стороны и мало заинтересованным глазом, то ничего безвыходного в ее положении не виделось. Ну, не покончит на сей раз, так непременно случится другой, не менее удобный шанс. Но Инга смотрела не со стороны, а жила внутри этой самой ситуации, и оттого промедление казалось ей если и не подобным смерти, то, по крайней мере, локальной катастрофе. Она нервничала, дон Рамирес заметил и следил за ней вопрошающим взглядом, то и дело убегавшим от экрана телевизора с бурным полицейским сериалом, и от его скользящего внимания Инга впадала в еще большее беспокойство. Но вдруг она не то чтобы даже решилась, а как бы усилием воли отрезала себя от всего, сказала «баста!» и запретила чувствовать и волноваться. Муж ее тоже как бы на волне флюидов уловил перемену и совсем отлучился от кабельного телеканала. Дон Рамирес уже преданным комнатным псом смотрел на жену, и было понятно – он вот-вот спросит, в чем дело, раз уж Инга первая не хочет ему сообщить. Но Инга именно первой и желала быть, как олимпиец на соревнованиях по прыжкам в воду – хочешь ты или не хочешь, а только прыгай! И она прыгнула.

– А знаешь, Родриго, я сегодня ухожу от тебя. Точнее, прямо сейчас.

– Куда? – задал сеньор Рамирес самый пребанальнейший и наитрадиционнейший вопрос всех обманутых и непонятливых мужей.

– Отсюда подальше, – безжалостно ответила Инга, не желая разводить мерлихлюндии.

– Зачем? – Все никак не мог выпасть из программного амплуа дон Родриго.

– Затем. Что ты мне осточертел. До церковного креста, до могильной плиты, до сумасшедшего дома, до грабежа вдов и сирот! Вот до чего! Так что пока.

Инга была уверена, что все сказала. Да и о чем еще говорить? Все любые далее произносимые слова все равно бы не выразили ее мысли полнее. Теперь, конечно, ей вслед полетят упреки и проклятия, обвинения и, может, даже угрозы. Главное, скорее добраться до чемодана в гардеробной, ее вещи сложены отдельно и их предусмотрительно немного. Добраться прежде, чем у дона Родриго наступит градус накала, позволяющий уже и рукоприкладственное удержание любимой супруги. И Инга почти бегом побежала, подхватила чемодан, после прогалопировала с ним обратно, а крики непонимания и яростные обиды в слове ее все еще не настигали. Неужели так ей повезло, что муженек столь долго будет переваривать сказанное, до тех пор, пока след ее простынет в доме? Инга, низко нагнув голову, решительным шагом намеревалась проскочить проходную гостиную с телевизором и доном Рамиресом, но задержаться ей все же пришлось. Но не из-за окриков и угроз. В гостиной было неладно.

Сеньор Рамирес не грозил и не метался, он лежал на полу. На небесного цвета упругом ковре с геометрическим рисунком, и голова его словно была вписана в один из белых циклических кругов, украшавших тот ковер орнаментом. Он хрипел, хватался за грудь с левой ее стороны, пытаясь расстегнуть рубашку, но пальцы его не слушались, и он только рвал хрупкую ткань. Инга подошла. Надо же, выискался новый Васисуалий Лоханкин!

– Что с тобой? Прекрати паясничать, на меня это не действует, – холодно произнесла она и тут же поняла, что если кто и паясничает в этой комнате, то только она одна.

Дон Рамирес был весь нехорошего, какого-то синюшного цвета, выкаченные глаза его метались в настоящем страдании и молили. О чем? О ней или просто о помощи? Инга стояла и смотрела.

– Дорогая, дорогая! Прошу! – через стиснутые зубами губы прохрипел ее все еще муж. – В моем кабинете в столе… в синем… от сердца…

– Сейчас, сейчас, хорошо! – Инга кинула на пол чемодан и, ни о чем пока не думая, бросилась по ступенькам на второй этаж, в кабинет Родриго.

Один ящик, затем другой. Вот оно, самый верхний, с правой стороны. А это что? Непонятные бумаги с рецептами, ага, и страховое заключение. И в нем про порок сердца, осложненный… осложненный чем-то там, и очень много дальше медицинских терминов. И синий тюбик с лекарством экстренной помощи. Бред какой-то. Ее Родриго, такой здоровяк, руками гнущий стальные пруты и на ее собственных глазах поднимавший бетонные плиты ограждения. И тут же какой-то порок, митральный клапан и прочая медицинская чушь. Но бумага – вот она. И такая, что ей можно верить безоговорочно… а вот оно, спасительное лекарство. Сначала дать его, потом вызвать неотложную помощь. А потом? А потом прощай побег и даже Санта-Барбара. И ее вечно виноватые глаза у постели инвалида мужа. А вот вам всем фига!

Инга прошла в туалетную комнату и, еще даже разумом не понимая, что она делает, спустила в унитаз все таблетки до единой. И застыла с пустым тюбиком в руке. И что дальше – выкинуть пустую коробку? А зачем, собственно? Инга аккуратно положила ее обратно в стол. Потом так же аккуратно задвинула ящик. В ее действиях никто посторонний не смог бы обнаружить ни малейшего признака смысла. Ведь муж ее никак не был в состоянии не то что взобраться на второй этаж, а попросту приподняться с полу. Так для чего же понадобился этот жест? А только для нее самой. Чтобы отрезать пути назад, чтобы не повлек ее за собой соблазн возврата и обыкновенного сострадания, чтобы уж совсем разорвать и навсегда все поводья, влекущие в сторону, куда ты не желаешь идти. Это была демонстрация перед судьей, о котором она знала только то, что он есть и что он послал ее назад, вот зря лишь не объяснив, для чего. Значит, и выбор целиком за ней и на ней.

После она спустилась вниз, дон Родриго сильно стонал, но уже не очень членораздельно говорил. Взяла чемодан и отнесла его туда же, где он доселе был. А потом наложила и завершающий штрих. Ничуть не дрогнувшей рукой отключила в гостиной телефон. Мало ли что, на всякий случай, ведь чувство самосохранения слишком велико в некоторых положениях. И быстрым шагом вышла вон. Муж ее при этом еще, кажется, был жив и видел все, но по его виду она догадалась – страдать ему недолго.

Надо же, как все вышло. Но каков герой, спрашивается? Скрывать свою болезнь и от собственной жены. Неужели ее Родриго еще раньше полагал, каким боком может выйти ему подобное медицинское орудие, вложенное в руку его дорогой Инесс? И тут же она прозрела истину. Ничего муж ее не полагал и не подозревал тоже ничего. Он лишь хотел казаться. Сильным и полным здоровья, ради нее и для ее спокойствия. И чтобы не жалели и не опекали из сострадания, а считали полноценным, еще вполне состоятельным мужчиной. Но как же Родриго умудрялся скрываться в мелочах? Ведь тут и визиты к врачу, и рецепты, и лекарства по часам. А так и умудрялся, оттого, что особенного труда здесь не было нужно. Потому что Инга должного интереса не имела, а только голое равнодушие, с нее довольно получалось и видимости, а что спрятано за занавесом, ее вовсе не трогало. И, между прочим, не трогает и сейчас.

Спустя вряд ли и полчаса ее крошка «порше» затормозил у дома Аиды в Лонг-Бич. Инга вышла из машины, и ее зашатало, нервы играли, как у вратаря на серии решающих исход пенальти. Однако она заставила себя и уверено постучалась в дверь. Через минуту ей открыли.

– Я не могла не приехать! Я стервозная и гадкая! Я не хочу в эту Барбару, не поговорив с тобой! – и уж голос ее имел все признаки неподдельного волнения, будьте спокойны!

Аида ее впустила, и отчего-то Инге показалось – подруга ее не подделывается и тронута ее признанием. Теперь только верно доиграть до конца.

– Я все поняла. Вот сегодня, вот сейчас только. Сказала Родриго, пусть пока смотрит кино, а я скоро. И он отпустил, тоже понял – к кому и зачем!

У Аиды она просидела два часа. И часы те были насыщены прощениями и сопливыми слезами, впрочем, Инге именно это сейчас и было необходимо. Аида даже призналась, как вот она разочаровалась в подруге своей, а теперь, отныне, в этот ее приезд, поняла, что ошиблась. И что нельзя судить за временные слабости. Инга чуть ли не заплакала, но совсем не из-за такого откровения, просто силы ее внутренние оказались на пределе. Она ужасно тревожилась, решилась ли уже судьба ее мужа и довольно ли сроку для осуществления ее плана. Но все ее волнения были кстати, потому что особенно убеждали Аиду в ее раскаянии. А потом Инга, выслушав напутственное слово и уверения в вечной женской преданности, уехала.

Дом стоял, каким и был оставлен. Ни «скорой помощи» по 911, ни даже, тут надо перекреститься, полиции. В гостиной свет, дверь не заперта. Но войти все же сразу Инга побоялась. Было страшно – все равно, что бы ни увидела внутри, стылого покойника или очухавшегося сердечника. Самое худшее, что могло случиться, – это если муж ее пока жив. Тут ей даже думать дальше не хотелось. Но уговорила себя, что такое вряд ли ждет ее за порогом. Хотя и первый, лучший вариант ее упований, лихорадивший самое ее нутро, выглядел ужасным не меньше. Зато разом снимал все проблемы, нынешние и будущие.

В гостиной, однако, лежал самый обычный, тихий труп. Интересно, отчего ей только подумалось, что обычный, ведь Инга сама в жизни лицезрела лишь одного покойника, собственного деда в гробу, вот, пожалуй, и все. Но очень уж просто лежал себе дон Родриго, также и голова его осталась по положению в том же ковровом нимбе рисунка. Ей вдруг стало непонятно смешно от мысли, что, может, это знак и ее несуразный муж отправился на тот свет в качестве святого. Впрочем, а почему бы нет? Уж к мученикам его точно был резон причислить. Но смешливость ее дала понять Инге, что сама она уже близка к истерике. А ведь еще предстояло дело. Им Инга и занялась. Сперва включила телефон, поспешно протерла розетку от отпечатков. Но тут же сообразила, не приведи что, так еще более покажется подозрительным. И нарочно взялась за выключатель снова. Потом тщательно осмотрелась вокруг дона Родриго. На всякий детективный случай. Но вокруг мирного покойника пространство было сурово и пусто. Никаких там бульварных выцарапанных надписей «в моей смерти прошу винить» или хотя бы «Инесс» с намеком на погубительницу. Ничего подобного. Да этого и быть не могло. Не все ли равно умирающему, кого винить, да и царапать решительно дону Родриго совершенно получалось не на чем. Ведь не на ковре же. Разве что кровью написать. Вот же глупость! Прямодушный добряк сеньор Рамирес и надписи кровью – это хуже и непристойнее, чем шоу в борделе. Да и что он мог бы написать, только дурного вкуса анекдот напоследок своей жизни. А бедному Фелиппе все же придется наследовать отходное производство! Инга хохотнула – звук собственного голоса в доме, превращенном ею в склеп, подействовал вроде электрошока. Но и направил мысли. Да что же она стоит! Ведь теперь ей полагается и первым делом!.. Инга набрала заветные 911 и, как только откликнулся оператор, истошно завопила, вложив в тот крик весь подлинный кошмар напуганного преступника, вынужденно прикованного к месту его злодеяния. Оператор, судя по голосу, молодая женщина, казалось, перепугался не меньше ее, умоляла ничего не делать и никуда не выходить – сейчас, как можно скорее, к ней приедут, пусть миссис Рамирес потерпит чуть-чуть.

Потом Инга повесила трубку, и так совпало, что как только кнопка радиотелефона засветила красным отбой, так тут же ей ясно пришло в голову, что она вот только недавно убила человека!

Или не убила? Инга так поспешно, так торопливо оправдывалась про себя, словно уже стояла перед судом присяжных, и участь ее решалась немедленно и без совещаний, и то было ее последнее слово. Ведь он бы и без нее не прожил долго. Быть может. А быть может, и нет. Она только слегка помогла. И она имеет право на счастье, пусть и за счет другого. Э, нет, за счет жизни другого. Выходит, так? Но так было нельзя жить самой, и она постановила тут же, что все произошло само собой и убийства не получилось. А только неоказание помощи. Черт, а ведь и это, кажется, расценивается как настоящее преступление.

Она так и сидела прямо на полу подле трупа в белом нимбе вокруг головы и бормотала свою защитную речь, когда примчалась «скорая», а заодно с ней и пара полицейских в форме. Ее никто ни о чем не спрашивал, доктор в халате только лишь поводил перед ее лицом странным железным молоточком, которым и мыши не пришибешь. Инга в ответ ему засмеялась. А врач не захотел смеяться с ней заодно, вдруг испуганно отшатнулся, а потом ей вкололи что-то в сгиб локтя, и больше она ничего не помнила.

Наутро она проснулась. С тяжелой головой, как после застарелого похмелья. Но вспомнила все немедленно и сразу и даже представила себе ясно, что вчера натворила. Недаром бедняга доктор принял ее за сумасшедшую. Но то все прошло. Впрочем, и медики, и полицейская парочка пусть считают, что на нее нашло с горя. Теперь главное. Оставаться в этом доме ей ни к чему. Да и не ее это дом. Пусть им владеет в утешение бедняга Фелиппе. Тем более что эти неокубистические интерьеры, плевать, что модные «ультра», ей всегда невыносимо было видеть вокруг. Из-за них дом, тяжелый и основательный в постройке, возведенный еще чуть ли не самим Сориано, выглядел, как кукольный парадиз, и именно что подходил Петрушке. Что же, теперь гуд бай, дурацкое палаццо. Только и просто так ей нельзя уезжать. А надо вот что… Но сперва одеться и умыться.

– Аида, Аидочка! Какое несчастье произошло! Это как раз в то время, когда мы с тобой вчера… Родриго умер. Прямо на ковре. От сердечного приступа. Боже мой, боже мой! – она причитала в трубку, но не было у нее уже ни вчерашнего волнения, ни запала, и она сама слышала себя и свою фальшивость.

Аида это тоже услышала, и кто знает, что поняла. Но сказала только:

– Не звони мне, пожалуйста. Лучше никогда, – но дать отбой не успела.

– Пожалуйста, пожалуйста! В последний раз! Только теперь спаси меня, всего на несколько дней, возьми к себе, я даже заговаривать с тобой не буду, а потом тихо уйду! Я умоляю! – вот это уже вышло сильно и искренно. Инга это поняла, когда Аида задержалась ее выслушать.

– Хорошо, в последний раз! – ответила ей Аида, и не холодно даже, а так, как, наверное, разговаривают на корабле пришельцев с грустными и больными монстрами. – Я сама за тобой приеду. Жди.

Инга и села ждать. Прямо на тот самый злополучный чемодан, который так и не удалось унести прочь из этого дома. Не удалось и на сей раз.

Она сидела тихо, как пригорюнившаяся мышка. Зачем-то повязала голову платком, пестрым, нарядным, но еще более делающим ее похожей на несчастную деревенскую бабу, с тоской ждущей пьяного мужика на сельской ярмарке у царева кабака. Волосы она подобрала совсем, и только синие ее глаза скрадывали вместе с цветистостью убора гладкую бледность ее лица. А тут как раз с улицы вошли двое. И уставились на нее, удивившись немедленно, что она делает на чемодане в холле. Никого из двоих вошедших она не знала и не видела, а вот третьего, вступившего за ними чуть после, узнала сразу. Это поверенный адвокат ее покойного мужа, мистер Хатчесон, спокойный и такой же нудный снаружи, как и внутри. Зато, в отличие от многих иных законников, вовсе не ехидна. Этот мистер Хатчесон первым и кинулся к ней.

– Миссис Рамирес, господи, что вы делаете здесь? Почему это? Зачем чемодан?

– Я сейчас уеду, уже скоро, – ответила Инга, не вставая, – за мной придет одна подруга.

– Но зачем? Отчего? Вас кто-то обидел? – продолжал беспокоиться мистер Хатчесон, пытаясь поднять Ингу с ее неуместного сиденья.

– Нет, никто. Но все равно когда, сегодня или завтра. Вдруг сеньору Фелиппе не понравится, что я еще тут, – Инга встала сама и говорила это, уже глядя прямо на мистера Хатчесона.

– Она что, ничего не знает? – спросил один из незнакомцев. И Инга вдруг увидела, что от этого вопроса ему стало отчего-то хорошо.

– Видимо, нет, – сказал мистер Хатчесон, – бедняжка из России, а у них там мало считаются с женщинами. Ей, наверное, и в голову не пришло, что с ней могут честно поступить.

Незнакомцы с готовностью и даже утешительно закивали в такт друг другу квадратными подбородками, и вид у них стал совсем уж довольным. А мистер Хатчесон сказал теперь уже исключительно Инге:

– Дорогая моя миссис Рамирес, не беспокойтесь ни о чем. Это люди из полиции, но я, ваш адвокат, конечно, ничего лишнего не позволю. Тем более теперь, когда все и так ясно.

– Ничего. Я понимаю. Так, наверное, надо, – мирно согласилась с ним Инга. Она поняла только, что сейчас на ее глазах разыгрывается некий спектакль, смысла которого она до конца не разумеет, и ей лучше со всем соглашаться просто и безропотно.

– Дело, видите ли, в том… – начал главное мистер Хатчесон, но не договорил.

Теперь с улицы в открытый дом вошла Аида. И теперь же она показалась Инге лишней здесь совершенно, и она пожалела, что так скоро вызвала подругу. Впрочем, подругу ли?

– А это мисс Аида Сейфулина, – представила вошедшую Инга, сильно сомневаясь, что кто-то из присутствующих сможет не то что выговорить, а и запомнить такое заковыристое для местного американца имечко. – Я вам говорила, мистер Хатчесон, что за мной приедет подруга. Я ведь не в курсе совсем, могу ли я временно взять машину. Я не очень знаю закон.

А вот при этих словах, произнесенных Ингой на голой интуиции даже без осмысления, мистер Хатчесон принял позу Отца Основателя, собирающегося зачитать «Декларацию независимости» собранию фермеров, и изрек с Соломоновым достоинством:

– Миссис Рамирес, вам никуда не нужно уезжать. И более того, любую машину из здешнего гаража вы можете взять без всякого спроса. Потому что и дом, и все его содержимое – ВАШЕ! И оставлено вам по завещанию моего друга, мистера Рамиреса.

Инга в молчаливом изумлении села обратно на чемодан. Если полицейским дознавателям и нужно было еще какое-то подтверждение ее абсолютной невиновности в смерти мужа и бескорыстном ее чувстве к покойному, то вот сейчас опытные физиогномисты это подтверждение безусловно получили. Они еще про что-то незначительное говорили недолго с адвокатом, но очень скоро ушли, а саму Ингу не стали расспрашивать вовсе ни о чем. Она же тем временем плакала на своем сундуке тихими слезами, естественной разрядкой послужившими для ее издерганных и загнанных нервов.

Сам мистер Хатчесон не стал ее утешать, видимо полагая себя малым знатоком способов женского успокоения, а препоручил заботам Аиды, все это время промолчавшей в панцире ледяной отрешенности. И только когда мистер Хатчесон ушел совсем, Аида заговорила, и звуки, которые резко, словно стрижи в полете из гнезда, срывались с ее губ, полны были то ли ужасного отвращения, то ли отвратительного ужаса:

– Я так полагаю, миссис Рамирес, я вам более ни на что не нужна? Отлично. Тогда прощайте совсем.

И Аида вышла прочь, бежала, как из чумного дома. Но Инга ни одной попытки не сделала и жеста даже, чтобы ее удержать. Безнадежно это, да и зачем теперь?

Лос-Анджелес. Силверлейк. Август 1995 г.

Дело ее подходило к концу. Без страха и угрызений совести оставалось завершить его последний, аккордный этап. Инга теперь и удивлялась, как же просто ей далось и такое решение, и само исполнение задуманной ею аферы. Ни разу еще за обе свои жизни, впрочем, ей не было так легко. Что же, негодяю негодяево. А чувствовать себя совсем мерзавкой оказалось даже хорошо. Значит, она отныне негодяйка. И все от нее отвернулись. Все, то есть, честные люди. А иначе, одна Аида. А другие просто не знают, и их, стало быть, можно обманывать и дальше. Словно она чугунные вериги сбросила с тела, так отпали от нее обветшавшие порядочные принципы и правила о том, что делать должно и похвально, и о том, что нельзя сметь никому. Это ощущение, подобное полному освобождению от оков, кажется, и ожидалось ею именно все последние годы, и может, в полном падении и заключалась тайна ее счастья и свободы. Инга и уверена сейчас была в этом.

В доме на Вейверли Драйв она бы все равно не осталась. И смерть Родриго ничего тут не смогла бы поменять. Дом ей не нравился своей вычурностью и яркостью цветов и был как бы весь с чужого плеча, а донашивать за кем-то вещь, пусть и в безупречном состоянии, она никак не желала. Сначала у нее появились надежды, что дом выкупит у нее Фелиппе в память об отце. Но старший и с сего момента полноправный сеньор Рамирес даже слушать о том не пожелал, хотя мог сделать выгодное для себя приобретение. Он и без того крайне угнетен был наследством в виде «Экспакс Лимитед», и эту компанию по воле отца он не мог продать, ни единой акции, а только управлять в качестве душеприказчика и передать далее детям после своей смерти. А уж внуки пусть поступают как хотят. Может, у них голова окажется на своем месте.

И, конечно, одна часть гостиной очень неприятна была Инге по воспоминаниям. Нет, покойники ей не мерещились, и привидения, хрипящие от удушья, не являлись тоже. Но, как говорится, осадок-то остался. Зачем при нынешней обретенной свободе от формальных норм совести ей снова возвращаться поневоле к тому, от чего мудрее сбежать прочь?

Иной человек удивился бы и почел за неправду от начала до конца все последние обстоятельства ее жизни. Как и подруга Аида, усомнился бы, зачем при доме и деньгах, преуспевающем муже бежать прочь, неведомо куда, а то и опускаться до преступления. Ведь все же есть. Настолько все, что любая, ну пусть не любая девушка или дама на ее месте почли бы за счастье и успех такое положение вещей. А для кого сеньор Рамирес был бы и настоящим журавлем в небе. Но Инга и сама некогда мечтала только что о богатстве, особенно в эпоху «синих кур». А вот же скоро, особенно когда мечта ее осуществилась, она прочувствовала и убедилась – одних денег и ценностей ей для счастья не хватит. Мертвые эти предметы без цели и будущего никакой радости ей не давали. А муж, уже второй нелюбимый и нежеланный, совсем отравлял существование. Она хотела иного. Еще не очень знала, чего именно хочется, но зато ей открылось и то, чего она не хочет совсем. Инга ни о чем не жалела теперь, и это только лишний раз убеждало ее, что все поступки совершены ею в согласии с сокрытыми внутри нее стремлениями, в итоге которых виделось непременное счастье.

Сначала она немного сетовала, что Фелиппе не захотел дом себе. На одно его содержание вылетала из ей принадлежащего уже кармана уйма денег. А вот если обратить дом в наличные, то можно затеять любой собственный бизнес. Инга очень серьезно раздумывала какой. Рылась в памяти, может, что и пригодится из ее знания будущих обстоятельств. Все-таки ей еще известны события на несколько лет вперед. Но нашла она мало полезного. Акции компьютерных компаний и так в цене, и все знают, что никуда они не упадут, то же и с нефтью. Вложить капитал разве что в постановку «Титаника»? Так кто ее допустит с бухты-барахты, и без ее крох у продюсеров все хорошо. С экономикой Америки она не знакома вовсе, да и не ее это была сфера. Ну что бы Соне в прошлом поинтересоваться хотя бы курсом на бирже и котировками концернов по производству консервированных помидор! Однако на руках из крупных приобретений у нее неожиданно оказался только дом. И тут же она одумалась. Хорошо, что Фелиппе не польстился и не купил задешево. Ведь это же единственная возможность выручить солидный оборотный капитал. Если сторговать дом за наибольшую цену. Жаль только, что продать его можно только один раз. Вот тут ей и пришла на ум гениальная освободительная идея.

Почему же только раз? Это только, положим, для Сони один раз или для нее, той, что честно маялась с «Кристиной». И как только запоры были сняты, так тут же и нарисовался в ее голове четкий, полный план. И время сейчас подходящее. Много ее бывших сограждан шныряют теперь по миру с шальными деньгами в живой наличности и вынюхивают, куда бы их припрятать понадежнее. И главное, у них тоже стереотип – о том, что мошенники и прощелыги только и есть, что в России и прилегающих к ней территориях. А уж в Европе и тем более за океаном закон есть закон, и народ этот закон боится и уважает. Впрочем, в чем-то все именно так и было. Вот только Инга, хотя и новоиспеченная гражданка страны супердемократии, а закваска у нее иная, и нарвешься отныне, так пожалеешь.

Для начала Инга просто сообщила мистеру Хатчесону, что желает сбыть с рук дом. Тяжелые воспоминания и все такое прочее – горе можно вешать на килограммы. Мистер Хатчесон откликнулся живо и с состраданием, он и вправду дружил с покойным сеньором и, наверное, был единственным, кто принимал эту дружбу всерьез. Он и отрекомендовал Инге позвонить от его имени в один из многочисленных риэлторских цехов Калифорнии, добропорядочную, умеренно крупную фирму «Трейдсейлсервис», что Инга и исполнила немедленно.

Тогда-то и пришел к ней в дом впервые и по делу Костя Левин, агент той самой рекомендованной фирмы. Видимо, в компании «Трейдсейлсервис» уже все знали и навели справки, и потому сочли за лучшее прислать к молодой и недавней скорбящей вдове ее соотечественника для коммерческих, разумеется, услуг. Костя вполне сносно говорил по-русски, в Америку он попал вместе с родителями в потоке традиционного трансизраильского исхода еще в восьмилетнем возрасте. И вот окончил даже колледж, и теперь он один из лучших агентов их фирмы. Подумывает со временем открыть и свое дело. Все это он изложил Инге, желая, видимо, протянуть некую ниточку полуинтимного доверия, чтобы клиентка приняла его за совсем своего. Инга и играла в точности, как Костя от нее и ожидал. Ее собственные планы требовали исключительной осторожности. А Костя, осмотрев ее товар, от чердака до подвала, наконец, за чашкой кофе в столовой, вынес и вердикт:

– В этом состоянии и с дизайном, пардон, на любителя, вы получите на руки, скажем, миллион чистыми деньгами после уплаты всех накладных расходов и, собственно, налога.

– Только миллион? – плаксиво изумилась Инга, прикидываясь все еще бедной вдовой, хотя цифра стоимости наследства ошеломила ее до поджилок. Но игра есть игра, и кто же открывает первым свои козыри?

– Ну, это хорошая цена. Конечно, если вам срочно, – мягко успокоил ее опытный и наилучший агент Костя, отметив про себя, что дамочка, хоть и скорбит в трауре, а видно, не промах. Или кто-то уже успел ее просветить.

– А если не очень срочно? И потом, срочно, это сколько? – осведомилась Инга.

– Срочно это срочно. Это сейчас. За неделю, много за две. Но если вы можете позволить себе подождать… – тут Костя сделал многозначительную паузу, которая должна была подготовить клиентку к неприятной откровенности, – я же представляю, во что вам обходится это жилище, да еще налоги на наследство, и ведь вы же не имеете работы и постоянного дохода.

Инга проглотила пилюлю совершенно безропотно, ей так даже стало смешно. И этот мальчик думает, что поймал ее, дурачок, жаль, она не увидит его лицо, когда этот Костя обнаружит всю бездну своего разочарования в безработной и вдовой клиентке. Ну, пусть пока поиграет в легкую добычу!

– А все же сколько, если не срочно?

– Тогда можно попробовать выручить миллион двести, а если очень долго, то и миллион триста. Но это вряд ли. Предложение на рынке сейчас слишком велико, – вот тут Костя беззастенчиво врал – дома€, подобные этому, и особнячки поскромнее, и даже виллы с собственными пляжами шли нарасхват, как ледяное пиво в обжигающую жару. И на этот дом у него уже имелся покупатель для перепродажи, и не в одном числе.

– Хорошо, я подожду, когда будет миллион двести, – согласилась Инга с некоторым упрямством избалованной женщины, чтобы скрыть от ушлого агента истинную свою расчетливость.

– Но сможете ли вы себе позволить ждать? – со сладким участием спросил ее Костя.

– Конечно, смогу. Я только вчера продала по случаю «Крайслер» своего мужа, почти новый, и знаете, очень удачно, – не моргнув хитрым глазом, с подкупающим простодушием шарахнула она Косте прямо в лоб.

«Чертова баба, – только и подумал Левин, – теперь придется тянуть время, а то если сказать, что завтра, так она пожелает и полтора!» Но вслух сказал:

– Хорошо, миссис Рамирес. МЫ подождем!

– Ах, как чудесно! Кстати, можете называть меня просто Инга. Ведь как-никак мы соотечественники и должны помогать друг другу.

После ухода оценщика Кости она развернула совсем иного рода деятельность. Благо в Калифорнии недвижимостью торговали все, кому не было слишком лень, даже старухи из частных престарелых домов. И зарегистрировать собственный риэлторский патент было легче, чем в Одессе купить билет на трамвай. Тем более что лицензия ей требовалась только на один раз. Ни тебе очередей, ни взяток толстомордым чинушам, ни бестолковой беготни, ни унизительных прошений. Открыл счет, положил на него условно два цента, да отметился в мэрии, и работай на здоровье, были бы клиенты. Только о налогах не забывай, здесь к ним трепетное отношение. Впрочем, по ряду причин, налоги волновали Ингу менее всего.

Собственно, никакой своей фирмы она затевать и не собиралась. Нужная бумага ей требовалась всего-то, чтобы не прибегать к услугам посредников и не пристегивать к делу еще лишних людей. Так сказать, продать дом как бы самостоятельно. Некоторая трудность виделась ей только в окончании ее дружбы с Аидой, потому что второго покупателя на дом Инга хотела непременно из «новых русских», а ее бывшая подруга знала многих эмигрантов и их знакомых, наезжавших по делам из России. Но это служило только малой помехой, Инга и сама через Аиду раньше знакомилась кое с кем из эмигрировавших соотечественников. Так, несколько раз она наведывалась в ресторацию «Беломор», полуночное заведение с ностальгическими песнопениями и подделкой под южнорусскую кухню, которое содержал один бывший комсомольский вожак из Ивано-Франковска, колоритный тип, нарочно сбежавший когда-то в стамбульском порту во время группового профсоюзного тура по Средиземноморью. Ингу там несколько знали, и она, между прочим, пустила среди шапочно знакомых завсегдатаев слух о желании продать свою наследственную недвижимость. Все эти Фиры-Баси-Абрамовны и их подкаблучные мужья, коими так и кишел «Беломор», никак мимо ушей ее сообщение пропустить не могли. Тут пахло реальными комиссионными, а достаток у «беломорцев», как правило, был скорее вымышленным, чем в действительности «достаточным».

Совсем через короткое время, может меньше месяца, к Инге и подкатили с предложением. Чей-то знакомый через третьеюродных родственников, недавно из Москвы транзитом через Лондон, желал бы себе в Калифорнии надел в качестве вложения, и так просто, для жилья. Знакомый был не только что богат, а каким-то способом умыкнул и провез с собой невероятную денежную наличность, впрочем, даже имел бумагу с печатью из России, что капитал заработан честно на собственной торговле цветными металлами. Инга хорошо представляла себе, какого рода могла быть предполагаемая торговля, но это только доказывало, что деньги у знакомого знакомых действительно есть. И избавиться от них знакомый этот хочет по возможности скорее. Какого-то обмана со стороны торговца металлами Инга не опасалась, знала уже, что совершенно беспринципные у себя на родине соотечественники в стране зацветших свободных ценностей ведут себя совсем иначе. Опять же, потому что тут закон суров, и полноценный гражданин, как он уверен, всегда найдет защиту от мошенника-пришельца. К тому же отчего-то именно перед чужими, совершенно равнодушными к их «новорусскому» достоинству иностранцами купцы из России именно и пускали золотую пыль в глаза, пытаясь доказать, что и мы, мол, не хуже. Вместо того чтобы показать это скорее для своих же соплеменников, а уж если где и гадить, то вот как раз в этой самой загранице.

Но знакомый знакомых, по имени Дионисий Кондратьевич, если не врал, конечно, про свое опереточное прозвище, настроен был решительно. Инга и позвала его в гости вместе со знакомыми. Дионисий Кондратьевич осмотром ее постмодернистского сокровища остался доволен, ультраколорит и все кубистическое оформление дома отчего-то произвело на него совершенное впечатление младенческого изумления. И он даже сознался, что ничего подобного доселе и не видал. Как оказалось, Дионисий Кондратьевич вовсе не был родом из Москвы, а цветными металлами торговал где-то в Норильске, городе, даже и не ведающем, что где-то в далекой Калифорнии некто может красить стены и потолки в красные с фиолетовыми цвета и еще подсвечивать их хитроумно скрытыми лампами. Дионисий Кондратьевич, удовлетворив свой эстетический шок, тут же и пожелал дом со всей обстановкой без исключения. Инга спокойно совершенно ему ответила, что особняк, собственно, так и продается. А если Дионисий Кондратьевич пожелает, то и полугодовалый «порше», отдыхающий сейчас в гараже, тоже может при желании стать его собственностью. Дионисий Кондратьевич осмотрел и «порше» с гаражом, и тут ежик пустил слюни, сказал, что кукольную машинку он хочет непременно тоже. Сговорились на месте, что все на круг выйдет в тот же миллион двести тысяч с накладными расходами за счет покупателя, наличными в обмен на документ. Дионисий Кондратьевич заявил о готовности уплатить без промедления. Но Инга его пыл охладила. Заявив, что тут ему не Москва и прежде надо ей самой утрясти дела с налогами на наследство, а после будет и купчая, и все, что полагается. Впрочем, ждать придется совсем недолго. Дионисий Кондратьевич на недолгое ожидание согласился, магическое слово «налоги» произвело на него самое уважительное впечатление. Да и знал уже купец, что дом ему достается за более чем умеренную цену, к тому же из первых рук, и что за недвижимость такого сорта любой посредник содрал бы с него минимум полтора миллиона и без всякого «порше» в довесок.

Инга, собственно, и не могла взять деньги сразу же, ей еще необходимо было подготовить и другую сторону своего дела. А тут все зависело от агента Кости. Нескольких потенциальных жильцов, впрочем, Левин уже приводил. Но Ингу к переговорам не слишком допускал, видимо желая скрыть интересы своей фирмы. Инга ему не препятствовала, делала вид, что так все и надо. Пусть думает, что бизнес с ней вести легко и где-то даже можно одурачить. Ведь именно такой человек, что рассуждает о себе, будто всех умней, и не замечает ловушек под носом от того, кого сам полагает провести.

Наконец и Костя перестал тянуть упрямую корову за хвост, а заодно с ней и тратить Ингино время – один из претендентов его удовлетворил. То была солидная в возрасте пара, он – бывший крупный управленец из гостиничного бизнеса в Сан-Франциско, она – просто жена, и оба на старости лет пожелали осесть в Лос-Анджелесе и получать все радости от глянцевой стороны его жизни. Инга свои переговоры с семейной парой вела нарочно затруднительно и морочила Косте голову постоянной сменой настроений. То она готова была продать дом ко всем чертям хоть бы и завтра – подавитесь им задаром, то на следующий же буквально день рыдала ему в трубку, что не переживет расставания с этим зиккуратом, где отдал душу ее дорогой покойный муж. Костя наитерпеливейшим образом все сносил от нее и оттого получился несказанно рад, когда Инга наконец заявила ему, что согласна продать мистеру из Сан-Франциско, но вот же условие:

– Я, Костенька, в деньгах, конечно, нуждаюсь. Но не могу же я съехать неизвестно куда. Не в меблированную же квартиру или в отель? Я, поймите, привыкла… к определенному роду жизни.

– Господи, мэм, да кто же вас заставляет выезжать немедленно. Как обычно, в контракте у вас будет месяц на переезд, – утешил ее Левин, действительно пораженный незнанием ею таких элементарных вещей.

– Но, Костенька, куда же я перееду? Ведь новый дом мне еще надо приобрести. А где я возьму на это средства? – скорбно и наивно поинтересовалась Инга, тут и подступая к главному вопросу. – К тому же я не хочу жить более в Калифорнии. В Нью-Йорке у меня кое-кто из родственников…

– Ох, с вами прямо беда, уж простите. Вы словно как маленькая. Подпишем с вами контракт, вы получите сразу на ваш счет часть денег. И заметьте, бо€льшую часть. А после, через месяц, произведем окончательный расчет, закроем договор. Но тут уж вы непременно должны будете съехать. Потому что с того момента дом станет уже не ваш. И, кстати, вот вам телефон хорошего агента в Нью-Йорке, могу за него поручиться.

Инга телефон взяла и даже для правдоподобности в Нью-Йорк позвонила. А потом в течение нескольких дней так добросовестно морочила Косте голову, торговалась даже до истерик, что боится обмана, что вот ее несчастную каждый может обидеть, что совершенно довела его до безумного состояния. В результате договорились (чтобы успокоить одинокую бедную вдову) о том, что семейная чета заплатит ей миллион вперед и даст месяц на выселение. И пусть миссис Рамирес знает – в Америке люди привыкли честно платить по счетам. Даже и пожалели ее отсталость, задуренную русским беззаконным беспределом. На ее бесконечные благодарности за доверие к ней Костя объяснил, что никакого особенного доверия нет, а все дело опять упирается в закон. И ежели Инга нарушит условия контракта, то миллион ей придется вернуть. А не будет миллиона, дом отберут в пользу истцов просто так, и она только потеряет деньги. Инга умилилась и закону, и контракту, хотя и без Кости уже знала его детали наизусть. И успокоенная на вид совершенно подписала бумаги. Тут же и состоялся денежный перевод на ее счет.

Теперь в ее распоряжении свободно имелся целый месяц. Костя, забрав документ, немедленно оставил ее в покое, ведь выцыганил то, что хотел. Инге это несколько было досадно. Нет, с одной стороны, агент Костя служил лишь помехой ее плану, но вот обидно же, что интерес к ней у молодого человека оказался чисто коммерческим. Двойной срок ее жизни позволял ей называть Костю Левина молодым человеком, хотя он не только был ее нынешним ровесником, а и на года три старше, никак не меньше того. А Костя, если пустить побоку его корыстный расчет, казался ей очень даже приятным и на вид, и в общении. И вообще Костя получался обладателем многих достоинств – высокий достаточно, чтобы даже Инга могла позволить себе рядом наибольшие каблуки, и с интеллигентным выражением лица, что, однако, свидетельствовало не то чтобы о могучей его образованности. А только бывают такие лица, тонкие и породистые от природы, которые с ходу дают впечатление о необыкновенном умственном развитии его хозяина, даже если тот потомственный слесарь-водопроводчик. А у Кости Левина лицо производило именно это впечатление. При очень остром носе, но вовсе не длинном, хотя и с намеком на горбинку, светло-серых глазах, расставленных слишком широко, так что у Кости в будущем определенно выйдут сложности с подбором оправы для очков, брови его, чересчур уж густые, казались естественно-пристойной толщины. Лоб, уже и сейчас довольно высокий, с грядущим облысением получится и вовсе сократовский, а облысение ему, как и всем пышноволосым жгучим брюнетам, определенно грозило. В общем, не будь между ними «дела», Инга скорее всего обратила бы на Костю и женское свое внимание. Хотя, может и нет. Ведь у Левина, стопроцентного еврея, наверняка поблизости существовала мама, а то и другие многочисленные родственники, а что это такое, Инга знала очень хорошо. Да и не выходит из таких эмигрантских детишек настоящих мужчин. То ли дело, к примеру, ее Родриго. И тут же Инга удивилась на себя. Это надо же, ее покойник муж, оказывается, может служить за образец. Вот тебе и Петрушка! Но думать о Родриго даже и в таком ключе ей немедленно расхотелось, потому что это могло потянуть за собой несколько иные мысли – о ее невинно убиенном муже. А главное, иногда в голову ей и приходило против воли, какой же ужасный конец должен был быть у ее Родриго – не просто умирать, а умирать в одиночестве и страшном разочаровании, а может, в отчаянии и тоске – ведь видел же он, что именно сделала его жена, и всю правду узнал в один миг. А уходить с такой правдой не дай бог никому. Отсюда она неожиданно озлобилась на Костю, так ему и надо! Раз уж он пренебрег ею, ну и она порадуется, что оставляет его в положении крайнего и во всем виноватого дурака. Она еще мало совсем жила в Америке, а полностью внутри ее отношений не жила вовсе и не знала поэтому, что Костя и не пренебрег ею. Напротив, миссис Рамирес очень и весьма Костю Левина впечатлила. Но только и у него был жесткий и необходимый кодекс поведения, не дозволявший ронять престижа фирмы заигрыванием или даже флиртом с собственным клиентом. И потому у Кости только по усам текло.

Инга тем временем самостоятельно и в огромном секрете закончила свои отношения с Дионисием Кондратьевичем. Все бумаги поспели вовремя, сделку зарегистрировали, и торговец из Норильска отсчитал ей обещанные деньги тут же в банке Калифорнии. Инга, однако, любезно отклонив предложение управляющего немедленно зачислить сумму на счет, упокоила наличность в заранее снятом сейфе, дескать, ей еще надо подумать, как правильно распорядиться капиталом. И у нее есть спешные расходы. В банке ей чуть ли не кланялись, но смотрели как-то с недоверием. И Инга решила даже до вечера не тянуть, а отбыть из города с деньгами немедленно, сейчас же. После она торжественно отъехала в свой бывший дом в последний раз, передала там ключи от всех помещений и от машины лично Дионисию Кондратьевичу и нарочито сухо отклонила его предложение с шиком обмыть покупку. Знает она эти обмывания, неделю будет пить, пока полиция не привлечет за нарушение порядка и тишины. Дионисий Кондратьевич, однако, помог ей снести чемоданы в арендованный «Форд-универсал», ему же Инга и сообщила на всякий случай, что пока жить она станет в одном из отелей Санта-Моники, надо же и ей немного отдохнуть от пережитого.

Ни в какую Санта-Монику она, разумеется, не поехала. А сразу же вернулась в банк, где и изъяла из хранилища заветную сумку. Оттуда Инга немедленно отбыла на частную парковку в Западном Голливуде, где пересела в другой автомобиль – тайно взятый напрокат мощный черный «Кадиллак». Ей вдруг при взгляде на свое новое транспортное средство стало забавно от одного воспоминания. А ведь завтра к счастливому Дионисию Кондратьевичу явится за «порше» местный торговец подержанными машинами, который уже дал Инге задаток. То-то выйдет смеху и шуму. Ничего, пусть поищут ее в Санта-Монике. И денежки престарелого семейства из Фриско тоже при ней, в этой же сумке. Она еще позавчера закрыла свой счет в «Бэнк оф Америка» и перевезла все в сейф банка Калифорнии. Теперь оба миллиона с гаком составят ей компанию в путешествии.

Дорога ей предстояла дальняя. Через Палм-Спрингс, через пустыню. И дальше, прямиком, нигде не останавливаясь, не нарушая скоростной режим, держать курс на Лас-Вегас.

Лас-Вегас. 30 августа 1995 г.

В город она въехала можно сказать что на рассвете, хотя это ровным счетом абсолютно ничего не значило. Уж такой это был город. С ночи гулявшие и игравшие к утру еще заканчивали эти занятия, а тут же пробуждались новые рабы колеса Фортуны, отдохнувшие и со свежими силами спешившие приковать себя к галерам неверной удачи.

Инга ни в какой из гостиниц останавливаться не стала, утро мило провела в простеньком заведении на окраине, напилась кофе, наелась вперед, день ей предстоял трудный. После немного покаталась по улицам, чтобы получить впечатления и заодно осмотреться. И хотя прогулка ее происходила при свете дня и ночная красота резиденции Синей Птицы на обитаемой земле не была еще доступна, но город не оставил Ингу равнодушной. Однако он и не понравился.

Конечно, сказка обитала там повсюду. Как мираж в пустыне. Как раз одно казино так и называлось, и Инге это показалось единственным и самым честным обозначением в Лас-Вегасе. А тут же были и пирамиды, и Тадж-Махал, и невиданные храмы божеств, и словно летящие по небу конструкции, верблюды и оазисы, слоны, носороги и фламинго, ацтекские тайны и двадцать семь чудес света. И не из папье-маше, как на рождественской елке, а из стали, бетона и стекла – могучие, капитальные сооружения, сила и слава всех в мире денег посреди голой пустыни и под голым небом, торжество разума. И все это было глупо и неестественно. Инге казалось, что ничего бы на белом свете не изменилось к худшему, если бы этого града небесного не стало вдруг совсем. Как будто сейчас и прямо на ее глазах гора технической цивилизации родила потешную мышь. Это существовало, похоже, только для того, чтобы в самом бестолковом и бесполезном пороке человек мог просадить отчасти, если повезет, а то и дотла все плоды трудов, ладно бы, еще рук своих. Инга не любила, а в последнее время особенно, бессмысленных и пустых трат.

И неотступное ощущение пребывания в декорациях, пусть и страшно дорогих, вдруг навеяло на нее тоску. А после и обиду. Да что ее тут дурачат, словно маленькую девочку! Развесили везде конфеты, расставили пряничные домики. Но она-то приехала за делом, город этот ее не проведет! Тем более что ей надо заглянуть в первую очередь за разноцветные кулисы этого круглосуточного кукольного балагана.

За кулисами, недалеко вышло и идти, было смутно и пыльно. Бар где-то на задах и прямо у края отступившей пустыни – для вечных неудачников и пасынков капризной королевы Лас-Вегаса. Питейное заведение «Марабу» вмещало в себя уже довольно народу. Инга, однако, задерживаться в нем надолго не собиралась, тем более привлекать внимание дорогим «Кадиллаком». Впрочем, пусть думают, будто легкомысленная дамочка прикатила за острыми ощущениями. Самой Инге несколько было все равно, из чего выбирать, а публика в баре как раз и подходила для ее целей. Долго тем более перебирать она не стала, тут же и зацепилась метким взглядом за одного сомнительного мужичка. Одетого с претензией на приличие и уже с рюмкой текилы в грязноватой руке, явного картежного и рулеточного больного. Инга тут же и подошла, тихо прошептала, что, мол, есть нужда, и заговорщически подмигнула. Мужичок коротко оглядел ее с головы до туфель, впечатлился и немедленно проследовал за Ингой прочь из полутемного душного бара. Инга, прежде чем говорить, усадила мужичка в машину, у того аж челюсть отвисла в предвкушении, и повезла пока кататься для собеседования. Мужичок, однако, начал с ней первым.

– Ну, что, бэби, повеселимся? – некстати предложил он и несколько все же робко протянул руку Инге на плечо. Видимо, понял неправильно.

Инга руку его, тяжелую и неприятно горячую, с негодованием отвергла. Вообще, мужичок совсем был неухоженный и плохо пах, но вообразил о себе уже невесть что. Впрочем, у американцев это быстро, с воображением.

– Уймись, дядя, – только и сказала Инга, но сказала резко и с чрезвычайной неприязнью. Руку тут же как ветром сдуло. Это у них тоже в крови, как ткнут носом в грязь, так тут же и лапки кверху и начинают вопить о правах человека и прочей лабуде. Слабаки.

Дядя вопить ни о чем не стал, видно, давно уж был крепко на мели. Смотрел, однако, послушно.

– У тебя жена есть? – спросила на всякий случай Инга. Вдруг катает задаром.

– !!! – И одного взгляда вонючего псевдоплейбоя стало достаточно, чтобы обозначить всю абсурдность вопроса. Какая там жена, у него и ключа от квартиры поди сроду не было.

– Так вот, если женишься на мне сейчас, то есть немедленно, получишь, э-э… тысячу наличными, – пообещала с места в карьер Инга, оценив на глаз претендента.

– На вас, мисс, хоть задаром, – хвастливо загоготал мужичок, настоящее беглое чучело из паноптикума, и опять обрел самонадеянность.

Но и тут Инга его осадила:

– Задаром не надо. Мне нужен документ, а в нем твое имя. За это и плачу. А после – разлука навек и никаких вопросов. В твоих же интересах.

Тут мужичок наконец-то все понял правильно. Только слегка заерзал на сиденье в сомнении и беспокойстве. Но вот же опять приободрился:

– О да, с утра я уже порядком пьян и оттого вряд ли вспомню, что делал за обедом. И даже то, что женился на прекрасной девушке.

– Вот и хорошо. Деньги получишь сразу после церемонии. Как хоть твое имя, парень?

– Имя в полном порядке. Я даже имею автомобильные права, – тут чучело полезло в задний карман грязно-белых брюк, – тут сказано – Кевин Бертон. И это чистая правда.

– Значит, Бертон. Миссис Инесс Бертон, звучит неплохо, – несколько в задумчивости прикинула Инга новое имя так и сяк, – тогда по рукам. Где здесь ближайшая церквуха?

А спустя чуть больше часа вдова и законная гражданка Соединенных Штатов миссис Рамирес сочеталась вполне тоже законным браком с неким Кевином Бертоном, лицом без определенных занятий. Мистер Бертон на этом выгадал, помимо должной ему тысячи, еще довольно дорогие джинсы, рубашку «поло» и стильные летние туфли. Не то чтобы Инга впала вдруг в благотворительность, а только не стоило оставлять ненужные воспоминания о парочке – босяк и дорогая красотка.

После свадьбы они немедленно и распрощались. Мистер Бертон, окрыленный честно заработанной суммой, скрылся в дверях ближайшего казино. А миссис Бертон на «Кадиллаке» отправилась в гордом одиночестве обмывать третий свой брак в хороший ресторан. Ей нужно было выгадать время до вечера и по возможности оставить при этом как можно меньше следов. Она выбрала для торжества как раз тот самый «Мираж», который и показался ей единственно честным во всем этом призрачном городе. Хватит с нее того, что теперь она сама – дутая фальшивка… Удивительно, что именно в Лас-Вегасе ей казалось это естественным – в порядке вещей.

Лас-Вегас. Тот же день. Около шести часов после полудня.

– Так, так, как же все удивительно просто и предсказуемо. Изволите разрешить пригласить полицию, миссис Рамирес?

Сейчас же Инга чуть не подавилась от испуга артишоком, вздернула резко голову кверху. Боже правый, ну у тебя и шутки! Над ней и возле нее стоял самоличной персоной не кто иной, как Костя Левин, неподвижный агент и кинутый лох.

– Или позволите присесть для начала? – вежливо осведомился он у Инги.

Пауза затянулась, может, на пару мгновений, пока Инга сообразила, что помеха в лице агента Кости не привиделась, а в действительности стоит перед ней.

– Да пожалуйста, – пригласила его наконец Инга, даже небрежно. Она вдруг почувствовала, что совсем этого Костю не боится, хоть и опешила на миг от неожиданности, и что у них может получиться предмет для разговора.

Словно закоренелая преступница, она внезапно обрела самоуверенность всех окончательно пропащих людей, имеющих большие планы и готовых не останавливаться ни перед чем. Вопрос про полицию не испугал ее вовсе. Хотел бы этот агентишка пригласить сюда хранителей законного права, так сделал бы сразу. Но, видно, и ему скандал не нужен. Инга холодно посмотрела на Костю и, как будто равнодушно, продолжила с артишоком.

– Вы попались, это очевидно. Но в моей фирме еще ничего не знают, и потому мы можем ограничиться тем, что вы просто вернете деньги моих клиентов, – сказал ей Костя, словно он, по недомыслию, и впрямь был уверен в том, что мог Инге диктовать правило для дальнейшего поведения.

– И не подумаю, – бросила ему Инга с набитым ртом. – Хотите вина, тут еще почти полная бутылка? Вино хорошее, французское «Шато», а не калифорнийская кислятина.

– Вы с ума сошли? – Костя обескураженно посмотрел на нее и сказал это не для красного словца, а и впрямь усомнился в ее нормальности.

– Отчего же. А ради интереса, скажите, как вы меня нашли и почему именно здесь?

– Да вовсе я не искал вас именно здесь. Я наудачу объезжал рестораны при казино. Я довольно знаю людей и предположил, что к вечеру вы непременно явитесь и в шикарном месте. А про Лас-Вегас я угадал наперед, обычно все мошенники первым делом стекаются сюда, якобы придать законность своим нечестным деньгам.

– А как вы обнаружили, что меня надо искать? Ведь мы с вами ни на сегодня, ни на вчера не договаривались? – так же спокойно поедая салат, спросила Инга.

– Совершенно случайно обнаружил. Сегодня утром. Я, видите ли, поскольку мы с вами уже договорились о наших делах, а завтра пятница… – замялся неожиданно Костя.

– Так что – завтра пятница. А сегодня четверг? Или вы по четвергам обходите клиентов дозором? Или разносите бесплатное молоко?

– Не злитесь, – кротко сказал ей Костя, что вышло совсем уж странно.

Ничего Инга не злилась, а только не понимала, да и потом, с чего бы этот заискивающий тон? Ведь Костя, кажется, прибыл сюда с обличительной миссией. И вдруг «не злитесь»! Но он повторил:

– Не злитесь на меня. Я только подумал, раз наши коммерческие отношения подошли к концу, а вы совсем сейчас одиноки и только потеряли мужа… Вдруг вы захотите отвлечься в уикенд от вашего состояния и провести время как-нибудь легко, например, и со мной…

– И вы подумали, что нашли подходящую богатую вдову? Не сильно скорбящую по покойнику? – усмехнулась Инга. Неужто этот смазливый сынок еврейской маменьки оказался элементарным и одноклеточным шантажистом? Тогда она сильно обманулась в агенте Косте.

– Как вам не стыдно! Я совсем не поэтому. Я потому, что… Я увидел вас тогда, в первый еще раз, и подумал, что именно рядом с вами и есть место моей жизни! – Костя весь прямо зазвенел от обиды, но и покраснел почти по-детски. – А потом я приехал, а в вашем доме какой-то совсем невозможный и невоспитанный мистер сунул мне под нос бумаги и сказал, что это дом его. И бумаги те были в порядке и правильные. И потом он выставил меня вон! А вы мошенница! А я на первый самолет и немедленно сюда!

– Ну, и что с того? Вам-то какая нужда? Это же не ваши деньги и не вашей фирмы. Ну, нагрели парочку лохов. Так ведь у вас право первоочередного контракта. Никто ничего не теряет, кроме этого норильского грубияна. А у нашего Дионисия Кондратьевича доллары все паленые и ворованные, а значит, так ему и надо. Выселяйте его, и пусть катится на родину.

– Не можем. Это вы не понимаете. Ваш с ним контракт закрыт. Имели вы право или нет его заключать – а только деньги по нему плачены сполна и налоги на сделку тоже. А стало быть, тут все законно и даже у государства нет претензий. И у него право на собственность. Мои же клиенты здесь могут только вернуть данную вам прежде сумму, хотя бы и по суду. И суд будет на их стороне, а вас обвинят в уголовном преступлении. Но вот загвоздка: без вас этот суд не имеет для моих клиентов практического смысла.

– Ну да. Приговор – это еще не деньги! – улыбнулась Инга. – Надо было раньше смотреть.

– Ну, знаете, может, в России так и принято, и мошенничество в крупных размерах у вас дело обычное. Но в моей стране это случается нечасто. А чтобы среди приличных людей с солидными рекомендациями, да еще респектабельная вдова – такого никогда не было на моей памяти! Подумайте, в какое положение вы ставите хотя бы мистера Хатчесона, поручившегося за вас. Не говоря уж о репутации моей фирмы, которой предстоит восполнять ущерб!

– Да вам-то что за нужда? – в который раз спросила Инга. – Вы же не мистер Хатчесон и не хозяин «Трейдсейлсервиса»? И не беспокойтесь, скоро в ВАШЕЙ стране подобных афер станет полным-полно, у нас в России не лыком шиты. И тогда вы будете начеку и смотреть в оба. Так что я вам оказала даже услугу, просветив насчет русских вдов. – Инга уже откровенно валяла дурака и тянула время. Ей в голову вдруг пришла одна идея, из ослепительных, которые рождаются под влиянием экстренного момента и определяют дальнейшие поступки. – Впрочем, вы что-то там вначале произнесли про полицию?

– Господи, как вы не понимаете! Да меня же немедленно уволят! И могут обвинить в пособничестве! А даже если нет, то я более нигде не смогу найти приличное место! И был вынужден вам угрожать…

– Хорошо. Вы меня совершенно разжалобили, – ответила Инга, нарочно вводя Костю в заблуждение почти что виноватым видом. И выждав, как порядочная кошка перед жирной мышью, она торжественно произнесла: – Так и быть. Я нанимаю вас на работу. Нет, я, пожалуй, возьму вас в долю. Из двадцати процентов!

В этот момент она нисколько не шутила. Даже наоборот, ей хотелось, чтобы этот мальчик Костя, ни с того ни с сего признавшийся ей в пылкой симпатии, непременно принял ее предложение. У Инги вдруг четко определился и стал быстро созревать план, как далее безбедно и в нужном направлении устроить свою жизнь. Не в смысле жизни вместе с Костей, хотя признание его Инге было приятно и сильно льстило, а вообще, для осуществления своей мечты о свободе существования. И она ждала ответа от Кости и смотрела на него с той же основательной серьезностью, с какой лошадиный барышник оценивает приглянувшийся товар.

– Вы! Какая же наглость! И какая работа?! – прогневался тут Костя и про работу спросил лишь к слову, но ведь спросил.

– Обычная ваша работа. Вы ж хотели и мечтали торговать недвижимостью сами. Ну и будете. Не вполне, конечно, сами, а в качестве моего младшего компаньона. Но это только в деньгах младшего, – и здесь как раз Инга многозначительно понизила голос: – А так вы станете меня учить, и в делах я целиком буду зависеть от вашего слова. На первых порах, по крайней мере, а после – как равноправный партнер. У меня ведь с собой больше двух миллионов наличными. Как думаете, для начала хватит?

– Это и для хорошего начала хватит. Только меня увольте, – хмуро ответил Костя, но и нерешительное сомнение вдруг и проскочило, конечно, не нарочно.

– Что, маменьки боитесь? Знаю я вашу еврейскую породу, и слишком хорошо, – со смертельным ядом в каждом слове сказала ему Инга, чтобы Косте сделалось как можно более мерзко от себя самого. – Или родственнички вас проклянут? Что не смогут и дальше висеть у вас на ушах? Так? А без их фальшивого одобрения ни-ни?

– Моя мама умерла двадцать лет назад. Она была украинка по национальности. А у моего отца давно уже другая жена. И я там не нужен, – Костя не закричал на нее, но и говорил он свою коротенькую исповедь в таком страшном состоянии, какое люди могут испытать разве что на пытке в инквизиции, под рукой неопытного палача.

– Извините. Действительно. Простите меня. – Инга тут же увидела, что перегнула палку и даже чуть не сломала. – Я однажды нахлебалась и вот подумала, что вы ИХ тоже боитесь.

– Кого боюсь? – не понял Костя, но страшным быть перестал.

– Неважно. Но вы соглашайтесь. И не надо сомневаться. Тем более, мама у вас украинка. И что вам эти американцы? Жалко вам их, что ли? Да и на что они вам, а вы им? А мне вы очень нужны. И потом, это же я украла деньги, а не вы… Ну, вы просто пожалели меня и не донесли.

– Если я стану на вас работать, то я тогда – ваш соучастник, – неуверенно несколько сказал Костя, словно желал от Инги немедленного опровержения. Он даже налил себе вина из бутылки, хотя и не желал до того ни к чему прикасаться на столе.

– Вы не соучастник, вы – мой помощник. Помощник у одинокой и не имеющей защиты женщины. Ну, да. Я нарушила какой-то там закон. Так вам кого более жаль? Двух старых американских миллионеров или бедную девушку из России, вынужденную самостоятельно пробиваться в жизни? Или вы думаете, что вы сами американец? Вы обычный еврейский мальчик из провинции. Ведь из провинции же?

– Ну, почти. Мы, собственно, из Харькова, – согласился с ней Костя.

– Вот видите. И всем на вас тут наплевать. И по закону, и вообще. И что вы получите по тому закону? Сенатором вас не выберут, президентом тем более. Так станьте хотя бы просто богатым человеком. Иначе стоило менять ваш Харьков на местные пальмы? И не глупите. Американское определение порядочного человека ни к вам, ни ко мне не относится. Потому что обозначает или совершенного кретина, или еще большего подлеца, чем можно вообразить.

– Все не так легко, как вы думаете. Если я поеду с вами, то и меня станут искать. Или прикажете навечно сделаться беспаспортным бродягой?

– Я думаю, что для начала вам совершенно необходимо вернуться назад, в Лос-Анджелес. И там изложить все детали вашего сегодняшнего анабасиса. За одним малым исключением. Вы меня не нашли. Искали, но не нашли. И все, кина не будет, потому что кинщик заболел. Тогда вас только уволят. А вы и не сопротивляйтесь. Признайте, так сказать, вину. Да вы, в самом деле, кто? Исполнитель чужих желаний. Какой с вас спрос? Или вы готовы душу заложить за честь вашей фирмы?

– И цента заложить не готов. А только, что дальше? Без работы и без денег, – уныло сказал Костя и еще налил вина.

– Я ведь вам серьезно предложила. И вы мне нужны. А дальше просто. Через месяц мы с вами встретимся. В условленном месте. Только надо решить, в каком. Я думала, может, податься в Чикаго или в Канаду даже.

– Лучше уж тогда в Майами. Самый у нас криминальный и самый непредсказуемый штат. Там многое можно скрыть при больших деньгах. И спрос на недвижимость там велик, очень много сейчас приезжает с капиталами как раз из России, – еще настороженно, но и явно уже лекторским, учительским тоном сказал ей Костя.

– Вот вы уже дали и первый совет. И сегодня же получите за него первые деньги. А в будущем у вас будет свое дело, и я рядом. Вы же и этого хотите тоже? Или я неправильно истолковала ваше давешнее признание? – Инга тут позволила себе и игривость.

– Не знаю даже, что сказать. Вы-то поняли правильно. Но так поменять жизнь. – Костя, как и все люди до него, внезапно осознавшие, что они сейчас же желают перемен, вдруг свалившихся им на голову, засомневался у самой черты.

– А у вас будет месяц на окончательное решение. А неокончательное сообщите мне сейчас. Вы, правда, мне весьма нужны. А для одного дела, так сразу. И ведь вы выбрали уже, разве нет? Наверное, выбрали. Еще когда летели сюда только и когда грозили мне полицией, которую все равно бы не вызвали. Потому что вы летели не за полицией, а ко мне, – ровно совсем сказала Инга, слово излагала скучную и всем уже сюжетно понятную повесть.

– Да, я летел к вам, а попал на большую дорогу. Впрочем, это неважно. Я не собираюсь перекладывать на вас ответственность за мои решения и поступки. – Тут уж и Костя выглядел сильно, как богатырь у камня, определившийся после сомнений, в какую сторону ему ехать. – Так какое у вас сегодня ко мне дело?

– У нас, Костенька. Теперь у нас. А дело несложное, хотя и несколько грязноватое.

Когда на Лас-Вегас опустилась ночь, они на двух машинах заехали в самую глубину непролазной пустыни. Инга сидела за рулем своего тайного «Кадиллака», Костя вел взятый напрокат скромный, немного потрепанный «Чероки». Там же, подальше от лишних глаз, они свинтили с «Кадиллака» номера, чтобы закопать их совсем в другой стороне. А после Костя собственноручно облил без жалости красивую машину бензином. Потом автомобиль подожгли.

Через месяц они договорились встретиться. В аэропорту Майами Инга пообещала ждать Костю на каждом ежевечернем рейсе в течение двух недель. Потом они разъехались. Инга на частном самолетике отправилась с сумкой в Хьюстон, а оттуда поездом и автобусом уже на Майами. Костя отбыл держать бой в Лос-Анджелес.

Москва. Улица Бориса Галушкина. Май 1996 г.

А на улице была настоящая, хоть и немного запоздалая весна. Даже и жарко было. Особенно днем, когда наглое солнце, словно беспардонный сосед-извращенец, непременно заглядывало в одно из двух окон, ничем не защищенных, кроме прозрачных занавесок. Никакое дерево на их дворе не доставало до десятого этажа и не могло дать тени. И летом поэтому в плохо вентилируемой квартирке стояла какая-то мертвая духота. Но раньше хоть можно было оставить нараспашку балкон, а сейчас и этого сделать нельзя. Потому что мухи и тополиный пух, а маленькому Димке это вредно.

У Сони в последние полгода целесообразность того или иного действия подчинялась единственному правилу – полезности или неполезности этого действия для ее крохотного сына. Она, конечно, была идеальной мамой. До такой степени, что даже суровая ее свекровь не только не находила замечаний, а порой и сдерживала Соню в хлопотах, и уверяла, что излишняя стерильность, например, может повредить ребенку. Но все равно Ева Самуэлевна везде у родственников и близких знакомых ставила Соню в назидание прочим иным и теперь часто, как некогда Вейцы или Берлины, говорила:

– А вот моя Соня… – и так далее. И любой Сонин поступок по отношению к новорожденному сыну с ее слов непременно становился своего рода эталоном для всех прочих.

И евреи, несмотря на весь свой недоверчивый сарказм, тоже любят создавать легенды, даже поболее остальных народов (взять тот же Ветхий Завет), и Соня в свою очередь сделалась такой легендой. Примерная жена, примерная мать, полностью с ног до головы вымышленная. Впрочем, от нее лишь требовалось питать эту легенду, а вовсе не самой верить в нее.

Никакой сверхъестественной мамой Соня, конечно, себя не чувствовала. А только в последний, может быть, год в ней развилась болезненная тяга к семейному и личному мазохизму. Как она и думала заранее, свекровь ее без апелляций и стеснения от того, что суется в слишком интимное дело, настояла на непременном рождении потомства. Финансовый обман Сони и Левы удался, хотя поддерживать его было и непросто, и Ева Самуэлевна сказала, что ребенок нужен, и точка. И ребенок явился по ее повелению. Уже тогда, еще нося в себе Димку, особенно в поздние месяцы, Соня и ощутила в себе это сложное настроение «пусть мне будет хуже». Это было довольно редким человеческим состоянием, встречающимся только в особых обстоятельствах жизни. Для его возникновения нужно, как правило, полное подавление собственной личности до последнего градуса ее свободы, окончательное подчинение если не другому лицу, то хотя бы внешней форме, продиктованной этим лицом или лицами. То есть ежедневное и ежесекундное существование вопреки. Вопреки своим желаниям, вопреки собственному стыду или разуму. И при этом такой несчастный человек становится столь открытым для любого постороннего вторжения, что у него вдруг начинается обратная реакция. Пусть его топчут, переделывают, заставляют, подчиняют или раздевают до внутреннего, душевного скелета еще больше и пуще прежнего, он даже хочет этого. Если принуждают на рубль, он нарочно сверх принудится на три. Если выворачивают наружу напоказ, то и сам вылезет наизнанку через меру. Это тоже своего рода протест и защита, только понятые наоборот. Как бы внутренний крик: «Нате! Ешьте! И подавитесь вы совсем!» И оттого, что крик этот, конечно же, никому не слышен, то и мазохизм такого рода развивается дальше и бесконтрольно, пока не наступает естественный предел усталости, и тогда последствия не сможет предсказать никто.

И Сонины новые, очень опасные наклонности к искусственному уничижению и терпению того, чего она совсем не обязана была терпеть, касались и маленького Димки. Может, родись этот ребенок по ее воле и желанию, Соня и в самом деле оказалась бы прекрасной мамой и искренне радовалась сыну. Даже несмотря на его отца, которого чем дальше, тем больше Соня считала ни на что не годным человеком. Но вот теперь ее состояние, которое можно было расценить и как своего рода душевную болезнь, мешало пробиться наружу ее материнской любви. И все ее отношение к Димке тоже было отравлено тем же нарочным мазохизмом. Она прислуживала младенцу, как рабыня, и буквально сдувала с ребеночка пылинки, но в сердце ее жили только боль и желчь, бесконечное «Вот вам! Получите! А я еще больше могу!». Она, как и прежде страдавшие до нее подобным образом люди, втайне все же надеялась, что такая ее самоотверженность и чрезмерность в исполнении долга наведут близких на мысль о ее, Сонином, несчастии, и они вдруг очнутся, и пожалеют, и скажут: «Что же мы наделали!», и попросят прощения, и освободят ее. Надо ли объяснять бесплодность и ложность подобной надежды. Никогда бы никто ничего не понял и не увидел. А совсем напротив, близкие ее действительно думали, что необычайно осчастливили Соню. Свекровь – своими поучениями и назойливой опекой, муж Лева – собственной своей неповторимой персоной и сыном Димкой. Они радостно играли в этот обман, потому как кто же по доброй воле откажется от столь удобной формы существования, тем более если тот бедняга, за счет кого проистекает удобство, всем своим видом воплощает довольство?!

Сказывалось, впрочем, новое Сонино настроение не только на одном Димке. И муж Сони тоже ощутил его на себе, и очень оно пришлось ему по сердцу. За эти последние два года Лева, как втайне и опасалась Соня, добился мало чего в своей торговле протезами. Сейчас, однако, он приносил уж не двести долларов, как весь первый год своей работы, а целых пятьсот. Но Соне они совсем не казались астрономической цифрой. Да она сама начинала с такой зарплаты и не считала это чем-то особенным. А вот Лева считал. Так возгордился, будто на Луну слетал и водрузил в кратере победный флаг. И в этом тоже отчасти было виновато новое Сонино состояние.

Сначала они с мужем только скрывали от его родителей истинное положение вещей. Отец Сони, Алексей Валентинович, болтливым не был, да и с новыми московскими родственниками почти не соприкасался, и оттого помощь его, оказанную в деньгах, утаить получилось просто. Соня то и дело звонила в Одессу и каждый раз излагала очередную историю своей нужды, и всегда так, чтобы выставить Леву в выгодном свете даже и перед отцом. Но и ей постоянно казалось при этом, что отец ее все понимает – Алексей Валентинович Рудашев знаменит был многими качествами, но отнюдь не глупостью. Он просто подыгрывал дочери, делал вид, что верит каждому звуку в ее словах и даже как бы поощряет ее на дальнейшее вранье.

Деньги инженер Рудашев всегда высылал Соне незамедлительно, как бы чувствуя срочность просьбы, и это только лишний раз убеждало Соню, что отец играет с ней на одних воротах. Но и открыто признать это Соня не хотела, в ней жила еще обида на отца и на мать за тот постыдный их страх перед бабкой, отдавшей Соню на заклание. И эта обида отдаляла ее от единственно родных людей, могущих ей помочь, именно из-за нежелания простить им их нечаянное, виноватое отступничество. А и никакого отступничества по существу не было, а только было то же несчастливое убеждение, будто бы бабушка, из-за одного своего высокомерия и агрессивности, знает, как делать лучше.

Но деньги Соня из дому получала, хотя просила их при самой крайней нужде. И даже не для себя или для Левы. Это были, так сказать, демонстрационные деньги. Когда требовалось показать публично для всех благосостояние младших Фонштейнов. И тогда бы ей и объясниться с Левой до конца, что деньги те брать на обман ему зазорно, что от новой его работы мало толка. И что еще не поздно найти себя, может, даже уехать им в Одессу, и там отец поможет Леве осуществить его собственную скрытую мечту – пусть начать если не с простого матроса, а с корабельного врача. А хоть бы и в мореходку, для гражданских – Соня подождет, потому что будет чего ждать. И Лева станет счастливым при желанном деле и мечте, а там, где нужное дело и счастье, там всегда и благополучие, и со временем деньги. И не надо уже будет обманывать.

Но ничего этого Соня не сделала. Для подобного решительного поворота и откровения она слишком мало любила своего мужа. Она сделала даже хуже. Она начала играть и перед Левой. Будто все идет как надо, и в помощи ее родителей и в обмане родителей Левы ничего нет скорбного и неправильного, и вообще это временно. Она так хорошо подавала свою игру, что в один прекрасный момент лишилась в этой игре партнера. Лева вдруг поверил в эту вымышленную пьесу. Ему было очень удобно поверить, и он поверил. Он воспринял Сонины утешения и заверения всерьез, как нечто должное. Он уже гордился работой и заработком, на первый взгляд не копеечным отнюдь. Но на троих с грудным ребенком, при неработающей жене, да согласно московским ценам на необходимое деньги его были недостаточны для поддержания даже намека на имидж благополучной еврейской семьи. Но Лева верил, в основном со слов Сони, что все будет хорошо, что сидят они впроголодь ради грядущего успеха, и очень чувствовал себя при этом удобно и в тепле. А Соня в последнее время нарочно подливала масло в жертвенный огонь Левиного самомнения. Она как бы сотворила из своего терпения и отречения своеобразный культ.

И алтарь ее изобретенного сверхстрадания успешно бы пополнялся новыми приношениями многие годы, может и десяток лет, если бы одно известие не ускорило этот процесс до космической почти скорости.

А началось все неделю тому назад, еще перед первомайскими праздниками, когда Соня попросила денег у отца и на текущие расходы для Димки, которого его собственный отец не мог обеспечить ничем, сверх самого необходимого, и напоказ, для зоркого глаза Евы Самуэлевны.

И вот сегодня мама должна была передать конверт со знакомым много лет проводником, и Соня ждала от нее звонка, какой будет номер вагона.

Лева был на протезной своей работе, Соня сидела у телефона, Димка спал в кроватке, суп с курицей на плите мирно закипал. Наконец, очень скоро бежевый аппарат на кухонном столе зашелся в тихом дребезжании. Соня тотчас и подхватила трубку, чтобы трели не помешали сыну спать, – на проводе была Одесса.

Мама сообщила и номер вагона, и что у них все в порядке, вот только… Только они очень сильно извиняются, и она и папа, но денег для Сони им пришлось послать почти вполовину меньше. Но пусть Сонечка не беспокоится, это только один раз, им сейчас срочно нужна большая сумма в наличных и в долларах.

– Мамочка, что случилось? Это рэкетиры, да? Папе угрожают? – вдруг перепугалась Соня, немедленно позабыв свою обиду на родителей.

– Что ты, доченька, с папой все в порядке! Ну, какие еще рэкетиры? Ну, что ты говоришь? Наш папа и вдруг рэкетиры? – успокоила ее мама, однако было слышно, как сильно тронуло ее беспокойство Сони об их благополучии.

Соня и вправду усомнилась. Ее отец и криминал как-то не совмещались в голове. Но тут же ей стало любопытно, зачем родителям вдруг срочно потребовались крупные деньги. Она и спросила:

– А зачем вам нужно много денег? Если все в порядке? Или не все?

– У нас, детка, все в порядке. Но это и не нам. Это для бабушки в Нью-Йорк, – как-то смущенно сказала мама. Впрочем, может и не смущенно, а Соне только показалось так.

– А что там у них стряслось? – спросила Соня совсем недоверчиво. Потому еще, что привыкла давно считать бабушку и дядю Кадика за совершенно отрезанный семейный ломоть.

А тут будто получила сообщение из потустороннего мира о нуждах тамошних привидений. Да и какие нужды? Пол-Москвы с собой вывезли.

– Понимаешь, вдруг стали нужны деньги, а помочь кроме нас и некому. Придется отдать, что есть на руках. Да еще занять. Ведь только что закончили ремонт. Ты уж потерпи до следующего месяца. Ведь тебе не очень срочно.

Соне было очень срочно, но признаться маме она не смогла. И она согласилась, да и что она еще бы сказала. Однако ее заинтересовали, заинтриговали даже нью-йоркские новости.

– А что случилось у бабушки? Нью-Йорк смыло в Гудзон? – не удержалась она все же от ехидства.

– Мы письмо получили с оказией. Тут приехали одни, Симановичи. Они и передали. Я тебе это письмо вложила в конверт тоже. Не знаю зачем, но ты почитай, – как-то торопливо объяснилась мама, не очень желая, видно, задерживаться на этой теме. – Там еще посылка, для Димочки итальянские комбинезончики на лето и, знаешь, такой немецкий нагреватель для бутылочек, очень удобный.

Соня расспрашивать дальше не стала, все равно завтра узнает.

На следующий день в обед Лева заскочил домой, привез с вокзала посылку. Про письмо ему ничего сказано не было, Соня сперва решила прочесть его в одиночестве. Только когда Лева ушел, наскоро откушав супа с котлеткой и пюре, Соня приступила к заветному конверту.

Обычный конверт, белый, без знаков, и простая, нелинованная бумага внутри. Буквы очень мелкие, сильно испорченный медицинский почерк – действительно писала бабушка.

И чтобы тут не соврать чего, лучше будет то письмо привести целиком, может только, опуская некоторые стилистические погрешности. А письмо гласило следующее:

«Дорогая Мила (надо же, не доченька, а дорогая Мила, – подумала еще вначале Соня), пишу тебе через Симановичей, Лику и Володю, они проездом через Одессу в Жуковский, посетить могилы дедушек. (Так и было сказано „могилы дедушек“.) Они люди неплохие, но, конечно, не нам чета и не ровня. Но обещали твердо передать.

У нас все очень хорошо. И погода, и условия. Мы здесь для всех на особом положении, ведь кругом обычные мещане, провинциальные местечковые «мишигине» в большом числе. И, конечно, меня очень чтят, как генеральскую вдову. Хотя некоторые отщепенцы и злословят, будто мы продались КГБ. (Какое КГБ? Его нет давно, – подумалось Соне.) Но мы в их сторону и не смотрим даже. Особенно возмутительно ведут себя Хацкелевичи. Тоже мой двоюродный брат. У них две машины на семью, а каждый раз унижаешься перед ними, когда нужно ехать. Могли бы и одну машину дать на время Кадичку. Подумаешь, Роза, его жена, такая большая птица, что не может пройтись пешком. У нее свой парикмахерский салон и по этой причине она задирает нос. А салон тот – одно название, дешевая уличная забегаловка с четырьмя мастерами, очень посредственными. А Кадику машина нужна, он боится ходить по городу, и тем более в метро. Вообще, здесь через одного сволочи и жулики. Меня и Кадика им, конечно, не обдурить, но вот многие наши пострадали. А местные так еще хуже приезжих – проходимцы.

Кадичка тоже все так уважали в синагоге. И безумно гордились, когда он у них работал. Но он оттуда уволился недавно, так эти паразиты из зависти устроили ему страшную гадость. На Кадичке все дела с Израилем у них только держались. А самый сущий мерзавец там ребе Григорович, всю главную работу за него делал мой Кадик. Так он и меня хотел уговорить сидеть у синагоги в лавке, чтобы продавать кошерную еду. А я ему сказала, может, его Риве – это жена, очень толстая и невоспитанная особа, – еще и полы в доме вымыть во славу Иеговы? Так он обиделся страшно, наверно, тогда и затаил коварство. И еще говорит, что никакого пособия от их замшелого синедриона не будет, потому что мы и без него небедные, и тут нам не Россия. Каков подлец!

А потом Кадичек мой захотел уйти на достойную его работу в Калифорнийский университет. Он разослал всюду множество резюме, и мы получили огромную кипу приглашений. И все из-за этой синагоги и Григоровича только тянули и не уезжали никуда, мы же порядочные люди. А тут Кадик решился, очень выгодное предложение, для начала пока лаборантом. Но ты же понимаешь, это только так говорится, чтобы приглядеться к человеку. А когда узнают Кадика поближе, то непременно тут же и предложат ему какую-нибудь кафедру, не меньше. У них наши кандидаты технических наук очень ценятся. (С чего бы университету в Америке понадобились наши технические кандидаты, Соня не смогла уразуметь.) Но начинать надо с малого, хотя нам это и зазорно, но пусть же и университету будет стыдно потом.

А тут этот ребе Григорович со своей Ривой долго не знали, какую нам сделать пакость. И как нам уезжать, так стали чуть ли не на улицах вопить, будто Кадик обокрал их вшивую казну. Сам этот Григорович, наверное, давно обобрал ее до дна, а теперь захотел сделать Кадика крайним. Я ему сразу сказала: подавайте в суд. Пусть докажет, если осмелится, потому что он и есть первый вор. И тогда этот подонок Григорович расшумелся, что, наверное, в суд подаст – уже нарочно, хотя и думал поначалу решить дело миром. А я сказала ему, что с удовольствием посмотрю, как его дурную еврейскую голову упекут пожизненно в американскую тюрьму за клевету на честных людей. И будет он там жрать свиные гамбургеры вместо мацы.

Только Кадичек, светлый ребенок, уговорил свою мамочку этого не делать. Конечно, ребе засудят, и кто бы сомневался. Но ведь репутация будет испорчена, и что скажут тогда в университете? Что их будущее светило упрятало в тюрьму несчастного, сумасшедшего еврейского раввина, хоть тот и закоренелый американский гангстер? А здесь очень важно общественное мнение. И тем более, пока суд, вдруг и надолго, университет может и передумать. Ведь они еще не видели моего Кадичка, а прислали приглашение по почте. Но и этот проклятый Григорович тут же возомнил о себе невесть что. И теперь его не унять. Никак нельзя замять эту ужасную историю, иначе чем вернуть те пропавшие деньги. И уж лучше вернуть. А то время идет, и Кадика с нетерпением ждут в университете. Но это целых пять тысяч долларов. А где же нам их взять? Нет, мы вовсе здесь не бедствуем, ты, Мила, не подумай ничего дурного. Но переезд в Калифорнию, а там нужно ведь снять приличный дом, чтобы у Кадика сразу стал определенный имидж. Еще и мебель, которая осталась, но и ее жалко, и тоже придется перевозить. (Интересно: мебель, которая осталась. А тонны антикварных картин и посуды? Что, уже ушли с молотка? Да и как можно было прожить за такой короткий срок столько ценностей? Соне сделалось вдруг от воспоминаний невыносимо гадко.) Никто не желает нам помочь. Даже Хацкелевичи. То есть с переездом они и обещали нам поддержку, а для Кадика ничего не хотят сделать. Я думаю, из той же зависти. Да еще смеют намекать, будто сомневаются в его честности. Это все оттого, что Роза шляется на дом к Григоровичам, делать этой негодной Ривке укладку на дому. И с переездом нам тоже от них не нужно жертв. Тем более с таким видом, будто Натан, мой же двоюродный брат! делает мне невесть какое одолжение. Я ему тоже так и сказала, что он, то есть Натан, готов целовать Григоровичам зад, лишь бы они везде говорили, что его, Натана, кар-сервис самый кошерный в нашем районе. И что, слава нашему еврейскому богу, у вдовы Гордея Гингольда еще остались другие родственники и дочь в Одессе, и ей ни к чему побираться по чужим хаткам. И ты, Мила, никогда не оставишь свою мать и своего родного брата в неудобном положении. (Это бабушка называет «неудобным положением»!) Нам нужно только семь (ого, уже семь!) тысяч в наших долларах, и ты лучше отправь их по переводу, а не с кем-то. Потому что, мало ли что. Симановичи, конечно, люди неплохие. Но кто их знает, хотя они скоро и поедут назад. Это большие деньги. (Вспомнила, надо же! А хоть бы спросила, есть ли у матери эти большие деньги!) И сразу мне сообщи, я дам номер нашего телефона в Нью-Йорке, только ты непременно скажи оператору, что звонок за счет исходящего. Здесь тарифы куда дороже, чем у вас, в Одессе».

А далее следовал один только крупно выведенный телефонный номер и код, и все. Ни привета, ни пожеланий. Ни простого вопроса, как дела. И о Соне тоже ни слова. Даже ни единого.

Когда поганая бумажка была дочитана до конца, на Соню сразу и немедленно напал душераздирающий хохот. Она корчилась на жестком кухонном стуле, нарочно зажимала ладонью рот, чтобы пронзительные звуки не проходили наружу, но смех и не думал уняться – уже до слез, до колик под ребрами и в горле все душил и душил Соню. Письмо упало из руки, валялось теперь на полу, и Соня колотила по нему безудержно пяткой, и все смеялась, смеялась. Перед глазами ее плыли фиолетовые кастрюльные пятна, пляшущие шкафы и полотенце с петухом из крестиков, синие крашенные, вдруг ставшие кривыми стены. Пепельно-серый абажур с сиреневым рисунком закачался над головой. Но ее смех все же протекал отдельно от нее, а настоящее сознание Сони осталось чистым и ясным и думало не о смехе, а другое.

Если бы она умела ругаться матом или просто знала страшные, самые нецензурные слова, то все бы они, эти слова, до единого, были бы произнесены в эти минуты. Она и раньше подозревала иногда, а позже и часто, что у злой Снежной королевы, умчавшей ее некогда в Москву, корона бутафорская и лишь кажущаяся настоящей. А еще позднее, когда позолота облупилась и вовсе до ржавого железа, Соня все равно продолжала делать вид, будто верит в ее драгоценность, и позволяла обманывать себя дальше. Сейчас же ураганный ее смех сорвал эту корону, только дырявую, консервную банку, не годную ни к чему, совсем с головы королевы, и Соня увидела просто старую, жестокую обезьяну, ловко подражавшую чужим повадкам. Но и Сонин смех был того рода, когда между истерикой нечеловеческого хохота, почти сатанинского, и горькими слезами уже нет разницы и то и другое сходится в одной точке и вполне заменимо. Она думала еще пока о сыне, Димка-то ни при чем, и потому сделала из сжатого кулачка кляп, крепко закусила его, чтобы не допустить шумных демонов смеха наружу.

Это-то письмо и стало своего рода катализатором, ускорившим до неимоверной быстроты, будто в калейдоскопе, смену различных стадий ее жертвенных и добровольных мучений. Ради того, уже и непонятно, ради кого и чего… И когда это глумливо хохочущее безумие отпустило Соню, ей отчего-то расхотелось и дальше играть в чужие игры. Не то чтобы она внезапно прозрела или обрела собственный путь, чтобы самой вести себя по жизни, – такие-то вещи никогда не происходят сразу. Человек ведь не бешеная лошадь, чтобы понестись вдруг сломя голову и сбросить хомут. Среда ее обитания осталась прежней, и инерция ее влияния была слишком велика. Тут получалось нужным ежесекундно сопротивляться в одиночестве и против всех. Против Левы и Евы Самуэлевны, против собственного прошлого, даже против Димки. На такое противостояние потребны столь великие силы и хорошо закаленная воля, что борьба такого свойства по плечу очень малому числу людей.

Тут, напротив, от мыслей и от смеха Соня впала в какое-то странное равнодушие. Словно в ней перегорела и испарилась в воздух сама надежда. Зачем и для чего тогда, если без надежды, играть перед скудным в уме и в сердце мужем и его беспардонной мамочкой, зачем делать лишнее и то, что сверх от тебя ожидаемо. Она отныне будет исполнять только, что должна, чтобы ее оставили в покое. Она останется примерной матерью Димки, верной женой, смирной невесткой, а дальше уж пусть танцуют без нее. Хочется Леве врать – пусть морочит головы впредь без ее помощи и пусть видит в ее глазах немой укор. И пусть ищет утешения в своей же никчемности, которую Соня не намерена отныне рядить в эфемерные одежды. Она не станет, конечно, ничего просить, но и давать больше нужного тоже выше ее сил. Она как бы закуклилась в коконе разочарования, откуда никогда не вылупится прекрасная бабочка, а только так и засохнет внутри гусеницей, потому что не ждет никакого будущего и за пределами этого кокона видит одну грязь и мерзость, и лишние труды. Это был уже чистейший эгоизм существа, отвергнутого самим собой, не принимающего в мире ничего доброго и светлого и даже не допускающего его в возможности, еще не злобного, но отчасти пропащего.

Майами. Штат Флорида. Ноябрь 1997 г.

В дверь легко постучали – таким образом, каким условно дают понять очень близкие люди, что вот сейчас намерены войти, а отнюдь не испрашивают и не ожидают разрешения. Инга давно знала характер и смысл этого стука, поэтому не сказала «Входите!», а только подняла голову от папки с бумагами.

Конечно, в ее кабинет вошел, точнее, зеленым эльфом влетел Костя. Она его и предполагала увидеть в дверном проеме именно благодаря этому стремительному постукиванию пальцев о косяк и какому-то специфическому шуршанию, которое Костя будто излучал из себя на ходу. Кабинет Инги да и весь офис были так устроены внутри, что не имели общих помещений и прозрачных, стеклянных перегородок, позволявших начальству надзирать за интенсивностью труда подчиненных, а подчиненным лицезреть публичный, не имеющий секретов статус начальства. Инга вообще не признавала этот истинно американский тип офисной жизни, совсем не совместимый с ее понятиями о сущности рабочего места. Ведь это «рабочее место» потому и рабочее, что человек, его занимающий, обременен делом, за которое ему и платят зарплату, а вовсе не за впечатление, которое он собой производит. А дело надо делать с удобством, в тишине и покое, а не будто бы на вокзале в ожидании поезда.

К тому же и ментальный эгоцентризм большей массы клиентов их с Костей фирмы как раз понимал только такой порядок ведения бизнеса и только такой стереотип. Ведь главное их число именно приехало непосредственно из России и некоторых других бывших союзных доминионов. Потому в офисе «Наташи» им и были воссозданы привычные условия. Кожаные и плюшевые диваны, непременно теплого дерева мебель, персидского рисунка ковер и хрустальная люстра вместо серии холодных потолочных ламп. И само название фирмы говорило за себя многое. Во-первых, казалось очень родным и почти домашним, а во-вторых, помогало держать дистанцию. Ведь не секрет же, что сами американцы всех скопом русских женщин называют не иначе как Наташами. А Инга, теперь уже госпожа Инесс Бертон, как раз не хотела, чтобы русские клиенты принимали ее за соотечественницу. Тут был определенный резон. Перед американцем, особенно коренным гражданином, редкий россиянин начинал бестолково привередничать, дескать, «ндраву моему не препятствуй», и пусть вокруг него текут молочные реки с русалками. То ли сказывалось въевшееся в кровь с давних, совковых времен уничижение перед сытыми иностранцами, то ли это были попытки подражания чужому, якобы цивилизованному обычаю. А только ни один еще новорусский поселенец не употребил по отношению к госпоже Бертон не то что грубого слова, а и даже сказанного свысока. И торговались с ней, принимая за американку, куда меньше. Опять же сказывался и имидж «Наташи». Пусть у миссис Инесс домик или квартирка выйдет чуть дороже, но зато с ней очень приятно иметь дело. Здесь понимают, что значит русская душа. И нальют клиенту без косых взглядов хоть бадью шампанского, и поговорят не о товаре, когда время – деньги, а о вещах посторонних и личных. О женах и детях, кошках и собаках, о прошлом, протекавшем в коммуналках и на шести сотках, а у кое-кого и за спиралью Бруно, о вечном вопросе «куда идти?» и «что делать?». И главное, в «Наташе» знают, что именно ожидает русский человек увидеть и приобресть за свои кровные. А Инга, в свою очередь, в режиме почти государственной секретности ядерных вооружений скрывала ото всех свое происхождение. Костик же в этом случае выглядел, будто специально и для удобства российского нувориша приобщенный к делу родственный элемент.

А между тем Костя, как приморский ветерок, впорхнул в кабинет Инги. Вообще-то, он изо всех сил старался ныне ходить со степенной величавостью, но когда пребывал в возбуждении или сильно дергался всеми нервами, то поспешал с ребяческой легкостью и был весьма порывист в движении.

– Видишь, видишь! Как мы и думали! – и Костя положил перед ней с прихлопом короткий квадратный рекламный вырез из буклета «Нью Раша Гестс».

Эта весьма недавняя фирма тоже уже раскусила, как следует, правильные подходы к богатенькому и малоискушенному «московскому гостю», и надо сказать, ее владельцы были американцами уже настоящими. И хуже того, с некоторыми связями в местном городском самоуправлении. Конечно, никак разорить «Наташу» они не могли – тут лютый волк противостоял домашней цепной собаке, но как конкуренты деляги из «Нью Раша» были крайне неприятны.

– А я тебе сто раз и каждый день до обеда говорила, что строиться надо самим! – вспыхнула порохом Инга. – У них и кредит не тот, и оборот. Только куски крадут. Да потом, ты же их породу знаешь. Где риску больше, там их меньше.

– Как бы и нам с тобой не дорисковаться, – упрекнул ее Костя, впрочем, опасливо не стал распространять эту тему дальше. – И я тебе уже языком отсох докладывать. Не подпишет этот коварный дятел, и все тут. До мэра далеко, а мы ему рылом не вышли. Говорит, ждите торгов. А на торгах городская земля с куском собственного пляжа, знаешь, по какой пойдет цене? Там хоть новый «Челленджер» построй и в космос запусти, все равно не окупишь.

– Так ведь Джо Реймар обещал, и твердо, сделать, что от него зависит. И дерет с нас за это обещание уже не первый раз. А то ведь я могу с него спросить, – сказала Инга и так, что было понятно: захочет, спросит. И не побоится.

– Да, нет. Реймар мужик стоящий. И слово свое бы сдержал, если бы не этот урод, Менлиф. Ему-то, козлу старому, уже ничего не нужно, вот и уперся. Дескать, городская казна превыше всего, а в ней ветер свищет. Вот потому и свищет, что воруют через одного. А Менлиф этот только щеки дует, чтоб слаще свистелось.

– Так предложи ему много. Пусть и Реймар намекнет, хоть чуть отработает.

– Не возьмет. А сколько возьмет, столько у нас нет. И вообще, этот Менлиф прикидывает себя в мэры. Чтобы красиво уйти на покой народным благодетелем. Его, понятно, не выберут, разве только весь Майами встанет вверх дном. Но он надеется, – пояснил ситуацию Костя. – Эх, нам бы этот участок! Построить два-три десятка вилл, да с пляжем. С руками бы оторвали.

– И что ты предлагаешь? – спросила Инга, но больше для формы. В уме ее уже вызревал собственный способ разрешить проблему.

– Давай для начала устраним познавательную неопределенность, – Костя считал себя очень умным, все же закончил не последний в Калифорнии колледж. И иногда, когда хотел блеснуть интеллектом, на риторические вопросы так и отвечал про познавательную неопределенность. – Дилемма здесь есть только одна, и выбирать надо из ее противоположностей. Или дальше кормить Джо Реймара закуской из «зеленого» салата. И ждать, может старикашку Менлифа хватит удар. Тогда Реймар как заместитель для нас подпишет разрешение на застройку и аренду и без него. Или остается только отступиться.

– Н-да, альтернативка ничего себе. Или ждать, когда жареный петух кукарекнет, или сказать мечте «прощай». И денежкам от мечты, кстати, тоже, – подвела Инга неутешительный итог. – Но знаешь, милый мой Костик, чем мы, русские, и отличаемся от прочих? А тем, что из двух возможных решений выбираем третье. Кардинально не имеющее отношения к предложенным прежде. Вот что, договорись-ка ты о встрече с Сорвино.

– Инга, ни за что! Опомнись! – Костик до заикания захлебнулся собственной внезапной бледностью. – Я не лезу в ваши дела и не хочу, но, черт меня возьми за шкирку, если я не догадываюсь о ваших с ним «операциях». Да за это одно только «пожизненное» в тюрьме штата, даже такого беспредельного, как Флорида!

– Свяжись с Сорвино, – твердо приказала Инга. – И не трусь, боец, твое дело будет тут сторона. Обещаю отнестись с уважением к твоей щепетильности. Ты очень чувствителен, Костя.

– При чем тут щепетильность? А о чувстве кстати, – произнес Костя с порицанием. – Я тебя люблю. Ты знаешь.

– И замечательно. Будет, кому мне передачи носить. Пожизненно… Свяжись с Сорвино, – опять настойчиво повторила Инга.

– Хорошо, я свяжусь. Только и ты мне ответь. Почему всякий раз, как этот тип нужен ТЕБЕ, ему непременно должен давать знать именно Я? Это такая воспитательная мера? Чтобы лишить меня в итоге и окончательно криминальной невинности? Если один раз оступился, так иди до конца?

– Ты – кретин. При чем тут твоя невинность, да еще криминальная. Ты ее всю растерял, когда однажды, темной ночью, помнишь? Ты приговорил к смерти один без вины виноватый «Кадиллак». А Сорвино должен дать знать ты по одной деликатной причине. Это лично мне придает дополнительную устойчивость и солидность. Ведь и верховный хозяин нашего Сорвино тоже не стал бы звонить мне прямо по телефону. Это просто правила игры, – объяснила Инга и усмехнулась. – И потом, вы вроде бы скрыто симпатизируете друг другу.

– Уж это да. Симпатизируем, как шило – заднице! Я только связываться с ним не хочу. А то бы объяснил этому латиносу, на какой параше его место!

– Кошмар какой! И где ты успел нахвататься подобного лексикона? И потом, Сорвино не латинос. Он колумбиец и наполовину индеец. А на другую половину, кажется, негритос. Но тебе все же придется вызвать его на встречу.

– Как всегда, в баре «У Тони Кларка»? – уныло уточнил Костя.

– Да, как всегда. В баре «У Тони Кларка». И лучше, если прямо завтра. Ты, кстати, можешь не ходить, если не хочешь, – простила его Инга.

– А какая разница, приду я или не приду. Вы все равно говорите между собой по-испански. Могу делать вид, будто я твой телохранитель. – И Костя с обидой и пижонством продемонстрировал два тощих бицепса.

На следующий день, вернее будет выразиться, на следующий вечер, в бар к «Тони Кларку» Инга и мучимый лишними сомнениями Костя пошли вместе. Бар был обычной приватной забегаловкой с бильярдом и автоматами, где бо€льшая часть публики состояла из завсегдатаев, близких к хозяину, другая же часть крайне редко забредала сюда случайно. Инга появлялась «У Кларка» раз шесть, что давало ей право быть причисленной к лику «своих». Особенно еще и потому, что в баре ее место всегда оказывалось подле крайне тревожного мистера Сорвино, иначе еще широко известного под именем Святого Брокко. Все из-за благочестивой привычки Сорвино то и дело поминать имя Божье всуе и ходить исправно к каждой воскресной мессе. Да и имя Брокко Сорвино, наверняка, было до последней буквы вымышленным. Инга как-то уловила подспудный завистливый слух, что на самом деле Святой Брокко всего-навсего от рождения какой-то прозаический Лукас Фернандес, и не более того. Но никому ведь красиво зваться не запретишь.

Брокко Сорвино тем не менее слыл не совсем обычным гангстером. Он не таскал на себе пистолетов с километровыми дулами, вообще ничего не носил при себе, кроме острого, как бритва, выкидного ножа, очень тяжелого. Не украшался, как сказочный дуб, златыми цепями или, на пиратский манер, серьгой в ухе; даже перстней, весьма полезных в драке, не имел на пальцах ни одного. Не брился наголо, не вил сотни косичек до пупа, а обходился довольно строгой партикулярной прической а-ля Дэнзел Вашингтон. Полумонголоидная-полунегроидная фенотипичность его лица придавала худощавому, скуластому Сорвино умиротворенно сонное выражение, будто у дремлющего на завалинке недокормленного дикого кота. Он и двигался, как кошка, жилистый, плавный, парадоксально бесшумный, как экстра-класса танцор в бальной зале. Сорвино никогда не одевал себя в кожу и клепанную джинсу, не выносил ярких, пестрых рубах и крученых шейных платков. Вообще ненавидел все ковбойское и по-гарлемски неопрятное. Он признавал только лишь одни светлые полотняные костюмы, с крахмальной белой рубашкой, но без намека на галстук, и на ноги под тщательно отглаженные брюки непременно надевал белые, низкие теннисные туфли. Брокко не пил «У Кларка» пиво или виски, текилу или джин, традиционные для массы посетителей напитки. У него был своеобразный вкус, по мнению завсегдатаев бара, – извращенный – только сладкие ликеры, яичные, кофейные, мятные, разбавленные пополам с пепси. И пил эти самодельные коктейли Брокко непременно залпом сразу до дна, но никогда больше четырех стаканов. От одного вида потребления им этих напитков собеседников передергивало до дрожи. Кроме Инги. Ей все равно было, чем угощаться, а пиво она не любила. И тоже пила вместе с Брокко ликеры, хотя и без пепси-колы, а по-дамски, глоток за глотком.

Сорвино, как обычно (по отношению к приглашающей стороне), явился с получасовым опозданием. Это тоже было своего рода традицией. Если встреча происходила по инициативе самого Брокко, то тут уж он являл свою особу тютелька в тютельку. А иначе, словно давал понять, кому надо больше, тот и едет и ждет. И плевать ему было на принципы уважения к боссу или клиенту, он даже собственному хозяину представал пред светлые очи только так. И тот давно смирился и признавал за ним эту привычку, которую не потерпел бы ни от кого более и ни за что.

Брокко никогда никому не угрожал, не нападал первым. Инга даже не могла его и представить в кулачной драке или пьяной потасовке. Сорвино и самые крамольные свои делишки обставлял таким благопристойным и солидным образом, словно торговал барыши и заключал сделки в башнях Уолл-стрит. Только смысл его речей и поручений, которые Сорвино предлагал или, напротив, брал на себя, носил часто зловещий характер. Инга имела с ним общие интересы уже не в первый раз. Еще с того раннего периода начала ее процветания в Майами, когда ей пришлось легализовать украденные два миллиона. Именно Сорвино ей и помог, а позже выручал и просто советами, однако никогда не бывшими бесплатными. Но советы Брокко того стоили. Он же и переправлял через своих людей некоторые ее деньги в офшоры и в лондонские банки, портил за плату кровь недогадливым конкурентам, был единственным посредником между Ингой и его таинственным шефом, чье имя не произносилось благоразумно вслух. И не кто иной, как Брокко, вывел ее на Джо Реймара, отрекомендовав, как подходящего человека в городской земельной комиссии.

Как раз некоторые совместные ее предприятия с Сорвино, с согласия его верховного босса, и не нравились Косте совсем. Хотя он, конечно, и не подозревал до конца, в чем именно эти предприятия состоят. А сама Инга и не намеревалась ничуть сообщать о них подробности. Ни к чему Косте было и знать, что через их «Наташу» фиктивно проходят некие таинственные средства от партий оружия, предназначенные для инсургентов Перу и Колумбии. Инга снимала за то совсем небольшой процент, но как бы остальное требовала в виде определенного рода услуг. Отчего Брокко Сорвино и проникся к ней чуть ли не приятельским уважением. И он ценил личные, взаимные «дружеские» одолжения превыше сухого расчета в наличности: ты – мне, я – тебе, – и разошлись, как в море корабли. Хотя внешне был с Ингой часто нарочито грубоват или даже порой позволял себе говорить ей гадости. Но и эта черта, по мнению Брокко, только обозначала его приязнь и доверительность отношений. Худо приходилось как раз тем, кто испытывал на себе наигранную до издевательства вежливую холодность в речах Сорвино. В большинстве случаев это было приговором.

Инга нисколько не боялась Брокко. Совсем наоборот, ни с кем прежде ей не было так легко сговориться, как с этим неопределенного происхождения гангстером. Инга не терпела цветных, Брокко ненавидел гринго и вообще любых белых. И каждый знал об антипатиях соседа. Но они оба как бы давали понять на расстоянии и без слов: только для тебя я делаю исключение, но это не значит, что завтра мы вместе будем крестить детей, при всем взаимном уважении. Костю же Святой Брокко просто никогда не замечал и даже не всегда считал нужным здороваться. Так было и на этот раз. Сорвино бросил короткое «Хай!» для Инги, скорчил рожу Косте, заказал свой ужасный ликер и тут же перешел на испанский.

– Вот это и есть мое дело, – завершила Инга свой краткий рассказ о способе решения постигших ее неприятностей. – Ты удивлен, что я готова пойти на такую крайность?

– Тоже мне крайность. Да за наши дела в Перу тебе могут свернуть башку скорее, если я, конечно, не буду глядеть в оба. Вот когда в прошлом ты согласилась на ЭТО мое предложение, да, я, Господь мне свидетель, признаться, был удивлен. А старый дурень Менлиф уже пустяки для такой женщины, как ты, Инесс. И я здесь вижу определенную и хорошую логику. На твоем месте я поступил бы совершенно так же. Только гораздо раньше по времени. Ты жалостлива к людям, Инесс, и ты не прихлопнешь назойливой мухи, не попытавшись сперва выгнать ее за дверь.

– Шутишь? Думаешь, это нормально избавиться от старика только из-за его собственного упрямства? – спросила Инга как бы между прочим. Хотя мнение Сорвино ее приободрило.

– Он стоит между тобой и твоими законными желаниями. И по доброй воле не хочет отойти. А ты не можешь ждать. Значит, это нормально. Или, если бы Менлиф был молод и красив, твой заказ выглядел бы более гуманным? Придурок оставит состояние своим детям и избавит их от необходимости терпеть его выходки. Ты выиграешь деньги, а наш общий друг Джо – место. Гробовщики получат хороший контракт на погребение. А его покойная женушка обрадуется встрече на том свете, если, конечно, Господь определит старину Менлифа в одно с ней место. А самого Менлифа навсегда перестанут мучить подагра и геморрой. Так что, все в выигрыше. И не разводи бабские нюни. Жаркое ты давно уже приготовила. Глупо беспокоиться о том, нужен ли к нему соус.

– Но все же лучше, если произойдет несчастный случай. Инфаркт, падение с лестницы, солнечный удар.

– Это обойдется тебе намного дороже. Но, как хочешь, твои доллары, значит, и желания твои – прежде всего. Могу утопить его в бассейне. Выйдет красивая картинка. Что скажешь?

– Жуть какая. Старикашка, которого топят живьем. А он барахтается изо всех сил, глотает синюю хлорную воду, глаза вылезают из орбит от удушья. Бр-р-р!

– Тебе бы проповедовать в воскресной школе о святых великомучениках! Хочешь, устрою? Патер Корнелий будет не против. Только с чего ты взяла, что я стану топить его, как матушка-фермерша – новорожденного котенка в жестяном ведре? Ребята вырубят старикана аккуратно, словно тот споткнулся о бортик, свалился в беспамятстве и утоп в собственной придворной луже. Могу подключить к делу и малютку Лорейн. Говорят, Менлиф обожает цветных девочек. Тогда все станет еще проще. Со службой спасения и искусственным дыханием рот в рот. Правда, репутация старикана окажется сильно подмоченной с ним вместе.

– Это было бы смешно, – вдруг развеселилась Инга, представив себе подобную ситуацию.

– А я скажу. Хорошо, что тебе смешно. Значит, мы договорились. Детали – уже не твое дело. Все обойдется в двадцать тысяч. И это только для тебя.

– Пятнадцать. И это тоже только для тебя, – попыталась торговаться Инга. Она, наверное, была единственным человеком во всем Майами, который нарочно осмеливался возражать Святому Брокко. Но Инга даже не задумывалась об этом. И может, именно потому Сорвино позволял ей многое.

– Двадцать. Это последнее слово. Впрочем, могу опустить до девятнадцати девятисот. Уж так и быть, купи себе пару лишних трусиков, – пошутил Сорвино, и этим дал понять, что тема закрыта окончательно.

– Ладно, пусть двадцать. И ты заплати за выпивку, – тоже поддержала благоразумно шутку Инга. – Но только не тяни. Вдруг Менлиф и впрямь назначит торги.

Все вышло именно так, как и обещал Сорвино. И недели не прошло, как над телом новопреставленного утопленника Менлифа прочли «и когда пойду я долиной смертной тени». Только малышку Лорейн едва было не упекли в каталажку за занятие проституцией. Но после очень скоро выпустили под залог. Лорейн куда как понравились ее фотографии на первой странице многих бульварных газетенок, и говорили, будто бы добрую часть гонорара за работу малютка спустила на скупку чуть ли не половины их тиража. А Джо Реймар сразу же после похорон подписал для «Наташи» требуемое разрешение. Аренда на 99 лет, с правом строительства и последующей перепродажи. Все на круг обошлось фирме в три миллиона долларов под банковский кредит.

И лишь Костя ходил словно в воду опущенный. Будто это его, а не беднягу Менлифа искупали с летальным исходом, и вот он теперь – живой труп. Инге от этого было тяжко и не по себе. Хотя эти «трудности» с Костей выходили далеко не первыми в их отношениях и, как подозревала Инга, далеко не последними.

Когда Костик Левин, бывший опальный агент, еще только прилетел из Лос-Анджелеса на новое место и за новой жизнью, он тогда уже ожидал совсем иного. Костик наивно думал и полагал, что приехал непосредственно к Инге, как к любимой им девушке, которой и будет отныне служить защитой, опорой, и что научит ее и образумит, как далее жить честно. С такими-то деньжищами это вполне было возможным. Инцидент с продажей дома в Силверлейке Костя рассматривал как печальный эпизод, может и вправду вызванный только страхом за будущее и надеждой вчерашней эмигрантки твердым и окончательным образом обеспечить себя. А потом, конечно, Инга ничего подобного себе уже никогда не позволит, и даже ее станут непременно мучить угрызения совести. И они покаются вместе, дадут клятву не отступать от законов божьих и человеческих, и потом поженятся, и, может, скоро родят детей. А он, Костя, затеет легальный бизнес с недвижимостью, голова у него на плечах имеется и варит неплохо, а Инга каждый день станет встречать его на пороге их пряничного домика, и из кухни будет сладко пахнуть пирогами. И дети выбегут кричать: «Папа! Папа!» Примерно такую лубочную картинку и рисовал для себя Костик Левин еще в самолете и вполне верил в ее воплощение в реальном времени. Он ошибался настолько ужасно и катастрофически, во всем абсолютно, что не мог и представить себе всю степень собственного заблуждения.

Оттого игрушечный мир его вымысла и рассыпался так же легко, как картонный пейзаж, собранный из разноцветных пазлов. Инга совсем не шутила с ним в Лас-Вегасе. Она действительно искала себе знающего дела компаньона, но отнюдь не мужа, и не нуждалась ни в чьей опеке. Напротив, как только Костик узнал свою надуманную будущую жену поближе, так быстро и понял, что упертая твердость характера его любимой даст кому угодно тысячу очков вперед. Что у нее свои цели и планы, и она даже не собирается с ним делиться этими планами до конца. Будто стальной, мощный локомотив, который мчится без удержу вперед, допуская за собой лишь ведомые на привязи вагончики. Костя и стал таким вагончиком. Он работал подле и для своей любимой, он часто спал с ней в ее отличной квартире, ему даже иногда позволялось остаться на уикенд. Но на этом было все. Как только в первый раз он заикнулся просто пока о совместном проживании, то в ответ ему был дан такой пренебрежительный смех, что моментально Косте стало ясно – ничего подобного Инге от него не нужно. И это окончательно. Он пробовал еще дуться, его утешали, как маленького. И Костя от утешений чувствовал себя полным дураком. Но ничего не мог поделать, и некуда было ему деться. Ингина упрямая сила и полное отсутствие в ней морального внутреннего закона, как ни странно, еще сильнее приворожили к ней Костю честолюбивым желанием образумить синеокую красавицу. Теперь он, однако, ставил перед собой и дополнительную цель, и делал это вынужденно – хоть как-нибудь уберечь свою рискующую напропалую подругу если не от себя самой, то хотя бы от будущего одиночного заключения. Такое полное отсутствие страха и тормозов, какое он видел в Инге, поражало и одновременно угнетало его. Порой Костя очень сильно страдал. Но теперь речь шла о преднамеренном убийстве. Что могло быть хуже, Костик Левин просто не знал и не мог представить. Чего же легче, как сложить вместе свидание с Сорвино и непонятную, позорную гибель Менлифа, и как следствие немедленную выгоду для «Наташи». Он нисколько не сомневался в том, кто настоящий убийца, как и в том, что этого заблудшего убийцу он все равно любит очень сильно, пусть и не в силах оправдать. И Костя решил предпринять последнюю попытку достучаться до сердца той, к которой Бог определил его на муки и терзания. А если нет, если не удастся, то тогда он уйдет куда глаза глядят. Или нет, он тоже станет убийцей и застрелит сначала ее, потом себя. Или сначала ее, потом Сорвино, окаянного соблазнителя от Сатаны, а после уж и себя.

И на этом месте своих размышлений он понял уже, что начинается традиционный детский сад с водяными пушками и пластмассовыми кинжалами, что никого и никогда он не сможет лишить жизни, а тем более себя самого. И понял еще, что ехал-то он в рай, а угодил в прямо ему противоположную область мироздания, и остается только ему предпринять последнюю попытку, а дальше будет видно. Может, он еще сумеет донести до Инги вполне доступную мысль о том, что не только в той куче денег, которую она так жадно загребает обеими руками под себя, есть одно-единственное счастье.

Он столь тяжело и явно носил на себе намерение этого разговора, что уже и сама Инга почувствовала и угадала его решимость. И безумно раздражилась внутри. Ей будто мало хлопот, так еще Костя бродит рядом, как Банко, устрашающий Макбета, нет, чтобы сделать вид, словно ничего и не произошло. Да, собственно, что такого случилось? Да в России эти дела сплошь и рядом и косяком, в конце концов, мужчина он или хлюпик?! Пусть скажет спасибо, что она бьется за двоих, чтобы было место им под солнцем Майами. Нет, Костя, само собой, хороший. Умный, предан ей и влюблен до потери разумности суждений, если даже не видит до сих пор, с кем связался. Но вот только у него есть предел. Досюда он готов рисковать, а дальше ни-ни. А и рискнет, так потом замучает себя угрызениями. И хорошо бы, только себя. Вот уже и до нее добрался. Ах, убийство, ах, смертный грех! А убивать душу заживо, это не смертный грех? Вот поэтому ей, Инге, все можно. А Костя ничего не понимает, и не нужно ему понимать.

В вечер разговора Костя пришел с пустыми руками. Не потому, что хотел наказать или просигнализировать нечто, а от волнения забыл. И цветы, и вино, и замороженные королевские креветки, что так любила Инга, только сама не успевала покупать. Квартира, новая, просторная, с панорамой по одной стене, открывала великолепный ночной вид на город, но словно в то же время была не человеческим обиталищем, а только мертвой картинкой, которую злой волшебник перевел с листа в настоящее существование. Возможно, оттого, что в квартире ощущался минимум, почти запредельный, каких-то личных, дорогих для хозяйки вещей, отсутствие интимных пустяков, книжек или хотя бы глупых женских журналов или расписаний диет? Нет, ничего подобного не было. Разве только в одной из ванных комнат имелась зубная щетка и принадлежности ухода за внешностью. Даже кухня обычно была пустынна и холодна, как закрытый для санитарной уборки морг.

А когда они напились пустого чая (более ничего и не оказалось в доме, Инга предпочитала для трапез городские рестораны), Костя тут же и затеял свою попытку с разговором. С чистого поля, потому что аккуратно вывести Ингу на болезненную для него тему Косте не удалось. Как только он намекал, так тут же Инга и замыкалась от него, словно на амбарные ключи, не желала говорить. Пришлось кинуться с места в карьер. Он долго и путано излагал, как встретил миссис Рамирес и что подумал о ней, потом о решении следовать за ней и о причинах, по которым он захотел это сделать. И про пряничный домик, и про неродившихся детей, и о домашнем покое, и о том, как мог бы он дать Инге настоящее счастье. Без утопленников, сомнительных типов за спиной, вроде Святого Брокко, без утомительной гонки за капиталами – да и зачем, когда и так довольно денег.

– Если ты во мне имеешь сомнение, то знай – я твоей и копейки не возьму. Хочешь, хоть контракт, черным по белому. В общем, это предложение.

– При чем тут деньги? Я не ради них. Не только ради них. Это просто средство, а не цель. Я, Костик, людей не люблю. И не хочу, чтобы меня трогали. А хочу быть наверху, над всеми. А если и это невозможно, то пусть меня хотя бы боятся. И держатся подальше.

– Если тебя так сильно обижали в жизни, то я пойму. Но нельзя же отвергать весь мир. И есть на свете порядочные люди, – горячо возразил Костик. Ему показалось вдруг, что он нащупал для себя какую-то надежду.

– Вот-вот, от порядочных людей все беды и происходят, – не менее горячо поддержала его Инга, – пока они рассусоливают да маются совестливой дурью, удобно – не удобно, тут негодяям и козыри в руки. Шулер честного лоха всегда переиграет. Я теперь шулер и есть, Костик, ничего не поделаешь. И тебя я тоже обманула, передернула на сдаче и оставила с пустым карманом. Неужели ты не понимаешь? А теперь я, если хочешь, могу тебя отпустить прочь. Забирай свою долю и ступай на четыре стороны света, начинай новую жизнь. А замуж я за тебя не пойду.

– Не ты меня обманула, а я сам. Я думаю, видишь ты, что нельзя принять обман со стороны. Если кто кого и вводит в заблуждение, то только человек сам себя. А что ты есть, я давно уж знаю и люблю тебя такую, потому что ты совсем не из шулеров, а просто тебя саму обманывали, долго, наверно, и очень люто. И ты теперь хочешь быть свободной и мстить, только не знаешь, что из этих двух вещей тебе нужнее. И я тебя никогда не обижу и всею жизнью докажу. Почему ты отказываешься?

– Потому что я не нуждаюсь в обещании «никогда не обижу». Ты и не сможешь меня обидеть, ведь я сильнее тебя. И никогда свою позицию этой силы не сдам! Я не домашняя хозяйка и не дурочка у плиты, и мне плевать будет, к примеру, сколько у тебя чистых рубашек! Хочешь кофе, подними свою задницу и свари себе сам, хочешь супу, налей! И только так! И как я могу прятаться за твою спину, если моя спина куда шире! Это раньше так было, когда вы, мужики, одни имели собственный досуг. Добыл денег, или застрелил оленя, или изобрел порох, или намалевал картинку, обеспечил семью и пошел дуть пиво, гонять бильярд или трындеть про светлое будущее с себе подобными козлами. А баба с утра до ночи или у печи, или у люльки, или у корыта. Да еще дети – и что ни год, то пузо. Когда ей думать о великом и большом? А теперь дудки. Противозачаточных средств в аптеках хоть Монблан сооружай, равенство в правах и еще общественные привилегии. И у нас теперь тоже есть свобода от ручного труда. Вот и выяснилось, что баба не только не хуже мужика работает головой, а и умней его, и хитрее, и безжалостней. И все. Кончилось ваше царство! Времена матриархата возвращаются. А вы только и твердите, что, мол, бабы дуры. А бабы-то давным-давно вас всех позади оставили, да еще поверх переехали! Вот вы и пытаетесь вернуть себя и нас в прошлое! Дескать, бросай биться в кровь на ринге, ступай назад к корыту. Но ничего тут не выйдет! Потому что сила ваша кончилась. Вот сейчас я откажу тебе совсем и пошлю на фиг. И что? Что ты сделаешь? Снимешь меня с обеспечения, лишишь куска хлеба? Да мой кус в десять раз зажиточней твоего! Или скажешь – все, дорогая, я в тебе разочаровался и ухожу?! Подумаешь, да я за пятьсот баксов какого захочу красавца себе найму, и на каждую ночь разного. Как и вы сами частенько с нами делаете. Так какого же лешего мне замуж-то выходить?

– Инга, одумайся, что ты несешь? Ведь люди из-за любви женятся оттого, что человек не волк. Это же для души, для тепла, для счастья. Да и ты сама ведь себе не веришь. Ведь ты же и замужем была, и по своему Родриго убивалась, я же видел. Ведь так? Ведь все слова твои – неправда? – Костя сделался таким ужасно бледным, что даже был не то что страшен, а как будто у конца света и перед скорой смертью.

– Ну, насмешил! Как же, убивалась! А уж как любила! Как говаривал бравый солдат Швейк, как соломину в заднице! Вот как любила! Мне гражданство было нужно, понимаешь, гражданство! А как получила, так и уморила дорогого муженька собственными же руками! – Инга как выкрикнула эти слова признания, так и поняла, что совсем открыла лишнее и погубила почти сейчас все. Но не сожалела, наоборот, ее несло дальше, из какого-то чувства убить уж все до конца. – Да, я! И не глазей, как христианин на идола! Думаешь, я по Родриго страдала? Да я от тех двоих детективов до чертей зеленых тряслась, что прознают, и вот рухнут мои святые надежды из-за их дотошных и въедливых соображалок. Ан нет! Не рухнуло ничего, потому что и те строгие блюстители такие же кретины, как все мужики, оказались! Увидели перед собой дуру бабу и возрадовались, ах, вдовья скорбь! В это вы завсегда уверовать готовы, только повод дай! И…

– Довольно уже. Хватит! – Костя встал со своего места от чая, перебил Ингу, не спорил более, глаз в ее сторону своих не допускал. – Мои были двадцать процентов согласно договору. Завтра же и начнем расчет. А если что-то не так сложится, то, поверьте мне, миссис Бертон, или кто вы там на самом деле, я поступлю с вами, как с мужчиной. Как вы того и добиваетесь! Желаю вам с мистером Сорвино многого процветания, но уже далее без меня. А за сим, как говорится, прощайте! Желательно навсегда!

А на завтра Костя Левин приступил к расчетам. Они были совсем недолгими. Инга нарочно не стала затягивать, давала понять: мол, давай, давай, без тебя просторней станет, чистоплюй. Но Левин никак на ее понятия не реагировал, вообще не замечал ее, а как получил на руки ему причитающееся, так и сгинул в неизвестном направлении, не обмолвившись ни словом, как будто бежал из города прокаженных. А Инге стало досадно. Но она скоро придумала себе утешение, сказав, как австрийский первый министр Кауниц на сообщение о смерти любезной мадам Помпадур: «Что же, дальше поедем без нее».

Москва. Площадь Восстания. Квартира Полянских. 8 марта 1998 г.

Здесь, в этом доме, Соня еще ни разу не бывала. Юзя и Раечка купили тут жилую площадь не очень давно, оставили прежнюю богатую квартиру для младшей дочери Ляли, которая наконец-то, в почти тридцать восемь лет, вышла замуж. Представьте только, за контрабасиста Веерова из оркестра ее же собственного отца. Вееров, оказывается, давно заглядывался на Лялю, вообще обожал полных и жгучих брюнеток, и даже, как выяснилось по его признанию, тяжко по ней, Ляле, страдал. Но не решался, потому что был отягощен законным браком с весьма скандальной особой, редактором на радио «Маяк», некой Серафимой Карловной. Но когда его Серафима вдруг однажды ни с того ни с сего, хлопнув дверью и захватив попутно из их однокомнатного дома все, кроме стен, ушла к другому, композитору-песеннику Приголубь-Сосновскому, тут-то Вееров и осознал свое возможное счастье.

И вот тогда Юзя Полянский и прикупил на скопление лишних своих гонораров апартаменты в высотке на площади Восстания. Еще столько же Полянские угрохали на ремонт и реставрацию полов, труб и увесистой лепнины. И теперь принимали гостей на день рождения Раечки уже в новом интерьере.

Прежних знакомых пришло немного. Вообще организовано было Полянскими малолюдное сборище. Соня с мужем и Димкой, за которым сейчас приглядывала по указанию старая домработница Раечки, Ева Самуэлевна с Львом Израилевичем, Мирочка и Ляля, теперь обе с мужьями, да еще старики Азбели, все такие же зловредные и богатые, но уже без детей. Тем было неинтересно, да и ни за что бы не пропустила его дочь Лара сезона в Давосе. Вейцы – те все уж давно жили в Австралии. Старая Фая Берлин померла еще прошлой зимой от рака кишечника, а муж ее после этого слег совсем, и его опекала сиделка. Заявился, однако, и концертный директор Юзи Полянского, некий Киприади, полуседой грек, смешно рассказывал анекдоты. Нет, не подумайте, вовсе не анекдоты его были смешны, бородатые и затасканные до дыр, а забавно звучал его специфически коверкающий слова акцент, что-то вроде «приешедеши мужикус в баню». Но хохотали над Киприади до неприличных колик, а он не обижался, а как бы был рад и травил уже без остановки. Особенно смеялась строгая Ева Самуэлевна, которой Киприади строил издалека глазки.

Когда подали к столу форель, испеченную в фольге, и из новомодного – разогретое фондю для телячьей вырезки, Моисей Абрамович, злокозненный старикашка Азбель, не смог удержать свой верткий язык от липучих колкостей.

– Сонечка, и что же пишет вам бабушка? Расскажи мне, деточка. А то от меня все скрывают, берегут мои нервы. А я слыхал, у них и в Калифорнии не хорошо. А от самой Фирочки ни даже приветика, ни открыточки, ни звоночка?

Рая Полянская громко очень закашлялась за столом, пытаясь перебить бестактность, но кто же мог одолеть старого Азбеля, когда тот непременно хотел сделать другому язву.

– Раечка, выпей еще компоту. Так что же, Соня? Говорят, твой дядя Кадик чуть ли не самый настоящий лаборант в тамошнем университете? – захихикал Азбель, даже густые белые его брови заплясали от смеха. – Это шикарная карьера, очень удачная, очень!

И Моисей Абрамович закудахтал, заклокотал горлом, ему было невероятно весело. Но его забаву поддержала лишь его же собственная жена. Да еще загоготал Киприади, вообще не поняв, в чем дело и почему смешно быть лаборантом в Америке.

– Я не знаю, Моисей Абрамович. Бабушка мне не пишет, – честно ответила Соня и только потом поняла, что наделала.

– Так-таки и не пишет! Ну, еще бы! О чем писать-то, о том, как Фира с сыночком надули собственную семейку, а сами и остались в дураках! Да, в дураках! Что же, Бог, он есть и все до капельки видит! Так, Сонечка? – юродствовал дальше Моисей Абрамович.

Но Соня ничего не смогла понять из его намеков, хотя о многом догадывалась. Но не сейчас же выходило нужным это обсуждать. Однако Азбель и не думал уняться:

– А с синагогой-то, с синагогой! Каково! Я знал тут одного Фуркина, а тот в свою очередь ихнего ребе Григоровича, надо сказать вам, еще того «гимпеля» в одном интимном еврейском месте. Так этот Фуркин рассказывал мне, что когда Григорович из милосердных чувств, заметьте, так и сказал, предложил нашей Фирочке сытное место торговки в его кошерной коммерции…

– Мотя, побойся ты Бога, не при детях! Сам же сказал, ОН все видит! – оборвала тут Азбеля очень гневно Раечка Полянская.

Моисей Абрамович заткнулся, но было видно, что с трудом и ему все равно неймется. Однако положение спас Киприади, затеявший новый анекдот «о руссе, армяке и грузиане». Интерес столовников само собой как бы отвлекся в сторону, а у Сони выпал шанс. Ей очень сделалось интересно, что же такого рассказал Моисею Абрамовичу этот неведомый Фуркин, но расспрашивать лично противного старикана Соне не хотелось. И она попыталась поймать взглядом внимание Раи Полянской, вдруг сумеет подать знак. Уж очень нужно было расспросить.

Раечка скоро заметила необычную Сонину настойчивость и показала только глазами – выйди вслед за мной, и поднялась с извинением из-за стола. Никто ее ухода особенно не отметил, потому что Киприади как раз перешел к повествованию о том, как «хохлоп коммерцовал свинячий салос». За Раечкой спустя некоторое время встала и Соня. Немного заблудилась по квартире, но отыскала Полянскую в полутемном, не допускавшем внешних шумов репетиционном кабинете дяди Юзи.

– Тетечка Раечка, – так к единственной обращалась к Полянской бедная Соня, но не от фамильярности. А просто Раечка это от Сони любила и сама настаивала. – Тетечка Раечка, вы же что-то знаете такое. Так как же вас умолять, чтобы вы рассказали?

– Да к чему тебе, деточка моя? Мало у тебя своих воспоминаний, так зачем еще чужие гири? – на всякий случай попыталась отвратить ее от расспросов Полянская.

– Это очень долго объяснять! И сначала надо, а не так, на ходу. Ну, пожалейте меня, хотя бы ради Додика! – неожиданно для себя самой сказала Соня.

Но на Полянскую это произвело впечатление мгновенного удара током.

– И имени этого не поминай. И для твоего, и для моего покоя. Да и какая тут жалость, детка? Тебе только от моих слов хуже и будет, – предостерегла ее Раечка.

– Пусть хуже. Только я не могу этого вынести, чтобы не знать. Или вы думаете, я права не имею? Так скажите мне прямо.

– Ты-то как раз и имеешь. Может, побольше иных. Ну уж, пускай, – решилась Полянская.

И вот что рассказала Раечка. Про бабушкин отъезд и нынешнее житье-бытье в Америке. Деньги и ценности, какие обещал Юзя передать через посольство по знакомству и за мзду, хоть и с некоторым нарушением законности, до адресата дошли вполне. Даже и чашки не разбилось. О том, чтобы вернуть Полянским затраченные на взятки средства, бабушка и не заикнулась. А Юзя плюнул да растер. Не то чтобы Раечка сейчас этим попрекала Соню, а только то был еврейский непреложный обычай, о денежных обидах сообщать непременно. Так сказать, право священной жалобы.

Дальше все стало еще веселее. Вместо того чтобы спокойно вложить средства в банк и продавать некоторые картины потихоньку, через официальные галереи, пусть и с потерей в комиссионных, Кадик поступил с точностью до наоборот. Велфер им с бабушкой полагался небольшой, однако помощь от общины позволяла снять недорогую квартирку. Затем Кадик уговорил бабушку потерпеть и довериться его коммерческому гению и немедленно ударился в спекуляции. Он считал себя умнее всех в этой Америке, стране недалекой и с кучей возможностей прямо под ногами. Опасался Кадик только собственных соотечественников и потому дел с ними не счел возможным иметь. Эти же «простодушные» коренные американцы, на которых была вся его надежда, те же босяки эмигранты, только в третьем и четвертом поколении, и просадили все Кадиковы наличные денежки за каких-то полгода на аферах с сомнительными акциями. А Кадику достался голый ноль. Но скверный дурачок и тогда еще ничего не понял своим утлым умишком. А стал продавать картины. И не по одной, а сразу на опт, чтобы выручить сумму покрупнее и опять приняться за спекуляции на бирже, теперь уже самому, не слушаясь ничьих советов. Только до акций на сей раз дело не дошло. Потому что задним местом мудрый Кадик даже не додумался те картины застраховать. А так и отдал их все, до единой, под пустую расписку солидному дядьке-посреднику с чисто арийской внешностью и истинно здешней фамилией Томпсон, который и пообещал ему взамен оптового клиента. Только картины надо перевезти к нему в офис, чтобы создать достойное впечатление. Не в их же скромной квартире те полотна показывать. Тогда большой цены не видать, как своих ушей. Кадик и перевез, да еще за свой счет. Взял расписку и стал ждать завтрашнего дня. А за ночь тот офис, скромное полускладское помещение в Бронксе, само собой, «сгорел до основанья». И претензий к Томпсону не могло быть никаких, от расписки он и не думал отказываться. Да, давал, но склад-то сгорел, можете жаловаться. Кадик кинулся в участок. Однако, узнав с первых же его слов, что имущество было не застраховано, полицейские немедленно утратили к делу интерес и указали беззащитному эмигранту на дверь. Теперь у незадачливого капиталиста оставался последний козырь в виде серебряной и фарфоровой драгоценной посуды и нескольких особо редких книг. Тут уж Кадику пришлось умолять бабку на коленях. Он ныл слезно и обещал поправить немедленно их благосостояние, смотреть в оба глаза, пропасть самому и запродать душу, но сделать кучу денег для матери. Бабушке очень польстило, что Кадик в первую очередь старается исключительно ради ее достойной старости, и бабка позволила взять из дому последнее имущество. И Кадик, получив бабкино разрешение, стал искать покупателей сам. Только здесь ему был Нью-Йорк, мировой мегаполис, возведший массовую преступность в эталон отношений, по сравнению с которым в плане уличных и средней руки грабежей Москва выглядела Ново-Афонским монастырем в недели Великого Поста. Слух о его намерении продать и о показанных на людях образцах рукотворного, дорогого антиквариата разошелся по округе быстро. Кто это сделал и откуда получил наводку, Гингольды так и не дознались никогда. А только когда бабушка и Кадик как-то вечером вернулись от родственников своих Хацкелевичей, квартира их оказалась стерильно пуста от ценностей. Налетчики не только унесли прочь посуду и книги, но и личные бабкины украшения, которые никто продавать не собирался, да еще каракулевую шубу, кожаное пальто Кадика и напольные старинные часы, семейную реликвию. Оставили только древний будуарный столик-бюро сандалового дерева, дрянной телевизор, бабушкин старинный комод, зеркальную горку в стиле «ампир» и кучу обувной грязи на полу. У бабушки немедленно случился истерический припадок, а у дяди Кадика – настоящий запой на последние деньги, оставшиеся от недавнего пособия. Тут уж пришлось заглянуть в глаза американским реалиям и по-настоящему искать средства к существованию. Что оказалось само по себе непросто.

За все то короткое относительно время, что Гингольды прожили в Нью-Йорке, они умудрились восстановить против себя немалую кучу народа. Собственно говоря, водились с ними одни только Хацкелевичи, Натан и Роза. И то потому лишь, что Натан приходился бабушке двоюродным братом и где-то в закоулках души еще продолжал благоговеть перед московской сестрой, настоящей генеральшей. Но даже и у Хацкелевичей терпение с эдакими-то родственничками было на исходе. Про остальных местных аидов нечего было и говорить. Да и кто же станет тебе сочувствовать, коли допрежь ты исправно плевал людям в лицо свысока и держался меж ними, словно богач-плантатор среди негритянских хибар. Потому на несчастья Гингольдов только позлорадствовали. Не то оказался ребе Григорович, как выяснилось, порядочный, хоть и весьма суровый в вере человек. Рая Полянская много о нем слышала, и больше хорошего, когда с мужем была на гастролях в Мэдисон-сквер, но лично так и не познакомилась. Вот ребе Григорович и пришел, единственный, на помощь бабушке и Кадику. Хотя нет. Не вполне единственный. Брат Натан еще раньше предложил племяннику поработать в его кар-сервисе, благо тот все же инженер, а там со временем выучится на знающего механика и может даже войти в дело компаньоном. Надо ли объяснять, что Гингольды с плевками негодования то предложение отвергли, да еще оскорбили бедного Натана почем зря. И если бы не тетя Роза, смешливая и очень благодушная женщина, дело бы завершилось родственным разводом. Но Роза только и сказала, что все Гингольды «ены мишигинэ», а Кадик совсем «герутене», такой безрукий, что уж лучше и спасительнее для их кар-сервиса, что он, слава пророку Моисею, отказался. И пусть себе родственнички орут и возмущаются, соседи только больше станут уважать Хацкелевичей за долготерпение и, может, Натана за кротость души изберут синагогальным старостой.

Итак, ребе Григорович отправился в нелегкий, тернистый миссионерский путь оказания ближнему милосердной помощи. Занятие для дяди Кадика он придумал сразу. Хотя в делах вверенной ему паствы вполне мог обойтись и без него. Но ребе Григорович был великодушен. К тому же давно мечтал об установлении более близкого контакта, так сказать на простом, бытовом уровне, между евреями американскими и евреями подлинно Сиона. В основном в культурно-религиозном плане. Но у ребе Григоровича никогда не хватало на то времени. Из вверенных ему иудейских душ половина и в глаза не видела ни Торы, ни Талмуда, почти никто не владел ивритом. Да еще из-за уважительного отношения к самому ребе местные иудеи предпочитали улаживать свои разногласия исключительно в синагоге. И ребе приходилось судить обо всех семейных дрязгах, о покупке в кредит холодильников, о нерадивых детях, о чумке у собак, и все в таком же духе. Потому он и счел вдохновенной свыше свою идею взять на работу Кадика для культурного обмена с исторической родиной. Средства, вверенные ему общиной, позволяли эту работу дать и даже выделять порой некоторые суммы на приглашение единоверцев из-за океана, на проведение просветительских лекций с наглядными пособиями. И даже на устроение совместных чаепитий, где полагалось стараться говорить на иврите, раз уж никого было нельзя и силком заставить посещать организованные им некогда курсы по языку. Но сколько мог платить за не самый нужный труд ребе Григорович? Вот и выходило Кадику за все про все, за несколько часов в день занятий от силы долларов пятьсот-шестьсот в месяц. Смешные деньги, если учесть, что по законам общины бесплатное жилье предоставлялось сроком только на год, и то только таким пожилым людям, как бабушка. А далее озаботиться следовало самим. Бабушкина пенсия да Кадиковы полтысячи, и это при цене за убогую квартирку в четыреста долларов, и то по-божески и только ради ребе Григоровича. А Кадик привык к другому. А тут только почти нищее существование и унизительная опека. Правда, ребе оказался совсем на высоте и уж очень желал помочь и далее. И вот предложил бабушке, а вредоносной старухе было уж семьдесят пять, сидеть в лавке при синагоге. Труд получался невеликий, потому что кроме бабки там имелся еще Боря Гельварг, парнишка-подсобник, после школы, а когда и вместо нее подрабатывавший карманных денег. Да и какой особенный товар в крошечной кошерной лавке? В основном маца да специальным образом убиенная курятина, ну, в другой части магазинчика духовная литература, кипы и талифы, еще придверные мезузы. Зато душеспасительно и вовсе не зазорно, и от силы с десяток посетителей в будний день, все берут с полок сами, только деньги получай в кассу. Григорович ведь умел и щадить чужие чувства. Куда там, лучше бы не лез. Как говорится, не делай добра, не получишь по морде злом. Да еще со временем бабушка стала носить по округе надуманные свои обиды на ребе Григоровича, дескать, и Кадику от него одно ущемление, и ее, старуху, оскорбляет и унизительно желает определить в торговки. А она хоть и бывшая, но генеральша, и законная вдова, и так далее. Скучно пересказывать.

А потом случился казус с деньгами. Ребе как раз отбыл в Чикаго, по религиозным своим делам, то ли на съезд, то ли на теологический диспут, он был раввином очень подкованным в вопросах о символах веры и порядках исполнения полагающихся обрядов. Но тут нужно, получалось, выдать расчет рабочим, подновлявшим в синагоге верхнюю галерею, и ребе оставил на Кадика ключ от сейфа с наличностью, велел непременно взять расписку. И отбыл с чистой совестью в Чикаго. А когда вернулся, то от Кадика только одну расписку и проверил. А в сейф даже и не заглянул, ведь не станет, в самом деле, генеральский сын, с гонором, как у царевича из Давидов, воровать тайком деньги. А когда ребе сунулся после в церковный загашник, так и схватился за свою пейсатую голову. Ну, что происходило между ним и Гингольдами далее, Соня уж знала.

И с назначением в Калифорнийский университет все совсем обстояло по-иному. Никто, конечно же, никаких килограммов приглашений Кадику ниоткуда не посылал. Напротив, это сам дядя Кадик исправно бомбардировал все подряд колледжи и институты заявками на работу. И не менее как сразу же на профессорское место. А Массачусетский технологический его настырные просьбы так достали, что оттуда и в самом деле пришла бумага, в которой говорилось, в пристойных выражениях, однако, чтоб Кадик раз и навсегда от них отцепился и шел туда, куда и ходят обычно в таких случаях. Откликнулся, в конце концов, один Калифорнийский университет, и непонятно, по каким причинам, ведь другой конец страны. Впрочем, место, предлагавшееся Кадику, было столь незначительным, что, видимо, нанимателю и не пришло в голову взглянуть, откуда претендент. Однако калифорнийцы сулили двести пятьдесят в неделю, плюс небольшая страховка по здоровью, да еще комнатка в общежитиях для низшего персонала за символическую почти плату. А для матери можно было снять квартирку на одного тут же, в городке, и уж куда дешевле, чем в Нью-Йорке.

И вот они переехали. Богаче не стали, но и не голодают. Только бабка по-прежнему бомбардирует свою дочь в Одессу письмами и вымогает денег, но Мила о том ничего Соне не сообщает, да и к чему. А у Кадика перспектив никаких, он и лаборант-то аховый. Говорят, его терпят только оттого, что его собственный шеф, в чьей лаборатории Кадик моет пробирки, и сам бывший академик из Москвы и вот жалеет из ностальгических чувств.

На этом, в общем-то, рассказ Полянской и обрывался. Далее было ни прибавить, ни убавить. Раечка молчала, а Соня понимала, что от нее теперь ждут слов. Много чего могла и хотела сказать сейчас Соня, и о прежнем, и о настоящем. Но это-то переполнение внутри себя и не дало ей сказать ничего. Раечка восприняла, однако, ее настроение неправильно, встала торопливо, погладила все же Соню по наглухо зачесанным в дулю темным волосам:

– Ну, посиди, посиди. Тихонечко. А я пойду, чтоб не мешать, – и Полянская ушла, а Соня так и не выговорилась, единственному сейчас человеку, который стал бы ее слушать.

В ней даже уже и не металось ничего, как было некогда, после письма. Как бы письмо то начало разрушительную работу, а рассказ Полянской ее завершил. Все стало бессмысленно совсем, и Сонино терпение, и ее вечное согласие, чужая жизнь, которой она существовала, за это не полагалось ни облегчения, ни награды. А оставался ей на долю только паучий мир, в котором она муха, и обречена. На какую-то секунду в ней дернулось что-то бешеное и живое, одолело желание бежать и бросить всех и все, Леву, Димку и Москву. Но тут же безнадежно ей подумалось: а что толку? Везде одно и то же. Если ее родная мать так, а родная бабушка эдак с ней поступили, то и нет правды на земле. Так хоть бы и без правды, вот как Полянские. Хоромы, а не квартира, и знаменитый муж, и хоть от больших денег развлечение. Путешествия, свобода от долгов, слава и куча прихлебателей. Отчего же не быть тут и евреем? Если пять комнат, и мебель настоящее рококо, и у подъезда дежурит новехонький «Мерседес», и каждый день специально выученный повар подает карпаччо с утиной печенью. Но только к Соне это отношения не имеет, спасибо бабке-паучихе, и иметь не будет никогда. Ей остаются Лева и протезы, и бетонная клетка в блочном доме, и бесконечная скудость, и только и достоинства, что из хорошей семьи и с воспитанием, и надо нести гордо свою бедность. И с нелепым усилием делать пред всеми вид, что живешь очень хорошо. Вот бы все взяло да и провалилось, подумалось Соне. И тут же в ней возникло прошение. Господи, если не хватило в твоей руке немного счастья и на мою долю, так хоть побери в тартарары этот подлый мир до последней молекулы и меня вместе с ним! И лучше прямо сейчас, пусть ты всевидящ и всеведущ, но и понятия не имеешь, как же все осточертело.

Майами. Штат Флорида. Август 1998 г.

Лето подходило к концу. Но только по календарю. По сути, в Майами, что ни время года – то лето, одна разница, с дождями или без. А Инге и вовсе было все равно.

– Миссис Бертон, к вам просится мистер Лурдес, можно впустить? – раздался из селектора тонкий голосок личной ее секретарши Дороти-Мод.

– Да, можешь сказать Лурдесу, пусть заходит. И вот что, Мод, свари нам кофе покрепче, – резиновым голосом приказала Инга.

Лурдес этот был человеком Сорвино. После бегства Левина очень ей требовался надежный бухгалтер. Инга не стала мудрствовать, попросила, и Брокко порекомендовал ей Лурдеса. И она не прогадала. Очень знающий, привычный к подпольной бухгалтерии, Лурдес оказался незаменим. Смуглый, с тараканьими усишками и очень аккуратным животом, выступающим шариком, совсем лысенький к пятидесяти годам, Лурдес делал свое дело так, что Инга лишь изредка проверяла его. А в основном Лурдес пользовался ее большим доверием. И не только потому, что был отправлен к ней Сорвино. К этому имелась и еще дополнительная причина, и о ней Инга знала.

А все происходило оттого, что с некоторых пор люди, окружающие миссис Бертон, в большинстве своем ей подчиненные и от нее зависимые, стали бояться ее до явного выражения этого страха. Хотя Инга ни на кого не кричала никогда, ошибки и промахи поправляла без раздражения, отрывисто и как бы на ходу и, если случалась нужда, могла даже поощрить за доблестный труд. Но и спящий лениво в саванне лев тоже не нападает без причины, и даже охотиться самому ему нет нужды. А только попробуйте того льва раздразнить или, если совсем от глупости, дернуть за ухо. Вам сильно повезет, коли смерть ваша случится быстрой и без лишних мучений. Вот и Инга была на манер такого льва, обычно ко всем и во всем равнодушная, кроме дела, да и тут подчиненные как бы нарочно старались задержать ее внимание на себе. Не так страшно им казалось схлопотать нагоняй, как вот это мертвое нежелание хозяйки замечать людей вокруг. Она будто глядела на них поверх мощнейших, укрепленных контрфорсами стен, словно в прицельное отверстие для стрельбы, и никого не приглашала никогда внутрь. И более других ее боялся Лурдес. Хотя и не имел к тому реальных причин. Но он знал Сорвино, как и то, что Святой Брокко ни разу к себе близко не подпустил ни одного человека. Кроме миссис Бертон. А это значило – каждый из них в чем-то главном отражал в подобии другого. А быть похожим на Брокко Сорвино уже само по себе являлось определенного рода рекомендацией.

Инга слушала занудный рапорт в пол-уха. Впрочем, Лурдес на этот счет не обманывался. Стоит хоть что-то пропустить или сказать неточно, пол-уха миссис Бертон мгновенно превратятся в оба глаза, весьма неприятных для провинившегося. Однако дела ее фирмы с таким чудным и теплым именем «Наташа», совсем не имеющим ничего общего с владелицей, пребывали в совершеннейшем порядке. И в самом Майами, и в филиале Палм-Бич. Обороты росли с такой быстротой, что «Наташа» вскорости обещала стать в один ряд с крупнейшими предприятиями на Атлантическом побережье, имевшими дела с недвижимостью. Несколько компаний уже закидывали удочки, предлагая слияние, и надо ли уточнять, что получили у ворот арбуз. Ни в каких коллегиальных управлениях миссис Бертон не нуждалась, ей вполне хватало поддержки от Сорвино.

А вокруг самой Инги медленно, но верно со временем вызрела почти вакуумная пустота. Она же сама ее и взрастила. Словно уже не находила для себя оснований для контакта с обычными людьми, а могла обрести один язык только с себе подобными. Но подобных ей человеческих существ было на свете крайне мало, потому, поневоле, ей оставался для общений, отдаленно напоминающих дружеские, только Сорвино. Совместное времяпрепровождение, когда оба были свободны от трудов, у Инги и Святого Брокко имело очень специфический оттенок. Они никогда не обозначали себя друг для друга как мужчина и женщина, им это и в головы не приходило, а скорее как двое коллег, долго занятых одним делом и оттого завязавших приятельские отношения, с некоторым даже кодексом чести. Как ни удивительно, но почвой, на которой произросло их взаимное дружелюбие, оказалось оружие. Инга вдруг для себя заинтересовалась этой темной стороной человеческой жизни. Может, еще и оттого, что других интересов у нее неожиданно оказалось смехотворно мало. Но она с удовольствием ходила вместе с Сорвино в подпольный частный тир и там вволю училась стрелять. Более всего ей нравились тяжелые, многозарядные пистолеты, монстры девятого калибра, едва удерживаемые в руке. Тогда Сорвино и посоветовал ей для улучшения стрельбы немного подкачать мышцы. И Инга стала посещать некий спортзал не для всех, где вообще была единственной женщиной. Но и там ее опасались поболее, чем многих иных громил. А порой, под настроение, Брокко, больше для забавы сначала, учил ее и ножевому бою, пусть и примитивному, но действенному против дилетанта, и некоторым, доступным ее телосложению, приемам уличной защиты и нападения. Не сказать было, что в этих занятиях у Инги имелась реальная нужда. Ей по карману бы нетрудно стало нанять и высококлассных телохранителей, поштучно и со скидкой на опт. Но здесь у нее получался интерес, не всегда и здоровый. Орудия убийства как бы притягивали ее, умение пользоваться их смертоносностью развлекало, спасало от внешней пустоты и помогало еще больше укрепиться в презрении к остальному роду человеческому. Да и как было ей этот род не презирать, особенно мужскую его половину. На Брокко, однако, ее презрение не распространялось. Да у Инги и не имелось никаких мотивов считать темнокожего Сорвино за потенциального кавалера или малодушного обывателя.

А в скором времени она обзавелась и постоянным огнестрельным спутником, полуавтоматическим «Магнумом», едва помещавшемся в ее портфеле. Разрешение в полиции ей выдали без труда, ведь одинокая женщина в таком городе, как Майами, определенно нуждается в орудии самозащиты. Хотя и порекомендовали ей выбрать оружие полегче, намекнув, что размер пистолета еще не главное, а надо уметь им пользоваться. Но раз уж дамочке уютнее чувствовать себя именно с большой пушкой в кармане, то и пусть себе.

Иногда Инга вместе со своим новым другом совершала прогулки по ночам. А потом это даже вошло в привычку. Нет, Ингу вовсе не угнетала безмолвная и мертвенная роскошь ее квартиры, она не умела теперь чувствовать себя одинокой. Напротив, это состояние казалось единственным условием ее покоя. Да и какая могла быть усталость от самой себя, если люди, ей посторонние, доставали Ингу одним своим присутствием. Но тем не менее в ее жизни чего-то не хватало, и не хватало почти катастрофически. Как будто из ее существования ушла вся соль бытия, и ничто уже не могло сделать его соленым вновь. Чем большую кучу денег она обретала с каждым днем, тем менее понимала, на что они, эти деньги, ей сдались. Она и так могла уже купить и заказать что ей угодно и даже кого угодно. И дальше будет больше, но в этом «больше» уже не заключалось никакого интереса и остроты. Упоение от власти над другими тоже скоро прошло. Ей сдавались слишком быстро, и это в свою очередь получалось скучным.

И она стала часто ночами бродить по темному городу. В поисках приключений, неприятностей или вообще непонятно чего. И в один прекрасный день, как и следовало того ожидать, нашла.

Нарвалась она совсем случайно. Бог весть в каком баре выпивала перед этим, полным то ли байкеров, то ли просто обкуренных отморозков, именно такие мутные места и привлекали ее теперь особенно. Она даже не считала нужным прибегать к защитной мимикрии, посещая подобные заведения, а так и приходила с ног до головы упакованная в «Донну Кэрран» или полный комплект от «Гуччи» и золотых украшений не снимала, а напротив, пристрастилась к ним чрезмерно. Сколько и что она пила в этом затхлом баре, совсем не имело значения, главное, Инга соображала и могла стоять на ногах.

А когда ей все надоело и она вышла из бара прочь, то, как оказалось, не в гордом одиночестве. А один из неряшливых, патлатых до колтунов искателей легкой поживы последовал за ней. До первой глубокой уличной тени без фонаря.

– Тихо, малышка, – произнес за спиной сиплый, прокуренный голосище, и довольно грязная лапа, пахнувшая машинным маслом и какашками, зажала ей рот.

Второй рукой Ингу обхватили поперек туловища, так, чтобы можно было шарить во внутренних карманах пиджака от ее брючного бежевого костюма. Там и в самом деле лежал дамский, упругой кожи бумажник, хотя и непонятно, какая великая польза вышла бы от его содержимого. Двадцать долларов наличными и три кредитные карточки. Правда, вряд ли случайный грабитель «на авось» ограничился бы этим, а не принялся бы за драгоценные украшения, во множестве пребывавшие на Инге. Но даже если бы и не пришлось защищать довольно дорогие браслеты, часы и сережки, все равно Инга не спустила бы дело на тормозах. Приключение вдруг стало увлекательным. Одним коротким движением ноги она так злобно саданула гоп-стопника из бара по коленной чашечке, причем острым каблуком, что тот взвыл от боли и выпустил Ингу из рук. Уроки, преподнесенные ей Сорвино касательно правил выживания на улицах, не зачахли без применения.

Инга с быстротой жалящей змеи отскочила прочь от патлатого вонючки, но не побежала со всех ног, а замерла в неподвижности. Правда, за те секунды, что она совершала свой маневр, в ее правой руке оказался выдернутый из специальной, поясной, тайной кобуры любимый и единственный «магнум» с полной боевой обоймой патронов. И один на всякий случай в стволе. Инга со спокойным любопытством разглядывала вопящего громилу и одновременно удерживала своего стального друга в положении дуло – лоб, кратчайшее расстояние. Лохматый байкер, однако, скоро взял себя в руки, заглох и, напустив на себя ярость обиды, собрался уже кинуться на Ингу. Но тут и он разглядел, что в безлюдном переулке между боковых ходов в какие-то кабаки их уже вовсе не двое. А третий участник, хотя и лицо неодушевленное, и есть из присутствующих самый опасный. Обращаясь в основном к его высококалиберному высочеству и весьма уважительно, громила поднял руки вверх и, отступая назад, произнес:

– Все в порядке, леди. Секунда, и меня нет, – и приготовился дать деру.

– Погоди, – остановила его Инга, – ты ведь надеялся добыть пару баксов? Ведь так. На, вот возьми!

И Инга протянула ему выдернутый ею небрежно из кармана вожделенный бумажник. Рядом долбила музыка на соседней дискотеке, в проулке совсем никого не было, только издалека чуть доносились пьяные перепевы. Незадачливый грабитель замер в непосильном раздумье. Уж не нарвался ли он на подпольную мать Терезу? Ребята в баре как-то рассказывали небылицы о богатых придурках, шляющихся по городу и наставляющих падших на путь истинный, примерно таким же способом. Сначала, дескать, навалят по первое число, а потом прочтут мораль во спасение души и сами запросто отдадут, что хотел взять насильственно. Правда, никакого проку от наставлений никому еще не бывало, зато и хлопот не возникало с полицией.

– Ну, что же ты, возьми! Не бойся! – опять позвал его женский голос, надо сказать, и без малейшего намека на страх.

Патлатый сделал шаг навстречу. Ежели леди так угодно, что же, он не откажется. Может даже выслушать проповедь на полминуты, не больше. А вдруг и приглянется красавице богачке, такие случаи, говорят, тоже бывали. И только он подумал так, как тут же прогремел выстрел, и на кратчайшей линии между его лбом и харкнувшим дулом «магнума» возникло оживленное движение, приведшее мозги патлатого джентльмена удачи и части затылочной кости его черепа в соприкосновение с кирпичной стеной дискотеки.

Инга и не думала бежать, хотя звук выстрела раздался достаточно громко. Но, похоже, решительно ни на кого в этом квартале не произвел особого впечатления. Сначала она оглядела издалека мертвое тело, но ничего интересного не увидела. Мужик почти без головы, как в тире, только вместо белых дыр кругом черные пятна. И все. А она-то ожидала нечто необыкновенное. Еще когда только стала целиться в свою случайную жертву. Это было увлекательно и так здорово щекотало нервы, что хотелось громко запеть. И сам выстрел случился, как оргазменный апогей. А после Инга ожидала, что ее захватят самые волнующие переживания от убийства живого человеческого существа собственными руками. Но, как и всегда в сексе, после ничего не произошло. Лежал неряшливый труп, неподвижный и ненужный, и волнение все ушло неведомо куда. Вот почему Сорвино никогда не лишает жизни без нужды! Он уж знает наперед, что это едва забавно один раз. А дальше такая же тоска, как если каждый божий день торговать недвижимостью. Инга со спокойным разочарованием сунула пистолет обратно в кобуру. Подобрала только гильзу, и то для перестраховки. Ведь не будут же в самом деле копы днем с огнем искать неизвестного убийцу не менее неизвестного сомнительного, грязного бродяги. Потом она мрачно побрела восвояси. Больше на темных улицах искать ей было нечего.

Вернувшись домой, она медленно, даже не раздевшись, села в пышное кресло и так же медленно принялась рассматривать ночную высотную панораму за окном. Быстрота ее пресыщения от всего вокруг и нарастание вялого, гнетущего равнодушия за последний год стали ненормально велики. Пусть у нее и две жизни вместо одной, и человеческое ее время в действительности приближается к шестидесяти годам, но не от старческого же отупения с ней происходит подобная ерунда. Сейчас тоже шагнуть вниз с подоконника ей было раз плюнуть и ничуть не жаль, подумаешь, и что бы изменилось? Это даже не деградация души, а словно полное отсутствие цели у поездки, которую и называют жизнью человеческой. Как будто оборвалась питающая пуповина, связывавшая ее с настоящим, а будущее выглядело тоскливо однообразным и предсказуемым. Еще одна денежная куча, на которую можно накупить множество мертвого хлама, чужие люди вокруг, и что за радость ими командовать? Она для них никто, а они для нее ничто. Запереться в башне из слоновой кости и смотреть на мир исключительно свысока, вот как сейчас. Но в том-то и дело, что ее башня только – бетон и стекло, искусственное тепло от выключателя, и сидеть внутри нее так же скучно и бесполезно, как клоуну смешить облака на Эвересте. И спуститься из башни стекла и бетона также будет действием, лишенным смысла, потому что негде приземлиться.

И тут она вдруг подумала неожиданно о Соне и втором шансе, как много лет назад, но подумала уже про другое. Она ничего бы не смогла исправить ни теперь, ни тогда, потому что была исторгнута из мира, в котором остались долги и нужды в исправлении. Одна на голой земле и вне того, что могло бы утешить ее сердце. Она летела когда-то по бульварам Одессы, как Эринния мести, как судья и палач в одном лице, а обиталище Фемиды оказалось для нее запретным. Соня там, а она здесь, и она не Соня. И ей ни к чему, выходит, новая жизнь, а подавай ей старую, потому что в той только жизни и можно нечто изменить. Соня, да. Соня.

А ведь Соне скоро пора и прыгать с подоконника. Неожиданная эта мысль заставила Ингу приподняться с мягких подушек и оторваться от созерцания картин в рамке окна. Она никогда не думала об этом, сначала не видела нужды, а потом забыла, поставив пограничный крест. А ведь свято место через каких-то полгода станет свободным. И значит, возможно будет возвращение. И ее тут же закрутило в вихре почти что счастья, от моментально возникшей вереницы захватывающих видений. Она хотела мстить и судить, она и сейчас этого хочет, и вот впереди забрезжил Судный день. Для бабки, для дяди Кадика, для свекрови, для мужа Левы, для всех, всех, всех. А неторопливый их палач уже надел красную рубаху, поигрывает топором, пританцовывает с ухарским припевом, и как же сладко все получается. Жизнь немедленно обрела не только что свою соль, а прямо огненный перец ощущений. И у нее, Инги, теперь прорва денег, и собрание совершенно потрясающих знаний, которые бы Соне явно показались лишними. Как правильно стрелять на поражение, как ударом ладони вогнать носовую кость в череп, как правильно выбрать себе парня за наличные, чтобы получить максимальное удовольствие, как правильно торговать оружием для террористов и не попадаться на этом, как устраивать бухгалтерские аферы и как организовать заказ на неуютного конкурента. Как делать бизнес лучше соседа и как управлять дорогим автомобилем на большой скорости, как подбирать камни для драгоценностей и как строить дома – это список наиболее безобидных ее умений. Она так боялась, так противилась начинать семью с нуля, не хотела ни Родриго, ни скромного Костю, никого вообще, совсем закостенела в одиночестве, как трухлявый пень во мху. А вот теперь, выходит, у нее есть семья, ее же собственная, готовенькая, даже с ребенком. И Димку можно будет правильно воспитать, оторвать ото всех этих жидовских прелестей, пусть растет вольным соколом, она научит сына драться за свой кусок, вплоть до чужого горла, и уж Димка-то никогда не станет торговать протезами как его никчемный папаша. Да и папаша пригодится, вместо домашнего животного, как раз похож на верблюда, и будет можно сэкономить деньги на найме дворецкого. А уж при мысли от встречи с бабкой и всей прочей дорогой семейкой ее заколотило от сногсшибательности открывающихся тут возможностей. Только своих папу и маму она пощадит, а кое-кого и заставит целовать их в зад. То-то отец загордится дочкой, настоящей Рудашевой, а не какой-то там Фонштейн. Хотя и тут у нее возникло вдруг сомнение, что вряд ли ее отец, Алексей Валентинович Рудашев, грохнется в обморок от счастья, если узнает нынешнюю Ингу поближе. Но это все пустяки, родители на то и родители, чтобы все прощать своим детям, если они, конечно, их любят.

На следующий же день Инга утвердилась в своем намерении настолько, что окружающие ее не узнавали. Дороти-Мод за все время службы у нержавеющей своей начальницы осмелилась даже поднести комплимент Инге по поводу свежести ее лица. Наконец-то за долгое время мадам Бертон хоть немного стала напоминать живого человека, а не законспирированный андроид с Проксимы Центавра. А Лурдес настолько опешил от совершившейся с ней неожиданности, что позволил себе чрезвычайное. Задал миссис Бертон вопрос, все ли в порядке.

– В совершеннейшем. Я, знаете ли, мистер Лурдес, собираюсь продать и «Наташу», и все остальные наши дела вместе с ней. Хотите, могу продать вам? – огорошила бедного бухгалтера Инга. И засмеялась.

– Продать? Как же так, продать? Но ведь мистер Сорвино, он… Он не захочет, чтобы известные вам операции перешли в другие руки. В чужие руки, – залепетал мистер Лурдес.

– Чихала я на Брокко, – хмыкнула носом Инга. А Лурдес, услышав подобное признание, демонстративно заткнул уши. – Да не тряситесь вы. Сорвино ведь все равно. Лишь бы вверенные ему денежки совершали свой кругооборот. К тому же руки не будут чужими. Так как же, мистер Лурдес, покупаете «Наташу» со всеми потрохами?

– Да на какие средства? Помилуйте! Такая фирма, одна, стоит миллионов сто – сто двадцать, и то если продавать в спешке и не торгуясь! – закрестился мистер Лурдес вместо иконы на рекламный плакат с видами Палм-Бич.

– Все расчеты необходимо закончить к февралю. Не позднее десятого числа. А деньги вам, я думаю, даст Сорвино. Или его хозяин. Вы, мистер Лурдес, будете для них подходящим человеком.

– Но вы, вы? Миссис Бертон, а куда ж вы?… Господи, что я делаю и лезу не в свое дело? Какое мне дело, куда вы?… – И Лурдес опять закрестился от греха.

– А меня не будет. Совсем не будет. Никакой миссис Бертон, и точка.

– Что же, разумно. Это значит, что если мы с вами когда-то в будущем свидимся, то вы, мадам, меня не узнаете? – позволил себе несколько игривое замечание мудрый мистер Лурдес.

– Нет, Лурдес. К сожалению, это вы меня не узнаете. Да и свидимся мы вряд ли.

А на другой день Инга сама уведомила Сорвино о своем внезапном решении. Как это ни парадоксально звучало, но Святой Брокко был опечален. Они сидели все в том же баре «У Тони Кларка», на законном их месте в дальнем углу за перегородкой, пили мятный ликер. Сорвино совсем не протестовал, даже на Лурдеса согласился без возражений. И вообще старался держаться так, будто Инга сообщила ему повседневную банальность о том, что собирается в «Наташе» перекрасить потолки. И только под конец сказал, глядя в пустой стакан и туда же как бы адресуя свои слова:

– Ты пожалеешь об этом, Инесс. Не знаю, что ты затеяла, но ты пожалеешь об этом непременно. Такие, как мы с тобой, не умеют жить и охотиться стаей.

– Когда-то я могла и даже была у этой гончей стаи за оленя.

– Значит, это была не ты. По крайней мере, теперь это не ты. Я тоже когда-то давно был добродушным маленьким тапиром. Это просто такой кабанчик, живущий в родных моих местах. И очень долгое время позволял отрезать от себя по кусочку на жаркое и радовался чужой сытости. Но знаешь что? Дело в том, что у каждого из нас, в отличие от оленей и волков, тапиров и ягуаров, может быть по две или даже по три шкуры. Одну ты сбрасываешь прочь, а то, что остается, совсем на тебя не похоже.

– И ты думаешь, что в новой шкуре мне будет не по себе? – тревожно спросила его Инга.

– Нет, Инесс. Я думаю, что твои шкуры уже закончились. И та, что на тебе, – последняя.

Тогда они разошлись, больше ничего не сказав по этому поводу, но Инга запомнила прощальные слова Сорвино, хотя и не хотела. И прощаться с ним не хотела тоже. А думала, что, когда придет ее время, она отбудет совершенно по-английски и даже ничего не оставит Брокко на память. Ни записки, ни послания на автоответчике, ни сувенира. Нарочно, за то, что этот чертов негритос пророчил ей беду. И еще оттого, что пусть думает – Инесс завтра вернется, и они еще поохотятся вместе.

Москва. Улица Бориса Галушкина. 12 февраля 1999 г. После 19:15 вечера.

Внутри квартиры было непривычно тихо. Только зашелестел в лицо холодный с мороза воздух. С чего бы это Соне пришло в голову выстуживать комнату, и это при хворающем Димке? Но, может, так оно и лучше, ведь необходимо же проветривать, успокоил сам себя Лев Романович, захлопывая торопливо входную дверь, чтобы не образовался опасный сквозняк. Но вот что странно. Если Димка спит, а на кухне – свет, то где же, спрашивается, его жена Соня? Обычно, когда он переступал порог, ее безмолвное лицо выглядывало в кухонный проем, а на нем мгновенно отражалась вымученная улыбка. И это были очень неприятные секунды всего Левиного существования. Потому что под самое горло его петлей захлестывала совесть, и каждый раз он тут же в этот миг непременно давал себе обет, что назавтра уж обязательно принесет этой синеглазой, обожаемой им женщине добрую весть. Каким способом жалкий младший менеджер по продажам сможет этого добиться, Лева не знал, но искренне и до боли где-то в области сердца все равно давал такой зарок. И пытался развеселить обреченное личико жены игривым нарочито вопросом «чем мамочка будет кормить папочку?» – Льву Романовичу отчего-то казалось, что спасительная, ставшая ритуальной фраза всегда придает его Соне бодрости.

Но именно сегодня и сейчас этот вопрос Леве Фонштейну задать было некому. Квартира оказалась девственно чистой от присутствия его милой жены. Лева тишайшим шагом, чтобы не разбудить Димку, обошел ее в странной растерянности дважды. Безрезультатно. Да и спрятаться на их восемнадцати жилых метрах было решительно некуда. В туалете, совместном с полутораметровой ванной, – безлюдная темнота, даже балкон гол, как сокол, лишь эмалированное ведро в одном углу. А на кухне, вот что любопытно, Лева только при повторном заходе обратил внимание: на столе стоит готовый ужин, и именно там распахнуто настежь окно. Лева выглянул и в окно, не вполне понимая, что он желал бы там найти, но не увидел ничего, кроме освещенных дворовым фонарем желтых сугробов, на один из которых как раз гадил соседский доберман-пинчер. Тогда Лев Романович запахнул то окно обратно, машинально подошел к столу. Фарфоровая миска с гречневой кашей и под крышкой и аккуратный сковородник рядом на плите были даже не теплыми, а вполне еще горячими. И как же это прикажете понимать? Что Соня ушла из дому за каких-то пару минут до его прихода?

Лев Романович, еще не отдавая себе отчета ни в чем, кинулся к крохотному платяному шкафчику в прихожей. В его голове билась только одна каторжная мысль, что его красавица Соня, замученная его бесплодными обещаниями и потугами к лучшей жизни, ушла от него к другому. И даже если так, то правильно сделала, – честно сознался себе Лев Романович. И только он один, несчастный и дурной, в этом виноват. Бывший ортопедический доктор Фонштейн при этой единственной мысли сел перед шкафом на пол и с внезапным отчаянием впился обеими пухлыми руками в кудрявую свою голову. А так и надо ему, подлому! Так ему и надо, паршивому трусу! Давно ведь собирался сознаться матери, и выдержать любой шквал разбитых в прах иллюзий, и отпустить Соню, пусть работает, кем и где хочет – он пожертвует хоть бы и последние нервы и уговорит свою бабушку, единственного нормального и отзывчивого человека в их семейке, сидеть вместо няни с Димкой. И сам получит передышку, и оглядится заново, и посоветуется с Соней, которая намного умней его самого, что бедному еврею Левке Фонштейну делать со своей жизнью дальше. Так нет же, все он упустил, и вот сидит перед шкафом в коридоре, и крепок задним умом. А ведь утратил он одну на всем свете свою любовь, не сберег он Сони, и на что ему вообще дальше быть без нее. А она и не знает даже, и не узнает никогда, как он, Лева, всегда ее любил. Только такой вот он проклятый эгоист, не говорил ей о чувствах, ничего не предпринял, чтобы удержать, а злоупотреблял ее порядочностью. И вот, доигрался.

Словно во сне и сквозь проступившие покаянные слезы Лева распахнул деревянные, обитые дешевой клеенкой дверцы шкафчика. Так просто, чтобы окончательно получить приговор с подтверждением. Темно-серое пальто со старомодным куньим воротником висело на своем месте. И зеленоватая китайская пуховка тоже. И демисезонный плащ на меховой подстежке, итальянский красавец, подарок Сониного отца, прилежно сохранялся под полиэтиленовым чехлом. Лева глядел на вещи в полнейшем недоумении. И что все это значит теперь? Может, Соня вышла к соседке, Алевтине, тоже маме с ребенком, за солью, например. Лева ревизовал и кухню. Соли было на десяток египетских мумий. Сахара хватало тоже. Может, просто вышла поболтать? И забыла и пропустила время. Но Соня никогда не ходила в гости к соседям. Еве Самуэлевне это не нравилось, и она не велела Соне дружить со случайными, по ее мнению, людьми.

Лева подумал еще немного. И не надумал ровным счетом ничего. Звонить матери? И что он скажет? Что его жена улетела из дома в неизвестном направлении на попутной метле? Или звонить в милицию? Кроме смеха, из этого ничего бы не могло получиться. Следов ограбления нет, взлома тоже. Разве что неизвестный арабский шейх прознал о синеглазой прекрасной еврейке и похитил ее в жены и влюбился, как некогда Артаксеркс в великолепную Эсфирь? Конечно, шейх вполне мог сойти с ума от его Сони (это Лев Романович очень допускал) и даже решиться на наглое воровство. Но только нигде не мог этот сказочный шейх познакомиться с его женой, только если летал на вертолете и заглядывал в окна. Загадка Сониного исчезновения с каждой минутой становилась все более неприятной. Именно неприятной, а не, скажем, тревожной. Потому что тревожиться можно лишь о доступных разуму вещах, а если налицо вмешательство иррациональных сил, то тут только такое слово получалось уместным. Лева откровенно не имел понятия, что ему делать дальше. И так и стоял в кухне над стынущим ужином минут где-то с пять, когда в двери ударил звонок надежды. Лев Романович и не стал гадать, шестым чувством он уже был уверен, что это вернулась его Соня. Ну, кончено, все так объяснимо просто! Она вышла на секундочку, ведро относить к мусоропроводу, и захлопнула замок. И не было у нее с собой ключа. И зашла к соседке, хоть бы и к Алевтине этой, и засмотрелась телевизор, или заболталась, или пила чай, и неудобно было сразу встать и уйти. И вот теперь звонит и просится домой. Милая Соня. Но то, что он недавно сейчас говорил и обещал сам себе на полу у шкафа, он исполнит непременно сегодня, он и без того напуган одним предположением, что Соня… И даже кожа на его голове еще болит, как раз в том месте, из которого он чуть не выдрал себе клок волос. Льву Романовичу вдруг стало легко в области груди, где древние полагали человеческую душу, и решение его окрепло до неимоверного предела. И он с праздничной улыбкой пошел своей Соне навстречу и распахнул дверь.

На пороге стояла совсем чужая женщина.

– Ну, чего встал, толстопузый! Посторонись-ка! – и незваная гостья бесцеремонно толкнула его плечом, прошла внутрь прихожей.

Совершенно кошмарный вид, размалеванная клоунесса какая-то, и пахнет невероятно сильно духами, что ей надо? Лев Романович всегда пасовал перед наглостью посторонних ему людей и потому не посмел воспрепятствовать непонятному вражескому вторжению. И его опять одолели нехорошие мысли. Что, если эта жуткая баба пришла от Сони? И что у них может быть общего?

– Ты чего уставился? Лев, как тебя там, Романович, кажется? Как будто в первый раз видишь? – раздался чужой смех прямо ему в лицо.

Тетка в цветастом платке обернулась к нему после того, как скинула с ног прямо на чистейший линолеум грязные кроссовки, и Лева обомлел. Не может такого быть. Да это же его Соня! Что она делает, что за розыгрыш такой, что за маскарад? А эта без сомнения Соня тут же стащила с головы и свой пестрый до резей в глазах платок. Ничего не понятно. И Соня, и не Соня. Льву Романовичу определенно показалось, что он сам только что сошел с ума. Если это Соня, а это Соня, то почему? Почему она не похожа сама на себя? Против него в коридоре, под слабой сороковаттной лампочкой стояла его жена, но в каком виде!

Вместо темных, почти черных волос, блестящих и длинных, заплетенных старательно в тугой узел – какая-то короткая стрижка, очень лохматая и светло-золотистого цвета! Неужели Соня была в парикмахерской? Ой-ой, тогда понятно, отчего его жена так сильно не в духе. Если бы ему кто-то сотворил подобное на голове, Лев Романович предпочел бы уж налысо. А тут женщина, и в первый раз, называется, сходила в парикмахерскую. Но к чему такая боевая раскраска на лице? И откуда эта лыжная куртка? И джинсы? У его Сони вообще не было таких вещей. И Ева Самуэлевна не одобряла джинсы, и Соня не носила их никогда. Она вообще не имела в гардеробе брюк.

– Ты купила себе джинсовые штаны? – задал он первый попавшийся на язык вопрос.

– Что? А, эти! Да, хоть бы и купила, – ответила Соня, но как-то пренебрежительно. И несколько странно, словно перестаралась с иностранным акцентом. Уж очень цокали звуки. Она снимала куртку и мало обращала на Леву внимания.

– А как же мама? Мама же не одобряет? Она же скажет…

– Какая еще мама? – удивилась Соня так искренне, будто упала с Луны. – А-а, твоя мамаша! Пусть поцелует меня в задницу, когда я забуду подтереться!

– Что?!! – Лева вовсе не возмутился ответом, который даже и не понял. Он просто ничего не смог изобразить от растерянного умопомешательства, кроме этого «что».

– То. У нас есть чего пожрать? Я жуть как устала, хочу есть, горячую ванну и дрыхнуть без задних ног, – отрезала его жена на невероятном дикарском жаргоне и добавила нечто совсем для Левы непонятное: – Задолбал меня этот гр…ный перелет. Полсуток разницы, это тебе не шутка.

– Да, есть. В смысле поесть у меня есть. То есть у нас, – понес полную тавтологию Лева, но на большее его не хватило. Он чувствовал себя, как чумной больной в разгар горячки, и признавал непостигаемую реальность за галлюцинацию.

– Так давай. Чего встал, как реклама «черри-бренди» в вечерний прайм-тайм? Слушай, я и забыла, до чего ты похож на верблюда! – и его Соня и одновременно не Соня совершенно неприлично захохотала.

И что было давать и, главное, зачем, если на столе уже имелся горячий ужин, и кто же его мог приготовить, кроме самой же Сони? Но Лева настолько уже съехал с катушек, что сказал:

– Пожалуйста, все давно готово. Там, в кухне. Гречка с котлетами.

– И чаю налей. Покрепче и четыре ложки сахара, если тростникового – то пять, – строго, как официанту в кондитерской, приказала Леве его же собственная жена.

А Лева поспешил выполнять повеление. Про тростниковый сахар он ничего не знал и потому положил обычный. Но рядом с чашкой пристроил и сахарницу. Вдруг что не так. А Соня все это время тут же рядом за столом ела гречку прямо из миски, плюхнув туда котлету со сковородки. Да еще хрюкала от жадности. И это его благовоспитанная Соня! Которая даже бутерброд подавала на специальной тарелочке, а арбуз ела только с ножом и двузубой вилкой.

Тут процесс насыщения со стороны его жены и созерцания ее со стороны Левы был прерван вполне конкретным писком. Проснулся Димка и испугался темноты. К тому же его полагалось давно уже кормить лекарством и вечерним гоголем-моголем. Соня, однако, не только не подскочила к сыну, но поморщилась брезгливо.

– Что у тебя там? – спросила она сквозь набитый рот.

– Димка, – ответил ей Лев Романович и ничего умнее не придумал.

– А-а! Я и забыла. Так уйми его! – опять коротко отрезала жена.

– Как унять? Его ведь кормить пора, – напомнил ей Лева, считая, что именно так осторожно и доходчиво и полагается разговаривать обитателям дурдома.

– Так покорми, – и Соня снова уткнулась в остатки котлеты. – Фу, ну и обожралась я!

– Да чем? Я же не знаю, – попробовал отговориться Лев Романович.

– И я не знаю. Так что двигай булочками, в смысле, пошевеливайся. Сообрази что-нибудь.

– Ты ведь его всегда кормила. А я же на работе, – попытался он напомнить свихнувшейся жене обычный их домашний распорядок.

– Да кому в жопу нужна твоя работа! Теперь ЭТО твоя работа. Ну, я что сказала, – тихо произнесла Соня не своим, каким-то уличным голосом и посмотрела на Леву.

Вот тут-то Льву Романовичу стало по-настоящему не по себе. Таких глаз он никогда не видел у своей жены и вообще никогда ни у кого не видел, потому что никто и никогда на доктора Фонштейна так не смотрел. Вроде бы синие Сонины прекрасные очи вдруг приобрели решительно нехороший, темный оттенок, хуже, чем стальной, а просто-таки бездонно и убийственно черный как два дула у парочки заряженных, киношных, в крупный план револьверов. И еще отчего-то Лев Романович, безусловно, теперь знал, что каждое лишнее в эту минуту слово может стоить ему зуба или еще чего похуже. Он опасливо встал, совершенно голодный, потому что до этого только смотрел, как поглощает его жена еду, приготовленную в общем-то на двоих, но от шока Лев Романович не осмелился намекнуть на свою долю. Вышел в комнату, взял на руки Димку из кроватки. Малыш перестал плакать, только залепетал обиженно на птичьем языке, что папа злой и в темноте бабай. Лев Романович вынес сына в кухню, он все равно ничего не придумал другого в эту минуту. Может, Соня при виде его и Димки образумится и придет в себя, а может, навьи чары рассеются совсем и морок сгинет прочь. Ведь не бывает же…

На кухне было совсем весело. Жена его уже не истребляла котлет с чаем, а лазила по полкам их кухонного шкафа-пенала, небрежно сбрасывая оттуда миски и кастрюльки, полотенца и прочую дребедень.

– Слышь, Лев, выпить у тебя есть? Что-то колбасит меня с дороги. В холодильнике я уж посмотрела. Сухо! – прокомментировала поиски его жена, которая сейчас решительно ничего общего с прежней Соней не имела. В сторону Димки она и не взглянула.

– Выпить в каком смысле? – тупо вопросил ее Лев Романович, отказываясь верить в то, что его Соня, пусть и в нереальном обличье, может в самом деле шарить по полкам в розысках спиртного.

– В любом смысле. Но лучше – что покрепче, – заявила ему новая Соня, и это было наяву.

– Хорошо. Есть немного водки для компрессов. Внизу, под мойкой, где мусорное ведро, – спокойно ответил Лева, включаясь как бы в игру. Не станет ведь его жена и в самом деле пить такую жуть! Да Соня в рот ничего не брала крепче шампанского вина, и то разве один бокал.

– Ага, есть. Надо же, под мойкой! Нет, чтобы приличный бар завести! Ну, ничего поправим. – И тут же на его ополоумевших глазах Соня живьем отхлебнула прямо из горла, крякнула, затрясла головой, ухватила, наскоро отломав, корку хлеба, сунула в рот. Потом отхлебнула из бутылки еще и еще. – Теперь хорошо! Ладно, уж ванна пусть будет завтра. Я спать пошла.

И она сделала несколько шагов, натолкнулась в дверях на Леву с Димкой и только тут признала сына:

– У-у! Какой большой! Ты мой хороший! – и ущипнула малыша за щеку. Димка от страха заревел в голос. – Ну-ну, не реви. Мамочка вернулась, теперь из тебя человека сделает. А то, не дай бог, пойдешь в своего папашу.

И вышла из кухни вон. Лев Романович еще немного постоял, потом хватился, принялся успокаивать Димку единственным словом, какое сейчас мог произнести:

– Ничего! Ничего! Ничего, ничего, ничего!

Кое-как соорудил сынишке гоголь-моголь, получилось плохо. Но Димка только морщился и ел, тихо, как запуганный мышонок, детским инстинктом чуя, что шуметь в доме сейчас выйдет совсем нехорошо. Потом они сидели на кухне, и Лев Романович рассказывал сыну сказки, какие помнил наизусть, за книжкой в комнату ему идти было до чертиков страшно.

Когда он вернулся уложить Димку на ночь совсем, жена его спала на раздвижном их двуспальном диване, прямо в брюках и свитере, без постельного белья, только раскинулась во всю ширь доступного места. Но Льву Романовичу и в голову не пришло потеснить ее и лечь рядом. Он осторожно собрал диванные подушки, какие были доступны, вытащил из шкафа мохеровый индийский плед и наскоро устроил себе ложе на полу. Как смог он уснуть, Лев Романович не понял и сам, видимо, на забвение в сновидениях и была его последняя надежда избавиться от неожиданно пришедшего к нему в дом кошмара.

Москва. Улица Бориса Галушкина. 13 февраля. Семь часов утра.

Затурканный совсем со сна, Лева не сразу сообразил, отчего проснулся, да еще какая-то тупая, неприятная штука все время впивается в бок. Он пошарил под собой рукой и извлек на свет, тускло струившийся из коридора, деревянную фигурку складного паяца, видимо, из разбросанных Димкиных игрушек. И тут только осознал себя на полу и вспомнил вчерашнее. Значит, ему не приснилось? В квартире явно происходило нечто. Закутавшись от холода в плед, Лев Романович вышел в коридор.

Из ванной доносились звуки, короткие ругательства, почему-то на английском языке, в основном «фак» и «шит», с русскими вкраплениями «вот же холера». Видимо, его вчерашняя новая жена совершала утренний туалет. Лев Романович решил дождаться ее в коридоре. Так и стоял, укутанный пледом, будто воспроизводил сюжет из пленения одинокого фрица в Сталинградском котле. Соня, как вышла из ванной, в старом их банном халате, общем на двоих, так и воскликнула от неожиданности не совсем уместное «Иезус Мария!», а потом обругала Льва Романовича козлом.

– Не стой тут сиротой! Лучше скажи, где мой паспорт?

– Где всегда. В твоей сумочке, да вот же, на двери, – растерявшись совсем, покорно сообщил ей Лева.

Сумочка, черная строгая кошелка, немного потрепанная, действительно висела на ручке двери, ведущей в их единственную комнату. Соня тут же распотрошила ее, высыпав в кухне на столе содержимое. Паспорт взяла, остальное смахнула без жалости в мусорное ведро.

– Посиди со мной. Я выпью чаю и побегу. Дел много. А ты слушай и запоминай, – повелела ему эта нынешняя Соня, кивнув рядом с собой на табурет.

Лева безропотно сел. За последние полсуток он много чего выучился сносить безропотно. Только тут вдруг опомнился:

– Сонечка, куда же ты пойдешь? А как же Димка? А мне же на работу надо?

Соня ничего не сказала, только резко поднялась и выбежала в коридор, зачем-то принесла ту чужую куртку, в которой стояла вчера на пороге. И, о ужас! Как фокусник, вытащила из ее складок огромную, невиданную пачку денег. Столько иностранной валюты сразу Лев Романович в жизни своей еще не видел. Соня тем не менее по-хозяйски выдернула из пачки купюры, наскоро пересчитала и кинула на стол прямо перед мужем.

– Глаз алмаз! Ровно штука! Вот тебе твоя новая зарплата, вдвое против прежней. Но о повышении пока и не заикайся. Заслужить надо, – и тут же издевательски усмехнулась.

А внутри у Льва Романовича сорвалось нечто. То ли с тормозов, то ли кошмары его вышли за пределы восприятия, то ли просто в нем тоже проснулся некий неизвестный.

– Какая зарплата? Какие заслуги? Что тут за балаган происходит? Это что такое? – схватил он несчастную тысячу и затряс ею под носом у жены. – Я требую немедленно объяснить!

– Ты, шваль никчемная, а ну, заткнись! – резко прикрикнула на него та, что некогда была еще нормальной Соней. – Я те счас объясню! Я те так объясню, что жизни не рад будешь.

Для Льва Романовича, однако, настал совсем уж нервный пик. От непонятно чего происходящего вокруг, от преобразившейся в ведьму жены, от шальных денег, явно незаконно попавших в дом. Он никогда не был сторонником приведения в ум рукоприкладством, а о том, чтобы ударить женщину, в его воспитании вообще не имелось вариантов. Но все бывает в первый раз. И в последний тоже.

– Ах, ты! – выкинул боевой клич Лев Романович и попытался отвесить жене оплеуху.

Именно, что попытался. Потому как в следующую за замахом секунду уж валялся под столом, одной рукой зажимая окровавленный нос, а другой – полыхающую болью мошонку. Жена его по-прежнему сидела рядом на табурете, насмешливо взирала снизу вверх, а ее голая пятка упиралась безжалостно прямо в горло Леве.

Потом он, скрючившись, примостился на полу подле Сони и слушал, что она диктаторским голосом сообщала о новых жизненных преобразованиях.

– Я получила наследство. Огромное и за границей. От кого и сколько, не твое вшивое дело. Хочешь, оставайся ради Димки, мне все равно с ним возиться некогда. Хочешь, проваливай на все четыре стороны. А если будешь слушать меня, то будешь совсем молодец. Подле молочных рек с кисельными берегами. На счет штуки баксов – это я так, пошутила. Я тебе «Мерседес» подарю. Проедешь мимо своего протезного начальства, чтоб у них рожи в кривое зеркало не влезли. И вообще, работать тебе более ни к чему. Сиди дома, навроде как эконом. Получай удовольствие.

– А ты? – теперь уже и робко спросил у жены Лев Романович. Побои произвели с ним удивительное превращение, словно щенка немедленно определив на свое место в мироздании.

– А я сейчас сперва в ОВИР, чтоб паспорт срочно. Потом вылетаю в Лондон. Пока визы, то-се, надо успеть быстро зарегистрировать фирму. Есть тут у меня один человечек на примете, некий Катлер. Может, жив еще, старый пень. Сейчас зевать нельзя. У вас в России после дефолта недвижимость можно лопатой сгребать за гроши. А ты тоже не сиди сиднем. Слетай в ближайший бук-шоп, купи проспекты строительных фирм. Или нет, долго возиться. Вот что, найди адреса риэлторских компаний, самых крупных.

– Адрес чего? – не понял сразу бедный Лев Романович.

– Компаний, что торгуют квартирами. Не изображай тупицу большего, чем обычно. Я и так тебе верю. Последний раз повторяю, выпиши телефоны и узнай адреса.

– А зачем? – совсем осторожно задал подпольный вопрос Лева, ерзая задом по полу.

– Я что, по-твоему, и дальше буду жить в этом гетто? Съезжаем немедленно. Лучше в пентхауз с отдельным лифтом. Здесь уж строят такие, не знаешь?

– Где здесь? Ты говоришь так, будто из Америки свалилась, – осмелился Лева на возражение.

– Именно, что из Америки. Эх ты, дурачок! Хочешь пентхауз и дом в Санта-Монике? Или нет, лучше в Антибе или в Биарицце?

– Хочу! – честно сознался Лев Романович, а вдруг и в самом деле сказанное женой – чистая правда?

Он ничегошеньки не понимал, нос болел адски, хорошо хоть ниже пояса его отпустило. Какое-то наследство, зачем-то в Лондон и при чем тут фирма? Не может же его домашняя Соня и в самом деле кинуться с головой в столичный, безумный бизнес? Ага, как же, не может, подумал себе Лев Романович. Эта может! И еще неизвестно, кому меньше повезет, – столичным дельцам или вот этой страшной женщине, которая называет себя его женой. Господи, да что же происходит в их доме? Но что бы ни было, Леве решительно не понравилась пока эта перемена, но отчего-то казалось, что возврата к прежней жизни никогда не случится. Да и он тут тоже виноват, довел Соню черт его знает до чего, и она сломалась. С другой стороны, эта свирепая дамочка, на которую он смотрел снизу вверх, сидя на довольно холодном и неуютном полу, вовсе на сломленную судьбой домохозяйку не походила. И как большинство слабых в душе и телесно людей, Лев Романович оставил объяснение загадочного феномена на потом-когда-нибудь, а пока что вынужденно и очень быстро примирился с новым обликом своей половины. В сущности, какая разница, по чьим правилам играть? Его собственной матери или его не менее собственной жены. Но Ева Самуэлевна сыну пока никаких «Мерседесов» не обещала и шикарных пентахузов тоже, а как раз наоборот, требовала все эти предметы роскоши с него. И неужто правда, ему не надо больше ходить на свою торговую службу, ненавистную почти до крапивной чесотки? Лева быстро учился и потенциально рос прямо на глазах, войдя в сладостную роль домашнего прихлебателя и халявщика. И Лев Романович, с непонятно откуда вдруг взявшейся хитростью, плаксиво-заискивающим голосом обратился к жене:

– Сонечка, я вот только с Димкой не умею. Ты бы хоть показала мне, что и как. А? Тяпчик мой? – подхалимски прожурчал Лев Романович, напомнив на всякий случай жене ее самое ласкательное в их домашнем лексиконе имя.

«Тяпчик» неожиданно умилил эту страшную женщину, возвышавшуюся над ним на табуретке. Леве даже жалостливо потрепали волосы.

– И если ты хочешь квартиру, так это же надо время. А Димка наш привык, сама знаешь, и его ни на секундочку оставить нельзя? – продолжал свое провокаторство Лев Романович.

– Эх ты, горе мое! И то правда, куда тебе два дела сразу! Ты вот что, пока уж перебейся как-нибудь. И срочно подыщи няню. Только смотри мне, не экономь, найди самую лучшую! – приказала ему жена.

– А наследство большое? – кося под наивного дурачка, спросил Лев Романович, как бы обозначая этим вопросом свои сомнения, хватит ли тех денег на няню.

– Сказано тебе, огромное, – отрезала жена, но без раздражения и недовольства от его любопытства.

Потому Лев Романович решился на следующий детский интерес.

– Миллион, что ли? – словно бы не веря в возможность такой цифры, шепотом произнес он.

– Ха, миллион! Что с миллионом сделаешь! Бери выше! А сто не хочешь? – очень хвастливо и свысока ответила ему жена, словно не получила капиталы в наследство, а заработала такие несусветные деньжищи собственными силами.

– Что ты, Сонечка, такие деньги разве бывают? – все же не поверил ей Лев Романович.

– Это смотря у кого! – бросила ему наскоро жена, допила чай. – Ладно, мне пора. А ты будь умницей. А я тебе подарки привезу. А то выглядишь, как бездомный торговец Библиями в канун Дня благодарения.

Инга неслучайно обмолвилась про подарки. Жажда кровавой мести для начала хотя бы и своему рохле-муженьку никуда от нее не ушла, но Лева отделался дешево. Очень уж жалок он был, притулившись у ее ног на полу. Утирал окровавленный нос и даже не просился умыться в ванную, от унижения и боли не осмелился и на лишние опасные расспросы. Далее пугать Леву не выходило интересным. Да и чего она взъелась? Несчастный домашний хомячок, которого много лет заставляли делать стрижку под бенгальского тигра. И потом, это же ее верблюд, на базаре честно куплено и честно уплачено сполна. Инге забавно стало чувствовать себя в роли благодетельницы ближнему. Пусть уж и Лева, а не только Димка будет для нее отныне семьей. Инга даже отогрелась немного, подумала, что правильно она вернулась, что ее верблюд и есть самый подходящий для нынешней жизни муж. Ничего, ему еще понравится новый распорядок, а она не жадная. И уже в дверях Инга повелела с милостивой снисходительностью:

– Лед к роже приложи, а то разнесет синяк. И еще. Позвони-ка в фитнес-центр подороже и покруче и найди для себя личного тренера, но смотри мне, не бабу! А то живот висит, мышцы, что твой кисель, это в тридцать-то с небольшим. Стыдно же!

Лева только закивал вместо словесного ответа, даже радостно. А едва за его женой захлопнулась дверь, так Лев Романович немедля кинулся к телефонному аппарату. Но звонил он отнюдь не в справочную службу и не в столичные фитнес-клубы, о которых, кстати, не имел понятия, хотя и знал, что туда ходят самые избранные и успешные из нынешних новых русских, уцелевших от дефолта. А набрал он номер мамочки, Евы Самуэлевны, и ей, как можно с большей грядущей выгодой для себя, изложил катаклизмы, приключившиеся в их семейном доме. У Левы была одна гениальная задняя мысль: а не стравить ли ему лоб в лоб свою докучливую матушку и эту чудесную бешеную женщину, которой отныне сделалась его некогда мирная Соня? За кем нынче останется поле боя, Лев Романович ни минуточки не сомневался. Но уж лучше ему существовать в довольстве под каблуком жены-миллионерши, чем вечно получать шпыняния от еврейского Молоха в женском обличье, и заметьте, совершенно задаром.

Москва. Аэропорт Шереметьево-2. 10 июля 1999 г.

Рейс отбывал от терминала через каких-то сорок минут, но то были пустяки, и спешки не требовалось. Зал для особо важных персон заказан. Билеты первого класса на транзитный авиаперелет по маршруту Москва – Франкфурт – Нью-Йорк – Лос-Анджелес с остановкой на день в промежуточных городах лежат с другими документами в ее портфеле. Она, Димка и Лева едут в Калифорнию, на три недели каникул, в ту самую Санта-Барбару и даже в тот самый отель, где некогда ей так и не довелось отдохнуть с Родриго. Сзади на цырлах спешит носильщик с тележкой, следом – их личный шофер с фуражкой в одной руке и со складным детским креслицем в другой. А сбоку, показательно обнимая Димку, семенит милейшая Ева Самуэлевна, а за ней, отдуваясь и вытирая потный лоб, осанисто торопится и сам Роман Израилевич Фонштейн. Лева благонадежно и разумно держится по другую сторону от своей жены, как за спасительным водоразделом. Льва Романовича и не узнать, если кому придет охота заниматься сравнительным анализом внешности бывших торговцев протезами конечностей, а теперь нынешних преуспевающих мужей акул капитализма. На Леве теперь и белый летний льняной костюм умопомрачительной цены, и туфли крокодиловой кожи, приблизительной стоимости в новый отечественный автомобиль, и часы на золотом браслете с двенадцатью бриллиантами по циферблату, настоящие, швейцарские «Патек Филипп», а не гонконгская подделка. И за надежной спиной его Сони тепло и доходно, хотя порой очень уж унизительно. Но Соня обещала ему на будущий год настоящую парусную яхту в Санта-Монике или на причалах Сен-Тропеза на выбор, вот чудеса! В сторону матери Лева старался не глядеть, привычно делал вид, будто он совсем ни при чем.

А усмирение ретивой свекрови вышло с небольшим перебором. Если бы Лева знал наперед, то не подливал бы столь усиленно керосину в заполыхавший домашний пожар. Но кто же мог предвидеть, что его теперешняя Соня отныне признает только кардинальные разрешения возникших на ее пути проблем.

В тот раз по зову сыночка Ева Самуэлевна явилась немедленно, со скоростью старательного лампадного джина. И десять часов кряду дожидалась прибытия взбесившейся невестки, от каждого движения стрелки времени набухая зловещим негодованием римского легионера, вынужденного дежурить у креста на солнцепеке. Дождалась. Никто так и не узнал, что именно имела свекровь поведать заблудшей в грехе жене своего сына, потому что Соня не дала Еве Самуэлевне раскрыть рта. А, не взяв ни малейшей паузы, вывалила на только что строгую, величавую даму такой мусорный контейнер площадной брани, перемешанной с англо-испанскими нецензурными перлами, что Ева Самуэлевна как застыла с вытаращенными от опупения глазами, так и убралась бочком-бочком восвояси. Однако не сдалась, а затаилась. И спустя неделю, дождавшись отлета невестки в Лондон, нанесла обидчице болезненный контрудар. Злобный вихрь материнского негодования Лева терпеливо сносил все время отсутствия жены, предполагая разумно: что-то еще будет. А Ева Самуэлевна пока что вывезла Димку из «окаянного дома и подальше от дурного влияния» в собственную квартиру со всем его детским барахлишком, хотела утащить и сына. Но Лева оказался умнее, заверил мать, что принужден присутствовать дома, чтобы было кому объяснить нахалке, что, мол, не на тех напала, когда она вернется из-за границы. А после сразу же покинет бывший семейный очаг. Мать поверила, а Лева тем временем преспокойно занимался тем, чем и велела ему жена. Разведывал жилье в пентхаузе пороскошней, хотя за отсутствием таковых в достаточном количестве в нынешней Москве он подыскал пока что неплохую квартирку в целый этаж в так называемом «клубном» доме в переулке близ Лубянской площади. И тихо ждал Сониного возвращения.

Когда жена прибыла, наконец, из далеких туманов Альбиона, Лев Романович тут же у порога и дал ей полный отчет. Что новое жилище им найдено, на его вкус более чем, но пусть Соня посмотрит. Что в оздоровительный центр он записался и внес, сколько велели, а содрали с него три штуки долларов, так что от оставленной ему суммы не осталось и половины. На это жена только досадливо махнула рукой, что мелочи. Тогда Лева набрал полную грудь воздуха и поведал супруге душераздирающую историю о похищении их отпрыска из родного дома и как он, Лева, усиленно сопротивлялся, но куда ему против матери, не тот калибр. А няню он, между прочим, нашел. И, между прочим, переманил от шведского посла, ему в новом фитнес-клубе дали наводку доброжелатели.

За няню и квартиру Лев Романович получил благодарность в виде умопомрачительных часов, вся их протезная контора стоила дешевле, а за Димку – соответственно по шее, причем в буквальном смысле. Но шея пустяки, все же не нос, поболит и пройдет. И что интересно, битие неожиданно выходило менее обидным, чем словесные оскорбления, и Лев Романович в душе согласился на замену. В общем, оно справедливо, заслужил – получи, и никакого зубодробительного нытья на протяжении часов и дней, что обожает его дорогая мамочка и что немало утомляет и ухудшает аппетит.

А за возвращение Димки его жена принялась с такой невероятной стороны, что Лев Романович был прямо-таки ошеломлен столь неадекватным стереотипом ее поведения. Соня попросту пошла в милицию, откуда вернулась с нарядом ОМОНА и настоящим адвокатом, причем все нужные бумаги были уже подписаны. Сколько жена заплатила за подобную услугу, оставалось загадкой, но, видимо, в ее наследстве и впрямь куры денег не клевали, и измерялось оно самосвалами на вывоз. А только для Евы Самуэлевны было устроено представление по высшему разряду с кордебалетом из мужественных Геркулесов, скромно закрывавших лица трикотажными черными масками. Финал оперетты прозвучал в местном отделении милиции, где Еве Самуэлевне по горячим просьбам зрителей было отмерено пятнадцать суток пребывания на галерке вместе с районными хулиганами и уличными проститутками. И надо сказать, что незадачливая поклонница киднепинга отбыла их все до последнего часа. Несмотря на мольбы осиротевшего Романа Израилевича, чуть ли не стоявшего на коленях, и горькие слезы самой похитительницы, которой ее нынешняя компания, целиком состоящая из рецидивных завсегдатаев пенитенциарных заведений, ничуть не пришлась по вкусу. Но Инга-то знала одно жестокое правило, накрепко усвоенное ею не без помощи Сорвино в суровой криминальной школе выживания в Майами. Если хочешь научить врага уму-разуму, наноси удар одним махом, а не по частям, и ни в коем случае не сдавайся милосердию, а иди до конца и отвешивай полной мерой. Иначе вместо страха, который ты пытаешься внушить, получится один смех. А наказанный уверится, что ему и далее сойдет с рук, и попытается достать тебя, как слабодушного слюнтяя.

После этого случая никаких разговоров о Димке, собственном поведении невестки, как и о нравоучениях и вмешательствах не в свое дело, речи уже не шло. Фонштейны были мягки и гладки, хоть шелк из них выделывай, а Ева Самуэлевна охотно состояла у Сони на побегушках, причем с самым умилительным, старательным выражением лица.

Вот и сейчас скачет вприпрыжку с Димкой на руках, хочет показать усердие.

– Софья Алексеевна, может, Димочку переодеть в рубашечку потеплее? В самолете ведь кондиционер? – тут же робко осведомляется у Инги свекровь.

Вот так. Теперь она отныне для нее не кто-нибудь, а Софья Алексеевна. Интересно, еще через пятнадцать суток Левина мама стала бы именовать ее мадам Фонштейн? Как ей самой звать себя, Инга еще не решила, к имени «Соня» она привыкала трудновато. Слишком мягкое и слишком отдает ненужным прошлым. По отчеству уж очень долго и заковыристо. А вот недавний партнер открытой Ингой фирмы по торговле недвижимостью «Прима» (дома у нас и за рубежом, смотри рекламу), забавный французик с Ривьеры, назвал ее как-то раз «Сона». С ударением на последнем слоге. Мадам Сона. Что же, пусть так и остается.

А в Калифорнию она летела неспроста, специально с мужем и с сыном. Именно там у мадам Соны имелся последний счет, который ей безумно хотелось закрыть. Аж руки чесались, и голова кружилась от предвкушения встречи кое с кем – догадайтесь сами.

Калифорния. Июль 1999 г. Несколько разных мест.

Они расположились по-семейному в апартаментах «Билтмора», никуда не спешили. Лева целыми днями катал сынишку в арендованной лодке под парусом. В заливе «погоды» стояли идеальные, солнце припекало, пальмы цвели. Но самой Соне было не до моря. Во-первых, дела. Да и не валяться на пляжах она сюда ехала. Кое-что посмотреть, кое-что, возможно, и купить, чтобы с выгодой перепродать уже через «Приму» состоятельным соотечественникам. Очень способствовал и удачно грянувший дефолт, кинулись граждане спасать капиталы за границей. А кто лучше бывшей миссис Бертон разбирался во всех отношениях между законом и покупателем, особенно в Америке? Успех сам летел в руки, да и ничуть Сону не волновал, дело привычное, а свою коммерческую состоятельность она доказала уже не раз. Удвоить сто миллионов к тому же значительно легче, чем заработать для начала хотя бы один. Первое правило больших денег.

Но не доходы и не «Прима» были на сей раз ее изначальной целью. А как раз Соне очень желалось повидаться с кое-какими родственничками. Но, отвергнув робкие намеки Левы, что из приличий следовало бы нанести визит первыми, Сона поступила именно так, как не однажды уже мечтала в последнее время. Адреса как бабки, так и дурного дяди Кадика ей хорошо были известны, но намеренно свое послание она передала по факсу непосредственно в лабораторию молекулярной химии, где ложкомойничал ее бездарный родственник. Одно название отеля в Санта-Барбаре дорогого стоило, да и не может быть, чтобы слухи о Сониных успехах, хотя бы через ту же Одессу, не дошли до некоторых любопытствующих ушей в Лос-Анджелесе. Ведь нет штуки более надежной и исправной, чем эмигрантский еврейский телеграф, особенно когда речь идет о чужом преуспевании. К тому же родная ее мать, несколько подрастерявшаяся от нового уровня жизни дочери, пару раз как бы издалека попросила о некоторой денежной помощи в Калифорнию. На что и получила вполне конкретный и окончательный ответ: для родителей она, Сона, готова сделать что угодно, хоть бы и личный теплоход подарить. Но вот «заокеанские уроды» от нее не дождутся понюхать и запаха краски, которой разукрашены зелененькие доллары. И пусть отныне мама не смеет об том и заикаться. Никто из Рудашевых, однако, после первой попытки более с Калифорнией к Соне и не лез. К ее предпринимательским талантам, вдруг проснувшимся, в первую очередь отец, Алексей Валентинович, отнесся очень настороженно. Хотя и было понятно, что дочерью он гордится. Правда, от вновь обретенных родителей Сона очень многое и скрывала, что получалось как раз естественно, если учитывать не совсем обычную линию ее жизни.

А что Кадик весточку получил и поделился новостью с бабкой, скоро, почти на другой день, стало уже очевидным. Но что мамаша, что сынок Гингольды остались верны старому репертуару. А именно: немедленно задрали носы и дали понять, что так и быть, уж позволят внучке и племяннице подарить им кучу денег. И потому, вместо того, чтобы попросту позвонить в «Билтмор» и попросить соединить с нужным номером, бабка поступила в присущем ей хамском духе. На стойке Фонштейнов ожидало обширное послание, переданное портье, где их семейство уведомляли о том, что старая карга изумлена, отчего это ее негодная Соня не явилась немедленно на порог, трепеща в покорности, чтобы ее впустили, но уж ладно, сегодня же вечером ей будет оказана милость. Но пусть Фонштейны приезжают ровно к семи и без опозданий, и, конечно, Соня обязана сделать так, чтобы не пришлось краснеть перед соседями. В смысле с подношениями в большом количестве.

Надо ли говорить, что Сона со зловещим смехом разорвала паскудное уведомление прямо в холле отеля. И более никак с родственниками не сообщалась. Она ждала, и она знала, чего именно. А к Фонштейнам уже зачастили эмиссары. Засланцы от бабки и сами по себе. И все до одного получили разворот на сто восемьдесят градусов. И те, кто открыто просил денег под неосуществимые прожекты, и кто передавал гневные недоумения от Гингольдов, а по сути тоже занимался вымогательством в скрытой форме. Но очень скоро засланцы те визиты прекратили. Одной минуты общения с Соной, как правило, хватало, даже самым тугоумным из них, чтобы понять, с кем они имеют дело. А Сона выжидала. Никак бабка не сможет упустить такую возможность, да и Кадик ей не позволит. Миллионы гуляют поблизости, и любой из них может избавить Гингольдов от унизительного прозябания. Оставалось только дать им дозреть настолько, чтобы бабка и дядя готовы были ползти за ними хоть и на коленях.

И они приползли. Всего через две недели после прибытия Фонштейнов на Калифорнийское побережье. Сначала пытался дозвониться в отель Кадик, бабка не знала английского языка. Но портье было велено не соединять, и он сообщал – постояльцев в номере не присутствует. Тогда последовала другая записка, уже в умеренных тонах. Просто суховатое приглашение к ужину. Но и это послание не дождалось ответа. И вот еще три дня спустя настал вожделенный миг. Накорябанное скорым почерком письмецо от дяди, где он уже и умолял о встрече, и как они все безумно скучали много лет, и как не переживут, если немедленно не увидятся с дорогой Софочкой. Это было совсем близко к теме, и Сона коротко велела передать посланнику сего, что ежели позвонит опять, пусть приезжает вместе с бабкой. В отель, завтра, в час дня, в патио «Ла Марина». У мадам Фонштейн найдется некоторое время для разговора.

Леву и сынишку она намеренно отправила подальше, к обычным занятиям. Лодка ждет, и нечего им болтаться, где не надо. Лева с нескрываемой радостью так и поступил, совсем ему не светило удовольствием присутствовать при казни нераскаявшихся преступников. Итак, Сона встречала своих должников одна, лицом к лицу, как и положено на ринге. Хотя, конечно, нечестно получалось выпускать супертяжеловеса против двух худосочных любителей. Но меньше всего Сона думала сейчас о справедливости. Месть ее дозрела до нужной категории, то есть была совершенно остывшей, хорошо заранее подготовленной, и главное – она собиралась бить по лежачему. А это, по мнению Соны, и являлось самым главным фактором любой правильной вендетты. Что толку мстить сильному – это будет уже сражение, а не сведение счетов. А вот когда он повержен в пыль, и наивно полагает о снисхождении к его бедам, и считает, что из жалости дурачина-мститель откажется от задуманного (дескать, жизнь наказала и так), тут-то и есть самый смак. Показать, что дураков здесь нет, кроме самой жертвы, и выдать по полной программе.

Итак, бабка и Кадик явились. Чинно и благородно, с маской святош на застывших лицах. Сона, в футболке и пляжной прозрачной юбке, не удосужилась даже и приодеться, сидела в патио за ланчем. Не привстала, не сказала слова, а только равнодушно кивнула один раз. Но отчего-то ни бабка, ни дядя и не подумали возмущаться. И вовсе не потому, что прибыли в роли просителей, никогда раньше подобное соображение не могло сбить с них природную спесь. А просто мадам Соня-Инга-Инесс-Сона давно уж не имела возможности познать себя со стороны. Так и перед Гингольдами предстала не задуренная ими покорная внучка, услужливая и хорошо воспитанная по их пониманию, а нечто вообще невозможное. Натуральный взгляд эсесовского барачного надзирателя, холодный и полный тайной жажды к издевательству, самоуверенная осанка свирепого хозяина африканской саванны, пока отдыхающего на солнышке, но и готового поразмяться при случае, жестко сомкнутые всегда губы, полное презрение к окружающему миру. Все это бабка охватила в единую секунду и ужаснулась от того, куда попала. Здесь бессмысленно выходило приказывать, и даже просить, здесь возможно было лишь умолять, и то выигрыш казался весьма сомнительным. И она залепетала сладчайшим голосом:

– Сонечка, деточка, как мы рады, ах, как мы рады! – и тут только поняла, что «деточка» даже не предложила им присесть.

Пришлось Гингольдам располагаться на свой страх и риск. Солнце, однако, припекало, а только на Соне имелась для защиты красивая широкополая панама. Она тянула белое вино из бокала, лениво ковыряла вегетарианский салат. Родственничкам оставалось глотать слюни и пот со лбов, пока бабка не осмелилась попросить:

– Сонечка, мне бы водички! Такая жара, что невозможно делается, – и заискивающе улыбнулась старческим ртом.

Сона только сделала небрежный, разрешающий жест: мол, заказывайте что хотите. То обстоятельство, что перед ней сидела старуха на восьмом десятке, ничуть ее не разжалобило и не усовестило. Напротив, она опасалась лишь одного – что бабку хватит некстати удар, прежде чем месть осуществится. Но Сона все же и с интересом разглядывала парочку бывших своих мучителей. Бабка, припудренная и накрашенная, словно явилась на прием в посольство, казалось, ничуть не постарела с тех пор, как помнила ее Сона, впрочем, знает она этот тип зловредных, скрипучих старух, переживающих не то что детей, а и внуков тоже. И не стоит заблуждаться, будто бы многие прожитые годы хоть немного смягчили стервозный нрав или заставили взглянуть на мир более ласково и снисходительно. Скорее наоборот, колючие углы заострились еще сильней, и это чистое везение, что судьба отняла у змеюки жало, иначе Соне пришлось бы изыскивать куда более крутые меры отмщения, обладай бабка прежним достатком и положением в обществе. Занятной получилась и сама наипервейшая секунда их встречи. Она-то и бывает всегда определяющей. И показательной. Оттого, что обоим противникам именно в этот невероятно краткий момент и становится ясным, кто есть кто. Многие годы Сона (а они ведь были! были!) состояла именно при этой старухе в духовном рабстве, в запуганности и подавленности. И в миг их встречи те ее давние боязни с легкостью могли всплыть вновь. Ведь ни от какого прошлого немыслимо отгородиться полностью. Они и всплыли. Но вместо застарелых страхов, ослабляющих оборону и нападение, ее воспоминания внезапно зазвучали в брутальном ключе. И только добавили ненависти в ее грядущую месть. На дядю Кадика при этом Сона вообще взглянула только мельком. Да и не на что было смотреть. Потасканный мордой по жизни мелкий подлец, и все его пороки и неудачи на нем и написаны. Старается хорохориться, но с опаской, и все исподтишка. Ударит слабого, на пузе проползет перед сильным, и никому не нужен, потому что, хоть и хитрый подонок, но дурак. Сона не стала и время тратить на лишнее внимание. Придет срок, свое получит, за ней не заржавеет, уж кому-кому, а Кадику есть за какие грехи воздать. Но тут сладкая свирепость мысленного процесса Соны была прервана со стороны. Да и молчание слишком затянулось.

– А где же мальчик? Мы так хотели посмотреть на твоего сына, – начала было бабка и выдала себя с головой. Она не имела даже понятия, как зовут ее собственного правнука.

– А тебе зачем? – лениво протянула Сона, пулеметчицей сощурила на бабку глаза.

– Так просто, ведь мы родные, – закинула бабка удочку надежды.

– Обойдетесь! – оторвала Сона только единственное слово.

Бабка и дядя Кадик съежились каждый на своем стуле, не зная, что и сказать.

– Чего пришли? Чего вам надо? – это спрашивал уже эсесовский надзиратель, и необходимо было отвечать, чтобы не злить.

– Видишь ли, Софочка, с нами случилась такая ужасная история. Ты и не представляешь себе… – тут же вдохновилась на рассказ бабка, проигнорировав грубость.

– Как же, не представляю! – перебила ее Сона. – Развели нашего дядю Какашкина, как последнего алкаша-зоотехника на городском базаре в день Первомая! Все просрали и даже ума не нажили, как я погляжу! Ну, просите то, зачем пришли! Надоели вы мне.

– Нам только некоторую помощь, в материальном смысле, – быстро молвил дядя Кадик и закашлялся от собственной смелости.

– Узнаю дорогих родственничков. – Тут Сона отклонилась от вина и от тарелки и тихо сказала в сторону бабки на чистейшем иврите: – Ты, старая обезьяна, хоть бы спросила, откуда такие бешеные деньги. А они ведь на крови сделаны. На человеческой крови. И как, возьмешь теперь, не побоишься замарать рученьки? – И, видя, что бабка безответно застыла, приговорила: – Возьмешь. Как захочу, так и возьмешь.

Сона, как ловкий фокусник, одним круговым жестом выхватила из сумки, висевшей подле нее на ручке стула, оранжевый узкий пакет. Кинула на мраморную столешницу.

– Здесь тридцать тысяч. По десять на нос, включая деда-покойника. Но чтобы их получить, тебе, старуха, придется кое-что сделать, – и так как бабка в предвкушении оранжевого приза встала в стойку гончей, Сона приказала: – Пойдем-ка со мной.

В гостевом туалете отеля в это время было пусто. А уборщица, поджидавшая у дверей, по знаку Соны кивнула, что все устроено согласно щедро оплаченному заказу.

– Помнишь ты, старая, вонючая рухлядь, как заставляла меня разгребать засранную бумагу? Ничего, сейчас вспомнишь. Видишь те корзины? На колени и вперед. А это, чтоб тебе легче дышалось, – и эсэсовец-надзиратель развернул перед бабкой три тугие пачки денег красивым, завлекающим веером. – Получишь все и до одной. Или – прощай навек!

И бабка встала. На колени. Перед мусорными погаными корзинами. Кряхтя всеми старческими костями и колыхаясь под многими пудами веса. Она так и не похудела ни на один грамм. И делая как можно более жалостливый вид, принялась за корзины.

Это был момент истины, чтение приговора, который не подлежал обжалованию. А ведь старухе, чтобы спастись, только и нужно было красиво отказаться от денег и послать внучку, куда подальше. И тем подтвердить правильность воспитательной меры, некогда примененной к доверчивой девушке много лет назад. И Сона тогда дала бы бабке куда больше за просто так и, может, даже простила. Но согласие копаться в туалетных отходах и было признанием вины, признанием права воздаяния насильнику над слабым и зависимым при помощи еще более жестокого насилия.

Сона досмотрела все до конца. Следуя нерушимому правилу Сорвино-Бертон никогда без нужды не убавлять возмездия, она не остановила изощренного издевательства. Потом молча вручила бабке все тридцать тысяч и так же молча вышла из туалета вон. Бабка сконфуженно семенила следом, прижимая, однако, оранжевый пакет к самому сердцу.

– Чего застыл? Думаешь, тебе перепадет? – вернувшись за свой столик, обратилась Сона к дяде Кадику, отчего-то озиравшемуся по сторонам с воровским кошачьим видом. Сона тут же не поленилась, заглянула в сумку. – Ну, деньгами можешь подавиться. А кредитные карты немедленно на стол. Или хуже будет.

Кадик попытался рыпнуться с места, но жестокий удар в кость правой щиколотки заставил его рухнуть обратно на стул.

– Я сказала: кредитки на место. Или через пять минут тут будет охрана отеля. А через десять и полиция, – приказала она даже и с насмешкой над незадачливым ворюгой.

Бабка совсем сникла и затянула в плач:

– Софочка, родненькая, не надо! Он сейчас отдаст! Кадичек не со зла! Если бы ты знала, как нам тяжко приходится!

– Знаю. Дуракам везде тяжко. Что ж, будем учить. – Она дождалась, пока дядя выложил все до одной кредитки на стол, и продолжила: – Завтра начнем. Ты, лаборантишка заштатный, ровно в семь утра перед входом в отель. И чтоб был как штык!

– Софочка, это зачем? – в ужасе воскликнула бабка, ожидая уже чего угодно.

– У меня есть для него работа. За хорошие деньги. И без нарушения американских уголовных законов. Так завтра в семь. А теперь проваливайте оба.

И бабка с Кадиком поспешно засобирались прочь. Только бабка все нарочито шептала на ходу, чтобы и внучка слышала: «Я же говорила, что все будет хорошо! Софочка добрая, она не обидит!» Но боялась при этом смотреть Соне в лицо.

На следующий день, ровно в семь утра, дядя Кадик уже маячил перед входом в отель. Разодетый в сомнительного достоинства костюм, белоснежную рубашку и галстук а-ля «соус на скатерти». Для калифорнийского лета наряд получался жарковат, но Соне того и надо было.

Ехали на хорошем, полноприводном «Юконе» с кондиционером и мини-баром, взятом напрокат. Кадик сначала пытался завязать разговор, но после третьей безуспешной попытки отстал. К югу от Лон Пайн машина свернула в сторону Долины Смерти, а еще позднее, когда солнце достаточно поднялось и начала разгораться нешуточная жара, Сона направила «Юкон» на юго-восток в пустыню Мохаве. Джип свернул с дороги и теперь мчался в туче песка в безлюдную и безводную глушь. Через пару десятков километров Сона затормозила.

– Вылезай! – велела она еще ничего не понимавшему Кадику.

Тот выполз из салона на солнцепек. Зажмурился на яркий свет.

– Так ты у нас, стало быть, большой любитель денежных знаков. Прямо жить без них не можешь и маму и папу продашь. Вот и давай проверим. – В руках у Соны оказался пакет, и опять оранжевого цвета. – Здесь пятьдесят тысяч. Тебе.

Кадик двинулся навстречу племяннице, протянул вожделеющую руку. Но Сона быстро дернула ленту, и доллары разлетелись по земле, правда, недалеко, ветра почти не было.

– Ты что? Ты что? – закричал Кадик, бросаясь поднимать с песка бумажки.

– Вот когда все соберешь, тогда и пойдешь домой! Пешком! А я поехала! Интересно, как эти деньги помогут тебе в пустыне?

Тут только Кадик сообразил свой приговор и всю суть ловушки и вполне ожидаемо спустя мгновение с воплем кинулся на Сону:

– Не-ет! Не-е-е-е! Я тут не останусь! Не-е-т! – и занес над Соной кулак, пытаясь сбить с ног и добраться до «Юкона».

Но в этот раз ей было не до нежностей. Кадика не просто кинули на песчаный наст, а стали равномерно пинать ногами, под дых, по ребрам, по печени. И над его головой раздавались такие же мерные, как и удары, обжигающие слова:

– Это тебе, мразь, за твою жадность! Это за подлость! Это за маму! Это за папу! А это – за Додика, сволочь ты проклятая! – И последний пинок пришелся аккуратно Кадику в пах. Тут же Сона с чрезмерным трудом смогла взять себя в руки, чтобы не забить насмерть. – А теперь полежи – отдохни! И если выберешься отсюда живым и сумеешь не подохнуть, деньги твои, как я и обещала!

И через пару секунд «Юкон» скрылся все в том же облаке пыли, оставив дядю Кадика в лежачем положении среди небрежно рассыпанного ковра из стодолларовых купюр.

Сен-Тропе. Вилла «Глициния». 7 августа 2002 г. Полдень.

Окна верхнего этажа стояли нараспашку, кондиционеры она приказала отключить. Уж если приходится работать в такой прелестный южный солнечный день, то пусть хоть извне дойдет до нее запах моря и его звуки. С телефонной трубкой в левой руке и с автоматическим карандашом в правой Сона развлекала себя тем, что крутилась вокруг своей оси в строгом рабочем кресле личного кабинета. Но дело есть дело, и многим нужно жертвовать ради коммерческого преуспевания.

– И скажи, пусть не уступают ни за что. Это страховой случай, я знаю закон. Что?… Так сунь им под нос договор… В понедельник я сама буду… Хорошо! – Сона дала отбой, что-то черкнула в еженедельнике.

Не на таковскую напали, ишь ты, переделки за счет заказчика! Впрочем, это были мелочи, обычный рабочий момент, так сказать. А вообще бизнес ее в полном ажуре, и только поспевай, жми на газ. И в России, и в Америке, и здесь, на французской Ривьере. А теперь вот и в Испании затеяла строительство. Видимо, все же придется слетать на днях в Барселону, оттуда на побережье, проверить все самой. Ведь пока не покажешь кулак, добра не жди. Хоть где, хоть в стране дикого, стихийного капитализма, хоть в условиях демократического маразма. Каждый понимает только силу. Впрочем, ей редко приходилось учить кого-либо дважды.

Она и в Москве очень скоро нашла нужные контакты, благо правила игры ей были знакомы лучше, чем многим другим. И как говорить с власть предержащими, и на каком языке общаться с маргинальными персонами криминального мира. За что и спасибо незабвенному Сорвино. Как-то раз, совсем не так давно, Сона предприняла попытку разыскать своего верного дружка прошедших лет, но лично встретиться не смогла. Информация, полученная ею относительно Святого Брокко, гласила, что после трагедии 11 сентября Сорвино посчитал для себя неподходящим присутствие на территории Соединенных Штатов и отбыл из страны прочь. Говорят, перенес торговую базу в Венесуэлу и открыл уже самостоятельное дело. А жаль.

Сона потянулась, зевнула сладко, после поднялась с удобного анатомического сиденья, вышла на балкон-террасу, тянувшийся вдоль внутренней стороны дома. Жара расслабляла, и делать что-либо неохота было совсем. Но уж она-то сможет себя перебороть. К тому же остро стоял перед ней один вопрос, требовавший скорого разрешения, и вопрос тот выходил уж очень препротивным, но и откладывать его Соне не хотелось.

Внизу творилось безоблачное веселье. В большом, чистейшей воды бассейне плескались и ныряли для забавы ее муж и Димка, а нанятая недавно гувернантка-француженка бегала вдоль бортика и неодобрительно размахивала руками. Видимо, ее звали купаться тоже, и звали по-русски, а Димке в ее присутствии запрещалось говорить на каком-либо ином языке, кроме французского.

Димка за три прошедших года вырос изрядно, даже слишком для его возраста, и по развитию, умственному и физическому, явно обгонял сверстников. Чем сильно радовал Сону, и причем бескорыстно. Потому что был именно ее сыном – а вовсе не для хвастовства перед посторонними. Сона довольно быстро научилась его любить по-настоящему, может, оттого, что больше не приходилось играть в мамочку и сыночка, а дело взаимной симпатии между ними получалось на добровольных началах. И еще ей необыкновенно приятно было знать, что Димка, несомненно, предпочитает ее общество компании отца, хотя Лева и проводил с сыном несравненно больше времени. Но в их семье именно мать выполняла нелегкую роль настоящего мужчины, и чуткий Димка это понимал. Хотя Сона порой кричала на него и одна обладала правом наказания, зато и все блага, и настоящие заботы, и нерушимая безопасность исходили тоже от нее. Димка ее любил, но и с нежностями не лез, словно считая при их взаимных чувствах лишней всякую слюнявую сентиментальность. Соне такой стиль общения с Димкой особенно был по душе. И нечего растить традиционного еврейского маменькиного сынка, только портить парня. Она и Леве запрещала телячьи нежности, хотя, как с удовольствием отмечала в последнее время, Димка не очень-то уважал своего папашу. Да и был уже сейчас куда умнее. Семь лет, а знает два иностранных языка, английский – будто второй родной, французский чуть похуже, но недавно нанятая с первосортными рекомендациями мадемуазель Ромешуа это скоро поправит. А с осени Димка пойдет в частный парижский лицей, на все время начальной школы. Так что Сонины проблемы заключались отнюдь не в умнице сынишке.

Ее главная проблема плавала рядом с Димкой в бассейне, фыркала, отдувалась от воды, вот, увидела на балконе Сону, подобострастно улыбнулась и замахала с сумасшедшей радостью рукой. Эх, Лева, Лева! Нет, все эти три года он исправно нес свою службу и получал за то щедрое вознаграждение. И предметами роскоши, и наличными деньгами. И всегда при веселом выражении лица, каждый жест полон услужливости. Да только не такая она наивная идиотка, чтобы купиться на мишуру. И службу безопасности Сона имела нешуточную. Та и донесла. Надо же, каков гаденыш! Завел себе в Штатах подружку. Из эмигрантской еврейской семьи, «порядочную» тупоголовую дочку зубодера. И когда успел? Хотя в Америку приходилось летать часто и за всем не уследишь.

Но то было бы полбеды. И без Левки бы прожила, как говорится, «говно вопрос». Пусть бы шел на все четыре стороны. Однако и зубодер Ашерович оказался не лыком шит. Совратил будущего зятька замутить гриб-поганку. Дескать, в Калифорнии имеется имущество, и зачем его доченьке муж без штанов. А коли правильно подать на развод, да с хорошим адвокатом, можно наложить лапу на половину. А там не один миллион, а целых тридцать. Вот Левка и выпрыгивает усердно из бассейна как цирковой дельфин, показывает свою лояльность. И невдомек его щенячьим мозгам, что Соне все давным-давно известно. Еще когда три дня назад до отлета ее муженек тайно подал в Москве на развод. И теперь ему даже ума не хватило самому купить билет до Лос-Анджелеса, а заказал через ее тревэл-сервис. И через пару недель собирается в бега. За океан под крылышко семейства Ашерович и их адвоката. Впрочем, чего-то такого Сона и ожидала рано или поздно. Для Левки это не жизнь. Домашний котик, только банта не хватает, и женился на тихой евреечке, и в прошлой их бедности все же счастливее был, чем теперь, со всеми бассейнами и лимузинами. И вдруг, вот-те нате, все изменилось вмиг. Ему бы курицу домашнего копчения под бочок и смирный быт, вот Левка не выдержал и нашел. Тем более что Сона его не ставила ровным счетом ни во что, и он это видел, и ему было горько.

Но все это лирика. Насильно ведь мил не будешь. Только приди, скажи, как человек. И после – хоть на все четыре стороны. Сона бы и денег дала на пропитание и даже более. Вместо пенсии по инвалидности. Но киска вообразила себя тигром и решила скушать кус не по зубам. А это уже нож в спину. Этого Сона, конечно, не могла стерпеть или простить. И самая великая глупость, что калифорнийский суд действительно бы присудил ее комнатному придурку половину местного имущества. Это в России можно схитрить, обмануть, свести на подставное лицо, в Европе тоже у Соны капитал совместный и партнеры не подведут. Но калифорнийский филиал чисто ее. А это значит, как только Левка предъявит в Калифорнии свидетельство о том, что суд принял его дело к рассмотрению, на имущество будет положен адвокатский надзор.

Стоя на балконе и разглядывая фальшивку, которую сейчас подавал ей муж, Сона тут же и приняла решение. У нее есть две недели. И этого более чем достаточно. Закон Сорвино-Бертон. Просто Левка не должен добраться до Калифорнии. Во сколько могут оценить голову никчемного бездельника и вечного постояльца богадельни? Пятнадцать, от силы двадцать тысяч. Больше он не стоит. Ну, положим, с нее сдерут все сто. Но тут торговаться неуместно. К тому же ребята у нее знающие, и вместе еще работать и работать. Надо только дать знать в Москву кому следует. И срочно. А там – скоропостижный несчастный случай, желательно во время ее вынужденного рабочего визита в Барселону. Все же сто тысяч – это много, много, много, много меньше, чем пятнадцать миллионов долларов. Много, много меньше того.

Никколо Макьявелли. Флоренция, 1513 г.

Человек сам по себе ни хорош, ни плох, но скорее склонен к тому, чтобы быть плохим.

Поэтому не нужно бояться показаться устрашающим, а следует принять необходимые меры, дабы держать в страхе.

Я знаю также, сколь часто утверждалось раньше и утверждается ныне, что всем в мире правят судьба и Бог, люди же с их разумением ничего не определяют и даже ничему не могут противостоять.

И, однако, ради того, чтобы не утратить свободу воли, я предположу, что, может быть, судьба распоряжается лишь половиной всех наших дел, другую же половину, или около того, она предоставляет самим людям.

Content

Алла Дымовская
Рулетка еврейского квартала

Часть первая. ВЗЯЛСЯ ЗА ГУЖ…

Часть вторая. ЛОЖКА К ОБЕДУ…