Вайолетт Медоу

Любовь по наследству

1

— Скажу по секрету, — говорит жених, стоя с микрофоном у сцены, обильно украшенной белыми цветами, — настолько счастливого дня в моей жизни еще не было. Мне чертовски повезло: я повстречал женщину своей мечты. Она согласилась выйти за меня, и вот наконец-то мы муж и жена!

Невеста кокетливо наклоняет набок голову, в которой поблескивают крупные прозрачные камни булавок, улыбается широкой улыбкой, рассчитанной на камеры, и под одобрительное улюлюканье гостей целует избранника.

Парочка вполне симпатичная: на женихе традиционные смокинг, белоснежная рубашка и галстук-бабочка, на манжетах красуются запонки; его русые волосы лежат так идеально, что парня, честное слово, можно выставить в витрине престижного парикмахерского салона в качестве рекламы. Невеста мила и изящна; загорала наверняка в солярии, чтобы девичьи худенькие плечи на фоне свадебного платья смотрелись особенно эффектно.

— Очень приятно, что разделить нашу радость собралось столько дорогих нам людей! — провозглашает жених, обводя широким жестом толпу друзей и родственников. — Большое спасибо, что отвлеклись от дел и нашли время!

Сразу объясню: я к молодым имею весьма отдаленное отношение. Сегодня мы увидели друг друга впервые в жизни. Я не собиралась на эту свадьбу до последнего, а потом вдруг втемяшила себе в голову, что события загадочнее, быть может, не случится больше никогда в моей жизни, и почувствовала, что должна отдохнуть от убийственной правильности Джонатана. Он строит планы заблаговременно — я была уверена, что составить мне компанию у него не получится. И не ошиблась.

Увы, загадочностью здесь и не пахнет. Нет, организовано торжество на отлично: зал весь в белых розах, обвитых зеленью и спиралями гирлянд, на стенах кремовые драпировки, на стульях белые чехлы с большими бантами сзади. Посередине столиков лампы на тонких ножках, а вокруг них восхитительные цветочные композиции. Скатерти отделаны изысканным белым кружевом, тарелки серебряные. Словом, обстановка самая что ни на есть свадебная.

Только слишком уж вся эта пышность и торжественность обыкновенная; такое чувство, что подобные зрелища ты уже видела десятки раз — наяву и в кино. Нет, я не рассчитывала попасть на готическое празднество в стиле девятнадцатого века с соколиной охотой и стрельбой из лука, вроде того, которое устроили по поводу своего бракосочетания в средневековом ирландском замке экстравагантные Мэрилин Мэнсон и Дита фон Тиз. Но по крайней мере никак не думала, что так скоро заскучаю. И надеялась отыскать разгадку — ну, хотя бы намек на нее — великой тайны, что вот уже два десятка лет будоражит мое воображение. Я свято верила, что, очутившись в этом городе, рядом с этими людьми, почувствую нечто волнующее, захватывающее дух.

Напрасно. Жених и невеста, их родственники и друзья не имеют никакого отношения к роману моей матери с человеком, которого давно нет в живых. Почему я раньше до этого не додумалась? Зачем пошла на поводу у глупых юношеских фантазий?

Смотрю на лица вокруг и стараюсь не выглядеть кислой. Улыбки кажутся отрепетированными, громкие слова отдают неискренностью, а при мысли, что ради этого единственного вечера простились с жизнью сотни прекрасных цветов, берет тоска. Огорчают и меха на плечах некоторых дам. Несчастных животных хладнокровно убили, чтобы за бешеные деньги загнать их шубки и притворные кривляки могли показаться в них подругам-завистницам. Эх!

Толпа перемещается к противоположной стене, фотограф рассаживает и расставляет вокруг молодоженов ближайших родственников, шафера и лучшую подружку невесты и отбегает на несколько шагов.

— Улыбка! — задорно кричит он. — Покажите, как сильно вы любите друг друга! Дедушка, улыбочку!

Щелчки, вспышки. Дед так старательно растягивает в улыбке бесцветные старческие губы, что, кажется, от натуги его вот-вот хватит удар. На подружке невесты нежно-лиловое платье. Она позирует так, будто воображает себя супермоделью, и все косит глаза в сторону шафера, хоть тот стоит с другого края и бросает пламенные взгляды на яркую шатенку в персиковом платье, явно замужнюю.

Остальные подружки перешептываются в сторонке. Все стройные, хорошенькие и улыбаются, но сквозь улыбки проглядывает нечто отталкивающее. Скорее всего, это зависть: ты, наша дорогая, можно сказать, устроилась, а мы еще нет. Несправедливо!

Мне представляется, как вся эта стайка вскинет руки и приготовится, если нужно, оттолкнуть соседок в отчаянной надежде поймать букет невесты, и делается противно. По-моему, есть что-то унизительное и недостойное в этой на первый взгляд невинной, даже умилительной традиции. Девушки с превеликой радостью на глазах у всех будут прыгать за умирающими цветами, свято веря, что, если повезет, букет станет гарантией их скорого замужества.

Не разумнее ли мечтать просто о том, что на твоем пути встретится человек, который будет надежным другом, преданным любовником, а позднее — и заботливым отцом, не сегодня, так завтра или даже через пять лет? А не о самой возможности побыстрее выскочить замуж?

Что это со мной? В красоте, пушистости и благоухании вижу смерть, в ласковых речах слышу лицемерие? Может, я старею? Тридцать шесть лет, знаете ли, не шутка. Или дело в разочаровании? Или в том и в другом?

— Прошу всех занять места за столиками! — объявляет ведущий, и музыканты на сцене, пока гости рассаживаются, играют легкую праздничную мелодию.

Меня проводят за столик, за которым пока никого нет, и я позволяю себе помечтать о том, что компания мне подберется интересная и веселая, когда на свободные стулья рядом со мной тяжело опускаются четыре дамы лет за шестьдесят, все как на подбор грузные и с одышкой, и старикашка со сморщенным, точно увядшее яблоко, маленьким красным лицом. Не везет так не везет! Если честно, я порядком устала от общества гораздо более взрослых людей.

— Очаровательно, очаровательно! — неизвестно чем восторгается одна из дам, непрестанно крутя головой. — Как по-вашему? — спрашивает она, внезапно останавливая на мне взгляд водянистых глаз.

Упираю локоть в стол, утыкаюсь подбородком в ладонь и, чтобы не казаться слишком лживой, смотрю в сторону, притворяясь, что заметила кого-то из знакомых.

— Да-да… очаровательно.

Дама разражается добродушным смехом, и я вижу боковым зрением, как колышется ее жирный двойной подбородок.

Гости охотно приступают к еде, но время от времени прерываются и поворачивают головы к сцене, когда кто-нибудь выходит и торжественно поздравляет молодых. Если верить всему, о чем тут толкуют, можно подумать, что жених и невеста просто идеальны и без памяти влюблены друг в друга. Но так уж заведено: не о недостатках же и проступках разглагольствовать в подобные дни!

После поздравлений начинаются танцы. Подвыпившие гости ведут себя более естественно, и становится чуть веселее. Наш старичок подмигивает мне, берет под локти двух соседок, поднимает их и, неожиданно бодро приплясывая, ведет на танцпол. Я впервые за весь этот вечер от души смеюсь, поднимаюсь из-за стола, отхожу к стойке сбоку, прошу еще бокал шампанского и, наблюдая оживление вокруг, становлюсь у стены.

Внезапно случается нечто странное. Мне кажется, что на мою щеку направили струю пьянящего теплого воздуха, который чувствую одна я, хоть и источник его где-то не так уж и близко. Тепло растекается по всему лицу, пробирается в грудь, оживляя каждый ее участочек, каждую клеточку, переполняет легкие, сгущается в горле так, что становится трудно дышать… Потрясенная, в первые мгновения я даже не пытаюсь разобраться, в чем дело, просто стою и смакую это почти иллюзорное тепло, потом очень-очень медленно, будто боясь, что от резких движений луч треснет, как тончайшая корочка льда, поворачиваю голову.

Сначала я не вижу ничего другого — одни глаза и пронизывающий взгляд. Его-то я и приняла за луч, почувствовала всем своим существом, будто услышала, что меня окликнул звучный и до боли знакомый голос. Глаза темные, серые как графит, бурые или кофейные — определить точно с такого расстояния невозможно. Так и кажется, что в них танцуют бесцветные языки пламени, от него-то и идет жар.

Мы глядим друг на друга неотрывно, и я где-то в глубине сознания отмечаю, что вижу этого человека впервые. Потом вдруг ясно чувствую, что мы уже встречались — не исключено, в другой жизни. И бог весть почему с уверенностью говорю себе, что с таким выражением эти глаза могут смотреть только на меня.

Боже! Мне делается стыдно, неловко и страшновато, и я отворачиваюсь. Такое чувство, что я пятнадцатилетняя девочка и краснею от каждого остановившегося на мне мужского взгляда. Задумываюсь. Пожалуй, столь странно и многозначительно на меня еще не смотрел никто и никогда, а я так не терялась, даже подростком.

Глупости! — пытаюсь убедить себя я. Больше не стоит обращать на него внимание, вот и все. Может, он пьян или вообще с приветом. Свяжись с таким, еще влипнешь в историю, а у меня здесь никого знакомых, да и местные порядки я знаю разве что по фильмам.

Чтобы заглушить невообразимо яркое впечатление, отыскиваю взглядом невесту. Она стоит с краю танцпола, почему-то одна, на минуту позабытая гостями и даже женихом, которого вообще нет поблизости. Мне посчастливилось увидеть ее в тот миг, когда на ее лице нет маски счастливой новоиспеченной жены и радушной хозяйки бала. Она задумчива, по-моему даже немного грустна — если не сказать, испугана. Что ее страшит? Осознание того, что эта помпезная свадьба ошибка? Или просто неизвестность, необходимость коренным образом изменить привычную жизнь?

Всматриваюсь в ее лицо с неуемным любопытством проводящего эксперимент ученого. Нора Уитлер — племянница покойного Джейкоба Беккера и, возможно, схожа с ним, пусть лишь отдельными чертами. Разрезом глаз или формой носа. Пытаюсь изменить давно рожденный воображением образ так, чтобы он походил на Нору, но лицо Джейкоба лишь становится расплывчатым, а потом и вовсе растворяется.

Каким он был, не имею ни малейшего понятия. Они повстречались с мамой за несколько лет до моего появления на свет, а фотографии, если у нее и сохранились, лежат в таком тайнике, о существовании которого ни я, ни папа, ни мой брат Мэтт, ни Оливия даже не подозреваем.

Оливия, мамина сестра, первой отправилась исследовать Штаты. Они погодки, но настолько разные наружностью и характером, что просто диву даешься. Мама даже теперь, в свои шестьдесят два, царственно прекрасна и величава. Ходит, несмотря на некоторую полноту, так, будто не шагает, а плывет по поверхности реки; голова у нее всегда гордо приподнята, поэтому на двойной подбородок нет и намека, держится она в любом обществе просто, но с поразительным достоинством. У Оливии дедушкины азиатские глаза, довольно широкие скулы и слишком большой рот. Ее нельзя назвать красивой в общепринятом смысле слова, но она настолько живая, детски восторженная и подвижная, к тому же такая затейница и хохотушка, что на вечеринках, которые они с Дэном устраивают едва ли не каждые выходные, в их доме полным-полно народа, а вокруг Оливии непременно вьются поклонники, к которым Дэн ее тайно ревнует.

Оливия, окончив школу, заявила родителям, что должна поучиться самостоятельной жизни и отправилась путешествовать по разным странам, где временно работала то официанткой, то выгульщицей собак, то курьершей и принципиально не прикасалась к деньгам на личном счете, открытом на ее имя состоятельным отцом. Особенно ей запал в душу Нью-Йорк с его небоскребами, бизнес-центрами и немыслимо ухоженными деловитыми людьми. Там она и задержалась, туда позвала и маму, которая к тому времени окончила школу и раздумывала, в какой пойти колледж. Дед, наполовину японец, наполовину австралиец, один из совладельцев крупной строительной компании в Сиднее, был в состоянии платить за учебу дочери в Нью-Йоркском университете. Мама, прикинув, что посмотреть мир ей тоже не помешает, приняла предложение сестры и отправилась в далекую Америку.

Все шло вполне удачно и ровно: учеба увлекла ее и затянула, среди сокурсников появились друзья. А полгода спустя девятнадцатилетняя Эмили внезапно влюбилась.

Джейкоб, ньюйоркец в третьем поколении, брат одной из многочисленных подруг Оливии, был на год старше Эмили, учился в школе искусств, уже сам зарабатывал на жизнь и подавал большие надежды как талантливый художник. Но от безумной любви наплевал на профессию и карьеру и бросил вызов целому миру с его стремлением к власти, богатству и славе.

Молодые любовники уединились в стареньком фермерском доме, где-то в глуши, чуть ли не среди леса, чтобы видеть и знать только друг друга и природу, не тратить ни капли душевных сил на посторонних и не грязнить свое горячее чувство городской суетой. Одержимые идеей всецело посвятить себя друг другу, они зажили без телевизора и радио, не покупали ни газет, ни журналов и собирались заняться фермерством, чтобы обеспечивать себя всем необходимым и возможно меньше соприкасаться с пагубной цивилизацией.

Эмили не выдержала такой жизни и через пять месяцев сбежала. Может, ее пыл остудил нелегкий крестьянский труд или она почувствовала, что нуждается в общении. Теперь до правды вряд ли докопаешься. Джейкоб вернулся в Нью-Йорк потерянный и мрачный, как рассказывали родственники, даже немного не в себе, и пустился разыскивать беглянку, но так больше и не видел ее. Отчаявшись, он потерял интерес к жизни, стал все чаще прикладываться к бутылке, а спустя полтора года женился на певичке из бара, потому что та заявила, что ждет от него ребенка. Свадьбы не было, не было ни шафера, ни подружек невесты, ни приглашенных. А через месяц Джейкоб разбился на «Цессне». Говорят, он чуть ли не угрозами упросил приятеля, которому принадлежал самолет, подняться в небо в нелетную погоду. Летчик катапультировался, а Джейкоб разбился так, что отец опознал его только по обрывкам одежды.

Эмили же два года скрывалась в Дублине, потом вернулась в Австралию, где какое-то время спустя познакомилась с моим отцом. Оливия приехала в родные края позднее и вскоре повстречала Дэна. Историю о Джейкобе мне, шестнадцатилетней девочке, поведала именно тетя, и то под большим нажимом. Я давно подозревала, что в биографии мамы есть нечто такое, о чем со мной она не станет беседовать под дулом пистолета, и сгорала от любопытства, поэтому и привязалась к Оливии с расспросами. Та сдалась, взяв с меня слово, что перед мамой и отцом я буду до последнего прикидываться, будто ни о чем не имею понятия.

Родители Джейкоба, само собой, чуть ли не прокляли погубившую их сына Эмили. Джейн же, его сестра, еще долгое время поддерживала отношения с Оливией, а теперь, спустя столько лет, почему-то решила пригласить ее на свадьбу дочери, и не одну, а с мужем и всем ее семейством.

Мама, услышав новость, страшно побледнела, молча покачала головой и вышла из комнаты. Оливия долго раздумывала, стоит ли вновь посетить некогда столь любимый Нью-Йорк, и, может, выкроила бы время, если бы их с Дэном не пригласили на юбилей к исполнительному директору Дэновой фирмы, куда он непременно должен пойти, желательно с женой. Юбилей послезавтра.

А я, внезапно приняв решение, попыталась всех уверить, что должна отдать дань вежливости, и, хоть мама безмолвно со мной не согласилась, в два счета собралась, взяла два выходных и теперь вот пытаюсь разглядеть в толпе веселящихся ньюйоркцев призрак несчастного Джейкоба.

Вся эта история в сотый раз проносится в моей голове за доли секунды. Лицо невесты внезапно меняется. Она поймала на себе чей-то взгляд, и из печально-задумчивой растерянной полудевочки-полуженщины вновь превращается в виновницу торжества, которой надлежит блистать и казаться счастливой. Широко улыбается, поводит плечиком, едва заметно кивает, взмахивает рукой и, чуть приподняв подол платья, идет к тому, кто на нее смотрит.

Как по-американски, отмечаю про себя я. Ослепительная улыбка, это выражение лица… У меня все отлично, я купаюсь в успехах и благополучии. А в душе тоска.

Вздыхаю, сочувствуя Норе, хоть и не знаю, на самом ли деле она грустит или просто устала, и перевожу взгляд на танцпол. Шафер расхрабрился и выделывает прямо перед шатенкой столь замысловатые па, что та покатывается со смеху. Ее спутник уже не танцует — стоит, сложив руки на груди, и криво улыбается, а сам наверняка прикидывает, не пора ли осадить наглеца.

Шафер в упор его не видит, выкидывает очередное коленце, поскальзывается на натертом воском полу и растягивается прямо перед темноволосой красавицей. Из толпы выныривает жених, музыка прерывается, некоторые из дам прижимают руки к груди. Шафер неуклюже поднимается, громко смеется и, похлопывая жениха по плечу, что-то говорит, наверное уверяет его, будто все нормально.

Шатенка хохочет, уткнувшись лицом в плечо спутника, а тот стоит в той же позе и с той же кривой улыбочкой на губах, но выражение его лица несколько иное: ну что, допрыгался? Шафер поднимает руки, кивает всем, кто на него смотрит, и подает знак музыкантам. Те продолжают играть.

Забавно, думаю я, делая глоток шампанского. Оно, пока я крутила бокал в руках, согрелось и стало противным. Отставляю бокал, упираюсь локтями в стойку и утыкаюсь подбородком в ладони.

— Интересно, дойдет ли у них до драки? — звучит за моей спиной спокойный мужской голос.

Клянусь, в эту самую секунду я влюбляюсь в американский акцент, может и в самих американцев, вообще в Штаты. Я еще не вижу подошедшего, но знаю, кто это, и по коже, черт знает почему, бегут мурашки. Что он такого сказал? По сути, ничего, а я услышала в его вопросе и нотки нежности, и желание стать друзьями, и готовность скрасить мое одиночество, и даже попытку соблазнить. Проклятье! Мне ли думать о подобных вещах? Наверное, я совсем рехнулась из-за этой истории с мамой и Джейкобом. Да-да, дело, конечно, в ней. И в моем богатом воображении.

Поворачиваю голову, стараясь казаться почти безразличной, и тут же отвожу взгляд в сторону, чтобы незнакомец не заметил, что отражается на моем лице. Он брюнет, с квадратным подбородком, на котором темнеет ямочка; ему в глаза лучше долго не смотреть, не то, кажется, сгоришь заживо.

— Думаете, все идет к мордобою? — спрашиваю я, глядя на шафера, который снова пустился в пляс, опять прямо перед носом у красавицы шатенки.

Незнакомец негромко смеется.

— Возможно, — говорит он. — Нрав у Брайана крутой.

— У Брайана? — переспрашиваю я.

Незнакомец кивает на свирепеющего ревнивца.

— Так его зовут. Брайан, Брайан Литтелл. К тому же бедняга страдает навязчивой идеей: ему кажется, что каждый второй мечтает увести у него жену.

Улыбаюсь. У моего неожиданного собеседника удивительно приятная манера вести разговор. Такое чувство, что мы два давних приятеля, и все же мне не отделаться от смущения, которое я старательно прячу, и все вспоминается то первое мгновение, когда мы только увидели друг друга.

— Брайан, бывало, лез чуть ли не с кулаками на тех, кому до его драгоценной супруги не было никакого дела, — добавляет незнакомец.

— Шаферу-то до нее явно есть дело, — отмечаю я, наблюдая танцующих и все не решаясь вновь заглянуть ему в глаза. — Он готов быть клоуном, лишь бы предмет обожания не сводил с него глаз.

Мой собеседник ухмыляется.

— Предмет обожания — слишком громко сказано. У Джима — шафера — такой заскок: ему доставляет удовольствие публично обхаживать чужих дам.

Смеюсь.

— Прямо как в позапрошлом веке. Тогда окружать вниманием хорошеньких замужних женщин считалось чуть ли не хорошим тоном.

— Ага, — соглашается незнакомец, и я, хоть и по-прежнему не смотрю на него, чувствую, что он улыбается.

— А за ней не грех поухаживать, — говорю я, глядя на шатенку, ритмично двигающуюся в такт музыке и одаривающую улыбками своего поклонника. — Она красавица.

— Кто? Энн? — спрашивает незнакомец. — Гм… Я бы сказал, на любителя.

Бросаю на него беглый вопросительный взгляд и пожимаю плечами.

— По-моему, с такой внешностью, как у нее, можно смело сниматься в рекламе, допустим, элитной косметики.

— Может быть, может быть… — бормочет он, с прищуром присматриваясь к Энн. — Только мне она всегда напоминала… гм… собачку.

От неожиданности я усмехаюсь.

— Кого-кого?

— Собачку, — повторяет мой собеседник, поднося к лицу руку и что-то изображая. — Знаете, есть такие породы… Что-то вроде бульдога или мопсика.

Не слишком красиво являться на свадьбу и обсуждать с первым, кто к тебе подошел, внешность других гостей. Но этот парень говорит об этом так просто и безобидно, что я смеюсь и снова смотрю на Энн. Теперь, когда он упомянул мопсиков, мне тоже кажется, что в ней есть явное сходство с ними. Может, потому, что ее нос немного широковат и как будто слегка приплюснут, или из-за складок, что идут косыми линиями вверх от уголков губ.

— С другой же стороны… — Незнакомец немного наклоняет голову набок. — Да, она вполне ничего… Но вы гораздо красивее, — будто между делом прибавляет он.

Я резко поворачиваю голову, наши взгляды снова встречаются, и я опять вижу в темных глазах перед собой прозрачные колышущиеся язычки пламени. У меня внутри что-то замирает, и кажется, что в эту секунду музыка и смех тактично удаляются на несколько миль.

Вздрагиваю, будто прихожу в себя от полузабытья, сконфуженно краснею, отворачиваюсь и протягиваю руку за отставленным бокалом, чтобы на что-нибудь переключить внимание. Ее уверенно и вместе с тем бережно останавливает его рука, крупная и широкая.

— Минутку, — просит он. — Подождите…

Я изумленно наблюдаю, как мой необыкновенный собеседник огибает угол стойки и что-то говорит бармену. Тот кивает, берет из ведерка со льдом непочатую бутылку шампанского, откупоривает ее и наполняет два бокала искристой светло-янтарной жидкостью.

— Вот, — говорит незнакомец, возвращаясь и протягивая мне бокал. — Шампанское лучше пить холодным, иначе не почувствуешь всей его прелести.

— Это верно, — бормочу я, беря бокал чуть более торопливо, чем позволяют правила приличия, и делая чуть более жадный, чем следовало бы, глоток. Ледяной напиток и игривые пузырьки помогают прийти в норму. Улыбаюсь и с опозданием произношу: — Спасибо.

Брюнет кивает.

— Кстати, я не представился, — протяжно говорит он. — Кеннет О’Дин.

— Рейчел Ковингтон, — отвечаю я. Мы обмениваемся рукопожатиями.

По-моему, моя рука задерживается в его несколько дольше положенного. Впрочем, может, мне это только кажется: с того мгновения, когда он подошел ко мне, время будто потекло в ином темпе. Опускаю руку и делаю еще глоток шампанского.

— Когда я вас увидел, подумал: удивительно, что столь прекрасная женщина стоит одна, — говорит Кеннет.

Взмахиваю рукой.

— Вы мне льстите. Я сегодня в полдень прилетела из Сиднея и с дороги выгляжу отнюдь не лучшим образом.

— Тем не менее смотритесь на все сто, — без тени иронии говорит Кеннет.

Усмехаюсь и заглядываю ему в глаза. Они серьезные и таинственно сияющие.

— Благодарю за комплимент, — говорю я, отворачиваясь. — Я стою одна, потому что… — Вообще-то при желании я без труда нашла бы себе компанию. У австралийца это в крови: он в любом обществе чувствует себя своим. Болтать с незнакомыми — для нас это в порядке вещей. Что может быть проще? Выбираешь, с кем не прочь пообщаться, подходишь, приветливо улыбаешься, задаешь любой вопрос об оформлении зала, певцах или гостинице, а дальше все происходит само собой. Но сегодня все мои мысли о Джейкобе, а из-за разочарования не было никакой охоты с кем-то беседовать. Что же до Кеннета… Он исключение. В нем самом, как мне кажется, полно загадок. Благодаря ему я даже стала смотреть немного по-новому и на молодых, и на их гостей. С его появлением на все вокруг будто вдруг опустился невидимый покров и краски стали ярче, звуки глубже, а лица выразительнее.

— Вы стоите одна, потому что никого здесь не знаете? — подсказывает мне Кеннет.

— Гм… отчасти, может, и поэтому. К тому же опять-таки дает о себе знать усталость. В последнее время путешествовать на подобные расстояния мне доводится самое большее раз в год. И хорошо, если есть возможность отдохнуть от суеты аэропорта. Сегодня, увы, я, что называется, попала прямо с корабля на бал.

Кеннет понимающе кивает и хитро улыбается.

— Значит, вы предпочли бы, чтобы вам вообще не мешали? Постоять в одиночестве, молча понаблюдать за этим сумасшествием?

— Почему сумасшествием? — интересуюсь я.

Кеннет кривится и машет рукой.

— Давайте об этом не будем?

Пожимаю плечами, заинтригованная.

— Вы не ответили, — напоминает он.

— Не ответила?

— Я спросил, не в тягость ли вам собеседник, который навязывает свое общество, не удосужившись узнать, нуждаетесь ли вы в этом.

— А-а, вот вы о чем, — с самым серьезным видом произношу я и притворяюсь, что задумываюсь. — Гм… Пожалуй, вас я потерплю. Мне нравится… э-э… цвет вашего галстука. Зеленый. Зеленый всегда успокаивает.

Джонатан до сих пор не может определять, когда я шучу, когда нет, и принимает подобные выходки за оскорбление. Кеннет же гордо выпячивает грудь и раздвигает пошире полы пиджака. Я одобрительно киваю, и тут мы оба прыскаем со смеху. Проходящие мимо три девицы бросают в нашу сторону любопытные взгляды. Сейчас, наверное, обменяются мнениями о моей внешности и придумают, что у нас с Кеннетом намечается роман, о котором не может быть и речи.

2

— А вы? — спрашиваю я. — Такое впечатление, что вы знаете тут всех до одного.

— Да, почти всех, — отвечает Кеннет.

Мы сидим у дальней стены зала за свободным столиком, на котором, кроме двух наших бокалов и лампы, больше ничего нет.

— Значит, вы родственник? Или ближайший друг? — интересуюсь я.

— Отчасти и то и другое, — сдержанно говорит Кеннет, и я начинаю гадать, что это значит.

— Невесты?

— Да.

У Джейн Беккер, в замужестве Уитлер, Джейкобовой сестры, помимо Норы, насколько мне известно, есть еще одна дочь, а сыновей вроде бы нет. К тому же фамилия Кеннета не Уитлер и не Беккер. Может, Джейн не первый раз замужем и Кеннет ее сын от прежнего брака? Задумываюсь, как бы потактичнее спросить, верна ли моя догадка, когда Кеннет кивает на двух перешептывающихся подружек невесты и произносит:

— Вам не кажется глупой эта традиция?

— Какая? — недоуменно уточняю я.

Кеннет пренебрежительно морщит нос и поднимает руки.

— Ловить букет. В этой страсти юных девиц выскочить замуж есть что-то хищническое, не находите?

Смеюсь.

— Не поверите, но полчаса назад мне на ум пришла та же самая мысль.

— Серьезно? — спрашивает Кеннет, чуть наклоняя вперед голову и улыбаясь так, будто он тайно ждал от меня именно этого признания и поражен, что его мечта стала явью.

— Конечно, серьезно, — говорю я, глядя на девиц. Они явно болтают о чем-то секретном. Лица у обеих хитрые, одна самодовольно и с ехидцей улыбается, другая часто кивает. Наверное, кого-нибудь обсуждают, может даже невесту, хоть и считаются ее лучшими подругами.

— Я, как только вас увидел, сразу решил: эта из принципа не станет прыгать за букетом, — говорит Кеннет.

— Я в любом случае не стала бы за ним прыгать, — отвечаю я, переводя взгляд на танцпол и отмечая, что старичок из-за моего столика до сих пор отплясывает. Откуда в нем столько сил и задора? — Даже если бы не видела в этой традиции ничего неприглядного.

— Почему же? — заинтересованно спрашивает Кеннет.

— Потому что я замужем, — говорю я, и моей души впервые в жизни касается сомнение: верно ли я сделала, что связала жизнь с Джонатаном? Не поспешила ли? Мысль настолько неожиданная, что я стараюсь как можно скорее от нее отделаться.

— Замужем? — медленнее обычного переспрашивает Кеннет.

Смотрю на него и не могу не заметить, как изменилось выражение его глаз. Бесцветные язычки пламени будто застыли, утратив смысл гореть и жить.

Разочарован, не без странного удовольствия думаю я. Наверное, хотел за мной приударить. Что ж, в этом нет ничего предосудительного. Не стрясется большой беды, даже если…

Стоп! — командует голос разума. Полнее осознаю, что за жуткая мысль меня посетила, и качаю головой.

— Так замужем или нет? — настойчивее прежнего спрашивает Кеннет.

— Нет… — бормочу я, слишком увлеченная раздумьями. — То есть… — Спохватываюсь. — Да! Конечно, я замужем. Разве по мне не видно?

Кеннет усмехается.

— Губного диска во рту, как у замужних дам африканского племени, у вас нет.

— Брр! — Ежусь, вспоминая передачу про тощих с изуродованными ушами и безобразно обвисшей грудью почти голых женщин мурзи. — Еще чего не хватало!

— Тогда как же я мог догадаться? — спрашивает Кеннет, и я ясно слышу в его голосе нотки отчаяния, смешанные с надеждой, что я вот-вот скажу, будто шучу.

Пожимаю плечами.

— Замужние женщины более степенные, не глядят по сторонам, не стреляют направо и налево глазками. Гм… Не знаю, это сложно объяснить, но, по-моему, всегда понятно, женатый ли перед тобой мужчина или замужняя ли женщина.

— А мне кажется, наверняка сказать нельзя ничего, — заявляет Кеннет, упирая руки в стол. — Одни люди степенные чуть ли не с самого рождения, а другие, обзаведись хоть полудюжиной детей, не говоря уже о мужьях и женах, все равно чувствуют себя свободными как ветер.

У меня нет желания с ним спорить, и я лишь едва заметно улыбаюсь в ответ и повожу плечом.

— Хорошо, допустим, вы замужем, — говорит Кеннет, определенно еще не желая мириться с этой мыслью. Мне забавно и немного грустно. — Но почему же тогда приехали одна?

— Мой муж очень серьезный и занятой человек, — размеренно говорю я, как и подобает супруге мудрого и всеми уважаемого профессора. — У него нет возможности отрываться от дел. Мне же дали два выходных, вот я и прилетела одна.

— А почему вы не носите обручального кольца? — таким тоном, будто все еще надеется уличить меня во лжи, спрашивает Кеннет.

— Как это не ношу? — спокойно спрашиваю я, поднимая руку. — Вот оно. — Мой взгляд падает на безымянный палец, на котором в самом деле нет кольца, и к щекам приливает краска.

Кеннет победно улыбается.

— Где?

Я в испуге прижимаю руку к губам.

— Мое колечко… Золотое с двумя небольшими бриллиантами… Куда оно подевалось? — Еще раз смотрю на палец, будто в первый раз могла не заметить кольцо, заглядываю под стол, осматриваю пол вокруг стола. Он выложен темной мраморной плиткой. Золотое украшение с блестящими камушками, если бы лежало где-то поблизости, сразу бросилось бы в глаза. — Джонатан меня убьет… — бормочу я.

— Джонатан?

— Мой муж…

— Из-за глупой безделушки? — изумленно спрашивает Кеннет.

Я вскидываю голову.

— Это отнюдь не глупая безделушка! А дорогое кольцо, изготовленное на заказ! Обручальное!

Кеннет, плохо маскируя досаду, кивает.

— Ах да! Конечно.

Я стараюсь взять себя в руки и воспроизвожу события сегодняшнего дня. В аэропорту кольцо было еще на мне: я точно помню, как его рассматривала девочка лет шести, когда мы стояли в очереди к паспортному контролю. Оттуда я приехала прямо сюда, приняла в номере душ и… Стоп! Мне отчетливо представляется полочка под зеркалом в ванной, а на ней мое кольцо. Может, конечно, картинку так искусно нарисовало мое воображение и я выдаю желаемое за действительное, но на сердце заметно легчает.

Кеннет все это время напряженно наблюдает за мной. Мне вдруг снова кажется, что мы с ним когда-то уже встречались и что столкнулись на этой свадьбе не просто так. Ерунда! — твердо говорю себе я.

— Где же кольцо? — теперь без иронии и без усмешек спрашивает он.

Вздыхаю, поднимаю голову и смотрю наверх.

— Если не ошибаюсь, я оставила его в номере. Во всяком случае, я на это надеюсь.

— Может, стоит подняться и проверить? — предлагает Кеннет, не сводя с меня глаз.

На миг задумываюсь и качаю головой.

— Потом. Я почти не сомневаюсь, что оно там. А если оно там, то спокойно дождется меня. Надеюсь, здешние горничные не ворюги.

Кеннет обводит зал медленным взглядом.

— Гостиница первоклассная. Думаю, воров тут можно не бояться.

Киваю, почти совсем успокаиваясь. Внезапно со стороны танцпола раздается странный звук, музыка обрывается, визжат женщины. Мы с Кеннетом резко поворачиваем головы. Я еще не успеваю сообразить, что стряслось, когда он срывается с места и мчится через весь зал к сцене.

Я тоже поднимаюсь со стула и замираю. Не потому, что меня потрясла вспыхнувшая драка, а потому, что первым моим порывом было схватить Кеннета за руку и удержать его в стороне от хмельной разборки. С какой стати мне печься о нем? Кто он такой? Брат? Друг?

Наблюдаю за происходящим, стараясь сохранять спокойствие. В конце концов, если Кеннет без раздумий помчался к драчунам, наверное знает, что делает. И уверен в собственных силах.

Он на бегу снимает пиджак и бросает его на свободный стул. Брайан безжалостно бьет головой в грудь шафера, тот покачивается, Энн верещит. Кеннет подскакивает к Брайану в то мгновение, когда он поднимает над головой кулак, готовясь нанести очередной удар. Не знаю, как Кеннету удается, но конфликт внезапно сходит на нет. Брайан нехотя кивает, опускает руку, шафер поправляет пиджак и возвращает на место съехавшую набок бабочку.

Только теперь, когда помощь уже не требуется, к Брайану и шаферу подскакивают и другие мужчины. Жених хлопает товарища по плечу, что-то возмущенно ему объясняет. Лучшая подружка невесты наблюдает сцену, прикусив губу и прижимая руки к груди.

Еще минута — и все приходит в норму. Снова звучит музыка, а Кеннет с улыбкой возвращается ко мне. Я до сих пор стою, но вдруг осознав, что не должна показывать ему своего волнения, медленно опускаюсь и закидываю ногу на ногу.

— Угомонились?

— Ага. — Кеннет садится на прежнее место и делает глоток шампанского. Пиджак он забрал на обратном пути, но не надел его, а повесил на спинку стула. Невольно отмечаю, насколько широкие и бугристые у него плечи.

— Как это вам удалось?

— Что? — Кеннет смотрит на меня так, будто о своем геройстве уже забыл и думает совсем о другом.

— Разнять драчунов, остудить их бойцовский пыл, — объясняю я.

— А-а, — смеясь протягивает Кеннет. — Ничего особенного мне делать не пришлось. Я всего лишь появился перед ними и сказал Брайану, что, если он не уймется, получит от меня.

Да уж, размышляю я, с невольным восхищением и почти благоговением вновь глядя на его плечи. Если такой ударит хоть раз, пиши пропало.

— Вас здесь боятся?

Кеннет морщит лоб.

— Не то чтобы боятся, но знают, что мне лучше не перечить, — просто говорит он. — Я двадцать лет занимаюсь боксом, все эти их размахивания башками и кулачками для меня курам на смех.

— Двадцать лет? — с прищуром и недоверием переспрашиваю я. — Ого! Зачем вам это?

— Помогает в работе. А еще для того, чтобы в любой ситуации суметь постоять за себя и, если надо, за свою даму. — Лицо Кеннета делается хитрым. — Кстати, раз вы говорите, что можете определять, холост человек или женат, попробуйте угадать по мне, есть ли у меня жена или, скажем, подруга. — Он корчит уморительную гримасу, усложняя мою задачу: косит глаза и кривит рот.

Смеюсь.

— У вас третья по счету жена и пятеро детей!

— А вот и нет! — торжествующе поднимая палец, объявляет Кеннет. — Я вообще никогда не был женат, но у меня есть девушка.

Смешно, но мне почему-то делается не по себе. Я свыклась с нелепой мыслью, что все восхищение этого парня может быть адресовано одной мне. Замужней женщине, которая еще не сознает, но чувствует, что заходит в некий тупик. Которая твердит себе, что она не вправе изменять мужу, но от этого внутри у нее все настойчивее подает голос до сих пор помалкивавший бунтарь.

— Как зовут вашу девушку? — возможно безразличнее интересуюсь я.

— Анабелл, — почти так же бесстрастно отвечает Кеннет.

— Почему она сегодня не с вами?

— Мм… — Кеннет откидывается на спинку стула, сцепляет руки в замок и смотрит на меня странным выразительным взглядом. — Анабелл не со мной по ряду причин, — протяжно произносит он. — Во-первых, у нас не столь серьезные отношения, чтобы ходить вместе на семейные торжества — это ко многому обязывает. Во-вторых, у меня было некое предчувствие…

— Предчувствие? — настороженно переспрашиваю я.

— Именно, — без тени смущения говорит Кеннет. — Удивительно, но я знал, что повстречаю здесь восхитительное создание вроде вас.

— Ах вот оно что! — Хмыкаю и начинаю постукивать пальцами по гладкой поверхности стола, показывая всем своим видом, что я не из тех, кому парочкой дешевых комплиментов можно вскружить голову.

— В-третьих, — невозмутимо продолжает Кеннет, — у Анабелл сегодня какое-то сборище в колледже.

— В колледже?! — восклицаю я. — Она что, студентка?

Кеннет пожимает плечами.

— Да. Вас это удивляет?

— Более чем, — говорю я, сужая глаза. — Сколько вам лет? Тридцать пять? Сорок?

— Тридцать девять, — улыбаясь отвечает Кеннет. — Да, Анабелл моложе меня почти на двадцать лет.

Я округляю глаза. Впрочем, кому-кому, а мне удивляться нечему. У нас с Джонатаном разница в возрасте и того больше — он старше меня на двадцать два года. Если честно, меня это все больше и больше гнетет, хоть я упрямо прикидываюсь, что ни о чем не жалею.

— Она намекнула мне, что могла бы не ездить на эту свою вечеринку, — продолжает Кеннет, — но я притворился, что не понимаю намека. Точнее, просто не ответил. Почему — я уже объяснил.

Медленно киваю и все с тем же прищуром смотрю ему в глаза.

— Вон вы, оказывается, какой.

— Какой? — Кеннет вскидывает брови.

— Коварный, расчетливый и бессердечный, — четко выговаривая каждый звук, произношу я.

Кеннет смеется и машет руками.

— Вовсе я не такой. С чего вы взяли, что я бессердечный?

— Девушка в него влюблена, а он, видите ли, не желает знакомить ее с родственниками. Плюс ко всему решил набраться новых впечатлений и флиртует со своей ровесницей.

— Вы моя ровесница? — спрашивает он.

Отвожу взгляд в сторону и едва заметно вздыхаю.

— Почти.

— Вообще-то, — заговорщически приглушенно говорит Кеннет, наклоняясь вперед, — я это знал с самого начала.

Я резко поворачиваю голову и окидываю его гневным взглядом.

— Нет, вы, разумеется, выглядите гораздо моложе, — уверяет меня Кеннет, приподнимая руки. — То, что вы моложе меня всего года на три, я… гм… почувствовал.

Хмыкаю.

— У вас на редкость сильно развиты всяческие предчувствия.

— Не всяческие, — с серьезным лицом поправляет меня Кеннет.

— Морочите бедной девушке голову и боитесь брать на себя ответственность, — обличительным тоном, полушутя-полусерьезно говорю я.

Кеннет качает головой.

— Ошибаетесь! — восклицает он. — У меня железное правило: никому и никогда не морочить голову.

— Если вы регулярно встречаетесь с женщиной, значит, уже дарите ей надежду, — возражаю я.

— На что?

— На то, что в один прекрасный день вы двое станете семьей, обзаведетесь детьми. Это же очевидно!

— А вот и нет, — хитро улыбаясь, говорит Кеннет. — Я никогда не даю женщинам повода мечтать о серьезных отношениях: ничего не обещаю, не бросаю слов на ветер, сразу предупреждаю, что о семье я пока и не помышляю и все в таком духе. Меня не в чем упрекнуть, уж поверьте.

Я секунду-другую изучаю его лицо. Его глаза снова горят, но теперь каким-то дрожащим, несмелым огнем.

— Почему же вы не помышляете о семье? Тридцать девять лет — по-моему, самое время свить себе уютное гнездышко. Чтобы было не страшно вступать в старость. А до нее ведь рукой подать.

Взгляд Кеннета делается серьезным. Он отвечает не сразу, а спустя несколько мгновений:

— Не хочу торопиться. Потому что знаю и всегда знал… предчувствовал.

Улыбаюсь.

— Снова предчувствия?

Кеннет медленно кивает. Огни в его глазах разгораются, и прозрачные языки пламени снова танцуют магический танец.

— Я предчувствовал, что рано или поздно придет настоящее, — говорит он, и мне кажется, что чем дольше я нахожусь под прицелом этого взгляда, тем сильнее подпадаю под его власть. От страха и возбуждения меня охватывает дрожь. — Поэтому еще двадцатилетним мальчишкой поклялся себе, что дождусь этого настоящего, — договаривает Кеннет. — И, знаете, несмотря ни на что… Я ужасно рад, что сдержал слово…

Усилием воли заставляю себя отвернуться. Вот это денек! С утра надежды прикоснуться к величайшей тайне, под вечер мощное разочарование, а теперь эта странная игра. Игра с невидимым огнем…

Какое-то время сидим молча. В моей голове стая мыслей, но я не желаю к ним прислушиваться, не хочу складывать обрывки фраз и образов в логически законченные картинки и сюжеты. Стараюсь не думать ни о чем, наблюдаю за гостями, распределившимися по группкам, и за невестой, болтающей с родителями, точнее, за ее матерью.

Джейн Беккер. Уж она-то наверняка чем-то похожа на покойного брата. И знает о нем — а может, и о той истории — намного больше Оливии. Когда я сегодня подошла к Джейн поздороваться, она вполне сердечно меня обняла, расспросила о тете и вскользь о матери. Потом чуть сдвинула брови, очевидно о чем-то вдруг вспомнив, внимательнее рассмотрела мое лицо, улыбнулась, поблагодарила за оказанное внимание, пожелала приятно отдохнуть на празднике и ушла. Больше мы не разговаривали, но это понятно. Сегодня все ее мысли о будущем младшей дочери.

Чувствую, как Кеннет легонько прикасается к моему пальцу, на котором нет обручального кольца, и вздрагиваю.

— Замужем… — задумчиво бормочет он.

— Да, — говорю я, убирая руку.

Мне вдруг представляется, что кольца не окажется на полке в ванной, и сердце съеживается от страха. Нет, Джонатан не станет на меня кричать, тем более бить — об этом вообще не может быть речи. Он слишком умен и интеллигентен, этим-то в свое время и покорил меня. Его излюбленный метод — испепелять взглядом и монотонно ровным сухим и презрительным голосом читать нотации. О том, как страдает мир от безответственности и легкомыслия, о том, насколько люди, для которых нет ничего святого, опасны для цивилизованного общества. И все в таком духе. В подобные минуты я молю, чтобы Джонатан вспыхнул, наорал на меня и наконец оставил в покое. Так было бы куда легче.

Кеннет с минуту о чем-то размышляет, глядя на то место, где лежала моя рука, потом поднимает голову и смотрит на меня взглядом, по которому не определить чувств.

— Давно вы замужем? — спокойно спрашивает он.

— Три года, — отвечаю я.

— Всего три года? Не слишком долго, — задумчиво бормочет Кеннет. — А до этого? — интересуется он. — Целую вечность встречались со своим… гм… Джонатаном? Или были замужем за кем-то другим?

Тяжело вздыхаю. Вспоминать о прошлом не доставляет мне особенной радости.

— С Джонатаном мы встречались совсем не вечность, — неохотно произношу я. — А всего лишь девять месяцев.

Кеннет кивает и едва заметно улыбается.

— Девять месяцев… Как будто выносили ребеночка.

Ребеночка! Какое там. Мечты стать матерью я в себе почти уничтожила.

Кеннет смотрит на меня, ожидая продолжения.

— До Джонатана некоторое время у меня вообще никого не было… — протягиваю я, раздумывая, стоит ли посвящать почти незнакомца в подробности своих любовных историй. — Послушайте! — Прищуриваю глаза и сдержанно улыбаюсь. — Ничего интересного я вам не поведаю. Поверьте: у меня все складывалось прозаично и малоприятно. Может, оставим эту тему?

Кеннет пожимает могучими плечами.

— Если хотите, давайте оставим. — Он наклоняется вперед и пристально смотрит в мои глаза. — Но мне было бы очень-очень интересно узнать о вас все, даже самое что ни на есть приземленное.

— Зачем это вам? — удивленно спрашиваю я.

— На это есть ряд веских причин, — с загадочным видом говорит Кеннет.

— Каких?

— Пока не могу сказать.

— Тогда я не прибавлю к своему рассказу ни слова, — заявляю я и, складывая руки на груди, плотно сжимаю накрашенные розовым блеском губы.

Кеннет смеется.

— А если я очень попрошу?

Отрицательно качаю головой.

— А если поклянусь, что непременно открою свой секрет, но после? — с улыбкой наполовину проказливого мальчишки, наполовину искусного обольстителя спрашивает Кеннет.

Любопытство берет во мне верх над благоразумием и даже над тупой болью, которой сердце реагирует на воскресающие картины из прошлого.

— Ладно, уломали.

Лицо Кеннета озаряется улыбкой. Я предупреждающе поднимаю руку.

— Только уговор: вы не станете задавать вопросов.

Кеннет с готовностью кивает, принимая условие. Я некоторое время молчу, собираясь с мыслями, и начинаю, глядя на веселящихся людей, но почти не видя их:

— До Джонатана у меня был единственный серьезный роман, он длился целых одиннадцать лет. — Говорить беспечным тоном не слишком просто, но и не так сложно, как я ожидала. — Того парня я любила всем сердцем. Впрочем, когда задумываешься об этом теперь, понимаешь, что, может, я лишь придумывала себе любовь.

Умолкаю и начинаю сожалеть о том, что запретила Кеннету задавать вопросы. Наверное, кратко на них отвечать было бы куда легче, чем рассказывать все подряд. Кеннет будто угадывает мою мысль и осторожно интересуется:

— А он вас что, не любил?

Пожимаю плечами.

— Не знаю. Утверждал, что любил, но любил явно меньше, чем… другую женщину.

— Жену? — предполагает Кеннет, попадая в самую точку.

Киваю и улыбаюсь, стараясь делать вид, что теперь могу смотреть на былые печали спокойно, даже с иронией.

— Мы встречались самое большее дважды в неделю. Он заезжал ко мне на часок-полтора и спешил домой.

— Почему же вы раньше не прекратили эту пытку? — с состраданием в голосе спрашивает Кеннет.

Мрачно усмехаюсь.

— Теперь я тоже задаюсь этим вопросом. А тогда… Поначалу я и представить не могла, что останусь совсем без него. Потом, когда было уже очевидно, что ничего не изменится, стала тайно страдать, но сил порвать эти отношения никак не находилось. — Смеюсь, хоть и впору плакать. — А он все твердил, что я его отдушина, что только со мной ему можно быть самим собой. И все намекал на то, что не сегодня завтра должен принять решение и коренным образом изменить жизнь. А я, дурочка, ждала. Ждала целых одиннадцать лет… — Умолкаю, переносясь мыслями в подернутое дымкой времени былое.

Кеннет минуту-другую молчит, после чего негромко спрашивает:

— А что потом?

Вздрагиваю и вспоминаю, что я на свадьбе у племянницы Джейкоба и что беседую с ее не то другом, не то родственником.

— Потом… Потом я как-то раз увидела его с семьей: женой, дочерью и сынишкой. — Проглатываю комок горечи и гордо приподнимаю подбородок, не желая казаться жалкой. — Они смотрелись неделимым целым. Укладывали в машину покупки, сделанные в торговом центре, сажали внутрь детей. Потом с плеча его жены упала лямочка майки, и он настолько заботливо ее поправил, что у меня оборвалось сердце. Я в этот же вечер собрала в кулак все мужество, позвонила ему и просила забыть обо мне. Потом, конечно, страшно мучилась, но теперь все это в прошлом. — Улыбаюсь. — Смешно, правда? Если бы не дурацкая лямочка, кто знает, как долго еще бы тянулся этот нездоровый никому не нужный роман?

Кеннет задумчиво кивает, какое-то время молчит и поднимает указательный палец.

— Конечно, я с ним не знаком, с этим вашим бывшим любимым, и в глаза не видел его жену, но уверен в одном: они лишь показались вам неделимым целым.

Недоверчиво улыбаюсь.

— Почему вы так думаете?

— Потому что, если бы это было так, он не ездил бы целых одиннадцать лет к вам! Такое случается сплошь и рядом: люди женятся, выходят замуж просто потому, что так надо и чтобы никто не заподозрил их в ненормальности! — Он говорит все более взволнованно и убежденно. — Приспосабливаются к новой жизни, обрастают привычками поправлять лямочки и так далее — опять-таки поскольку так принято! А сами всеми силами своей души мечтают о встрече с тем или с той, кого не хватило терпения дождаться, кто, подобно им самим, соединился с чуждым по духу человеком и так же страдает!

Смотрю на жениха и невесту и пытаюсь представить себе, какое будущее ждет их. Кеннет перехватывает мой взгляд.

— Вот и эта дурочка вбила себе в голову, что если не выйдет за этого балбеса, останется старой девой! — горячо восклицает он.

Я смотрю по сторонам, проверяя, не слышит ли кто его прогнозов, но наш столик так далеко от тех, за которыми сидят гости, что опасаться нечего.

— Почему балбеса? — спрашиваю я.

— Потому что он избалован и только думает, что влюблен, а на самом деле обожает одного себя! — выпаливает Кеннет, и я чувствую, что из него выходит наболевшее. — Я знаю его не первый год, мы занимаемся в одном спортзале, только я там бываю регулярно, а наш раскрасавец-жених появляется от случая к случаю.

Мое сердце сдавливает новый приступ жалости к Норе, хоть теперь она выглядит вполне счастливой.

— А сколько невесте лет? — спрашиваю я.

— Двадцать семь.

— Еще не так много… Старая дева! — Усмехаюсь. — По-моему, в наше время это понятие стирается. Немало женщин сначала становятся на ноги, а уж потом создают семью. В тридцать лет, даже в тридцать с небольшим.

— То-то и оно! — говорит Кеннет. С его губ слетает вздох. — Что ее ждет — страшно себе представить. Я пытался с ней разговаривать, но без толку, — спокойнее и тише добавляет он. — Нет, такого вот лживого счастья лично мне даром не надо. Я либо добьюсь настоящего, либо буду один.

Его взгляд жжет мне лицо, и я потупляюсь, не позволяя себе задумываться над смыслом его последних слов.

3

— А с мужем? — спрашивает Кеннет после непродолжительного молчания.

Поднимаю глаза.

— Что с мужем?

— Вы довольны своей нынешней жизнью?

Стараюсь придать себе непринужденный, даже радостный вид.

— Да. Вполне довольна.

Кеннет изучающе смотрит мне в глаза.

— Вы не хитрите?

Наклоняю голову набок.

— С какой стати мне хитрить? Что-то я не пойму, к чему вы клоните.

Кеннет качает головой.

— Ни к чему дурному, уверяю вас. — Он смотрит на бокалы. — Шампанское снова согрелось. Сходить за новым?

— Нет, спасибо. Мне больше не стоит пить.

Кеннет кивает.

— Мне тоже. — Он с полминуты двигает бокал от одной руки к другой и как будто собирается о чем-то спросить, но все не решается. Потом внезапно поднимает на меня глаза и интересуется: — А какой он, ваш муж? Что за человек, чем занимается?

Положительных качеств в Джонатане хоть отбавляй. Разговаривать о его несомненных достоинствах можно бесконечно, поэтому мне сейчас не приходится ничего выдумывать.

— Он преподает в университете, занимается наукой, дает частные уроки. С ним надежно, спокойно, довольно уютно. Таких пунктуальных, ответственных, честных и умных людей, как Джонатан, наверное, в целом мире раз два и обчелся, — говорю я.

На губах Кеннета появляется едва заметная саркастическая улыбочка.

— По-вашему, вам с мужем повезло?

— Естественно! — отчеканиваю я.

— На мой взгляд, жить с очень правильными людьми, у которых всему есть название и объяснение, скучновато.

Возмущенно подбочениваюсь.

— Зато такие никогда не подведут, на них можно во всем положиться!

— Положиться во всем нельзя ни на кого, — спокойно возражает Кеннет. — Даже на самого себя.

Усмехаюсь.

— Это зависит от человека. Вы, вероятно, такой, что не можете доверять даже самому себе. А я четко знаю, как в каком случае поступлю, поэтому-то жизнь и свела меня с порядочным Джонатаном.

— Вы уверены, что знаете все и настолько четко? — улыбаясь одними глазами, огонь в которых теперь таинственно мерцает, спрашивает Кеннет.

Я вдруг ясно чувствую, что не уверена совершенно ни в чем, и растерянно моргаю. Кеннет смеется.

— Не обижайтесь, но у меня создается впечатление, что ничего-то вы не знаете, как все обычные люди, — говорит он дружески и с возмутительной уверенностью.

— То есть как это — ничего? — вспыхиваю я.

Кеннет приподнимает руки.

— Ну-ну, только не злитесь, — ласково бормочет он. — Я имею в виду не совсем ничего, а ничего о будущем, о том, как вы себя поведете при тех или иных обстоятельствах.

Я сердито соплю, хоть от гнева уже не осталось и следа.

— Ну что мне сделать, чтобы вы повеселели? — с чарующей готовностью искупить свою вину спрашивает Кеннет. — Может, пригласить на танец?

Как раз начинается медленная мелодия, и я ловлю себя на том, что истосковалась по романтике и по танцам, но притворяюсь, что не горю желанием идти через весь огромный зал к танцполу. Корчу гримасу.

— Я слишком устала.

— Думаете, вам не хватит сил дойти до сцены? — спрашивает Кеннет.

— Думаю, не хватит.

— Я могу отнести вас туда. — Он, как культурист, поднимает согнутую в локте руку и демонстрирует игру мышц под тонкой рубашечной тканью.

Смеюсь, качая головой.

— Я тяжелее, чем кажусь.

— Поверьте: я таскал ноши и посерьезнее.

— Как это будет выглядеть? И что о нас подумают?

Кеннет пожимает плечами.

— Лично мне плевать, кто что подумает.

— А мне нет, — говорю я. — Некрасиво это будет… неприлично. Даже, я бы сказала, оскорбительно для молодых. У вас есть девушка, у меня муж…

— Ну, раз вы так считаете, давайте потанцуем здесь. — Кеннет поднимается со стула, жестом велит встать и мне. Я встаю, и он без труда, будто перед ним легкие детские игрушки, сдвигает в сторону наш столик и соседний и с торжествующей улыбкой разводит руками. — Такой танцпол вас устроит?

Я чувствую, что вот-вот совершу что-то непростительное, непоправимое. Кажется, что едва эти большущие руки лягут на мою талию, мне будет уже не повернуть назад, на дорогу, которой я так уверенно шла до сегодняшнего дня, но, как в случае с Сетом, моим бывшим любимым, женатым на другой, нет сил с собой бороться. Более того, я ясно ощущаю, что нынешняя моя беспомощность обещает завладеть мною всецело и что хоть через одиннадцать лет, хоть перед самой смертью ее будет не одолеть. В испуге содрогаюсь.

Кеннет подходит ко мне и уверенно, но вместе с тем без капли отталкивающей наглости берет меня за руку, а второй рукой — за талию, и мы начинаем двигаться под музыку, глядя друг на друга так, будто только-только встретились и с первого мгновения влюбились.

Мой голос разума и совести что-то бормочет, пытаясь противостоять вздымающейся в груди сокрушительной волне, а сердце будто отделилось от него, позабыло о Джонатане и супружеском долге и воспарило в прозрачное пропитанное райским светом небо.

— Кеннет, дорогой! — восклицает женский голос, и я лишь теперь замечаю, что медленная мелодия давно закончилась, а мы все движемся в прежнем темпе, дыша одним на двоих воздухом и пребывая где-то над облаками.

Убираю руку с плеча Кеннета, но пальцы второй не расцепить с его пальцами. Перед нами стоит пара: дама, судя по выражению лица, бойкая и говорливая, на треть головы выше спутника. Он упитанный, с блестящими темно-карими, похожими на жуков глазами, идеально ровным небольшим носом и бородкой.

— Клара! — без особого энтузиазма произносит Кеннет. — Как поживаешь?

— Прекрасно! — Взгляд подвижных глаз Клары останавливается на мне, и лицо расплывается в улыбке. — Изабелл! Как приятно познакомиться!

Хмурю брови. Какая еще Изабелл?

— Должно быть, ты хочешь сказать «Анабелл»? — догадывается Кеннет.

— Ах да! — Клара театрально шлепает себя по макушке. — Ну конечно! Вечно я все перепутаю. Анабелл, разумеется Анабелл! Здравствуй, дорогая! Я Клара, это мой муж Скотти. Мы давние близкие друзья Кеннета.

Я убираю руку из руки Кеннета и только собираюсь популярно объяснить ей, что никакая я не Анабелл, когда она, быстро оглядевшись по сторонам, доверительно наклоняет к нам голову, прикладывает руку к губам и произносит громким шепотом:

— Мне сказали, на свадьбу приглашены те самые оззи[1], но тут столько народу, что не угадаешь, кто есть кто.

Кеннет хмыкает и пытается что-то сказать, но не сдерживается и смеется. Я настолько ошеломлена, что будто онемела. Клара, ничего не замечая и тараща глаза, с увлечением продолжает:

— Говорят, австралийцы все до одного чокнутые. — Хихикает. — Еще бы! Они живут в стране, где все шиворот-навыворот! Не знаете, они вообще приехали? — интересуется она, в упор не видя, как у меня от злости уже подрагивают ноздри. — Или постыдились показываться на глаза Беккерам и ответили вежливым отказом?

Кеннет больше не смеется.

— Послушай…

— Знаю-знаю, — тараторит Клара, похлопывая его по плечу. — Я не должна говорить о них в таком тоне. Эта… как ее там? Эмилия? Бедняжка Джейкоб боготворил ее. Так она здесь или нет? Вы должны быть в курсе.

— Эмили здесь нет! — выпаливаю я, с трудом сдерживаясь, чтобы не кричать. — Она не изъявила ни малейшего желания вновь появляться в Нью-Йорке. Зато ее дочь, тоже чокнутая оззи, приехала и стоит перед вами.

Клара в ужасе округляет глаза, смотрит на меня, потом на Кеннета так, будто видит перед собой призрак Джейкоба Беккера и его молодую любовницу, издает странный возглас, дважды открывает и закрывает рот, как умирающая на берегу рыбина, и вцепляется в руку мужа.

— Рейчел Ковингтон, — ледяным тоном представляюсь я. — Не Анабелл.

— Я… гм… — Клара краснеет, зачем-то трясет головой, закашливается, резко разворачивает мужа, и они поспешно идут к выходу.

— Как нелепо, — бормочет Кеннет, проводя руками по лицу, будто от страшной усталости.

Я молчу, раздумывая о том, всем ли гостям так же любопытно взглянуть на чокнутую оззи, дочь «той самой», или это лишь Кларе надо знать все и обо всех.

— А мы так здорово танцевали! — с досадой восклицает Кеннет. — Подходящую же эта дура выбрала минуту! Мы давние близкие друзья Кеннета! — передразнивает он оплошавшую знакомую. — Тоже мне друзья!

Тяжело опускаюсь на стул возле сдвинутого в сторону стола и залпом выпиваю остатки уже теплого шампанского, не замечая его вкуса. Кеннет следует моему примеру.

— Меня всегда убивала эта страсть людей совать нос в совершенно не касающиеся их дела, — задумчиво произносит он, ставя пустой бокал перед собой. — У Клары пятеро детей, посвящала бы всю себя им. Нет же! Ей для нормального существования подавай горяченькие сплетни!

Вздыхаю.

— Впрочем, ничего особенно страшного она не сказала. Не стоит кипятиться.

— Вы так думаете? — Кеннет смотрит на меня с каким-то новым непонятным выражением.

— Ага. Сумасшедшими можно обозвать кого угодно, — рассудительно произношу я, чтобы не чувствовать себя облитой помоями. — В том числе и вас, янки.

Кеннет усмехается.

— Это уж точно!

— А насчет той истории с моей мамой и Джейкобом Беккером… Она в самом деле необычная. И до сих пор не дает покоя даже посторонним — это вполне понятно.

— Вы знаете эту историю? — испытующе на меня глядя, негромко спрашивает Кеннет. В эту минуту его глаза еще более темные, а взгляд снова обжигает.

— Знаю, — отвечаю я. — Но не от мамы, от тети. Мама об этом помалкивает, во всяком случае со мной.

— От тети, — бормочет Кеннет, глядя куда-то в пустоту перед собой. — Оливии.

Собираюсь спросить у него, много ли подробностей маминого романа ему известно, когда ведущий торжественно объявляет:

— Внимание, незамужние женщины! Сейчас Нора бросит букет невесты. Прошу всех подойти к стене возле большого витого украшения с гирляндой!

Жаждущие выскочить замуж с взволнованным визгом бегут к указанному месту, сбиваются в кучку и поднимают руки. Нора смеясь становится к ним спиной и бросает через голову цветы.

Происходит нечто неожиданное и совсем неприглядное. Букет одновременно хватают две девицы, обе тянут его на себя, разрывают пополам, более высокая наступает второй на платье, трещит материя, низенькая оступается, падает, на лету цепляется за подол третьей подруги, и они вдвоем растягиваются на полу в весьма неприличных позах.

— Вот это я понимаю, — философски спокойно, что при подобных обстоятельствах звучит особенно комично, говорит Кеннет. — Если жаждешь замуж настолько, что готова сломать себе шею, то не нужно никакого букета — хватай первого, кто попадется на крючок, и вперед, под венец!

Бедные девицы, наверное, больно ушиблись, а я с трудом сдерживаю смех.

— А неплохая идея! — продолжает он, наблюдая, как беднягам помогают подняться, как мальчик-официант со всех ног мчится за льдом. — Хвататься за чертов букет всем скопом и что есть мочи дергать. Хоть пару лепестков, но непременно вырвешь. И радуйся себе! Видали? Клочок счастья мне гарантирован!

Я пихаю его в бок, отворачиваюсь и беззвучно смеюсь.

— Даже если и шлепнешься на пятую точку не беда, — серьезным тоном продолжает Кеннет. — До свадьбы синяки сойдут отовсюду.

— Хва-тит, — выдавливаю я из себя, сознавая, что смотрюсь крайне неприлично, но не в силах остановиться.

— Что «хватит»? — прикидываясь, будто он не понимает, о чем речь, спрашивает Кеннет.

— Смешить меня. — Вытираю веки, боясь, что от слез на них могла отпечататься тушь.

— Я разве кого-нибудь смешу? Я рассуждаю о возвышенном, можно сказать о святом, — с уморительным недоумением произносит Кеннет.

Я хватаю его за руку и потрясаю ее. Он берет меня за вторую руку и поворачивает к себе лицом.

— Не согласны, что все это свято и возвышенно?

Меня душит очередной приступ смеха. Подавляя его, я без слов качаю головой. Кеннет спокойно ждет, когда я успокоюсь.

— Это вовсе не возвышенно, а цинично и жестоко.

— Зато вы от души повеселились, — ласково улыбаясь и немного притягивая меня к себе, произносит Кеннет.

Я на мгновение замираю возле его широкой груди, вспоминаю, что не имею права согреваться его теплом, смущаюсь и отстраняюсь, высвобождая руки. Какое-то время мы молча наблюдаем за девицами, которые уже поднялись на ноги, смеются и обнимаются с невестой. Одна задрала подол платья и прижимает к ушибленному бедру лед.

— Хороша свадебка, ничего не скажешь, — задумчиво отмечает Кеннет. — Трое упали, двое подрались, несчастный букет невесты приказал долго жить. Кому расскажи, не поверит. — Он смотрит на меня. — Как вы думаете, почему все так вышло?

Пожимаю плечами.

— Судьба.

Кеннет поднимает указательный палец.

— У каждого события есть свой особый смысл.

— Что же, по-вашему, означает драка Брайана с шафером? Или то, что бедные девицы не устояли на ногах? — опять смеясь, на этот раз намного спокойнее, интересуюсь я.

Кеннет морщит лоб, размышляя.

— Может, это знаки? — предполагает он.

— Знаки? — непонимающе переспрашиваю я.

— Того, что жизнь новоиспеченного семейства не сложится, — объясняет Кеннет. — Несмотря на всю эту пышность и массу гостей.

Машу рукой.

— Ерунда. На мой взгляд, не стоит верить во всякие глупые приметы и знамения. Тот, кто боится черных кошек, навлекает на себя неприятности собственным страхом, рассеянностью, уверенностью в том, что раз утром ничего не подразумевающий черный кот перешел им дорогу, значит, вечером их непременно постигнут какие-то беды. Те же, кто не обращает внимания на подобную чушь, шагают по жизни смело. Им и сопутствует успех. — Улыбаюсь. — Может, что бы вы там ни предчувствовали, у Норы с мужем все сложится благополучно?

Кеннет наклоняет голову набок, задумчиво поджимает губы и кивает.

— Дай бог. — Его взгляд делается хитрым. — И все же неспроста вспыхнула драка и бухнулись пустоголовые подружки невесты.

— Намекаете на то, что виной всему вспышки на солнце? — спрашиваю я.

— Или встреча двух неведомых сил, которые искали друг друга по свету не один десяток лет и вот наконец нашли? — со странно серьезным лицом произносит Кеннет.

Не понимаю, что он имеет в виду, но вопросов почему-то не задаю, просто молча смотрю ему в глаза. Языки пламени в них горят взволнованно и буйно, но не жгут — ласкают.

Невеста и жених громкоголосо прощаются с гостями, кто-то смеется, звенит стекло соударяющихся бокалов. Я смотрю на Кеннета и вдруг ясно чувствую, что две встретившиеся загадочные силы — это я и он. Моя голова идет кругом, и мне снова делается страшно.

— Не желаете напоследок еще раз поздравить молодых? — спрашиваю я.

— Нет, не желаю, — не раздумывая отвечает Кеннет. — Пустословие не мой конек.

— Подберите не пустые слова, а наполненные смыслом, — говорю я, просто чтобы не молчать и не думать о том, что грозит навалиться на меня неведомой горой, потопить, окончательно сбить с верного пути.

— Не пустые уже подобрал, — спокойно отвечает Кеннет. — Жаль, толку от них никакого. Впрочем… — Он вздыхает. — Может, вы правы и все не так уж и мрачно.

Молодые уходят. Я лишь теперь замечаю, что половина гостей разошлись: нигде не видно ни Брайана с Энн, ни лучшей подружки невесты, ни старичка с грузными дамами из-за моего столика. Пора бы и мне подняться в свой номер и лечь спать — завтра рано вставать и снова в дорогу. Но при мысли, что я прощаюсь с Кеннетом и больше никогда не увижу его, становится так тоскливо, что хочется схватить его руку и с силой сжать ее в своей.

Ведущий объявляет последний танец и сообщает, что праздник подходит к концу. Гости группками направляются к выходу, некоторые косятся в нашу сторону, но я твержу себе, что не стоит придавать этому большого значения.

— Потанцуем? — тихо и с нотками грусти спрашивает Кеннет.

Я смотрю туда, где возле сцены вяло двигаются две последние пары. Со столиков уже убирают цветочные украшения, бармен протирает стойку и уходит. Все в мире рано или поздно заканчивается. Праздники, встречи, приятные неожиданности…

На душе делается еще печальнее, и меня охватывает желание сейчас же исчезнуть отсюда и постараться ни о чем не думать. Хотя бы до утра. Медленно качаю головой.

— Нет, я, пожалуй, пойду.

Кеннет берет меня за руку.

— Не спешите.

— По-моему, я и так слишком задержалась.

Кеннет обводит почти пустой зал задумчивым взглядом.

— Свадьба в прошлом. А я и не заметил. — Он смотрит на меня с мольбой. — Может, все же потанцуем?

Сознаю, что если еще раз почувствую на своей талии тепло его столь мужественно крупных и вместе с тем настолько ласковых рук, то совсем пропаду. Надо проститься с ним, говорит голос разума. Проститься и как можно скорее уйти. Пока не дошло до беды… Снова качаю головой.

— Нет, уже поздно.

Кеннет крепче сжимает мою руку.

— Тогда позвольте… я провожу вас?

Усмехаюсь, стараясь заглушить приступ радости. Стыдно сознаваться, но в самой глубине души я тайно надеялась, что он изъявит желание подняться вместе со мной наверх.

— Проводите до номера?

Кеннет кивает.

— По-вашему, в лифте или в коридоре на меня могут напасть бандиты?

— В жизни чего только не случается, — с улыбкой отвечает Кеннет.

— Тут всюду камеры, — говорю я. — За гостиницей непрерывно наблюдает охрана, разве не так?

— Не знаю, не знаю, — бормочет Кеннет, качая головой. — Охранник обычный человек. Может бросить свой пост, чтобы перекусить или там помочиться.

Я приоткрываю рот, намереваясь возразить, но Кеннет не дает мне такой возможности.

— К тому же, — торопливо и более громко добавляет он, — я должен убедиться, что ваше кольцо действительно в номере, не то не смогу уснуть. Перед глазами будут крутиться страшные картины.

— Какие еще картины?

— О том, как строгий муж устроит вам допрос с пристрастием.

Смеюсь.

— Джонатан не коп.

— Вы сказали: он меня убьет, — напоминает Кеннет.

— Я выразилась образно, — сопротивляюсь я, хоть в голове уже мелькают безумные фантазии, в которых Джонатану совсем нет места.

— Но при этом страшно побледнели, — не теряясь, заявляет Кеннет. — Я прекрасно помню эту минуту. Не спорьте. Он берет меня за руку и ведет прочь из зала. Понимаете, раз я взял на себя роль хозяина и целый вечер не отходил от австралийской гостьи ни на шаг, то во всем несу за нее ответственность.

Как странно: теперь, когда я почти решилась на недопустимое, моя совесть умолкла, а мысли о Джонатане отодвинулись куда-то на самые окраины сознания. Мой муж в Сиднее, на другом континенте, живет привычной, расписанной по минутам жизнью и о том, что, скорее всего, вот-вот случится, никогда не узнает… От того, сколь недостойно и подло я рассуждаю, у меня слегка краснеют щеки, но я продолжаю путь к лифтам бок о бок с Кеннетом и чувствую себя так, будто иного финала для нашего вечера было невозможно придумать.

Кеннет жмет на кнопку вызова. Полминуты спустя звенит звонок, раскрываются дверцы и из кабины выходит подружка невесты, та самая, которая, хоть и не притронулась к букету, упала вместе с более удачливой соперницей. Выражение ее лица такое, будто она каталась на лифте, умышленно поджидая нас.

— Кеннет! — Девица осуждающе смотрит на наши сцепленные руки и переводит взгляд на лицо Кеннета, а меня будто не видит. — Послушай, я должна передать Анабелл одну вещь, но нам никак не встретиться…

Она снимает с плеча крохотную сумочку на длинной ручке из такой же, как платье, розовой материи, раскрывает ее и начинает сосредоточенно в ней рыться. Можно подумать, в этом кошелечке странным образом умещается несколько дюжин жизненно необходимых вещиц. Мы терпеливо ждем. Лифт закрывается и уезжает.

Я легонько тяну на себя руку, но Кеннет крепче ее сжимает и не отпускает. Он ведет себя так, будто Анабелл его сестра, а я законная супруга и нет причин конфузиться. Подружка невесты огорченно вздыхает и качает головой, продолжая ворошить содержимое сумочки.

— По-моему, я ее не взяла… Или потеряла? — приговаривает она себе под нос. — Да нет, скорее всего оставила дома… Черт! Анабелл разворчится.

— Что ты там ищешь? — спрашивает Кеннет с нотками нетерпения.

— Да эту… как ее… — бормочет девица. — Заколку. Она давала мне ее на один вечер месяц назад.

По ее тону и по тому, как она избегает встречи с Кеннетом взглядом, я понимаю, что никакой заколки в сумочке нет и не могло быть.

Кеннет ухмыляется.

— Заколка. Подумаешь! Надеюсь, Анабелл без нее не умрет. Безделушек у нее пруд пруди.

— Тебе легко говорить! — восклицает девица, вскидывая голову и кивая на почти черные коротко остриженные волосы собеседника. — Потому что ты понятия не имеешь, для чего нужны заколки.

По-моему, она переигрывает. Устроила трагедию из-за такой мелочи. Неужели не могла придумать предлог посерьезнее? Сказала бы: я должна отдать Анабелл флэшку с материалом для реферата, который надо сдать уже в понедельник. Ну или что-нибудь подобное. Впрочем, мне ли ее осуждать? Если поставить себя на ее место, ее гнев понятен, а попытка помочь подруге даже заслуживает уважения. Мне снова делается стыдно и опять краснеют щеки, но я начинаю обмахивать лицо ладонью с самым невозмутимым видом, будто, хоть и старательно работают кондиционеры, мне всего лишь жарко.

— Анабелл молоденькая и красивая девушка, — произносит подружка невесты, особенно выделяя «молоденькая» и «красивая». — Ей важно выглядеть всегда на все сто. Как ты этого не понимаешь? А я со своей забывчивостью и необязательностью…

— Что ты предлагаешь? — перебивает ее Кеннет. — Если этой чертовой заколки у тебя все равно нет, отдашь ее Анабелл в следующий раз.

Девица шумно вздыхает.

— Да, ничего другого не остается. — Она гипнотизирующе смотрит на Кеннета и не сдвигается с места, преграждая нам путь к лифту, будто решила биться за счастье подруги до последней капли крови. — Ты сейчас домой? Или к ней, к Анабелл?

Кеннет качает головой и отвечает с завидным спокойствием:

— Нет.

Я устала махать рукой перед лицом и чувствую, что уже выгляжу глупо. Опускаю ее, решая про себя — будь что будет. Не проваливаться же теперь сквозь землю.

— Она наверняка тебя заждалась, — с натянутой улыбочкой и плохо скрываемой укоризной произносит девица.

— Ошибаешься, — тоже с улыбкой, кривой и гораздо более естественной, отвечает Кеннет. — Анабелл на вечеринке в колледже, обо мне, думаю, и не вспоминает.

Девица крутит головой.

— Не может такого быть! Если она и там, ее сердце здесь, с тобой.

Сцена становится все более нелепой и невыносимой. Будь перед нами мужчина, Кеннет, такое чувство, взял бы его за грудки и отодвинул бы от проклятого лифта силой. Можно было вызвать соседний, но, во-первых, на нем висит табличка «ремонт», а во-вторых, как-то слишком уж это было бы неприлично — прервать пылкую речь девицы на полуслове и отправиться по своим предосудительным делам.

Впрочем, мне эта канитель так надоела, что я уже подумываю: еще немного — и я пойду на девятый этаж по лестнице. А они пусть тут разглагольствуют об Анабелл сколько угодно, хоть до самого утра.

— Когда мы с Анабелл созваниваемся, она только и говорит что о тебе, — добавляет девица, продолжая буравить Кеннета глазами.

Он усмехается.

— Не выдумывай. Я прекрасно знаю, о чем Анабелл болтает с подругами.

— О чем же? — склоняя набок светловолосую голову с высокой прической, живо спрашивает девица.

— О кольцах с бриллиантами да о походах в «Блуминдейлс», вот о чем, — насмешливо произносит Кеннет.

Девица снова энергично крутит головой.

— Неправда, лично со мной…

— Послушай, — прерывает ее Кеннет. — О чем бы вы там ни трепались с Анабелл, сейчас она веселится в колледже, а у меня… свои дела.

Хорошенькое лицо девицы становится язвительно-злым и высокомерным. Она снова бросает взгляд на наши сцепленные руки, будто мечет в них молнию, и смотрит на Кеннета с вызовом.

— Какие же дела могут быть у мужчины в гостинице, когда его девушки нет рядом?

— Тебя это не касается, — отрезает Кеннет.

— Может, ты еще останешься здесь на ночь?

— Я говорю: не суй нос не в свое дело! — предупреждающе грозно, хоть и негромко, не привлекая к себе внимания охранников и портье, отвечает Кеннет.

— Я бы на твоем месте… — цедит сквозь зубы защитница Анабелл.

Тут снова звенит звонок и раскрываются дверцы лифта. Девица вынуждена отойти в сторону, чтобы освободить дорогу трем парням лет двадцати пяти, наверное приехавшим в Нью-Йорк по каким-то делам и спешившим исследовать его бурную ночную жизнь.

Мы пользуемся удобной минутой, входим в лифт, и под возглас девицы «Ты об этом еще пожалеешь!» дверцы закрываются. Я нажимаю на кнопку с цифрой восемь.

Наши взгляды встречаются. Кеннет поднимает глаза к потолку, и мы оба смеемся. Внезапно Кеннет сжимает мою руку, берет вторую, уверенным жестом привлекает меня к себе, так, будто этого мгновения он ждал всю свою жизнь, и горячо, с ненасытной жадностью целует в губы.

В первую секунду я совершенно теряюсь. Потом, ощущая себя обязанной подчиняться этому неодолимо влекущему парню, отвечаю на поцелуй и совсем теряю голову.

4

Сознаю, что лифт остановился, и только теперь отстраняюсь от Кеннета. От возбуждения и ошеломления я вся дрожу. Господи!

Перед глазами мелькает искаженное гневом лицо девицы, оставшейся внизу, и обжигает стыд. Выхожу из лифта и быстрыми шагами устремляюсь по коридору к своему номеру. Кеннет идет рядом.

Пропащая женщина! — стучит у меня в висках. Изменница, бессердечная разлучница! Задумайся, что ты делаешь. Остановись, пока еще не слишком поздно!

Кеннет берет меня за руку, но я резко вырываю ее.

— Рейчел, — исполненным нежности и недоумения голосом бормочет он.

Мы останавливаемся у двери номера. Я смотрю в сторону. Кеннет берет меня за подбородок и поворачивает к себе лицом. Я опускаю глаза и поджимаю губы.

— Что с тобой? — шепчет Кеннет.

Качаю головой.

— Ничего.

— Ведь тебе же… тебе же понравилось… — еще тише произносит он, и слова врезаются в мое сердце холодным кинжалом.

Как чудовищно запутанна и коварна жизнь. На каждом шагу испытывает тебя, подставляет подножки, загоняет в тупик. Бывает, кажется, ты кукла в ручонках познающего мир жестокого ребенка. Ему доставляет удовольствие обливать ее то холодной, то горячей водой, неестественно выкручивать ей руки и ноги, привязывать веревкой к ветвям садового дерева или, того хуже, закапывать в куче песка.

Понравилось ли мне целоваться с Кеннетом? Не то слово! Когда прошло ошеломление, мне показалось, что все эти годы я только готовилась жить, а теперь вдруг окончательно родилась и все, что во мне есть, наконец расцвело и восторжествовало.

— Понравилось? — настойчивее и с вопросительной интонацией, но в то же время без особого нажима произносит Кеннет.

— Да, — отвечаю я, упорно не глядя на него.

Он смеется негромким счастливым смехом, в котором ясно слышится облегчение и благодарность судьбе.

— Значит, все остальное не в счет.

Вскидываю голову.

— Как это «не в счет»?

Лицо Кеннета серьезнеет, с губ слетает вздох.

— Тебя тревожит Вероника, точнее то, что она там болтала?

— Болтала… По сути, она права, — усмехаюсь я.

В дальнем конце коридора открывается дверь и из номера выходят мужчина и женщина. Я принимаюсь искать ключ в сумке. Лучше скрыться с глаз посторонних, хоть меня здесь и не знают. Публичными неприятными сценами я, ей-богу, сыта по горло.

Пытаюсь вставить ключ в замочную скважину, но рука дрожит и ничего не выходит.

— Позволь, помогу, — говорит Кеннет и без труда открывает дверь.

Вхожу в номер и тяжело опускаюсь на кровать. Кеннет садится рядом и кладет руку мне на плечо, но я, дернувшись, отодвигаюсь дальше.

— Вероника, хоть и выглядела нелепо, все верно сказала, — горячо повторяю я.

— Вероника известная сводница, безмозглая дура, к тому же врушка, — говорит Кеннет. — Это она познакомила нас с Анабелл. Если бы ты знала, сколько она для этого приложила усилий!

— Дело не в Веронике, — говорю я. — А в нас. У меня есть муж, у тебя — подруга. Ты на глазах у всех целый вечер беседуешь со мной одной…

Кеннет усмехается.

— Мне что, даже разговаривать с другими нельзя? Может, еще надеть паранджу и пояс верности?

— Сейчас ты в моем номере, на дворе ночь… — устало произношу я.

— Хорошо, если тебе так будет спокойнее, я сейчас же позвоню Анабелл и скажу, что между нами все кончено, — решительно говорит Кеннет, доставая из кармана сотовый телефон.

— С ума сошел?!

— Вовсе нет. Я очень даже в себе и полностью отдаю отчет в том, что делаю. — Он открывает мобильный и уже начинает нажимать на кнопки. Я выхватываю у него трубку.

— Не глупи!

Кеннет одной рукой берет меня за запястье, а второй пытается забрать телефон, но я, как могу ловко, кручу его между пальцами, не желая сдаваться. Ни за что ни про что добровольно поломать жизнь молоденькой женщине — на подобное я не согласна даже за райские удовольствия. Кеннет исхитряется и хватается за телефон, снова открывает его, хоть я и уцепилась за край и крепко сжала пальцы.

— Отдай, — говорит он.

— Нет.

Мы продолжаем борьбу. Трубка неожиданно звонит прямо у нас в руках. Я бормочу «доигрались» и одновременно случайно нажимаю на кнопку приема. Из телефона звучит разгневанный женский голос:

— Кто это?!

Я отпускаю телефон, в ужасе расширяю глаза и прижимаю руку ко рту. Хотела как лучше и только все усложнила.

Кеннет как ни в чем не бывало подносит трубку к уху и наклоняется ко мне так, чтобы я слышала все, что скажет его собеседница.

— Анабелл?

— Ах это ты! — восклицает она до того громко, что я могла бы спокойно сидеть у противоположной стены — не пришлось бы даже напрягать слух. — Где ты?! С кем?! — скандальным тоном спрашивает Анабелл. — Свадьба давно закончилась, я прекрасно знаю!

— Положим, не давно, а четверть часа назад, — спокойно поправляет ее Кеннет.

— Какая, черт возьми, разница?! — кричит Анабелл. — Если свадьба закончилась, ты должен ехать домой, а не прохлаждаться с какими-то…

— Замолчи! — рявкает Кеннет.

— Ты ее еще защищаешь? — визжит Анабелл.

Я вдавливаюсь в кровать. Дожили! Меня почти называют распутницей и вертихвосткой, если выражаться мягко, и это в тридцать-то шесть лет, когда пора позабыть о любых проявлениях легкомыслия и начинать потихоньку готовиться к встрече со старостью.

— Кто она?! Сколько ей лет?! — захлебываясь от негодования, требует Анабелл.

— Послушай-ка… — говорит Кеннет, сильно щурясь.

— Ничего я не желаю слушать! — верещит Анабелл. — Ответь на вопросы.

— По какому праву ты разговариваешь со мной в таком тоне? — совершенно другим голосом — жестко и резко — спрашивает Кеннет.

— А по такому! — кричит та. — По праву твоей подруги, которая хочет, чтобы ей хранили верность.

Кеннет смеется.

— Подруга, очевидно, забыла, как три недели тому назад на виду у всех обнималась во дворе дома в Стейтен-Айленде с толстозадым молодцем. Или же наивно верит, что ее бойфренд никогда об этом не узнает. — Он хмыкает. — О том, чем она занималась с толстяком внутри дома, остается только догадываться.

Мгновение-другое из трубки не раздается ни звука.

— Внутри… ничем особенным, — растерянным голосом говорит Анабелл. — Это Грег, мой однокурсник, — смелее добавляет она. — Я ездила к нему за дисками, он мне их дал, а когда я собралась уходить, стал приставать. Бедняга в меня влюблен, все лелеет надежду…

— Не ври, Анабелл, — с легким пренебрежением, но почти без злости говорит Кеннет. — Если бы он просто к тебе приставал, а ты этого вовсе не желала бы, тогда бы не запускала пальцы в его вихры и не обвивала бы руками его жирную шею.

— Не такой уж он и жирный. Я бы сказала: всего лишь полноватый.

— Называй как хочешь, — безразличным тоном произносит Кеннет.

— Ладно, будем считать, что мы квиты, — примирительно бормочет Анабелл. — Собирайся и приезжай ко мне. Я тебя жду.

Кеннет приоткрывает рот, намереваясь что-то сказать, но она опережает его.

— Кстати, а что ты сам делал в Стейтен-Айленде?

— Работал, — говорит Кеннет.

Анабелл прищелкивает языком.

— Ох уж эта мне твоя работа! Все какие-то тайны, неожиданности, игры!

— Дай бог, чтобы тебе в такие игры не довелось играть никогда в жизни, — мрачно говорит Кеннет, и я задумываюсь, кем же он работает. — В общем, так: если у нас друг к другу столько претензий, давай мирно разойдемся и на этом поставим точку.

— Что-о?! — восклицает Анабелл.

— Я предлагаю расстаться, — четко и спокойно произносит Кеннет. — Теперь же.

— Да ты в своем уме?! — выпаливает Анабелл.

Меня так и подмывает заткнуть уши или убежать в ванную, включить душ и ничего не слышать.

Зачем Кеннет это делает? Чтобы больше не тяготиться отношениями с неверной молоденькой подружкой?

— Я же говорю: ничего серьезного между мною и Грегом не было! — в отчаянии вопит она. — А твоя работа… Я к ней уже привыкла.

— Причин для нашего расставания уйма. Например, и это очень важно, сейчас я не один.

— Знаю. Но я… прощаю тебя! Давай притворимся, что ничего особенного не случалось — ни со мной, ни с тобой.

Кеннет усмехается.

— В чем, в чем, а в этом я не смогу притворяться.

— Но… — По голосу Анабелл я слышу, что она чуть не плачет. — У тебя мои вещи.

— Я все соберу и пришлю тебе, — нетерпеливо говорит Кеннет.

— А у меня твои… — хныкает та.

— С вещами разберемся потом.

— Мою перчатку с бантиком можешь оставить себе на память. — Анабелл всхлипывает. — Нет! Подожди… Скажи, что ты не всерьез.

Зажмуриваюсь. Неужели всему виной я? Как так вышло? Я ведь ничего не замышляла.

— Я всерьез, Анабелл. Так будет лучше для нас обоих, — утешительно-ласковым голосом отвечает Кеннет. — Ты сама это прекрасно понимаешь. Я для тебя старик — скучный, в чем-то старомодный.

— Ну и что… — жалобно протягивает Анабелл.

— Перестань, слышишь? Все будет хорошо. Если потребуется помощь, звони.

— Постой! — в отчаянии восклицает Анабелл. — Ответь на один вопрос: ты бросаешь меня из-за нее?

— Я тебя не бросаю, — четко и медленно произносит Кеннет. — Мы расстаемся, расстаемся друзьями. Потому что осознали, что не слишком подходим друг другу. И потом у тебя есть Грег. Если хочешь, считай, что ты меня бросила.

— И все же, — настойчиво просит Анабелл. — Дело в ней? Скажи честно, мне надо знать.

— Да, в ней, — спокойно говорит Кеннет, по-прежнему сидя совсем рядом со мной, но не глядя на меня.

Я смотрю на него в полной растерянности.

Анабелл пытается еще что-то сказать, но Кеннет заглушает ее голос.

— Будь счастлива. — Он закрывает телефон, и какое-то время в номере властвует полная тишина.

Мне совестно, неловко и вместе с тем до головокружения приятно, хоть и в этом чувстве стыдно признаваться.

Ради единственной ночи со мной Кеннет дал от ворот поворот молоденькой студентке, подруге, с которой их уже многое связывало. Разве такое возможно? Разве я подобного достойна?

Мне представляется, как несчастная Анабелл заливается слезами, и радость сходит на нет.

— Зачем ты так? — негромко спрашиваю я, глядя на тумбочку, освещенную желтым светом лампы.

— Как?

— Даже если эти отношения стали тебе в тягость, если трудно смириться с мыслью, что у нее есть кто-то еще, мог бы хотя бы объясниться при встрече. По телефону такие вопросы не решают.

— Все это пустые отговорки, желание потянуть резину, недостаток смелости, — уверенно возражает Кеннет. — Сейчас я не могу ничего объяснить, потому что это не телефонный разговор, завтра у нее день рождения и не хочется портить ей настроение, послезавтра я сам не в духе и так далее. По-моему, честнее и даже гуманнее все рушить одним рывком. Раз и навсегда. — Он ухмыляется. — А Вероника не промах. Тотчас позвонила и все доложила. Наверное, думала, что я стану врать и выкручиваться. Велико же будет ее разочарование! Девчонки! Они еще до того глупые и смешные.

Обхватываю голову руками, уже не боясь испортить прическу.

— Анабелл страдает. Ты причинил ей боль. — Мне на ум приходит страшная мысль, и я резко поворачиваюсь. — А ты не боишься, что она…

— Наделает глупостей? — спрашивает Кеннет.

— Ага. В таком возрасте характер еще не устойчивый, беды кажутся ужаснее, чем на самом деле. И потом сейчас ночь. Лезут в петлю обычно в самое мрачное время суток. — Меня передергивает.

Кеннет берет мои руки.

— Согласно статистике, вешаются или пускают себе пулю в висок в основном мужчины. Женщины вскрывают вены или глотают таблетки.

Поднимаю глаза к потолку.

— Утешил!

Кеннет негромко смеется.

— Так что если в один прекрасный день жизнь осточертеет тебе до предела, уродовать себя выстрелом или удушьем ты не станешь, уверяю тебя.

— Какое счастье! Теперь можно ни о чем не беспокоиться. Отравлюсь таблетками и буду лежать в гробу как живая. — Криво улыбаюсь. — Нет, я серьезно.

— А если серьезно, Анабелл, во-первых, наверняка не одна, а либо еще на вечеринке в окружении целой толпы, в том числе и Грега, либо уже дома, но они снимают квартиру на троих — она и две ее подруги. Так что и там ее есть кому поддержать. Во-вторых, Анабелл не из тех, кто с горя может покончить с собой. К этому надо иметь склонность. А в-третьих, ее страдание не настолько глубокое, уж поверь. Ей больно в основном от досады: как это так, меня, такую красавицу, берут и отодвигают?

Чувствую укол в сердце, точно комариный укус, и спрашиваю возможно более ровным голосом:

— Она красивая?

Кеннет кивает.

— Да. Этакая девочка с обложки глянцевого журнала для глупышек ее возраста.

Пытаюсь представить себе Анабелл, вспоминая ее голос и интонации, и задумчиво произношу:

— Не все молодые глупышки.

Кеннет качает головой.

— Не согласен. В определенном смысле — все. Ну за редкими исключениями. — Он машет рукой. — Нам давно следовало порвать. Неестественно это, когда разница в возрасте почти два десятка лет.

Перед моими глазами всплывает образ Джонатана: спортивный и подтянутый, он для своих пятидесяти восьми выглядит прекрасно. Хотя, конечно, становится все более сварливым. Порой я пытаюсь взглянуть на нас двоих глазами постороннего, и мне кажется, мы смотримся вместе, мягко скажем, странновато. Такое случается все чаще. Раньше, до свадьбы и в первый год замужества, я была убеждена и уверяла всех вокруг, что разница в годах не имеет никакого значения.

Смотрю на мужественного, пышущего здоровьем и силой Кеннета и вдруг как никогда ясно сознаю, что мужчина вроде него подошел бы мне гораздо больше.

— Страдания Анабелл всегда быстротечны, — говорит Кеннет. — Не успеешь оглянуться, как она сойдется со своим ровесником, может с этим самым толстяком Грегом. Хотя он и правда не такой уж и толстый. Упитанный — так будет вернее. Это я просто немного поддразнил ее. Может, не стоило. — Он виновато улыбается.

Я отвечаю ему сдержанной улыбкой и рассеянным движением извлекаю из прически шпильку. Мне на щеку падает тяжелая прядь густых золотисто-русых волос, и Кеннет смотрит на нее, как на чудо.

Волосы, родинки — над губой и на плече — и, пожалуй, длинные ноги, я унаследовала от мамы. В остальном, по-моему, больше напоминаю отца, хотя они с мамой похожи между собой и многие утверждают, будто я копия мамы, хотя о ее величавости, благодаря которой она смотрится королевой, мне остается лишь мечтать.

За волосы я ей признательна. Они не капризничают, не завиваются непокорными кудрями, легко укладываются, шикарно смотрятся и никогда не подведут в самую ответственную минуту. Можно смело сказать, что они мое главное богатство.

Кеннет протягивает руку, осторожно проводит пальцами по этой пряди и, слегка касаясь моей щеки, изучает, по какому принципу сделана моя прическа, после чего вынимает очередную шпильку. Мне на висок падает вторая прядь. Кеннет улыбается так, будто он начинающий волшебник, прочел первое в жизни заклинание и на его глазах заработала магия.

Я тоже улыбаюсь, беру из его руки шпильку и кладу ее на тумбочку.

— А волосы?

— Что? — Кеннет непонимающе сдвигает брови.

— Какие они у Анабелл?

— Гм… Очень светлые… Бело… гм… пепельные. Она постоянно разная — то шатенка, то блондинка. Но такого, как твой, оттенка никому никогда не добиться, — бормочет он, завороженно глядя на мои наполовину распущенные волосы. — Даже если покраситься самой дорогой в мире краской, у самого опытного мастера, в самом модном салоне… — Он нежно прикладывает палец к моим губам. — Прошу тебя: давай хоть на время забудем об Анабелл, Веронике, женихах, шаферах, невестах и их подружках? Обо всем и всех?

Мне надлежит запротестовать, напомнить о своем замужестве, даже прикинуться оскорбленной, но ласковый шепот Кеннета парализует сознание, совершенно вытесняя мысли о Джонатане, обо всем, что осталось за пределами этой комнаты.

Такое ощущение, что я слышу, как потрескивает огонь в его глазах, пылающий страстно и неукротимо, как неистово, почти влюбленно стучит сердце, как в самой глубине души кружит водоворот новых и давних чувств. Протягиваю руку и прикасаюсь к его груди. Его глаза темнеют, хоть, казалось бы, они и так почти черные.

Он опускает голову и целует мои пальцы, горячо и вместе с тем нежно. Потом на миг замирает, будто не веря в свое счастье. Я жду, что последует дальше, затаив дыхание, и уже боюсь, что продолжения может не быть…

Это награда, долгожданная и заслуженная награда, стучит где-то на самом краю моего сознания. Мы с Кеннетом будто танцуем древний удивительной красоты танец, движения в котором, сколько раз его ни танцуй, постоянно будут разные, но неизменно слаженные, будто отрепетированные.

Секс с Сетом был всегда торопливый и короткий. С годами я привыкла к такому раскладу и уже не задумывалась о том, бывает ли иначе. Джонатан из другого поколения, к тому же сдержанный, даже чопорный, и любит, чтобы во всем соблюдались строгие правила. Примерно такой он и в постели. Я приспособилась и к нему.

С Кеннетом же, хоть мы почти не знаем друг друга, секс будто вовсе не секс, а фейерверк блаженства, праздник с дюжиной неожиданных и вместе с тем самых желанных сюрпризов. Каждая ласка, каждый поцелуй все настойчивее оживляют меня, наполняют неизвестно откуда возникающими силами, благодаря которым хочется глубже и полнее дышать, разгадывать сотни загадок и всем сердцем любить.

Мы чувствуем друг друга так, как, казалось бы, невозможно чувствовать двум отдельным, ничем не связанным людям. Руки и губы Кеннета, такое впечатление, знают меня так, как саму себя никогда не узнала бы даже я. Кажется, я тоже его знаю: некий безмолвный голос подсказывает мне, где нужно гладить и целовать и насколько страстно или нежно. Кеннет постанывает от удовольствия, стоны рвутся и из моей груди. Меня не покидает чувство, что я и рождена была лишь затем, чтобы дожить до этой ночи и окунуться в порочно-невинный и сказочно прекрасный омут счастья…

Лежим тяжело дыша, держась за руки и нежно поглаживая пальцы друг друга. О, как я благодарна Кеннету за эту беспредельную и безыскусную нежность после бури страсти. Только теперь понимаю, насколько сильно мне этого не хватало. Сет всякий раз спешил домой, а Джонатан, как только все заканчивается, без слов идет в душ, смывает с себя мой запах и тепло и, вполне довольный собой, засыпает. На отдельной кровати. Так ему удобнее — он уже немолод, сильно потеет, бывает храпит и ворочается. Я все понимаю. Однако…

— Родинка… — шепчет Кеннет, чмокая темное пятнышко у меня на плече. — Просто не верится.

— Не верится? — недоуменно спрашиваю я. — Что здесь особенного?

— То, что она вообще есть, — хрипловатым голосом произносит Кеннет. — Эта родинка — знак, символ, тайна, которую в жизни не постигнешь.

— Это еще почему? — смеясь спрашиваю я.

— Потому что… — воодушевленно начинает Кеннет, но его прерывает телефонный звонок.

Мы на мгновение замираем. Сначала я не вполне понимаю, что происходит: в наш мирок, столь уединенный и необыкновенный, не дозволено вторгаться никому извне. Звонки продолжаются. До меня медленно доходит, что раздаются они из моей сумочки.

Испуганно поднимаюсь, оборачиваясь простыней, достаю сотовый и отхожу к окну.

— Алло? — На экран я не взглянула, но прекрасно знаю, кто звонит. Надо заставить голову работать, но в ней еще искрится волшебная дымка, а руки, ноги, грудь сладко ноют, не успев остыть от водопада ласк.

— Малышка, здравствуй! — говорит Джонатан, как всегда четко и неторопливо. — Еще не спишь?

— Нет, — негромко говорю я, чтобы не обнаружить голосом того, что творится в моей душе.

— Праздник закончился?

Кашляю. Смотрю на часы: одна минута первого. Значит, в Сиднее три дня. Джонатан пунктуален до чертиков, наверное даже если на город посыплются бомбы, будет жить по четкому расписанию, а на то, чтобы убежать в бомбоубежище, не найдет времени. Ровно в три он устраивает себе десятиминутный перерыв и неизменно звонит мне. По его звонкам я определяю, который час.

— Закончился ли праздник? — неизвестно зачем повторяю я его вопрос. — Да, только что. — Во мне пробуждается совесть, и, не в силах стоять на одном месте, я начинаю беспокойно ходить из угла в угол.

— Устала? — заботливо интересуется Джонатан.

Кеннет поднимается с кровати, тоже оборачивается простыней, удаляется в ванную, возвращается в махровом халате, становится посреди комнаты, сложив руки на груди, и наблюдает за мной. Черт! От его взгляда мысли, едва начиная сформировываться, вновь превращаются в кашу.

— Да, я устала, — бормочу несчастным тоном.

— Слышу по голосу, — говорит Джонатан. — Скорее ложись спать. А утром не забудь принять рыбий жир.

Кривлю губы. Внимание Джонатана и его вечные напоминания о рыбьем жире отдаются в душе приступом легкой тошноты.

— Не пожалела, что поехала на эту свадьбу? — интересуется он.

— Гм… даже не знаю, — протягиваю я, придумывая на ходу, что отвечать. Об истории мамы и Джейкоба Беккера Джонатан ничего не знает. Не потому, что я ему не доверяю, а потому что Оливия взяла с меня слово держать язык за зубами. Отправляясь на свадьбу Норы, я сказала Джонатану, что давно хотела взглянуть на Нью-Йорк и что мечтаю познакомиться с друзьями Оливии. — Я ожидала большего. Среди ньюйоркцев, с которыми я успела познакомиться, есть и такие, кого хлебом не корми, только дай посплетничать и сунуть нос не в свое дело.

Джонатан смеется.

— Занятно. Расскажи поподробнее.

Вспоминаю, что в сценах с Кларой и Вероникой участвовал и Кеннет, сознаю, что, если пущусь описывать их мужу, непременно ляпну что-нибудь лишнее, и густо краснею.

— Давай лучше потом, при встрече? — Заставляю себя зевнуть, но спать совсем не хочется, поэтому зевок выходит не очень-то правдоподобный.

— А как прошла сама свадьба? Как тебя приняли? — спрашивает Джонатан. — Расскажи хоть в двух словах.

— Свадьба, гм… Народу было очень много, на меня почти не обращали внимания… — Говорить нелегко, но я все больше вхожу в нужную роль, хоть и противна сама себе.

Скотина! — ругает меня голос совести. Несчастная лгунья, притворщица! Муж печется о тебе, наверняка скучает, а ты уехала всего на день и ухитрилась переспать с другим…

Собственная слабость представляется мне настолько отвратительной, что хочется зажмуриться и больше никогда не видеть Кеннета. Он приближается к окну и, когда я с глупым смешком, описываю Джонатану стычку шафера с Брайаном, вдруг поворачивает голову и спрашивает:

— Ты не против, если я открою окно?

Я на миг каменею. Кеннет округляет глаза, подносит руку ко рту и произносит одними губами:

— Прости.

— Кто там у тебя? — спрашивает Джонатан с легким недоумением в голосе, но без особой тревоги. — Ты где? В номере?

— Да, извини, я на минутку… — Прохожу к ванной, хлопаю дверью, говорю официальным тоном «да, утром, часам к шести, если можно», снова хлопаю дверью и вздыхаю в трубку. Устраивать подобный спектакль унизительно и гадко. — Приходил коридорный. Я сдала платье в химчистку.

— Могла бы это сделать и дома, — говорит вроде бы ничего не подозревающий Джонатан.

— Да, но… не хотелось везти его грязным.

— Грязным? — Джонатан тихо смеется. — Ты была в нем единственный вечер в вылизанном до блеска зале.

— Я… пролила на себя шампанское, — вру я. — Оно, конечно, быстро высохло, даже пятен не осталось, но… Сам ведь знаешь, я люблю, когда одежда чистая.

— Конечно, — с лаской в голосе говорит Джонатан. — Кому, как не мне, тебя знать.

Мой взгляд падает на вечернее платье, которое лежит на полу, смятое и никому не нужное. Перед глазами проносится то мгновение, когда Кеннет одним движением сдергивал его с меня, а я вся дрожала в предвкушении того, чего было уже не предотвратить.

Представляю себе лицо Джонатана. В морщинках, с мудрыми внимательными глазами. Как я взгляну в них, когда вернусь домой?

Только бы не забыть, что я наврала про химчистку. А то стану разбирать сумку при Джонатане и он увидит, что платье не в упаковке. Надо вообще все продумать, чтобы не выдать себя с потрохами ни единым неосторожным словом. Лучше всего, наверное, сочинить историю, максимально похожую на правду, пожалуй даже упомянуть про брюнета, который приходится невесте не то другом детства, не то родственником и сам заговорил со мной. У него очень молоденькая подружка, но на свадьбу она приехать не смогла…

Кеннет стоит у окна и напряженно следит за моим лицом. Его вид даже сейчас, когда жажда плотской любви утолена и я разговариваю с мужем, неодолимо волнует. Я извращенка, бессовестная дрянь, циничное ничтожество!

— Не забудь завтра, когда принесут платье, дать коридорному чаевые, — говорит Джонатан.

— Да, точно, — бормочу я. — Хорошо, что ты напомнил. Я спросонья и под впечатлением всего, что случилось… — Сознаю, сколь двусмысленны мои слова и, чувствуя себя неисправимой преступницей, тяжело опускаюсь на стул. — В общем, сама я о чаевых и не вспомнила бы.

Джонатан тихо смеется и с нежной наставительностью произносит:

— Я всегда повторяю: учись быть организованнее.

— Я и учусь, — отвечаю я. — К сожалению, пока не слишком успешно.

— Да, кстати — обязательно проверь, твое ли тебе вернут платье, — советует Джонатан. — В этих химчистках, да и в гостиницах, вечно все путают. Подсунут неизвестно что, потом будет не разобраться, кто этому виной.

— Хорошо, проверю.

— Я рад, что ты развеялась, — говорит Джонатан. — Несмотря на драки и пролитое шампанское. — Усмехается. — Знаешь, это и мне пошло на пользу, — признается он.

Напрягаюсь и сажусь так, будто мне в позвоночник вставили стальной прут.

— Что?

— Твой отъезд, непродолжительная разлука, — задумчиво говорит Джонатан. — Когда я вернулся вчера с вечерней пробежки, вошел в спальню и не увидел тебя, то с новой силой осознал, насколько мне дорога ты и вообще наша семья.

Прикусываю губу. Надо бы что-то ответить, выразить признательность за супружескую любовь Джонатана, но слова застревают у меня в горле, как корки черствого хлеба.

— Я скучаю по тебе, малышка, — полушепотом произносит он.

— И я по тебе, — выдавливаю я, отворачиваясь, чтобы щеку не жег пристальный взгляд Кеннета.

— Филипп, Алан и Макс передают тебе привет, — говорит Джонатан.

— И ты им передай от меня.

— Обязательно. Завтра из аэропорта непременно позвони. Договорились?

— Ты уже будешь спать, — растерянно бормочу я. Джонатан ложится ровно в десять, и нарушить это правило не в состоянии ничто, наступи хоть конец света.

— Ничего, лягу на полчасика позже, — говорит Джонатан. — Как раз полистаю одно новое пособие. Я тебе о нем рассказывал, помнишь?

— Угу.

Вот это да! Джонатан ради меня изменяет своим незыблемым правилам, причем именно сейчас, когда фундамент нашей семьи дал трещину! Может, он о чем-то догадывается? Что-то чувствует, подозревает?

— Тогда спокойной ночи, — говорит Джонатан. — Приятных тебе снов. Люблю тебя.

— И я тебя люблю, — бормочу я, насилу двигая онемевшими губами.

5

Как только я откладываю телефон, Кеннет с шумом раскрывает окно и резко отворачивается. В комнату врывается прохладный ночной воздух.

Что это с ним? — удивленно думаю я, повторно прокручивая в голове беседу с мужем. Неужели он злится? По-моему, это я должна устроить ему сцену.

Усмехаюсь.

— Приспичило же тебе подышать воздухом, когда я разговариваю с Джонатаном!

— Я… как-то не подумал, что лучше мне помолчать, — говорит Кеннет, не поворачиваясь. — Был слишком увлечен своими мыслями. Извини.

— Своими мыслями? Из-за тебя над моим браком чуть не нависла туча! — восклицаю я, сознавая, что не имею права повышать на Кеннета голос, но чувствуя, что, если не выпущу пар, сойду с ума. — Хорошо, что я вовремя нашлась. А если бы совсем растерялась?

Кеннет так же резко поворачивается и засовывает руки в карманы.

— Что тогда?

— Тогда Джонатан обо всем бы догадался! — Я порывисто встаю, размашистыми шагами иду в ванную, тоже надеваю халат, даже не вспомнив про то, что давно пора проверить, здесь ли кольцо, возвращаюсь, складываю руки на груди и присаживаюсь на туалетный столик перед зеркалом. — А если бы Джонатан обо всем догадался, тогда… — Пытаюсь представить, как муж принял бы новость о моей измене, но воображение отказывается работать. Качаю головой. — Тогда не знаю, как бы я жила дальше…

Кеннет прищуривается и немного наклоняет вперед голову.

— Неужели ты действительно так сильно его любишь?

Смотрю на него в изумлении.

— Конечно, люблю. С какой бы я стати жила с ним, если бы не любила? — С такой, безмолвно отвечаю сама себе. Помимо любви есть много другого, что может удерживать людей рядом.

— Вероятно, ты просто привыкла к нему. Так тебе спокойнее, — почему-то горячась, предполагает Кеннет. — По крайней мере, сейчас ты почти защищена от женатиков, которым тесновато у семейного очага и нравится время от времени проводить часок-другой в объятиях, так сказать, запасной женщины?

— Не смей! — восклицаю я, притопывая ногой. Впрочем, отчасти он прав, от этого я, наверное, так и бешусь.

Кеннет с едва заметной не то издевательской, не то злорадной улыбочкой ждет, пока я остыну, и продолжает:

— Или, может, ты просто устала от одинокой жизни, а Джонатан порядочный и надежный, с ним спокойно и стабильно, вот ты и держишься за него?

— Да как ты смеешь опошлять мои отношения с мужем?! — выпаливаю я.

Кеннет смеется.

— Опошлять? По-моему, ты сама с удовольствием их опошлила. Когда решилась переспать со мной.

— Вон отсюда! — кричу я, резко выпрямляясь и указывая на дверь. — Сию минуту!

— Подожди, не кипятись… — Кеннет неожиданно подскакивает ко мне, опускается передо мной на корточки и обхватывает мои колени руками.

Я пытаюсь высвободиться, но он настолько силен, что мои потуги кажутся нелепыми и жалкими.

— Прошу, выслушай меня, — произносит он молящим тоном. — Я в самом деле не имею права лезть в твои отношения с мужем, тем более делать какие-то выводы. Во мне говорит злость и отчаяние…

— С чего тебе отчаиваться и злиться?

— Понимаешь, когда вы разговаривали, я вдруг почувствовал себя… мальчиком по вызову, — взволнованно объясняет Кеннет. — Игрушкой, забавой на одну ночь…

Повожу плечом, глядя ему в глаза сверху вниз.

— Я не играла тобой. В том смысле что я сразу призналась: у меня есть муж. Не врала и не хитрила.

Кеннет кивает, хмурясь.

— Да, верно… Но мне вдруг стало досадно до боли, вот я и… — Он умолкает.

Смотрю на него с укором.

— Значит, ты нарочно спросил про окно, чтобы Джонатан услышал твой голос?

— Да, — кается Кеннет. — Мне вдруг нестерпимо захотелось, чтобы он… узнал обо мне.

— Как глупо. Ты будто мальчишка лет шестнадцати.

— Согласен.

Кеннет медленно опускает руки, и я опять сажусь на столик.

— Слава богу, все обошлось, — бормочу я.

Он заглядывает мне в глаза с такой пытливостью, словно мечтает выведать у меня государственную тайну.

— Ты правда так считаешь?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты правда рада, что на ваши отношения с Джонатаном сегодняшняя ночь и вообще наша с тобой встреча никоим образом не повлияет? — с чувством произносит Кеннет.

Пожимаю плечами.

— Конечно. В противном случае я не стала бы опускаться до лжи и этих ничтожных трюков с посыльным и пролитым на платье шампанским.

— А мне показалось… — Голос Кеннета обрывается.

Я, будучи больше не в силах смотреть в его преданные горящие глаза, прижимаю к своим векам основания ладоней и тихо прошу:

— Пожалуйста, давай не будем раскладывать по полочкам то, что случилось.

— Нет, будем, — настойчиво возражает Кеннет. — Это крайне важно.

Опускаю руки и удивленно смотрю на него.

— Важно для кого?

— Для нас обоих, — с уверенностью произносит он.

Какое-то время молчим. Я провожу рукой по его коротко стриженной темноволосой голове и тяжело вздыхаю. Кеннет целует костяшки моих пальцев и всматривается в них, будто надеется прочесть между складочками, в чем заключается великий смысл нашей страсти.

— У вас с Джонатаном действительно все настолько серьезно и нерушимо? — спрашивает он, не поднимая глаз.

— Да, — говорю я, сама замечая, что мой ответ звучит неубедительно.

Кеннет поднимает голову. Его глаза озаряются надеждой.

— Да?

Киваю, но медленно и нерешительно. Он берет меня за руку.

— У вас что, есть общие дети?

Дети! Перед свадьбой Джонатан осторожно и честно предупредил меня, что детей ему достаточно и что терпеть в доме младенческий плач он больше не в состоянии — не в том он возрасте. Я обдумывала его слова три дня и решила, что меня устроит и бездетная жизнь. Я страстно мечтала стать матерью лет в двадцать семь. Потом мало-помалу свыклась с мыслью, что это удовольствие, увы, не для всех.

— Нет, детей у нас нет, — стараясь казаться беспечной, отвечаю я.

Кеннет напряженно следит за моим лицом, будто задался целью подмечать на нем отражение всякого чувства, даже намека на него.

— У Джонатана двое сыновей. Старший оканчивает школу, младшему — четырнадцать. Они нередко живут у нас, чтобы полноценно общаться с отцом. И каждый раз привозят с собой толстого рыжего кота Макса, — добавляю я.

Кеннет последней фразы будто не слышит.

— Это его сыновья от первого брака? — спрашивает он без тени улыбки.

Киваю.

— Он развелся за полтора года до знакомства со мной.

— А как же ты? Ты ведь наверняка хочешь обзавестись собственными детьми? — говорит Кеннет.

Криво улыбаюсь.

— Почему ты так считаешь? Может, я из тех, в ком материнский инстинкт недоразвит?

Он качает головой.

— Нет, ты не из таких. Я это чувствую.

Смеюсь, маскируя давнюю душевную боль, которая от его слов запульсировала с новой силой.

— Разве это можно почувствовать?

— Да, можно, — со всей серьезностью произносит Кеннет. — У тебя глаза человека, которому крайне необходимо воспитать собственного ребенка, вложить в него все хорошее, что есть в нем самом.

Беседа становится невыносимой. Мне начинает казаться, что я сейчас задохнусь, хоть окно по-прежнему открыто и работает кондиционер.

— Глупости. — Встаю, пересекаю комнату, открываю большую стеклянную дверь и выхожу на балкон.

Кеннет следует за мной.

Приятная ночная прохлада остужает пылающие щеки. Небо усыпано лампочками звезд. Далеко внизу, на садовой лавке под фонарем, целуются парень и девушка. Окидываю их беглым взглядом и тактично отворачиваюсь.

— Может, я только притворяюсь добренькой? А на самом деле жестокая дрянь? Изменила мужу, переспала с тобой. И мне на все наплевать.

— Нет, ты не такая, — с утвердительной интонацией возражает Кеннет. — В людях я разбираюсь прекрасно. Бездушных мерзавцев, будь они хоть первоклассными притворщиками, нутром чую.

Тяжело вздыхаю.

— Все верно, я не такая…

На плечи набитым крупой мешком ложится тоска. В голове за единственную секунду проносятся мысли о том, что с Кеннетом в любом случае придется расстаться. Что о потребности вырастить ребенка лучше не задумываться, не то станет совсем худо. И что стремление разобраться в маминой истории обернулось для меня собственным любовным приключением. К счастью, гораздо более коротким и по большому счету ни к чему не обязывающим. Хотя… Останавливаю себя, не желая углубляться в раздумья о встрече с Кеннетом.

Он осторожно обнимает меня за плечи и убаюкивающе тихо спрашивает:

— Может, тебе стоит попробовать сойтись с тем, кто тоже еще не познал родительского счастья?

— Уж не себя ли ты имеешь в виду?

— Почему бы и нет? — с надеждой в голосе произносит Кеннет.

Смеюсь, прижимаюсь к нему и на миг представляю, что его слова не лишены смысла. Мечты, мечты… Если бы на пути к их осуществлению не высилось столько преград!

— Не болтай глупостей!

— Это вовсе не глупости, — заявляет он.

— Мы друг друга почти не знаем! — восклицаю я. — Не исключено, что, если проведем бок о бок всего неделю, осточертеем друг другу. Станем метать друг в дружку всем, что попадет под руку.

— Я крепкий, как столетний дуб, — говорит Кеннет, стуча себя по лбу. — Если хочешь запустить в меня туфлю, пожалуйста, я не против. — Он поднимает указательный палец. — Только, чур, без каблука. По крайней мере высокого и тонкого. Средний в принципе сойдет…

Смеюсь, утыкаясь лбом ему в плечо. Он целует меня в макушку и вдыхает аромат моих волос.

— А если серьезно… Если серьезно, мы знаем друг друга гораздо лучше, чем ты думаешь. Можно сказать, это передалось нам по наследству, — странно изменившимся голосом шепчет он. — Я давно предчувствовал, что мы встретимся…

По моим рукам пробегает морозец, и они покрываются гусиной кожей. Охватывает жутковатое чувство, что рядом со мной человек, не вполне психически здоровый. Медленно отстраняюсь от него, не зная, как быть. Кеннет замечает мой испуг и негромко смеется.

— Думаешь, я спятил? — спрашивает он.

Я не отвечаю.

— Помнишь, я пообещал рассказать, почему хочу знать о твоей жизни как можно больше подробностей, даже на первый взгляд безынтересных?

На миг задумываюсь и вспоминаю тот наш разговор. Я о нем совсем забыла. Кажется, с тех пор прошло не несколько часов, а полжизни. Молча киваю.

Кеннет берет меня за руки, притягивает к себе, обнимает, осторожно отстраняет и со странным выражением лица заглядывает мне в глаза.

— Ты сказала, что знаешь ту историю… О своей матери и… Джейкобе Беккере?

При чем здесь они? — недоуменно думаю я.

— Да, знаю. Если начистоту, в свое время она меня настолько потрясла, что я приехала на эту свадьбу главным образом, чтобы взглянуть на всех этих людей. Некоторые из них знали Джейкоба. Но ничего такого таинственного я здесь не обнаружила.

— Странно… — бормочет Кеннет таким тоном, будто рассуждает вслух с самим собой. Он хмурит брови и вновь смотрит мне в глаза. — С другой стороны, может, ты все же что-то почувствовала, но не увязала это с ними — Джейкобом и Эмили?

— А нельзя ли выражаться пояснее? От твоих загадок у меня голова кругом.

Кеннет прищуривается.

— Как по-твоему, такая любовь, какая была у них, могла взять и бесследно исчезнуть?

Хмыкаю.

— Я попросила объясняться попонятнее, а ты продолжаешь мучить меня головоломками!

Кеннет часто кивает, спохватывается, подходит к поручню и смотрит на соседние балконы, потом вниз и вверх.

— Давай лучше вернемся в комнату. И я все расскажу как можно более четко и ясно. Здесь нас могут подслушать, — шепотом добавляет он.

Смеюсь.

— Ты собираешься посвятить меня в нечто такое, из-за чего немудрено угодить за решетку? Или, наоборот, стать миллиардером? Словом, во что-то жутко секретное?

Кеннет с серьезным видом качает головой.

— Я собираюсь сообщить тебе нечто такое, о чем при посторонних даже не заикаются. Это слишком лично.

Задумчиво кривлю губы и пожимаю плечами.

— Что ж, раз слишком лично… К тому же я начинаю замерзать. — Ежусь.

Кеннет обнимает меня за плечи, ведет назад в номер, усаживает на диван, а сам опускается передо мной на корточки, берет меня за руки и проглатывает слюну, будто очень волнуется.

— Оливия рассказала тебе о том, что Джейкоб почти перед самой гибелью женился? — спрашивает он.

Мой мозг пронзает смутная догадка, и меня обдает жаром. Нет, не может такого быть.

— Гм… да. Признаться, я не придавала этому особого значения. Насколько я поняла, он связался с той женщиной не по любви, просто на пьяную голову…

— Совершенно верно, — говорит Кеннет, глядя на меня взглядом, в котором отражается столько чувств, что захватывает дух. — Эту женщину зовут Хелена О’Дин. Она певица, правда не высокого полета. И моя мать.

Если бы он сообщил мне, что Нью-Йорк завтра же утром провалится сквозь землю, я, наверное, удивилась бы куда меньше. Его слова потрясают меня настолько, что кажется, будто они мне послышались. Честное слово! В первые мгновения я сижу и раздумываю, не стала ли я жертвой галлюцинации. Потом смотрю на Кеннета так, будто он свалился к моим ногам с потолка.

— Джейкоб маму правда нисколько не любил. — Его голос доносится до меня будто через толщу воды. — А связался с ней, наверное, чтобы хоть на самую малость заглушить сердечную боль. Или… В общем, кто его знает? Маме он приглянулся, но о семье и серьезных привязанностях она тогда и не помышляла. Впрочем, размеренная замужняя жизнь вообще не для нее. — Он смеется. — В ком, в ком, а в ней инстинкт матери и хранительницы очага определенно недоразвит. Почему она решила родить меня — загадка.

— Подожди, подожди… — В моих висках бушуют морские волны, глаза подернулись расплывчатой пленкой. Убираю руки из рук Кеннета, поднимаюсь с кровати, прохожу к мини-бару, достаю стакан и бутылку воды, открываю ее и пытаюсь наполнить бокал, но, поскольку слегка дрожат руки, он выскальзывает, ударяется об угол телефонного столика и вдребезги разбивается. Часть воды выплескивается на пол.

— Черт…

Кеннет подскакивает ко мне, забирает у меня бутылку и осматривает руку.

— Не порезалась? — заботливо спрашивает он.

— Нет. — Медленно качаю головой.

— Садись, я сам налью тебе воды. — Кеннет заглядывает в мини-бар. — А может, выпьем чего-нибудь покрепче?

Снова сажусь на кровать, еле добравшись до нее — ноги как будто набиты ватой.

— Что там есть?

— Виски «Тичерс», — говорит Кеннет.

— Наверное, стоит бешеных денег, — бормочу я, хоть в эти минуты житейские дела и проблемы кажутся мне смешными. — А за содержимое мини-баров платишь отдельно…

— Рассчитываться все равно не тебе. Молодым, точнее их родителям, — напоминает Кеннет. — И потом все это мелочи. Не думай о деньгах — я сам обо всем позабочусь.

Вздыхаю.

— Тогда давай «Тичерс». — У меня такое чувство, что я залпом выпью двойную порцию и не захмелею.

Кеннет наполняет бокалы и смотрит на осколки на полу.

— Не позвать ли нам горничную? Не дай бог, поранишься.

Без слов качаю головой.

— Не надо горничной. Никого не надо… Потом.

Кеннет кивает.

— Хорошо. Но не ходи босая. — Он садится со мной рядом и протягивает мне бокал.

Делаю слишком большой глоток, и виски обжигает мне рот и горло. Хватаю губами воздух, кручу головой, машу перед лицом рукой. Кеннет смеясь забирает у меня бокал.

— Ну и ну! — восклицаю я, насилу приходя в себя. — Я и не думала… Вообще-то я никогда не пью ничего крепкого.

— И правильно, — говорит Кеннет, делая единственный глоток и отставляя оба бокала на тумбочку. — Опьянение — самообман.

Какое-то время сидим молча. Мне кажется, я отчетливо слышу каждый удар его сердца, каждый вздох, хоть он и дышит почти беззвучно. И чувствую что-то еще, какую-то связь. Такое ощущение, будто мы пристегнуты друг к другу невидимыми ремнями с прочными замками. Задумываюсь над тем, о чем узнала, и качаю головой.

— Значит, ты намекаешь… — Мой голос начинает дрожать, и я умолкаю.

Кеннет проводит рукой по моим волосам.

— Я не намекаю — открыто говорю: Джейкоб Беккер — мой отец.

Отец, эхом дребезжит в моих ушах. Получается, мы с Кеннетом… Да нет, не может такого быть! Резко поворачиваю голову.

— У тебя же другая фамилия!

Кеннет криво улыбается.

— Моя мать не пожелала становиться Беккер. А замужем побыла всего лишь чуть больше месяца. — Он усмехается. — Да и не замужество это было, а так — одно название. Мама продолжала петь в баре, жила с подругой. Они расписались с Джейкобом только в знак того, что ответственность за нежеланного ребенка готовы делить пополам, ведь виноваты в беременности были оба. Трусостью и подлостью отец, по-видимому, не отличался. Хотя, думаю, ему в те времена уже на все и на всех было наплевать. — Он глубоко вздыхает, будто знает наверняка, как страдал несчастный Джейкоб, и мгновение-другое молчит. — Я родился, когда его уже не было. Мама, конечно, дала мне свою фамилию.

Задумываюсь. То, что мы с Кеннетом встретились, воспылали друг к другу страстью, кажется чересчур невероятным. Такое чувство, что тут какая-то ошибка, что какого-то звена в этой запутанной цепи недостает.

— Если твоя мать, как ты сам говоришь, не создана для постоянных отношений, вполне может быть, что…

— Что я у нее неизвестно от кого? — спокойно говорит Кеннет. — Это исключено.

— Почему же? — пылко спрашиваю я, будто доказать справедливость своего предположения — дело всей моей жизни.

— Во-первых, если мама не создана для семьи, это не означает, что она вела беспорядочную половую жизнь, — говорит Кеннет. — По ее словам, у нее до Джейкоба и после него долгое время не было никого. Впрочем, доказательств этому, конечно, не найдешь. Поэтому-то, — он поднимает указательный палец, — Беккеры и настояли на том, чтобы мое с ними родство проверили при помощи анализов. Лишь после этого они меня окончательно приняли.

— Сколько тебе было лет? — настороженно спрашиваю я.

— Девять с половиной, — отвечает Кеннет.

— А до этого? — интересуюсь я. — Кто тебя воспитывал, кто о тебе заботился?

— Другие дед и бабушка, мамины родители, — произносит Кеннет, и я ясно слышу в его голосе нотки любви и благодарности. — По сути, они и поставили меня на ноги. Беккеры же, когда признали, стали приглашать в гости. Сначала нечасто, но баловали разными угощениями и подарками. Потом мало-помалу я стал полноценным членом их семьи, а для Джессики и Норы — настоящим двоюродным братом.

У меня перед глазами проносятся вихрем воспоминания о прошедшем дне. Мелькают лица Джейн, Норы, Джессики, дряхлых стариков Беккеров — родителей Джейн и Джейкоба. Миссис Беккер, несостоявшаяся свекровь моей матери, дышит на ладан и, кажется, уже разучилась говорить. На свадьбе они побыли недолго: сфотографировались, послушали первые несколько тостов, и их увезли домой, наверняка с ходу уложили в кровать.

Кеннет… Неужели он правда их внук? Смотрю на его взволнованное сосредоточенное и прекрасное лицо и не знаю, что и думать.

Надо все точно узнать. Засыпать его вопросами. Но с чего начать? И нужно ли мне это?

Внезапно ощущаю приступ голода. Наверное, это от избытка впечатлений. Впрочем, на свадьбе я ела мало, а самолетную еду терпеть не могу. В животе начинает урчать. Такое чувство, что если я сейчас же не заморю червячка, то просто умру. Как нелепо.

— Я хочу есть.

Мое заявление столь неожиданно, что Кеннет покатывается со смеху. Смущаясь, я легонько шлепаю его по колену.

— Эй, что тут смешного?

— Ничего. Ровным счетом ничего. Как говорится, любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. — Он с широкой улыбкой направляется к мини-бару. — На ранний завтрак мы можем предложить… гм… точнее, не можем предложить ничего существенного. Шоколадный батончик, чипсы… Ты такое употребляешь?

Джонатан, узнай, что я ем посреди ночи, да еще и разную дрянь, разразился бы тирадой о необходимости питаться правильно и по расписанию, а еще о том, насколько пагубно влияет на человеческий организм, а как следствие и на его работу, на отношения с окружающими, пища вредная, тем более если ешь перед сном. Впрочем, спать я по-прежнему ничуть не хочу. В такую ночь совсем не до сна.

— Употребляю, — не раздумывая отвечаю я.

Кеннет приносит пакетик чипсов и два шоколадных батончика с начинкой из печенья, и мы оба начинаем хрустеть ими, сидя рядом на кровати, еще хранящей следы нашей страсти. Как муж и жена, что насладились любовью, и, не стесняясь показывать друг другу свои дурные привычки и слабости, набивают желудки, хоть дело и за полночь.

Шоколад придает сил, а от чипсов хочется пить. В голове все как будто раскладывается по полочкам, но продолжать разговор я еще не готова. Кеннет без слов наливает в два стакана воду и один дает мне. Кивком благодарю его и осушаю стакан.

— Наелась? — спрашивает Кеннет.

Качаю головой.

— Нет.

Кеннет смеется.

— Ты бесподобна. На диетах наверняка не сидела никогда в жизни.

— Еще чего, — ворчу я. — Но не подумай, что я обжора. — Смотрю вниз, на свой почти плоский живот, хоть он и спрятан под толстой махровой тканью. — Это я так… Слишком уж необычная ночь.

Кеннет с серьезным видом кивает.

— Это уж точно. Позвонить в обслуживание номеров?

— Ага, — с какой-то странной, почти животной радостью говорю я. Нет, дело определенно не в самой еде. Просто какое-то время мне необходимо заниматься чем-нибудь посторонним и ни о чем не думать, чтобы настроиться на то, что последует дальше. Потом надо будет принять решение. Возможно, самое важное в жизни.

— Что заказать? — спрашивает Кеннет.

— Кусок мясного пирога и чашку кофе, — выпаливаю я. — Гм…— Усмехаюсь. — С пирогом, наверное, возникнут проблемы, тут ведь не Австралия. Тогда бифштекс. Или нет, лучше бутербродов. Бифштекс гораздо дольше готовить, а повара и их помощники наверняка давно разошлись. Мальчишки же из обслуживания номеров в состоянии лишь отрезать ломоть хлеба и кусок бекона. Кулинары из них не ахти… — Последние слова я бормочу задумчиво и себе под нос, будто вообще забыла, что рядом Кеннет и разговариваю вслух сама с собой.

Нет, забыть о нем невозможно. Такое чувство, что, даже если мы теперь же расстанемся и больше никогда друг друга не увидим, какая-то незримая часть его вросла в меня и ни один хирург в мире не сможет ее вырезать.

— Значит, бутерброды с беконом и кофе? — спрашивает он, уже поднимая трубку.

— Угу.

Забавно, что любое мое пожелание спешит исполнить он. К такому обращению я не привыкла. Джонатан, хоть и видит во мне маленькую девочку, которой надо вечно о чем-нибудь напоминать и изо дня в день давать указания, слишком занят, чтобы окружать меня заботой. Так было с первых дней нашего знакомства. А Сет… С ним, думаю, все ясно без лишних слов.

Заказ приносят неожиданно быстро. Мальчик молоденький, с юношески румяными щеками и красными усталыми глазами. Может, дремал, когда зазвонил телефон. На разбросанную тут и там одежду, битое стекло и наши лица он не смотрит. Им положено ничему не удивляться, ни во что открыто не совать нос. В гостиницах с чем только не столкнешься!

— Спасибо, — бормочу я, окидывая быстрым взглядом ломтики скользкого бекона на кусочках хлеба.

— Минутку. — Кеннет берет зацепившийся за кроватную спинку пиджак, достает из кармана бумажник и протягивает пареньку сложенную вдвое купюру.

— Благодарю, сэр, — оживляясь, говорит мальчишка. — Приятной ночи. — Он на удивление проворно подходит к двери задом и исчезает за ней.

Я прищелкиваю языком.

— Чаевые! У меня вылетело из головы… А ведь Джонатан напомнил.

— Джонатан! — раздраженно повторяет Кеннет. — Как видно, он у тебя правильный до омерзения. Все всегда знает, все помнит, все предусматривает!

Я без слов откусываю кусок бутерброда и запиваю его горячим кофе. Кеннет какое-то время ждет ответа, досадливо вздыхает, садится рядом со мной и тоже берет чашку.

6

— Откуда ты узнал о них? — спрашиваю я. Настала пора выяснить все до конца, вопросы уже стучат мне в лоб, вырываясь наружу. — О маме и Джейкобе?

Кеннет усмехается.

— Их роман в истории Беккеров едва ли не самое печальное и значительное событие. Теперь мне и не вспомнить, от кого я впервые услышал этот рассказ. Определенно не от бабушки — она до последнего, когда еще не была столь немощной, запрещала упоминать при ней об Эмили. Остальные рассказывали о них с отцом пасмурно, но весьма многословно. Особенно тетя Джейн. А мне, поскольку я никогда не знал отца, хотелось слушать о нем и слушать хоть одно и то же сотню раз подряд.

Поначалу, признаюсь, я был тоже страшно зол на Эмили. Потом, когда повзрослел, задался целью раздобыть о них двоих и вообще об этой истории как можно больше подробностей, и это переросло в своего рода увлечение, жизненно важную игру.

— Жизненно важную? — медленно спрашиваю я.

— Конечно! — с чувством восклицает Кеннет. — Эта любовь его погубила. Я поставил перед собой задачу постичь, был ли в этом хоть какой-то смысл и что все это значило.

Киваю, глядя в пустоту, наполненную желтым светом ламп, и раздумывая о том, есть ли вообще смысл в любви. Почему так нередко она не созидает, а крушит, озадачивает, приносит несчастья?

— Поначалу все мои расследования были детски бестолковыми и бесполезными. Все неизменно заканчивалось тем, с чего началось: семейными россказнями, значительно приукрашенными и искаженными временем. Потом я окончательно встал на ноги, выбрал профессию, которая в итоге изрядно мне помогла, и дело сдвинулось с мертвой точки.

— Кто ты по профессии? — интересуюсь я, вспоминая, что все собиралась об этом спросить, но так и не выдалось удобной минуты.

— Детектив, — отвечает Кеннет. — Работаю в сыскной полиции.

Присвистываю.

— Ого! Раньше надо было предупреждать!

Кеннет смеется.

— Что бы от этого изменилось?

— Я бы десять раз подумала, стоит ли уединяться с тобой в номере и не опасно ли это. — Многозначительно кошусь на его исполинские плечи.

Он сгребает меня в объятия.

— Чего же тут думать, глупый ты человечек? Со мной, наоборот, безопасно. Я, конечно, не Господь Бог, но разных подонков и их проклятые ходы и трюки знаю как свои пять пальцев. — Он кашляет, и я чувствую, что это не от простуды и не оттого, что в горле застрял кусок бутерброда. — Я не настолько порядочен, как твой Джонатан, — несколько сдавленным голосом говорит Кеннет. — Могу немного выпить, особенно когда после долгих мучений отловлю очередного гада, живу отнюдь не по расписанию… И со мной не спокойно… — Он взволнованно проводит рукой по коротким волосам, усмехается и добавляет куда более бодро: — Но, знаешь, мне кажется, я вправе потягаться с ним. Подумай об этом.

— Непременно. — Смеюсь, твердя себе, что все это несерьезно. Ночь скоро подойдет к концу, и все вернется на круги своя.

— Поначалу я считал, что отец после исчезновения Эмили просто немного сошел с ума, — после непродолжительного молчания снова серьезным тоном говорит Кеннет. — Потом стал встречаться с людьми, с которыми он дружил или просто знался до и после того, как познакомился с твоей матерью, разыскал даже врача, к которому он по тому или иному поводу обращался в последние полтора года жизни.

Я слушаю, почти не дыша. При мысли, что мы дети тех влюбленных и что нас тоже, пусть на одну ночь, соединила судьба, снова и снова бросает в дрожь.

— Джейкоб не был сумасшедшим, — уверенно произносит Кеннет. — Оказывается, он даже специально проверялся, все ли с ним в порядке. Тесты подтвердили, что его психика не нарушена. Дело было в обыкновенной, правда чересчур пламенной, любви…

Слово окатывает меня холодной морской волной. Любовь… Получается, она нечто вроде наркомании или азартных игр? И то и другое ведет к одному финалу — гибели. Или я чего-то недопонимаю?

— Я буквально заболел этой историей, — продолжает Кеннет. — И стал наводить справки об Эмили. Оказалось, она вполне порядочная дама, много лет замужем за одним и тем же мужчиной и у нее есть дочь, Рейчел…

Сдвигаю брови и смотрю на него в недоумении.

— Откуда ты все это узнал?

Он берет меня за руку и крепко сжимает ее, будто боится, что сейчас я выпорхну в приоткрытое окно.

— Я работаю в полиции Нью-Йорка, у меня масса знакомств по всему свету. Впрочем, общие сведения в наши-то дни, когда всякому доступен Интернет, нетрудно узнать о ком угодно. — Он разжимает руку и изучает мои пальцы, словно поставил перед собой задачу в точности запомнить расположение и изгиб каждой черточки. — В тот момент у меня и возникло это странное чувство…

Мне снова делается страшно. Я ощущаю себя навек заключенной в клетку наших общих чувств и пока не могу понять, принесет ли мне такая жизнь счастье.

— Я сказал себе, что рано или поздно все равно тебя встречу, — рассказывает Кеннет, не поднимая глаз. — А когда Нора надумала выйти замуж, пристал к Джейн с просьбой… — Он умолкает.

До меня доходит, как все получилось. Я резко поворачиваю голову и смотрю на Кеннета широко раскрытыми глазами.

— Значит, если бы не ты, они, составляя список гостей, про нас и не вспомнили бы?

Он пожимает плечами.

— Не знаю… Вспомнить, может, и вспомнили бы, но приглашать скорее всего не стали бы.

К моим щекам приливает краска.

— А если бы я не приехала? Я приняла решение в последнюю минуту, да и то под влиянием настроения.

— Но ведь приняла же, — говорит Кеннет, приковывая ко мне взгляд своих темных глаз. — Иначе не могло быть…

— Нет, могло! — Я вырываю у него руку, вскакиваю и начинаю взволнованно ходить взад-вперед перед кроватью, еще не вполне понимая, что меня так не устраивает. — Я до сих пор удивляюсь, что приехала! Мне могли не дать выходных или Джонатан запротестовал бы — да мало ли как сложились бы обстоятельства! Я здесь по чистой случайности! — Останавливаюсь лицом к Кеннету и встряхиваю волосами, из которых так и не вытащила последние шпильки.

— Если бы ты не приехала, я придумал бы что-нибудь еще, — говорит он. — В крайнем случае сам явился бы в Сидней, нашел бы повод с тобой познакомиться. В конце концов, пришел бы к вам в дом под видом электрика или водопроводчика.

Смеюсь.

— Я сразу раскусила бы тебя, когда увидела бы, что ты не имеешь понятия, как устранить засор в душе.

— Засор в душе! — Кеннет ухмыляется. — Подумаешь, проблема! По-твоему, я настолько беспомощный? Не в состоянии справиться с элементарной задачей, умею лишь бегать за тенями из прошлого да припирать к стенке убийц?

С моих губ слетает вздох.

— Не знаю.

Кеннет барабанит пальцами по коленям.

— У меня, можно сказать, золотые руки. Я без труда починю телевизор, поправлю прохудившуюся крышу и даже немного готовлю. Словом, в домашнем хозяйстве я незаменим.

— Рекламируешь себя?

— А что тут такого? Без рекламы о товаре вообще не будут знать.

— Это ты себя называешь товаром? — спрашиваю я, заправляя за уши волосы.

— Образно выражаясь, — тотчас находится Кеннет.

Тут неясная мысль, которая все это время не давала мне покоя, окончательно сформировывается и меня опаляет жгучая злость.

— Подожди-подожди… — Складываю руки на груди и наклоняю вперед голову. — Но ведь ты совершенно не знал меня, понятия не имел, как я выгляжу, что собой представляю и чем занимаюсь!

— Да, но… — растерянно бормочет Кеннет, однако я его перебиваю:

— Получается, когда я здесь появилась, ты взглянул на меня не как на… гм… женщину, которая пришлась тебе по вкусу, а всего лишь как на дочь Эмили, в которую был безумно влюблен твой отец, как на ту, кем ты непременно должен увлечься… — Собственные слова потрясают меня до глубины души, и хочется повернуть время вспять, чтобы отказаться от поездки и никогда не знать о существовании Кеннета О’Дина.

Он поднимает руки, желая что-то сказать, но я не даю ему такой возможности:

— Ты убедил себя в том, что их любовь не могла бесследно исчезнуть, поверил, что мы должны стать своего рода наследниками, и не учел самого важного: чтобы не постигло жестокое разочарование, надо прежде всего разглядеть и узнать того, кого выбираешь. А обросшие выдумками рассказы и юношеские мечты отставить в сторону. — Вся кипя от возмущения, я начинаю собирать с пола свою одежду и продолжаю говорить: — Не исключено, что завтра, когда рассеется дымка сказочности и я надену обыкновенные джинсы, ты увидишь меня совсем другой. Господи, как же все мерзко и глупо… А я-то, дурочка…

— Да помолчи же ты хоть минутку! — требует Кеннет.

Я замираю с лифчиком в руке.

— Иди сюда, — с ласковой требовательностью велит Кеннет, хлопая по кровати рядом с собой. — И оставь в покое свои тряпки. Еще успеешь их поднять. — Он берет у меня лифчик, с улыбкой умиления гладит пальцем бусину между чашечками и бережно откладывает вещицу на край кровати.

— Послушай, я знаю, что сейчас ты будешь все отрицать, — торопливо говорю я.

— Можно мне вставить хоть слово? — спрашивает Кеннет с обидой.

Поднимаю руки, сдаваясь.

— Ладно, слушаю.

— Слушай внимательно, — просит он.

Киваю.

— Я давал себе отчет в том, что могу чересчур увлечься своей игрой и действительно, так сказать, запрограммировать вспышку страсти к тебе, какой бы ты ни оказалась, — спокойно и размеренно начинает объяснять Кеннет. — Поэтому специально беседовал об этом со своим психоаналитиком, и он сделал все возможное, чтобы я не попался в ловушку самовнушения.

Скептически ухмыляюсь, но Кеннет жестом просит не перебивать его. Молчу.

— Но главное не в этом, — хрипловато говорит он. — Главное в том, что я почувствовал, когда впервые увидел тебя. — На его губах появляется нежная улыбка. — Ты смотрела в другую сторону и еще знать обо мне не знала. А я, как только взгляд упал на тебя, буквально обмер — такое это было потрясение.

— Узнал? — недоуменно спрашиваю я.

Кеннет шире улыбается и смотрит на меня так, будто я средоточие всего самого удивительного в целом мире.

— Ты похожа на мать. Но я понял это только через некоторое время, — поспешно повторяет он. — А эти первые мгновения… Они-то и доказали, что не напрасно я тешил себя сказками про единственную и долгожданную встречу… — Его голос стихает.

Я сижу ни жива ни мертва. Мне навязчиво вспоминается тот миг, когда встретились наши взгляды, и меня не оставляет ощущение, что нас соединила некая потусторонняя сила, против которой нет оружия. В ушах снова звучат слова Кеннета, и я только теперь обращаю внимание на одну странность.

— Послушай, ты говоришь, что узнал меня, что я похожа на мать… Но ведь с ней ты не знаком?

— Отчасти знаком, — с загадочным видом говорит Кеннет.

Сдвигаю брови. Он смеется.

— По крайней мере, знаю, как она выглядела в те дни, когда жила с отцом среди леса.

— Откуда тебе знать? — недоуменно спрашиваю я.

— Не бойся, я не колдун, — с улыбкой бормочет Кеннет. — Расслабься. — Он гладит меня по ноге. — Я всего лишь видел портреты Эмили.

— Портреты? Он рисовал ее?

Кеннет кивает.

— Было бы любопытно взглянуть.

— Я непременно покажу их тебе.

Какое-то время ни я, ни он не произносим ни слова.

— Да, мы знакомы всего ничего, — наконец медленно говорит Кеннет. — И слишком уж невообразимы обстоятельства нашей встречи. Это даже немого пугает. К тому же ты замужем и не собираешься оставлять своего Джонатана… — Он едва слышно вздыхает. — Я не вправе ничего требовать от тебя и пока не желаю ничего обещать… Но прошу об одном: давай хотя бы попробуем… чтобы после не кусать локти.

Мне представляется лицо Джонатана, мозг простреливает мысль о том, что счастье с Кеннетом чересчур не похоже на правду, и я качаю головой.

— Это исключено. Я не уйду от Джонатана, что бы ни случилось. Не смогу…

— Подожди, — умоляюще просит Кеннет, сжимая мою руку. — Я не надеюсь, что ты немедленно порвешь с ним. В конце концов, у вас семья, не просто встречи от раза к разу, как было у нас с Анабелл. От столь серьезных отношений не отказываются из-за… вспышки страсти, — произносит он, и я слышу в его голосе плохо скрываемую боль.

— Дело даже не в том… — бормочу я.

— Пожалуйста, не перебивай, — громким шепотом просит Кеннет.

— Хорошо.

— У меня к тебе единственная просьба: давай проверим, нужны ли нам эти отношения. Может, они гораздо важнее, чем ваш брак с Джонатаном? Может, мы обязаны поддержать их, чтобы зародить новую жизнь? Даже не одну…

— Обязаны перед кем? — тихо спрашиваю я.

— Перед судьбой, перед самими собой, — взволнованно шепчет Кеннет. — Перед родителями.

Качаю головой.

— Я не смогу, не смогу так ранить его!

Кеннет хватается за голову, проводит руками по лицу.

— Умоляю, не торопись. И не будь так категорична. Вдруг решение найдется само собой, вдруг он все поймет и сам отпустит тебя? Если… это будет нужно…

Мне кажется, я все глубже проваливаюсь в сладостно-усыпляющее болото. Еще немного — и оно поглотит меня, а что ждет там, на глубине — неизвестно.

В который раз порывисто вскакиваю и иду туда, где разбила стакан.

— Осторожнее! — вскрикивает Кеннет, и я останавливаюсь рядом с крупным осколком.

— Ах да! Я совсем теряю рассудок.

— Из-за меня, — бормочет Кеннет, глядя в пол.

— Да, из-за всего этого приключения. — Вздыхаю и отхожу подальше от мини-бара.

Кеннет вскидывает голову и смотрит на меня с прищуром.

— Для тебя это всего лишь приключение?

— Гм… — Черт! Если бы он только знал, чем стала для меня эта ночь и его объятия! — Нет, не только. Я просто не так выразилась.

— Что же тогда… я для тебя значу?

В эти мгновения накачанный коп, гроза насильников и убийц, сидит передо мной беззащитный и легкоранимый. Я чувствую, что, если отвечу резко или вообще промолчу, причиню ему боль.

Кеннет тоже поднимается с кровати, подходит, обхватывает мое лицо руками и смотрит мне прямо в глаза, чтобы, если я солгу, увидеть это.

— Скажи честно, Рейчел, что я для тебя? Пустое развлечение или нечто большее?

Я, даже если бы очень захотела, не смогла бы соврать. Опускаю глаза.

— Разумеется, большее. Гораздо большее. Разве по мне было… не заметно?

Из груди Кеннета вырывается тихий счастливый смех. Он прижимает меня к себе и покрывает мое лицо поцелуями.

— Заметно. Конечно, заметно. Но я хотел знать наверняка, хотел услышать это из твоих уст…

Его преданность и отклик на его близость моей собственной души повергают в отчаяние. Я крепко-крепко обнимаю его, резко отстраняюсь и отворачиваюсь.

— Хорошо, допустим. Предположим, мы решили проверить, нужны ли кому-нибудь эти отношения. — Я стою к Кеннету спиной и прижимаю ладони к лицу. — Как ты это себе представляешь?

Он осторожно кладет руки мне на плечи, я прислоняюсь к нему спиной, он обхватывает меня под грудью и целует в макушку.

— У нас масса вариантов. Во-первых, ты могла бы для начала просто задержаться в Штатах, скажем на несколько дней. Я показал бы тебе Нью-Йорк. У одного моего приятеля есть потрясающий старенький «лендровер», сущий раритет, я мог бы взять его на денек-другой. Ну или поездим на моем «БМВ». Пообщаешься с американцами, посмотришь, какая она, наша жизнь. И поближе узнаешь меня.

Я поворачиваю голову и смотрю на него. Его лицо расплывается в мечтательной улыбке, и я ненавижу себя за то, что должна немедленно опустить его с небес на землю.

— Нет-нет. Твое предложение очень заманчиво, но об этом не может быть и речи. — Отворачиваюсь.

— Почему? — Кеннет наклоняет голову и заглядывает в мои глаза.

— Мне дали всего два выходных. В понедельник я должна выйти на работу.

— Позвони своему боссу и солги, что у тебя… гм… пищевое отравление. А родным, в том числе и Джонатану… — он вздыхает, — скажи, будто Беккеры настолько рады твоему визиту, что попросили немного погостить у них. Это будет почти правдой. Я, хоть у меня и другая фамилия, один из них.

— Оливия тут же позвонит Джейн, чтобы поблагодарить ее за столь радушный прием, а та заявит, что после свадьбы в глаза меня не видела.

— С тетей Джейн я договорюсь, — тотчас предлагает Кеннет. — О том, что между нами что-то возникло, думаю, догадались все, кому это в той или иной степени было интересно.

Вспоминаю ужас, отразившийся на физиономии Клары, когда она узнала, что я дочь Эмили, и косые взгляды на нас других гостей, и все становится ясно. Качаю головой.

— Я и так по уши во вранье, не хочу совсем в нем погрязнуть. И потом у нас в офисе очень не любят работников со слабыми желудками.

Кеннет тяжело вздыхает.

— Тогда давай я поеду в Сидней вместе с тобой? Поживу, конечно, в гостинице. Будем встречаться во время ланча и беседовать о жизни?

Чувствую к нему прилив поразительной нежности и прижимаюсь щекой к его щеке, на которой уже пробивается щетина.

— Нет, ну что ты. Так я совсем потеряю покой: мне каждую минуту будет мерещиться, что где-то поблизости оказывается Джонатан.

— Насколько я понял, он очень предсказуем, — шепчет Кеннет почти мне в ухо. — Будем выбирать такие места, куда твой Джонатан не ездит.

— Даже самые предсказуемые иногда становятся пленниками непредвиденных обстоятельств, — возражаю я. — В любом случае, если ты будешь в Сиднее, меня будет преследовать чувство неискупимой вины. И потом как ты оставишь свою жуткую работу?

Кеннет хихикает.

— Почему же она жуткая? Моя работа крайне важна. Но у меня как раз начался отпуск.

Содрогаюсь при мысли о том, в каких операциях он участвует и с какими людьми вынужден сталкиваться. В ушах звучат выстрелы кольтов и беретт и стук прыгающих по асфальту гильз.

— Не представляю… — Поворачиваюсь и обнимаю его за шею. Хочется сделать так, чтобы он больше никогда в жизни не подвергал себя опасности. — Не представляю, что бы со мной было, если бы мы правда… сошлись. Как я ждала бы тебя ночами дома, если бы знала, что в эти минуты ты гоняешься за головорезами? Наверное, после первого же дела поседела бы. — Провожу подушечкой пальца по его шершавой щеке и шепотом добавляю: — И так-то, если мы будем в разных городах, на разных континентах, мне теперь не будет покоя.

Кеннет утыкается подбородком в мою голову и снова становится уязвимым и до головокружения моим.

— Я размышлял об этом, — говорит он.

— О чем?

— О том, что если мне когда-нибудь доведется повстречать свою женщину, я должен буду подумать о ее спокойствии. — Он вздыхает. — Я увлечен своей работой и знаю в ней толк, но, наверное, мог бы оставить ее, заняться чем-то менее опасным — юридическими консультациями или преподаванием. Я честно отработал свое, много лет. И, кажется, почти готов уступить свое место более молодым и проворным.

Кладу голову ему на плечо. Его речи как сильнодействующее успокоительное. В первые мгновения не чувствуешь ничего, потом наступает нечто вроде опьянения, потом полностью оказываешься во власти лекарства. Мне начинает казаться, что в словах Кеннета есть смысл, и я уже почти не сопротивляюсь, просто молча слушаю.

— Если хочешь, я поеду с тобой, но мы не будем уединяться, пальцем друг к другу не прикоснемся, — предлагает он. — Будем просто видеться и общаться, чтобы лучше друг друга узнать, тогда и упрекнуть нас будет не в чем. Ты же имеешь право общаться просто с друзьями?

Поначалу его план представляется мне вполне приемлемым, но я задумываюсь, так ли будет просто претворить его в жизнь, и качаю головой.

— Но почему? — с удивлением и разочарованием спрашивает Кеннет.

— Потому что если нас кто-то увидит вместе, пусть в самом людном месте, я тут же вспомню про сегодняшнюю ночь и стану пунцовой от стыда. Если бы между нами ничего не было, тогда бы другое дело.

Кеннет вздыхает.

— Эх! Знать бы обо всем заранее. Тогда мы могли бы и потерпеть.

— По-твоему, смогли бы?

Кеннет смотрит на меня почти с обожанием и счастливо улыбается.

— Вряд ли. Скорее всего, нет. Что же нам придумать? — Он сосредоточенно размышляет, почесывая лоб. — Может, приедешь еще раз, попозже? Через неделю? Или через две? У меня еще не закончится отпуск.

— Я свой отпуск отгуляла два месяца назад. В следующий меня сейчас не отпустят, как ни упрашивай.

— Гм… тогда…

Сидеть с ним рядом и слышать его протяжную речь до того здорово, что я без раздумий уволилась бы, но вот Джонатан… Жестоко ранить его не хочется до чертиков, однако эта мысль уже не слишком меня пугает. В душе мало-помалу поселяется умиротворение. Кажется, все идет как должно и моя задача — лишь приспособиться к обстоятельствам. И наслаждаться нежданно-негаданно свалившимся на голову счастьем.

— Тогда будем ждать твоего следующего отпуска, — решительно говорит Кеннет. — Конечно, придется запастись терпением, но я готов на любые жертвы.

— Гм… в отпуск мы всегда ездим с Джонатаном, — осторожно произношу я. — Причем он заранее продумывает, где отдохнуть, покупает путевки или билеты и все остальное, что может понадобиться, например новые чемоданы.

— Ага. — Кеннет шлепает себя по бедру, поджимает губы и с минуту молчит. — А знаешь что? Давай отложим это важное дело до завтра? Сколько сейчас времени?

Поднимаю руку и смотрю на часы.

— Ого! Уже полтретьего.

— Когда у тебя самолет?

— В девять тридцать.

Кеннет потирает руки.

— Время еще есть. Предлагаю немного отдохнуть, прояснить мозги. А завтра, то есть сегодня, встанем пораньше и за завтраком решим, как нам быть.

— Отлично. — Зеваю, не раскрывая рта.

— Мы непременно найдем выход, — с уверенностью произносит Кеннет. — Ведь правда? — спрашивает он с трогательной надеждой в голосе.

— Правда, — отвечаю я, уже свято веря в то, что найти выход просто необходимо.

Кеннет забирается на кровать и хлопает по пустому пространству рядом с собой.

— Скорее иди ко мне.

Как просто и мило! До чего романтично и многообещающе…

Я ложусь возле Кеннета, мы снимаем друг с друга халаты, накрываемся простыней и обнимаемся. Мне бы правда отдохнуть перед дорогой, но тепло и дурманящий запах Кеннета наводят на мысли совсем не о сне и пробуждают отнюдь не желание подремать.

Я расслабляюсь и замираю в его объятиях лишь полчаса спустя, когда стихают наши стоны и начинает восстанавливаться дыхание. Он предложил встречаться, но не уединяться! Да это бы было сущей пыткой!

На нас невидимой тучей опускается сладостное тепло, и о чем-либо думать, искать какие угодно решения совершенно нет сил. Уже погружаясь в дремоту, я невольно отмечаю, что и этого мне катастрофически не хватало: засыпать в объятиях любимого и толком не знать, стук чьего сердца ты слышишь — его или своего.

7

Внезапно просыпаюсь и ничуть не пугаюсь при виде мужчины прямо у меня под боком. Я чувствовала его во сне, ни на секунду не забывала, кто он. Кеннет спит спокойным крепким сном и, кажется, едва заметно улыбается.

Тихонько убираю его руку со своего плеча, поднимаюсь с кровати, нахожу свой халат и выхожу на балкон, чтобы утренняя свежесть прояснила голову. Смотрю на часы. Начало седьмого. Хорошо, что я проснулась, а то, поскольку завести будильник, конечно, забыла, еще, чего доброго, проспала бы до полудня и самолет улетел бы без меня. Если бы так случилось, я не удивилась бы: спать рядом с Кеннетом здорово.

Содрогаюсь, вспоминая о нашей вчерашней страсти и обо всем, что произошло на свадьбе и в этой комнате. Хочется закрыть глаза и смаковать впечатления, не думая ни о предстоящей поездке домой, ни о Сиднее, ни о муже…

Джонатан. Сердце пронзает колючка вины. Да, нашей с Кеннетом буре чувств противостоять было почти невозможно, но не следовало ли приложить для этого больше усилий, воздержаться, чтобы потом не мучила совесть? И чтобы не причинять боли близкому человеку, который, хоть и со странностями и хоть порой изводит своей правильностью, не заслужил подобного унижения.

Прикусываю губу, поворачиваю голову и думаю, не разбудить ли Кеннета. Мы договорились решить, что нам делать дальше, а времени никогда не бывает достаточно. К тому же за беседой и обсуждениями я, может, отвлекусь от мыслей о Джонатане.

Уже делаю шаг в сторону двери, но меня что-то останавливает. Сдвигаю брови и прислушиваюсь к сердцу. В нем, пока почти неслышно, звучит голос протеста. В растерянности замираю и жду, что последует дальше.

Город вокруг оживает. Доносится шум автомобилей, откуда-то снизу звучит мужской голос, но слов не разобрать. Дорожки в саду подметает дворник. Пахнет утренней листвой и только что сваренным кофе.

Осознание того, что это за протест, приходит внезапно. И я вдруг ясно понимаю, впервые за все эти годы, почему моя мать сбежала тогда от Джейкоба. Она испугалась. Смертельно испугалась последствий оглушительной страсти.

Если они остались бы вместе, то, не исключено, сгорели бы на костре своей любви оба. Или дожили бы до того дня, когда огонь внезапно угас и их постигло чудовищное разочарование, которое тоже опасно, даже губительно. Хуже того, разлюбить мог один, а второй опять-таки лишился бы почвы под ногами и финал был бы примерно такой же.

Одичавшая в лесу, измученная мыслями, поделиться которыми было не с кем, молоденькая Эмили не выдержала и пустилась наутек от своего громадного счастья. Этим и спаслась, хоть и наверняка по сей день страдает.

Мне же тридцать шесть лет, не девятнадцать, я должна действовать решительнее. Надо уйти с пути Кеннета немедленно, пока тоже не дошло до беды, и продолжить жить как прежде: спокойно, предсказуемо и стабильно.

Наш с Джонатаном дом вдруг представляется мне спасительным приютом, и меня охватывает неукротимое желание как можно скорее оказаться там, за тысячи миль от Нью-Йорка.

Я быстро и бесшумно возвращаюсь в комнату, бросаю взгляд на дверь в ванную, но мысль о душе отбрасываю. Надо уйти сейчас же, не медля ни секунды. Начинаю молнией носиться по комнате, собирая вещи и одеваясь. Через считанные минуты сумка уже собрана, а я, в джинсах, топе и кофте, с немытыми, наспех расчесанными волосами беру в рот подушечку мятной жвачки — чистить зубы некогда.

Бросаю последний взгляд на умиротворенное лицо Кеннета. От желания в последний раз поцеловать его, мельтешит перед глазами, но я поджимаю пальцы ног и чуть ли не до крови прикусываю губу, убивая в себе оглушительной силы порыв, и лишь посылаю Кеннету воздушный поцелуй.

Пора бежать, но ноги отказываются слушаться и удерживает мысль, что просто так исчезнуть нельзя. Необходимо как-то дать ему понять, что я буду его всегда помнить. Поблагодарить или даже в чем-нибудь объясниться. Торопливо достаю из сумочки помаду, делаю шаг в сторону зеркала, но задаюсь вопросом: взглянет ли Кеннет на свое отражение?

Возможно нет, он ведь не женщина. Смотрю по сторонам, киваю пришедшей на ум идее, беру сумку, иду к выходу и большими буквами вывожу прямо на двери светлого дерева: «Лучшей ночи в моей жизни не было».

Во мне все дрожит и рвется. Брожу по огромному залу аэропорта, как человек, у которого отшибло память и он не помнит даже своего имени.

Правильно ли я сделала? — звучит и звучит в голове вопрос. Не пожалею ли? Ответа нет, и, кажется, вот-вот расколется череп.

Когда из сумочки раздается телефонный звонок, меня захлестывает волна столь мощной надежды, что перехватывает дыхание. У него нет моего номера, жужжит в голове мысль, и радость тотчас сменяется горечью.

— Алло?

— Малышка, почему не звонишь? Скоро объявят посадку. Ты в аэропорту?

Сглатываю, смачивая пересохшее горло.

— Да.

— Что с тобой? — встревоженно спрашивает Джонатан.

— Ничего, — ругая себя за то, что не могу говорить веселее, отвечаю я.

— Ты не заболела?

Эх! Заболеть меня угораздило, но такой болезнью, от которой не вылечат ни врачи, ни знахари.

— Нет.

— Смотри у меня! — с ласковой строгостью восклицает Джонатан. — Если простудилась, пока не поздно, накупи лекарств. Путь тебе предстоит неблизкий.

Вздыхаю.

— Где я, по-твоему, могла простудиться?

— Гм… Да где угодно. Могла потанцевать и разгоряченная выскочить в своем платьице на балкон.

— Нет, я не выскакивала на балкон, — устало говорю я. — Все в порядке.

— Значит, совсем не выспалась, — с утвердительной интонацией произносит Джонатан.

Я на миг пугаюсь: откуда ему известно?

— Еще бы! — невозмутимо продолжает он. — После сумасшедшей дороги допоздна веселилась, а теперь снова на самолет.

Я с облегчением вздыхаю.

— Посплю в полете. Я и в дороге неплохо отдыхаю.

— Хорошо. Я сейчас ложусь спать, а ты, когда приедешь…

Мне в голову приходит совсем неуместная мысль, и голос Джонатана отдаляется настолько, что я его почти не слышу. Я так и не рассмотрела, какого цвета у Кеннета глаза. Прекрасно помню, что они темные, а от волнения становятся почти черными, но цвет, оттенок? Меня охватывает сводящее с ума отчаяние. Это чувство, наверное, сродни тому, которое испытываешь, если по собственной глупости устроил скандал близкому человеку, оскорбил его, уехал, а наутро узнаешь, что его больше нет в живых и прощения просить не у кого.

Мне до того страшно и тяжко, что я насилу удерживаю в груди стон. Возможности еще раз взглянуть в эти глаза больше не выдастся… Никогда!

— Рейчел? — испуганно зовет Джонатан, и я внезапно прихожу в себя.

Господи! Кеннет О’Дин — мой путь в пропасть. А Джонатан — спасение. Да-да, надо вернуться к нему и забыть безумную страсть. Как жаль, что дорога домой займет целые сутки.

— Рейчел? — повторяет Джонатан, и я лишь теперь осознаю, что до сих пор не ответила.

— Что?

— Ты молчишь, я уже испугался, — растерянно говорит он. — Подумал, уж не дурно ли тебе.

Вымучиваю из себя смешок.

— Чего тут пугаться? Какие-то проблемы со связью, а я постоянно здесь и все со мной в порядке.

— Проблемы со связью? — недоуменно повторяет Джонатан. — А мне показалось…

— Все хорошо. Ни о чем не беспокойся, а то не уснешь, — бормочу я, изо всех сил стараясь заставить себя забыть о глазах, взгляд которых до сих пор опаляет огнем и переворачивает душу.

В доме, когда я наконец вхожу в прихожую, царит тишина. Все лежит и стоит на своем месте, как любит Джонатан. Кажется, прямоугольник на столике, где мы держим телефонный справочник, вымерен по линейке и обозначен тонкими линиями. Завтра мне на работу, а спать остается всего ничего, а голова гудит от шума самолетных двигателей и тревожного прерывистого сна.

Надо бы сейчас же принять душ и лечь, но я не спешу в нашу супружескую спальню. Прохожу в гостиную, включаю ночник, скидываю туфли с уставших ног, сажусь в кресло и смотрю в пустоту невидящим взглядом.

Такое чувство, что уезжала из этих стен одна женщина, а вернулась другая. Прежнюю Рейчел Ковингтон, вполне довольную своей пресной жизнью, как будто похитили неведомые силы, и ее место заняла растерянная, не понимающая, для чего создан мир, молчунья, которая схожа с Рейчел лишь внешностью.

Замечаю боковым зрением что-то необычное на столике перед диваном и медленно поворачиваю голову. Цветы. Откуда они? Неужели их купил Джонатан? В честь моего приезда?

Невероятно. Он излишней романтичностью не страдает — и вдруг…

Орхидеи. Мои любимые. Только восторгаться ими я предпочитаю, стоя возле ухоженной клумбы. Видеть, как в твоей комнате медленно умирают срезанные ради мимолетной забавы цветы, причиняет мне боль. Об этом Джонатан, по-видимому, не помнит.

Сейчас смотреть на нежные лепестки тяжело вдвойне. Что они такое? Попытка склеить разбившуюся кофейную чашку? Невольный символ прекрасных, но убитых чувств?

Слышу шаги со стороны спальни и не верю своим ушам. На дворе глухая ночь! В проеме двери появляется Джонатан.

— Малышка! Наконец-то! — Он протягивает ко мне руки, но я не спешу встать, а извинительно улыбаюсь и тихо прошу:

— Лучше ты подойди. Я без задних ног.

Джонатан изучающе всматривается в мое лицо, приближается и чмокает меня в щеку. Сдержанно и без особых чувств, но он всегда такой. Точнее, лично я другим его не знала. Может, в юные годы жизнь и била в нем ключом. Теперь же он не в том возрасте и не может себе позволить глупить и сентиментальничать.

— Здравствуй.

— Здравствуй. — Вымучиваю улыбку. — Зачем ты поднялся среди ночи? Ведь завтра рабочий день. Вчера лег из-за меня позднее, сегодня опять толком не выспишься.

Джонатан машет рукой и садится в кресло напротив.

— Ничего. В конце концов, родная жена возвращается ко мне из Нью-Йорка не каждый день. — Усмехается. — Даже не каждый год.

Возвращается ко мне. Он выбирает слова, будто все знает. Может, правда о чем-то догадался, когда я забывалась в объятиях Кеннета?

— А завтра у меня не такой уж и сложный день, — говорит Джонатан, поправляя лацканы халата.

Мой взгляд падает на его руки — белые, гладкие, с аристократически тонкими пальцами, совсем не похожие на сильные ручищи Кеннета, и мне вдруг нестерпимо хочется сделать так, чтобы эти пальцы больше никогда в жизни не трогали меня.

— Как долетела? — спрашивает Джонатан.

— Вполне, — отвечаю я. — Только вот еда… Ненавижу есть в самолете.

— Если хочешь, что-нибудь закажем? — предлагает Джонатан, не переставая меня удивлять.

— Ты же все время твердишь, что есть посреди ночи категорически запрещается? — Смотрю на него широко раскрытыми, наверняка красными от переутомления и тревог глазами.

Джонатан устало улыбается.

— В исключительных случаях допустимо и самое нежелательное, — говорит он, и я снова слышу в его словах намек на свою запретную связь с Кеннетом.

— Ты какой-то другой, — задумчиво произношу я.

— И ты другая, — отвечает Джонатан с нотками грусти в голосе.

— Я… — На миг умолкаю, но тут с небывалой решимостью киваю. — Да, я другая. Я изменилась, потому что… кое-что произошло.

— В Нью-Йорке? — спокойно спрашивает Джонатан.

— Да, — негромко отвечаю я, глядя на свои руки. — Видишь ли…

— Подожди, малышка, — просит он поднимаясь. — Я схожу попью. Измучила жажда. Принести чего-нибудь и тебе?

Медленно качаю головой, не задумываясь о том, хочу ли я пить. Я надеялась выдать все одним духом, так было бы проще. Джонатан же продляет «удовольствие». Почему? Дает мне возможность одуматься? Не желает знать, что он стал рогоносцем, поскольку всю жизнь предчувствовал, что наш брак кончится именно моей изменой?

Проходит минута, другая, третья. Я то и дело поглядываю на часы и не понимаю, почему Джонатан так мешкает. Не в силах усидеть на месте, встаю и начинаю мерить огромную комнату шагами. Можно было последовать за мужем на кухню и все рассказать там, но я чувствую, что Джонатану нужно время. Вероятно, он продумывает, что ответить, или собирается с мужеством. Или же вовсе ни о чем не догадывается, а я выдумываю себе то, чего нет.

В какое-то мгновение меня берет сомнение. Стоит ли доводить начатое до конца или лучше оставить все как есть, чтобы не мучиться самой и не ранить мужа? Порой ложь бывает гуманнее правды.

Нет, я так не смогу, тотчас приходит ответ. Надо во всем признаться, чтобы жить с чистой совестью. Чистой хоть наполовину.

Джонатан возвращается с кружкой, в которой, наверное, сок, окидывает меня беглым взглядом и усмехается.

— А говоришь, без задних ног.

Ловлю себя на том, что хоть мои ноги и правда ноют от усталости, я необычайно быстро расхаживаю из угла в угол. Глупо хихикаю и возвращаюсь в кресло.

— Прости, я задержался, — говорит Джонатан, тоже садясь на прежнее место. — На минутку включил телевизор, а там рассказывали такое, что было грех не послушать. Представляешь, один сиднейский ученый…

Значит, он пока ничего не заподозрил, размышляю я, еще раз взвешивая все «за» и «против» и совершенно не слушая болтовню мужа. Но решение уже принято, пути назад нет.

— Я должна тебе кое в чем признаться, — перебиваю его я, больше не в силах молчать.

Джонатан смотрит на меня недоуменно. Не то потому что наконец все понял, не то потому что я так беспардонно прервала его. Культурного человека, требующего к себе уважения от всех, включая сыновей и жен — бывшую и настоящую.

— На свадьбе я познакомилась с одним человеком, — открытым текстом говорю я. — Мы…

Под глазом Джонатана начинает дергаться мускул, и я останавливаю себя, думая о том, что надо найти слова помягче, не убивать его единственным ударом в сердце.

— Понимаешь, он близкий родственник Беккеров, — продолжаю я чуть более веселым тоном, но лицо Джонатана мрачнеет с каждой секундой, и моя искусственная беспечность вмиг улетучивается. Вздыхаю. — Я в какую-то минуту осталась совсем одна… Стояла у стены с бокалом шампанского. Он подошел, и, знаешь… случилось нечто странное, непредвиденное…

Лицо Джонатана будто каменеет. Опускаю глаза, чтобы не видеть его, облизываю пересохшие губы и продолжаю в нелепом лихорадочном волнении:

— Понимаешь, я и думать не думала, что наступит день и приключится что-нибудь подобное… То есть я всегда… я и не помышляла… а тут вдруг…

— Ты переспала с ним, — убийственно тихо и невозмутимо произносит Джонатан.

Мне в лицо будто направляют струю ледяной воды. Хватаю ртом воздух, поднимаю на мужа глаза и киваю.

— Да.

В гостиной воцаряется невыносимое молчание. Чего-чего, а этого я от Джонатана никак не ожидала. Его метод — пытать нудными словами, не тишиной. Прикидываю, чем вся эта история может закончиться, теряюсь в догадках и больше не могу выносить безмолвия.

— Я виновата перед тобой, очень виновата… Если можешь, прости меня… Если хочешь, влепи мне пощечину.

Джонатан не отвечает.

Я начинаю сгибать и разгибать пальцы, похрустывая косточками.

— Только не подумай, что я сделала это так, ради развлечения. Или потому, что захотела чертового разнообразия, новых впечатлений. Все было совсем по-другому. На меня вдруг что-то обрушилось, понимаешь? Это, наверное, вроде стихийного бедствия, от которого нет никакого спасения, которое, ни о чем не спрашивая, делает тебя своей жертвой, и все тут…

Перевожу дух. Говорить до жути нелегко, но с каждым последующим словом крепнет моя уверенность в том, что я поступаю правильно, что не могла бы, сотворив такое, спокойно довольствоваться ролью примерной супруги. Он по-прежнему молчит.

— Самое удивительное в том, что и для него, для этого парня, все было не просто так, — говорю я, ясно видя перед собой Кеннета и дрожа мелкой дрожью. — Он был готов на что угодно, не хотел прекращать отношения, а я… сбежала от него. Мы даже не простились…

Все это время Джонатан смотрит на меня, но, странное дело, его взгляда я совсем не чувствую. Может, потому, что в нем никогда не танцует пламя или потому, что при всем его недюжинном уме и при всей порядочности чего-то такого, чем богат Кеннет, ему, Джонатану, просто не дано.

— Вот такая я трусиха… — бормочу я, вспоминая, как мчалась по коридору гостиницы к лифту, боясь, что Кеннет проснется и бросится за мной вдогонку. — Этот шквал меня напугал. — Медленно поворачиваю голову и смотрю в светлые глаза Джонатана. Они не темнеют, что бы ни случилось. — Я подумала, что ты должен знать правду. Ты этого заслуживаешь.

Джонатан смотрит на меня так, будто я скучно и долго рассказываю ему, как прошел очередной рабочий день, почти ничем не отличавшийся от других, но его лицо до сих пор необычно напряжено. Я взглядом прошу его отреагировать на мои признания хоть капельку человечней. Он либо не понимает меня, либо желает совсем измучить.

— Скажи же хоть что-нибудь! — наконец взмаливаюсь я, складывая руки перед грудью.

Джонатан вздыхает.

— Что говорить? — глухо, но спокойно произносит он.

Только не молчи, мысленно прошу я. Осыпь меня ругательствами, назови шлюхой, но только не молчи!

На сей раз Джонатан более милосерден.

— Мне надо обо всем этом подумать, — говорит он. — К подобному повороту я был не готов.

С благодарностью киваю.

— Да, конечно.

— Поговорим завтра вечером, — сухо добавляет он. — А сейчас пора спать. — Он поднимается и, немного сутуля плечи, уходит.

Я еще долго сижу в кресле, почти не двигаясь, сжавшись в комок. Потом с трудом встаю, прохожу в комнату для гостей и ложусь спать там, не желая показываться в спальне.

У меня с самого утра все валится из рук. Джонатан уходит рано, еще до моего пробуждения, поэтому с ним мы перед работой почти никогда не видимся. Однако о нем говорит все вокруг: заготовленные впрок пакетики с мюсли в буфете, запах крепкого кофе и поразительная чистота. Мой муж даже в самые тяжелые времена аккуратен до противного.

Останавливаюсь посреди сияющей кухни, вспоминаю гостиничный номер с разбросанной всюду одеждой, смятыми простынями на кровати и осколками стакана у телефонного столика и хочется перевернуть все вокруг вверх дном.

Может, Джонатан вовсе не страдает? — возникает в голове вопрос. Может, зря я корю себя, напрасно вчера перед ним распиналась? Интересно, что сейчас делает Кеннет? — приходит на ум другая мысль, и о Джонатане я тотчас забываю.

Воображение рисует образ Кеннета, и я пытаюсь угадать, где он и с кем. Вспоминаю Анабелл и, хоть сердце сжимает приступ ревности, молю, чтобы она сама его разыскала и скрасила его мучения. В том, что он терзается, у меня почему-то нет ни малейшего сомнения.

А если с ним рядом нет никого? — думаю я, и мне в сердце закрадывается страх. Не закончится ли и эта история трагедией?

Пакет с мюсли, который я как раз достала из буфета, выскальзывает у меня из руки, и по всему полу рассыпаются до чертиков полезные сушеные фрукты, орехи, хлопья овса и пшеницы. Зачем я вообще пришла на кухню? Ведь есть, как ни странно, совсем не хочу.

Нет, Кеннет на это не способен, убеждаю я себя, направляясь в спальню. Во-первых, он намного взрослее Джейкоба, во-вторых, не впечатлительный художник, а твердый духом коп, настоящий мужчина. Да и знакомы мы были всего ничего. Из-за столь мимолетной связи не уходят из жизни.

Смеюсь, твердя себе, что мысль о трагедии нелепа. Открываю дверцы шкафа, минуту-другую смотрю на одежду невидящим взглядом, достаю первую попавшуюся рубашку и брюки и, лишь надевая рубашку, вспоминаю, что на ней вот-вот оторвется пуговка. Я давно собиралась ее пришить, да все никак не доходили руки.

Достаю блузку и так резко засовываю руку в рукав, что трещит шов. Не проверяя, образовались ли дырки, сдергиваю с себя блузку, мну ее вместе с рубашкой и бросаю на дно шкафа, не удосужившись повесить на вешалки. Смотрю на часы. В глубоких раздумьях я слишком долго стояла под душем, потом на кухне и здесь, перед шкафом. Через пятнадцать минут надо выходить, а я еще в нижнем белье и с влажными, спутанными волосами.

Хватаю черное платье, которое всегда приходит мне на выручку, когда встает вопрос, что надеть. Оно не мнется, универсального покроя и прекрасно подходит едва ли не для любого случая. Быстро одеваюсь, расчесываю и сушу волосы и, хватая на ходу сумочку, без грамма косметики на лице выбегаю из дому.

На работе ко мне тотчас пристают с расспросами. Как тебе Нью-Йорк? Хорошо ли повеселилась на свадьбе? А мне в каждом слове слышится «Кеннет», и душа то замирает от смешанной с грустью радости, то заходится от тревоги. Отвечаю на вопросы кратко и неопределенно, едва дотягиваю до перерыва, иду к начальнику и, хоть у нас действительно долго не держат тех, кто часто отпрашивается и болеет, прошу:

— Отпустите меня до завтра. С дороги так гудит голова, что о делах не думается.

Босс смотрит на меня поверх очков.

— Я отработаю, — поспешно прибавляю я. — В следующую субботу. Целый день.

— Завтра с утра свяжитесь с рекламным агентством и изложите им цели предстоящей кампании, — распоряжается он.

— Да, непременно.

— Назначаю вас ответственной. Будете контролировать их, следить за ходом дел.

— Хорошо. — Сейчас я готова принять любые условия, наверное если бы потребовалось, даже возглавила бы всю нашу фирму. На время, конечно. Вообще-то по натуре я отнюдь не командир и далеко не лидер.

— Тогда можете идти.

Прижимаю руки к груди.

— Вы не представляете…

Босс жестом просит меня оставить россыпь благодарности при себе и уже опускает глаза, переключая внимание на документы.

— Спасибо, — говорю я, выскакивая из кабинета.

Рекламная кампания мгновенно вылетает у меня из головы. Выходя из здания, звоню Оливии.

— А, привет, путешественница! Ну, как впечатления?

— Послушай, ты сейчас очень занята? — спрашиваю я.

— Что-нибудь случилось? — настороженно интересуется Оливия.

— Да нет, просто надо поговорить.

— Это срочно? Я только приехала на сеанс массажа, буду дома часа через полтора.

— Хорошо. Через полтора часа я буду у вас.

Оливия говорит что-то еще, но я уже нажимаю на кнопку, прерывая связь. Полтора часа наедине с раздумьями и воспоминаниями. Полтора часа потуг разобраться что к чему и понять, не наломала ли я дров. Тяжело вздыхаю, покоряясь судьбе, и бреду по шумной улице города, который даже не подозревает о моей странной, горькой и пугающей любви.

8

Оливия смотрит на меня так, будто я сообщила ей, что разыскала призрак Джейкоба и даже премило с ним поболтала.

— Сын… Джейн никогда о нем не рассказывала.

— Поначалу они его не желали знать, потом долго осторожничали. А повзрослев, он стал исследовать обстоятельства той истории, выяснять, как живет мама, ее семья. Джейн, наверное, не слишком хотела, чтобы он с нами знакомился. Но не устояла под напором его просьб — вот и пригласила нас.

— Хм… — Оливия ставит передо мной тарелку с очередным куском мясного пирога и ополаскивает лицо холодной водой. На улице страшная жара.

Я уплетаю угощение за обе щеки, потому что, излив душу, почувствовала себя смертельно голодной. Успокоения же, увы, не приходит. Напротив, меня терзают новые и новые сомнения. В данную минуту, например, я раздумываю, не стоило ли к той строчке на двери приписать «прости». Или «целую». Или то и другое. А может, следовало придумать что-то совсем другое, что не сулило бы ничего конкретного и в то же время дарило бы слабую надежду.

— Вы… договорились поддерживать отношения? — обмахивая свое мокрое некрасиво-прекрасное лицо рукой, спрашивает Оливия.

Уверенно качаю головой.

— Я подумала… ничего хорошего из этого не выйдет. Как-то слишком все странно, попахивает навязчивыми идеями, даже сумасшествием.

Оливия одобрительно кивает, и у меня в душе поднимается бунт.

— По-твоему, мои рассуждения верны?! — с нотками возмущения, противореча сама себе, спрашиваю я.

Оливия берет салфетку и промокает щеки.

— Сказать что-то определенное тут сложно. Но… — В ее взгляде мелькает испуг. — А матери ты случайно ничего не рассказывала?

— Нет. С ней мы еще даже не созванивались. По-моему, мама думает, что я приеду только сегодня вечером. Впрочем, вряд ли она станет засыпать меня вопросами. Такое чувство, что эта моя поездка ее совершенно не интересует.

Оливия приподнимает руку ладонью вперед.

— Она притворяется. Делает вид, что ей плевать, точнее хочет, чтобы ты ни о чем никогда не догадалась.

Усмехаюсь.

— Поэтому ведет себя так, что даже если бы я слыхом не слыхивала про Джейкоба, непременно бы что-нибудь заподозрила.

— Не осуждай ее, — советует Оливия. — Кто знает, что творится в ее душе…

— По-твоему, она до сих пор страдает? — спрашиваю я, вытирая руки.

Оливия пожимает плечами.

— Тут опять-таки не угадаешь. Но, думаю, да, окончательно прийти в себя ей не суждено никогда.

— А что ее мучает? — не унимаюсь я. — Неугасшая любовь, жалость или чувство вины?

— По-видимому, и первое, и второе, и третье, — говорит Оливия. — Всего понемногу.

— Почему же она сбежала тогда от Джейкоба? Вы об этом когда-нибудь разговаривали?

Оливия машет руками.

— Что ты! Когда она вернулась в Сидней, на ней не было лица. Я несколько дней раздумывала, сообщать ли ей о гибели Джейкоба, потом все же решилась и до сих пор об этом жалею. Может, если бы она ничего не знала, жила бы спокойнее. Я в тот же вечер попыталась уверить ее, что к ней эта катастрофа не имеет никакого отношения, но Эмили резко прервала меня и попросила больше никогда не заговаривать с ней о жизни в Америке. — В ее глазах отражается ужас. — Если ты хотя бы смутно намекнешь ей о том, что я тебе все выболтала, Эмили в жизни мне не простит.

— Не беспокойся, — вздыхая бормочу я.

Оливия задумывается.

— Знаешь, я, когда все это случилось, сама все пыталась понять, почему она его бросила. Наверняка, конечно, ничего не скажешь, но, по-моему, Эмили испугалась. Я ставлю себя на ее место и прихожу к выводу, что тоже не выдержала бы такого испытания.

— Испытания подобной любовью? — медленно спрашиваю я.

Оливия поднимает указательный палец.

— Именно! Если судьба одаривает тебя страстью невообразимого накала, наверняка ты рано или поздно задашься вопросом: а что будет потом, когда пыл угаснет? Джейкоб видел в твоей матери богиню, но как бы он взглянул на нее, когда с его глаз спала бы пелена, когда он увлекся бы кем-нибудь еще?

Криво улыбаюсь.

— В лесу было больше некем увлекаться. Разве что оленухами.

Оливия покачивает головой.

— Из леса не одна дорога вела в город. — Она берет меня за руки, легонько сжимает их, заглядывает мне в глаза и смеется своим заразительным звонким смехом. — Ну и угораздило же тебя, а?

— Самой не верится. — Втягиваю голову в плечи, будто замерзла. В такую-то жарищу! — Знаешь, меня не покидает чувство, что я впала в какой-то бесконечный, прекрасно-ужасный сон, что это вроде болезни, которая еще не изучена и от которой нет спасения.

Оливия ласково треплет меня по щеке.

— Будем надеяться, что очень скоро ты проснешься. И жизнь потечет по-старому. Только вот… — Она умолкает и слегка хмурится.

— Что? — спрашиваю я.

— Зачем же ты все рассказала Джонатану? — со смехом спрашивает Оливия, явно стараясь казаться менее обеспокоенной, чем на самом деле.

Пожимаю плечами.

— Это произошло само собой. Я не собиралась рассказывать ему, но по-другому не смогла.

Оливия похлопывает меня по руке.

— Глупая. Иногда просто необходимо лгать, в противном случае мир рухнул бы от непрерывного страдания.

— Что ты имеешь в виду?

Оливия снова идет к раковине и ополаскивает лицо холодной водой.

— То, что мелкие грешки водятся за всяким, так уж устроена жизнь. От постоянного партнера устаешь, тем более если он, как в твоем случае, намного старше, иначе смотрит на мир. Я все понимаю.

— Все понимаешь? По-моему, ты не понимаешь ничего! — восклицаю я.

Оливия становится у меня за спиной и обнимает меня за плечи.

— Я хочу сказать, что даже самые честные люди порой… — Она хихикает.

— Ходят налево? — спрашиваю я. Во мне все вскипает.

— Да, — говорит Оливия таким тоном, будто мы разговариваем о некоем физическом законе, которому подчинены все без исключения.

— Значит, ты допускаешь, что Дэн тоже? — спрашиваю я, отчаянно веря, что чего-то недопонимаю.

Оливия убирает руки с моих плеч и садится на соседний стул у стола.

— Какая же ты еще наивная, — ласково говорит она, — хоть и такая взрослая.

— Ответь на чертов вопрос! — сильнее кипятясь и повышая голос, требую я.

— Насчет Дэна? — уточняет она, будто в этом есть необходимость.

— Да, насчет того, думаешь ли ты, что он изменяет тебе. Твой Дэн, который пылинки с тебя готов сдувать!

— Дорогая моя, даже те, кто сдувает пылинки, обычные люди. Что же касается Дэна… Причин в чем-то подозревать его у меня совершенно нет, но да, я допускаю, что при случае он может пофлиртовать с другой. Самое главное, чтобы я об этом не узнала. А мне не стоит ни о чем подобном задумываться, тогда все будет в порядке.

— А ты сама? — спрашиваю я, глядя на нее в упор. — Ты сама просто так кокетничаешь со своими ухажерами или же тоже позволяла себе разогнать тоску?

Оливия смущенно улыбается.

— Давай не будем вдаваться в подробности? И потом, что это ты так разошлась? Ведь сейчас речь о тебе, ты изменила мужу, не я.

— Верно, но ты спросила, какого черта я обо всем ему рассказала! — в негодовании напоминаю я.

Оливия гладит меня по руке.

— Успокойся. Я ведь не из праздного любопытства об этом спросила, а потому, что волнуюсь за тебя. Если ты порвала с Беккером…

— О’Дином, — поправляю я.

Оливия кивает и продолжает с той же интонацией:

— О’Дином. Если это было просто развлечение, пусть и такое яркое, зачем из-за глупостей ломать семью, весь свой жизненный уклад. Более того, причинять боль ни в чем не повинному супругу?

Мне с поразительной отчетливостью вспоминается лицо Кеннета, его голос и запах. Внутри все теплеет, будто в грудь и в живот вливают нагретый под солнцем сладкий мед. Медленно качаю головой.

— Это была не глупость и совсем не развлечение. События серьезнее в моей жизни, кажется, никогда не случалось.

Оливия всматривается в мое лицо с материнской любовью и состраданием.

— Тогда чего же ты хочешь?

Пожимаю плечами.

— Сама не знаю.

— Тебе надо успокоиться, на что-нибудь отвлечься. Пусть пройдет какое-то время, разберешься во всем позже. А с Джонатаном просто будь поласковее, покажи ему, что ты искренне раскаиваешься…

— Я не раскаиваюсь, — перебиваю я ее. — Только представлю, что этого могло бы не случиться, что я могла вообще не поехать на эту свадьбу, и делается страшно.

Оливия шумно вздыхает.

— Тогда хотя бы притворись, что ты раскаиваешься. Ну или в крайнем случае не возражай ему, когда он станет отчитывать тебя, объяснять, насколько твой поступок низок и безнравственен.

Задумчиво качаю головой.

— Мне кажется, Джонатан меня не простит. Слишком он честолюбив, чересчур горд. Решит, что такой мерзавке не место в его доме. И выставит вон. Сегодня же. Если что, я приеду к вам, не возражаешь? Хотя бы на первое время, пока не найду, где жить?

Оливия обводит просторную светлую кухню широким жестом.

— Приезжай хоть среди ночи. Места у нас предостаточно. Если хочешь, живи здесь — и нам с Дэном будет повеселее.

Безрадостно смеюсь.

— Веселья вам, думаю, хватает и без меня. Но спасибо за предложение.

Оливия взмахивает рукой.

— Вообще-то я сильно сомневаюсь, что Джонатан тебя выставит. Он честолюбив, правильно, но, во-первых, не захочет скандала. Если ты уйдешь, кто-нибудь из его окружения рано или поздно узнает о причине вашего разрыва, а это Джонатану совсем ни к чему.

— От кого они узнают? Думаешь, я стану трубить о своей связи с Кеннетом на каждом углу?

— Такие подробности узнаются из самых неожиданных источников, — с видом всезнайки произносит Оливия. — Во-вторых, Джонатан слишком любит упорядоченность. Еще одного развода, к тому же на склоне лет, ему не пережить. В-третьих, он дорожит тобой.

— Не знаю, — говорю я, крутя в руках изящную чайную ложку.

— Конечно, он помучает тебя нотациями. Но ты уж наберись терпения. Может, даже предложит какое-то время пожить врозь, чтобы, так сказать, ты до конца осознала всю глубину своей вины. Может, первые дни будет разговаривать с тобой сквозь зубы. Но чтобы выставить… Даже не представляю. — Она поджимает губы. — Впрочем, кто его знает?

У меня в ушах звучит нежный шепот Кеннета, и становится тошно от беседы про Джонатана, оттого, что я теперь по гроб жизни буду обязана искупать перед ним свою вину. И оттого, что Кеннета нет рядом.

— Пожалуй, я поеду. — Я резко поднимаюсь со стула.

— Куда? — удивленно спрашивает Оливия.

— Не знаю… гм… домой. На всякий случай соберу вещи, чтобы потом не терять времени.

Оливия берет меня за руку, будто пытаясь отговорить от неверного шага.

— Не делай этого. Так будет лучше. Я на твоем месте вернулась бы лишь после его прихода. Чтобы он еще раз почувствовал, каково быть без тебя.

Саркастически улыбаюсь.

— И решил, что я вошла во вкус и снова с кем-нибудь развлекаюсь.

Оливия на мгновение-другое задумывается.

— Вообще-то да… А с другой стороны… — Она решительно качает головой. — Ничего он такого не решит. Скажешь, что была у меня или у матери.

Снова сажусь, больше потому, что до сих пор страшно растеряна.

— Вот и умница, — хвалит Оливия. — Так будет лучше, — повторяет она.

Раздается звонок в дверь. Я вздрагиваю от неожиданности. Сердце на миг замирает, будто верит, что на крыльце стоит Кеннет.

— Кто это, интересно? — спрашивает Оливия, направляясь в прихожую.

Я уже без особого интереса вслушиваюсь в шум у двери и приглушенные голоса. По-моему, в гости пожаловала женщина. Слов не разобрать — дом у Дэна с Оливией огромный, парадную от кухни отделяет длинный коридор.

Задумываюсь о том, что счастье этой семьи, если верить словам Оливии, базируется на толстом фундаменте лжи и утаек, и о том, что подобной радостью довольствуются сотни семей по всему миру. Пытаюсь представить себе нашу с Джонатаном жизнь, какой она была бы, если бы я, как и собиралась, ни словом не обмолвилась бы ему о своей измене. Делается противно и тоскливо.

А с Кеннетом? — спрашиваю я себя, и при мысли, что мы стали семьей и тоже друг друга обманываем, слегка темнеет перед глазами. Кручу головой и шепчу одними губами:

— Хорошо, что все в прошлом. Я бы такого не вынесла.

— Мне позвонил Мэтт, — звучит прямо из-за двери до боли родной голос. Я испуганно вскидываю голову.

Дверь открывается, и в кухню с обычной грациозностью вплывает мама.

— Сюрприз! — кричит из-за ее спины Оливия.

— Рейч? — изумляется Эмили. — Что ты здесь делаешь? — Ее глаза расширяются. По-моему, она напугана не меньше, чем я.

Как нелепо.

— Я? Я здесь сижу. Напилась чаю, наелась пирога.

Оливия проходит к плите.

— А ты пирог будешь?

Мама рассеянно качает головой, неторопливо проходит к столу и опускается на стул. Смотрю в ее глаза и вижу в них что-то сверхъестественное. Отражение далекого прошлого, где навек осталась частичка ее сердца. Того прошлого, которое так некстати и столь извращенным способом решило вернуться к нам.

— Когда ты прилетела? — спрашивает мама.

— Вчера ночью, — говорю я, тщетно стараясь выглядеть беспечной.

— Почему не позвонила?

Пожимаю плечами.

— Вчера было поздно, сегодня с утра я была на работе, а сюда…

— Она приехала минут десять назад, — приходит Оливия мне на выручку с очередной благородной ложью.

Ее вранье меня коробит. Кривлюсь, но молчу.

— Все собиралась позвонить тебе, но я пристала к ней с расспросами, — бойко продолжает Оливия. — Виновата, каюсь. Будешь хотя бы чай?

Мама поворачивает голову, будто в режиме замедленного воспроизведения.

— Чай? — повторяет она так, словно услышала совершенно незнакомое слово. — А-а, нет. Лучше лимонада. Или чего-нибудь другого, главное чтобы похолоднее.

Я догадываюсь, что ее мучает. Необходимость беседовать о моей поездке к Беккерам. Если бы она только знала!

Оливия достает из холодильника и ставит на стол баночку диетической колы.

— Устроит?

Мама кивает, не глядя на банку. Я вижу по ее глазам, что она пытается придумать, какой мне задать вопрос, но не находит подходящих слов. Можно было бы облегчить ей участь и самой заговорить об этой свадьбе, но мне еще тяжелее.

В какое-то мгновение меня охватывает почти неодолимое желание броситься матери на грудь, расплакаться и рассказать все-все, чтобы вместе решить, как бороться с этой немыслимой и прекрасной напастью. Но я лишь опускаю руки под стол, сжимаю кулаки и вдавливаю их в колени.

— Мы, кажется, не поздоровались, — бормочет мама, глядя на меня с растерянной улыбкой.

— Точно! — восклицаю я с дурацким сдавленным смешком. — Привет, мам! — Приподнимаюсь, наклоняюсь над столом и целую мать в щеку.

— Привет. — Она ласково похлопывает меня по плечу и снова улыбается, весьма принужденно. — Папа с Мэттом в Мельбурне, встречались с новым крупным заказчиком. Вроде бы удачно. Уже собираются домой.

— Да? — Киваю, хоть мне сейчас совсем не до деловых новостей. Мой младший брат постигает хитрости предприятия, в управлении которого вот уже пятнадцать лет работает отец. Я и не помышляла туда устраиваться — автоматические линии и технические задания нагоняют на меня страшную скуку.

Было бы куда естественнее, если бы мама первым делом поинтересовалась, как я съездила в Штаты, но она медлит и явно нервничает. Я всеми силами пытаюсь казаться веселой, а Оливия крутится возле рабочего стола, повернувшись к нам спиной, и делает вид, что наводит порядок, хоть все и стоит на своих местах. Положение ужасно глупое.

— Гм… Как Джонатан? — интересуется мама.

— Вроде бы… — кашляю, смеюсь, — как всегда. Весь в делах.

Она опять улыбается убийственной вымученной улыбкой. Я заглядываю ей в глаза и с ужасом сознаю, что теперь вижу в собственной матери соперницу. Да-да, представьте себе, где-то в подсознании я все это время пытаюсь вычислить, не в эту ли женщину влюблен Кеннет, не ее ли красоту искал и во мне.

Делается настолько неуютно, что я начинаю ерзать на стуле и опускаю глаза. В голове звучит голос Кеннета: «Главное в том, что я почувствовал, когда впервые увидел тебя. Буквально обмер — такое это было потрясение». Нет, твердо говорю себе. Он очарован мною, и только мною.

Чувствую прикосновение к своему запястью чьих-то пальцев, вздрагиваю и поднимаю глаза.

— Что с тобой? — с тревогой глядя на меня, спрашивает мама.

Быстро качаю головой.

— Ничего. — Она застала меня врасплох. Дважды за считанные минуты. Первый раз, когда пришла сюда, второй — теперь. — С чего ты взяла?.. — Смеюсь и сама не узнаю своего смеха.

— Я сразу это заметила, — говорит мама, больше не в силах скрывать волнение. — У тебя странное лицо. По-моему, ты плакала.

Плакала ли я? Сложно сказать. С тех пор как я выскочила из гостиничного номера, сбегая от Кеннета, я не вполне отдаю себе отчет в том, что делаю. Точнее, не запоминаю, что происходит. Такое чувство, будто я в полузабытьи, как при высокой температуре.

— Ну что ты. С какой стати мне плакать? — произношу я, качая головой.

— По-моему, она выглядит вполне нормально, — снова вставляет свое слово Оливия. — Только очень устала. Но ведь это понятно.

— Нет, тут другое. — Мама впивается взглядом в мое лицо. Она хочет сказать что-то еще, но ее губы чуть вздрагивают и сжимаются.

У меня щемит в груди. Почему я не актриса? Почему, когда мне плохо, не могу казаться хотя бы спокойной, не мучить всех вокруг своим страдальческим видом? Почему, познав, что такое истинная любовь, не в состоянии прикинуться, что довольна и жалким ее подобием?

— Тебя кто-то обидел? — беря себя в руки, спрашивает мама.

— Обидел?! — Усмехаюсь. — Джонатан интеллигент до мозга костей, он умеет разве что читать лекции. А на работе…

— Я имею в виду там… — Мама сглатывает. — В Нью-Йорке никто ничего тебе не говорил?

Прилагаю нечеловеческие усилия, чтобы не обнаружить своим видом чувств, и молчу.

— Эмили, ну что ты такое говоришь? — снова спасает меня Оливия. Оказывается, она еще та лгунья! Но врет, конечно, исключительно на благо дорогих людей. — Там все было прекрасно. Рейч успела мне рассказать в двух словах. Море цветов, потрясающие наряды, улыбки — все на должном уровне.

Мама будто не слышит ее.

— Кто-нибудь на что-нибудь намекнул? — спрашивает она, не сводя с меня глаз.

Медленно качаю головой, безуспешно стараясь казаться бодрее.

— Может, кто-то стал задавать странные вопросы? — допытывается мама.

Оливия подходит к столу, садится на стул между нами и смеется.

— Эмили, оставь свой допрос. Не видишь, ты ее пугаешь! Я же говорю, у твоей драгоценной дочери все в полном порядке. Правда ведь, Рейч?

— Конечно, — бормочу я, заставляя себя улыбнуться.

Мама качает головой.

— Ты чего-то недоговариваешь…

— По-моему, это ты что-то скрываешь.

— Я? — Мама вздыхает и выглядит в эту минуту престранно: я вижу в ней и девочку девятнадцати лет и женщину, гораздо более старую, чем она теперь. — Понимаешь… — Ее губы снова начинают дрожать.

Оливия пошлепывает ее по руке.

— Эй, что это с тобой? Неужели дают о себе знать годы? Готова заплакать там, где плакать не из-за чего! Ну-ка живенько встряхнись! — нежно-приказным тоном велит она.

Надо что-то предпринять. Срочно, не то мама сорвется, не выдержу и я. И бог знает, чем все это закончится. Смотрю на часы.

— Ой! Мне пора бежать!

— Куда? — недоуменно и как будто с разочарованием спрашивает мама.

Чего она хочет? Спустя все эти годы снова прикоснуться к своей затерявшейся во времени трагической любовной истории?

— На встречу, — неумело лгу я. — С этими, как их… рекламодателями. Мне поручил босс. — Поднимаю глаза к потолку. — Ужасно ответственное задание! Оливия, спасибо за угощение!

— Всегда рада, — говорит Оливия, вставая и подставляя мне щеку.

Целую ее, потом маму и, будто опасаясь, что за мной в погоню пустится какая-нибудь нечисть, бегу прочь.

9

Чтобы хоть немного успокоиться, я битый час брожу по торговому комплексу и мелким магазинчикам почти в центре города. Домой приезжаю, хоть и не стремилась к этому, как и посоветовала Оливия, после Джонатана. Он, следуя давней традиции, смотрит в гостиной вечерние новости.

— Привет, — говорю я, входя и растерянно останавливаясь на пороге.

Джонатан поворачивает голову и смотрит на меня с неожиданно ласковой улыбкой.

— Привет. Как прошел день?

Нахмуриваюсь. Странно. Я думала, муж с ходу объявит мне свое решение, во всяком случае затянет нудную речь, а он ведет себя так, будто я ему ни в чем не признавалась.

— День? — озадаченно переспрашиваю я. — Нормально. А у тебя?

— Я бы сказал, успешно. Ничего грандиозного на сегодня не намечалось, однако… — Он подробно описывает встречу с бывшим университетским приятелем, который теперь тоже преподает, но в Англии, а я стою на прежнем месте и никак не возьму в толк, что он задумал.

— А чего ты не присядешь? — спрашивает Джонатан, наконец заканчивая свой рассказ. — Насиделась в самолетах? — Смеется.

Не знаю почему, но и этот его смех, и весь вид вдруг делаются мне противными. Потупляюсь, чтобы он ничего не заметил.

— Послушай, мы ведь… — Удивительно, но возвращаться к вчерашнему разговору ужасно сложно. Казалось бы, нет ничего проще: возьми и прямо спроси, не забыл ли ты и что надумал. Но кажется, что любое, даже самое невинное слово может прозвучать сейчас неуместно и оскорбительно. — Мы ведь должны побеседовать. — Насилу заставляю себя поднять на него глаза.

Лицо Джонатана снова делается каменным. Он глубоко вздыхает.

— Я подумал над тем, что ты рассказала. Мне тяжело и больно, но, знаешь…

Замираю. Сейчас решится моя судьба. Джонатан на секунду-другую умолкает, и этот короткий промежуток времени кажется мне бесконечным. Ловлю себя на том, что жду отнюдь не прощения и не возможности праведным поведением и ласковостью искупить свою вину. Не нужен мне ни этот дом, ни это ненастоящее счастье. Наша связь вдруг представляется мне противоестественной и омерзительной. Я хочу свободы. Свободы и одиночества, в котором можно спокойно предаваться воспоминаниям и придумывать то одно, то другое продолжение несостоявшегося романа.

— Я смогу тебя простить, — с видом благодетеля милостиво и торжественно сообщает Джонатан. — Когда я это почувствовал, решил, что буду вести себя как ни в чем не бывало. Если бы ты не напомнила о вчерашнем, я никогда бы не вернулся к этому разговору.

— Очень… благородно с твоей стороны, — произношу я. — Честное слово, я ожидала другого.

Джонатан сдержанно улыбается.

— В первые минуты и я ожидал от себя другого. Нет, я вообще не знал, как поступлю. А сегодня во время перерыва закрылся в кабинете и прислушался к своим чувствам.

Он впервые за всю нашу совместную жизнь не позвонил мне, когда начался перерыв, только теперь отмечаю я. Становится немного грустно и вместе с тем в душу просачивается удивительное спокойствие. Так и должно было быть. Сегодняшний день — начало новой жизни.

Медленно прохожу в комнату и сажусь в кресло.

— Я не смогу без тебя, — спокойно произносит Джонатан. — Да и ты без меня пропадешь. — Смеется. — Кто будет наставлять тебя на путь истинный, напоминать про рыбий жир и проверять, завела ли ты будильник?

Мне делается совестно. Задумываюсь, действительно ли я нужна Джонатану и смогу ли переломить себя, снова привыкнуть к жизни с ним?

Обвожу взглядом идеально чистую гостиную и вдруг ясно чувствую, что я здесь чужая. Нет, ничего уже не вернуть. А Джонатан не пропадет, наверняка даже не изменит своего привычного расписания. И уж точно не запьет, не опустится и не наложит на себя руки.

— Напоминать о рыбьем жире и будильнике можно и по телефону, — с неожиданной для самой себя решимостью произношу я.

— Что-о?! — изумленно спрашивает Джонатан. — Ты, очевидно, ничего не поняла. Я сказал, что прощаю тебя. Постараюсь даже не думать о твоем грехе.

Грехе! Все называют это грехом! Лишь потому, что настоящую любовь мне довелось испытать через несколько лет после свадьбы и не с мужем.

— Спасибо, Джонатан. Ты очень добр и, может, правда сумел бы забыть. Но я-то этого не забуду, хоть убей меня, понимаешь?! — горячо восклицаю я.

— Не совсем, — озадаченно и с легким испугом говорит Джонатан.

— Я не смогу вытеснить его из своего сердца и честно в этом признаюсь. — Прижимаю руки к груди. — Когда мы будем заниматься любовью с тобой, я буду страдать от того, что со мной не он, вот в чем беда. — Я смотрю на него с мольбой, безмолвно прося понять меня.

Другой на его месте дал бы мне пощечину. Обозвал бы шлюхой и дрянью. Джонатан же лишь сильно бледнеет, и его лицо становится почти таким же белым, как короткая седая челка. Он долго молчит, напряженно обдумывая мои слова. Я слежу за ходящими на его скулах желваками и молю, чтобы пытка поскорее закончилась.

— Что же ты предлагаешь? — медленно спрашивает Джонатан.

— Я должна уйти, — негромко, но уверенно говорю я. — Из этого дома и из твоей жизни. Так будет честнее.

Джонатан качает головой.

— Не руби с плеча, — просящим тоном говорит он. — Пусть пройдет какое-то время. Может, позднее страсти поулягутся и ты поймешь, что в состоянии зажить по-старому. Подожди хотя бы неделю-другую.

— Нет, — отвечаю я, вставая. — Я себя знаю. Тут нечего ждать. — Делаю шаг в сторону выхода, но Джонатан удерживает меня за руку.

— А как же мы? Мальчики? Они привыкли к тебе, даже Макс.

Мне становится его до ужаса жаль. Он тоже стал игрушкой судьбы и готов на что угодно, чтобы вернуть невозвратимое. Прижимаюсь к его плечу и провожу рукой по его почти белой голове.

— Мы будем общаться — с тобой и с мальчиками. Я обещаю. Вы тоже мне дороги, и нет нужды совсем прекращать отношения.

Джонатан в отчаянии сжимает мою руку.

— Может, найдем какой-нибудь другой выход? Если хочешь, давай больше никогда не будем… заниматься любовью. Только не оставляй меня.

Не верю собственным ушам. Где-то над моей головой будто грохочет гром, за спиной ревет бушующее море.

— Что ты… — растерянно произношу я.

— Я ведь уже в солидном возрасте, — с печальной улыбкой говорит Джонатан. — Сил все меньше и меньше. Глядишь, в сексе совсем отпадет нужда.

— Ну что ты такое несешь? У тебя еще сил хоть отбавляй. — Продолжительно смотрю на него, и в душе шевелятся отголоски любви к нему, по крайней мере того, что когда-то я называла любовью. Сцена до того невыносимо печальная, что хочется сейчас же забыться вечным сном.

— Оставайся, — шепотом просит Джонатан.

— Не могу, — сквозь слезы говорю я.

Долго молчим, подавленные и потерянные. Я пытаюсь успокоиться и раздумываю о том, что любовь одна из самых жестоких и разрушительных в мире сил. На скулах Джонатана снова ходят желваки.

— Хотя бы сегодня переночуешь дома? — тихо спрашивает он.

Качаю головой.

— Нет. — Честнее и даже гуманнее все рушить одним рывком, звучат в моем сознании слова Кеннета. Я резко поворачиваюсь и иду в спальню.

Джонатан следует за мной.

— Но ведь на дворе почти ночь, — говорит он, уже, очевидно, ни на что не надеясь.

— Какая разница, ночь или утро? — Я с лихорадочной поспешностью набиваю чемоданы и сумки своими костюмами, туфлями и бельем.

Джонатан все это время молча и пасмурно за мной наблюдает. Стараюсь не смотреть на него, не замечать его страдания. И ни о чем не думать, чтобы не сойти с ума.

— Когда найду жилье, непременно сообщу тебе адрес, — говорю я, застегивая последний чемодан. — Сердце изъедает тоска, но я твердо знаю, что поступаю правильно. Выпрямляюсь, через силу улыбаюсь и протягиваю Джонатану руку. Он берет ее, крепко сжимает, подносит к губам и целует. — Прости меня за все и… будь счастлив… — бормочу я.

Джонатан мрачно улыбается.

— Счастливым мне больше не быть.

Надо бы возразить, воскликнуть: уверена, что все будет прекрасно! Но я лишь легонько пожимаю тонкие пальцы Джонатана, торопливо выхожу из дома и еду не к Оливии с Дэном, а в гостиницу. Мне надо побыть одной. Тет-а-тет с мыслями о Кеннете.

Квартирка, в которой я поселилась, намного меньше дома Джонатана, и в ней нет ни комнаты для гостей, ни просторной террасы, а из мебели — лишь все самое необходимое. Но здесь мне намного спокойнее, и, хоть Джонатана безумно жаль, я с каждым днем все больше убеждаюсь в том, что поступила правильно.

Он, по-видимому, и правда страдает. И продолжает трогательно печься обо мне: каждый вечер звонит. Я признательна ему и готова быть для него надежным другом, но вновь полюбить, увы, не могу.

Теперь я живу будто в ином мире. В нем есть место мне и мечтам о Кеннете, работе и привычным каждодневным занятиям, вроде походов в супермаркет и приготовления завтрака, которым не придаешь особого значения.

Я надеялась, что со временем забуду Кеннета, что хотя бы стану думать о нем как о человеке, мелькнувшем в жизни и исчезнувшем, но прошло уже больше месяца, а я вновь и вновь содрогаюсь, представляя себя в его сильных объятиях. Отчаяния и сожалений нет: я сама решила уйти и, хоть ничего нельзя сказать наверняка, думаю, так было нужно.

Сегодняшнее утро начинается не как предыдущие. Во-первых, вчера я забыла опустить шторы и просыпаюсь в море золотистого солнечного света. Необыкновенно бодрая и почему-то с улыбкой на губах. Может, мне приснилось что-нибудь приятное, кусочек заветной мечты? Закрываю глаза, пытаюсь воскресить образы из сновидения, но вижу лишь расплывчатую разноцветную муть.

Эх! От иных снов остаются лишь впечатления — картинки навек исчезают, едва вступаешь в новый день. Я не из тех, кто верит в сны, но ловлю себя на том, что улыбаюсь и в душе, и на кухне за чашкой кофе, и по дороге на работу, и даже когда вхожу в офис.

Через пять минут после начала рабочего дня меня вызывает босс.

— Реклама уже приносит плоды, — сообщает он, довольно потирая руки с короткими толстенькими пальцами. — Отчасти вашими усилиями. Благодарю.

— Ну что вы. — На моих губах вновь играет улыбка.

Босс качает головой.

— Только не скромничайте. Вы молодец!

Я и сама собой горжусь. И все удивляюсь: как я умудрилась в таком состоянии?!

— Я тут подумал: не пора ли повысить вам зарплату? — протягивает босс, будто размышляя вслух.

Пожимаю плечами.

— Гм… Я бы, конечно, не отказалась…

Босс кивает.

— Решено. — Он жестом дает мне понять, что я свободна. — А теперь идите занимайтесь делами.

Выхожу из кабинета сияя. Жаль, сердце не поет: успехи в работе приносят удовлетворение, но, увы, в отличие от любви не окрыляют. Все равно день прекрасный!

Домой приезжаю с намерением целый вечер просидеть перед телевизором. В смысл того, что будут говорить с экрана, как всегда последнее время, вряд ли стану вникать. Но снова помечтаю под смех и шутки сериальных актеров и отправлюсь спать с душой, переполненной Кеннетом.

— Рейчел? — окликает меня соседка, когда я приближаюсь к подъезду и вставляю ключ в замочную скважину.

Поворачиваю голову.

— Здравствуйте, миссис Брукс.

Старушка явилась ко мне знакомиться на второй день после того, как я поселилась в этом доме. С крошечной собачкой в одной руке и пирогом собственного приготовления в другой. Она живет в здании напротив и знает все про всех здешних обитателей. У нее пламенно-рыжие волосы мелкими кудряшками, все в морщинках лицо и живые, до сих пор молодые глаза.

— Здравствуй-здравствуй. — Миссис Брукс переходит через дорожку и с таинственным видом останавливается прямо передо мной.

— Может, поднимемся ко мне? — предлагаю я. — У меня есть… гм… — Запинаюсь, вспоминая, что в моем буфете и холодильнике почти пусто. — Выпьем кофе или чаю.

Старушка качает своей курчавой головой.

— Нет-нет. Скорее всего, к тебе с минуты на минуту пожалует другой гость.

Сдвигаю брови.

— Другой?

Весь этот месяц я живу затворницей. Ни к кому не езжу, никого не приглашаю к себе. Даже на уик-энд. Некоторые уже обижаются, но так нужно. Надеюсь, рано или поздно одиночество мне наскучит.

— Час-полтора назад, когда я выгуливала Кроху, к твоему дому подошел мужчина, которого я ни разу здесь не видела, — начинает рассказывать миссис Брукс.

У меня замирает сердце. Нет-нет, спешу я прогнать напрасные надежды. Это наверняка не Кеннет. Мысленно усмехаюсь. Откуда ему здесь взяться? Он в Нью-Йорке, смертельно обижен на меня, его отпуск кончился. Короче, об этом даже думать глупо.

— Он в некоторой растерянности остановился возле твоего подъезда, — продолжает старушка, — взглянул на окна, потом на дверь. Я подошла к нему и спросила, не могу ли чем-нибудь помочь. Он сказал, что ищет тебя.

На миг задерживаю дыхание. Это Джонатан, приходит мне на ум. Что ему понадобилось? И почему он предварительно не позвонил? Нет, на него это не похоже. Может, это был Филипп? Сглатываю.

— А какой он из себя? Молодой или старый?

— Из себя? Гм… сложно сказать. — Старушечье лицо делается мечтательным, как у девчонки. — В свое время мне такие нравились. Высокий, крепкий. Возле глаза у него… — Миссис Брукс поднимает руку и проводит по виску, что-то изображая, но я, слишком взбудораженная, не обращаю на это особого внимания. — Одним словом, мужчина во всех смыслах этого слова. — Она смеется. — Во всяком случае, производит такое впечатление.

Мое сердце стучит так, что кажется, что сейчас пробьет грудную клетку. И его уже не остановить. Да нет же, пытаюсь убедить себя я, не будь дурой. Верить в сказки — удел трехлетних детишек. Но сердце ничего не желает слышать.

— Вы сказали, что я на работе? — задыхаясь от волнения, спрашиваю я.

Миссис Брукс хитро щурится, и ее лицо расплывается в улыбке.

— А-а, покраснела! Значит, дело пахнет любовью.

— Да нет, ну что вы! — чересчур громко восклицаю я. — В этом смысле в моей жизни полное затишье. То есть… В общем, нет ничего такого. — Дурацки хихикаю и не понимаю, какого черта я оправдываюсь, зачем так долго торчу перед подъездом, выставляя себя полной идиоткой. — Наверное, это был кто-то из родственников или знакомых.

— Ладно-ладно, не объясняй. — Миссис Брукс смотрит на меня с ласковой снисходительностью и нескрываемым любопытством. В ее годы только это и остается: наблюдать за чужими любовными историями или видеть их там, где ничего подобного нет… — Да, я сказала, что ты на работе, — добавляет она.

— А он? — спрашиваю я, ругая себя за то, что так суечусь и даже не пытаюсь это скрыть.

— Он очень вежливо поблагодарил меня, посмотрел на часы и пошел в ту сторону. — Миссис Брукс кивает на парк сбоку от наших многоквартирных домов.

Мне в голову приходит мысль тотчас бежать туда, но я одергиваю себя, сознавая, что это нелепо, и произношу:

— Спасибо. Если возникнет желание, приходите в другой раз.

— Непременно.

Бегу на второй этаж, влетаю в квартиру и останавливаюсь посреди гостиной, переводя дух. Если это Кеннет, тогда… Хохочу на весь дом, тщетно пытаясь убить в себе безумную мечту. Но несколько мгновений спустя несусь в душ, ополаскиваюсь, надеваю любимый топ и джинсовую юбку на бедрах.

В дверь не звонят и не звонят, молчит и телефон. Тишина бьет в барабанные перепонки, томит и мучает. Может, все-таки сбегать в парк? — терзаюсь я раздумьями. Или выйти на улицу? Вдруг он не знает, в какой я живу квартире? Шлепаю себя по голове. В холле висит табличка с фамилиями жильцов. А если он забыл мою фамилию? — приходит на ум новая пугающая мысль.

Когда моему терпению наступает предел и, смеясь над собой, я уже стягиваю с себя юбку, раздается долгожданный звонок. Я на миг обмираю.

— Ты?! — Я смотрю на Кеннета расширенными глазами и не верю, что он правда стоит на пороге моего дома. Взгляд падает на повязку возле его глаза, и я невольно ахаю. — Что это? Тебя ранили?

Порывисто бросаюсь к нему, одной рукой обхватываю его за шею, а второй осторожно провожу по белоснежной марлевой поверхности.

— Кто это сделал? — Перед глазами мелькает картина уличной перестрелки, и в жилах холодеет кровь. — Убийцы? Маньяки?

Кеннет негромко смеется и смотрит на меня любовным взглядом.

— Нет, на сей раз убийц удалось взять без кровопролития. Меня разукрасил твой муж.

Хмурю брови.

— Джонатан? Не может такого быть…

— Может. И знаешь, старик мне даже понравился. Ой, осторожно, — шепчет Кеннет, и я только теперь замечаю, что упираюсь ногой во что-то твердое.

Отстраняюсь и смотрю на странный почти квадратный предмет в его руке, обернутый бумагой.

Мои мысли скачут, как кузнечики на лесной поляне. Такое чувство, что со мной играет злую шутку мое собственное воображение и я принимаю мечту за явь, верю, что фантазия воплотилась в жизнь. Зажмуриваюсь и кручу головой. Открываю глаза и протягиваю руку, но не прикасаюсь к Кеннету — рука замирает на полпути.

— Это правда… ты?

Он смеется.

— Я. Не узнаешь?

— Нет, конечно узнаю. То есть… А почему ты здесь?

— Можно войти? — с улыбкой спрашивает Кеннет, и до меня только теперь доходит, что я до сих пор держу драгоценного гостя на пороге.

Поспешно делаю шаг в сторону, шире раскрывая дверь.

— Разумеется. Прости… я… — Растерянно улыбаюсь.

Кеннет входит, я закрываю за ним дверь, и от осознания того, что он здесь, в моей маленькой одинокой квартирке, в грудь стремительным потоком вливается водопад пьянящей радости.

— Спрашиваешь, зачем я здесь? — Кеннет достает из внутреннего кармана пиджака маленький пакетик. — Ты забыла кольцо. Оно спокойно лежало себе в ванной.

— Гм… — Теряюсь. Смотрю на кольцо, символ нашей с Джонатаном семьи, часто моргая.

— Только теперь, насколько я понял, оно тебе не нужно, — медленно добавляет Кеннет.

Качаю головой и беру пакетик с кольцом.

— Мы с Джонатаном расстались.

— Ты честно во всем ему призналась?

— Да. — Вижу, что в глазах Кеннета по-прежнему пылает огонь. Вспоминаю, что там, в Нью-Йорке, я не рассмотрела их цвет, и с жадностью вглядываюсь в них. Оказывается, они не карие и не бурые. А болотно-серые, с черными крапинками вокруг зрачков. От того, что в этих дивных глазах танцуют язычки пламени, цвет как будто все время немного меняется — то чуть-чуть темнеет, то светлеет. — А ты сразу сказал, что ты и есть тот самый парень? — маскируя смущение, спрашиваю я.

Кеннет широко улыбается.

— Я представился, спросил, дома ли ты. Джонатан сам догадался, кто я, прямо задал вопрос, я так же прямо ответил. И тут же получил. — Он потирает висок. — Но даже не стал давать сдачи. Если задуматься, Джонатан имел право мне врезать. — Смеется. — Потом сам же и наложил повязку.

Нахмуриваюсь.

— Когда это было?

Кеннет слегка морщит лоб.

— Часа три назад, может чуть больше.

— В такое время Джонатана никогда не бывает дома. Значит, его график все же нарушился. — Только бы ненадолго, мелькает в голове мысль, и внимание снова всецело переключается на Кеннета. — Значит, ты приехал из-за… кольца?

Он с безразличным видом пожимает плечами.

— Ну да. Подумал: вещица дорогая, муж Рейчел взбесится…

Меня захлестывает разочарование. Минута из тех, когда ты, как бы ни старался, не в состоянии делать вид, что не чувствуешь ни боли, ни горечи. А я-то, наивная, вбила себе в голову, что Кеннет действительно не на шутку мною увлечен, что если затянуть эти отношения, то не миновать беды, как в случае с его покойным отцом и моей матерью.

Кеннет тихо смеется. Я вскидываю голову. Он осторожно ставит свою ношу у стены, берет меня за руки и притягивает к себе.

— Глупая. Естественно, кольцо было только предлогом. Я приехал, чтобы хотя бы взглянуть на тебя, потому что стал задыхаться.

Меня накрывает с головой другая волна — беспредельной радости, от которой весь мир внезапно делается прекрасным.

— А как же ты… как же жил и дышал до нашего знакомства? — спрашиваю я шутливым тоном, старательно прикидываясь, что не принимаю его слова всерьез.

— До нашего знакомства я мог только предполагать, какая ты, — без тени улыбки говорит Кеннет. — А теперь знаю наверняка, что твои волосы пахнут цветами и как ты дышишь, когда спишь после…

Я не даю ему договорить. В порыве нежности обвиваю его шею руками, и наши губы соединяются в долгом ненасытном поцелуе.

— Что же мы стоим у двери, — бормочу я, отстраняясь и тяжело дыша.

Кеннет берет то, что принес с собой, и мы проходим в мою небольшую гостиную. Сажусь в кресло и прижимаю руки к вискам.

— Подожди-подожди. Все равно я ничего не пойму. Как ты меня нашел?

— Очень просто, — говорит Кеннет, садясь напротив. — Сначала узнал адрес профессора Ковингтона — такой в Сиднее оказался один. Получил от него по физиономии, узнал, что ты в этом доме больше не живешь, понял, что кольцо тебе теперь, по сути, ни к чему, безмерно обрадовался, потом набрался наглости и спросил твой новый адрес. Как ни странно, Джонатан сразу его дал.

Задумчиво киваю. Да, в данном случае мой муж не мог поступить иначе. Точнее, почти уже бывший муж, муж только на бумаге. Было бы естественно, но глупо, если бы он стал скрывать от Кеннета мой новый адрес — тот рано или поздно все равно бы меня нашел.

— А… работа? — спрашиваю я, выдергивая следующий вопрос из целой жужжащей в голове стаи. — Твой отпуск наверняка уже закончился?

— Ошибаешься. Он, можно сказать, только начинается.

Непонимающе хмурю брови.

— На следующий же день, после того как… — Кеннет на миг умолкает и немного мрачнеет, но продолжает тем же тоном: — После того как ты не простившись уехала, меня вызвали по срочному делу. В нашей профессии — это обычное явление. Поэтому-то я и приехал не сразу.

Сижу вся красная от стыда и не осмеливаюсь смотреть ему в глаза.

— Ты обиделся на меня?

Он еле слышно вздыхает.

— Даже не знаю. В первое мгновение — да, и сильно. Потом увидел эту надпись на двери, стал размышлять, анализировать каждую мелочь и, знаешь, понял кое-что крайне важное.

— Что? — затаив дыхание, интересуюсь я.

— Я догадался, чего ты испугалась, — нараспев произносит Кеннет, поднимаясь с кресла и приближаясь ко мне. — Ты решила, что история повторится. — Он опускается передо мной на корточки, как тогда, в номере нью-йоркского отеля. — И побоялась, что со своим внезапно вспыхнувшим чувством мы немного тронемся умом, а потом — месяц спустя, год или даже несколько лет — сумасшествие пройдет и останется ужасающая пустота. Правильно?

Медленно киваю.

— Ты умчалась, решив, что лучше все разрушить, пока не зашло слишком далеко. Но ведь, по-моему, было уже и так чересчур поздно… — шепотом говорит Кеннет, глядя мне в глаза и, как кажется, все про меня зная. — В противном случае ты написала бы на двери что-нибудь другое или не писала бы ничего.

Меня бросает в дрожь. До чего верно и чутко он понимает мои мотивы, с какой поразительной точностью во всем разобрался!

— Я прав, Рейчел? — спрашивает Кеннет, проводя по моей щеке пальцем.

Опускаю глаза и опять слегка краснею.

— Прав. Даже удивительно.

Кеннет смеется.

— Ничего здесь нет удивительного. Я же детектив. Обязан уметь распутывать клубки обстоятельств, человеческих страхов и желаний.

Он наклоняет голову и целует меня в колено, выглядывающее из-под края юбки. Я ласково треплю его по голове. Вот почему так светло и радостно начался этот день, приходит мне на ум. Оказывается, наступил большой праздник. Еще какой-нибудь час назад я не имела об этом понятия.

— Получается, виноват во всем я сам, — говорит Кеннет. — Надо было прямо поговорить об этом, сразу же рассеять твои страхи.

— О чем поговорить? — спрашиваю я, слегка хмурясь.

— О том, что наши отношения будут развиваться совершенно по иному сценарию, Рейчел, — со всей серьезностью говорит Кеннет. — Во всяком случае, лично я готов сделать все от себя зависящее, чтобы складывалось именно так.

— Что ты имеешь в виду? — тихо спрашиваю я.

Кеннет, глядя на меня с любовью и нежностью, улыбается детски светлой улыбкой.

— У нас необычная судьба, — медленно произносит он. — Мы как будто получили свое чувство по наследству. Значит, более чем кто-либо обязаны сберечь его. А для этого… — он поднимает указательный палец, — должны прежде всего не допустить ошибок моего отца и твоей матери.

Немного наклоняю набок голову. На моих губах вновь играет улыбка — куда более счастливая, чем утром и днем. А в душе буйствует весна. Я еще не вполне понимаю, к чему ведет Кеннет, но уже всем сердцем чувствую, что тщательно продуманные им правила нашей редкой любви вполне устроят и меня.

— Нам не нужен надрыв, отшельничество и отказ от привычной жизни, — говорит он. — Будем узнавать друг друга шаг за шагом, превратим отношения в увлекательную игру. Станем путешествовать, вместе общаться со старыми и новыми друзьями. По-моему, масса впечатлений намного полезнее, чем одиночество и надлом.

Едва заметно киваю и смотрю на Кеннета во все глаза. Внутри с каждым мгновением крепнет уверенность в том, что впереди нас ждет долгая жизнь вдвоем, тем не менее хочется запечатлеть в памяти каждую его черту, изучать и запоминать его вновь и вновь.

— А если, — говорит он, и между его черных бровей углубляются складочки, — ты вдруг почувствуешь, что хочешь идти своей дорогой или что устала от меня, обещаю, как только ты дашь мне это понять, я без сцен и срывов отпущу тебя. И клянусь, — добавляет он, глядя на меня серьезно и с уверенностью, — я, хоть это будет и непросто, вновь научусь жить без тебя.

Моя грудь наполняется благодарностью и облегчением. Целую Кеннета в губы, смакуя волшебную минуту.

— А если ты устанешь от меня? Или, допустим, влюбишься в другую? Что делать мне?

В уголках его глаз показываются гусиные лапки, губы растягиваются в подкупающей улыбке.

— Со мной, я почти уверен, не произойдет ничего подобного. Я такого насмотрелся в жизни, Рейчел, что, если мне посчастливится обзавестись семьей, я буду держаться за нее как за святыню. Но без перегибов, — поспешно добавляет он, многозначительно понижая голос.

— Звучит заманчиво, — полушутливым голосом говорю я.

10

— Только как ты это себе представляешь? Наше знакомство длится в общей сложности не больше суток. Мой дом здесь, в Сиднее, твой — в Нью-Йорке. У обоих есть работа, привязанности, друзья и родственники.

Кеннет с готовностью кивает, без слов говоря, что на все вопросы он уже нашел ответы, выпрямляется, садится рядом со мной в кресло, — не пойму, как это мы вмещаемся в него вдвоем! — обнимает меня за плечи, и мы вместе откидываемся на изогнутую спинку.

— О планах насчет своей работы я уже говорил. По поводу всего остального — по-моему, тут все еще проще. Если ты не возражаешь, я весь отпуск проведу здесь, в Австралии. Жить буду, разумеется, в гостинице, если, конечно, в один прекрасный день… — его голос соблазнительно понижается, и я задумываюсь о том, как мы умудряемся все это время держать в узде страсть, — не войду к тебе в доверие настолько, что ты позволишь мне переселиться сюда.

— Какой хитрец! — восклицаю я, легонько шлепая его по руке. — Решил сэкономить на отеле?

Кеннет смеется.

— Как быстро ты меня раскусила! Впрочем, я преследую не только эту цель, а кое-какую еще. И она, пожалуй, поважнее первой. Так что я готов платить арендную плату, хоть вдвое больше гостиничной.

— Ладно, о ценах поговорим потом, — говорю я милостивым тоном. — Если ты в самом деле ухитришься войти ко мне в доверие…

— Буду стараться, — говорит Кеннет. — А как нам быть дальше, время покажет. Может, я переселюсь в Сидней или ты — в Нью-Йорк. Мы обо всем подробно поговорим, все взвесим, без суеты и обид. Навещать родственников можно и время от времени. Так даже лучше — будут больше ценить.

— Может, ты прав, — бормочу я, рисуя в воображении картины еще неопределенного, но многообещающего и необыкновенного будущего.

Какое-то время молчим. Кеннет сидит, уткнувшись подбородком мне в затылок, и ласково поглаживает мои пальцы, один за другим. Где-то во дворе смеются дети и тявкает собака, наверняка маленькая, типа болонки. На стене, отсчитывая ход времени, тикают часы. Жизнь идет своим чередом. Никто и представить себе не может, что в одной из этих квартирок, где целый месяц властвовали мечты и грусть, происходит то, что никак не вписывается в рамки повседневности.

— Почему вы разошлись с мужем? — тихо спрашивает Кеннет. — Он не смог тебя простить?

Описываю сцену расставания с Джонатаном, хоть и возвращаться к этому мыслями нет ни малейшего желания.

— Выходит, ты сделала это из-за меня? — шепчет Кеннет.

Качаю головой.

— Из-за себя. Не захотела жить во лжи.

— Так ты готова… принять меня? Хотя бы попробовать? — не вполне уверенно, снова делаясь уязвимым, даже немного робея, спрашивает Кеннет.

Вместо ответа я поворачиваюсь, обвожу его лицо долгим внимательным взглядом, мгновение-другое смотрю на губы, и нас вновь соединяет уносящий из реальности поцелуй…

Лежим на устланном подушками диване, тяжело дыша и поглаживая руки друг друга. Еще не стемнело и не задвинуты шторы, но удивительно, что меня не мучает смущение и не возникает желания спрятать свою наготу от восхищенного взгляда Кеннета под простыней, халатом или одеждой. Такое чувство, что вся я создана в основном для того, чтобы принимать его восторги и ласки и снова и снова соединяться с ним душой и телом.

Кеннет нежно проводит пальцами по моей руке, по плечу и останавливается в районе ключицы.

— Родинка! — с какой-то странной интонацией восклицает он, наклоняется и целует коричневое пятнышко на моей коже. — Как я скучал по ней, даже видел ее во сне. Именно эту…

Нахмуриваюсь.

— Что значит «именно эту»?

Лицо Кеннета делается хитрым.

— Я совсем забыл. Подожди…

Он поднимается с дивана, проходит к креслу, возле которого оставил то, что зачем-то привез с собой, и начинает аккуратно снимать обертку. Я недоуменно смотрю на него и невольно любуюсь игрой мышц на его плечах и груди. На левой руке, под локтем, у него белеет шрам. Представляя себе, при каких обстоятельствах он его получил, холодею и на миг закрываю глаза.

Господи! — начинаю молиться про себя. Скорее бы его страшные полицейские будни остались в прошлом. Надо окружить его теплом и лаской, чтобы грохот пальбы и воспоминания об изуродованных трупах мало-помалу отодвинулись в дальние уголки его памяти. В эту минуту мне кажется, что ради его спокойствия я готова на все.

Кеннет снимает очередной слой бумаги, и я вижу изображение женского плеча на холсте. Картина! Изумленно приоткрываю рот, не зная, о чем спрашивать.

— Помнишь, я пообещал тебе, что покажу их? — Кеннет убирает остатки бумаги, и я понимаю, что картины две.

— Откуда это?

— Это работы отца, — напоминает Кеннет.

— Ах да… — Я воскрешаю в памяти наш разговор о портретах юной Эмили.

— Вообще-то их пять, но я привез самые удачные. — Он берет первую картину и поднимает ее, чтобы я лучше видела.

На холсте изображено лишь плечо и половина шеи. Родинка размером с лососевую икринку темнеет прямо посередине.

— Это… мама?

— У нее есть такая родинка? — с улыбкой спрашивает Кеннет, и тут меня почему-то охватывает желание прикрыться.

Беру две подушки, кладу их на себя, прочищаю горло и хрипловато говорю:

— Да, есть. — Глупо, но я снова ревную Кеннета к собственной матери. Точнее, к той девочке, которой она была много лет назад. Хрупкой и тоненькой, способной влюбить в себя до того, что, если ее больше нет рядом, отпадает желание жить.

Кеннет, ничего не замечая, во весь рот улыбается и говорит:

— В жизни все не просто так. Все не просто…

Что он имеет в виду? — задумываюсь я, впервые в жизни возгораясь ненавистью к почти такой же, как у мамы, родинке на своем плече. Лучше бы ее не было… Лучше бы я совсем не походила на мать.

Кеннет бережно ставит картину к стене и поднимает вторую. На ней изображено только лицо юной Эмили, обрамленное более густыми, чем теперь, распущенными волосами. Ее взгляд полон любви, точеный подбородок гордо приподнят, на капризно-чувственных губах лишь намек на задорную улыбку, на щеке темнеет еще одна родинка.

Представляю, как она, моя мать, сидела перед возлюбленным, которого давно нет в живых, как он собственной рукой наносил на холст эти мазки, и делается не по себе. Я вдруг ясно ощущаю, что картины дышат энергией их двоих, и чувствую в этом странном дыхании жар горячей любви, отсвет несбыточной мечты и туманные блики смятения.

Кеннет смотрит на меня, чего-то ожидая. Его взгляд торжественно-вопрошающий, глаза очень темные и блестят.

— Что ты обо всем этом думаешь? — наконец спрашивает он.

Пожимаю плечами, стараясь не показывать своих смешанных чувств.

— Наверняка он был очень талантлив.

— Талантлив? — с нотками разочарования переспрашивает Кеннет.

— Ты не согласен?

Он ставит картину рядом с первой так, чтобы обе были видны нам с дивана, вновь ложится рядом со мной и кладет руку мне на живот.

— Да нет, конечно согласен. Но, видишь ли… Я ждал от тебя иной реакции, — задумчиво произносит он. — «Талантлив» могут сказать другие, посторонние люди, причем не особенно чуткие. Ты же… Как бы это объяснить?

Я прекрасно понимаю, о чем он толкует, но молчу, борясь с дурацкой ревностью. Руки чешутся от желания погладить его по плечам, груди и животу в квадратиках, но я сдерживаю себя и притворяюсь почти равнодушной.

— Понимаешь, когда я сам впервые увидел эти картины, на меня буквально пахнуло страстью Джейкоба. В первые мгновения мне показалось, что изображения живые, что в глазах Эмили, помимо ее собственной любви, как в зеркале отражается и небывало мощное его чувство. Я почему-то не сомневался, что и ты…

Резко поворачиваюсь к нему лицом и приподнимаюсь на локте.

— Да-да-да, черт возьми! — восклицаю я с неуместной горячностью. — Я тоже все это почувствовала. Но почему-то решила утаить это от тебя, прикинуться безразличной.

Кеннет смотрит на меня удивленно и с новым восхищением.

— Уж не заревновала ли ты? — шепотом спрашивает он.

Проклятье! От него ничего не скроешь. Как ему удается читать по моим глазам все, что творится в душе? Наигранно смеюсь.

— Нет, что ты несешь? При чем тут ревность? К кому мне тебя ревновать? К пенсионерке-маме?

— К ее портретам, — со всей серьезностью отвечает Кеннет.

Ухмыляюсь.

— По-твоему, я того? — Легонько стучу себя по голове кулаком. — Если бы захотела поревновать, ревновала бы к Анабелл, к ее защитнице-подруге — к кому угодно, только не к куску холста с засохшими красками.

— Это не просто засохшие краски, — негромко, но твердо говорит Кеннет. — Ты же сама призналась, что тоже это почувствовала…

Мне делается до ужаса стыдно. Сажусь, прижимаю к покрасневшим щекам ладони и опускаю голову на подушки, что лежат на животе и бедрах.

— Да, почувствовала. Она правда как живая. И да, да, черт возьми! Я ревную… сама не пойму почему. Безумно глупо.

Кеннет тоже садится, спиной к стене, наклоняется, берет меня за плечи и без малейшего усилия придвигает к себе. Прижимаюсь к его груди и чувствую облегчение.

— Я прекрасно тебя понимаю, — ласково шепчет он, гладя меня по голове. — И окажись на твоем месте, я не то чтобы заревновал, а, наверное, еще и устроил бы сцену.

Смеюсь. Гадостные чувства тают в моей груди. Какое же это счастье, если тебя понимают, причем тогда, когда сложно понять себя даже самой.

— Послушай, что я скажу, и, пожалуйста, поверь мне. — Кеннет берет меня за подбородок и поворачивает к себе лицом. — Я влюблен в единственную на свете родинку. Точнее, в две. — Он прикасается к пятнышку над моей губой, целует его, потом наклоняет голову и чмокает вторую отметку, на плече. Каждый его жест столь полон искренней любви, что во мне почти не остается сомнений. — Они уникальные, неповторимые, — шепчет он. — И, между прочим, совсем не похожи на родинки твоей матери. Та, что у нее на плече, больше твоей и не совсем правильной формы. Та, что на лице, — выше и с другой стороны. Ты — творение более аккуратное, более загадочное.

Усмехаюсь, хоть желания спорить во мне почти не остается.

— Скажешь тоже! Ты просто незнаком с моей мамой. Она — королева, даже теперь, когда, естественно, постарела и пополнела.

Кеннет поднимает указательный палец.

— Моя королева — ты. Это закон. Предлагаю больше не возвращаться к этой теме. Потому что вся твоя ревность совершенно напрасна.

Доверчиво кладу голову на его боксерское плечо.

— Я больше не ревную.

— Правда?

— Да.

Он целует меня в голову.

— Умница. — На мгновение задумывается. — Впрочем, мне твоя ревность льстит.

Пихаю его локтем в бок.

— Только не задавайся!

— Постараюсь. Хотя сложно не задаваться, если с тобой рядом самая прекрасная в мире женщина. Совершенно голая, сводящая с ума… — шепчет Кеннет мне на ухо.

— Прекрати, — смущенно бормочу я. — А то задаваться начну я.

— На здоровье, — тотчас соглашается Кеннет. — Делай, что хочешь, только оставайся собой. И будь моей.

Счастливо вздыхаю.

— Уговорил.

Какое-то время молчим. Мой взгляд возвращается к картинам. Я чувствую, хоть и не вижу лицо Кеннета, что и он смотрит на изображения молоденькой Эмили.

— А картины… — произносит он, подтверждая мою догадку, — наверное, нужно подарить их законной владелице.

Мне вспоминается, как дрожали от наплыва чувств мамины губы, и я испуганно качаю головой.

— Не представляю, что с ней будет. Она ведь страдает и кается все эти годы, со мной ни разу в жизни не обмолвилась о Джейкобе.

Кеннет задумчиво потирает переносицу.

— Если мы с тобой будем вместе, рано или поздно ей придется встретиться со мной. А тогда… Тогда, хотим мы того или нет, в ее памяти всплывет даже то, что она забыла или начинает забывать. Картины будут лишь дополнением.

— Не знаю… — неуверенно бормочу я.

— У тебя есть другие предложения? Будешь всю жизнь скрывать меня от родителей? Что-нибудь врать? Думаешь, это возможно?

С минуту размышляю над его словами и качаю головой.

— Нет.

На встречу с моими родителями мы идем более двух недель спустя, когда до отъезда Кеннета остаются считанные дни. Потому что после долгих и бурных обсуждений решили подготовить маму заранее, чтобы она, чего доброго, не упала в обморок.

К операции подключили всех: Оливию с Дэном, Мэтта и папу. Мэтт сам предложил рассказать маме о моем расставании с Джонатаном и сделал это, догадываюсь, не без удовольствия, так как всегда был против того, что я живу со «старым пнем». Отец, как выяснилось, давно знал про Джейкоба — частично от самой мамы, частично от Оливии. Через неделю она и Дэн пригласили моих родителей к себе на вечеринку. Оливия, во всяком случае как она утверждает, целый вечер не отходила от мамы и говорила ей о моем новом друге, прозрачно намекая на то, что познакомились мы в Нью-Йорке, что история эта немыслимая и что ее, маму, она может поразить до глубины души, даже растрогать до слез.

Мы с Кеннетом тем временем, как и условились, шаг за шагом узнавали друг друга. Теперь мне трудно представить, как я могла тосковать по Сету и довольствоваться скучным счастьем с Джонатаном. Когда Кеннет уедет, не знаю, что я буду делать. Наверное, с горем пополам протяну недельку другую, уволюсь и полечу в Нью-Йорк.

Впрочем, где мы поселимся, еще неизвестно. Кеннет очарован австралийской зеленью, экзотической для него природой и даже «чокнутыми» оззи.

О своем визите мы предупредили родителей за три дня. До назначенного часа остается несколько минут, и мы сидим в машине, потому что меня трясет от волнения и ускорять неминуемое нет ни малейшего желания.

Вот часы на приборной доске показывают ровно два, и Кеннет ободряюще похлопывает меня по руке.

— Пойдем. Чем раньше появимся в доме твоих родителей, тем быстрее останется в прошлом самое неприятное.

Медленно киваю, глубоко вздыхаю и выхожу из машины. Дверь открывает отец.

— Привет, пап! — как можно более беспечно щебечу я. — Это Кеннет. Кеннет О’Дин. А это мой отец, Бен Дайвер.

Папа жмет Кеннету руку, без избитых «очень приятно», но вполне дружелюбно. Если в двух словах, наш отец — человек без проблем. Никогда не ревновал меня к моим знакомым мужчинам, не буравил их взглядом, представляя, как те спят со мной, в мою жизнь не суется, но, если обратишься к нему за помощью, отложит все свои дела и поможет.

Мэтт не принимал Джонатана, но старался это скрывать, а на Кеннета с первых мгновений смотрит приятельски. Незаметно вздыхаю с облегчением. Слава богу!

Мамы пока не видно. Провожу Кеннета в гостиную, где уже накрыт стол к обеду, и он сдержанно, но с интересом рассматривает все вокруг. Картины мы привезли с собой. Кеннет держит их изображением к себе. Я подумала, не лучше ли отдать их маме потом, чтобы не обрушивать на нее все разом, но Кеннет решил вручить картины лично, а второго случая до его отъезда, может, не выдастся.

Мама входит, когда в гостиной собираемся мы все, напряженная, но как всегда величественная.

— Мам, привет! — все притворяясь беззаботной, восклицаю я. — Вот, познакомься… — Сглатываю комок в горле. Ломать комедию дается с превеликим трудом. — Это Кеннет О’Дин. А это моя мама, Эмили Дайвер.

— Здравствуйте, — говорит Кеннет, протягивая руку.

Мама ее как будто не замечает. Ее лицо бледнеет, глаза, взгляд которых приковывается к лицу Кеннета, расширяются и застывают.

— О’Дин? — глухо и так, будто говорить ей больно, переспрашивает она.

Кеннет кивает, опуская руку.

— Да. Это фамилия моей матери. Она певица, выступала в основном в клубах и ресторанах, а на телеэкранах, увы, не мелькала. — Кеннет разводит руками и улыбается. — Впрочем, насколько я понимаю, она к этому и никогда не стремилась. О’Дин — фамилия моего деда, под ней мама и выступала.

Он говорит быстрее чем обычно, наверное растерян. Еще бы! Мама смотрит на него так, словно на ее глазах в гробу ожил мертвец.

Папа откашливается и тактично идет к двери.

— Простите, я вас на несколько минут покину. Обещал отправить по факсу кое-какие документы и до сих пор этого не сделал.

— Ты о приложении к договору? — притворяясь увлеченным делами, спрашивает Мэтт, уже устремляясь вслед за отцом. — Тогда я с тобой. Хочу взглянуть на… — Его голос стихает за дверью.

Я какое-то время стою в полной растерянности. Мама продолжает смотреть на Кеннета, почти не моргая и не замечая, что происходит вокруг. Надо оставить их наедине, стучит в моем сознании. Какой бы найти предлог?

Удивительно, но ревности во мне больше нет. Теперь, когда я вижу Кеннета и маму вместе, понимаю, что мысль о таких отношениях между ними, какие связывали юную Эмили с Джейкобом, нелепа.

— Гм… кстати, — говорю я, глядя на мать, — вы сказали, что купили новую посудомоечную машину? Схожу взгляну на нее. Ужасно интересно.

Я уже делаю шаг к двери, но мама, вдруг оживая, крепко берет меня за руку.

— Не уходи, — просит она тем же странным, не своим голосом. — Останься…

— Хорошо, — тотчас соглашаюсь я, молясь про себя, чтобы самое тяжелое наконец закончилось.

— Говорите, она певица? — резко поворачиваясь к Кеннету и чуть сдвигая брови, спрашивает мама.

Кеннет не притворяется, что чего-то недопонимает, и спокойно отвечает:

— Да. Но теперь уже не поет, дает уроки пения.

— Они?.. — почти одними губами произносит мама, и Кеннет снова угадывает, что она имеет в виду.

— Замуж за отца мама вышла исключительно из-за меня. Я, можно сказать, ошибка. Непредвиденное обстоятельство. Плод случайной связи. — Он беззлобно усмехается. — Однако…

— Вы не очень на него похожи, — говорит мама странным тоном, будто пребывая в полузабытьи. — Другой нос, другие губы, на подбородке ямочка. У него ее не было. А глаза его, — говорит она громким шепотом и так плотно сжимает губы, что я пугаюсь и обнимаю ее за плечи. — Глаза как будто его, — повторяет мама, задыхаясь от волнения. — Я виновата перед ним… и перед вами. Страшно виновата, но я…

— Вы ни в чем, совершенно ни в чем не виноваты, — ровно и негромко произносит Кеннет. — Ни перед кем…

Мама моргает.

— Вы правда так думаете?

— Правда, — говорит Кеннет, улыбаясь уголком губ.

— Кто тебе сказал, что Кеннет… — осторожно начинаю я.

— Я догадалась, — говорит мама, глядя в пол. — Оливия так старательно намекала. И потом я все время знала, чувствовала, что настанет день — и произойдет нечто подобное. — Она прижимает руки к груди.

Мы переглядываемся с Кеннетом.

— Теперь мне, как ни странно, легче. — Мама поднимает влажные от слез глаза и пытается улыбнуться. — Тает ледяной комок, вот здесь. — Она опускает руку немного вниз и влево, на сердце.

Кеннет понимающе кивает и поднимает картины, не спеша повернуть их. Я замираю от напряжения, боясь представить, что последует дальше.

— Это… вам, — говорит Кеннет, похлопывая рукой по оборотной стороне картины. — Если захотите, я пришлю и все остальные. Они — ваши.

Глаза мамы делаются огромными. Она опять хмурится, о чем-то задумывается, потом ее лицо вдруг светлеет и, хоть с ресниц на щеку падает слезинка, губы трогает улыбка.

— Спасибо. — Она кивает.

Только теперь Кеннет берет по картине в каждую руку и медленно поворачивает их изображением к нам. На маму будто опускается невидимый покров времени, давно оставшегося в прошлом. Она стоит на том же месте, как всегда царственно статная, но мне кажется, что мы с Кеннетом где-то далеко, там, откуда до нее не достучаться.

Медленно, будто во сне, мама протягивает руки и берет ту картину, с которой влюбленно и с каплей смятения на нее смотрит юная Эмили, проходит к большому окну и на некоторое время будто каменеет — настолько становится неподвижной и тихой.

Кеннет бесшумно становится рядом со мной и берет меня за руку, отчего мне вдруг делается уютно и легко, а в душе поселяется уверенность в том, что опасаться больше нечего. Кеннет в этом явно не сомневается, а я верю его чутью больше, чем своему.

Мама долго смотрит на портрет неподвижным задумчивым взглядом. Потом глубоко вздыхает, смахивает со щек слезы, которые беззвучно лились и лились все это время, и улыбается. В это мгновение я отчетливо вижу в ней ту влюбленную девочку, которую несколько десятков лет назад запечатлел на холсте Джейкоб Беккер.

— За эту картину ему предлагали большие деньги, — говорит мама. — Но он сказал: в ней я и ты, в ней наша любовь. А любовь не продают.

Мы с Кеннетом пожимаем руки друг друга, испытывая наверняка одинаковые чувства.

Мама снова вытирает щеки, проходит к стене и прикладывает к ней картину.

— Повесим ее сюда. Как смотрится?

— Отлично, — говорит Кеннет.

— Только, конечно… — мама опускает глаза, — если папа будет не против.

В эту самую минуту раскрывается дверь и в комнату возвращаются мой отец и брат. Папа становится напротив картины и мгновение-другое изучает ее. Его лицо спокойно, хоть по взгляду я и догадываюсь, что понимает он и видит гораздо больше, чем увидел бы чуть менее сообразительный и менее сердечный человек. Мы наблюдаем эту сцену молча.

— Папа будет не против, — наконец произносит отец, приближаясь к маме, забирая картину и осторожно ставя ее у стены. — Даже наоборот. — Он обнимает маму и смотрит на Мэтта, потом на нас с Кеннетом. — Итак, все точки расставлены. Можно идти вперед. А для начала разумнее всего подкрепиться. — Он чмокает маму в макушку и потирает свой живот. — Не знаю, как вы, а у меня от треволнений разыгрывается зверский аппетит.

Хором смеемся и рассаживаемся по местам, уже заводя оживленную семейную беседу. Такое чувство, что Кеннет всегда был с нами, во всяком случае всегда был своим. Украдкой поглядываю на него и не верю, что так бывает. Вот, оказывается, какое оно — настоящее счастье.

Примечания

1

От австралийского разговорного «aussie» — австралиец, австралийка.

Content

Вайолетт Медоу
Любовь по наследству

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания