Смерть бродит по лесу Сирил Хейр

Глава первая ВИД ИЗ ОКНА

Фрэнсис Петтигрю виновато вздрогнул, когда в комнату вошла жена. По его собственной настоятельной просьбе его не беспокоили все утро, чтобы он мог подготовить свою лекцию для юридического общества Среднего Маркшира о современных тенденциях в теории гражданских правонарушений. Теперь же он тревожно осознал тот факт, что последние полчаса проглядел в окно.

— Как продвигается? — спросила Элеанор с оттенком участия, в котором острый слух мужа уловил и толику иронии.

— Никак не продвигается, — сказал он. — Ты сама прекрасно знаешь.

— Не понимаю, откуда мне это знать, Фрэнк. Надеюсь, тебе ничто не мешало?

— Мешало? — Петтигрю поднял глаза от загроможденного стола и глянул в окно. — Скажи, чем занимался твой дядя, пока жил тут?

— Дядя Роберт? Насколько мне известно, ничем. Разумеется, он был на пенсии. Знаю, он всегда собирался написать книгу о своих путешествиях, но почему-то она так и не была закончена.

— Ошибаешься. Она не была начата. И я тебе скажу почему. Твой дядя Роберт тратил время, которое собирался посвятить писательству, именно так, как я провел утро, — любовался видом.

Элеанор рассмеялась:

— Охотно верю. Но, боюсь, дядя Роберт был довольно слабовольным.

— И я, без сомнения, тоже. Впрочем, какая воля могла бы устоять против такого развлечения. Все разговоры — мол, окрестные красоты способствует трудам — чушь. Они просто смерть для любой работы. Вот почему все лучшие писатели, когда не сидели в тюрьме, жили на чердаках.

— Ты просто придумываешь оправдания собственной лени, Фрэнк. Ты забыл, что Тисовый холм знаменит своими писателями. Например, тут жил Генри Спайсер.

— Как раз Спайсер мой довод подкрепляет. Он жил вон там, внизу. — Петтигрю указал на долину под окном. — Он гулял по холму, потом спускался в свой коттедж и там писал стихи и нескончаемые любовные романы. Из его окон дальше ста ярдов ничего не видно. Живи он тут, пером бумаги не коснулся бы.

— Отличный вид. — Теперь и Элеанор смотрела за окно. — Зацветающие вишни на фоне тисов. Чудесно, не правда ли? — сказала она после долгого молчания.

— Еще три дерева зацвело. Со вчерашнего дня. Я считаю... Как называется тот странного вида дом почти на самой вершине?

— «Альпы». Не знаю, кто там сейчас живет. Когда я была ребенком, он принадлежал старой леди Фозерджилл. Она держала догов, которых мы ужасно боялись... Смотри, Фрэнк, по склону спускаются очень и очень странные люди.

Петтигрю потянулся за биноклем, который лежал наготове на письменном столе.

— Американцы, — объявил он. — Папа, мама и два очень странно одетых мальчика. У папаши в руке, похоже, путеводитель. Каблуки у маман слишком высоки для такой местности. Полагаю, машину они оставили наверху.

— Дай и я посмотрю. — Элеанор забрала у него бинокль.

— Каковы ставки на то, что они совершают литературное паломничество к коттеджу Спайсера? Вот, что я тебе говорил? Они свернули по тропинке вниз налево.

Элеанор перевела бинокль на другую часть холма.

— С той стороны поднимаются еще двое, — сказала она. — Как будто что-то ищут. У одного какой-то сосудик. Как по-твоему, что они ищут? Для орхидей слишком рано...

Она опустила бинокль, и можно было подметить, что чуть покраснела.

— Я пришла сказать, что ленч готов.

— Вот видишь, — безжалостно отозвался муж. — Теперь он сгорел или остыл. Или что там случается, когда повар отрывается полюбоваться видами? Если бы кухня не выходила на задворки, мы вообще остались бы без еды. Говорю тебе, зря ты уговорила меня здесь поселиться. Это совершенно деморализует нас обоих.

В отличном настроении он последовал за женой из кабинета. Сквозняк, возникший из-за открытой двери, разметал по полу страницы незаконченной лекции.

Маркширский Тисовый холм был хорошо известен любителям живописных видов задолго до того, как Генри Спайсер, этот боготворимый, но не слишком читаемый гигант викторианской беллетристики, прочно водрузил его на литературной карте Англии. С тех времен развитие современного транспорта сделало Тисовый холм доступным для мира в целом, и трудно было назвать более известную природную достопримечательность в пятидесяти милях от Лондона. Именно стихи Спайсера первыми связали огромные и древние тисы, окружающие холм, с ритуалами друидов. В наши дни отель «У тиса», удобно расположенный на трассе в Маркгемптон, — одна из лучших недвижимостей своего класса в южных графствах. Каждый погожий выходной травянистые склоны холма испещрены группками счастливых туристов, которые довели бы до умопомешательства угрюмого отшельника Генри Спайсера, а прославленные им тисы простирают свои ветви над парочками, блаженно не отягощенными знакомством с его произведениями и зачастую занятыми ритуалами, куда более древними, чем друидские.

Тисовый холм расположен в приходе Тисбери, но сама деревушка Тисбери уютно расположилась на дне долины почти в миле от него. За исключением одиночек вроде Генри Спайсера или чудаков вроде покойного сэра Уильяма Фозерджилла, в прошлом никто не желал строиться на холме, где почва едва покрывала голый мел, а подача воды была проблематичной. Национальный трест[1] заботится о том, чтобы никто не делал этого в будущем. Но по другую сторону долины, где склон более пологий, а возвышенность под названием Дидбери-Даунс пониже, не так давно выросли дома так называемого Восточного Тисбери, который словно наследница извлек выгоду из краха некогда великолепного поместья обанкротившегося графа Маркшира. Агенты по продаже недвижимости обычно рекламируют эти дома как обладающие непревзойденным видом на Тисовый холм. Если полагаться на опыт Петтигрю, то совсем наоборот — это вид ими обладает.

По привычкам и склонностям Фрэнсис Петтигрю был городским жителем. Его трудовая жизнь прошла в Темпле, где открывавшаяся из его каморки панорама ограничивалась элегантной кирпичной кладкой семнадцатого века в двадцати шагах от окна. (Когда немецкие бомбы, снеся дальнюю сторону Внутреннего инна, в одночасье расширили открывавшийся ему горизонт до противоположного берега реки, он растерялся так же, как выпущенная в лесу канарейка.) Его знание Англии за пределами Лондона ограничивалось по большей части городами Южного судебного округа, имеющими ассизные суды[2], и домиком в центре Маркгемптона, который представлялся ему очевидным пристанищем после выхода на пенсию.

Он не взял в расчет свою жену, молодую женщину, которую он так неожиданно — и так счастливо — приобрел в награду за правительственную службу во время Второй мировой. В частности, он не учел тетушку жены, вдову, с которой никогда не встречался и про которую редко слышал. Когда эта дама умерла, долгие годы пробалансировав на грани маразма, оказалось, что племяннице, вместе с прочей собственностью, она оставила крошечный домик, в котором он теперь и проживал. По получении наследства он решил, что они от него избавятся, и приехал с Элеанор осмотреть его проформы ради. Он бросил один взгляд за окно кабинета, спросил себя, что делал глазами все эти годы, и признал свое поражение. Окончательно планы расстроил цейссовский бинокль дяди Роберта, находившийся все еще в отличном состоянии.

— Если не случится чего-то очень и очень радикального, — заметил он за ленчем жене, — я окончательно впаду в апатию.

— Звонила леди Ферлонг, спрашивала, может ли прийти к чаю, — сказала Элеанор. — Возможно, она окажется достаточно радикальной.

Леди Ферлонг была старейшиной Восточного Тисбери. Духовно она принадлежала к приходской общине основного Тисбери и своей миссией считала привлечение любого новоприбывшего к жизни прихода. Отдаленная родственница лорда Маркшира, она бестактно напускала на себя собственнический вид во всем, что касалось окрестностей. До конца чаепития было еще далеко, а Петтигрю уже обнаружил, как трудно ему не поддаться иллюзии, что он всего-навсего скромный арендатор, к которому явился с инспекцией хозяин, а не землевладелец или, во всяком случае, супруг землевладелицы, принимающий у себя равного, чьи поместья едва ли больше его собственных.

Но леди Ферлонг, пусть и склонная к диктаторству, была достаточно любезной, и того факта, что Элеанор ее маленькое владение досталось не через покупку, а по наследству, оказалось достаточно, чтобы она выросла в ее глазах. Когда же в дальнейшем выяснилось, что часть своего детства она провела в этом самом доме у тети и дяди и недолгое время ходила в ту же подготовительную школу, что и старший сын леди Ферлонг, атмосфера стала и вовсе сердечной. Леди Ферлонг сразу же определила для Элеанор «место», и с этого момента почувствовала себя совершенно свободно. Дело в том, что значительную часть своей жизни она употребляла на старания (все более и более затруднительные в нашем обществе) находить для людей должное «место» и явно была вне себя от радости, что на сей раз все получилось так легко, а результат вышел такой удовлетворительный. Приняв третью чашку чая, она перешла к делу. Элеанор уже познакомилась с пастором? Нет? Он зайдет. Он слегка озабочен, достаточно ли будет помощниц на летнем благотворительном базаре. Не захочет ли Элеанор взять на себя какую-нибудь палатку? Ну, возможно, браться за это еще слишком рано, но подумать надо. Вечером леди Ферлонг встречается с миссис Порфир, и они пройдутся по списку помощниц и посмотрят, где от нее будет больше пользы. Затем, разумеется, Женский институт[3].

Элеанор проявила неожиданное желание посещать Женский институт, если, конечно, его собрания не будут совпадать с репетициями Маркгемптонского оркестрового общества, которому она оставалась верна. К счастью, они не совпадали, и леди Ферлонг просияла, получив нового рекрута. Миссис Порфир пришлет ей расписание. Затем она перешла к защите притязаний Ассоциации нравственного благополучия и недавно основанного Комитета друзей Тисового холма, предназначенного оберегать сию достопримечательность от вандализма летних отдыхающих.

У Петтигрю голова пошла кругом. Он воображал себе Тисбери тихой гаванью, однако теперь тот представлялся водоворотом активности, в сравнении с которым улей показался бы вымершим. Очень скоро он узнал, что в отличие от улья Тисбери обязывает к работе оба пола. Британский легион имел тут свое отделение. Леди Ферлонг упомянет про Петтигрю полковнику Сэмпсону, который живет чуть дальше по той же улице. Петтигрю как раз из тех, кому будут рады в комитете. Полковник — местный секретарь, крайне ценный человек. И такой добросовестный. Он даже брал уроки машинописи, чтобы управляться с работой. К счастью, теперь необходимость отпала, ведь бумажную сторону взяла на себя миссис Порфир.

— Кто она, эта миссис Порфир? — рискнул поинтересоваться Петтигрю. Он успел заметить, что она была секретарем отделения Ассоциации нравственного благополучия, а кроме того, казначеем Комитета друзей Тисового холма. — Она весьма важная особа? Жена пастора?

— Господи помилуй, нет! — Леди Ферлонг позволила себе коротко посмеяться над его неведением. — Священник холостяк, слава Богу. А что до важной... Я бы миссис Порфир так не назвала. Но она очень добрая, достойная и полезная особа. (Если такая череда прилагательных не определила место миссис Порфир, то никакие другие слова не помогут.) Даже не знаю, как бы я без нее обходилась. Она в деревне всего три или четыре года, но уже сделалась совершенно незаменимой. Она вдова и целиком отдает себя добрым делам.

Покончив с характеристикой миссис Порфир, леди Ферлонг собралась уходить. Петтигрю ее проводил.

— У вас отсюда прекрасный вид, — с ноткой снисходительности заметила она на крыльце. — Конечно, не такой, как у меня. Из моих окон видно гораздо больше Друидовой поляны и меньше голого склона. Думаю, так много лучше. Можно почти забыть про отдыхающих.

— Да, кстати, — сказал Петтигрю, — кто живет в доме на вершине? Кажется, он называется «Альпы».

— О... миссис Рэнсом, — ответила леди Ферлонг. — Мне кажется, вашей жене не захочется с ней встречаться. До свидания, мистер Петтигрю. Очень рада была познакомиться.

Она забралась в свой древний двухместный автомобиль, не оставив Петтигрю сомнений в том, что миссис Рэнсом не могла занять какое-либо «место», так как занимала самую нижнюю ступень.

— Ах да, — крикнула из машины леди Ферлонг, — забыла сказать вашей жене: если вам понадобится курица, обращайтесь к мистеру Уэндону — участочек у подножия холма.

— Кажется, я его видел, — сказал Петтигрю. — Худосочный малый со светлыми волосами?

— Он самый. Упомяните мое имя, и он выберет вам хорошую. Мне нравится по возможности ему помогать. Странно, не правда ли, — она понизила голос, чтобы открыть прискорбный факт, — что он воспитывался с моим племянником в Хэрроу[4].

Печально качая головой от того, что некоторые люди так прискорбно не умеют удержать свое место, она уехала.

Петтигрю все еще восхищался игрой вечернего света на склоне, когда зазвонил телефон. Он уже повернулся, чтобы войти в дом, но столкнулся с выходящей к нему Элеанор.

— Кто-то тебя спрашивает, — сообщила она. — Сказал, что из приемной лорд-канцлера.

Если высокий титул на Элеанор произвел хоть какое-то впечатление, то муж лишь безразлично пожал плечами,

— Когда-то от подобного сообщения я был бы на седьмом небе, — сказал он. — Но в моем возрасте ожидать от них чего-то слишком поздно. Тем не менее...

Он вошел в дом и взял трубку.

— Петтигрю... Ах вот как? Очень жаль. Надеюсь, не сильно?.. Понимаю. Да, я вполне справлюсь. Где, вы сказали?.. Дидфорд? Вполне доступен. Я там буду... Да, квитанции о расходах пришлю вам... Очень хорошо. До свидания.

Трубку он повесил со странным выражением на лице — отчасти горьким, отчасти позабавленным. Потом сел и расхохотался.

— В чем дело? — спросила Элеанор.

— Джефферсон заболел. Его только что увезли в больницу с язвой двенадцатиперстной кишки.

— Звучит не слишком смешно. Кто этот бедный мистер Джефферсон?

— Он не мистер. Он судья суда графства. Они хотят, чтобы я его подменил. Семь гиней в день плюс расходы. Открытие сессии в Дидфорде завтра. Как ты и сказала, ничуть не смешно. Но все-таки...

Петтигрю высморкался, протер очки и снова посерьезнел.

— Двенадцать... нет, тринадцать лет назад я подавал на эту должность, — сказал он. — Меня отклонили — думаю, потому, что, мол, староват, к тому же считали шельмой. Если бы вместо Джефферсона взяли меня, я уже почти заработал бы пенсию. А теперь он сломался, и хотят, чтобы я его заменил. Ну не странная ли штука жизнь?

Петтигрю взглянул через окно на длинный гребень Тисового холма, четкий и ясный на фоне темнеющего неба.

— Мне его будет не хватать, — сказал он. — А впрочем, суд — это тоже способ познакомиться с соседями.

Глава вторая МЕНДЕЛИЗМ В СУДЕ ГРАФСТВА

Дидфорд — его полное название. Дидфорд-Парва (Дидфорд-Магна — крошечная и всеми забытая деревушка выше по долине) — маленький ярмарочный городок, деловой и торговый центр округа, в котором находится Тисбери. А еще это центр окружного судопроизводства. Местные судьи на еженедельных сессиях разбирают тяжкие и мелкие уголовные нарушения жителей округа. Их гражданских диспутов едва хватает для оправдания визита судьи из суда графства раз в месяц. Фрэнсис Петтигрю, недавно назначенный заместитель этого судьи, занимая свое кресло в захудалом зальчике, подумал, что ему даровано малой кровью быть посвященным в таинства судопроизводства. Список дел на слушания был коротким, и, помимо полудюжины или около того стряпчих, сидящих за отведенным им столом, собралось не более двадцати человек.

— Слушается дело, — рявкнул секретарь суда откуда-то из-под судейского возвышения, — «Спокс против Грэнтли». — Он повернулся и сунул на стол судье голубую бумагу.

На место свидетеля прошел вразвалочку кряжистый пожилой человек, похожий на бродягу, и не успел Петтигрю опомнится, как слушания начались.

Встал стряпчий с лицом как топор:

— От имени кредитора, ваша честь. Мистер Грэнтли, вы должны пятьсот девятнадцать фунтов. Вы в состоянии заплатить?

— Фунт в месяц, — спокойно сказал мистер Грэнтли.

— Сколько? — ахнул Петтигрю.

Очевидно, сочтя, что заместитель глуховат, представитель кредитора прогремел:

— Он предлагает фунт в месяц. Ваша честь поднимет до тридцати шиллингов?

— Да, если хотите, — слабо выдавил Петтигрю.

Обе стороны как будто были полностью удовлетворены. Кряжистый отрывисто кивнул и вразвалочку покинул суд. Петтигрю во все глаза смотрел ему вслед, недоумевая, какой тайной магией он выманил кредит пятьсот девятнадцать фунтов. Мистеру Грэнтли было уже за шестьдесят. Если платить по такой снисходительной ставке, сколько ему стукнет к тому времени, когда его долг наконец будет уплачен? Он старался подсчитать это в уме, когда вдруг сообразил, что голубой листок исчез и его место занял другой.

— «Инглсон против Уотса», — возвестил секретарь.

Топоролицый вскочил снова:

— Должник не явился. Перенос на следующее заседание с обычным уведомлением?

— Как вам угодно, — сказал Петтигрю. Право же, синекура да и только. Он взял себе на заметку спросить у секретаря, что такое «обычное уведомление».

Еще три или четыре должника стремительно сменили друг друга на месте свидетеля. Все они задолжали суммы, головокружительно несоизмеримые с их доходами, у каждого имелось не меньше четырех малолетних детей, которых надо кормить, и их долги касались в основном удовлетворения таких жизненных потребностей, как телевизор или обеденный гарнитур. Их кредиторы — или, как правило, представители кредиторов — охотно соглашались на предложения, обещавшие им возмещение в среднем за двадцать пять лет, в том случае, конечно, если выплаты будут производиться.

«Почему я всю жизнь тратил время и силы на оплату счетов? — подумал Петтигрю. — Просто уму непостижимо». Он приказал отправить еще одно обычное уведомление, а затем заинтересованно выпрямился, услышав знакомую фамилию.

— «“Мил и Молт лимитед” против Уэндона».

Синий листок запротоколировал решение о взыскании двадцати пяти фунтов двенадцати шиллингов восьми пенсов.

— Мистер Уэндон, как вы предполагаете выплатить свой долг?

Мистер Уэндон не предложил какой-либо суммы в месяц. Он просто обратил пару честных голубых глаз на судью и заметил:

— Факт в том, ваша честь, что корм был отвратный. Определенно плесневелый.

— Суть не в этом, — вмешался стряпчий — на сей раз не топоролицый, а багровощекий с усами, — который, как видно, делил с первым большую часть этой неблагодарной практики. — Совершенно не в этом. И против вас выдвинуто...

— Я едва из-за него трех молоденьких свинок не лишился, — продолжал мистер Уэндон. — Пришлось звать ветеринара. Я еще должен ему пятерку за труды.

Слушая, как он говорит, нетрудно было поверить, что Горацио Уэндон воспитывался с племянником леди Ферлонг в Харроу. Внешне, однако, он делал мало чести этой или другой привилегированной частной школе. Одет он был, возможно, чуть лучше мистера Грэнтли, но только самую чуточку, и был значительно грязнее. От места дачи показаний слабо веяло свиным навозом. Его лицо было не лишено достоинства, но имело безошибочное выражение человека, глубоко обиженного и смирившегося с тем, что его обида никогда не получит возмещения.

— Давайте-ка проясним, — сказал Петтигрю. — Насколько я понимаю, это счет за корм, поставленный вам...

— Если вы называете это кормом, то да.

— За который вы не заплатили.

— Конечно, нет. Вы заплатили бы?

— Давайте пока меня не касаться. Долг подали к взысканию?

— Вот именно.

— Вы сказали судье, что корм был некачественный?

— Сказал судье? Нет, меня там не было. У меня в тот день, кажется, свинья должна была пороситься. Так или иначе, я не пошел.

— И вам не пришло в голову проконсультироваться у юриста?

— Юриста? — Лицо мистера Уэндона являло собой верх презрения. — Нет уж, спасибо. С меня юристов хватит.

— Тогда, боюсь, вам придется заплатить.

— Если вы так говорите... — устало отозвался мистер Уэндон. Прения он прекратил явно с облегчением, словно не имея сил протестовать против судебных преследований, и лишь добавил: — Видели бы вы этот корм!

— А теперь, мистер Уэндон, — сказал багровощекий стряпчий, который метафорически закусил не удила, а буквально собственный ус во время этого пустого диалога, — как вы собираетесь выплатить свой долг?

— В том-то и суть. Я тоже про то. Как?

— Вы ведь фермер?

— Лично я предпочитаю называться мелким землевладельцем.

— Женаты?

— Господи помилуй, нет.

— Какая у вас арендная плата?

— Никакой не плачу.

— Ферма принадлежит вам?

— Вроде того. Разумеется, она заложена.

— Счет в банке имеется?

— Кредит превышен.

— Какие-нибудь прочие долги?

— Не стоят упоминания. Конечно, если не считать ветеринара.

— Какие-нибудь деньги вам причитаются?

Возникла заметная пауза, прежде чем прозвучал ответ на этот вопрос:

— Да, причитаются.

— Сколько?

— Восемь тысяч триста четырнадцать фунтов. — Уэндон оттарабанил сумму, как ребенок, заучивший урок.

Глядя на него, Петтигрю сообразил, что коснулись той самой обиды, которую он угадал, едва увидев этого человека. Ему очень хотелось узнать, что тут за история, но судопроизводство происходило слишком уж быстро, чтобы осведомляться.

— И когда вы ожидаете выплату?

Обреченность на лице Уэндона стала только отчетливее.

— Никогда, — ответил он.

— Тогда не тратьте время его чести. Каков ваш ежемесячный доход?.. Вы платите подоходный налог?.. Вы делаете?.. Вы имеете?..

После долгих препирательств, напомнивших Петтигрю погоню упорного, но неловкого терьера за исключительно верткой крысой, мистера Уэндона заставили признать, что он в состоянии выплачивать два фунта в месяц. Его уход знаменовал окончание слушаний дел неплательщиков, вызванных повесткой, и начались собственно судебные разбирательства.

Нынешние затруднения жителей Маркшира, как они отражены в производстве судов графства, заключаются, как и по всему Соединенному Королевству, в слишком большом числе людей на слишком малое число домов. Сегодня никто из пустивших однажды под свой кров кого-то на каких-либо условиях не может надеяться выселить его или ее, не обращаясь в суд. Петтигрю нисколько не удивился, обнаружив, что дела в его списке относились к тому типу, который в среде юристов известен как «дело о вступлении во владение». Первая порция дел была с точки зрения закона сравнительно проста: незадачливые ответчики просто изо всех сил цеплялись за жилье в надежде, что, когда поступит предписание о выселении, кто-нибудь, где-нибудь, как-нибудь придумает, куда им податься. В стремительной последовательности Петтигрю разобрал дело вдовы скотника с длинной вереницей детей, которая должна уступить место преемнику ее мужа, чтобы работа на ферме не остановилась; молодой супружеской пары, которая катастрофически затянула свое гостевание в крошечном, перенаселенном коттедже родителей мужа; дворецкого из большого дома, смертью хозяина оставленного растерянным и беззащитным в мире, которому не нужны дворецкие и который предлагал превратить господский дом в заведение для умственно отсталых. Покончив с этими мелочами (Петтигрю даже думать не хотелось, ценой каких тревог и мучений), столы расчистили для основного блюда дня — серьезных спорных случаев.

— Простое дело о лишениях, — весело сказан поверенный истца, когда вызвали первое из таких дел.

Петтигрю про себя застонал. Параграф 8 первого приложения к закону — это он уже знал наизусть. Одно из тех безнадежных дел, в которых он, Петтигрю, и никто другой должен решать, кому грозят большие лишения: жильцу, если он будет выдворен из дома, или домовладельцу, если не пустят в дом его. Он приготовился к худшему, и худшее не замедлило объявиться. Дело домовладельца было определенно душераздирающим. Такие ужасающие лишения приходилось терпеть ему и его семье, что Петтигрю поймал себя на мысли, как любой жилец может иметь наглость противиться столь внушительным притязаниям. Долго недоумевать ему не пришлось. Адвокат ответчика, когда настал его черед, предъявил доказательства чудовищного водопада бедствий, которые обрушатся на его клиентов, если они утратят жилище (две гостиные, две спальни, кладовая, буфетная и ватерклозет на улице). Немыслимо было бы их выселить. И Петтигрю пришлось об этом размышлять.

До окончания слушаний на стол ему легло шесть врачебных заключений. Четыре свидетельствовали об опасных заболеваниях, которыми страдали обе стороны и их соответствующие жены. Остальные объявляли о скором появлении новых членов в каждом семействе. Какая бы сторона ни преуспела, двум спальням и кладовой придется вместить по меньшей мере вдвое больше людей против того количества, для которого они предназначались. Проигравшим придется предположительно разбить палатки на Дидбери-Даунс. Таковы были — на заметку будущим историкам социума — жилищные условия Маркшира в год 1952-й от Рождества Христова.

Он вынес решение — в чью пользу, ему не хотелось даже думать. Он знал только, что не показал себя с лучшей стороны и не вершил справедливости просто потому, что в тех обстоятельствах справедливость была невозможна — разве справедливо наказывать безвинных людей за то, что живут в то время и там, где для них нет жилья? Потом он пошел на ленч, виновато размышляя о собственном уютном домике с гардеробной и запасной спальней для случайных гостей.

Дело «Тодмен против Порфир» возглавило список дел на вторую половину заседания. Тодмена представлял топоролицый, чья фамилия несколько неожиданно оказалась Очаровашкинс. Порфир явилась лично. Только когда ответчица вышла вперед, Петтигрю, поглощенный перспективой еще одного дела лишений, сообразил, что это, наверное, та самая добрая, достойная и полезная особа, про которую говорила леди Ферлонг. Он поглядел на нее с интересом и с удивлением заметил, что это сравнительно молодая женщина, лет сорока самое большее. Памятуя о прилагательных леди Ферлонг, он ожидал увидеть вдову под шестьдесят, хотя затруднился бы сказать, почему качества, названные леди Ферлонг, обязательно должны принадлежать человеку такого возраста. Ее нельзя было назвать красивой или хорошенькой, а ее платье, на неопытный взгляд Петтигрю, ничем не отличалось от одежды обычной работящей деревенской женщины. Но что-то в ее внешности привлекало внимание. Поискав определение, Петтигрю поймал себя на мысли, что самое уместное тут слово — «достоинство». Как раз достоинство, порожденное не самоуверенностью или самомнением — в тот момент миссис Порфир выглядела крайне нервно и непритязательно, — а непоколебимой честностью и цельностью натуры. «Добрая, достойная и полезная, — подумал он. — Все это про нее, но самое главное в ней — добрая».

Пришло время слушать мистера Очаровашкинса. Он был совершенно уверен в победе и, казалось, имел на то веские причины. Его клиент, мистер Джессе Тодмен, которого Петтигрю уже знал в лицо как владельца единственного гаража и заправочной станции в Тисбери, желал вернуть себе свой коттедж для дочери и зятя, недавно поженившихся и с дитем на подходе, но живущих в убожестве — в комнате над гаражом мистера Тодмена.

— Сомневаюсь, что ваша честь столкнется в моем деле с большими трудностями, — сказал мистер Очаровашкинс. — Миссис Порфир — вдова, насколько я знаю, не имеет иждивенцев, живет одна и занимает коттедж из четырех комнат. Она без особых затруднений может подыскать себе жилье, отвечающее ее скромным нуждам. С другой стороны, перед нами молодая семья, мечтающая обзавестись собственным домашним очагом и живущая в условиях, которые, уверен, ваша честь сочтет весьма нежелательными для того, чтобы растить детей. Мой клиент сочувствует миссис Порфир, но...

Сев на свидетельское место, мистер Тодмен очень успешно скрыл свое сочувствие к жилице, которое так великодушно приписал ему мистер Очаровашкинс. Это был невысокий жилистый человечек с ярко-желтыми волосами и жесткими зелеными глазами. Да, коттедж принадлежит ему, унаследован от отца почти сразу после того, как миссис Порфир вселилась. За мизерную плату, добавил он по собственному почину, да и та вся ушла на оплату ремонта, который заставил его произвести санитарный инспектор. С тех самых пор он просит ее съехать. Теперь муж его дочери вернулся из армии, а в его доме нет для всех места. На том, как ясно говорило выражение его лица, и делу конец.

— Какие-то вопросы к мистеру Тодмену?

— Нет, благодарю, сэр, — ответила миссис Порфир.

Для полноты картины мистер Очаровашкинс вызвал миссис Тодмен, высокую вялую блондинку. Она не могла вынести, чтобы в их доме жила семья замужней дочки, а что до младенца... Ведь просто повернуться будет негде, когда повсюду развешаны пеленки!

Поскольку от миссис Порфир вопросов опять не последовало, на месте свидетеля вслед за блондинкой тут же возникла ее дочь. Названная по современной маркширской моде, Марлен Дейрдре Бэнкс была уж чересчур очевидно в положении. Глядя на нее, Петтигрю мог только надеяться, что в случае необходимости выяснится, что судебный пристав, человек весьма компетентного вида и явно бывший полицейский, в дополнение к прочим своим навыкам прослушал также курс родовспоможения. Но она пережила свое краткое появление в роли свидетельницы без катастрофы и произвела на Петтигрю сравнительно пристойное впечатление парой очень ярких карих глаз и копной непокорных темных волос.

Заявление Марлен завершило выступление от имени истца. Петтигрю повернулся к миссис Порфир:

— Теперь мне хотелось бы услышать, что скажете вы, миссис Порфир.

Он слишком уж хорошо знал, что она скажет, и сердце у него стучало, когда он смотрел на это безмятежное, терпеливое лицо. Есть ли ей куда податься? Очевидно, некуда. Сегодня всем некуда податься. Но чем это поможет ей против беременности Марлен и явной невозможности растить ребенка в каморке над отцовским гаражом? Дело уже практически решено, вопрос заключается только в том, сколько времени ей дать, чтобы «подыскать иной вариант». Какое чудесное расплывчатое выражение! О том, как он посмеет взглянуть после этого в лицо леди Ферлонг, не хотелось даже думать.

— Мне очень жаль, что от меня всем столько проблем, — сказала миссис Порфир, — но факт в том, что мне некуда поехать. В Тисбери очень трудно найти жилье, — добавила она.

— Именно, — поощрил ее Петтигрю, но продолжения от миссис Порфир не последовало. Она уже изложила все доводы в свою защиту.

На том дело «Тодмен против Порфир» завершилось бы, если бы мистер Очаровашкинс, озабоченный оправданием гонорара, не вдохновился на перекрестный допрос.

— Вы живете в коттедже совершенно одна, верно? — обвиняюще спросил он. — В четырех комнатах! — Его тон придал спорному коттеджу размах Бленгеймского дворца. — Вам же не нужно столько места.

— О нет, нужно... Правда нужно.

— Почему вы не можете снять где-нибудь комнату?

— Это совершенно невозможно. Мне о стольком нужно заботиться.

— О стольком? Полагаю, свою мебель вы могли бы сдать на хранение.

— Это не только мебель, — мягко объяснила миссис Порфир. — Еще все мои бумаги... Я так много работы делаю. В меблированной комнате ничего не получится. Это было бы неуместно.

Перед Петтигрю вдруг предстало видение: деревенская домохозяйка просматривает конфиденциальную корреспонденцию Ассоциации нравственного благополучия. Да, это было бы крайне неуместно. Что ж, леди Ферлонг придется подыскать другого секретаря, вот и все. Жаль, но...

Мистер Очаровашкинс все еще развивал свою тему:

— Вдова без обременения... Вы ведь вдова, миссис Порфир? — Не получив ответа, он продолжил: — С вами ведь в этом четырехкомнатном доме никто не живет?

— Нет. То есть... Сейчас никто. — Последние слова были произнесены чуть ли не шепотом.

— Прекрасно. Итак, мадам, вы задумывались всерьез о том, чтобы подыскать другое жилье? Вы справлялись о возможности приобрести резиденцию?

«В судах графства, — подумал Петтигрю, — мы всегда приобретаем резиденции. Покупать дома мы предоставляем низшим расам, не имеющим законов».

— Я не могу себе это позволить.

— Вы уверены, мадам? В наши дни строительные общества предлагают очень привлекательные условия. У вас нет сбережений?

— Очень незначительные.

— Сколько именно у вас денег? Каков ваш доход?

По лицу миссис Порфир скользнула острая тревога.

«Честное слово, так нечестно, — подумал Петтигрю. — Она, наверное, чувствует себя так, словно ее раздевают на людях».

— Возможно, вы предпочтете написать сумму, — предложил он.

— Благодарю вас, сэр.

Миссис Порфир подали бумагу и карандаш, и после недолгих, но озабоченных подсчетов она написала две суммы, обозначающие соответственно капитал и доход с него. Глянув на ее скудное состояние, Петтигрю протянул листок мистеру Очаровашкинсу.

— Это все, что у вас есть? — не отступал мистер Очаровашкинс.

— Это все на свете деньги, какие есть в моем распоряжении. — Высокопарные слова она роняла в суд, как камешки в тихий прудик, закутавшись в свое странное достоинство точно в плащ.

Мистер Очаровашкинс сменил тактику:

— Нет ведь никакой особой причины, чтобы вам жить именно в Тисбери. Вы вполне могли бы поехать в любую другую часть Маркшира... Вообще в любое графство Англии.

Тут миссис Порфир дала волю словам и стала даже красноречива:

— Полагаю, в каком-то смысле это совершенно верно. Конечно, я привязана к моей работе в Тисбери, но, надо думать, сумела бы быть полезной в любом месте. Слава Богу, я всегда приносила пользу, где бы ни находилась. Но дело не только в этом, сэр. Понимаете, я очень люблю Тисбери. Я тут родилась. Я жила тут, пока не уехала, чтобы выйти замуж. Вот почему я вернулась, когда... когда осталась одна. — На мгновение она как будто забыла, где находится, и продолжила, обращаясь отчасти к Петтигрю, отчасти к себе самой, подхваченная потоком детских воспоминаний. — Мой отец был органистом в церкви Тисбери. Он позволял мне сидеть возле органа, когда я была маленькой. Я так любила бывать на хорах. Думаю, он был не самым лучшим музыкантом, но я считала его игру самой прекрасной на свете. — Она оглянулась, посмотрела за мистера Очаровашкинса, на скамью позади него, где сидели истец и его семья. — Он играл на вашей свадьбе, мистер Тодмен, — сказала она. — Помните? Это было давно, а кажется, только вчера. Четыре подружки в голубом, а миссис Поттс — вся в белом. Она была чудесной невестой, хотя мы все думали, что для вас она высоковата...

Право же, это совсем против правил! Джефферсон давно бы ее остановил. Петтигрю прокашлялся, чтобы вмешаться, но миссис Порфир остановилась сама. Замолчав, она промокнула глаза носовым платком. Пожав плечами, мистер Очаровашкинс сел и начал связывать бумаги. Совершенно ясно — дело было окончено. Петтигрю набрал в грудь воздуха, чтобы объявить свое решение. И в этот самый момент он почувствовал, как в нем с силой поднимается подозрение, что дела обстоят совсем не так, как кажется.

Заместитель судьи помедлил, наморщил нос, как собака, вынюхивающая слабый, неуловимый запах. Что-то странное было в этом на первый взгляд простом деле, но он никак не мог уловить верткую мысль. Он безотчетно отметил что-то во время слушаний, но не обратил на это сразу должного внимания. Вдобавок миссис Порфир обронила что-то в своих бессвязных замечаниях. Он оглядел притихший зал суда в поисках вдохновения. Его взгляд упал на Тодменов, сидевших рядышком. Спутанная темная копна волос Марлен у плеча матери. Его посетило смутное воспоминание об учебнике по теории Менделя, и две мысли внезапно слились у него в голове как дождевые капли и побежали ручейком по оконному стеклу.

— Мне бы хотелось, чтобы мистер Тодмен вернулся на место свидетеля, — сказал он.

Удивленный и раздраженный, мистер Тодмен снова вышел вперед.

— Всего два вопроса, — сказал Петтигрю. — Ваша жена была вдовой, когда вы на ней женились?

— Верно.

— Миссис Бэнкс ваша дочь или дочь от прошлого брака?

— Моя Марлен, — с чувством сказал мистер Тодмен, — никогда не знала другого отца.

— Верно. Но это не вполне...

— Я дал ей мой дом. Я дал ей мое имя. Это было двадцать два года назад. Тогда она была малышкой двенадцати месяцев от роду. Что еще мог бы сделать мужчина?

Петтигрю в который раз посмотрел на знакомые слова параграфа 8 первого приложения. Они были именно таковы, как он думал.

— Вы удочерили ее юридически?

— Нет.

Петтигрю глянул на мистера Очаровашкинса. Мистер Очаровашкинс медленно поднялся. На лице у него было выражение боксера, который вышел из своего угла, твердо зная, что в ближайшие несколько минут его отправят в нокаут.

— Вы можете обойти это затруднение? — спросил его Петтигрю. — Закон особо прописывает, что дом может быть затребован домовладельцем как место проживания его самого или его сына либо его дочери. Никакого упоминания о приемных я не вижу.

Мистер Очаровашкинс был слишком хорошим законоведом, чтобы тратить время на отстаивание невозможного утверждения. Оказав лишь символическое сопротивление, он признал свое поражение. Естественно, он счел нужным указать на то, что вел дело исходя из факта, что миссис Бэнкс — дочь мистера Тодмена. Петтигрю, естественно, принял его заверение, но спросил про себя, как человек с таким очевидным умом мог не знать, что по закону генетики у двух блондинов не может родиться брюнетка. Он уже удобно забыл, что сам чуть не проглядел этот факт.

— В пользу ответчицы, — объявил он. И испытал удовлетворение юриста, приняв неоспоримое решение соответственно букве закона, который, как и орден Подвязки, сам по себе ничегошеньки не стоил.

Тем не менее полчаса спустя, когда Петтигрю уже возвращался домой, он почувствовал, что было нечто сомнительное в странной маленькой драме, которая перед ним разыгралась. Редко случается, чтобы судья вообще дошел до сути дела. Колодец правды обычно слишком глубок для простого судебного отвеса. И теперь Петтигрю был уверен, что до сути он не докопался. Само по себе это его не обеспокоило бы. Его встревожило другое — собственная уверенность, что по ходу разбирательства миссис Порфир далеко не один раз... нет, не солгала, но погрешила против истины. А поскольку миссис Порфир произвела на него глубокое впечатление как женщина исключительных моральных качеств, он был озадачен и даже немного расстроен.

Глава третья МИССИС ПОРФИР У СЕБЯ ДОМА

Миссис Порфир всего на пару минут опоздала на автобус, который следовал от Рыночной площади в половине четвертого, и потому была обречена полчаса ждать следующего, стоя в начале растущей очереди. По ее виду было совсем непохоже, что она столь успешно, сколь и неожиданно для себя выиграла тяжбу. Миссис Порфир устала, была голодна и подавлена. У нее болела голова, и она остро нуждалась в чашке хорошего горячего чая. (В Дидфорде имелось достаточно чайных, но она уже потратилась на ленч, пока ждала разбирательства, и не могла второй раз в день поесть вне дома — это просто не укладывалось в ее миропонимание.) Женщина полная, она то и дело переносила вес с ноги на ногу, с тоской отмечая, как медленно ползут к трем стрелки на городских часах.

Оставалось ждать еще десять минут, когда неожиданно пришло избавление в облике очень грязного джипа. Он подъехал, содрогаясь и грохоча, и притормозил возле миссис Порфир. Поверх рева мотора она услышала голос Горацио Уэндона, который спрашивал:

— Подбросить вас до Тисбери, миссис Порфир?

Уэндон был в сравнительно веселом настроении. Большую часть денег, которые могли бы пойти на ежемесячную выплату присужденного ему долга, он потратил. Сначала попировал за ленчем в Дидбери, а затем довершил кутеж на фермерской распродаже по соседству. Фермерские распродажи были для него все равно что бутылка для прочих неудачников и почти столь же разорительными. Он не мог устоять перед манящей свалкой всякой всячины. Его участок и так был усеян хламом, который он уже накупил за бесценок, но теперь джип был загроможден новыми приобретениями. Наперекор прошлому опыту Уэндон верил, что однажды они понадобятся.

Освобождая место для пассажирки, он сбросил с сиденья рядом с собой рулон ржавой проволочной сетки. Миссис Порфир с благодарностью села, и джип непредсказуемыми рывками двинулся по Главной улице.

— Вы ведь были сегодня утром в суде, да? — спросил он, когда машин поубавилось и они наконец выбрались на шоссе. — У вас-то какие неприятности? Моими был негодный корм для свиней — я думаю, вы слышали.

— Мистер Тодмен вызвал меня в суд, — объяснила миссис Порфир. — Он хочет, чтобы я освободила коттедж для его Марлен.

Мистер Уэндон искренне посочувствовал:

— Плохо дело. Куда же вы поедете? В Тисбери без вас не обойтись, сами знаете.

— Судья сказал, я могу остаться. Кажется, то, что Марлен всего лишь приемная дочь, все изменило. Я, честно говоря, плохо поняла, и мистер Тодмен тоже не понял. Он так расстроен.

Горацио Уэндон смеялся редко, но и тогда обычно на чужой счет. Так поступил и сейчас.

— Готов поспорить! Это еще как его из себя выведет. И поделом старому разбойнику!

— Не надо так, — мягко сказала миссис Порфир. — Марлен правда нужен коттедж. Я была бы рада уехать, если бы могла.

— Держись, за что можешь, — ответил Уэндон. — Нечего в этом мире излишне миндальничать. Тодмен, если захочет, может подыскать дочурке что-то другое. Он достаточно богат, если судить по тому, сколько взял с меня за ремонт этой колымаги. А теперь, — он вновь впал в обычную свою депрессию, — наверное, начнет выжимать с меня деньги.

Больше они не говорили, до тех пор пока джип не остановился у двери оспариваемого коттеджа.

— Очень вам признательна, мистер Уэндон, — сказана миссис Порфир, выходя. — Не хотите зайти на чашку чая?

Толика нерешительности в ее голосе свидетельствовала, что она сознает непреложный факт: несмотря ни на что, мистер Уэндон все-таки принадлежит, пусть едва-едва, к высшему классу и может воспринять это приглашение как вольность. Уэндон, чьи несчастья обострили его классовое сознание, помешкал, прежде чем согласиться. Он соглашается, говорил он себе, потому что не хочет ее обижать. Но как же странно оказаться запросто в гостях у деревенской женщины! Когда он переступал порог, то не мог отделаться от чувства, что каким-то таинственным образом переходит Рубикон.

— Присядьте, пока я поставлю чайник...

Уэндон огляделся с некоторым удивлением. Комната была обставлена много лучше, чем он ожидал. Конечно, она была нелепо загромождена, но кое-какая мебель показалась ему очень и очень недурной. Массивный письменный стол в углу с аккуратными стопами бумаг был из красного дерева — такой не постыдился бы иметь его собственный отец. На стенах висели приличные картины...

Он как раз изучал одну, когда вернулась с чайным подносом миссис Порфир. Это была карикатура Шпиона[5] для «Вэнити фейр» — престарелый мужчина с пушистой белой бородой и внушительным фронтальным выступом держит в руке перьевую ручку, с которой капают чернила.

— Интересная у вас тут вещица, — сказал он. — Где-то я похожую видел. Это ведь карикатура на Генри Спайсера?

— Откуда мне знать, — уклончиво ответила миссис Порфир.

— Генри Спайсер, — не унимался Уэндон. — Писатель с Тисового холма, с которым когда-то так носились. — Потом, увидев, что миссис Порфир все еще смотрит на него непонимающе, добавил: — Как она к вам попала?

— Принадлежала моему мужу, как и все остальное, — коротко ответила она. — Вы пьете с сахаром, мистер Уэндон?

— Да, пожалуйста. И в уголке что-то написано. Такие каракули, ничего не разберу. «Искренне ваш...» Ей-богу! Это же автограф. Знаете что, миссис Порфир, это может стоить кругленькую сумму. Будь она моя, я бы ее продал.

— О нет, я не могу этого сделать. Не хотите ли сесть и выпить чаю, мистер Уэндон?

Хотя и не слишком быстро, Уэндон все-таки понял, что хозяйка не расположена обсуждать карикатуру. Он сел, и чай был поглощен по большей части в молчании. Едва позволили приличия, он встал, чтобы уйти.

— Извините, что так убегаю, — заметил он. — Но у меня нет времени. Я обещал кое-что сделать для миссис Рэнсом из «Альп». — Уходя, он еще раз оглянулся на карикатуру Шпиона. — Гадкий старикашка, — бросил он. — Что-то он мне напоминает, но не возьму в толк что. Я все равно думаю, вам следует его продать, сколько бы ни давали.

Миссис Порфир не попыталась его задержать. Долг гостеприимства уже помешал ей сделать то, что было в ее глазах много важнее чая. Когда Уэндон ушел, она не стала тратить время на мытье посуды, а снова надела видавшую виды черную соломенную шляпу и, выйдя из дома, спустилась по переулку до гостиницы «Ночлег охотника», перешла улицу и прошла за церковную ограду.

Внутри церкви было холодно, царил полумрак. Аляповато-яркие витражи, которыми благочестивые реставраторы девятнадцатого века украсили норманнскую постройку, пропускали лишь малую толику слабого весеннего солнышка. Миссис Порфир постояла у западного нефа, пока ее глаза не привыкли к полумраку, и покой, который церковь неизменно ей приносила, снизошел на нее. Она заметила, что за решеткой хоров, к северу от алтаря, горит электрический свет. Похоже, в часовне Харвилов. Посетители всегда ходили посмотреть тамошние надгробия. Миссис Порфир, обожавшая старую церковь невзирая на витражи безоговорочно, часовню Харвилов любила меньше остального. На взгляд миссис Порфир, эта часовня с ее рядами чопорно скульптурных сквайров и леди, которые возлежали на своих саркофагах и даже выстроились вдоль стены, совсем как пассажиры в вагоне третьего класса, больше походила на музей, чем на храм. Она прошлась взглядом по церкви. Пора подумать о цветах к Пасхе. Не забыть напомнить леди Ферлонг, чтобы она в этом году привезла свои вовремя. На прошлую Пасху они появились, когда почти все уже было расставлено, и крайне неловко было уговаривать миссис Бленкайрон убрать с алтаря ее арумы, чтобы освободить место лилиям леди Ферлонг. Тут миссис Порфир виновато напомнила себе, что сегодня пришла в церковь не по этому поводу.

Она вспомнила свои бессвязные мысли, прошла к скамьям и опустилась на колени в молитве. На коленях она простояла очень долго.

Когда она наконец поднялась на ноги, головная боль прошла и даже жажда чая временно позабылась, а еще она заметила, что в часовне Харвилов все еще горит свет. Посетители редко задерживались там так долго. Один мертвый Харвил мало чем отличался от другого, и любопытство бывало быстро удовлетворено. Скорее всего посетители забыли погасить за собой свет. С другой стороны, если они еще там, то для туристов ведут себя на удивление тихо, а значит, у них на уме дурное. В таком случае ее очевидный долг принять меры.

Миссис Порфир тихонько пошла по проходу. Повернув налево прямо перед решеткой хоров, она вошла в часовню. Поначалу она решила, что там пусто, но потом, осторожно выглянув из-за высокого ренессансного саркофага, увидела коленопреклоненную фигуру прямо под северным окном. Ковер был свернут, и незнакомец бодро возил короткой черной палочкой по длинному листу бумаги, прижатому в уголках стопками молитвенных подушечек и требников.

Рельефная плита с изображением сэра Гая Харвила в последние годы сделалась знаменитостью среди поклонников английских мемориальных досок как крепкий, пусть и не выдающийся, образчик работы пятнадцатого века. Миссис Порфир знала о существовании этой плиты, хотя так и не потрудилась ее рассмотреть. Но сейчас она понимала, что вблизи плиты что-то происходит, и первым ее умозаключением было, что у чужака действительно на уме дурное. Твердым шагом она пошла вперед и сказала так громко, как позволяло ей уважение к святому месту:

— Что вы тут делаете?

Незнакомец вскочил, и миссис Порфир с облегчением увидела, что перед ней юноша лет семнадцати, не больше. Для своего возраста он был высоким и худым, носил очки и казался совершенно хладнокровным.

— Добрый вечер, — вежливо сказал он. — Я вас слышал, но решил, это служка пришел закрывать. Я делаю оттиск с плиты.

— Выносить что-либо из церкви без разрешения запрещено, — сообщила миссис Порфир.

Юноша посмотрел на нее страдальчески:

— Разумеется, у меня есть разрешение. Я спрашивал в воскресенье у пастора. Он сказал, я могу прийти в любое время, когда нет службы. И, собственно говоря, я ничего из церкви не выношу. Только переведенное с плиты. Совсем как фотография, только много лучше. Я уже почти закончил. Хотите посмотреть?

Отступив от листа, он гордо предъявил плоды своих трудов. Миссис Порфир недоуменно поглядела на окольчуженную фигуру сэра Гая, исключительно суровую в черно-белом цвете.

— Какая уродливая, — заметила она.

— Очень и очень недурной оттиск, — запротестовал юноша. — Подол у кольчуги, возможно, немного смазан, но плита там сильно затерта. Латный воротник вышел очень хорошо. Я думал, будет чуть мудренее.

Он вернул требники и молитвенные подушечки на положенные места, убрал в карман палочку графита и свернул бумажную полосу.

— Что вы собираетесь с ним делать? — спросила миссис Порфир.

— Повешу у себя в комнате. У меня уже собралась вполне приличная коллекция. На прошлой неделе я сумел раздобыть Стока д’Эбертона. — Имя он произнес с почтительным придыханием. — Ничего великого в Маркшире, конечно, нет, но, согласно Бутеллу, есть две довольно любопытные плиты в Дидфорд-Магна. Попробую на следующей неделе перевести их на бумагу. — Он развернул над сэром Гаем ковер и вежливо добавил: — Боюсь, я вам наскучил.

Миссис Порфир этого не опровергла, но смотрела на него с интересом.

— Я ведь видела вас в церкви в прошлое воскресенье. Вы гостите в этих местах?

— Пожалуй, правильнее сказать, что я здесь живу, когда не в колледже. По крайней мере думаю, что и дальше буду тут жить. Я из «Альп».

— Вы молодой мистер Рэнсом?

— Моя слава явно меня опередила, — степенно сказал юноша. — Да, я Годфри Рэнсом.

— Мне бы хотелось знать, — неуверенно начала миссис Порфир. — То есть священник меня спрашивал... Как по-вашему, миссис Рэнсом согласится помочь с прохладительным на летнем базаре? Мне не хотелось ее беспокоить, но, может быть, вы спросите? Моя фамилия Порфир... Миссис Порфир.

— Конечно, спрошу. К сожалению, я не слишком хорошо знаю мою мать, но сомневаюсь, что это в ее духе. Однако от попытки вреда не будет.

Он пошел к выходу из часовни. Миссис Порфир последовала за ним.

— Никогда не слышала, чтобы молодой человек ваших лет говорил, что не знает собственной матери, — сказала она у хоров. — Мне это представляется неестественным.

— Детство у меня было несколько необычное, — коротко объяснил он. — Кстати, я заметил — на алтаре шесть подсвечников. Ваш пастор получил их как пожертвование?

— К сожалению, не могу вам сказать. Не знаю.

— Я спросил только потому, что отец одного моего приятеля по колледжу — канцлер епархии. У них таких подсвечников ужасно не хватает. Лично мне решительно все равно.

Они попрощались у дверей церкви. Миссис Порфир оставила Годфри прилаживать бумажный рулон к багажнику довольно потрепанного велосипеда и отправилась домой. Сначала помыла посуду, тщательно смела крошки, которые мистер Уэндон оставил на память о своем визите, а потом села за стол и открыла пишущую машинку. Столько всего надо успеть. Первым делом она разобралась с почти нечитаемой рукописной повесткой дня, составленной полковником Сэммсоном для предстоящего собрания Британского легиона. Затем составила несколько воззваний, призывающих друзей Тисового холма к подпискам. Настал черед обратиться к заботам Ассоциации нравственного благополучия. И тут в ее входную дверь, служившую также дверью в гостиную, постучали.

На пороге стоял мистер Тодмен; его желтые волосы ерошил вечерний ветерок, жесткое личико было решительно и бледно.

— Входите, мистер Тодмен, — вежливо предложила миссис Порфир. — Не хотите присесть?

Мистер Тодмен присесть не хотел. Он встал посреди комнатки и тут же перешел к делу.

— Миссис Порфир, — начал он, — вы возьмете триста фунтов?

— За что, мистер Тодмен?

— За эту конуру, миссис Порфир. Это больше той цены, которую заплатил мой папа.

— Это меньше суммы, за которую я могла бы получить любое другое жилье, мистер Тодмен, учитывая, какие сейчас цены. Вам это известно.

— Может быть, миссис Порфир, но так уж вышло, что это мой дом. А вы об этом забываете. Я предлагаю вам три сотни за то, чтобы вы съехали.

— Я не могу так поступить, мистер Тодмен.

— Вот что я вам скажу, миссис Порфир. Возьмите комнату над гаражом, где сейчас Марлен... и три сотни в придачу. Это хорошее предложение, верно?

— Я и не говорю, что плохое, мистер Тодмен. Но так не получится; вы сами знаете, что не получится. Мне бы хотелось помочь Марлен, но я не могу, мне нужен этот дом. Он мне дороже денег. Так я и сказала судье.

— Судье, как бы не так! — Мистер Тодмен пришел в такое возбуждение, что ради разнообразия отошел от одного из правил вежливости Тисбери: каждый раз повторять имя лица, к которому обращаются. — Что он понимает? Да и судья он не настоящий, а просто глупый старикан, которого вытащили из канавы, чтобы сидел в кресле и не давал людям вступить в их законные права!

— Я ничего не могу поделать, мистер Тодмен. Если закон говорит, что я могу остаться, я останусь, пока не подыщу себе другое место.

— И когда это будет?

— Не могу сказать, мистер Тодмен. Возможно, очень скоро. Возможно, нет.

Мистер Тодмен сменил тактику.

— Вы уйму лжи нагородили сегодня в суде, — сказал он.

Миссис Порфир вздрогнула, вырванная из безмятежности, которую хранила до сего момента.

— Что вы этим хотите сказать, мистер Тодмен? — воскликнула она. От страха ее голос стал пронзительнее.

Мистер Тодмен понял, что его выстрел наугад попал в цель, но явно был не способен воспользоваться преимуществом.

— Уйму лжи, — повторил он. — Я все слышал, и другие тоже. Вам бы надо быть поосторожнее, говорю вам, миссис Порфир.

— Я поклялась на Библии говорить только правду, — твердо ответила миссис Порфир. — И если я сказала хоть слово неправды, — она оглянулась по сторонам, помешкала, но продолжила с вызовом: — пусть Бог разразит меня на этом самом месте!

Мистер Тодмен был ошарашен. Он с надеждой посмотрел на нее, проверяя, примут ли ее вызов, и, увидев, что противница все еще сидит на стуле и как будто жива-здорова, медленно направился к двери. Но ему еще было что сказать напоследок.

— Я ухожу, — заявил он, — но помяните мое слово, миссис Порфир. Моя Марлен тут поселится так или иначе, и очень скоро. Закон там или не закон. Я вас предупреждаю.

— Через мой труп, мистер Тодмен.

— Если хотите, миссис Порфир!

Дверь за ним захлопнулась.

Миссис Порфир вернулась за письменный стол и вставила новый лист в пишущую машинку. Но понадобилось некоторое время, прежде чем она взяла себя в руки, чтобы возобновить работу. «Уйма лжи!» — повторила она про себя. Никто раньше даже предположить подобного не смел! А теперь... Но она же не лгала... Такое ложью не назовешь... И потом, она ведь все объяснила Богу в церкви, и он ее заверил, что понимает. Ее совесть чиста, как всегда. Но поймет ли мистер Тодмен, если когда-нибудь узнает? И тот милый немолодой джентльмен, который так странно на нее посмотрел, а затем сказал, что она может остаться в коттедже? Почему Господь предрешил возложить такую ношу на свою слабую служанку Марту Порфир? Она глянула в настенный календарь. Уже не долго осталось, прошу, Господи!

Она начала печатать письмо от имени Ассоциации нравственного благополучия и за этим занятием забыла собственные заботы. Но они вернулись снова, когда после дел на благо других пришлось заняться личными делами. В груде бумаг у нее на столе имелось письмо, которое пришло сегодня утром на ее имя из фирмы лондонских стряпчих.

«Мадам... — начиналось оно. — Нами получено уведомление...»

Она читала и перечитывала строки, покачивая головой в тупом отчаянии. Слова и цифры колыхались у нее перед усталыми глазами.

Совершенно несчастная, она наконец собралась с духом написать ответ.

Глава четвертая ОЧАРОВАТЕЛЬНАЯ МАТЬ

Узкая извилистая дорожка ответвляется от шоссе за коттеджем Генри Спайсера. Оттуда она поднимается в долину, разделяющую северный склон Тисового холма надвое, но чтобы крутить педали, подъем там слишком крутой даже для самого атлетического юноши. Годфри Рэнсом на особенный атлетизм не притязал. У первого же поворота он спешился и покатил сэра Гая Харвила наверх. Он не слишком спешил и у каждого второго поворота позволял себе перевести дух. Он уже опоздал к чаю, но сомневался, что мать поднимет из-за этого шум. Как он сказал миссис Порфир, он не слишком хорошо ее знал, но за последние несколько дней понял, что при всех ее недостатках суетность к ним не относилась. Определенно очко в ее пользу.

Если подумать, рассуждал Годфри, скользя взглядом по темным верхушкам тисов, спускающихся к долине Диддер, у его матери немалое число очков в ее пользу — гораздо больше, чем можно было бы предположить по намекам, которые его отец бросал время от времени. В методичной своей манере Годфри взялся их перечислять. Во-первых, она исключительно привлекательна. Даже его отец не мог этого отрицать. Более того, она умна. Жаль, конечно, что ее не научили применять свой ум где следует, но ее не одурачишь. И наконец, она, несомненно, добра. Это самое важное качество из всех, оно перевешивает всякие мелочи — например, ожидание от него пунктуальной явки к чаю. Это, конечно, не все, но для начала достаточно. В целом нет причин, чтобы пасхальные каникулы не удались. В любом случае эксперимент обещает стать интересным. Подхватив велосипед, он продолжил подъем.

Мэриан Рэнсом в этот момент безмятежно сидела в салоне, курила и рассматривала бокал хереса. Она думала о Годфри, но, как он справедливо предположил, не слишком из-за него переживала. За свою крайне разнообразную жизнь она редко из-за чего-либо переживала. Когда ее брак с профессором Рэнсомом обернулся прискорбным провалом, она тихо оставила его ради его университетского коллеги помоложе. Последовавшие затем суету и переживания, а они были немалые, она предоставила другим. Если она и жалела, что оставила своего двухлетнего сына его отцу, то о том не говорила. Взлеты и падения в течение следующих пятнадцати лет ни в коей мере не умалили ее невозмутимости. Когда, после внезапной смерти профессора, Годфри осенило, а не погостить ли у нее на каникулах, она, как и всегда, готова была принять предложенные ей новые впечатления. До сего момента она о том не пожалела, извлекая некое недоуменное удовлетворение из наблюдений, что строго академическое воспитание способно сотворить из ее плоти и крови.

Бокал был почти допит, когда наконец появился сын.

— Так-так, Годфри, — сказала она лениво-мурлыкающим тоном, — судя по твоему виду, херес пойдет тебе на пользу. Чай накрыли и убрали давным-давно.

— Собственно говоря, мне не слишком хочется хереса, — отозвался Годфри. — Я попрошу Грету заварить мне чаю.

— Только будь осторожен, ладно? Сам знаешь, как темпераментны эти австрийцы. Она в любой момент может заявить, что увольняется.

— Все будет хорошо, — уверенно ответил Годфри. — Я расскажу ей немецкий анекдот, и она сделает все, что угодно.

Он отсутствовал довольно долго, но вернулся с заставленным подносом. Миссис Рэнсом посмотрела на него с завистью.

— А мне она сказала, что заварных пирожных не осталось, — заметила она. — Наверное, приберегала их для себя. История была смешная, Годфри?

— Ее как будто позабавила. Она рассказала мне две в ответ. Одна, — он нахмурился, атакуя пирожные, — была не слишком приличная.

— Мой бедный Годфри! Какая, наверное, была для тебя мука. Но сколько всего я упускаю, не зная немецкого! Как-нибудь ты должен меня поучить. Не испорть себе аппетит перед обедом. Милый мистер Уэндон только что привез свиной отруб. Грета собирается приготовить из него что-то очень континентальное.

— Этот милый мистер Уэндон однажды сядет в тюрьму за незаконный забой свиней, мама. Ты правда думаешь, что стоит его поощрять?

Миссис Рэнсом широко открыла от удивления прекрасные глаза.

— Господи помилуй! — воскликнула она. — Такому тебя в школе учат? Я думала, только греческому, латыни и так далее.

— Конечно, забивать свиней нас не учат, — серьезно ответил Годфри. — Но только логично, что если кто-то привозит к задней двери куски свинины, то рано или поздно он попадет в неприятности.

— Гм, я разочарована, вот и все. Я планировала устроить тебе сюрприз, а теперь, полагаю, ты откажешься есть из принципа, что...

— Я вовсе не говорил, что не буду есть, мама. Я только указал...

— Вот только я ни за что не подумала бы, что взять из жалости кусок мяса хуже, чем клянчить у Греты пирожные с кремом, рассказывая ей скабрезные анекдоты.

— Право, мама!

Подняв глаза, Годфри увидел, что мать смеется. Он резко осекся, вид у него сделался глуповатый, да и чувствовал он себя так же.

— Прости, Годфри, — улыбнулась миссис Рэнсом. — Не обращай внимания, что иногда я тебя дурачу. Что до свинины, то я знаю, с моей стороны это очень скверно, но я скверная женщина, и тебе придется к этому привыкнуть. Мне так жалко бедного мистера Уэндона. Гадкий судья только что сказал ему, что придется заплатить огромную сумму, которую он на самом деле не задолжал, и нельзя винить его за попытку как-то ее возместить. И вообще, он же не обычный свинарь. Он учился в твоей школе.

— Он учился в Харроу, — высокомерно возразил Годфри.

— Это ведь одно и то же, верно? То есть такого же уровня... Нет, Годфри, не брани меня. Следовало бы помнить, что есть вещи слишком святые, чтобы с ними шутить. А теперь расскажи, чем занимался сегодня. Отпечаток плиты удался?

— И даже очень. Хочешь посмотреть?

Миссис Рэнсом покачала головой:

— Лучше не надо. Я только выведу тебя из себя, сказав что-нибудь невпопад. Сегодня я достаточно тебя донимала. Попробуй показать его Грете, если хочешь. Возможно, она найдет что сказать о нем неприличное.

— Я кое с кем познакомился в церкви. С некой миссис Порфир.

— Миссис Порфир? Да, я ее знаю... Бедная миссис Порфир.

— Мне она показалась довольно милой.

— Она такая и есть. Верх совершенства, просто имперский пурпур. В целом, боюсь, слишком для меня хороша. Она пыталась продать тебе лотерейный билет в качестве пожертвования на новую крышу или еще что-нибудь?

— Не совсем. Но она упомянула летний базар. Пастор хочет знать, не поможешь ли ты с прохладительным.

— Пастор, наверное, впал в маразм! Никогда не слышала подобной ерунды. Серьезно, Годфри. Можешь себе представить, как я продаю лимонад на церковном базаре?

— Почему бы и нет? — галантно ответил Годфри. — Уверен, ты бы выглядела премило.

— Разумеется, я выглядела бы премило, как ты выражаешься. И у всех дам Тисбери, которые, несомненно, будут выглядеть преотвратительно, случится при виде меня припадок. Потому что я не респектабельна, Годфри. Пойми это наконец. Я не годна для знакомства с леди Ферлонг, миссис Еще-Лонг, миссис Еще-Еще-Лонг и со всеми прочими. Думаю, твой отец хотя бы раз про это упоминал.

— Ну... да, — сказал Годфри, порозовев от смущения. — Вроде говорил.

— Прекрасно. Тогда не пытайся делать вид, что факты не существуют, потому что тебе они не нравятся. Это была слабость твоего отца, который на удивление был похож на тебя и слишком для меня хорош, — сказала она с легким придыханием. — Я поднимусь наверх полежать перед обедом — еще кое-что, чего ни одна респектабельная женщина сегодня не делает. Вот это тебя пока развлечет — «Литературное приложение» к «Таймс». Мальчишка, наверное, доставил его по ошибке.

— На самом деле я его выписал, — объяснил Годфри. — Надеюсь, ты не против?

— Против? Конечно, нет, если только не надумаешь читать мне оттуда вслух. Будет совсем как в старые времена. Я уже столько лет не видела этой нудной газетенки.

Нежно поцеловав сына в макушку, она исчезла.

— Кстати, — сказала миссис Рэнсом вечером, — я пригласила погостить одного друга. Раньше, вероятно, следовало упомянуть. Ты уверен, что это не нарушит твоих планов?

— А должно? — спросил Годфри, который после превосходного обеда из противозаконной свинины чувствовал себя в мире со всем миром.

— О, не знаю. Я просто подумала, что может, вот и все.

— Это друг или подруга?

— Я ведь сказала — друг. Подруг у меня нет, как ты, наверное, уже понял. Ты не шокирован?

— Милая мама, надеюсь, я достаточно широких взглядов.

Миссис Рэнсом не сумела сдержать смешка. Мальчик такой же курьезный, как его отец. Потом она снова посерьезнела.

— Его зовут Пурпур, — нарочито взвешенно и с нажимом сказала она. — Хамфри Пурпур.

— Да?

— Ты о нем не слышал?

— Не могу сказать. Мне следует знать фамилию?

Судя по лицу миссис Рэнсом, у нее от сердца отлегло от такого невежества.

— Ну, все случилось давным-давно, ты тогда был еще мал. Некогда он был... известен. Надеюсь, он тебе понравится.

— Не сомневаюсь. — Но было что-то в манере матери, от чего в голос Годфри все же закралось сомнение. — Когда он приедет?

— Я не совсем уверена, когда он будет... Возможно, завтра. Во всяком случае, через день-два. Не думаю, что он станет сильно тебе докучать. Он приедет действительно отдохнуть.

Они заговорили о другом, и вскоре Годфри поднялся в свою комнату. Перед тем как раздеться, он снял со стены одну из любимых матерью акварелей и приколол на ее место сэра Гая Харвила. В кровати он лежал некоторое время без сна, читая «Литературное приложение». Очарование этого издания в том, что читатель никогда не знает, с каким аспектом знания столкнется в следующей колонке. Годфри со всеядным пылом своего возраста прочел передовицу о нонконформизме девятнадцатого века, строгий разбор подтверждения теории ренты Рикардо и благосклонную заметку о новом издании «Полихроникона» Хигдена. Оттуда он перешел к блюду полегче — списку мемуаров, отрецензированных разом. Он уже почти засыпал, когда его внимание привлекла недавно услышанная фамилия. Рывком заставив себя проснуться, он перечитал абзац еще раз:

«Среди многого, не представляющего большого интереса, сэр Джон добавляет ценный, но мелкий факт в новейшую историю, когда раскрывает, какую роль сыграл будущий премьер-министр в разоблачении скандала, положившего конец карьере Хамфри Пурпура. ЧП, внезапный и постыдный конец».

Далее рецензент не пояснял. По всей очевидности, афера Хамфри Пурпура была из тех, которые просто полагается знать всем и каждому, как и многое другое. Но и написанного достаточно. Этот Пурпур, друг матери, — негодяй. Воображение Годфри, всегда живое, нарисовало полдюжины зловещих преступлений, в которых мог быть повинен предполагаемый второй гость в доме. «Право, — сказал он себе, — я, конечно, широких взглядов, но есть же пределы!» Утром он очень серьезно поговорит с матерью.

Погасив свет, он тут же уснул.

Глава пятая ХАМФРИ ПУРПУР

Судья Джефферсон все еще болел, и его заместителя снова и снова вызывали занять его место. Петтигрю колесил по всему графству. Он переходил из залов ратуш, где гуляли сквозняки, в залы, где свидетели тщетно состязались с ревом дорожного движения снаружи, или в душные полицейские суды, гудящие от лая запертых в клетках бездомных собак. Что ни день его призывали решать неразрешимое, угадывать истину среди соревнующихся лжесвидетельств, распределять смехотворные доходы на бесчисленных кредиторов или выяснять, что заставило две стоявшие машины, каждая из которых прижалась к своей обочине, разбить друг друга вдребезги посреди трассы. В промежутках он находил время распорядиться об усыновлении десятка младенцев. Он от души наслаждался.

Последнее слушание перед пасхальными каникулами проходило в Маркгемптоне. В старом зале выездного суда Петтигрю пришлось выслушать длинный и бесконечно скучный диспут касательно счета от портнихи. (В неведении своем он не сознавал, что все связанное с женской одеждой автоматически становится новостью с большой буквы, и был поражен, увидев отчет о процессе в утренней газете, сдобренный немалым числом судебных острот — он не помнил, чтобы они срывались с его уст.) С делами он покончил как раз вовремя, чтобы поспеть на один из поездов, которые неторопливо пыхтят из Маркгемптона по боковой ветке, идущей через долину Диддер. В тот момент, когда он занял свое место, на другую сторону платформы с грохотом влетел лондонский экспресс. Выглянув в окно, Петтигрю мельком увидел, как из вагона первого класса вышел мужчина средних лет. Пассажир терпеливо подождал, пока не привлек внимание носильщика, и протянул ему очень маленький чемодан — по всей видимости, единственный багаж, какой имел при себе. Следуя за носильщиком, он беспечным и легким шагом пересек платформу, вошел в купе Петтигрю и, сев в противоположном углу, вознаградил носильщика за труды полукроной. Трудно было сказать, кто из них двоих был больше доволен сделкой.

Мгновение спустя поезд тронулся. Новый пассажир извлек огромную сигару, которую раскурил с почти чрезмерным удовольствием. Петтигрю поглядел на него с интересом — интересом, не лишенным толики зависти. Он редко видел, чтобы кто-то в зрелых годах был так совершенно счастлив, как этот незнакомец. Казалось противоестественным, что в эту эпоху и в этом полушарии человек способен быть столь довольным собой и своим окружением. Он смотрел через окно на ползущие мимо пригороды Маркгемптона и лучился от радости, словно видел самые прекрасные здания на земле. Он оглядывал грязное купе с замусоленными стенами и с засиженными мухами рекламными плакатами отдаленных достопримечательностей, и даже они, похоже, вызывали его восторженное одобрение. От одного его вида светлело на душе. И самое лучшее, с точки зрения Петтигрю, было то, что он довольствовался созерцанием мироздания и упивался им молча. Тот факт, что он не попытался умножить свое удовольствие, хотя бы словом обратившись к попутчику, опровергало первое впечатление Петтигрю, что перед ним просто американский гость, наслаждающийся странностями чужеземного пейзажа, и еще не знакомого с нормальным тарифом английских носильщиков.

«Странно, — сказал себе Петтигрю, — но я уверен, что где-то этого малого уже видел, но, разрази меня гром, не могу понять где». Он внимательнее всмотрелся в попутчика поверх вечерней газеты. Это был невысокий полнолицый господин в опрятном костюме, который сидел на нем довольно свободно. Глаза у него были очень блестящие, выражение лица оживленное, но по контрасту к ним щеки казались дряблыми, а кожа — чересчур бледной. Нездоровый вид, подумал Петтигрю. Это наводило на мысль... О чем, собственно? После дня в суде в голове у него звенело, и искомое звено опять ускользнуло. Он задремал.

Когда Петтигрю встал, чтобы выйти на своей станции, его спутник последовал за ним и опять ждал на платформе, пока подойдет носильщик и возьмет его багаж. Выходя из станционного здания, Петтигрю увидел мистера Тодмена за рулем высокого старомодного седана, парадной повозки Тисбери для свадеб, похорон и выдающихся гостей. Бесстыдно любопытный, он помешкал у дверей и со временем был вознагражден появлением незнакомца.

— Вы, джентльмен, в «Альпы», сэр? — спросил мистер Тодмен.

— Именно в «Альпы», — последовал ответ густым сочным баритоном.

Есть голоса, которые запоминаются лучше лиц. Этих трех слов хватило, чтобы Петтигрю в точности вспомнил, кто говорящий и где он видел его в последний раз.

— Будь я проклят! — пробормотал он, когда парадный экипаж отъехал.

В это же время такое же восклицание вырвалось и у носильщика, уставившегося на щедрые чаевые в своей ладони.

— Мы приобрели нового и любопытного соседа, — сказал тем вечером Петтигрю жене. — Хамфри Пурпур гостит в «Альпах».

— Пурпур? Я думала, его посадили в тюрьму.

— Посадили, на семь лет. Мошенничество с Фондом семейного соцобеспечения. Его, наверное, только-только выпустили. Судя по его виду, тюрьма не пошла ему на пользу. Я имел удовольствие ехать с ним в поезде.

— Каков он из себя?

Прежде чем сформулировать свое мнение, Петтигрю задумчиво сморщил нос.

— Черствый, эгоистичный негодяй, — сказал он наконец. — Он несет с собой разрушение и беды, где бы ни очутился. Человек исключительного обаяния, щедрый и добросердечный.

— Ну? — подстегнула Элеонор. — Который из них? Не может же он быть и тем и другим одновременно.

— А вот и может. Именно потому он так опасен.

* * *

Поразмыслив, Годфри решил отложить серьезный разговор с матерью о неизбежном будущем госте. Он нисколько ее не боялся, но очень не хотел, чтобы над ним смеялись, а он подозревал, что как раз смех станет единственным откликом на любой его протест. Уместным будет, решил он, выразить свое неодобрение холодностью и исполненной достоинства сдержанностью в отношении нежеланного гостя. Тогда контраст между его собственным безупречным поведением и оргиями, которым, несомненно, предавался это человек дурных наклонностей (тут Годфри не мог выразиться точнее, но оргии непременно были), будет говорить сам за себя. В конце концов, его мать знает разницу между добром и злом — взять хотя бы ее явное восхищение миссис Порфир, — и его сыновний долг помочь ей выбрать правильную дорогу. А если случится самое худшее и он потерпит неудачу, то покинет зараженный дом и поживет до конца каникул где-нибудь сам по себе.

Поэтому в вечер прибытия гостя Годфри заперся с книгами и отпечатками у себя в комнате до самого ужина. До него снизу доносился теплый, звучный и — приходилось признать — культурный голос, но Годфри упорно оставался глух к любым помехам. Когда настало время, он спустился в салон с тщательно выверенным выражением на лице, в котором смешались любезность и отвращение.

— Это мой сын Годфри, Хамфри, — сказала миссис Рэнсом, когда он вошел.

Пурпур занимал глубокое кресло в дальнем конце комнаты. Не успела она договорить, как он вскочил на ноги и, протягивая руку, преодолел докучное пространство.

— Рад познакомиться, сэр, — сказал он. — Очень рад.

Изумительно, но он как будто действительно радовался. Годфри намеревался просто отстраненно поклониться, но каким-то образом его рука сама собой поднялась, и он обнаружил, что ее тепло пожимают.

— Вы учитесь, как я понимаю? — с неподдельным интересом спросил Пурпур. — Где?

Годфри сказал.

— Филолог, разумеется? Незачем было и спрашивать. Я это понял, едва вы вошли. Мои поздравления! Вам крайне повезло. Что изучаете? Классическую литературу? Языки?

И снова Годфри не мог не услужить ответом. Пока он говорил, ему пришло в голову, что на мать при всем ее обаянии его академические успехи не произвели ровным счетом никакого впечатления, она даже не спросила, по каким предметам он специализируется.

— Несомненно, вы потом поступите в университет, — говорил тем временем Пурпур. — Надеюсь, в колледж вашего отца. Помню, я однажды с ним встречался. Он произвел на меня колоссальное впечатление. Знаешь, Мэриан, — он повернулся к миссис Рэнсом, — ты совершила ужасную ошибку, когда лишилась общества своего супруга.

— Мой дорогой Хамфри! И это говоришь именно ты?!

— Я совершенно серьезен. Разрушение семейных уз в результате развода величайшее зло наших дней. Уверен, твой сын со мной согласится.

Голова у Годфри пошла кругом. Скандальный мистер Пурпур не только не предался оргиям, но и не допил свой бокал хереса, и теперь встал на его сторону против матери, защищая нравственность. Неужели литературное приложение «Таймс» исказило факты?

— Но я говорил про университет, — продолжал Пурпур. — Не знаю, решили ли вы уже, какую карьеру избрать, но университетская жизнь — если вы к ней склонны, — наверное, лучшее, что есть на свете. Я пошел работать, когда мне было четырнадцать, и никогда не переставал об этом сожалеть. Что я знаю о вещах, которые поистине важны? Мне пришлось тратить время на деловые предприятия, политику и прочую подобную ерунду. С тех пор я нахватался кое-чего по верхам, но это не одно и то же. Вот одна из причин, почему я всегда рад познакомиться с тем, кому посчастливилось получить настоящее образование. Есть множество вопросов, по которым мне хотелось бы услышать ваше мнение...

И действительно, во время всего обеда и после него Пурпур продолжал не только говорить дружелюбно и интересно, но и с лестным почтением выслушивать любые воззрения, которые Годфри согласен был изложить. С поглощающим интересом он изучил рисунок с плиты сэра Гая Харвила и в отличие от миссис Рэнсом нашел правильные слова похвалы. Он рассказал несколько занятных историй про известных политиков и, что важнее, от души посмеялся, когда Годфри сам рискнул рассказать анекдот. Задолго до того как вечер закончился, Годфри совершенно позабыл, что это тот самый человек, о котором он намеревался серьезно поговорить с матерью. Противостоять Пурпуру было невозможно. По сути, битва закончилась, едва начавшись. Обаяние, в прошлом выманивавшее тысячи фунтов из твердоголовых деловых людей, теперь с полной силой обратилось против школьника, и школьник неизбежно сдался.

Для Годфри зачарованный вечер закончился чересчур уж рано. Пурпур объявил, что устал и хочет лечь рано. Однако до этого он захотел выйти на террасу, куда вели стеклянные двери салона. Годфри составил ему компанию. Воздух был прохладным, яркая луна омывала светом тисы у начала Друидовой поляны и те, что спускались по склонам в туманы долины. Стрекоча, пролетела совсем низко над их головами летучая мышь.

— «Мышь летучая кружит над жилищем на склоне», — неожиданно процитировал Пурпур. — Что-то как что-то... Как там дальше? Ах да, вспомнил. «Переменчива, как любовь моя: то зовет, то гонит», — произнес он нараспев. — Вы знаете, конечно, «Эклоги Тисового холма». Кстати, как относится сегодняшняя молодежь к Генри Спайсеру?

— Поэзию читают, кое-какую, — объяснил ему Годфри. — Но романы в наши дни, разумеется, совершенно нечитаемы. Стиль... — Отчаянное чихание прервало его разглагольствования.

— Мой милый, вы так простуду схватите! Как эгоистично с моей стороны выводить вас в такой вечер! — Пурпур поспешил внутрь. — Знаете, — продолжил он, задергивая за ними занавески, — возьму на себя смелость предположить, что сегодняшняя молодежь недооценивает Генри Спайсера. Он был исключительным человеком. Когда привыкнешь к его манерности, его романы доставляют удовольствие. Я три раза прочел «Солипсиста»[6], и третий был самым лучшим. Вам стоит попробовать. Нужен человек умный, вроде вас, чтобы его оценить. Кстати, однажды, когда я был одних с вами лет, я встретился со Спайсером, и он... Но уже слишком поздно пускаться в очередную историю. Ей придется подождать до завтра.

— Думаю, ты читал его книги потому, что был с ним знаком, — сказала миссис Рэнсом. — Трудно поверить, что подобное в твоем духе.

— О нет, — ответил Пурпур просто, — я прочитал их лишь потому, что они оказались в тюремной библиотеке. Доброй ночи.

— Годфри, — сказала миссис Рэнсом сыну, целуя его на ночь. — Кажется, я должна предостеречь тебя относительно мистера Пурпура. Он отнюдь не всегда таков, как сегодня. Ты ведь будешь с ним поосторожнее, правда?

«А вот это, — подумал Годфри, собираясь в кровать, — определенно последняя соломинка».

Глава шестая ЗНАКОМЫЕ МИСТЕРА ПУРПУРА

На следующее утро Годфри поздно спустился к завтраку и был не слишком расстроен, обнаружив, что мистер Пурпур ранняя пташка и уже прохаживается по лужайке со всем удовольствием, какого можно ожидать от человека, которому долгое время было отказано в таких упражнениях. Он воспользовался случаем и подходяще укоризненным тоном спросил мать, за какое именно правонарушение мистер Пурпур был заключен в тюрьму. Миссис Рэнсом, однако, ответила неутешительно уклончиво. Что-то связанное с деньгами. Сам ее вид наводил на мысль, что грешок такого рода не следует принимать всерьез.

— Твои деньги под опекой, пока тебе не исполнится двадцать один. Так я понимаю? — добавила она. — Тогда со стороны Хамфри тебе ничто не грозит. Однако ничего ему не подписывай — на случай если он тебя попросит. — Завершила она тем, что если Годфри действительно интересуют злодеяния Пурпура, то пусть сам его спросит. Это предложение Годфри отклонил с некоторой досадой.

Он заканчивал завтрак в несколько неуверенном умонастроении, когда громыхание скверно отрегулированного автомобиля заставило миссис Рэнсом вскочить на ноги.

— Слава Богу, вот и мистер Уэндон! — воскликнула она. — Раздобыть продукты перед Пасхой всегда такая проблема, и я уже спрашивала себя... Нет, Годфри, на сей раз все в полном порядке... Просто две совершенно законные курицы.

Она направилась к дверям, и Годфри, который двинулся следом, с удовлетворением увидел, что на сей раз сделка была совершенно законной. Птица была передана, взвешена и оплачена, и Уэндон как раз возвращался к своему джипу, когда с лужайки пришел Пурпур. Свежий воздух вызвал легкую краску на его щеках, глаза светились радостью жизни, и шел он легкой походкой человека без единой заботы на свете.

— Доброе утро, — крикнул он Годфри. — Надеюсь, вы не подхватили вчера простуду? А, Уэндон, рад видеть вас снова.

Уэндон долгое время молчал. Его бледное лицо еще на тон побледнело, дышал он очень тяжело и на гостя миссис Рэнсом смотрел злобно и пристально.

— А вы что, черт побери, тут делаете? — спросил он наконец.

— Приехал погостить в здешних краях несколько дней, — любезно ответил Пурпур. — А вы как поживаете?

Бросив джип, Уэндон пошел по подъездной дорожке туда, где стоял Пурпур. Остановившись всего в паре футов от него, он подался вперед, так что едва не столкнулся нос к носу с Пурпуром.

— Двуличный лгун! — взревел он. — Как, по-вашему, я могу поживать? Обираете человека до нитки, пусть он под каждой кочкой свои деньги разыскивает, а потом заявляетесь руки в боки, мол, сам черт мне не брат, и имеете наглость задавать такие вопросы?

Для этого обличения у Уэндона нашлась крайне заинтересованная аудитория. С пакетом куриных потрохов в руках Грета высунулась из окна кухни и жадно впитывала каждое слово. Миссис Рэнсом, вырванная из обычной своей безмятежности, судорожно схватила сына за руку. Годфри задумался, не требует ли от него долг вмешаться, пока не полилась кровь, но одновременно попытался подсчитать метафоры в поразительном нагромождении слов Уэндона. Из них всех Пурпур наименее был выбит из колеи.

— Знаете, Уэндон, — сказал он негромко и дружески, — а вы, пожалуй, не совсем с собой честны. Я и тогда говорил, что в предприятии есть доля риска. Вы не можете утверждать, что я не был с вами совершенно откровенен. И к тому же не было причин, почему бы дельцу не выгореть. Беда с вами и с подобными вам в том, что вы слишком спешите. Вы напирали, требовали, дергали и в конечном итоге сами все испортили. Там, где был я, заверяю, тоже комфорта было мало, — добавил он с обезоруживающей улыбкой.

— А где, — снова взревел Уэндон, — где мои деньги?

Пурпур пожал плечами и покачал головой с видом искреннего сожаления. Он походил на выдающегося врача, жалеющего неизлечимого пациента.

— Ха, как будто это не ваше дело! — крикнул Уэндон. — Мы все можем с голоду помирать, пока вы живете со всеми удобствами за счет женщины.

— Право, мистер Уэндон! — вмешалась миссис Рэнсом. — Думаю, вам пора уезжать. Мистер Пурпур, возможно, не против, чтобы его оскорбляли, но я возражаю.

— Ты должна простить его, Мэриан, — сказан Пурпур, — Конечно, до некоторой степени у мистера Уэндона есть основание так говорить, но не в том смысле, как ты поняла. Уверен, вы не собирались нагрубить миссис Рэнсом. Так ведь, Уэндон? Верно, я живу — и всегда жил — за счет других, мужчин и женщин. В конце концов, нужно же за счет чего-то жить. Насколько я понимаю, мистер Уэндон живет за счет свиней и птицы. Уверен, такой способ зарабатывания на жизнь приносит много больше удовлетворения.

Стало ясно, что кризис уже миновал. От звуков размеренного и мягкого голоса Пурпура ярость Уэндона улеглась до гневного бормотания. Он уже шагал к своему джипу, когда до него донеслись последние слова Пурпура.

— Приносит удовлетворение?! — откликнулся он. — Не знаю, что вы называете удовлетворением, но, возможно, вам будет интересно узнать, что на прошлой неделе меня притащили в суд графства за неуплату долга в двадцать пять фунтов двенадцать шиллингов восемь пенсов. Вот до какого удовлетворения вы меня довели!

Впервые Пурпур проявил неподдельные чувства. По его лицу разлилось искреннее расстройство.

— Мой милый! — воскликнул он. — Мой милый. — Он почти побежал туда, где Уэндон, теперь уже за рулем, яростно тыкал непокорный стартер. — Я и не знал, что дела так плохи. Вызвать в суд графства из-за мелкого долга человека вашего положения... Это возмутительно! — В руке у него возник пухлый бумажник. — Сколько, вы сказали? Двадцать пять фунтов двенадцать шиллингов восемь пенсов? Вы, право, должны позволить мне... Нет-нет, я настаиваю. Это сущая безделица в сравнении с тем, сколько мы, к несчастью, потеряли вместе... Боюсь, у меня нет точной суммы, но что, если, скажем, тридцать фунтов?

Он сунул банкноты в руку Уэндона. Последний уставился на них недоверчиво.

— Будь я проклят! — вырвалось у него.

Его пальцы сомкнулись в кулак, и мгновение казалось, что он вот-вот швырнет деньги в лицо Пурпуру. Но внезапно он передумал и сунул их в карман. Без единого слова он вылез из машины и принялся яростно вращать ручку, пока мотор с ревом не ожил. Когда он забрался назад в кабину, лицо у него было кирпично-красным, руки подрагивали.

— Нет, будьте вы прокляты! — перекрикнул он рев мотора.

Разбрасывая гравий, джип вылетел по дорожке за ворота.

Миссис Рэнсом первой нарушила последовавшее затем молчание.

— Ты никогда не говорил, что знаком с мистером Уэндоном, Хамфри, — сказала она несколько укоризненно.

— Конечно. Я не ожидал его тут встретить. Но это худшее в кредиторах. Никогда не знаешь, где они подстерегут. Прошу прощения за беспокойство, Мэриан.

— Печально думать, что, возможно, цыплят от мистера Уэндона больше не будет. Никогда не видела, чтобы впадали в такой раж. Деньги его только разъярили. Думаю, ты зря выкинул тридцать фунтов.

— Стоило попытаться, — философски ответил Пурпур. — Реакция этих людей непредсказуема. А деньги он оставил себе — это хороший знак.

— Тридцать фунтов! — повторила миссис Рэнсом. — Немалая сумма. Почему ты носишь при себе столько наличности?

— Приходится. Как не расплатившийся банкрот я не могу попросить кредит, не преступив закон. За любую мелочь я должен расплачиваться сразу. Совет, достойный запоминания, молодой человек, — добавил он, обращаясь к Годфри. — Бойся человека с карманами, полными денег! Скорее всего чеки у него поддельные. А вот в те дни, когда я был платежеспособным, у меня часто не было при себе на автобусный билет.

Годфри, ужасно смущенный, поймал себя на том, что ему вдруг нечего сказать. Он не мог заставить себя задать вопрос, который занимал его больше всего. Его мать, менее скованная, сделала это за него.

— И пока раздаешь добрые советы, Хамфри, — сказала она, — может, расскажешь нам, откуда банкрот имеет столько наличных, чтобы рассовывать их по карманам?

Пурпур пожал плечами.

— Вы слышали, что наш друг Уэндон только что предположил, — коротко сказал он. — А ведь сегодня, — сменил он тему, — будет отличный день. Не знаю, как вы, а мне хотелось бы прогуляться. Через день или два холм будет кишеть пасхальными отдыхающими. Это, пожалуй, наш шанс насладиться им в полном комфорте. Что скажете?

Пешие прогулки, как и церковные базары, были развлечением совсем не в духе миссис Рэнсом. Она проводила Пурпура и Годфри только до первого поворота на Друидову поляну и вернулась домой.

Из окна своего кабинета Петтигрю видел, как несхожая пара вышла на зеленый склон и медленно направилась вниз. Пурпур на ходу дружески болтал, и мало-помалу чары, которые он напустил на Годфри прошлым вечером, снова начали брать свое. Но на сей раз процесс был медленнее. На фоне леса и склона, под просторным сводом неба Хамфри как будто съежился во что-то менее значительное и гораздо менее интересное, чем казался вчера в четырех стенах гостиной миссис Рэнсом. Годфри даже раз или два поймал себя на том, что зевает.

Со временем они очутились у коттеджа Генри Спайсера. Глаза у Пурпура блеснули.

— Спайсер! — сказал он. — Я ему многим обязан! — Он прочел табличку на калитке: — «Мемориальный музей Спайсера. Вход один шиллинг», — и предложил: — Зайдем?

Музей Спайсера, основанный в то время, когда увлечение его творчеством достигло своего апогея, теперь был малопосещаем, а потому оказался в полном их распоряжении, исключая, конечно, сонного смотрителя. Внутри царила чуточку нереальная атмосфера, какая всегда витает в доме, когда-то обитаемом, а теперь превращенном в хранилище разрозненных реликвий. Пурпур быстро переходил от одного экспоната к другому, помедлив лишь у хранившейся в стеклянной витрине рукописи «Солипсиста», чтобы окинуть ее любовным взглядом. Мимо знаменитого портрета Спайсера кисти Уистлера он прошел, почти не глядя, и, наконец, остановился перед карикатурой Бирбома на любимого автора в крайне преклонных летах.

— Вот каким я его помню, — сказал Пурпур. — Я говорил, что однажды его видел? Тогда я работал в одной бухгалтерской конторе, а он пришел из-за своего подоходного налога. Тот вырос до шиллинга с фунта, и он ужасно тревожился. Конечно, в те годы уклонение от налогов было еще в младенчестве. Я был только младшим клерком, чуть выше мальчика на побегушках, и к моим обязанностям это не относилось, но сумел предложить ему кое-что довольно полезное, и это очень его осчастливило. Тогда я был совсем зеленым, а не то мог бы и для себя кое-что выжать. А так получил только...

На мгновение он словно забыл про Годфри.

— Интересно, где эта чертова штука теперь? — пробормотал он себе под нос. Он рассеянно стоял посреди комнаты, словно размышляя о зеленом клерке тех далеких дней и о долгом пути, который этот клерк прошел с тех пор. — Пойдем на свежий воздух, — внезапно сказал он. — Тут затхло.

Снаружи Пурпур поглядел на коттедж неприязненно.

— Эти музейные люди ничего в собственном деле не смыслят, — заявил он. — Управляй они как следует, музей приносил бы уйму денег. А так едва хватает на содержание.

— Вам кажется, вместо музея придорожная гостиница имени Спайсера была бы лучше? — иронично спросил Годфри. — С открытками и сувенирами на продажу и чаепитиями «Солипсист» по полкроны с носа?

— Почему нет? Посмотрите, что сделали ребята в Стретфорде. Спайсер не Шекспир, но и его можно приспособить. Это просто вопрос рекламы. Реклама и освещение в прессе — ключ к успеху, зачем их бояться...

— Доброе утро, мистер Пурпур! — произнес голос позади них.

Пурпур круто обернулся и оказался лицом к лицу с молодым человеком, в руках которого была фотокамера. Щелкнул затвор, юноша вскочил на велосипед и укатил к шоссе. Пурпур кисло посмотрел ему вслед.

— Завтра это, наверное, будет во всех утренних газетах, — проворчал он. — Если и дальше так пойдет, мне тут не жить. Я-то думал, что теперь имею право на частную жизнь.

— Возможно, и Генри Спайсер тоже? — предположил Годфри.

У Пурпура достало такта рассмеяться.

— Ладно-ладно, оставим музей как есть, — сказал он. — Но даже по меркам захолустья экспозиция у него так себе. Хотелось бы улучшить ее, если возможно.

Они пошли по улочке до перекрестка с шоссе. Единственным видимым колесным средством был велосипед, удалявшийся от них в сторону Тисбери. Ехала на нем женщина. Она с трудом поднималась на умеренно крутой склон и опасно виляла из стороны в сторону. Они как раз собирались перейти шоссе, когда мимо пронесся автомобиль в том же направлении, что и велосипед. Он нагнал его в ярдах пятидесяти от того места, где они стояли. Автомобилю хватило бы места объехать велосипедистку, но, вместо того чтобы сдать к обочине, он надвигался прямо на велосипед, вихлявший по середине шоссе. В последний момент, когда столкновение казалось неизбежным, водитель нажал на гудок и резко обогнул велосипед по самой крутой дуге, необходимой для того, чтобы избежать столкновения. Испуганная же велосипедистка, предприняв тщетную попытку уйти к обочине, слишком резко вывернула руль и, не удержав равновесия, упала, а машина умчалась дальше.

— Ну и водитель, — заметил Пурпур.

— Такое впечатление, что он сделал это нарочно, — сказал Годфри. — Жаль, я не запомнил номера машины.

— И я тоже, но она очень уж похожа на катафалк, который встречал меня на станции вчера вечером.

Они поспешили туда, где упавшая велосипедистка, освободившись от своего железного коня, старалась подняться. Годфри оказался около нее первым. Только подхватив ее под под мышки и поднимая на ноги, он сообразил, что это миссис Порфир. Он помог ей добраться до обочины, усадил на насыпь и довольно неуклюже сел сам, чтобы отряхнуть пыль с ее юбки. Пурпур тем временем, подобрав велосипед, собирал содержимое корзины, оказавшееся на шоссе.

Было ясно, что миссис Порфир серьезной травмы не получила, а только испугана и измучена ездой на велосипеде. Сидя с закрытыми глазами, она тяжело дышала и прижимала к пышной груди смятые останки соломенной шляпы.

— Мы видели, что произошло, — объяснил ей Годфри. — Ездить так просто возмутительно. Надо сообщить в полицию. Вы запомнили его номер?

— Нет-нет, — слабо пробормотала миссис Порфир. — Не надо полиции. Наверное, мистер Тодмен был сам не свой. Марлен вчера ночью родила. Надо думать, он ужасно расстроен.

— Я все собрал, мадам, — сказал мистер Пурпур, подводя велосипед к насыпи.

— Хамфри, — бесцветно произнесла она.

— Ну надо же, Марта! — воскликнул Пурпур.

И это, как впоследствии отметил не без удивления Годфри, были единственные слова, которыми они обменялись.

Миссис Порфир встала.

— Со мной уже все в порядке, — объяснила она. — Мне надо домой.

Пурпур поднял ее велосипед.

— Годфри, дружище, — сказал он, — вы не против извиниться от моего имени перед вашей мамой и сказать, что я не вернусь к ленчу?

Без единого слова миссис Порфир двинулась по шоссе, но шла она медленно и как-то деревянно. Пурпур шел рядом с ней, ведя велосипед. Разговаривали ли они на ходу, Годфри определить не мог. Он смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду, а потом повернул домой.

Глава седьмая ЛЕТНИЙ БАЗАР ОТЛОЖЕН

Два дня проливной дождь заслонял вид из окна Петтигрю, и теория гражданских правонарушений, соответственно, преуспевала. После полудня в Страстной четверг погода чудесным образом выправилась, и Элеанор не удивилась, когда, войдя в кабинет, обнаружила, что муж беззастенчиво смотрит в окно. Но на сей раз его энтузиазма она не разделяла.

— Ты читал последний «Дидфордс эдвертайзер», Фрэнк? — спросила она тоном, в котором ее муж уловил нотку упрека.

— Еще нет, — сказал Петтигрю, — после ленча я был слишком занят. Только посмотри, Элеанор, — совершенно новая картина с тех пор, как проступила зелень берез на первом плане. Удивительно...

Но Элеанор не дала себя отвлечь.

— А следовало бы. — Она положила газету ему на стол. — Кухарка леди Ферлонг уволилась.

— Господи помилуй! Я знал, что леди Ферлонг довольно важная особа, но понятия не имел, что ее домашние невзгоды становятся сенсацией. Дай посмотрю, что там говорится.

— Разумеется, про кухарку ничего не говорится. Леди Ферлонг только что позвонила мне рассказать. Она откладывает приглашение на обед до следующей недели.

— Печально слышать, но я не вполне понимаю, какая тут связь.

— Кухарка уволилась из-за твоих слов в газете.

— Из-за моих слов? Но, милая девочка, я в жизни ничего не писал для «Эдвертайзер». А если бы и писал, то уж точно не о соседской кухарке. О кукушках — возможно: они всегда отличная тема для писем в редакцию в это время года, — но никак не кухарки. Это явно не в моем духе. Наверное, тут какая-то ошибка.

— Никакой ошибки. Сам посмотри.

Перед Петтигрю оказался очередной репортаж о процессе по иску портнихи из Маркгемптона. Передовица «Дидфордс эдвертайзер» обошлась без курьезного заголовка, которые обычно так удивляли его в утренней прессе. Зато он с ужасом обнаружил, что колонка убористого шрифта почти дословно излагает его приговор.

— «Вынося приговор, — прочел он, — высокоуважаемый заместитель отметил, что, по утверждению истицы, на миссис Гэллоп очень трудно шить. Видя миссис Гэллоп на скамье свидетелей, он вполне мог в это поверить».

— Ну? — обвиняюще спросила Элеанор.

— А что тут дурного? Это чистая правда. Такой придиры, как миссис Гэллоп, я уже давно не видел. Она во всем находит изъян. Думаю, не родилась еще портниха, которая сшила бы что-то, а миссис Гэллоп признала бы, что это хорошо сидит. Мое замечание было совершенно справедливым и в тех обстоятельствах очень мягким. — Он еще раз прочел абзац. — Боже ты мой! — пробормотал он. — Она что, решила, что я говорю про ее фигуру?

— Очевидно. А кто бы не решил?

— Чепуха! Она должна была знать, что я подразумевал только... М-да, если подумать, формы у нее, пожалуй, барочные... Ну, это крайне прискорбно, но откуда мне было знать, что она семейное достояние леди Ферлонг?

— Не она. Миссис Гэллоп — свекровь кухарки леди Ферлонг. Когда миссис Гэллоп прочла в газете, что ты про нее сказал, она слегла с истерическим приступом, и кухарка уехала домой за ней ухаживать. Видишь, что ты натворил?

— Сдаюсь, — устало сказал Петтигрю. — Чем раньше Джефферсон поправится, тем лучше. Вершить справедливость в округе, где у людей такой темперамент, выше моих сил. Теперь, полагаю, мне придется сесть и прочесть газетенку от корки до корки, чтобы узнать, где еще я чудовищно погрешил против приличий.

Петтигрю свое слово сдержал, но, внимательно просмотрев каждую колонку «Эдвертайзер», с облегчением не обнаружил никаких других упоминаний о своей судебной деятельности. Однако одна местная новость несколько его позабавила.

— Только послушай, Элеанор, — сказал он. — «Популярный музей Генри Спайсера у подножия Тисового холма обогатился снабженной автографом карикатурой на нашего любимого автора, выполненной известным художником Шпионом. Эта карикатура — щедрое пожертвование мистера Хамфри Пурпура, в настоящее время проводящего в здешних местах пасхальные каникулы, которому романист подарил ее на ранней стадии его карьеры. Мистер Пурпур хорошо известен своим преклонением перед произведениями барда с Тисового холма». Какая чудесная страна Англия! Как по-твоему, где-нибудь еще на земле называли бы знаменитого мошенника, только что выпущенного из тюрьмы, «известным своим преклонением» перед чьими-то книгами?

— Ты забываешь, — напомнила ему жена, — что текст написан скорее всего парнишкой, который еще в школу ходил, когда Пурпура посадили. Он, вероятно, никогда о нем не слышал.

— И о карикатуристе Шпионе, очевидно, тоже. Мне только чуть досадно, что опасный негодяй втерся к нам и выставляет себя меценатом.

— А по-моему, ты несправедлив, Фрэнк. Сомневаюсь, что он после семи лет в тюрьме хоть сколько-то опасен. Скорее всего он просто хочет жить тихо и респектабельно. Рискну сказать, что подарок местному музею — его способ вернуться в приличное общество.

— Если единственное приличное общество, в какое он попадет, состоит из читателей Генри Спайсера, то оно будет весьма ограниченным. И вообще, учитывая, что я о нем знаю, Пурпур никогда не перестанет быть опасным. Но поживем — увидим.

Во входную дверь позвонили. Петтигрю пошел открывать.

— Надеюсь, это мистер Уэндон, — крикнула ему вслед Элеонор. — Если он принес курицу, скажи ему, пожалуйста...

Но это был не мистер Уэндон. Это была миссис Порфир. Петтигрю поздоровался с некоторым смущением. Крайне неловко, решил он, когда тяжебщики попадаются тебе на пути, словно они обычные люди.

— Полагаю, вы пришли к моей жене, — сказал он. — Входите, пожалуйста.

— Спасибо, — ответила миссис Порфир. — Я только хотела отдать ей приходской журнал. И вот это объявление... Оно про базар. Нам пришлось перенести дату. Из-за миссионерской недели, сами понимаете.

— Именно, именно, — сказал Петтигрю. Он, мол, прекрасно знает, что такое «миссионерская неделя». Однако, заметив, что вид у нее довольно усталый, спросил: — Вы всю дорогу шли сюда пешком, миссис Порфир?

— Да. Но это не важно. Я привыкла много ходить. И это последний дом в Восточном Тисбери. Осталось только зайти в «Альпы», и все объявления будут доставлены.

Петтигрю был знаком с деревенским обычаем, согласно которому все приходские объявления непременно передавались лично, то ли ради экономии денег, то ли из-за какого-то атавистичного недоверия к почте, но его возмутила сама мысль, что эта явно уставшая женщина станет карабкаться на самую вершину.

— Но вы же убьете себя! — воскликнул он.

— О нет, мистер Петтигрю, меня не так легко убить. Да, признаю, дорога длинная, и, если бы пастор не спешил так оповестить всех до Пасхи, я отложила бы обход, пока не починят мой велосипед. Понимаете, произошел несчастный случай, а мастерская в Дидфорде даже осмотреть его до конца каникул не желает.

— Но ведь в гараже Тодмена, конечно, могли бы... Нет, полагаю, в сложившихся обстоятельствах не могли бы. Миссис Порфир... — Его прервал заикающийся рев, возвестивший о прибытии мистера Уэндона.

К тому времени, когда Петтигрю покончил с важнейшим приобретением птицы, миссис Порфир уже отправилась в свое долгое путешествие.

— А со свиным кормом вы ошиблись, знаете ли, — заметил мистер Уэндон, отсчитывая мелочь.

— Не сомневаюсь, — добродушно отозвался Петтигрю. Странно: он не испытывал ни тени смущения, разговаривая с Уэндоном, которого приговорил к уплате двух фунтов в месяц, а вот беседа с миссис Порфир, которая была обязана ему сохранением своей крыши над головой, вызвала у него острую неловкость.

— Кстати, я уплатил... всю сумму.

— Молодчина.

— Никакой не молодчина... Мошенничество чистой воды, если хотите знать мое мнение. И тип, давший мне деньги, тоже мошенник чистой воды. Пока.

Уэндон уже собрался уходить, когда Петтигрю его задержал.

— Кстати, — сказал он, — тут только что была миссис Порфир. Думаю, вы с ней знакомы?

— Со вдовой Порфир? Конечно. Кто же ее не знает?

— Так вот, она собирается идти пешком до самых «Альп», чтобы передать какое-то дурацкое объявление пастора. Вы не в ту сторону едете?

— Если уж на то пошло, — протянул Уэндон, — меня бы устроило туда съездить. Вы о том, чтобы я подбросил ее наверх?

— Великолепно! Вы снимете большой груз с моей души. Эго правда вас не затруднит?

— Вовсе нет. Подберу ее на шоссе.

Петтигрю вернулся в дом с приятным сознанием того, что сделал доброе дело. Но когда он рассказал об этом добром деле Элеанор, то был несколько ошарашен.

— Мой милый Фрэнк, мистер Уэндон, наверное, миссис Порфир тут поджидал. Он скорее всего ждал шанса ее подвезти.

— С чего ты взяла?

— Тебе не приходило в голову, что у него на нее виды?

— Боже ты мой, нет! Они совсем не одного поля ягоды, я бы сказал.

— Очевидно, что нет. Она для него слишком хороша. Это любому понятно. Но ему отчаянно нужно, чтобы кто-то за ним присматривал, а она отличная домохозяйка и у нее, наверное, есть свой небольшой капитал...

— Очень небольшой, — сказал Петтигрю. — Я случайно знаю, какой именно.

— Даже малость значила бы для мистера Уэндона многое. И если он ею не интересуется, скажи, почему он в день суда повез ее домой из Дидфорда и остался на чай?

— Право, Элеанор, после восьми лет брака я начал думать, что что-то о тебе знаю, но ты не устаешь меня удивлять. С каких пор ты увлеклась деревенскими сплетнями?

— Ничем я не увлеклась, Фрэнк. Просто слушаю, что мне говорят. Леди Ферлонг только об этом и говорит.

— А где леди Ферлонг берет все эти ценные подробности?

— В том-то и трагедия. Раньше она получала их от кухарки. А теперь, благодаря тебе, их больше не будет.

— Ужасно. Самое малое, что мы можем сделать, самим восполнить пробел по мере наших слабых сил. — Он взял бинокль. — Есть один участок дороги по холму, который видно от нас в том месте, где дорога пересекает насыпь. Они, наверное, почти туда добрались... Да, вот и они! — воскликнул он мгновение спустя. — Окутаны облаком синего дыма. Нет, с горестью должен заметить, что ее рука не лежит у него на талии. Когда джип качается на рытвинах, она цепляется за что угодно, только не за него. Теперь они уже за деревьями. — Он отложил бинокль. — И кто-то говорит, будто в деревне скучно! — воскликнул он.

— Боюсь, мамы нет дома, — вежливо сказал Годфри миссис Порфир. — Но я жду ее с минуты на минуту. Не хотите войти?

— Я не слишком ее побеспокою, спасибо, — сказала миссис Порфир тоном человека, повторяющего хорошо заученный урок. — Это только объявление от пастора о базаре. Оказывается, мы должны перенести дату.

— Тогда я ей скажу. Боюсь, для нее это будет иметь только отвлеченный интерес. Я спросил, не возьмется ли она за прохладительное, а она отказалась наотрез, как я, впрочем, и думал.

— Я вполне понимаю, — сказала миссис Порфир.

Мистер Уэндон тем временем рылся в багажнике джипа.

— Думаю, ваша мама не откажется от дюжины яиц к Пасхе, — заметил он, доставая помятую картонную коробку.

— Спасибо. Полагаю, не откажется. Хотя погодите-ка... Разве не положено... Разве они не отпускаются по рациону?

— Вот именно «положено». Просто передайте их миссис Рэнсом с приветом от меня, а она не станет задавать вопросов.

— Послушайте, сэр, — порозовел Годфри. — Вы, возможно, сочтете меня ужасным педантом, но я бы предпочел их не брать. Понимаете, пару дней назад я уже спорил с мамой из-за... ну по очень сходному вопросу. И буду выглядеть довольно глупо, если она вернется домой и обнаружит, что я взял яйца сверх рациона. Вы очень обидитесь, если я скажу «нет»?

По лицу мистера Уэндона было видно, что обиделся он очень. Он молча вернул коробку в багажник и молча сел на водительское сиденье. Несколько минут он возился со стартером, потом вдруг спросил:

— А этот паршивец Пурпур еще тут?

— Нет, — ответил ему Годфри. — Мистер Пурпур вчера уехал в Лондон. Я не знаю, когда он вернется.

— Прекрасно, дружочек. Я просто подожду возвращения миссис Рэнсом. Почитаю последний «Дидфордс эдвертайзер». Тогда увидим, кто из нас осел.

Уэндон вынул из кармана газету и повернулся к миссис Порфир:

— А вы как, миссис Порфир? Будете ждать?

— О нет, не буду. Спасибо, мистер Уэндон. Я пойду домой через поляну. Там всю дорогу под уклон.

Подле Годфри возникла Грета:

— Мистер Годфри, я накрыла вам чай в салоне. Миссис Рэнсом сказала, чтобы ее не ждали.

— Большое спасибо, Грета. Я сейчас приду. — Годфри уже собирался войти в дом, когда его осенило. — Миссис Порфир, — предложил он, — почему бы вам не выпить чаю перед уходом? Ужасно скучно пить чай одному... Я хотел сказать... Я скверно выразился, но мне бы очень хотелось, чтобы вы составили мне компанию.

— Очень мило с вашей стороны, мистер Годфри, — с сомнением сказала миссис Порфир. — Но , право, не знаю, стоит ли...

— Конечно, стоит. Грета всегда готовит гораздо больше, чем я способен съесть. Грета! Noch eine Tasse, bitte![7]

Не успела миссис Порфир опомниться, как ее втянули в «Альпы».

— Спасибо, я не хочу, — съязвил мистер Уэндон вслед удаляющейся спине Годфри.

Когда дверь закрылась, он пожал плечами, как обычно мрачно смирившись с жизнью. Дома на дворе, как ему было прекрасно известно, его ждали десятки неотложных дел, но он обещал, что подождет миссис Рэнсом, а значит, подождет — во всяком случае, несколько минут. Достав из-под сиденья фляжку виски, он отхлебнул солидный глоток. Домашние дела стали не столь неотложными. Он наконец развернул мятую газету. Его тусклые глаза загорелись, когда он заметил на первой полосе объявления о нескольких фермерских распродажах. Он углубился в чтение.

Миссис Рэнсом была приглашена на ленч в Маркгемптон. После ленча ее уговорили сыграть в канасту[8], что не подействовало благотворно ни на ее кошелек, ни на ее настроение, и домой она вернулась в несколько расстроенных чувствах. Дома ее встретили странные звуки, издаваемые редко открываемым пианино. Это Годфри, старавшийся перетянуть миссис Порфир на свою сторону, чтобы уговорить пастора вернуться к кафедральному псалтырю от новомодного соперника, оксфордского псалтыря, подкреплял свои аргументы практической иллюстрацией, которая озадачила миссис Порфир так же, как, наверное, озадачила бы царя Давида. Музыка — дадим этому милосердное название — сразу же смолкла, как только миссис Рэнсом вошла в комнату.

— Ну надо же, Годфри! — воскликнула она. — Вижу, у тебя вечеринка. И миссис Порфир! Как мило! Очень мило, что вы зашли. Какая жалость, что меня не было, чтобы вас принять.

По сахаристой приятности в тоне матери Годфри тут же догадался, что серьезно оплошал, пригласив миссис Порфир в дом. И от растерянности пустился в бессвязные объяснения произошедшему.

— Нет, пожалуйста, не объясняй! — запротестовала миссис Рэнсом. — Объяснения мне всегда кажутся такими утомительными, а вам, миссис Порфир? Я поняла только, что милый мистер Уэндон привез мне дюжину яиц, и хотя бы это радует. В прошлый раз он уехал от нас довольно расстроенным, и я уже стала бояться, что он нас возненавидел.

— Но он не привез яйца, мама. То есть он их привез, но я их не взял. Он сейчас ждет снаружи, чтобы узнать, нужны ли они тебе.

— Ты не взял яйца? Мой бедный Годфри, ты, верно, сошел с ума. И как ты мог оставить бедного мистера Уэндона ждать снаружи? — «И пригласить миссис Порфир», — прозвучало невысказанным, но очевидным дополнением. — Но где же он сейчас? Когда я ставила машину, у дома его точно не было. — Она повернулась к Грете, которая как раз вошла со свежим чаем.— Грета, вы не видели мистера Уэндона?

— О, мистер Вендон уехал очень быштро. Он сказать — больше ждать не может.

— Уехал! С яйцами?

— О нет, яйца я у него брала. Они на кухне.

— И за то слава Богу! — Миссис Рэнсом налила себе чаю. — Я не перенесла бы мысли, что он их увез. В наши дни упустить шанс что-то раздобыть просто преступно. Вы не согласны, миссис Порфир?

— Откуда мне знать, миссис Рэнсом, — медленно и тихо ответила миссис Порфир. — В наши дни трудно сказать, что преступно, а что нет. Мне так кажется.

Наблюдавшему за ними Годфри показалось, что миссис Порфир любопытно действует на его мать, словно бы чем-то выводит ее из равновесия. Обычно такая спокойная и сдержанная, миссис Рэнсом в ее присутствии казалась возбужденной и была будто бы не в своей тарелке. Голос ее звучал резче обычного, и на невинное замечание она откликнулась так, будто это было обвинение в ее адрес.

— Какие странные вещи вы говорите! — воскликнула она. — Когда я сказала «преступно», я подразумевала только... О, вам пора уходить? — добавила она, поскольку миссис Порфир встала и посмотрела на часы, висевшие над каминной полкой.

— Да, мне пора, — сказала миссис Порфир, не отрывая взгляда от часов. — Надо до шести успеть к пастору. Эти часы немного отстают, верно?

— Мои французские часики? — Казалось, миссис Рэнсом не в силах остановить словесный поток. — Да, пожалуй, отстают. Полагаю, минуты на полторы в сутки. Чудесная вещица, правда? Они у меня давным-давно. Мне их муж подарил.

Развернувшись всем телом, миссис Порфир посмотрела ей прямо в лицо.

— О нет, миссис Рэнсом, — сказала она, — не ваш муж.

Миссис Рэнсом залилась яркой краской.

— Думаю, вы пытаетесь дерзить, — произнесла она сдавленно.

— Прошу прощения, миссис Рэнсом. Уверена, я ничего такого в виду не имела. До свидания, мистер Годфри, и спасибо за чай.

С непоколебимым достоинством миссис Порфир не торопясь вышла из комнаты.

— Годфри, проводи эту женщину! — скомандовала миссис Рэнсом.

Годфри очутился у входной двери одновременно с миссис Порфир. Он взялся за ручку, чтобы открыть ее, и тут зазвенел звонок. У крыльца стояла машина мистера Тодмена, а сам мистер Тодмен — на пороге с чемоданом в руках.

— Мистер Пурпур попросил меня доставить вот это, — объяснил он. — Он поднимается пешком от подножия холма. Сказал, что хочет прогуляться.

Годфри забрал у него чемодан, но не успел что-либо ответить, так как мистер Тодмен поспешил за миссис Порфир, которая, пока он отдавал чемодан, проскользнула мимо.

— Миссис Порфир! — крикнул он. — На одно слово! Миссис Порфир, я к вам обращаюсь!

Двигаясь быстрее, чем было в ее обыкновении, миссис Порфир уже была на полпути к воротам. На оклик она внимания не обратила.

— Миссис Порфир! — взревел мистер Тодмен снова.

Он сел в машину и яростно погнал по короткой подъездной дорожке. Но к тому времени, когда он достиг ворот, миссис Порфир уже вышла на шоссе и резко свернула на тропинку, которая вела круто вниз, к Друидовой поляне. Годфри видно было, как тулья ее бесформенной голубой соломенной шляпы подпрыгивает на тропинке все ниже. Еще он слышал крики мистера Тодмена, но не мог разобрать слов.

С чемоданом в руке Годфри вернулся в дом. Мать он застал у камина в салоне.

— Если ты еще раз пустишь эту женщину в мой дом... — начала она, но внезапно осеклась. — Что это у тебя, Годфри?

— Чемодан мистера Пурпура. Он поднимается пешком — мистер Тодмен так сказал.

— Тогда пойду его встречу. Мне нужен свежий воздух!

— Пойти с тобой, мама?

— Определенно нет!

Чувствуя себя очень и очень несчастным, Годфри поднялся наверх, занес чемодан в комнату Пурпура и пошел в свою собственную. Все, похоже, пошло наперекосяк, и каким-то образом выходило, что это его вина. И самая большая странность — его мать по собственной воле отправилась на прогулку. Наверное, она и правда была очень сильно расстроена.

Бинокль Петтигрю снова обшаривал холм.

— Ага! — сказал он. — Вот шагает миссис Порфир. Она возвращается совсем одна. Не слишком хорошее предзнаменование для ухаживаний мистера Уэндона.

— Фрэнк, — сказала Элеанор, — хотелось бы, чтобы ты перестал тратить время у окна. Тебе следует посмотреть кран на кухне. Кажется, нужно заменить прокладку.

— Еще минутку. Похоже, она выбрала крутую тропинку через поляну. Да, я так и думал. Каким контрастом смотрится с зеленью эта ее голубая шляпа! Вот она подошла к тисам. «Растут здесь рядом скорбный тис и вяз, и бугорками тощий дерн подъят...»[9] Ага! Больше мы ее не увидим. Что ты сказала, любимая?

Глава восьмая МУСОР НА ДРУИДОВОЙ ПОЛЯНЕ

В начале одиннадцатого утра Страстной пятницы два человека поднимались к Друидовой поляне по крутой тропе, которая начинается за отелем «У тиса» и заканчивается на вершине холма. На тропке они были одни, хотя более пологий склон на голой северной стороне холма уже усеял авангард армии воскресных отдыхающих. Сколь бы ни была популярна поляна, свое она берет лишь после полудня, когда возвращающиеся орды, оскальзываясь, спускаются по крутой тропке — самому прямому пути к железнодорожной станции и остановкам автобусов в долине. Путь этот не везде ведет обрывисто вниз. На самой тропе и возле нее встречаются сравнительно ровные участки — достойные места для пикников. Об их популярности свидетельствуют обертки, коробочки от мороженого и пустые бутылки.

Появление двух мужчин на Друидовой поляне тем утром было напрямую связано с подношениями, посредством которых туристы выражают свою любовь к природе. Их миссия состояла в том, чтобы выбрать на поляне место и установить на нем корзину. Полковник Сэмпсон, который шел впереди, был избран для этого задания товарищами по Комитету друзей Тисового холма, поскольку считалось, что раз он был солдатом, то обладает требуемыми навыками рекогносцировки. Следовавший за ним с внушительной корзиной за плечами мистер Томлин шел потому, что у него не было другого выхода. Он был смотрителем холма, и за работу ему платили. Судя по тому, что можно было видеть у него на лице, это задание его не слишком вдохновляло.

Не обремененный ничем, кроме чувства ответственности, полковник бодро шагал вперед, останавливаясь время от времени, чтобы нетерпеливо дать мистеру Томлину нагнать его. Он был худощавым, жилистым человеком с грозными кустистыми бровями, из-под которых на мир смотрела пара мягких и невинных карих глаз. Но вот он остановился, сошел на несколько шагов с тропинки и воткнул трость в землю возле кучки мусора.

— Думаю, это самое подходящее место, — крикнул он Томлину.

Томлин медленно вскарабкался к нему и, опустив свою ношу, отер пот со лба рукавом.

— Как скажете, полковник.

— Это стратегическая точка, — объяснил полковник. — Здесь, — он указал на противоположную сторону тропы, — тис. Его еще наградили глупым прозвищем «тис архидруида». Упоминается во всех путеводителях и всегда притягивает туристов. — Там, — он простер руку на юг, — лучший вид с этой стороны холма. В ясную погоду четко виден шпиль маркгемптонского собора. Вы сами это знаете. Те, кто поднимается на холм, и те, кто спускается, останавливаются тут перевести дух. Это ясно по мусору, который они после себя оставили. Кроме того, сами видите, чуть выше сходятся три тропы: одна огибает холм и ведет к шоссе на Дидфорд, другая заканчивается на вершине холма недалеко от «Альп», а третья... Куда ведет третья, Томлин?

— На автостоянку, сэр.

— Вот именно. Так вот, каким бы путем они ни шли, не заметить корзины, если мы ее тут поставим, не смогут. Нет, дружище, не там, — сказал он, когда Томлин водрузил корзину на зеленом пятачке, где они стояли. — Здесь она портит вид. Поставьте за тем кустом... Хотя погодите, там она будет плохо видна спускающимся. Они бросят свой хлам прежде, чем до нее доберутся. А вот если поставить ее вот тут... Нет, тут выглядит ужасно! Чуточку сложнее, чем я думал. Что скажете, Томлин?

Томлин не выразил желания высказать свое мнение.

— Я не знаю, — с сомнением протянул он.

— Нет, у вас должна быть точка зрения. Это важный вопрос.

— Ну, если действительно хотите знать, что я думаю, то, по-моему, без разницы, где ее ставить.

— То есть?

— Ею не будут пользоваться, сэр, куда ни поставь. Хоть ходи вокруг холма и подсовывай им под нос корзину, они все равно не заметят. Так и будут бросать свой хлам на землю. Их так воспитали, и никакими корзинами их не вразумишь.

— Боюсь, вы большой циник, Томлин, — сказал полковник. Вынеся это страшное порицание, он выбросил возражения смотрителя из головы и принял решение. — Думаю, вот тут подойдет. На самом краю склона.

Томлин покачал головой.

— Нет, сэр, — твердо сказал он. — Это все равно что приманку им подсунуть. Два года назад леди Ферлонг велела мне поставить одну в таком вот месте, и в первый же выходной ее попросту скатили с холма. Не хотелось бы после каждого выходного втаскивать ее сюда снова. Если хотите вообще куда-то ее поставить, то лучше туда, где сейчас пачки из-под сигарет. Близко к дорожке, и не так трудно будет сносить вниз, когда потребуется опорожнить.

Полковник тут же нашел изъян в предложении Томлина и выдвинул встречное. Только минут через десять более-менее добродушных препирательств он выбрал место. Так уж вышло, что это место оказалось тем, какое понравилось Томлину. Корзина наконец была установлена, и полковник отступил на шаг, чтобы полюбоваться плодами их трудов.

— Пустовато смотрится, — сказал он. — Может, положить туда что-нибудь? Для затравки...

Обойдя куст, он принес обрывки газет и некоторое количество апельсиновых корок, которые церемонно бросил в сосуд. Он уже собрался за следующей порцией, но Томлин его остановил.

— Для начала хватит, сэр, — сказал он. — Если соберете весь мусор, какой лежит вокруг, она наполнится прежде, чем кто-то захочет ею воспользоваться... Если вообще захочет...

Полковник огляделся в отчаянии.

— Безнадежно, — сказал он. — Куда ни посмотри, что-нибудь валяется.

— Таковы отдыхающие, сэр, — философски заключил Томлин. — Тут еще не так страшно, как по другую сторону холма. Там мусор вообще повсюду. Здесь больше держатся тропок, а потому и убирать легче. К тому же находишь много всякого.

— Возможно, — согласился Сэмпсон. — Под этими тисами много чего, пожалуй, можно найти.

Нагнувшись, он заглянул под нижние ветки тиса.

— Ну вот! — воскликнул он. — Под упавшим деревом куча тряпья.

Томлин тоже нагнулся и посмотрел в том же направлении. Смотрел он долго и внимательно, а потом сказал:

— По-моему, это не тряпье, полковник.

Он медленно направился к предмету, который они увидели. Полковник последовал за ним, и от дурного предчувствия у него сделалось нехорошо на душе.

Ярдах в двадцати — тридцати вверх по холму несколько лет назад рос тис — высотой поменьше друидового, но внушительного обхвата, — пока ветер не свалил его. Не лишившись окончательно корней, он с упорством этого вида продолжал влачить своего рода существование, а теперь из поваленного ствола вырывалась плотная стена молодых побегов. Крутой склон образовал под главным суком естественную полость. И как раз в ней-то находилась верхняя часть туловища миссис Порфир. Наружу торчали нижняя его часть и ноги, которые и навели Томлина на мысль, что они видят нечто более зловещее, чем куча тряпья.

Мужчины смотрели на тело в молчании, которое, казалось, затянулось на очень долгое время. Наконец Томлин сказал:

— Она не сама туда попала, полковник. Кто-то ее здесь уложил.

Полковник кивнул.

— Бедняжка! — сказал он. — Миссис Порфир, самая безобидная женщина на свете! Скорее всего какой-то маньяк... Ладно, Томлин, — продолжил он, — я много повидал в свое время трупов, и мне не нужен врач, чтобы сказать, что мы для нее ничего сделать не можем. Вы бывший полицейский. Какой теперь порядок действий?

— Сообщить в участок, сэр, а пока ничего не трогать, — тут же ответил Томлин. Он оглянулся туда, откуда они пришли. — Но, боюсь, о том, чтобы ничего не трогать, говорить поздно, — добавил он.

— То есть?

— Ну, если тело принесли снизу, сэр, — на мой взгляд, тут крутовато, чтобы спускать его сверху, — то мы прошли именно тем путем, что и он. А если миссис Порфир убили на тропинке, то скорее всего там, где мы топтались с мусорной корзиной. Думаю, единственные следы, которые они там найдут, будут наши с вами.

— Что мы стоим здесь? Этим ничем не поможешь, — заметил полковник. — Нам, пожалуй, лучше отойти.

Они осторожно вернулись по своим следам к гигантскому тису.

— Одному из нас лучше остаться — отгонять туристов, если появятся, — решил полковник. — Будь я проклят, похоже, один уже идет!

И верно, сверху слышался скрежет потревоженной гальки, а потом последовал шорох торопливых шагов. На травянистом пятачке с мусорной корзиной их не стало слышно, но чуть спустя из-за ствола легендарного тиса показался Годфри Рэнсом. Теперь он шел медленно, смотрел в землю и едва не наткнулся на полковника.

— Ох, простите! — сказал Годфри. — Я вас не заметил.

— Вы что-то ищете? — спросил полковник.

— Ищу. Хотя и не слишком надеюсь найти. Просто делаю что могу.

Годфри направился к упавшему тису, по-прежнему обшаривая взглядом землю.

— Только не туда, сэр! — крикнул Томлин.

— Боже ты мой! Почему не туда? Что-то случилось?

— Да, сэр, случилось. Вы ведь молодой мистер Рэнсом из «Альп», верно?

— Да. Конечно! Я ведь вас тоже знаю. Я не раз видел вас на холме.

Томлин вопросительно посмотрел на полковника. Сэмпсон прокашлялся.

— Ну, поскольку вы не из этих треклятых отдыхающих, вам можно сказать. Тут произошел... несчастный случай. Я сейчас пойду сообщить в полицию.

— Несчастный случай? — Вид у Годфри стал встревоженный. Он вдруг сделался моложе своих семнадцати лет. — Случайно, не с миссис Порфир?

— А почему вы считаете, что с миссис Порфир?

— О Боже! — Мальчишка едва не плакал. — Значит, правда! Это ужасно! Я знал, что с ней что-то случилось...

— Возьмите себя в руки, — доброжелательно посоветовал полковник. — С миссис Порфир действительно случилось... Случилось несчастье, и теперь она лежит вон там. Я не вправе вас расспрашивать, но у полиции неизбежно возникнут вопросы. Позвольте и мне вас спросить: откуда вы узнали, что это она?

— Разумеется, я не знал, — ответил Годфри уже спокойнее. — Просто в голову пришла глупая мысль. Всерьез я бы не смог думать, что это правда. Миссис Порфир не было сегодня на утренней службе — это на нее совсем не похоже... Я хожу в церковь довольно регулярно, и понимаете, она всегда на месте. По пути домой я завернул к ее коттеджу, чтобы спросить, все ли в порядке. Звонил, стучал — и никакого ответа. Наверное, надо было кому-нибудь сообщить, но я решил, что только выставлю себя на посмешище, если подниму переполох на пустом месте, и пошел домой, завтракать. Как по-вашему, сэр, что случилось?

— Выяснять это — дело полиции. Вам лучше пойти со мной. Томлин, вы останетесь здесь.

Взяв юношу за локоть, полковник направился вниз по склону.

Годфри шумно высморкался.

— Знаете, сэр, — сказал он, — она, пожалуй, была самой хорошей женщиной, какую я только знал.

Сэмпсон подавил улыбку. Забавно было слышать такое от мальчика семнадцати лет. Но кто знает, подумал он, возможно, этот парнишка, даже дожив до семидесяти, не найдет причины изменить свое мнение.

Глава девятая ПЕРВЫЕ ШАГИ РАССЛЕДОВАНИЯ

Суперинтендант Тримбл, амбициозный и лишенный чувства юмора глава маркширских детективов, прибыл на место около полудня. Известие о происшествии застало его дома, где он наслаждался несколькими днями отпуска, и Тримбл вправе был оставить предварительное расследование в руках отделения полиции в Дидфорд-Парва, но это было не в его духе. Последнее сенсационное убийство — Люси Карлесс в Маркгемптоне, — расследованием которого он занимался, принесло ему повышение с поста инспектора в городском отделении полиции до его нынешнего высокого чина, и он жаждал новых завоеваний. Поэтому он не испытал ни малейшей досады, когда, выйдя из машины у подножия Тисового холма, обнаружил, что расследование будет проводиться под сиянием вспышек прессы.

Друидова поляна, на некотором расстоянии от того места, где лежало тело, была оцеплена полицейскими, явившимися сюда в ответ на новость, принесенную полковником Сэмпсоном. Отдыхающие, поднимавшиеся на холм или спускавшиеся с него, разумеется, останавливались поглазеть и пофантазировать относительно происходящего, так что новость об оцеплении части Тисового холма разлетелась быстро. Естественно, этого было вполне достаточно, чтобы превратить запретную зону в неотразимую достопримечательность. Прибытие машины «скорой помощи» только разожгло страсти. Разумеется, посмотреть, что происходит, явились постояльцы отеля «У тиса» и гостиницы «Ночлег охотника». Энергичные молодые люди ныряли в заросли кустарника, надеясь обойти полицейский кордон. И конечно, повсюду сновали дети.

Когда Тримбл, протолкавшись через толпу, чтобы попасть на тропу, поднялся к месту происшествия, полицейское расследование уже шло полным ходом. Тело сфотографировали во всех доступных ракурсах, а судмедэксперт провел предварительный осмотр. Его доклад Тримблу звучал ясно и однозначно. Миссис Порфир мертва более двенадцати часов, возможно, все двадцать. Она убита мощным ударом, который размозжил ей затылок, что вызвало почти мгновенную смерть. Слова о тупом предмете готовы были сорваться с его губ, но Тримбл его оборвал.

— Крови много было? — спросил он.

— Пока трудно сказать, я еще не провел доскональный и полный осмотр, — ответил судмедэксперт. — Несомненно, орудие убийства должно быть сильно измазано кровью. Испачкался ли кровью сам нападавший, зависит от того, как далеко от жертвы он находился в момент удара... Иными словами, от длины употребленного орудия.

— Ладно.

Тримбл повернулся к сержанту Бруму, возглавлявшему расследование до его прибытия.

— Ну? — спросил он.

Сержант Брум был депрессивным пожилым человеком с обвислыми усами. Более чем среднего ума, он, возможно, стал бы первоклассным офицером, если бы не жена. Ее неумение готовить вызвало у мужа хроническую диспепсию, а непрекращающееся ворчание лишило его малейшей веры в собственные способности. Соответственно, он не сумел получить повышение и теперь смирился с тем, что будет дослуживать срок до пенсии подчиненным, выполнять огромный объем работы и смотреть, как другие приписывают себе результаты.

— Тут на земле кровь, — сказал он, указывая на клочок травы, который отметил импровизированными колышками. — Конечно, если это кровь... Надо, чтобы лаборатория подтвердила. А если пройдете вот сюда, сэр, то, думаю, вы сами увидите след на траве, он тянется до того места, где лежит жертва. Земля кругом вытоптана, но, полагаю, вы увидите отметины ее каблуков там, где ее тащили... — Он вздохнул, рыгнул тихонько и добавил: — Хотя, быть может, у меня просто, как обычно, разыгралось воображение. На фотографии все равно ничего не будет видно.

Тримбл осмотрел туфли миссис Порфир.

— Вы правы, ее тащили, — сказал он. — Теперь давайте попробуем определить, что же произошло...

Суперинтенданту, к своему удовлетворению, не потребовалось на это много времени. Миссис Порфир ударили сзади, когда она находилась в месте, чуть ниже того, где у тиса сходились три дорожки. Оттуда ее протащили ярдов двадцать до укрытия, в котором она была найдена. Ее сумка — большой потрепанный мешок из черной кожи — лежала рядом с телом. Как оказалось, помимо нескольких мелочей, в ней находилось четыре экземпляра приходского журнала, три объявления о переносе даты летнего базара и кошелек с двумя фунтами тремя шиллингами четырьмя с половиной пенсами. Ограбление как мотив убийства исключалось.

Это все было ясно. Неясным оставались направления, в которых двигались в момент встречи как нападавший, так и жертва. Тропинка вверх от подножия холма и три дорожки, сходившиеся на площадке с тисом, были равно крутыми и каменистыми. Поколения туристов стерли почву до мелового основания, и тщетно было искать там отпечатки обуви. Что до самого места преступления, то оно, как указал сержант Брум, было основательно вытоптано. По злосчастному совпадению, одно из мест, которое по предложению полковника Сэмпсона претендовало на место для мусорной корзины, располагалось как раз там, где были найдены первые капли крови, и полковник на пару с Томлином уничтожили все следы, которые здесь были до них.

Тримбл приказал отвезти тело в морг, устроив тем самым долгожданный аттракцион и апогей пасхальных каникул для бесчисленных туристов и местных любителей пеших прогулок. Все они стали свидетелями того, как носилки медленно спускают к шоссе. Затем Тримбл приказал тщательно обыскать окрестности предполагаемого места преступления. После этого он наконец мог заняться полковником Сэмпсоном и Томлином. Сержант Брум уже извлек из них все, что представлялось относящимся к делу, и теперь они терпеливо ожидали вопросов суперинтенданта.

— Насколько я понимаю, это вы опознали эту женщину, — спросил Тримбл Сэмпсона.

— Миссис Порфир? Ну конечно... Весьма достойная особа.

— Вы не знаете, у нее есть родственники?

— Никогда о них не слышал. Она жила очень уединенно. Вдова.

— Кому-то придется официально опознать ее до дознания коронера.

— Я мог бы это сделать... И Томлин, если на то пошло, да и вообще кто угодно в окрестностях. Она была известной личностью.

— По нашему опыту, родственники рано или поздно находятся, — сказал Тримбл. — Совсем одиноких людей на свете не так уж много. Были у нее враги?

— Ни одного, — твердо сказал Сэмпсон.

— В точку, — добавил Томлин.

— Отлично. Есть ли у вас еще какие-нибудь сведения, помимо тех, что уже содержатся в вашем заявлении в полицию, полковник Сэмпсон?

— Нет.

— У вас, мистер Томлин?

— Нет, сэр.

Тримбл задумчиво огляделся по сторонам, прежде чем их отпустить. Его взгляд упал на корзину, теперь сдвинутую с того места, которое полковник выбирал с таким хлопотливым тщанием.

— Вы ведь это сегодня утром принесли? — спросил он.

— Верно, — согласился Сэмпсон.

— Разве вы принесли ее не пустой?

— Пустой.

— Тогда, если тут никого, кроме вас двоих, не было, как в нее попал мусор?

— Это я постарался, — объяснил полковник. — Я подумал, чуточка всякой всячины может надоумить и остальных ею воспользоваться... Для затравки, понимаете?

— Понимаю. И откуда вы взяли эту всякую всячину, сэр?

— Вокруг, — невнятно ответил Сэмпсон, но потом уточнил: — Вон под тем кустом. Верно, Томлин?

— Тогда лучше посмотреть ее содержимое. Вдруг вы подобрали что-то важное.

Подняв корзинку, суперинтендант опрокинул ее вверх дном. Мусор, так старательно собранный несколько часов назад, посыпался на землю. Опустившись на четвереньки, Тримбл начал его перебирать. В присутствии зрителей он автоматически преувеличил осторожность и тщательность любого своего движения. Каждый кусочек гнилой апельсиновой кожуры был осмотрен, каждый клочок газеты развернут, изучен и только потом отложен в сторону. Полковник, которого служба в армии научила с первого взгляда распознавать очковтирательство, откровенно зевал. Однако — к изумлению всех и не в последнюю очередь самого Тримбла — обыск все-таки дал результат. Почти разобрав всю горку мусора, вываленную из корзины, суперинтендант поднял скомканный в шар лист газеты. И тут из его складок что-то выпало — что-то маленькое и ярко блеснувшее в солнечном свете.

Подобрав крохотный предмет, суперинтендант поднялся на ноги.

— Что вы на это скажете, сэр? — обратился он к полковнику.

На протянутой ладони полицейского Сэмпсон увидел бриллиантовую сережку.

— У миссис Порфир отродясь ничего подобного не было, — уверенно сказал он. — Наверное, ее обронил кто-то спускавшийся с холма.

— Если так, о ее утрате сообщили бы. Рискну сказать, бриллиант стоит сотню фунтов, не меньше. — Тримбл развернул газетный шар. — «Ивнинг ньюс» двухдневной давности, — заметил он. — Сережка упала на газету, значит, потеряна с тех пор. Ну если к расследованию это не относится, мы сделали кому-то доброе дело.

Он начал складывать мусор обратно в корзину.

— Интересно, полковник, не ее ли искал молодой Рэнсом? — спросил вдруг Томлин.

— Кто это, молодой Рэнсом? — разом насторожился Тримбл.

— Очень милый молодой человек, — защищаясь, объяснил полковник. — Он как раз проходил мимо, когда мы с Томлином тут стояли, и спустился со мной, когда я пошел звонить в полицию. Он был знаком с миссис Порфир и очень расстроился, когда узнал, что произошло.

— Где он сейчас?

— Я отправил его домой. Он совсем еще мальчик, и я не думал...

— Домой? И где это?

— «Альпы», на вершине холма.

— Средняя из трех тропинок ведет как раз туда, верно? И вы сказали, он что-то искал? Почему вы не упомянули об этом раньше, сэр?

— Мне показалось, что это не имеет отношения к делу, — чопорно отозвался полковник. — Я и сейчас думаю, что это к делу не относится.

Было в полковнике при всех его мягких манерах что-то внушительное. Тримбл хотел было нагрубить, но, глянув в его открытые карие глаза, передумал.

— Вам, наверное, хочется уйти, — сказал он. — Мне незачем дольше вас задерживать. Доброго вам дня, сэр.

* * *

Час спустя Тримбл, в свою очередь, собрался уходить. Окрестности систематически прочесали, но новых открытий не последовало и было очевидно, что дальнейшее пребывание тут ничего больше не даст. Любопытная толпа поредела до нескольких разрозненных группок закоренелых зевак. Обитатели отеля «У тиса» исчезли, повинуясь зову колокола, позвавшего их на ленч. Холм начал возвращаться к обычному своему пасхальному оживлению.

Тримбл обменивался напоследок парой слов с сержантом Брумом, собираясь вернуться в штаб-квартиру, когда услышал какую-то перебранку на тропе, огибающей южный склон холма. Гомон пронзительных голосов перемешивался с низким рокотом офицера, чьей задачей было не подпускать никого тем путем на место действий.

— Уходите, пока не схлопотали! — услышал Тримбл.

— Но у нас есть кое-что! — протестовал пронзительный голос. — Правда есть. Альф, покажи ему.

— Смотрите, сэр, на нем кровь и все такое.

— Бегите отсюда, не то...

— Вы только взгляните, сэр!

— Спросите главного... Он вас повысит, если увидит.

— Хотите новые нашивки, шеф?

— Смотрите! Кровь, я вам говорю!

Тримбл пошел посмотреть, в чем дело. На тропинке приплясывали от возбуждения четверо чумазых сорванцов от восьми до двенадцати лет. При виде его они завопили «ура!».

— Мистер! — заорал самый старший, размахивая длинной палкой. — Мистер! Только поглядите, что мы нашли! Только поглядите...

Без единого слова Тримбл протянул руку и осмотрел предмет, который с горячностью ему сунули. Это была увесистая деревяшка почти четырех футов длиной. Он сразу заметил, что один ее конец был намеренно заострен. Больше всего это походило на угловой столбик забора. Заостренный конец некогда сидел в земле... Другой... Он изучил его, насколько было возможно в окружении пихающихся, возбужденных детей.

— Это кровь? Да, мистер?

— Нет, Ган... Кровь же покраснее будет. Так,сэр?

— А вот и нет: когда сухая, она не красная. Она вроде как шоколад делается.

— Как по-вашему, он этим ее жахнул, а, мистер?

— Да, — сказал вдруг суперинтендант. — По-моему, да.

Тримбл повернулся к Бруму.

— Сейчас же отправьте это в лабораторию, — сказал он. — Незачем тратить время, снимая отпечатки. Но обращайтесь как можно бережнее. Возможно, на конце остались частички волос или кости, хотя, учитывая, через что этот кол прошел, я в этом сомневаюсь.

Он повернулся к самому крупному и самому горластому из мальчишек.

— Где ты ее нашел, сынок?

— Я ее не находил, мистер. Это Барри. Эй, Барри, сам ему скажи. Давай! Он тебя не съест!

Вперед вытолкнули самого маленького мальчика. Он стоял пред суперинтендантом молча, утирая веснушчатый нос тыльной стороной грязной ладошки.

— Ну, Барри, где это было? — мягко подстегнул Тримбл.

Но Барри, подавленный внезапной, непрошеной славой, молчал.

Тримбл сдался.

— Лучше покажи, — предложил он.

Ватага снова ожила, разразившись новой серией счастливых воплей.

— Я вам покажу, мистер!

— Прямо там, внизу! Вон там!

— Эй, Эрни, давай наперегонки!

Поспевая как мог, суперинтендант старался не упустить из виду мальчишек, которые метнулись вниз по тропке, а потом все-таки исчезли в зарослях над крутым склоном. Неосторожно отправившись их догонять, он свалился с небольшого обрыва и неловко приземлился в ветвях бузины, которая неведомо как цеплялась за почти голый меловой склон. Внизу под собой он услышал возбужденный стрекот. С трудом спустившись на десять или около того футов, он обнаружил, что мальчишки собрались на узком уступе. Он слишком запыхался, чтобы задавать вопросы, но из-за хора голосов необходимость в них отпала сама собой. Голоса, от которых лопались барабанные перепонки, сообщили, что здесь, и только здесь, было найдено оружие. Он поглядел вверх. Крона тиса отсюда едва виднелась. Насколько он мог судить, кол, небрежно брошенный оттуда, где произошло нападение, вполне мог приземлиться где-то тут. Все сходилось очень даже удачно.

— Большое вам спасибо, — сказал он мальчишкам. — Вы очень помогли. А теперь назовите ваши фамилии и адреса, идет?

— А награда будет, мистер? — спросил самый старший, когда фамилии были должным порядком записаны.

— М-м-м... да, в целом, думаю, будет, — сказал Тримбл.

Он нашарил в кармане несколько полу-крон. Нетрудно будет найти им место в отчете о расходах, решил он.

Глава десятая «ТРИМБЛ ПРОТИВ ТОДМЕНА»

После полудня суперинтендант наконец попал в свою штаб-квартиру в Маркгемптоне. Не успел он отдышаться, как ему сообщили, что главный констебль был бы рад его видеть, «если это не слишком затруднит суперинтенданта». Тримбл повиновался вызову с легким беспокойством, которое неизменно вызывала у него любая беседа с начальником. Не в том дело, что ему не нравился мистер Макуильям — напротив, ни один шеф не мог бы быть более терпимым, выше ценить проделанную работу, проявлять большее понимание, — проблема была в том, что Макуильям, под серьезной шотландской внешностью которого таилась толика легкомыслия и иронии, с точки зрения Тримбла, временами проявлял к нему чересчур уж большое внимание. Тримбл, который, как и любой человек, гордился своим чувством юмора, ничего не имел бы против, если бы временами эта ирония не была обращена на него. Критику или нагоняй он снес бы без особого труда. Но его шкура — и довольно толстая — страдала от тайного подозрения, что он, прилежный успешный офицер полиции, в глазах собственного начальства являет собой довольно забавное зрелище.

А ведь не придраться ни к единому слову! Иногда суперинтенданту хотелось, чтобы Макуильям чем-нибудь себя выдал, и тогда он, Тримбл, мог бы оскорбиться и поговорить с ним как мужчина с мужчиной. Но как предъявлять претензию человеку, который его поддерживал, рукоплескал его частым успехам, лояльно прикрывал его редкие промахи и в конечном итоге повысил до высочайше возможного поста? Просто нереально. Часто Тримбл говорил себе, что ведет себя неразумно, что одну лишь благодарность должен он испытывать к тому, кто помогал ему подниматься по лестнице успеха. Если бы только... Если бы только он мог избавиться от неприятного ощущения, что Макуильям при этом считает, что его подчиненный смотрится самую чуточку нелепо, примостившись на головокружительных верхних планках!

— Признайтесь, суперинтендант, — сказал Макуильям, — вы сами вызвались работать в воскресенье?

— Я счел своим долгом прервать отпуск, сэр, — натянуто ответил Тримбл. — Ввиду явной серьезности дела.

— Разумеется, вы были абсолютно правы. Абсолютно. Я не рискнул бы вас побеспокоить, но с облегчением вижу, что вы сочли нужным явиться по собственной воле. Конечно, инспектор Ходжес будет малость разочарован, что упустил шанс вести дело в ваше отсутствие, но ничего не поделаешь.

Тримбл, который был не лучшего мнения об инспекторе Ходжесе, хмыкнул. Однако, не дав ему сказать что-либо, Макуильям продолжил:

— Мне не хотелось бы вас задерживать, потому что я знаю, как вы будете заняты на этой стадии расследования. По сути, это самое вульгарное любопытство с моей стороны. Просто расскажите, как можно короче, про миссис Порфир.

Суперинтендант начал излагать результаты утренней работы настолько лаконично, насколько мог под насмешливым взглядом начальника. Главный констебль слушал не прерывая.

— Прекрасно, — сказал он, когда Тримбл закончил. — Конечно же, вы будете держать меня в курсе, как продвигается расследование. Похоже, дельце скверное. И у меня такое чувство, что за этим убийством скрывается нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Ради вас, мистер Тримбл, я склонен надеяться, что так оно и будет. Жаль было бы прерванного отпуска из-за нестоящего дела. Кстати, вы пока ничего не рассказали мне про миссис Порфир.

— В настоящий момент мне нечего рассказать, сэр. Она была вдовой и жила одна в маленьком коттедже в Тисбери. Свидетели, которых я успел опросить, очень высоко о ней отзывались. Пока еще не прошло достаточно времени, чтобы объявились родственники.

— Вдова. И жила одна, — задумчиво повторил Макуильям. — Я как-то с ней встречался. Она пришла ко мне с подпиской на какое-то доброе дело. Мне она показалась кое в чем примечательной женщиной... Вы уже побывали в ее коттедже? — спросил он внезапно.

— Я намерен поехать туда сегодня вечером. После того как...

— Не хотелось бы сбивать ваши планы, суперинтендант, но вам не кажется, что разумнее было бы не откладывать поездку туда даже до сегодняшнего вечера? Не забудьте, она жила одна.

— Выдумаете, сэр...

— Я думаю, в лучшем случае вы обнаружите, что все вокруг домика заполонили джентльмены из прессы. В худшем... Вдруг кто-то интересуется коттеджем миссис Порфир! Я не говорю, что вы должны ехать туда сами и сей момент. Но я рекомендовал бы, чтобы кто-нибудь приглядывал за ним, пока вы не возьмете дело в свои руки. Разумеется, решать исключительно вам, но...

— Я поеду сам, сэр, — коротко ответил Тримбл. — Сейчас же.

Тримбл в большой спешке преодолел пятнадцать миль, отделяющие Маркгемптон от Тисбери. С собой он прихватил злополучного сержанта Брума, которого нашел в столовой штаб-квартиры наслаждающимся сравнительной роскошью обеда, приготовленного не миссис Брум. Они приехали в деревню как раз тогда, когда в соборе закончилась трехчасовая служба Страстной пятницы. У церковных ворот стояли за серьезным разговором прихожане. Справившись о дороге, он двинулся дальше. Свернув в нужный проулок, он с облегчением обнаружил, что коттедж, на который ему указали как на принадлежащий миссис Порфир, как будто не тронут. Группка местных жителей, сплетничающих через дорогу, и несколько детей, выглядывающих в открытые окна, были единственным указанием, что с этим непритязательным домиком что-то неладно.

Какое удовлетворение обнаружить, что ради разнообразия начальник ошибся, подумал Тримбл, нашаривая в кармане ключ. Только зря потратил время. Его можно было бы употребить в другом месте с большей пользой, а не бросаться сюда в погоне за журавлем в небе. Вернувшись, он намекнет Макуильяму — очень деликатно, конечно, — что кое-кто бывает чересчур умным, на беду себе и другим. Такая перспектива очень его порадовала, и, переступая порог дома и делая первые шаги по маленькой гостиной, он уже мысленно составлял подходящие фразы.

Ему едва хватило времени осмотреться, как вдруг послышался звук мотора и в комнатке потемнело. Подойдя к окну, он обнаружил, что доступ свету закрывает огромный открытый грузовик, доверху груженный мебелью и утварью. Из кабины вышли трое: невысокий пожилой человек с ярко-желтыми волосами, молодой человек и юная женщина с крохотным младенцем на руках.

— Разгружай поживей, — резко бросил пожилой.

Молодой человек начал распутывать сеть веревок, которая удерживала груз в кузове. Женщина осталась на тротуаре наблюдать за ним. Младенец заплакал.

Пожилой пошарил в карманах, извлек связку ключей и направился прямиком к входной двери.

— Что за?.. — пробормотал Тримбл.

— Похоже, мы поспели как раз вовремя, — бестактно заметил сержант Брум.

Суперинтендант оказался у двери как раз тогда, когда ее распахивали снаружи, и двое мужчин едва не столкнулись на пороге.

— Эге! — воскликнул новоприбывший. — Это еще что?

— Вы кто такой? — спросил Тримбл.

— Ну и вопрос! Вы-то кто будете, хотелось бы знать?

— Офицер полиции.

— Вот как, полиции? Тогда хотелось бы знать, что вы делаете в моем доме. У вас есть ордер на обыск?

— В вашем доме? — Тримбл был ошарашен. Неужели он чудовищно сплоховал!? — Мне сказали, это дом миссис Порфир.

— Был... До сегодняшнего утра. Я домовладелец... Фамилия Тодмен. Она получила извещение о съезде несколько месяцев назад. Теперь ее нет, и моя Марлен въезжает... Уже несколько недель назад вселилась бы, будь на свете справедливость. Складывай на мостовую, Чарли, — добавил он через плечо зятю. — Вещи старушки Порфир мы в мгновение ока отсюда выкинем, дайте только машину разгрузим. Вот как обстоят дела, мистер... Я въезжаю, и весь тут сказ.

— Вы не можете войти сейчас, мистер Тодмен, — твердо сказал Тримбл.

— Не могу? Кто говорит, что не могу? — Голос Тодмена стал на полтона громче. — В мой собственный дом? Закон на моей стороне, скажу я вам.

Ситуация быстро становилась пугающей.

Поверх плеча Тодмена Тримбл видел, как у того за спиной с магической скоростью собирается толпа любопытных. Марлен, воплощение земных горестей, с вопящим младенцем у груди, сделалась центром скопления сочувствующих.

Ее муж за баррикадой мебели на мостовой бодро разговаривал с двумя мужчинами, по всем признакам — газетными репортерами. Где-то на заднем плане слышалось узнаваемое щелканье фотоаппарата.

Тримбл отчаянно старался выиграть время.

— Послушайте, мистер Тодмен, — сказал он самым убедительным тоном, какой был в его распоряжении, — после случившегося мне нужно просмотреть вещи миссис Порфир. Вы должны понять, мне не хочется арестовывать вас за то, что препятствуете мне исполнить мой долг...

Ему действительно не хотелось. Исходя из того, что он слышал, у мистера Тодмена было неоспоримое право на дом. А еще он не знал, до какой степени в его власти того сюда не пустить. Пока он говорил, неприятно всплыло воспоминание о недавнем деле, в котором полицейскому офицеру, находившемуся на территории частной собственности, вчинили иск за неправомочное вторжение и выиграли. Но мистер Тодмен не дал ему времени на размышления.

— Так арестуйте меня! — пискнул он пронзительным фальцетом. — Арестуйте меня! Вы хотите сказать, я прикончил старуху?

— Давай-давай, Джессе! — крикнул умник из задних рядов. — Вмажь им!

Последовали взрывы хохота. По всей видимости, деревня была готова развлечься. В столь унизительную ситуацию Тримбл в жизни не попадал.

— Ну? — подстегнул мистер Тодмен, осмелевший от поддержки сзади. — Я жду. Вы собираетесь меня арестовать или нет?

В это мгновение, к бесконечному и пристыженному облегчению Тримбла, в дальних рядах зевак возникло движение, и он увидел, как через толпу приближается шлем констебля, а толпа при виде его смирно расступается. Под шлемом, насколько он знал, находилась голова полицейского констебля Меррета, одного из самых старых, медлительных и, по мнению суперинтенданта, глупых людей в полиции. Констебль Меррет воплощал все, что Тримбл презирал в полицейском: неуклюжесть, невежество, отсутствие честолюбия и воображения. Однако Тримбл никогда в жизни не был кому-то так рад.

Толкая перед собой велосипед, Меррет медленно приближался к двери коттеджа. Он только что сменился с тяжкого дежурства в оцеплении на месте убийства. Он явно потел, но, судя по всему, это не слишком его волновало. Если он и удивился, застав своего начальника в ловушке на пороге дома миссис Порфир, то ничем этого не выдал; впрочем, его лицо всегда было начисто лишено какого бы то ни было выражения. Прислонив велосипед к стене дома, он подошел к двери и отдал честь.

— Добрый день, сэр! — сказал он самым будничным тоном на свете.

Мистер Тодмен повернулся на знакомый голос.

— Доброго дня, мистер Меррет, — произнес он спокойнее, чем все слышанное до сих пор от него суперинтендантом.

— И вам того же, мистер Тодмен.

— Этот человек, — Тодмен презрительно ткнул в сторону Тримбла большим пальцем, — утверждает, что я не могу войти в мой собственный дом.

— А-а! — задумчиво протянул констебль Меррет. Он шумно пососал нижнюю губу, предаваясь весьма непривычному для него процессу мышления. Воцарилась тишина. Толпа, как заметил Тримбл, теперь притихла. Зеваки понимали, что с появлением их уважаемого констебля — настоящего полицейского в синей форме и в шлеме — перспектива любопытного мятежа стала совсем не привлекательной.

— А-а! — повторил Меррет. — Что скажете, мистер Тодмен? Почему бы нам не войти и не обсудить спокойненько все с суперинтендантом? Уверен, вам не хочется, чтобы весь Тисбери про ваши дела знал, верно?

— Я только этого и хочу: обсудить все спокойно, — рявкнул Тодмен. — Я с самого начала так говорил. Но этот чертов дурак хочет меня арестовать или еще что-то.

— Ну же, мистер Тодмен, не годится так разговаривать с суперинтендантом, — невозмутимо откликнулся Меррет. — Давайте войдем, и рискну сказать, он будет не против, если и ваша Марлен тоже войдет... На улице становится зябко. А что до тебя, Боб Хоукинс, — крикнул он вдруг куда-то в толпу, — ты достаточно долго тут ошивался. Вали-ка домой. И своих друзей с собой прихвати!

Меррет не затруднил себя посмотреть, возымели ли действие его последние слова, но у Тримбла, когда он снова входил в дом с внезапно образумившимся мистером Тодменом, не возникло ни малейших сомнений, что Боб Хоукинс и его друзья отправились по домам, в точности как им было велено.

В доме, когда мистер Тодмен уселся в кресло миссис Порфир, а его внук замолк, получая необходимое пропитание в кухоньке, Тримбл вновь почувствовал себя хозяином положения.

— Вы должны понять, мистер Тодмен, — начал он. — Мне поручено расследование очень серьезного преступления — убийства. Чтобы как следует выполнить свой долг, я должен иметь возможность изучить имущество убитой. Уверен, вы не хотите мне помешать.

Мистер Тодмен был любезен, но решителен. И что более всего раздражало Тримбла, обращался со своими репликами к констеблю.

— Моя старушка, — объявил он, — не желает, чтобы Марлен хотя бы еще одну ночь провела в нашем доме, мистер Меррет. Вам ведь не хуже меня известно, каково там у нас. Живем как свиньи, младенец вопит во все горло, а у моей старушки мигрени. Едва услышала про эту Порфир, так послала меня за грузовиком, чтобы я их перевез. Если я вечером вернусь опять с ними...

— А-а! — отозвался констебль Меррет.

Тримбл вдруг услышал у себя за спиной слабое рыгание. На некоторое время он начисто забыл про сержанта Брума.

— Пока вы разговаривали в дверях, сэр, я воспользовался случаем пройтись по дому, — сказал он. — Наверху ничего важного нет, но вон на том столе груда документов. Готов поспорить, есть самые что ни на есть любопытные. И мебели не больше, чем на один грузовик, — добавил он. — Пусть комнаты и кажутся заставленными, домик-то маленький.

Его слова навели Тримбла на мысль.

— Мистер Тодмен, — сказал он.

Мистер Тодмен был погружен в многоречивую конфиденциальную беседу с Мерретом и на голос суперинтенданта резко обернулся, досадуя, что его прерывают. Тримбла так поразил контраст злобы, с которой Тодмен смотрел на него самого, и его явная вера в дюжего, но глупого констебля, что он вдруг передумал.

— Продолжайте, — сказал он. — Не буду вам мешать.

Он терпеливо подождал, пока Тодмен закончит сагу о семейных несчастьях, а потом сказал:

— Меррет, на одно слово.

Выведя Меррета на улицу, где забытый зять миссис Бэнкс все еще стоял на страже у горы пожитков, Тримбл начал с ним разговор. Как ни странно, понадобилось совсем не много времени, чтобы втолковать констеблю, что именно от него требуется, а когда он понял свою роль, то сыграл ее безупречно.

— Мистер Тодмен, — сказал Меррет, вернувшись в дом, — что вы планировали сделать с обстановкой миссис Порфир?

Тодмен пренебрежительно оглядел «обстановку» своей покойной жилицы — мебель, чье качество произвело столь благоприятное впечатление на Горацио Уэндона.

— Даже не думал, — небрежно бросил он. — Тут ей теперь делать нечего, на мой-то взгляд.

— Вас могут ждать большие неприятности, если просто выставите ее на улицу, — указал Меррет. — Пока ведь не известно, чья она теперь, сами понимаете.

Он помолчал, давая Тодмену уразуметь, а потом добавил:

— Думаю, в ваш грузовик она поместится.

— И куда же я ее повезу, мистер Меррет? Сразу вам скажу, мой дом я ею загромождать не позволю.

— Почему бы вам не спросить у шефа, нельзя ли отвезти ее в штаб-квартиру полиции? Получите обычную свою ставку за перевоз, а пока будете в дороге, я, пожалуй, пособлю Чарли Бэнксу внести вещи. Тогда Марлен вселится еще до ужина, и все в выигрыше. Что скажете?

Под вечер суперинтендант с победой въезжал в Маркгемптон, а следом за его автомобилем в астматическом грузовике мистера Тодмена тащилось все движимое имущество миссис Порфир. Хотя было уже поздно, главный констебль исхитрился засидеться у себя в кабинете и во двор вышел, когда сгружали последнюю мебель.

— Боже ты мой, мистер Тримбл, — улыбнулся он. — Когда я предлагал, чтобы кто-нибудь поехал взглянуть на коттедж миссис Порфир, я и подумать не мог, что его привезут сюда.

— Оказалось необходимым, сэр, — натянуто ответил Тримбл. — Домовладельцу покойной не терпелось вступить в свои права.

— Мистеру Тодмену? Я что-то подобное предполагал, но он оказался проворнее, чем я думал. Видите ли, я прочел отчет о разбирательстве его дела в суде графства. Смерть миссис Порфир пришлась ему на руку. Вспыльчивый человек этот мистер Тодмен. Вам так не показалось, суперинтендант?

— Пожалуй, да. Но я... я с ним справился.

— Вижу-вижу, и с примечательным успехом. Ничего иного я от вас и не ожидал, мистер Тримбл, но тем не менее, думаю, вас следует поздравить.

— Спасибо, сэр, — скромно сказал Тримбл.

Глава одиннадцатая ПЕРСИ, ПРУФРОК И ПЕЙН

Перед тем как уйти со службы тем вечером, мистер Макуильям заглянул в кабинет своего суперинтенданта, чтобы пожелать ему доброй ночи. Как он и ожидал, Тримбл еще усердно трудился. На столе стояло несколько ящиков от письменного стола миссис Порфир. Они были заполнены бумагами, снабженными ярлычками и аккуратно разложенными в стопки. Небольшая их выборка сейчас лежала на столе у Тримбла.

Когда шеф открыл дверь, суперинтендант поднял глаза.

— Не могли бы вы уделить мне пару минут перед уходом? — спросил он.

Макуильям поднял брови. Это было совсем не похоже на его самостоятельного Тримбла. Среди прочего в суперинтенданте ему нравилось то, что он обращался к нему за советом, только когда остро в нем нуждался, и не досаждал сведениями о мелочах, с которыми мог разобраться сам. В этих документах, несомненно, содержалось что-то решительно необычное и требующее обсуждения.

— Разумеется, — сказал он, — я к вашим услугам, мистер Тримбл.

В своем кабинете, усевшись за стол, Макуильям заметил:

— Миссис Порфир, похоже, оставила непомерное количество бумаг. Наверное, понадобится немало времени, чтобы все их рассортировать.

— Нет, сэр, — ответил Тримбл. — Она была очень аккуратной, и почти все рассортировано. На девять десятых документы связаны с ее работой в приходе и так далее. В настоящий момент меня интересуют только личные бумаги, а с ними вполне можно справиться. Мне бы хотелось, чтобы вы сейчас сами взглянули на две-три из них.

К своему изумлению, главный констебль различил в голосе подчиненного возбужденную дрожь.

— Они важные? — спросил он.

— Важные, сэр, и неожиданные.

— Я всегда рад неожиданностям, мистер Тримбл. Прошу, продолжайте.

— Во-первых, сэр, мне бы хотелось, чтобы вы прочли вот это.

Тримбл положил на стол написанное от руки и наспех письмо. Перевернув его, Макуильям посмотрел на подпись.

— Добрый мистер Тодмен, — заметил он. — Ну и что же он нам поведает? — Он вернулся к началу письма: — Вижу, датировано позавчерашним днем. «Миссис Порфир. Пишу, чтобы сказать вам, что дошел почти до отчаяния, а отчаявшиеся люди опасны. «Через мой труп», — сказали вы мне, и так едва не вышло среди шоссе на прошлой неделе». Интересно, что он имеет в виду? «Я сделал вам справедливое предложение, и вы получали справедливые предупреждения. Это будет последним. Будьте благоразумны, а не то пеняйте на себя. Ваш домовладелец Джессе Тодмен». Коротко и мило, суперинтендант. Рискну предположить, вы встретитесь с мистером Тодменом и попросите его прокомментировать это послание?

— Да, сэр.

— Ну... — Главный констебль подавил зевок. — Спасибо, что показали мне письмо. Оно как будто дает всему очень простое объяснение. Верно? — Про себя Макуильям разочаровался в своем суперинтенданте. После намека на сенсационные откровения письмо Тодмена казалось определенно пресным. Если Тримбл, в его-то годы, удивляется, что домовладелец, которому не дают владеть своей собственностью, может быть в убийственном настроении, то он гораздо проще, чем имеет на это право человек в его должности.

— Да, сэр, — сказал тем временем суперинтендант, — очень простое объяснение.

Главный констебль глянул на него острее.

— Мистер Тримбл, — сказал он, — в прошлом я время от времени позволял себя развлечься, водя вас за нос. Нет сомнений, это достойная порицания привычка, но тем не менее вполне укладывающаяся в устав. Короче говоря, это привилегия, на которую я как ваш начальник имею право. Но то, что вы пытаетесь в ответ водить за нос меня, совершенно неприемлемо. А потому не могли бы вы перестать тратить мое время и представить прочие документы, которые утаиваете. Предупреждаю вас, если они не окажутся по-настоящему интересными, последствия вас ждут очень и очень серьезные.

Без единого слова Тримбл положил на стол письмо, напечатанное на отличной плотной бумаге с логотипом юридической фирмы в Сити. Это было то самое письмо, которое миссис Порфир получила в день разбирательства в суде графства.

— «Перси, Пруфрок и Пейн»! — пробормотал Макуильям. — О чем, скажите на милость, они могут писать миссис Порфир? «Мадам. Мы получили уведомление от фирмы «Объединенные агропродукты заморских территорий лимитед», согласно которому дивиденды по их акциям первого выпуска будут выплачены 15-го числа следующего месяца. Как вы помните, вы владеете акциями этого выпуска на сумму 5000 фунтов». Ух ты! «Вместе с накопившимися процентами и наличными денежными средствами, отданными под наше управление, это составляет сумму 5580 фунтов 6 шиллингов 11 пенсов, доступную для реинвестирования. К настоящему письму мы прилагаем выборочный список ценных бумаг, предлагаемых нашими биржевыми брокерами. Памятуя о несколько завышенной доле акций индустриальных компаний в вашем портфеле на данный момент, мы бы рекомендовали...» И так далее и так далее. Мой дорогой суперинтендант, это потрясающе! И есть еще подобные письма?

— Довольно много, сэр. Я сделал для вас лишь небольшую выборку.

— «Памятуя о несколько завышенной доле акций индустриальных компаний в вашем портфеле на данный момент...» Черт побери, она ведь, наверное, была очень богата!

— По всей очевидности, сэр.

На стол главному констеблю легло еще одно письмо от «Перси, Пруфрока и Пейна». Он воззрился на него, не веря своим глазам.

— «В настоящее время мы провели переговоры с комиссией налогового управления, и ваш добавочный налог определен в размере...» Невозможно! Тримбл, вы понимаете, что значит эта сумма? Она не просто была состоятельной в нашем с вами понимании, она буквально купалась в деньгах.

— Так я и предположил, сэр.

— Купалась в деньгах! Она могла бы купить десять таких, как Тодмен с его гаражом, и даже не заметить. С чего, скажите на милость, ей вздумалось жить как она жила?

— Ну, со скрягами мы то и дело сталкиваемся — особенно с престарелыми женщинами. Вы, наверное, помните старуху с Пондфилдс-лейн пару лет назад.

— Знаю... Это был типичный случай. Умерла от голода в свинарнике, а в серванте были рассованы пачки банкнот. Кстати, в доме миссис Порфир нашли деньги?

— Ни пенни, сэр, если не считать пары с чем-то фунтов в сумочке. У нее был кредит на тридцать фунтов в Сберегательном банке. Никаких других банковских счетов я не нашел.

— «П., П. и П.», несомненно, вели за нее эти дела. Тело у нее упитанное?

— По тому, что говорил врач, я бы предположил, что да, сэр.

— Мебель у нее была ухоженная?

— Без единого пятнышка, сэр. Я бы назвал ее очень домовитой хозяйкой.

— Значит, на старуху с Пондфилдс-лейн не похожа. И ни на одного скрягу, о каких я слышал или читал, тоже. А кроме того, скряга не стала бы тратить свое время, работая как раб на различные общества да комитеты. Слыхано ли, чтобы скряга делал добрые дела, разве только ради наследника? Это в смысл слова «скряга» как-то не укладывается.

— Но, сэр, — сказал Тримбл, — если миссис Порфир не была скрягой, то кем же она была?

— Кем она была? Кем она была? Откуда взялись ее деньги? Кто их получит теперь, когда она умерла? И наконец, мой дорогой мистер Тримбл, имеют ли ответы на эти вопросы хотя бы какое-то отношение к единственному вопросу, который по-настоящему нас занимает: Кто ее убил?

Макуильям встал.

— Поеду домой, — сказал он. — Полный успех, суперинтендант: вы определенно меня удивили. Надеюсь, ради вас же, что не арестуете виновного за выходные, не то лишите себя удовольствия от поездки в Лондон, чтобы получить ответы на другие вопросы от господ Перси, Пруфрока и Пейна. Полагаю, их контора откроется ко вторнику, хотя, насколько я знаю поверенных, вы почти обязательно обнаружите, что джентльмена, занимающегося этим делом, как раз сейчас нет на месте. Тем не менее, если вы сообщите о своем приходе заранее, какой-нибудь незадачливый младший клерк, несомненно...

Его прервал звонок телефона на столе.

— Возьмите, пожалуйста, трубку, мистер Тримбл, — попросил он, — и, кто бы ни звонил, скажите, что я уже ушел.

Взяв трубку, Тримбл поговорил с дежурным констеблем, который позвонил в кабинет. Макуильям тем временем надевал пальто и шляпу.

— Кто? — сказал в трубку Тримбл. — Он сейчас здесь?.. О чем?.. Понимаю.

Главный констебль дошел до двери.

— Здесь мистер Петтигрю, сэр. По делу миссис Порфир. Сказать ему, что вы ушли?

Макуильям помедлил у открытой двери. Несколько лет назад он воспользовался неофициальной помощью Петтигрю в расследовании, которым руководил Тримбл. История получила вполне счастливое и удовлетворительное завершение, с извинениями, прошениями и с повышением для Тримбла — в утешение. С тех пор о ней не упоминалось, но он знал, что от того дела профессиональная гордость Тримбла еще саднила. Теперь неукротимый Петтигрю возник снова — на сей раз незваным, — когда расследование только-только началось. Щекотливая ситуация. Если Петтигрю есть сказать что-то важное, снимать с него показания должен суперинтендант без вмешательства извне. Но Макуильям знал, что для Тримбла это просто любитель, решивший воспользоваться своей единственной удачей, чтобы втереться со своими нежеланными теориями, которого лучше поскорее отправить своей дорогой. И Тримбл не преминет это сделать.

Макуильям вернулся от двери.

— Думаю, нам лучше принять его вместе, — сказал он. — Скажите, чтобы его проводили сюда.

Петтигрю сразу почувствовал царящую в кабинете атмосферу. Едва переступив порог, он понял, что его визит вызвал только подозрение, и, не тратя трудов на выяснение причины, решил по возможности сократить разговор.

— Я не намеревался тревожить вас лично, главный констебль, — сказал он. — И суперинтенданта, если уж на то пошло. Я просто пришел заявить о факте, который, предположительно, может быть важным.

Он с интересном отметил, как при этих его словах в лице Макуильяма проступило явное облегчение, и продолжил:

— Вероятно, мне следует начать с объяснения, что меня весь день не было дома и я услышал о случившемся только в шестичасовых новостях. Учитывая, где я живу, очень мало что может произойти на холме, чтобы я сразу этого не заметил.

— И каков же ваш факт, мистер Петтигрю? — сухо спросил главный констебль.

— Мое заявление вытекает непосредственно из того, что я только что сказал, и заключается в следующем: в последний раз миссис Порфир видели живой вчера ровно без десяти пять.

— Вы?

— Я. И чтобы избежать возможного недопонимания, должен добавить: с расстояния около ста ярдов, в бинокль.

— Вы хотите сказать, что смогли узнать ее лицо с такого расстояния?

— Лицо нет, хотя бинокль довольно мощный, но шляпу ее я узнал бы где угодно. Я видел ее вблизи не более чем часом ранее.

— Где она была, когда вы ее видели?

— На тропинке, ведущей от «Альп», — она как раз входила под тисовые деревья.

— И что заставляет вас думать, что вы видели ее живой последним?

— Прошу прощения. Это неоправданное предположение с моей стороны. Я должен был сказать, что видел ее прямо перед тем, как она вошла в лес, откуда, настолько я понимаю, не вернулась. Разумеется, если у вас есть информация о более поздних ее передвижениях, я зря потратил ваше время.

— Напротив, — сказал Макуильям гораздо дружелюбнее. — Ваша информация очень для нас ценна. Вы согласны, суперинтендант?

— Согласен, сэр. Мне бы хотелось спросить мистера Петтигрю, вполне ли он уверен, что она была одна, когда он ее видел.

— Определенно. Я особо это отметил, потому что точно знаю — она в «Альпы» приехала, а не пришла пешком.

— В таком случае, сэр, думаю, мне придется попросить вас составить свое заявление в письменной форме, изложив в нем, что вы видели за весь период с того момента, когда, по вашим словам, вы встретили миссис Порфир, до без десяти минут пять вчерашнего вечера.

Главный констебль намек понял.

— Можете воспользоваться этим кабинетом, мистер Тримбл, — сказал он. — Думаю, тут теплее, чем у вас. Доброй ночи, мистер Петтигрю. Спасибо, что зашли.

И он удалился.

Полчаса спустя Петтигрю, с которого сняли показания, зачитали их ему, дали подписать и засвидетельствовали, вышел из полиции и отправился к муниципальной стоянке, чтобы сесть на автобус. Откуда-то выскользнула и затормозила рядом с ним неприметная машина. Голос изнутри произнес:

— Я вас отвезу, если вы не против.

— Мой дорогой главный констебль, — сказал Петтигрю, садясь, — какой сюрприз!

— Пришлось, — объяснил Макуильям. — Если бы Тримбл увидел нас вместе, это было бы фатально. Когда сегодня о вас доложили, кое-кто подумал, что вы снова явились учить нас делать нашу работу.

— Упаси Господи! — воскликнул Петтигрю. — И вам прекрасно известно, что я не...

— Я знаю, что нет. Очень глупо с моей стороны было бы думать, что станете. Но едва ли можно винить в этом Тримбла. Большим облегчением было узнать, что вы мелкая сошка, просто свидетель.

— Ни на что большее я не претендую. Вы же знаете, насколько мне отвратительны расследования.

— Прекрасно! — одобрил Макуильям. — Похоже, умонастроение у вас правильное. И тем не менее я бы хотел обременить вас, задав вопрос, касающийся скорее не факта, а мнения.

— Я не стану на него отвечать.

— Как пожелаете. И все равно я его задам. Вы бы назвали миссис Порфир в целом нормальным человеком?

— Да, — не задумываясь ответил Петтигрю. И тут же добавил: — Нет.

— Понимаю. — Голос главного констебля был начисто лишен иронии.

— Она была нормальной в том смысле... Слушайте, вам что-нибудь известно о лесоводстве?

— Решительно ничего.

— И мне тоже. Но у меня есть знакомый, который в нем разбирается, — прескучный, скажу вам, тип. Но однажды он рассказывал мне исключительно долго и с совершенно незаразительным энтузиазмом про один лес, в Германии или где-то еще, который называл почти нормальным. Я спросил его, что такое нормальный лес, и получилось, что такого вообще не существует. Не стану утомлять вас деталями, как он меня: ротация, вырубка, пересаживание и так далее, — но нормальный лес — мечта лесника, такой, в котором нет ни одного изъяна. Все в образцовом порядке. Улавливаете мою мысль?

— Улавливаю. И миссис Порфир была мечтой? Чьей?

— Я только стараюсь объяснить, что она была до мозга костей хорошей женщиной. Не знаю, можно называть это нормальным или нет. Полицейский, наверное, не назвал бы. Учитывая, какой она была, рискну сказать, что ее поведение показалось бы ненормальным другим людям, не столь высоких правил. Вот и все.

— Это крайне интересно, — сказал Макуильям. — Вы, наверное, очень хорошо ее знали.

— Господи помилуй! — воскликнул Петтигрю. — За всю мою жизнь я разговаривал с ней только два раза. Я осел.

Глава двенадцатая ТРИМБЛ В «АЛЬПАХ»

В Пасхальную субботу Годфри Рэнсом на холм не пошел. В тот день, как и в каждый день во время банковских каникул, обитатели «Альп» жили на осадном положении. Бесконечная череда малолитражек и тяжелогруженых мотоциклов с колясками запрудила проселок, ведущий мимо их ворот, а склоны позади садового забора кишели пешими отдыхающими. Нужно ли говорить, что подавляющее их большинство послушно пользовались просторами природы, на которые имели право по закону. Всего одному из сотни приходило в голову бросать свои пустые бутылки на лужайку миссис Рэнсом, всего десяток пытались перелезть через забор, чтобы позаимствовать у нее нарциссы и примулы, и не более чем одна группа в день решалась бы развести в ее саду костер, чтобы приготовить себе чашку чая. Первопроходцы всегда исключение, но, как водится, в счет идет активное меньшинство. Вот так и вышло, что по распоряжению матери Годфри провел утро, обходя дозором периметр.

Казалось бы, утомительное времяпрепровождение для молодого интеллектуала, который мечтал на пару часов плотно засесть за свою работу на литературный конкурс журнала «Новый государственник», но Годфри, который никогда прежде не жил в живописном месте, это занятие увлекло. Он уже собрал по периметру разнообразную коллекцию подношений мусорному баку, отвадил нескольких маленьких мальчиков от попытки пройти по колышкам забора в запущенной части сада и сообщил двум замученным матерям, которые решительным шагом подошли к крыльцу, требуя, чтобы им указали путь к туалету, что все требуемое они найдут в чайных павильонах чуть дальше. Затем последовало временное затишье, и он попытался хотя бы настроиться на литературное творчество. Однако долго затишье не продлилось. Через несколько минут он услышал, как калитка снова открывается, и впереди замаячили еще двое незваных гостей.

То, что новоприбывшие тщательно закрыли за собой калитку, само по себе достаточно выделяло их среди прочих чужаков, объявлявшихся в «Альпах» тем утром. Их неспешная походка вселяла уверенность, что дело у них не той срочности, как у дам, которым он рекомендовал чайные павильоны. Они подошли к дому так, словно намеревались нанести светский визит, но Годфри уже достаточно хорошо знал свою мать, чтобы безошибочно определить: эти двое не из тех, с кем она стала бы поддерживать дружеские отношения.

Годфри встретил их на полпути к двери. Наказ матери после завтрака тем утром звучал: «Бога ради, Годфри, никого не пускай!»

И пока он не получит веских свидетельств обратного, надо предполагать, что и эти двое относятся к тем, кого не надо пускать. Но не успел он открыть рот, как меньший заговорил:

— Доброе утро. Мы офицеры полиции. Вы мистер Рэнсом?

— Да, — сказал Годфри. — То есть... я хотел сказать... да.

Эх, не так, подумалось ему, ответил бы на столь простой вопрос человек светский, повидавший мир. Нет ведь ни малейшей причины тревожиться, когда полицейский спрашивает у тебя фамилию. Ни один разумный человек не станет волноваться. И тут он почувствовал, что краснеет. К счастью, меньший ничего необычного как будто не заметил.

— Кстати, меня зовут Тримбл, — представился он. — Суперинтендант Тримбл. Мы с моим коллегой расследуем убийство миссис Порфир. Насколько мы знаем, она заходила сюда в четверг после полудня.

— Э-э, да. Заходила.

— Тогда вы, наверное, будете не против помочь нам, ответив на несколько вопросов?

— К вашим услугам, суперинтендант. (Вот так гораздо лучше. Так, во всяком случае, говорят парни в романах.)

Годфри повел их в дом и решил, что лучше разместиться в столовой. Мама, как ему было известно, сидела в салоне в другом конце дома, и он не стал тревожить ее без крайней необходимости. Коллега Тримбла извлек листы бумаги — по виду официальные бланки, — разложил на столе, где те показались неприятными и чуждыми на фоне изысканного полированного красного дерева, и Годфри нервно приготовился к первому в своей жизни допросу.

— В котором часу миссис Порфир пришла сюда в четверг?

— Приблизительно в половине четвертого.

Долгая пауза, во время которой коллега деловито корябает перьевой ручкой.

— Она пришла одна?

— Она приехала на машине мистера Уэндона.

Все оказалось на удивление просто. Едва преодолев первоначальное беспокойство, что сделался предметом полицейского расследования. Годфри с легким стыдом обнаружил, что получает удовольствие от происходящего. Человек разумный, такой как он, не придает большого значения подобным мелочам, однако они, несомненно, приносят ощущение значимости. Он отвечал четко и полагал, что умело подобранные слова произведут на суперинтенданта впечатление.

Его довольство собой печально съежилось, когда по завершении допроса ему зачитали показания, изложенные скупым, официальным английским, где все цветы речи были обкорнаны, а голые факты запечатлены во всей их неприглядности. Изложенные таким образом показания мало что давали. Их едва хватило на полторы страницы полицейской писчей бумаги.

Он подписался. Тримбл поставил свою подпись свидетеля, и на этом допрос закончился. Однако, складывая лист, чтобы его убрать, суперинтендант вдруг спросил:

— Вы ведь были возле тиса вчера утром?

— Да, был.

— Что-то искали?

— Да.

— Нашли то, что искали, мистер Рэнсом?

Выражение на лице суперинтенданта можно было назвать игривым. Годфри оно напомнило одну его утомительную тетушку, которая вот-вот извлечет «сюрприз на Рождество». Но тогда он был маленьким мальчиком, а теперь ему не нравилось, когда с ним обращаются как с маленьким мальчиком.

— Нет, — ответил он в самой взрослой своей манере. — Хотите, чтобы я описал вам этот предмет? Полагаю, вы что-то нашли.

— Я нашел вот это, мистер Рэнсом.

На широкой ладони суперинтенданта засверкала бриллиантовая сережка.

— Ох, слава Богу! — Облегчение Годфри, что видит ее снова, смело его временное раздражение. — Мама очень обрадуется.

— Вы узнаете сережку миссис Рэнсом?

— Конечно.

— И когда же она ее потеряла?

Игривость с суперинтенданта слетела, и его голос сделался определенно жестким и неприятным.

С мгновение Годфри молчал. В короткую паузу перед ответом у него было время очень испугаться, почувствовать себя очень глупо и очень рассердиться.

— Думаю, вам лучше спросить ее саму, — сказал он наконец.

Тримбл наградил его долгим пристальным взглядом. Теперь его лицо было лишено всяческого выражения.

— Как вам будет угодно, мистер Рэнсом, — согласился он.

* * *

Миссис Рэнсом сидела за шитьем у себя в салоне, когда Годфри вошел с двумя детективами. При виде их она подняла тонко выщипанные брови.

— В чем дело, Годфри? — спросила она. — И кто эти замечательные люди? Я же просила тебя никого не впускать.

— Мы... — начал было Тримбл, но Годфри твердо решил его опередить.

— Это полицейские, мама. Они нашли твою сережку.

— О, как мило с вашей стороны! — воскликнула миссис Рэнсом, опуская шитье на колени. — Видишь, Годфри, полицейские умеют искать гораздо лучше обычных людей! Дайте посмотреть. Да, именно моя. Где вы ее нашли, констебль?

— Суперинтендант, мадам. Детектив-суперинтендант полиции Маркшира Тримбл. Это сержант Брум.

— Прошу прошения. Ну, я все равно очень вам обоим благодарна. Я собиралась пойти сегодня в участок, заявить о пропаже. Оказывается, сын уже заявил.

— Ее нашли, мадам, в ходе совершенно другого расследования, — напыщенно сказал Тримбл.

— Не важно, как она нашлась. Она ко мне вернулась, и это великолепно. Я собиралась предложить за нее небольшое вознаграждение. Годфри, дорогой, моя сумочка на столе у окна.

— Прошу, не трудитесь, мистер Рэнсом, — вмешался Тримбл. — В данном случае о награде не может быть и речи. Меня, мадам, другое интересует. Как вышло, что вы ее потеряли?

— Что за неожиданный вопрос! Как теряются сережки? Будь вы женщиной, вам ответ не понадобился бы. Это самая легкая вещь на свете.

— Не сомневаюсь, что так. Но вы способны сказать, когда и где ее потеряли?

— Будь я способна сказать, то была бы способна найти ее сама. Она не была украдена, если это вас тревожит. Она упала вчера вечером где-то на холме. Вот и все, что я знаю. Там вы ее нашли?

— Я нашел ее вчера утром в мусорной корзине у тиса.

— В мусорной корзине! Какая необычайная удача! Уверена, тебе и в голову не пришло туда заглянуть, Годфри.

— Эта корзина была поставлена туда незадолго до того. Нет никакой вероятности, что вы могли обронить ее туда.

— Правда? Очень странно. Вы хотите сказать, кто-то ее подобрал и положил в мусорную корзину? Какие странные вещи делают некоторые люди!

— Как бы то ни было, мадам, — раздраженно гнул свое Тримбл, — все указывает на то, что сережка была потеряна вблизи тиса архидруида.

Миссис Рэнсом неопределенно качнула головой:

— Я плохо знаю местные туристические объекты. Я ведь просто живу тут и путеводителей не читаю. Что вы называете тисом архидруида?

— Большое дерево приблизительно на середине спуска с холма, там, где сходятся три тропинки.

— Кажется, я знаю место, о котором вы говорите.

— В четверг после полудня вы там были?

— Не могу точно сказать. Почему именно в четверг?

— Разве не в четверг вы потеряли сережку?

— Разве?

— Поскольку ваш сын искал ее в пятницу утром, я полагаю, что пропажу вы обнаружили в четверг вечером?

— Ну хорошо, в четверг.

— В четверг вы встречались тут с миссис Порфир, верно?

— С миссис Порфир? А она тут при чем? — Миссис Рэнсом казалась искренне озадаченной.

— Тело миссис Порфир нашли в пятницу утром, мадам, в нескольких ярдах от дерева, известного как тис архидруида.

— Ах да, я знаю. Ужасно, — сказала миссис Рэнсом приглушенным голосом, каким воспитанные люди иногда говорят о недавно усопших. Потом ее лицо изменилось от осенившей ее мысли. — Миссис Порфир! — повторила она. — Вы хотите сказать, она могла прихватить с собой мою сережку, когда уходила из дома? Годфри, мы об этом даже не подумали!

По выражению лица Годфри — как быстро подметил суперинтендант — было понятно, что он точно ничего такого не смог бы и подумать.

— Ну конечно! — продолжала миссис Рэнсом. — Она могла прихватить ее нечаянно — наверное, сережка зацепилась за юбку. Такое возможно. После случившегося хочется быть к бедняжке помилосерднее. Но она определенно вела себя очень странно в тот день, правда, Годфри? Втерлась к тебе на чай, а после мне нагрубила. А ведь мы едва знакомы! Женщина в таком состоянии способна на что угодно. Она была в критическом возрасте... Вы ведь понимаете, суперинтендант? — деликатно осведомилась она. — Женщины иногда...

— Ни о чем подобном мне не известно, — отрезал Тримбл. — И у меня нет причин полагать, что миссис Порфир украла вашу сережку.

— Ах, ладно! — миссис Рэнсом пожала плечами. — В конце концов, не имеет значения, крала она или нет, ведь сережка ко мне вернулась.

— Эта сережка, мадам, — внушительно сказал суперинтендант, — была найдена в нескольких ярдах от того места, где было совершено убийство. Нам известно, что убитую в последний раз видели живой на тропинке, ведущей вниз от вашего дома. Вы ушли из дому вскоре после ее ухода. Теперь я прошу у вас объяснений: где вы были и что делали, начиная с этого момента.

— Просите у меня объяснений?.. У меня? Право же, это у вас пора попросить объяснений! Вы всерьез допускаете, что я имею какое-то отношение к смерти этой несчастной?

Любому, кто увидел бы миссис Рэнсом в ее элегантном салоне, такое предположение показалось бы полной нелепицей.

— Я этого не подразумевал.

— Но так прозрачно намекнули! — Миссис Рэнсом взяла шитье и с яростной сосредоточенностью начала тыкать в ткань иголкой. — А если это не подразумевали, то неясно, в чем суть вашего вопроса. Я решительно отказываюсь отвечать на дальнейшие вопросы без моего адвоката. Уж и не знаю, что он скажет, когда услышит, что меня практически обвинили в убийстве только потому, что кто-то решил подобрать мою сережку и спрятать в мусорной корзине.

— Прекрасно, мадам, — согласился Тримбл. — Если такова ваша позиция, я ничего больше поделать не могу. Однако перед уходом мне хотелось бы перемолвиться словечком с мистером Пурпуром.

— Его тут нет, — отрезала миссис Рэнсом, не поднимая головы от шитья.

— Насколько я знаю, он гостил в вашем доме. Когда он уехал?

— Вчера.

— Тогда где он сейчас?

— Понятия не имею.

— Вижу, миссис Рэнсом, вы решительно настроены нам не помогать. — Суперинтендант собрался уходить.

— После того как вы меня оскорбили своими подозрениями, не понимаю, с чего бы мне хотеть вам помочь. — Взяв ножницы, миссис Рэнсом отрезала нитку. — Но я благодарю вас за найденную сережку, — добавила она. — Нет причин, почему вы должны лишать меня моей собственности, как пытаетесь лишить доброго имени. Годфри, проводи этих людей.

* * *

— Ну, Годфри, они ушли? — спросила миссис Рэнсом несколько минут спустя с веселой улыбкой.

— Да, мама.

— Ты посмотрел, не появились ли в саду новые отдыхающие?

— Да, мама.

— Не повторяй «да, мама», глупыш. Кто-нибудь подумает, что ты боишься, вдруг я тебя съем. В саду был кто-нибудь?

— Несколько детей рвали примулы позади сарая, я их прогнал. У ворот детективов ждала полицейская машина — она, наверное, распугала остальных.

— Хотя бы что-то путное из визита полиции вышло. Но было забавно. Не так ли?

— Мама, я...

— Да, Годфри?

— Нет, ничего. Только я... Мне бы хотелось, чтобы ты этого не делала.

— Чего именно не делала?

— Ну... сама знаешь.

— Да, — сказала, мило улыбаясь, миссис Рэнсом. — Ты выражаешься не так ясно, как обычно, Годфри, но я знаю, слишком хорошо знаю. Однако иногда просто невозможно удержаться. Боюсь, я из тех людей, которые стремятся получать удовольствие. А теперь, Бога ради, сотри с лица это пристыженное выражение и сходи за хересом. Времени осталось как раз на бокальчик перед ленчем, и, мне кажется, он нам обоим не помешает.

Минут через десять миссис Рэнсом, отпивая херес, спросила:

— Как ты думаешь, Годфри, кто на самом деле убил глупую старую миссис Порфир? И почему? Любопытно было бы знать, правда?

Глава тринадцатая

МИССИС ПОРФИР В НОВОМ СВЕТЕ

Обитатели Тисбери, не считая того меньшинства, которое по роду занятий зарабатывало деньги на воскресных отдыхающих, разумеется, предпочитали уехать на пасхальные каникулы из деревни. Чтобы не видеть запруженных склонов Тисового холма, они грузились в свои крошечные машины и мотоциклы с колясками и не сговариваясь отправлялись по запруженным шоссе к морю, где проводили несколько счастливых часов на заполненных пляжах какого-нибудь популярного курорта, жители которого (не считая того меньшинства, которое по роду занятий зарабатывало деньги на воскресных отдыхающих) ускользали в какой-нибудь живописный уголок вроде Тисового холма. А потому, зайдя в гараж мистера Тодмена, Тримбл без удивления узнал от унылого наймита, которого оставили управляться с бензоколонкой, что владелец и его жена с платными пассажирами уехали на рассвете в Богнор-Реджис и вернутся поздно вечером.

К этому времени полдень давно миновал, и суперинтендант предложил сержанту Бруму пойти на ленч в «Ночлег охотника». Сержант, работавший практически бессменно со вчерашнего утра, согласился с готовностью, вызванной не столько преданностью работе, сколько ужасом перед едой, которую вынужден был бы употребить дома. Однако мгновение спустя он вернулся к обычному своему унынию и заметил, что ресторан в гостинице скорее всего забит туристами.

Тримбл отправил его на разведку. Вскоре он возвратился и со смаком укрепившегося в своих выводах пессимиста сообщил: мол, в ближайшие полчаса свободного стола не предвидится, а мясной отруб уже закончился.

— Прекрасно, — сказал суперинтендант, — значит, подождем полчаса.

— К бару не пробиться, — мрачно добавил Брум. — Забит под завязку.

— О баре речи не было, — добродетельно возразил Тримбл.

На деле он был доволен, что можно немного прогуляться по деревне. Будучи человеком городским, он всегда чувствовал себя чуточку не в своей тарелке, когда сталкивался с делом, расследовать которое приходилось в какой-либо общине вроде Тисбери. Деревенская жизнь с ее тесным единением, за которым скрываются сотни тонких социальных различий, с запутанными лабиринтами кровных и брачных уз, со ссорами и распрями, которые могут быть древними, как приходская церковь, или недавними, как прошлогодняя сельскохозяйственная выставка, всегда были и оставались для него загадкой. Самое большее, что мог пришлый из города, — это держать глаза и уши открытыми на случай, если что-то увиденное или услышанное позволит ему заглянуть под поверхность.

В сопровождении терпеливого и мучимого жаждой сержанта Брума он неспешным шагом направился мимо гостиницы к коттеджу миссис Порфир. Стук молотка и вопли младенца свидетельствовали, что Марлен и ее муж обустройство дома ставили выше радостей взморья. Возле коттеджа опирался на велосипед и серьезно глядел в никуда констебль Меррет.

При виде этой буколической фигуры суперинтендант испытал вдруг приступ раздражения. Если бы только у него был в деревне свой по-настоящему умный человек! Несомненно, что для пытливого полицейского здесь бездонный кладезь сведений. Меррет же не видит дальше собственного носа, да и его, вероятно, не увидит тоже, если и дальше будет ловить ворон.

Меррет все же осознал, что к нему приближается начальство, выпрямился и отдал честь.

— Сдается, погода в выходные не подведет, — дружелюбно заметил он.

Тримбла погода не интересовала.

— Как долго вы служите в Тисбери? — резко спросил он.

Меррет снова возвел очи в муках умственных подсчетов.

— Одиннадцать лет в Михайлов день будет, — наконец объявил он, опуская взгляд до уровня суперинтенданта.

— Значит, вы довольно хорошо знаете здешних людей?

— Я бы так не сказал, сэр. Одиннадцать лет не так уж и много, чтобы узнать место.

Тримблу вспомнилось все, чего он достиг за прошедшие одиннадцать лет, и его раздражение сменилось жалостью к существованию, настолько пустому, тщетному и бедному на события.

— Насколько хорошо вы знали миссис Порфир?

— Совсем не знал, сэр, — ответил Меррет с бодрым видом человека, преподносящего хорошие новости. — Она держалась особняком, понимаете ли. С тех пор как вернулась в Тисбери вдовой. Никто в деревне, по сути, ничего про нее не знал. Самая настоящая таинственная незнакомка, можно сказать. Разумеется, очень богатая.

— Э? — вырвалось у пораженного Тримбла. — Откуда вы это взяли?

— Обычные деревенские сплетни, сэр. Богатая, как Крез, а жила как скряга. За это ее у нас и не любили.

К удивлению суперинтенданта, перед ним вырисовывался совершенно иной портрет миссис Порфир.

— Не любили? — эхом повторил он. — Насколько я понял, она всем нравилась.

— Господи помилуй, сэр, нет! Надо полагать, вы говорили с господами. С полковником Сэмпсоном, с леди Ферлонг и прочими. Им-то она нравилась, еще бы, раз от нее столько пользы. И пастору тоже нравилась, потому что ни одной службы не пропускала. Но в деревне ее не любили. И поделом. Столько денег — и так крохоборничает. Это неестественно. И людей сторонилась, а ведь здесь родилась. Нет-нет, сэр, никто про нее худого слова не сказал бы, если понимаете, о чем я. Она была респектабельной женщиной, и даже, рискну сказать, хорошей женщиной. Никому ни одного дурного слова, и такая полезная, что без нее несладко придется. А вот про нравится... Нет. Слишком тихая и держалась на особицу. Если улавливаете, сэр.

— Да, — сказал суперинтендант. — Кажется, вы упоминали об этом раньше.

— Вот, в сущности, и все, — завершил Меррет, снова воззрившись на небеса и задумчиво посасывая губу. — И то, что она дочь мистера Тодмена в дом не пускала, когда у нее такая куча денег, тоже ей любви не прибавило.

— Вы не сказали, — напомнил Тримбл, — откуда пошел слух, что у нее есть деньги.

— Так ведь, сэр, в таком местечке, как это, слухи враз расходятся. А этот пошел вон оттуда. — Меррет махнул на отделение почты через два дома от того места, где они стояли.

— Вот как?

— Телефонные звонки в Лондон, — мрачно пояснил Меррет. — Даже телеграммы раз или два. Но по большей части письма. Сплошь надпечатанные конверты, насколько я понимаю. Были даже совсем большие, в таких документы пересылают. А потом она отсылала их назад в таких же конвертах с заранее напечатанным адресом. Говорят, всякий раз получатель был один и тот же — лондонские адвокаты. Так вот, сэр, любой может изредка получить письмо от адвоката, но когда письма идут одно за другим, что еще это может быть, если не деньги? Так, во всяком случае, говорили в деревне. Может, ошибались, но так говорили. И если не из-за денег, — добавил он поразмыслив, — то почему мистер Уэндон хотел на ней жениться?

— А он хотел?

— Поговаривали, сэр. Правда, это обычные деревенские сплетни. Я не утверждаю, будто есть доказательства. Но мистеру Уэндону жена бы не помешала, особенно с деньгами. Это всем известно. И вот пожалуйста — он подвозит ее на своей ломаной колымаге, даже на чай заглядывает, как мне говорили. А для женщины вроде нее это примечательно. Она ведь особняком по большей части держалась, понимаете?

Отдав на прощание честь, констебль укатил.

Ленч в «Ночлеге охотника», пусть и без мясного отруба, был вполне съедобным. К его окончанию сержант Брум пришел в почти веселое расположение духа.

— Сдается мне, сэр, — сказал он, когда они сели в машину и тронулись от гостиницы, — дельце идет отлично. Если ничего больше не случится, число подозреваемых можно свести до трех человек. Недурно, за пару-то дней работы.

— Трех, сержант? — переспросил Тримбл. — В настоящий момент у меня четверо.

— Не понял вас, сэр. Вы же мальчишку, конечно, в расчет не берете? Такой правильный, законопослушный — настоящий балда. Я бы не сказал, что он на такое способен.

— И я тоже. Это из его показаний я вывожу четверых. Во-первых, его мать...

— Вот уж точно крепкий орешек. Хотя я бы не подумал, что это преступление женского типа. А вы, сэр?

— И я тоже... Но тем не менее, пока у меня не будет более разумного объяснения сережки, исключать я ее не буду. Затем у нас есть Тодмен, его мотив нам известен, и если убийца он, то мы зря теряем время, копаясь в делах миссис Порфир.

— Подобная работа в любом случае потеря времени, вам не кажется, сэр? — удрученно сказал Брум. — Нет, я не против, в мои годы к такому привыкаешь. Но если это Тодмен, полагаю, его мы расколем, когда у нас будет шанс с ним поговорить.

— Если это Тодмен, — задумчиво повторил суперинтендант, — то он очень храбрый человек. От него я легкого признания не жду.

— Храбрый, сэр? Нет никакой особой храбрости в том, чтобы ударить несчастную сзади палкой, я так считаю. Я бы назвал это выходкой настоящего труса.

— Возможно. Но вы забываете, что однажды мы уже встречались с мистером Тодменом. Если предположить, что убийца он, то он прекрасно разыграл храбреца. Поставьте себя на его место. Вы убили свою жилицу, потому что при нынешних законах это единственный способ завладеть собственным домом. Вы с победой явились в этот дом, чтобы пожать плоды преступления. И первое, что вы видите, открыв дверь, полицейские в штатском. Разве не требуется немалая храбрость или хотя бы присутствие духа, чтобы нахальничать так, как Тодмен? Не знаю, как вы, но на его месте я тут же сбежал бы.

— Ваша правда, сэр, но не забывайте: его ведь перевозить дочь послала жена. Возможно, он боится ее больше, чем вас.

— В чем-то вы правы, сержант, — сказал Тримбл и замолчал, благодаря про себя небо, что не женат на неописуемой миссис Брум.

— Так вот, сэр, — продолжал тем временем сержант, — с двумя разобрались. Номер три, надо полагать, Уэндон. Он в тот день повез ее в «Альпы» и исчез незадолго до того, как она ушла, если, конечно, молодому Рэнсому можно верить. Учитывая, что рассказал нам Меррет, сдается, тут возможна любовная ссора.

— У нас нет причин думать, что он был в нее влюблен, — возразил суперинтендант. — Даже в деревне считали, что ему нужны только ее деньги. Если она ему отказала, убийство его не обогатило бы, да и большого удовлетворения не принесло. И вообще, если деревенские сплетни случайно попали в точку с деньгами, это еще не значит, что и вторая история верна. Про Уэндона мы знаем только то, что его довольно часто видели в ее обществе и что он был с ней незадолго до ее смерти. Если про него еще что-то можно узнать, сейчас самое время. — И Тримбл свернул с основного шоссе на Уэст-Тисбери-лейн.

Они тряслись и подпрыгивали на изрытой колее, ведущей к владениям Горацио Уэндона, когда Брум вдруг заметил:

— Вы ничего не сказали про четвертого подозреваемого, сэр.

— Ах, сержант, сержант, — с упреком ответил Тримбл. — Вы хотите сказать, что забыли про Хамфри Пурпура?

— Про Пурпура, сэр? Но его в то время тут вообще не было.

— Не было? Откуда мы знаем? Вспомните, он поднимался на холм со станции. Тодмен привез его багаж на машине. Учитывая, что миссис Порфир спускалась, а Пурпур поднимался, я не могу его исключить.

— Верно, сэр, когда вы так излагаете. Но я все еще не понимаю, какое отношение Пурпур мог бы иметь к миссис Порфир.

Суперинтендант резко затормозил, чтобы не раздавить несушку, которая внезапно выскочила на дорогу. Машину занесло на глинистый участок, где она остановилась одним колесом в канаве под запущенной изгородью цветущего терна.

— Проклятие! — негромко выругался он. — Теперь вам придется меня выталкивать, сержант. Но сначала давайте-ка я скажу вам пару слов про Хамфри Пурпура. Я понятия не имею, какая связь может существовать между ним и миссис Порфир, но, готов поспорить, связь, и довольно тесная, есть между ним и миссис Рэнсом, а миссис Рэнсом известно про покойную много больше, чем она готова признать. Более того, Пурпур исчез внезапно, и у меня создалось впечатление, что миссис Рэнсом говорила правду, когда сказала, что понятия не имеет, куда он уехал. Далее: Пурпур, на мой взгляд, один из двух или трех самых порочных людей в Англии. Насколько мне известно, своими руками он пока еще никого не убил, но уверен: сделает это не задумываясь, если решит, что ему это выгодно. И последнее... Впрочем, это просто догадка, и ее я приберегу до тех пор, пока мы не узнаем об этом деле чуточку больше.

Лицо сержанта Брума сложилось в знакомую маску глубокого уныния.

— Только я решил, что дело подходит к концу!

— Совершенно верно. А теперь будьте так добры — зайдите за багажник и толкните по моему слову машину.

Снова став самим собой, Брум устало выбрался из машины, подпер ее массивным плечом. Один мощный толчок выбросил машину на дорогу, и несколько минут спустя детективы въехали на грязный и замусоренный двор усадьбы мистера Уэндона. Тримбл, выйдя из машины, отправился к дому.

Глава четырнадцатая ПОКАЗАНИЯ МИСТЕРА УЭНДОНА

На первый взгляд усадьба казалась заброшенной. Тримбл с силой дернул цепочку звонка на входной двери — единственным следствием этого стал очевидный вывод, что звонок сломан. Он громко забарабанил в саму дверь и не получил ответа. Лишь позади дома детективы встретили первые признаки жизни в облике неухоженной суки терьера, которая, судя по ее внешности, имела где-то потомство приблизительно того же возраста, что и Марлен Бэнкс. После продолжительной и подозрительной инспекции штанины суперинтенданта собака отошла на небольшое расстояние и, запрокинув голову, то ли загавкала, то ли завыла.

На эти звуки распахнулась дверь одной из обветшалых сараюх в дальнем конце двора, и на пороге показался хозяин. Одним локтем он прижимал к боку рулон стальной сетки, другим — связку кольев.

— Заткнись, Феба! — рявкнул он.

Та удрала в какую-то дальнюю крепость позади дома, откуда продолжала во всю глотку вести неумолчный комментарий происходящего.

— Если пришли из-за свинины, — крикнул Уэндон через двор, — ничего не выйдет.

— Мы не из-за свинины, — тоже крикнул в ответ Тримбл. — Мы из полиции...

Из-за лая Фебы Уэндон, похоже, его не расслышал.

— Я сказал, ничего не выйдет. И вообще я сейчас слишком занят. — И он направился в сторону от дома.

Сержант Брум, остававшийся у машины, отрезал ему путь.

— Минутку, сэр, — сказал он. — Это полицейское расследование, и мы...

— Полиция! — с отвращением поморщился Уэндон. — Вы только тем и заняты, что преследуете честных фермеров. Я уже все объяснил ищейке из министерства продовольствия, и он сказал, мол, вполне удовлетворен. С чего вы взяли, что у меня есть свинина?

— Свинина тут ни при чем, сэр, — повторил сержант.

— Я ясно слышал, как этот человек говорил про свинину, — не унимался Уэндон, указывая на Тримбла, который теперь присоединился к ним, преодолев топкий двор. — Если вы пришли не из-за свинины, то хотелось бы знать, чего ради.

— Мистер Уэндон, — начал Тримбл, — я расследую обстоятельства смерти миссис Порфир и прошу вас ответить на несколько вопросов.

— Не знаю я ничего про смерть миссис Порфир, — отрывисто ответил Уэндон. — Я уже сказал, что занят.

— Уверен, вы не настолько заняты, что не можете уделить нам пару минут, сэр.

— Хорошо вам говорить, но откуда людям вроде вас знать, каково это одному управляться на ферме? Я не ради забавы все это таскаю. — Он кивнул на свою ношу. — Если я срочно не починю вольер для кур, то оглянуться не успею, как птица разбежится.

— Одну из них мы встретили на дороге, — ввернул суперинтендант.

— Вот черт! — капризно сказал Уэндон, бросая на землю и сетку, и колья. — И как раз тогда, когда я решил, что наконец-то руки дошли! Вы, случайно, не заметили: она была породы леггорн? Нет, скорее всего не заметили. Эти адские птицы в любую дырку пролезут. Ладно, придется положиться на удачу. Может, у нее хватит ума вернуться домой нестись. Сейчас все равно время упущено.

Было что-то почти жалкое, решил суперинтендант, в его готовности признать свое поражение.

— Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, мистер Уэндон, — начал он снова.

— Да, знаю, про миссис Порфир. Ну тогда, наверно, лучше пойти в дом.

С внезапным приступом энергии он бодро двинулся вперед.

Комната, в которую он их привел, целиком и полностью соответствовала наружной части хозяйства: захудалая, неухоженная и замусоренная. Горы всяческого хлама загромождали мебель, которая некогда была хорошей, а сейчас быстро приходила в негодность. Два стула для полицейских он расчистил, просто смахнув на пол стопы книг и бумаг, их занимавшие, потом открыл дверцу шкафа в углу.

— Обычно я в это время дня пропускаю стаканчик, — заметил он, доставая бутылку виски и чуть грязноватый стакан. — Не хотите составить компанию?

Тримбл покачал головой.

— Ну и ладно! — Уэндон налил себе щедрую порцию. — Проклятие! Где сифон? Простите, отлучусь на минутку! — Со стаканом в руке он вышел из комнаты и вернулся почти сразу же — виски было едва-едва разбавлено.

— Миссис Порфир, — сказал он и сделал большой глоток. — Что вы хотите знать?

— Думаю, она была вашей знакомой, сэр?

— Да, я ее знал. Очень хорошая женщина, эта миссис Порфир. Позор, что ей пришлось вот так умереть. — Он как будто обращался со своими репликами к стакану, а не к суперинтенданту. — Просто позор, — повторил он, — но такова жизнь.

— Я не ошибусь, сказав, что вы были в дружеских с ней отношениях?

— М-да, пожалуй, я не прочь это признать. Дружеских, несомненно. Да. — Остаток виски исчез одним глотком. — Нет ведь ничего дурного в дружбе с женщиной, я так полагаю? — сказал он тоном, воинственным в начале, но упавшим до слабого протеста под конец фразы.

— Я слышал предположение — дескать, вы подумывали на ней жениться, — продолжал Тримбл.

— Э? — изумленно переспросил Уэндон. — Кто это сказал?

— Боюсь, я не вправе выдать источник моих сведений, сэр. Вопрос в том, верны они или нет. — И, помедлив, Тримбл добавил: — Мне очень жаль, что приходится вот так вмешиваться в вашу личную жизнь, но вы должны понять, что в расследованиях такого рода...

— А, ладно, все в порядке. Могу поговорить и об этом. Только не возьму в толк, откуда такие сплетни. Я ни одной живой душе про это не говорил. Ни одной... Даже ей самой.

— Вы не предлагали ей руку и сердце?

— Нет, у меня проскочила мимоходом такая мыслишка, вот и все. Потом я понял, что так не годится, и передумал. Она все равно бы мне отказала. В конце-то концов, кто бы согласился?

Стало ясно, что в свое время Уэндон распрощался с возможностью женитьбы на миссис Порфир с тем же капризным смирением, с каким только что отказался от идеи починить вольер для кур.

— Понимаю, — поддержал его Тримбл. — Так вот, учитывая то, как близко вы знали миссис Порфир, вы были в какой-либо мере осведомлены о ее личных делах?

— Она ни слова мне о них не говорила, — с нажимом сказал Уэндон.

— Вам, без сомнения, известно, что в деревне ходили слухи о ее богатстве?

— Я к деревенским не отношусь, — отрезал он.

— На деле, сэр, она была исключительно богата.

Впервые с начала разговора Уэндон посмотрел суперинтенданту прямо в лицо. Он смотрел долго и молча. А когда он открыл рот, то произнес лишь «О!» голосом, начисто лишенным всяческого выражения.

— Это явилось для вас сюрпризом, сэр?

— Абсолютным... Я думал, она на мели. Я даже предлагал ей продать кое-что из вещей, чтобы выручить немного денег... У нее было кое-что довольно приличное, знаете ли. Но она отказалась. Сказала, что все принадлежало ее мужу, а я решил, что бедняжка просто сентиментальничает. Я понятия не имел... Вы уже выяснили, кто получит ее деньги?

— Нет, сэр. Но со временем обязательно узнаем.

— Ах, но очевидно... разумеется, узнаете. Просто интересно...

— А теперь, сэр, — продолжал суперинтендант, — я хотел бы спросить вас, когда вы видели миссис Порфир в последний раз. По имеющимся сведениям, вы привезли ее в четверг к дому миссис Рэнсом.

— Верно. Петтигрю спросил, не подброшу ли я ее, и я подбросил. Просто по доброте, вот и все. То есть я ничего не подстраивал, ничего подобного. Все случилось само собой, по предложению Петтигрю. Я все равно туда ехал, и все совпало. Спросите Петтигрю, он вам расскажет — это была его идея, никак не моя.

— Я уже говорил с мистером Петтигрю, и он подтверждает ваши слова.

— Вот видите. Просто мне не хотелось, чтобы из-за того, что я ее подвез, вы подумали, что это из-за меня она туда поехала. Совсем не из-за меня. Это было чистой воды совпадение.

— Вы вполне ясно дали понять свою позицию, сэр.

— Хорошо.

— После того как отвезли миссис Порфир в «Альпы», вы снова поехали вниз?

— Верно.

— Один?

— Совершенно.

— Я не вполне понимаю, почему вы не отвезли ее вниз, раз уж привезли наверх.

Уэндон сильно покраснел.

— Этот чертов чистоплюй из «Альп» имел наглость пригласить ее на чай, а меня оставить за дверью... Вот почему, — сказал он. — Господь милостивый! — добавил он. — Мне только сейчас пришло в голову! Если бы она не пошла в дом, ей не пришлось бы спускаться с холма и она осталась бы жива. Вот ведь как выходит, а?

— По словам молодого мистера Рэнсома, вы собирались подождать снаружи возвращения его матери. Дождались?

— Нет, если уж на то пошло, не дождался. Я вскоре почувствовал себя довольно глупо — сижу под дверью как шофер, пока знать кушает себе в салоне. Я не сноб, сэр, Бог свидетель, мне снобизм не по карману, но есть же границы, верно?

— Понимаю. Вы пока не сказали, мистер Уэндон, почему вообще поехали в «Альпы»?

— К свинине это отношения не имеет, — тут же возразил Уэндон.

— Давайте по возможности не вмешивать сюда свинину.

— Ну ладно. Просто пустяковина с десятком яиц, если хотите знать.

— Вы хотели продать миссис Уэндон яйца?

— Верно. Когда я решил ее больше не ждать, пошел к черному ходу и оставил их кухарке-иностранке. А после убрался.

— Поехали прямо домой?

— Да.

— Вы уверены, что по дороге не останавливались?

— Останавливался по дороге? — повторил Уэндон. — Кажется, нет... Хотя погодите-ка. Останавливался. У меня ручной тормоз заедает, и я съехал на стоянку у дороги, чтобы им заняться.

— Как по-вашему, сколько это заняло?

— Не могу точно сказать. Четверть часа... двадцать минут... Может, больше. Механик из меня скверный.

— Полагаю, в это время вы на часы не смотрели?

— Нет, не смотрел. На самом деле у меня в настоящий момент нет часов. Пришлось на днях заложить, если вам уж так надо знать. А это важно?

— В какой-то мере да. Мы пытаемся установить точное время, когда миссис Порфир пришла на место, где встретила свою смерть. Один из способов туда попасть — тропинка, которая ведет от автостоянки...

— Эй! — Мистер Уэндон даже привстал. — К чему вы клоните?

— Только к одному... Если вы были там в означенное время, вполне вероятно, что вы видели или слышали то, что было бы нам полезно.

— А, если это! — Уэндон снова обмяк на стуле. — Когда это произошло, можете сказать?

— Вреда не будет... Десять минут шестого.

— Тогда мне придется отсчитывать назад. Давайте посмотрим... Я сидел тут, слушал шестичасовые новости. До того покормил кур и запер... Скажем, десять минут. Приготовил и выпил чай. Двадцать минут. Получается, половина шестого, так? Ах да, забыл... Феба поймала крысу в сарае возле свинарника, и я добрых четверть часа потратил, пытаясь сообразить, где у нее лаз. Четверть шестого. Накинем еще минимум десять минут на спуск с холма. На второй передаче из-за тормозов, сами понимаете... Значит, я уехал в пять минут шестого самое позднее.

— Прекрасно. Предположим пока, что вы уехали в пять минут шестого. По пути вниз вы кого-нибудь встретили?

— Не могу сказать. Никого запоминающегося.

— Вы уверены?

— Конечно, я не уверен, — капризно ответил Уэндон. — Как можно помнить всех, мимо кого едешь на машине? Перестаньте меня донимать!

— Прошу прощения, что донимаю вас, как вы выразились, сэр, но вы должны понять, насколько это важно. Попробуйте вспомнить. Хорошо?

Уэндон покачал головой:

— Нет смысла пытаться. Не могу вспомнить. Откуда мне было знать, что это окажется так важно!

— Никто не проходил и не проезжал, пока вы возились с ручным тормозом?

— Если и проходил, то я не видел. Я лежал под капотом. Думал, это любому дураку понятно.

Суперинтендант сдался:

— Тогда на этом закончим. Но если что-ни-будь вспомните, вы ведь нам сообщите?

— Да. Конечно, сообщу. Но предупреждаю вас: ничего мне не вспомнится. Память у меня дырявая.

— Прекрасно. А теперь, если вы не против, я запишу ваши показания, и когда вы их подпишете, мы не будем вас больше задерживать.

— Не везет так не везет, сэр, — сказал по пути назад Брум, смакуя отчаяние. — Такой неудачный свидетель в таком важном месте.

— Вас что-то беспокоит, сержант?

— Понимаете, он ведь должен был разминуться с машиной Тодмена, когда тот поднимался. Так? Если показания мальчика правдивы, Тодмен приехал в «Альпы», когда миссис Порфир уходила. Ей понадобилось бы минут пять, чтобы дойти туда, где мистер Петтигрю потерял ее из виду. Дорога наверх только одна, поэтому две машины должны были встретиться. А он не может вспомнить.

— Он и не утверждал, что никого не видел, — напомнил Тримбл, — просто заявил, что в памяти у него ничего не осталось.

— Ничего у него в памяти не остается, кроме свинины, — горько отозвался Брум. — Либо полнейший дурень, либо выгораживает Тодмена.

— Можете назвать причину, зачем ему это?

— Нет, сэр, не могу.

— Вот и я тоже. И еще кое-что приходит на ум. Если Тодмен оставил Пурпура у подножия холма, почему Уэндон не видел, как он поднимается?

— По той же причине, сэр, надо полагать. Потому что он из тех, кто вообще ничего не видит.

— Конечно, причина может быть и иная. Для машин дорога наверх только одна, а для пешеходов тропинок несколько. Но, кроме одной, все они просматриваются с дороги. Не просматривается тропинка через лес, как раз та, по которой спускалась миссис Порфир.

— Тогда все возвращается к тому, о чем я говорил, сэр. Если бы мы хотя бы чуть-чуть могли положиться на Уэндона, то было бы важным, что он не видел Пурпура. Но так как он не видел тех, кто точно там был, это ничего не доказывает, разве только то, что на него нельзя положиться. А как насчет машины миссис Рэнсом? Он ведь и ее должен был видеть?

Суперинтендант покачал головой.

— Вы забыли. Если мальчишка говорил правду, она была приглашена на ленч в Дидбери, по другую сторону холма. Миссис Рэнсом подъехала к дому с другой стороны. И в дело она вступает лишь позднее.

— Конечно, — продолжил сержант. — Уэндон мог напутать со временем.

— Тогда напутано очень ловко. Интересно, сержант, так ли уж мистер Уэндон глуп, как мы думаем?

— Он на удивление глуп в том, что касается его фермы, — сказал Брум, выросший за городом. — Видели когда-нибудь такой беспорядок? Не удивлюсь, если для того, чтобы перебиться, ему приходится тайком забивать время от времени свинью, а потом продавать из-под полы мясо. Да, кстати, сэр, — добавил он, — вы обратили внимание на колья, которые он нес, когда к нам вышел?

— Обратил. Отличные колышки из каштана. Старые... Надо думать, купил подержанные, как и остальной хлам, который у него валяется.

— Орудие, которым была убита миссис Порфир, сэр...

— Я понял, о чем вы. То был отесанный каштановый кол, но потяжелее. Угловой столбик, я бы предположил. Но нет смысла хвататься за такую соломинку, сержант. Мы с вами оба знаем, что такие колья в половине заборов графства. Целая их поленница у самых ворот миссис Рэнсом. А еще не хватает некоторых кольев в заборе между отелем «У тиса» и холмом. Готов поспорить, они из той же древесины. Кто бы ни ударил миссис Порфир по голове, он был поклонником местного продукта, а жаль.

Тримбл едва успел войти в кабинет, как зазвонил телефон.

— Это вы, мистер Тримбл? — произнес знакомый голос. — Я подумал, вам будет интересно узнать, что один добрый друг прислал мне из Шотландии отличную лососину.

Подобное начало разговора было нетипично даже для Макуильяма.

— Вам очень повезло, сэр, — забормотал суперинтендант и стал ждать, что будет дальше.

— Вы ведь придете и поможете ее съесть? Договорились? — продолжил главный констебль. — В восемь, у меня дома.

— Вы очень добры, сэр, — сказал озадаченный Тримбл. И, не удержавшись, добавил: — Конечно, я в настоящий момент очень занят, сэр, но...

— После ужина займемся немножко делами, если хотите. Кстати, у меня будет еще один гость.

— Вот как, сэр!

— Некий мистер Пейн. Я подумал, вам, возможно, захочется с ним познакомиться.

— Мистер... как вы сказали, сэр?

— Пейн. С «п» начинается. Первый Перси. Второй Пруфрок. И наконец, Пейн. Посреди каникул... Вы когда-нибудь слышали что-нибудь подобное? Похоже, вы остались без поездки в Лондон, которую я вам обещал!

С финальным смешком главный констебль положил трубку.

Глава пятнадцатая ИСКРОМЕТНЫЙ МИСТЕР ПЕЙН

Когда Тримбл прибыл на обед в темный маленький дом позади кафедрального собора, мистер Пейн пил херес с хозяином. Это был крупный, тучный мужчина с лысой головой и маленькими умными глазками.

Суперинтендант никогда не пил ничего крепче лимонада и, пока главный констебль с гостем допивали аперитив, слушал рассказы мистера Пейна о ферме, которую тот недавно купил, у самой границы графства. Хотя профессия привязывала мистера Пейна к Лондону, его сердце, казалось, принадлежало земле. Особенно он любил джерсийский скот. Еще, как подметил суперинтендант, он на удивление любил звук собственного голоса, и предпиршественная беседа свелась практически к монологу. Но о миссис Порфир в нем не проскользнуло ни слова.

Они перешли к ужину, в ходе которого Тримбл выслушал, не понимая, долгий и лиричный монолог, который исторгла из мистера Пейна темно-красная жидкость, налитая ему главным констеблем из очень грязной с виду бутылки. Когда появился лосось, то тут же стал темой ливня воспоминаний и сравнений. Насколько мог понять Тримбл, в вопросе лососины мистер Пейн был еще более сведущ, чем в вопросах джерсийского скота и французских вин. До окончания трапезы он нашел случай проявить свои познания еще в дюжине областей, каждая из которых не имела ни малейшего отношения к остальным, равно как и к единственной теме, интересовавшей суперинтенданта. Ужасное подозрение закралось в голову Тримбла. Может, этот разговорчивый чужак уже изложил нужные сведения по делу наедине с главным констеблем? Может, от него — от ведущего расследования офицера — отделываются болтовней, оставляя получать информацию, какая бы она ни была, из вторых рук? Под прикрытием разглагольствований о голландской флоральной живописи семнадцатого века (про которую мистер Пейн заметил, что его коллекция на четвертом месте среди всех находящихся в частных руках за пределами Голландии) он рискнул взглянуть через стол и поймал взгляд Макуильяма. Последний его весьма утешил. Насколько он мог судить, совесть шефа была совершенно чиста. Что-то похожее на подмигивание проскользнуло над руинами десерта. Непостижимый ценитель человеческого поведения развлекался за счет мистера Пейна точно так же, как, бывало, развлекался за счет самого Тримбла. Что именно его так развлекало, суперинтендант, которому не терпелось перейти к делу, ни за что в жизни сказать бы не мог, но решил, что обижаться не на что.

Они удалились в кабинет главного констебля. Кофе для троих, бренди для двоих, сигара для одного. Макуильям раскурил трубку. Тримбл страдал от обычного самонавязанного воздержания. Вытянув ноги к огню, мистер Пейн отпустил несколько высокомудрых замечаний о марках и купажах коньяка, а после заметил:

— Я в долгу перед вами за восхитительный ужин, мой дорогой главный констебль. Вы были совершенно правы, настаивая, что не стоит портить его разговорами о делах. Те, кто говорит, что надо сочетать приятное с полезным, не умеют наслаждаться первым и извлекать выгоду из второго. — Он посмотрел на часы: — Мне уже пора ехать. Понадобится по меньшей мере три четверти часа, чтобы добраться домой. У меня новая машина, «фенвик-твенти». Полагаю, вы такую еще не видели. Она первая этой модели не на экспорт. Думаю, она будет превосходна, хотя подвеска кажется мне...

Пять минут мистер Пейн анализировал подвеску своей новой машины с познаниями и пылом знатока, которые сделали бы честь механику, а потом сказал:

— Ну, как я и говорил, мне пора ехать. Но прежде вам, наверное, хотелось бы узнать про миссис Порфир?

— В общем и целом, — отозвался с совершенно серьезной миной главный констебль. — Разве не так, суперинтендант?

— Вот именно, — самодовольно сказал мистер Пейн. — К счастью, это займет не больше пяти минут. Беседа с вами так меня увлекла, что я уже задержался дольше, чем рассчитывал. Дела миссис Порфир я веду много лет и могу сказать, что все они у меня в голове.

— Главным образом нам хотелось бы знать, — терпеливо сказал Макуильям, — как эта вдова, считавшаяся не имеющей гроша за душой, оказалась богатой женщиной.

Мистер Пейн поджал губы.

— Богатой, да-да, — протянул он. — Пожалуй, можно назвать ее богатой. Ее наследство составит, полагаю, около восьмидесяти тысяч фунтов.

— Восемьдесят тысяч!

— Приблизительно. Возможно, больше. У меня нет при себе последних биржевых котировок. В последнее время акции из наиболее крупных ее пакетов несколько упали в цене. Налог на наследство, как вам, без сомнения, известно, рассчитывается исходя из цен на момент смерти. А потому очень важно испустить дух в подходящий момент. Но простоты ради скажем — восемьдесят тысяч. Полгода назад сумма была бы значительнее. Назовем ее условно богатой.

— Но почему?..

Мистер Пейн махнул пухлой ручкой.

— Я прекрасно помню ваш вопрос. Вам незачем трудиться его повторять. Вы сбиты с толку, что эта как будто не имеющая гроша за душой вдова владела внушительным состоянием. А вам не приходило в голову, сэр, что простым объяснением может стать тот факт, что она не была не только бедной, но не была и вдовой?

Мистер Пейн помолчал достаточно долго, чтобы главный констебль понял, что от него ожидается какой-то ответ.

— Нет. Откровенно говоря, мне это на ум не приходило.

На это мистер Пейн со снисходительной укоризной покачал головой.

— Ну и ну, — сказал он. — Разве не достаточно знакома уловка, благодаря которой всевозможное движимое имущество — и зачастую довольно внушительное — находится во владении А для пользования и выгоды Б?

— Разумеется, я слышал о собственности по доверенности и тому подобном.

— Собственность по доверенности и тому подобное, как вы столь пренебрежительно выразились, основа жизни стряпчих. Тут речь не об управлении по доверенности в строго юридическом смысле слова. Но это так, кстати. Я лишь несколько удивлен тем, что, когда скончавшаяся особа оказалась владелицей большого состояния, не было тут же выдвинуто предположение, что где-то поблизости есть муж, который по собственным причинам предпочел передать эту собственность ей. Это обычный процесс, известный непрофессионалам как «поместить на имя жены».

— Значит, все эти деньги, — вмешался суперинтендант, который не мог больше сдерживаться, — на самом деле принадлежат мистеру Порфиру.

— О нет, нет! — Мистер Пейн был явно шокирован. — Это свело бы на нет саму суть сделки. Я очень плохо объяснил, если у вас возникла такая мысль. Собственность была — и должна была быть — во владении исключительно, безвозвратно жены. Она могла распоряжаться ей как пожелает.

— Ну хорошо, — не унимался Тримбл. — Почему же она жила так бедно, а не распоряжалась ею?

Мистер Пейн поглядел на него с видом доброжелательного школьного учителя.

— Кажется, я вас понимаю. Но вопрос не вполне точно сформулирован. На деле миссис Порфир собственностью распоряжалась. Истинный вопрос в том, почему она распоряжалась ею именно так, а не иначе.

— Вот именно, — вмешался Макуильям. — Мы все слышали: богатый человек попадает в затруднительную ситуацию и, когда на него обрушиваются кредиторы, оказывается нищим, потому что все принадлежит его жене. Это старейшее мошенничество на свете. Но я никогда не слышал, чтобы это делалось в пользу жены, которая не живет со своим мужем, не говоря уж о жене, которая готова жить в бедности.

— А вот это, — сказал мистер Пейн, — очень уместное и рациональное замечание. Поднятую вами проблему я и сам старался не раз разрешить за то время, что вел дела данной особы. Ответ, по-моему, кроется в ее характере, и дать его может только тот, кто знает ее много лучше меня. Мое личное знакомство с ней, могу сказать, было самым поверхностным, но у меня есть теория, и, полагаю, она скорее всего верна. Перед тем как изложить ее вам, хотел бы задать вопрос. Исходя из данных вашего расследования, вы сочли бы миссис Порфир в целом нормальной?

Главный констебль улыбнулся.

— Довольно странно, — сказал он, — но именно этот вопрос я не далее как вчера задал одному джентльмену, ее знавшему.

— Ага! И какой ответ вы получили?

— «Да» и «нет».

— Вам этот ответ показался полезным?

— Учитывая, что я узнал сегодня вечером, полагаю, да. Мой информатор предположил, что ненормальность миссис Порфир, если это так можно назвать, заключается в том простом факте, что она была исключительно хорошей женщиной.

Мистер Пейн медленно кивнул.

— Да, — прошептал он. — Да. Это единственно возможное объяснение. Не только исключительно хорошей, но и более обыкновенного упрямой. А еще довольно глупой. Достойно сожаления, что часто эти три определения идут рука об руку. С одной стороны, покойная особа, с другой — муж, у которого не только хватило ума оценить ее качества и понять, какую огромную пользу из них можно извлечь, но который готов был на них поставить. Ведь, уж поверьте, от таких рисков волосы дыбом встанут. Он, наверное, знал ее необычайно хорошо, гораздо лучше, чем большинство мужей знают своих жен. В конце-то концов, ни одна нормальная женщина и пяти минут не стала бы с этим мириться.

— Надеюсь, вы понимаете, — сказал Макуильям, — что ни мистер Тримбл, ни я ни малейшего понятия не имеем, к чему вы клоните?

— Разве? Прошу меня простить. Я так давно имею дело с этой странной ситуацией, что стал воспринимать ее как данность. Тогда вот вам история в двух словах. Много лет назад, когда они только поженились, мистер Порфир завел привычку отдавать свои сбережения на сохранение жене. Она была бережливой и недалекой в той же мере, в какой была — как вы согласитесь — хорошей. Он же был мотом и умницей, раз уж мы взялись давать нравственные оценки. Такой брак, сказали бы вы, долго не длится. Союз сердец не выдержал, а вот юридический устоял. Во-первых, миссис Порфир была не из тех, кто способен даже подумать о разводе. Во-вторых, их брак вполне устраивал Порфира. Он знал, что у его жены переразвитая совесть, и бессовестно этим пользовался. Еще долгое время после того, как они расстались, он продолжал переводить на нее все деньги, которые мог уделить от своих непосредственных нужд, в твердой уверенности, что по своей упрямой лояльности она ни пенни из них не тронет. Когда бы он ни пожелал, они были в его распоряжении. Суперинтендант считает, что эта внушительная кубышка принадлежала мистеру Порфиру. Я должен его поправить — формально не принадлежала. Тем не менее сама миссис Порфир с ним бы согласилась. Я раз за разом объяснял ей положение вещей, но ничто не могло подвигнуть ее распорядиться хотя бы пенни. В ее глазах это были его деньги, и когда они ему требовались, он просто за ними приходил. Сказочно, верно? Знаю, нехорошо называть даму коровой, но именно ею она являлась — его дойной коровой.

Стряхнув пепел с сигары, мистер Пейн встал.

— Ну вот, собственно, и все, что я мог вам рассказать. Кстати, это чем-то поможет в вашем расследовании?

Макуильям глянул на Тримбла.

— Что скажете, суперинтендант?

— Я бы сказал, да, сэр, — ответил Тримбл. — Если попал в точку с догадкой, какая у меня возникла по ходу вашего рассказа, мистер Пейн.

Мистер Пейн снова посмотрел на часы.

— Мне правда пора ехать, — сказал он. — Но что у вас за догадка?

— Что мистер Порфир, расставшись с женой, сменил фамилию.

— О Господи, ну конечно! Мне следовало об этом упомянуть. Вы совершенно правы. Разумеется, это было много лет назад. Она отказалась последовать его примеру. Ее довод я так и не понял, но основывался он на каких-то религиозных соображениях — она даже цитировала какой-то текст. Если смогу разыскать письмо, которое она написала мне по этому поводу, сообщу, какой именно, если, конечно, вам интересно.

— И фамилия его стала Пурпур, — продолжил Тримбл, пока мистер Пейн шел к двери.

— Естественно, — бросил через плечо мистер Пейн. — Переход от Порфира к Пурпуру более чем очевиден. Доброй ночи, мой дорогой главный констебль, и еще раз спасибо за ваше очаровательное гостеприимство.

Они вышли за мистером Пейном в коридор. Макуильям подал ему пальто.

— Она составила завещание в его пользу? — спросил суперинтендант.

— О Господи, да. — Мистер Пейн потянулся за перчатками и шляпой. — Все до единого пенни. Чего еще можно ожидать?

Главный констебль распахнул перед ним дверь, и его гость энергично вышел на улицу, где стоял во всем своем блеске новый «фенвик-твенти». Уставший, но неуемный Тримбл последовал за ним.

— Если миссис Порфир была такой хорошей женщиной, — спросил он, обращаясь к широкой спине мистера Пейна, — почему помогала мужу облапошивать кредиторов? Она не могла не знать...

Мистер Пейн нырнул в свою машину, нажал стартер, и мотор ожил. Потом он опустил стекло и высунул голову.

— Простите, что так убегаю, — сказал он, — но если не просплю восемь часов кряду, мне конец, полный конец. А завтра надо встать пораньше, у меня встреча с брокером, так что времени в обрез. Вы совершенно правы относительно кредиторов, но, как я и говорил, кое в чем она была очень глупой женщиной. Сомневаюсь, что она вообще понимала, что происходит, даже когда Пурпур объявил себя банкротом и отправился в тюрьму. — Он включил фары. — Кстати, когда вы об этом заговорили, я вспомнил. Похоже, что-то открыло ей глаза незадолго до смерти. Не далее как позавчера я получил от нее письмо. Возможно, оно вас заинтересует. Перешлю его вам, как только попаду в контору. Доброй ночи!

Машина тронулась и набрала скорость. Тримбл смотрел вслед огням задних фар, пока они не исчезли за собором. Теперь, когда мистер Пейн уехал, наступила внезапная, благословенная тишина.

Глава шестнадцатая ПРОГУЛКА ПОСЛЕ СЛУЖБЫ

— Такой чудесный день, леди Ферлонг. Я, право, предпочитаю пройтись, — сказал Петтигрю. — Но все равно большое спасибо.

Утренняя служба в церкви Тисбери только что закончилась. Количество присутствовавшей на ней паствы сулило внушительную сумму пасхальных пожертвований. Петтигрю и его жена как раз выходили из ограды церкви, когда к ним обратилась леди Ферлонг, предложив их подвезти.

— А вы ведь поедете, правда, Элеанор? — осведомилась она. — Уверена, вы, как и я, не любите беспричинных прогулок. А кроме того, это даст нам шанс поговорить про женский институт. Нас ждут некоторые затруднения, ведь бедная миссис Порфир...

Бросив на мужа взгляд, полный горького упрека. Элеанор позволила увести себя к машине. Предложение леди Ферлонг слишком уж походило на приказ, чтобы его легко было отклонить. Кроме того, обращение «Элеанор» на глазах у всех прихожан Тисбери! Петтигрю чувствовал, что его жена удостоилась публичного признания, и, провожая дам к машине, спросил себя, хватит ли у Элеанор храбрости называть свою внушительную покровительницу Пруденс. Ради того, чтобы это узнать, стоило бы даже с ними прокатиться.

Свернув с шоссе, Петтигрю начал искренне радоваться прогулке. Он не слишком спешил. Элеанор, виновато подумал он, приедет быстро, и у нее будет достаточно времени приготовить все для ленча без его помощи. А потому выбрал малолюдную тропинку, которая, огибая Тисовый холм внизу склона, выведет его опять на шоссе возле отеля «У тиса». Ему встретились несколько решительного вида любителей пеших прогулок, а однажды его обогнала вереница нечесаных и неопрятных кляч из местной конюшни, где сдавали внаем лошадей, в остальном же на тропинке было блаженно пусто, и он был предоставлен самому себе, пока, свернув за поворот, не увидел идущую в том же направлении, что и он, худощавую юношескую фигуру, которая показалась ему знакомой.

Петтигрю двигался степенным шагом уже немолодого джентльмена в не лучшей своей форме, но быстро нагнал мальчика и тут вспомнил, где его видел: утром он сидел в церкви впереди него. А еще ему пришло в голову, что парнишке его лет этот пологий склон дается слишком уж тяжело. Понурив голову и плечи, он почти волочил ноги и петлял от одного края тропы к другому. Подобно любому человеку средних лет, не слишком энергичному в юности, Петтигрю был склонен критиковать молодых людей, которые не держат спину прямо. Неплохо бы ему подтянуться, перед тем как его призовут в армию, размышлял он. Хороший сержант основательно ему задал бы!

Поравнявшись с ним, он сам непроизвольно распрямил плечи и ускорил шаг почти до военного. Юноша посторонился, чтобы его пропустить, и Петтигрю смог заглянуть ему в лицо. Выражение его просто потрясло. Редко ему выпадало видеть на чьем-либо лице любого возраста такое полнейшее уныние.

Петтигрю был человеком добросердечным, и первым его порывом было уйти поскорее и дать страдальцу предаваться своему несчастью, каким бы оно ни было, без назойливого вмешательства ближнего. Но, обгоняя, он поймал безошибочно молящий взгляд — парнишка был не только несчастен, но и одинок. Петтигрю помедлил, мысленно обругав себя неисправимым сентиментальным стариком, и сказал бодро:

— Доброе утро! Отличный выдался денек, правда? Я, кажется, видел вас только что в церкви?

— Да, — тускло ответил юноша, потом, взяв себя в руки с очевидным усилием быть вежливым, добавил: — Интересная старая церковь, верно? Вы знаете бронзовую плиту в часовне Харвилов?

— Боюсь, что нет, — ответил Петтигрю. — Бронза не по моей части. А вы ей интересуетесь?

— Ну да, наверное... в каком-то смысле, — сказал мальчишка с горестным видом.

Он с полминуты молчал, и Петтигрю уже собрался идти своей дорогой, когда он вдруг заговорил снова:

— Я хотел бы, сэр... Прошу прощения, но вы ведь мистер Петтигрю?

— Да.

— Я слышал, как полковник Сэмпсон разговаривал с вами после службы, вот откуда я узнал.

— Вы знакомы с полковником Сэмпсоном?

— В общем-то нет. Просто я однажды с ним встречался, вот и все. Я подумал — он ужасно порядочный.

— Да. Он очень хороший малый.

Снова молчание. Чего бы мальчику ни хотелось сказать, это требовало от него усилий. Они неспешно прошли еще несколько ярдов, а потом...

— Вы ведь судья или кто-то в таком роде, сэр?

— На самом деле не судья, но в последнее время немного судействовал.

— Понимаю. Мне не дает покоя один вопрос... Боюсь, вы сочтете большим нахальством с моей стороны, но все-таки... Факт в том, что я попал в переплет.

«О Боже, — подумал Петтигрю, — что теперь? Очевидно, потребуется отеческий совет. Залез в долги? Или довел девчонку до беды? Что бы это ни было, обернется отъявленной скукой. И почему я не поехал в машине леди Ферлонг? А теперь деваться некуда».

— Может быть, начнете, сказав, кто вы? — предложил он. — В настоящий момент, как говорится, преимущество на вашей стороне.

— Ох, простите, так глупо с моей стороны. Надо было сразу представиться. Моя фамилия Рэнсом. Я сейчас живу у своей мамы в «Альпах», ну понимаете.

— Понимаю. Не имел удовольствия познакомиться с миссис Рэнсом, но дом я знаю. Из моих окон видны верхушки его труб. Теперь, когда мы знакомы, что я могу для вас сделать?

— Правда, объяснить ужасно трудно.

— И мне так кажется. Могу только предложить рассказать все, что вас тревожит, как можно короче и проще. Меня нелегко шокировать, а если я не смогу помочь, то сразу в этом признаюсь. Что с вами стряслось?

Дозированная резкость сделала свое дело, парнишка покраснел и сказал почти раздраженно:

— Со мной ничего не стряслось. А если стряслось бы, я не пошел бы за советом к совершенно незнакомому человеку. Дело более или менее публичное, и я подумал, вы могли бы посоветовать, что мне следует сделать как... как гражданину, — завершил он в вызывающе демонстративно взрослой манере, которая показалась Петтигрю неотразимо привлекательной.

— Публичное дело? — откликнулся он. — Единственное публичное дело, какое приходит на ум и какое сейчас способно затронуть кого-то в «Альпах», убийство миссис Порфир. Ваша проблема имеет к нему отношение?

— Да. Как вы узнали?

— О публичном деле публика всегда сплетничает, а кроме того, как я уже говорил, из моих окон видны трубы вашего дома. А еще у меня есть бинокль, но если у вас есть что сказать для протокола, то говорить вам следует не со мной, а с полицией.

— Я уже разговаривал с полицией. С меня вчера сняли показания.

— Прекрасно, тогда как гражданину вам не о чем волноваться.

Годфри вздохнул.

— Все совсем не так просто. Вы только что сказали, что не знакомы с моей мамой.

— Да, иначе я был бы знаком и с вами.

— К сожалению, в моем случае одно из другого не вытекает. До этих каникул я не видел ее с тех пор, как был ребенком. Она... э... она в некотором роде необычная особа.

— Но какое отношение миссис Рэнсом имеет... — Петтигрю замолчал, так как ему на ум пришла отвратительная мысль. Возможно ли, чтобы бедняга всерьез подозревал собственную мать?.. Это объяснило бы несчастный вид, пробудивший его сочувствие... Но... какая ужасная нечестность — требовать совета в подобной ситуации!

— Полиция просила миссис Рэнсом дать показания? — спросил он.

— О да. Но она не слишком хотела им помочь.

— В конце концов, это ее дело. Если хотите мой совет, предоставьте все полиции и не... — «Не волнуйтесь», — собирался добавить он, но это было такой очевидной нелепицей, что слова замерли у него на губах.

— Беда в том, что моя мама иногда ведет себя ужасно нелепо, и я чувствую, что в ответе за нее, — продолжил Годфри.

То, как он это произнес, во многом избавило Петтигрю от худших его страхов.

— И чем именно вас беспокоит ее легкомыслие? — спросил он.

— Ну, у нее есть один друг, который недавно у нас гостил...

— Вы имеете в виду Хамфри Пурпура?

— Да. Вы его знаете? Насколько я понял, у него дурная слава.

— Вот именно, дурная. — Петтигрю наконец обрел твердую почву под ногами. До сего момента он никак не связывал «Альпы» с бывшим осужденным, которого видел на станции Тисбери. — Послушайте, — сказал он, — я все еще не понимаю, какого совета вы от меня ждете. Но я только предостерегу вас, как предостерег бы собственного сына, если бы он у меня был. Любыми способами держитесь подальше от Пурпура. Если это означает уехать из дома матери — я полагаю, вы сравнительно независимы в средствах, — уезжайте от него подальше.

— Спасибо большое, — без особого энтузиазма отозвался Годфри. — Если уж на то пошло, Пурпур был со мной довольно мил...

— Он может быть исключительно милым, когда захочет. Это самое опасное его свойство.

— Но в настоящий момент вопрос об этом не стоит, поскольку он уехал.

— И слава Богу!

— Но, естественно, полиция желает знать, куда он поехал.

— Не понимаю, при чем тут это. Мы же говорили про миссис Порфир, верно?

— В том-то и дело. В день убийства Пурпур вернулся в «Альпы». Он поднимался пешком на холм, когда миссис Порфир ушла, а она спускалась тоже пешком. Я рассказал об этом полицейским, когда давал показания.

— Понимаю. Очевидно, они хотят все проверить. Обычная рутина.

— В пятницу он уехал в большой спешке.

— И что с того? Это никак не доказывает, что между крупным мошенником из Сити и бедной мышкой миссис Порфир существовала какая-то связь. У вас разыгралось воображение молодой человек.

— Связь есть, — серьезно возразил Годфри. — Он назвал ее «Марта».

— Надо же! Это, наверное, вас удивило. Расскажите-ка.

Годфри описал несчастный случай миссис Порфир с ее велосипедом.

— И они ушли вместе, как старые знакомые, — завершил он. — А вернулся он намного позже ленча.

— Интересно, — задумчиво протянул Петтигрю. — Интересно и наводит на размышления. Полиции вы про это упомянули?

— Нет. Они ничего про мистера Пурпура не спрашивали, только про его передвижения в четверг.

— Понимаю. Но если связь между ними действительно существует, то, думаю, полиция уже ею занялась. Было еще что-нибудь?

— Да. Когда он вернулся под вечер, при нем был пакет. Он мне его показал. Там был портрет Генри Спайсера.

— Карикатура работы Шпиона с автографом Спайсера? Я знаю. Он подарил ее музею и заставил местную газетенку об этом написать.

— Вот именно. Он сказал, что карикатура из деревни, и, естественно, я решил, что он купил ее в антикварном магазинчике, но потом вспомнил, что в тот день он закрылся рано. Так что она скорее всего из дома миссис Порфир.

— Очень вероятно. На мой взгляд, все это большого значения не имеет, но как будто сходится. Так или иначе, Пурпур не потрудился скрыть от вас, что знаком с миссис Порфир. Но я не вижу, какое отношение это имеет к легкомыслию миссис Рэнсом или к вашему долгу гражданина.

— Ну, — начал Годфри и снова сделался косноязычен. — Мне такое ужасно трудно говорить, но... моя мама и мистер Пурпур были...

— Давайте будем людьми светскими и взглянем правде в глаза, — предложил Петтигрю. — Жили во грехе, скажем так?

— Боюсь, что да.

— Весьма неприятное для вас положение. По поводу Пурпура я уже дал вам совет, и совершенно независимо от его отношений с вашей матушкой. И что дальше?

— Ну, как я говорил, полиция хочет знать, где он.

— И вы знаете?

— Нет, я не знаю. Но уверен, что мама знает. Она говорила с ним вчера по телефону, но, конечно, я не знаю, откуда он звонил. Как по-вашему, мне следует...

— Бежать в полицию, чтобы она навела справки на телефонной станции? М-м... тут у вас точно проблема. В целом, я бы сказал «нет». Первое: крайне маловероятно, чтобы настолько известный человек, как Пурпур, сумел достаточно долго скрываться — если, конечно, он скрывается, а это в настоящий момент чистейшей воды домысел. Что до второго, то это может их заинтересовать. Вот что я вам скажу. У меня есть кое-какие знакомства среди местных полицейских. Я могу у них узнать, интересуют ли их эти сведения. Тогда, если потребуется, вы сами посетите потихоньку участок и поговорите с ними без того переполоха, какой поднимется, если они снова заявятся к вам в дом и поставят вас в неловкое положение перед матерью.

— Я был бы вам ужасно признателен, сэр.

— Тогда договорились. И что бы вы ни делали, нечего сочувствовать Пурпуру. Он вам добра не принесет, и, если позволите сказать, миссис Рэнсом тоже. Еще что-нибудь есть?

Они достигли того места, где их тропинки расходились. Годфри с мгновение стоял в нерешительности, вперившись глазами в землю.

— Я вот подумал... — сказал он. — Та связь между мистером Пурпуром и миссис Порфир... как по-вашему, в чем она?

— По-моему, ваша догадка не хуже моей.

— Как по-вашему, они могли быть женаты?

— Разумеется, такое возможно, хотя это никогда не приходило мне в голову.

— Да и мне пришло только вчера ночью, когда я все обдумывал. Ну понимаете, сэр, бывает, что не можешь заснуть.

Петтигрю кивнул. Он понимал слишком уж хорошо, но испытал укол жалости при мысли, что такое знакомо семнадцатилетнему юноше.

— Предположим, они были женаты, — продолжал Годфри, — и она отказывалась с ним развестись... Я знаю, она бы отказалась, она просто не из тех... Ну... — Годфри с трудом сглотнул, и потом слова изверглись скороговоркой: — А тут мама и мистер Пурпур влюблены друг в друга и все такое... Это ведь получается мотив, так, сэр?

«Ну наконец-то!» — подумал Петтигрю, но потянул немного с ответом, подбирая слова.

— Ваша мать богата? — спросил он.

— О Господи, нет! Она вечно жалуется, что превысила кредит в банке.

— Вы знаете, откуда у нее доходы?

— Отец выплачивал ей содержание, пока был жив. Теперь оно, кажется, выплачивается стряпчими. Затем есть еще ее собственные деньги; доверенные лица выплачивают время от времени проценты с капитала. Она говорит, их не хватает даже на сигареты. Она говорит, после ее смерти капитал перейдет ко мне.

— Хорошо! Тогда вам решительно не о чем волноваться.

— Вы так считаете, сэр?

— Определенно. Пурпур только одним, пожалуй, не заинтересовался бы — женитьбой на бедной женщине. Можете сразу выбросить это из головы.

— Ужасно рад, что вы так говорите, сэр.

— Я не говорил, — продолжал Петтигрю, — что Пурпур не убивал миссис Порфир. Он способен на любое преступление, если оно стоит затраченного времени. Но после ваших слов я совершенно уверен, что если он это и сделал, то не потому, что замышляет стать вашим отчимом.

— Понимаю. Как по-вашему... Как по-вашему, моя мама это понимает, сэр?

Петтигрю потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что кроется за вопросом.

— Давайте будем совершенно откровенны, — сказал он. — Вы боялись, что Пурпур мог убить миссис Порфир, чтобы жениться на вашей матери. Это само по себе скверно, но то, на что вы намекаете, еще хуже. Вас мучает мысль, что ваша мать могла сделать то же самое в надежде, что Пурпур на ней женится. В этом дело?

Годфри покраснел до ушей.

— Звучит гадко, если так излагать. Конечно, я на самом деле так не думаю... просто...

— Просто следствие бессонной ночи плюс вам было не с кем поговорить о случившемся. Учитывая названный вами мотив, ваша мать, чтобы пойти на такое преступление, должна быть одновременно ужасно порочной и исключительно глупой. Вы ее такой считаете?

— Нет.

— Вот и ладно. — Петтигрю взглянул на часы. — Мне пора идти — баранья нога превратится в угли, если я не поспешу. Скажу еще только две вещи: во-первых, я очень рад, что познакомился с вами, и, во-вторых, если захотите прийти и поговорить со мной, я к вашим услугам в любое время. Не забудьте! Я говорю серьезно.

Пожав друг другу руки, они расстались. Спускаясь по тропинке к дороге, Петтигрю обернулся посмотреть, как Годфри решительно шагает вверх по склону Тисового холма. Теперь он шел, как и полагалось идти молодому человеку в погожий весенний день, когда впереди его ждет хороший ленч. Зрелище было утешительное, и Петтигрю довольно сказал себе, что не без пользы провел утро. Но немного спустя, когда он уже заставлял себя переставлять порядком уставшие ноги, поднимаясь на свою сторону долины, ему вдруг пришло в голову: так ли уж убедительны его собственные уверенные заявления и не относятся ли предположения Годфри как раз к таким, за какие может ухватиться некий тупоголовый полицейский и что-нибудь из них вымучить — скажем, даже приговор?

Глава семнадцатая ТРИМБЛ ПРОТИВ ПЕТТИГРЮ

— Хорошо прогулялся? — спросила Элеанор, когда они с мужем наконец сели за ленч, который он покаянно признал перестоявшим в духовке.

— Спасибо, очень, — сказал Петтигрю. — А ты хорошо прокатилась?

— Да. У леди Ферлонг уйма интересных тем для разговора.

— Главным образом о миссис Порфир, надо думать?

— Миссис Порфир мы касались, конечно, но только походя. Леди Ферлонг много больше интересуют живые, чем мертвые.

— Весьма опасный принцип. Мертвые не могут подать в суд за клевету.

— Будь справедливее, Фрэнк. Ты не меньше других любишь сплетни. И вообще, у нее сплетни не злобные. По сути, из наших соседей она плохо отзывается только о миссис Рэнсом. Кстати, ты знал, что у миссис Рэнсом есть сын, милый мальчик, который был в церкви сегодня утром?

— Да, действительно милый, на прогулке я имел удовольствие с ним пообщаться. Он сейчас в довольно трудном положении у себя в «Альпах», и я пригласил его заходить когда пожелает.

— О! — разочарованно отозвалась Элеанор. — Значит, тебе не захочется про него послушать. Но уверена, ты не слышал, что во время Первой мировой полковник Сэмпсон бежал из лагеря для военнопленных, а вернувшись домой, узнал, что его жена сбежала с человеком, который не пошел на фронт по идейным соображениям.

— Помнится, дело о его разводе разбиралось в суде. В то время оно наделало шума. Тогда разговоры были не так распространены, как сейчас.

— Право, Фрэнк, ты невыносим! Даже ничего рассказывать больше не хочется.

— Продолжай, пожалуйста. Я никакие могу все знать об остальных наших соседях.

— Так, кого еще она упоминала? Ах да, мистер Уэндон.

— Не хочу снова тебя разочаровывать, но я уже слышал, что он был в Харроу с племянником леди Ферлонг.

— Она знает о нем гораздо больше. Оказывается, некогда он был весьма состоятельным. Он вошел в какой-то бизнес в Лондоне и потерял огромную кучу денег.

— Смотря что называть огромной кучей. Это было восемь тысяч триста четырнадцать фунтов.

— Фрэнк!

— Ну извини, но я никак не мог увернуться от этих сведений, учитывая, что Уэндон сам мне их дал, под присягой. По меньшей мере такова сумма, которая, по его словам, ему причитается, поэтому, надо думать, она соответствует тому, сколько он потерял. Как потерял, он, конечно, не сообщил. А леди Ферлонг тебе рассказала?

— Говорила, что это был какой-то там фонд семьи.

— Не Фонд семейного соцобеспечения?

— Он самый.

— Господи помилуй!

— Я все-таки произвела впечатление, Фрэнк?

— М-да, немного. Не сомневаюсь: это только совпадение, — но очень странно, как все так или иначе возвращается к Хамфри Пурпуру.

— К Пурпуру? Полиция считает, что как раз он способен оказать содействие в ведении расследования.

— Так леди Ферлонг говорила?

— Разумеется, нет. Она, возможно, сплетница, но все-таки говорит человеческим языком. Я думала, ты узнал стиль. Это было в двухчасовых новостях. Я их слушала, ожидая, когда ты вернешься с прогулки.

Стрела осталась незамеченной. Фрэнк долгое время сидел, забыв про тарелку, и нос у него сморщился складочками — отличительный знак глубокого затруднения.

— Красное, красное, сплошь и рядом Пурпур! — прошептал он наконец и, очнувшись от задумчивости, быстро закончил ленч. — Посуду мою я, — твердо объявил он. — Мне надо разрешить одну проблему, а в ритме вытирания тарелок есть нечто способствующее мысли.

— Разве ты закончил лекцию о гражданских правонарушениях? — спросила жена.

— В настоящий момент меня интересуют вовсе не правонарушения. Мы перешли к преступлению — смежная область. Правда, гораздо меньше мне по вкусу.

День у Тримбла не задался. С раннего утра пришлось переделать уйму мелких, но важных дел, которые продержали его за столом за полдень. Когда он смог вырваться из Маркгемптона, чтобы возобновить расследование в Тисбери, его ждало новое разочарование. Мистера Тодмена, несмотря на сообщение, которое он оставил для него днем раньше, не было дома. Даже работник при гараже дезертировал со своего поста у бензоколонки. Бутылка молока одиноко стояла на крыльце, а из прорези почтового ящика наполовину торчала воскресная газета. Первым порывом Тримбла было отправиться в коттедж полицейского чуть дальше по шоссе, но он поежился при мысли о еще одной встрече с констеблем Мерретом. Поэтому он свернул у гостиницы «Ночлег охотника» и пять минут спустя постучался в дверь коттеджа, где раньше проживала миссис Порфир.

Марлен Бэнкс тут же отрыла дверь.

— О! — удивленно сказала она, увидев Тримбла. — Я думала, это полиция.

— Я и есть полицейский, — ответил равно удивленный Тримбл.

Он уже собирался отбарабанить свою фамилию и звание, когда Марлен спросила:

— Вы по поводу папы?

— Да.

— Ему очень худо?

— Худо? — озадаченно повторил Тримбл. Потом, глянув на бледное, озабоченное личико, разом понял ситуацию.

— Я хотел повидать мистера Тодмена, — объяснил он, — но дома его нет. С ним что-то случилось?

— Я думала, вы знаете. Мистер Меррет привез нам новости ночью. Авария под самым Богнором, вчера... Машина вдребезги, отцу сделали срочную операцию... Мама тоже в больнице, только с сильным потрясением, он сказал... Бедолагу, который был на мотоцикле, убило на месте, он сказал... Чарли поехал туда сегодня утром. Я, конечно, не смогла из-за маленького... Телефона нет, новостей узнать не могу, но мистер Меррет сообщит, когда будет что-то известно, он так сказал... Отцу делают переливание крови или что там еще, поэтому, когда вы сказали, что полицейский, я подумала...

Суперинтенданту понадобилось некоторое время, чтобы вырваться от смятенной миссис Бэнкс, и еще большее, чтобы установить по телефону, каково, собственно, положение дел. Новости, которые Тримбл в конечном итоге передал приемной дочери мистера Тодмена, были для нее весьма утешительны, хотя мало порадовали его самого. С одной стороны, Тодмен чудом уцелел и выздоровеет, если не возникнет непредвиденных осложнений, и предстанет перед судом по обвинению в опасном вождении, если не хуже. С другой стороны, еще несколько дней он будет слишком слаб и не сможет отвечать на вопросы полиции.

Не будь Тримбл так разочарован визитом в Тисбери, ему и в голову бы не пришло остановиться на обратном пути в Маркгемптон у дома Петтигрю. На самом деле Петтигрю следовало передать сообщение, но не столь важное, чтобы оправдать личный визит офицера его ранга. От этого визита Тримбл ничего хорошего не ждал, поскольку все еще относился к Петтигрю как к докучному дилетанту, но сейчас готов был уцепиться за любую мелочь, сколь бы мало она ни продвинула расследование. Расследование ведь застопорилось, и раздражаться на высокомерного юриста было все же лучше, чем ничего.

Петтигрю как раз протирал последнюю тарелку, когда Элеанор сообщила о прибытии суперинтенданта. Пройдя из кухни в гостиную, он застал Тримбла неизбежно глядящим в окно на холм, теперь почерневший от жаждущих увеселений.

— Добрый день, — поздоровался Петтигрю. — Приятный вид, верно?

Тримбл кивнул.

— Там вы видели миссис Порфир под вечер четверга? — спросил он.

— Да. Я дам вам бинокль. Как раз там, где на верхушке холма начинаются тисы. Оттуда сейчас спускается мужчина с собакой. Видите его?

Настроив бинокль в указанном Петтигрю направлении, Тримбл присмотрелся внимательнее.

— Да, — довольно неохотно признал он, опуская бинокль. — Вы точно могли ее видеть, совсем как говорили. Больше вы на холме в то время никого не видели?

— Нет.

— А до или после?

— Нет. До того я ни на кого особо внимания не обращал, а после и сам ушел. Меня позвали сразу после того, как миссис Порфир скрылась из виду.

— И ее вы видели по чистой случайности?

— По чистой случайности.

— Жаль, — только и ответил Тримбл, но, помолчав минуту-другую, продолжил: — У меня к вам сообщение от мистера Макуильяма, сэр. Он просил передать, что дознание коронера назначено на вторник, одиннадцать утра, в зале собраний Тисбери. Ему бы хотелось, чтобы вы присутствовали, если у вас найдется время.

— Разумеется, я там буду. Если коронер станет допрашивать свидетелей, я буду готов дать показания.

— Решать, разумеется, коронеру, но, полагаю, дознание будет чистой формальностью. В таком случае ваши показания не потребуются, но я позабочусь, чтобы вам оставили место. У нас будет целая толпа, я бы сказал.

— Несомненно. — Петтигрю глянул на посетителя испытующе. Тому явно не хотелось уходить, хотя с делом он покончил. — Вы еще о чем-то хотели меня спросить? — рискнул он.

— Нет, не думаю, сэр, — отрезал суперинтендант, но все равно словно бы чего-то ждал.

— Сегодня утром я слышал один пустяк, о котором, возможно, стоит упомянуть, — нерешительно начал Петтигрю.

— И что бы это могло быть, сэр? — резко спросил Тримбл.

— Сегодня я познакомился с молодым Годфри Рэнсомом, и он...

— Я уже снял с него показания.

— Совершенно верно. То, что он сказал, не относится ко дню, когда было совершено преступление, поэтому, имея в виду обращение полиции по радио, я подумал, что это могло бы вас заинтересовать. В том случае, если вы, конечно, решите этим заняться.

Затем Петтигрю повторил рассказ Годфри о происшествии на шоссе с миссис Порфир и ее велосипедом и о том, что за ним последовало. Тримбл слушал бесстрастно.

— Благодарю вас, сэр, — нелюбезно сказал он, когда рассказ был окончен. — Когда у меня появится возможность побеседовать с мистером Тодменом, я с интересом выслушаю его версию событий.

— Тодмена? Да, конечно. На самом деле тревожит нас... я хотел сказать, Рэнсома и меня... очевидная связь между миссис Порфир и Хамфри Пурпуром.

Тримбл поджал губы.

— Еще бы она вас не тревожила.

— Понимаете, — настаивал Петтигрю, — у мальчика есть предположение, что возможно... Но как глупо с моей стороны! Разумеется, вы уже это знаете. Иначе не стали бы его разыскивать.

— То есть, сэр?

— Что Пурпур был мужем миссис Порфир. В конце концов, если подумать, становится очевидным. «Пурпур» и «порфир» практически два названия одного и того же цвета — просто в глаза бросается.

— Исключительное в этом расследовании то, — взорвался внезапно суперинтендант, — что все, что я узнаю благодаря упорному труду и расследованию должным путем, уже известно всем и каждому в деревеньке. Я устанавливаю, что миссис Порфир была состоятельной женщиной, а потом мне говорят, что об этом уже годами судачат в деревне. Я устанавливаю, что она была замужем за этим Пурпуром, но с известием об этом меня опережает школьник. Надо думать, я последним во всем графстве услышал, что Тодмен вчера разбился под Богнором. Уж и не знаю, какой сегодня прок от детектива... Правда не знаю. Все кругом посмеиваются в кулак, ничем иным и не заняты. Надо полагать, сэр, вас просто распирает от желания сообщить мне, кто убил миссис Порфир и как и почему он это сделал. А я могу сказать только одно: ничего не желаю слушать. Только не сейчас. Когда я закончу дело, арестую преступника и отправлю его на скамью подсудимых, вот тогда, если захотите, можете прийти и сказать: мол, знали с самого начала. А до тех пор будьте так добры предоставить расследование уголовных дел тем, чей долг ими заниматься!

Когда Элеанор вошла в комнату, ее муж сидел на стуле, держась за живот от смеха.

— Что, скажи на милость, тебя так рассмешило?

— Детектив-суперинтендант Тримбл полиции графства Маркшир, — выдавил со слезами на глазах Петтигрю.

— А мне он всегда казался скорее серьезным человеком.

— Он смешон как раз потому, что так серьезен. А еще довольно жалок. По сути, жестоко над ним смеяться.

— Зачем он к тебе приезжал?

— На самом деле это часть шутки. Формально он приехал сказать, что дознание по делу миссис Порфир назначено на вторник. А на самом деле, сознает он это или нет, с явной целью выместить на мне дурное настроение. Ему понадобилось немало времени, чтобы сорваться, потому что я не давал ему справедливого повода, но в конечном итоге удалось, и теперь он уехал, чувствуя себя во сто крат лучше. Тот еще был спектакль.

— Но зачем ему срываться именно на тебе?

— Ему нужно было как-то спустить пар. Бедолага, очевидно, в полнейшем замешательстве. Пурпур исчез, а Тодмен в больнице, так что два первейших подозреваемых ему недоступны и он страдает от острого приступа досады. А почему он выбрал меня, самоочевидно. Понимаешь, вопреки всем моим стараниям быть пай-мальчиком и не совать нос в то, что меня не касается, я, на его взгляд, все еще враг общества номер один. Мерзкий дилетант, который жаждет его опередить и учит делать свое дело. Сейчас он фактически обвинил меня в том, что я желаю сообщить, кто убил миссис Порфир.

— Какая нелепость, Фрэнк! Как будто ты можешь знать!

— Если уж на то пошло, — сказал Петтигрю, внезапно посерьезнев, — я знаю.

Глава восемнадцатая ТРИМБЛ ПРОТИВ ПУРПУРА

Дознание проводилось в зале собраний Тисбери. В глубине зала сидел на возвышении за столом коронер; по одну сторону от него помещалась скамья с растерянными присяжными, по другую — внушительное собрание представителей прессы. Обстановка вполне соответствовала событию: именно в такой часто можно было видеть миссис Порфир, тихую и незаметную, но незаменимую особу в каждом кабинете, которая подсказывала председателю бесчисленных собраний ответы на неловкие вопросы, зачитывала протоколы заседаний всевозможных приходских обществ, скромно принимая неизбежную дань благодарностей за ценнейшую работу по организации того, сего и третьего. Жителям деревни, набившимся в зал, казалось неестественным, что миссис Порфир не пришла сама, чтобы лично удостовериться, все ли в порядке.

Помимо неизбежного отсутствия предмета разбирательства, наличествовало все требуемое для деревенского «эпохального события». Каждый житель, кто мог втиснуться в здание, был налицо, и большинство терпеливо ждали начала разбирательства уже более часа, когда Петтигрю пробрался на место, оставленное за ним верным своему слову суперинтендантом. Толпа разочарованных опоздавших, которых на его глазах заворачивали у дверей, состояла, как он подметил, в основном из приезжих. Чего и следовало ожидать. В конце-то концов, это местный спектакль. Жаль, подумал он, что предстоящее будет таким коротким и таким скучным.

Слова «суд коронера» еще не утратили былого блеска, но славные дни таких судов прошли.

Время ожидания он коротал, стараясь вспомнить, когда именно парламент избавил коронера от обязанности любительски дублировать работу магистратов и полиции. Вспомнить он не смог. Не важно. Сегодня все равно не случится ничего интересного, и, хоть убейте, он не понимал, зачем сюда пришел, если не считать, что, закончив лекцию по гражданским правонарушениям, он не знал, куда девать сегодняшнее утро, а сидеть рядом с соседями по деревне все-таки лучше, чем пропалывать сад.

Он огляделся по сторонам, выхватывая в толпе знакомые лица. Он бросил ободряющую (как он надеялся) улыбку Годфри Рэнсому, который сидел на отведенном для него стуле неподалеку от него, и занялся извечно увлекательным делом — попытался читать газету соседа, стараясь, однако, не слишком привлекать внимание владельца. Заголовок был виден довольно ясно. «ГДЕ ХАМФРИ ПУРПУР?» — значилось большими буквами через всю первую полосу. Расплывчатое пятно под ним, вероятно, было фотографией, но в зале царил полумрак, поэтому оставалось только гадать. Прищурившись, Петтигрю едва-едва разобрал часть абзаца жирным шрифтом: «...полагает, что сможет оказать содействие в расследовании».

Он все еще был занят этой игрой, как вдруг сообразил, что дознание началось и присяжных уже приводят к присяге. Запинаясь на незнакомых словах, они нестройным хором пообещали, что будут настойчиво дознавать и выносить верные вердикты и так далее до конца освященной веками формулировки, как будто им действительно предстояло совершить что-то полезное.

Вопреки всем традициям коронер оказался тихим молодым человеком со скромными, почти застенчивыми манерами. Голосом, едва слышным дальше первых рядов, он сообщил присяжным, что намерен представить им свидетеля, который опознает покойную, а после перенести разбирательство. Будет ли оно созвано вновь, зависит от результатов расследования. Он вызвал полицейского констебля Меррета.

Выйдя размеренным шагом на середину зала, Меррет поднял Библию и звучным голосом произнес клятву. Потом объявил, что в девять часов сегодня утром явился в морг Королевской больницы графства Маркшир в Маркгемптоне для опознания тела...

— Прошу прошения, господин коронер, могу я сказать пару слов? — прервал происходящее низкий вежливый голос, раздавшийся от входной двери.

Меррет осекся на полуслове, зрители повернулись к входной двери, повисла тишина. Петтигрю, который, как и многие люди, никогда не слышал, но втайне надеялся услышать, как некто неизвестный прерывает бракосочетание в церкви, решил, что сейчас происходит нечто похожее. Оглянувшись, он увидел только толкотню у двери, где вмешавшийся, видимо, старался пробиться вперед.

— Тишина! — приказал коронер с неожиданной хрипотцой. — В случае дальнейших помех я велю очистить зал суда. — Он подал знак Меррету. — Продолжайте.

Но Меррет не продолжил. Стоя у возвышения, он смотрел в зал с выражением полнейшего замешательства на широком честном лице. Он повернулся посовещаться тихонько с коронером, и пока они говорили, тот же голос произнес:

— У меня есть право быть услышанным, и я настаиваю на том, чтобы меня выслушали. Пожалуйста, дайте пройти.

Мгновение спустя к возвышению прошествовал Хамфри Пурпур, чуть помятый после столкновения с приставом у дверей, но полностью владеющий собой. Он был одет в элегантный голубовато-серый костюм, к которому уместно присовокупил черный галстук.

— Господин коронер, — продолжил он, — я должен просить прощения за вмешательство, но разве я не прав, полагая, что обычно опознание на разбирательствах такого рода проводится ближайшим родственником? Я, как супруг покойной, заявляю, что следовало бы вызвать меня, а не этого свидетеля.

Коронер, как с удовлетворением отметил про себя Петтигрю, оказался на высоте.

— Могу я спросить, сэр, — спокойно сказал он, — видели ли вы тело покойной?

— К моему сожалению, нет. Я приехал издалека и еще не имел возможности.

— Тогда как свидетель вы не годитесь.

Пурпур дружелюбно улыбнулся.

— К стыду моему, я проглядел этот важный момент, — сказал он. — Возможно ли перенести разбирательство, чтобы я смог дать показания?

— Определенно нет.

— Я в ваших руках, сэр. В таком случае мне больше нечего сказать, разве только еще раз просить принять мои извинения.

И на этом, как с легким изумлением вспоминал позднее Петтигрю, экстраординарное происшествие завершилось. Меррет возобновил дачу показаний, они были усердно записаны и засвидетельствованы, и дознание было официально отложено. Приличия были прекраснейшим образом соблюдены. В том, что касается протокола, возникла лишь маленькая заминка, продлившаяся не более двух минут, которую суд уладил единственно приемлемым образом. До самого конца короткого заседания все собравшиеся вели себя так, словно не произошло ничего необычного. Это был исключительный пример английского спокойствия — или следовало бы назвать его тупоумием? — перед лицом неожиданности.

Коронер объявил заседание закрытым, собрал свои бумаги и вышел из зала. Прочие официальные лица потянулись следом. Публика уважительно стояла, пока они не прошли мимо. Затем последовали звуки отодвигаемых по деревянному полу стульев и скамей, надевание пальто и шляп, негромкие разговоры, приглушенные до полушепота, к которым жители Тисбери прибегают в общественных местах. Все они, каждый мужчина и каждая женщина, только что стали свидетелями величайшего события в их жизни, но по их поведению никто об этом не догадался бы. Очень медленно и спокойно они начали выходить, хотя путь к дверям им преградили газетчики, ринувшиеся за коронером и следовавшей за ним маленькой процессией.

Но гнались они, разумеется, не за коронером. Группу, перед которой жители деревни вежливо расступились, замыкал констебль Меррет, чья широкая спина эффективно блокировала любую попытку обогнать его в узком проходе между скамьями. Перед ним и сразу за коронером шел главный констебль. А между главным констеблем и Мерретом шли бок о бок, почти как старые друзья, суперинтендант Тримбл и Хамфри Пурпур. Все было проделано так незаметно, так естественно, что казалось отрепетированным. К тому времени, когда первый жадный репортер выбрался на улицу, дверца ожидавшей у входа полицейской машины уже закрылась. Поэтому фраза, которую на следующее утро прочитали за завтраком пять миллионов англичан, могла быть только такой: «Мистера Пурпура пригласили сопроводить полицейских в участок, и мистер Пурпур решил воспользоваться приглашением».

В медленно двигавшейся очереди на выход из зала Петтигрю оказался рядом с Годфри Рэнсомом.

— Полагаю, это решило ваши проблемы, — шепнул он.

Юноша уныло кивнул:

— В каком-то смысле да, сэр. Но разве не поставило новые?

Петтигрю дал себе время подумать. Потом, когда они были уже на улице, он повернулся к Годфри и с бодрой решимостью сказал:

— Самая главная моя проблема в том, что у меня есть газон, который срочно нужно подстричь, и масса сорняков, которые нужно повыдергать из цветочного бордюра. Прописывать лекарства другим всегда легко, поэтому я определил, что лучшее для вас сейчас — толика здорового физического труда. Готов предоставить вам его, если решите пойти ко мне, а вдобавок еще ленч и столько выпивки, сколько в вас поместится. Что скажете?

— Спасибо, сэр. Я согласен.

Они двинулись вместе, с трудом пробираясь через группы бурно сплетничающих жителей Тисбери. По обрывкам разговоров, какие они уловили, нетрудно было догадается об обшей реакции на утренние события. Двуличность миссис Порфир, скрывавшей существование мужа, с пылом осуждалась всеми и каждым. Ее называли хитрой обманщицей, и даже слышалось самое страшное порицание: и поделом ей. Что до ее смерти, то она получила по заслугам, тут ошибки быть не может, а те выражения сочувствия, какие можно было слышать, звучали только в адрес ее мужа, которому даже не дали взглянуть на труп жены, когда он о том попросил.

В последнем пункте деревня была несправедлива к властям. Когда полицейская машина въезжала в Маркгемптон, Пурпур прервал молчание, которое хранил до тех пор, спросив с обычной своей дружелюбной вежливостью, удобно ли будет остановиться у морга. Ему пошли навстречу, и машина свернула к моргу. По прибытии в больницу Пурпур выбросил окурок сигары, которую, к острому дискомфорту Тримбла, курил от самого Тисбери, и вместе с суперинтендантом вошел в здание. Пять минут спустя они вернулись. Уместно серьезным тоном Пурпур одобрил приготовления, сделанные к похоронам, а после, раскурив свежую сигару, беспечно объявил, что весь к услугам суперинтенданта.

— Давайте сразу кое-что проясним, — начал он, когда оказался в кабинете Тримбла. — Я под арестом?

— Разумеется, нет, сэр.

— Прекрасно. Следовательно, я тут совершенно по собственной воле?

— Да, сэр.

— Я был бы рад, если бы это занесли в протокол. Как бывший заключенный я ценю мою личную свободу несколько выше, чем большинство людей. Так вот, чем могу помочь?

— Начнем сначала, если вы не против. Вас зовут Хамфри Пурпур?

— Думаю, ответ на этот вопрос вам известен. Да.

— Ваш адрес?

— У меня нет постоянного места жительства, суперинтендант. Очень неприятно, конечно, такое говорить, поскольку у этого выражения довольно унизительные ассоциации. Я снял комнату в отеле «У тиса» на ближайшие несколько дней. Это вас устроит?

— До недавнего времени вы гостили в «Альпах»?

— Совершенно верно.

— К этому я еще вернусь. Теперь о другом. Вы называете себя мужем убитой.

— Да. Чтобы окончательно прояснить положение дел, я имею при себе свидетельство о браке и копию одностороннего обязывающего удостоверения, подтверждающего, что я сменил фамилию. Кстати, надеюсь, мое маленькое объявление на дознании утром не стало для вас неожиданностью?

— Я здесь не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы, мистер Пурпур. Когда вы в последний раз видели свою жену?

— Неделю назад или около того. Я забыл точную дату. Мы случайно встретились на шоссе. Она упала с велосипеда, и я проводил ее домой.

— Именно тогда вы забрали у нее портрет, который был у нее дома?

— Вы про карикатуру на Спайсера работы Лесли Уорда? Совершенно верно. Вы читали, конечно, что я подарил ее местному музею? В тот момент это было безобидное тщеславие, но теперь я жалею, что так поступил.

— Что вы имеете в виду?

— Ну... — Пурпур развел руками. — Боюсь, тут вам придется разбираться самому, но у меня такое ощущение, что это имело плачевные последствия. Так о чем вы спрашивали?

— Тогда вы в последний раз видели свою жену?

— До сегодняшнего утра... да.

— Я хочу вернуться к прошлому четвергу — дню, когда было совершено убийство. Вы в то время гостили в «Альпах»?

— Да. Они были моей штаб-квартирой. Но ночь со среды на четверг я провел в Лондоне. У меня были деловые встречи в четверг утром. Хотите знать, какие именно?

— Меня интересует то, что случилось после вашего возвращения из Лондона. Вы приехали поездом, который прибывает в Тисбери в четыре тридцать пять и который в тот вечер опоздал на шесть минут?

— Я не знал, что поезд опоздал, но не сомневаюсь, что ваши сведения точны.

— Тодмен встретил вас на автомобиле, но вы решили пойти пешком, поручив отвезти ваш багаж?

— Почти точно. На самом деле я доехал до подножия холма и там вышел. Не люблю ходить по шоссе.

— В котором часу вы пришли в «Альпы»?

Пурпур на мгновение задумался.

— Трудно точно сказать. Надо полагать, в четверть шестого. Может быть, двадцать минут шестого. Я хожу медленно.

— Очень медленно, если вам понадобилось так много времени, — заметил Тримбл. — Вы по пути останавливались?

— Полагаю, да. Насладиться видом, перевести дух и так далее.

— Вверх на холм ведут несколько троп. По которой вы шли?

— Разумеется, по самой легкой.

— Но не самой прямой, через тисы?

— Определенно нет.

— Прекрасно. Вы говорите, что шли по самой легкой тропинке. Это та, которая ведет по главному склону. Вы по пути кого-нибудь встретили?

Пурпур с запинкой, резко контрастирующей с обычной беглостью его речи, ответил:

— Право, не помню.

— Вы говорите серьезно, мистер Пурпур? Подумайте. Это может быть важно.

— Я не обращал особого внимания. Возможно, кого-то встретил, а возможно, и нет. Затрудняюсь сказать.

— Если вы шли там, где говорите, вам хорошо было видно шоссе у вершины холма. Автомобили какие-нибудь вверх или вниз ехали?

— Кажется, я видел спускающуюся машину... Вероятно, даже не одну. Не могу сказать точно.

— Выходит, вы не можете представить никаких доказательств того, что были в десять минут шестого на указанной вами тропинке, а не среди тисов на противоположном склоне холма?

— Не знаю, почему так важны десять минут шестого, — улыбнулся Пурпур, — хотя рискну выдвинуть догадку. Но вы должны принять мои показания. Хотелось бы вам напомнить, что они являются добровольными и сделанными без давления и предупреждения о том, что сказанное может быть использовано против меня. Любые замечания, какие вы сочтете нужным к ним присовокупить, — ваше дело.

Тримбл внезапно сменил тему.

— Не могли бы вы сказать, — спросил он, — куда поехали в пятницу?

— Даже сам собирался, — отозвался Пурпур. — Я уехал по делам в довольно отдаленное местечко на севере Англии. Дальнейшие подробности я разглашать не намерен.

— По делам, мистер Пурпур? В пасхальные каникулы?

— А как по-вашему, сэр, — возразил пренебрежительно Пурпур, — когда делаются дела? Я говорю о делах, которые имеют значение, которые затрагивают важных людей и важные интересы. Они делаются, разумеется, когда конторы закрыты и когда те, кто действительно обладает влиянием, могут встретиться и обсудить свои проблемы без опасения, что их прервут. Я не могу вас в них посвящать, как не собираюсь раскрывать имена моих компаньонов. Вся эта история, вероятно, уже нанесла моим проектам непоправимый ущерб. Как только я узнал о случившемся, приехал сюда, чтобы оказать вам все возможное содействие. А вместо благодарности меня обвиняют — да, согласен, не буквально, для этого вы слишком умны, — практически обвиняют в убийстве моей жены. Любой здравомыслящий человек увидел бы, насколько нелепо предполагать такое относительно персоны в моем положении!

Тогда Тримбл разыграл свой козырь.

— Когда вы говорите про персону в вашем положении, — вкрадчиво сказал он, — что вы имеете в виду? Не расплатившегося с долгами банкрота, вся собственность которого переведена на имя его жены?

— Это неверная формулировка. Я человек — или, лучше сказать, был таковым — вообще без всякой собственности, но с женой, у которой ее было немало.

— Во всяком случае, такой, которая с готовностью предоставляла мужу распоряжаться ее деньгами так, словно они его собственные?

— Женой, которая была щедра по отношению к своему мужу.

— Предположим, мистер Пурпур, жена передумала и решила пустить имеющиеся у нее на руках деньги на уплату некоторых долгов банкрота. Это могло бы повлиять на ее ценность в глазах мужа?

— На что вы, черт побери, намекаете?

— На то, что за три дня до смерти ваша жена написала своему стряпчему. Дескать, она только что осознала, какие беды навлекло ваше банкротство на многих людей и на одного в особенности, и осведомлялась, какие ценные бумаги он предложил бы для продажи, чтобы она могла немедленно выплатить сумму в восемь с чем-то тысяч фунтов, за которой последуют другие выплаты. Это для вас неожиданность?

Пурпур на вопрос не ответил, зато тихо и зло пробормотал:

— Хотелось бы мне посмотреть на это письмо.

— Оно будет представлено со временем. Сейчас у меня его нет, но мне зачитало его сегодня утром по телефону лицо, которому оно было адресовано. Имеете что-нибудь по этому поводу добавить, мистер Пурпур?

Бледные щеки Пурпура приобрели почти зеленоватый оттенок. Каким-то образом он выдавил улыбку.

— Это все меняет, не так ли? — сказал он, потом встал. — Если нет других вопросов, мне бы хотелось уйти.

— Вы свободный человек, сэр, — нелюбезно ответил суперинтендант, — но мне хотелось бы знать, куда вы идете.

— Я уже дал вам адрес. Отель «У тиса».

— В таком случае, может быть, вы согласитесь подождать. Я договорюсь, чтобы вас туда отвезли на машине.

— Такая договоренность, надо полагать, устроила бы нас обоих, — спокойно сказал Пурпур. Он до некоторой степени вернул себе самообладание. — Надеюсь, вы не заставите меня ждать долго. Я начинаю испытывать потребность в ленче.

— Нет, я позабочусь, чтобы на ленч вы успели.

Тримбл нажал кнопку звонка у себя на столе и сказал явившемуся на зов полицейскому:

— Отведите этого джентльмена в комнату ожидания и закажите ему машину, как можно скорее.

Отдав честь, полицейский пробормотал что-то на ухо суперинтенданту.

— Вот как? — сказал Тримбл. — Тогда проводите его сюда немедленно.

— Хорошо, сэр.

Полицейский вышел из кабинета, и Пурпур последовал за ним в помещение, которое суперинтенданту было угодно называть комнатой ожидания. Штаб-квартира полицейского ведомства Маркшира, подобно большинству полицейских зданий, была старой и безнадежно устаревшей для задач, какие возлагали на силы правопорядка современные обстоятельства. Даже если бы ее пригодную для использования площадь не уменьшили прямые попадания снарядов в ходе войны, помещения были слишком малы, чтобы в них можно было удобно или эффективно работать. А потому единственным местом, где можно было разместить посетителей, являлась каморка не больше освещенного буфета, отделенная перегородкой от рабочей комнаты отдела уголовных расследований. Эта каморка неприятно напоминала камеру.

Распахнув перед Пурпуром дверь этого убогого помещения, провожатый сказал:

— Подождите тут, пожалуйста, — и, обращаясь к кому-то внутри, добавил: — Суперинтендант вас сейчас примет, сэр.

Входящий и выходящий столкнулись нос к носу.

— Надо же! — расплылся в улыбке Пурпур. — Неужто это мой старый друг Уэндон!

— Дайте пройти, грязный негодяй! — ответил Горацио Уэндон.

Сержант Брум, мрачно складывавший в отделе уголовных расследований стопы бумаг, с интересом поднял глаза и отметил про себя эту стычку.

* * *

— Ну, мистер Уэндон? — сказал Тримбл.

Уэндон явно был в большом возбуждении, и прошло некоторое время, прежде чем он заговорил.

— Послушайте, вы совершили страшную ошибку, — наконец выдавил он.

— О чем именно вы говорите?

— Я об аресте Пурпура. Вы совершенно не по адресу.

— А кто вам сказал, что я арестовал мистера Пурпура?

— Черт побери, я же был на дознании сегодня утром... Я видел, как вы это делали. И говорю вам, вы абсолютно не по тому следу идете. Он, возможно, самая большая свинья на свете, но я не намерен стоять в стороне и смотреть, как его вешают за преступление, которого он не совершал. Это не шутки.

— Ну же, успокойтесь, сэр. Полегче, и мы гораздо лучше поладим. Никто пока не арестован. Мистер Пурпур приехал сюда по моему приглашению, чтобы ответить на несколько вопросов и дать показания. В точности как давали показания вы. Вот и все. Вам вовсе незачем делать скоропалительные выводы и говорить про то, как вешают невинных людей, или другую ерунду.

— Но в газетах говорилось...

— Если в вашем возрасте вы верите всему, что пишут в газетах, мистер Уэндон, вы очень наивный человек. Так или иначе, в газетах говорилось только то, что мы разыскиваем мистера Пурпура. И мы его разыскивали. Теперь мы его нашли. Будет ли он арестован, это мы еще посмотрим.

— Но вы можете его арестовать... А я случайно знаю, что он невиновен.

— Вот как, мистер Уэндон? И могу я спросить откуда?

— Именно это я и пытаюсь вам рассказать. Когда мы виделись позавчера, вы просили меня прийти, если я еще что-нибудь вспомню.

— Я это прекрасно помню. А еще я помню, вы сказали, что это без толку, поскольку память у вас дырявая.

— Ну так вот, я вспомнил. Вспомнил, когда увидел Пурпура на дознании.

— Что именно вы вспомнили?

— Что я видел Пурпура на холме в четверг.

— Что он делал?

— Шел пешком. — Уэндон говорил теперь очень медленно и тщательно. — Он поднимался наверх пешком по главной тропинке. Как я уже говорил, я возился с машиной на шоссе и видел его издалека. Потом я завел мотор и поехал очень медленно, из-за тормозов. Я видел его практически всю дорогу. Он направлялся прямехонько к гребню холма. Он и близко к деревьям не подходил.

— Вы как будто очень в этом уверены, мистер Уэндон.

— А я и уверен. Черт побери, вам незачем думать, будто я все сочинил, чтобы спасти шкуру грязной крысы вроде Пурпура. Просто я не могу стоять в стороне и смотреть, как вешают...

— Да, это вы уже говорили. Жаль, что вы не смогли вспомнить эти важные факты, когда я был у вас в субботу.

— Прошу прощения, но такая уж у меня память. Ее просто надо чуток встряхнуть, а когда я увидел, как вы уводите Пурпура после дознания, меня и встряхнуло. Вот и все.

— Прекрасно. — Тримбл вздохнул. Вид у него стал вдруг очень усталый. — Я прикажу записать все, что вы сказали, мистер Уэндон, и когда подпишете свои показания, можете идти.

Он на минутку вышел из кабинета. В обшей комнате он подал знак сержанту Бруму.

— Пурпур уже уехал? — спросил он.

Брум выглянул в окно:

— Как раз садится в машину, сэр.

— Бегите вниз и остановите его, ладно? Я должен еще раз с ним переговорить после ухода Уэндона. Потом пошлите ко мне в кабинет машинистку.

Когда Уэндон удалился, Пурпура снова привели в кабинет суперинтенданта. На сей раз разговор вышел очень короткий.

— Один, последний, вопрос, мистер Пурпур. Вы говорили, что видели, как с холма спускается автомобиль. Можете его описать?

— Да, — без заминки ответил Пурпур. — Похож на джип с тупым носом.

— Вот так-то, — сказал после Тримбл Бруму, — вот так-то. Если Уэндон говорит правду про свою странную память, Пурпур чист как стеклышко.

— А зачем ему лгать? Если кто и ненавидит ближнего хуже чумы, так это Уэндон Пурпура. Видели бы вы их, когда они столкнулись в комнате ожидания.

— А Пурпур со своей стороны только что подарил Уэндону отличное алиби. Почему-то я сомневаюсь, что он стал бы так поступать из чистой любви к ближнему. — Суперинтендант пожал плечами. — Какие-нибудь новости из Богнора есть? — спросил он вдруг.

— Пока нет, сэр.

— Позвоните в больницу и узнайте, достаточно ли Тодмен оправился, чтобы с ним можно было поговорить завтра. Скажите, дело срочное.

Срочное... Срочное... Слово барабанным боем отдавалось в голове Тримбла, когда он, вернувшись за свой стол, сел заново перечитывать все растущую папку, документы из которой — со всеми их пробелами и изъянами — рано или поздно придется положить перед добрыми, но ехидными очами главного констебля.

Глава девятнадцатая В БОЛЬНИЦЕ И ОТЕЛЕ

Медсестра сказала:

— Можете зайти к мистеру Тодмену. Но, пожалуйста, помните, что ему нельзя волноваться. И вы не должны задерживаться долго. Когда я скажу, что время уходить, вы уйдете, и никаких разговоров. Ясно?

Это была крошечная женщина с рыжими волосами и тонкими жесткими губами. Два крупных детектива пред ней съежились и кротко заверили, что прекрасно все поняли. И также кротко последовали за ней по гулкому гигиеничному коридору в палату мистера Тодмена.

В лицо Тримблу злобно уставились из-под массы бинтов холодные зеленые глаза.

— Опять вы! И как я догадался! — приветствовал детективов Джессе Тодмен.

— Я не стану вас долго задерживать, — заверил его суперинтендент. — Всего несколько вопросов.

— Можете оставить свои вопросы при себе, мистер, прямо вам говорю. Мотоциклист сигнала не подавал. И плевать мне, что говорят. Ни тени сигнала. Откуда мне было знать, что он собирается поворачивать?

— Мне нет дела до мотоциклиста, мистер Тодмен. Нас с сержантом интересует только убийство миссис Порфир.

— Мерзкая старая гадина! — рявкнул мистер Тодмен.

Он закрыл глаза, и на мгновение показалось, что это его последнее замечание о миссис Порфир. Но он открыл их снова, и на сей раз в его взгляде читался некоторый страх.

— Э-эй! — выдавил он. — Вы снова были в доме у моей Марлен?

— На сей раз это не имеет отношения к коттеджу, мистер Тодмен.

— Тогда ладно. Если Марлен устроена, мне плевать, что со мной будет. Миссис Порфир! Ха! Это была удача, вы уж поверьте. Я писал, предостерегал ее, но без толку. Если бы она уехала, когда я просил, может, ничего не произошло бы. Триста фунтов я ей предлагал, а она отказалась образумиться. А если бы она согласилась в «Альпах» меня послушать, я поднял бы до четырехсот пятидесяти. Но разве она остановилась, когда я позвал? Нет! Спиной повернулась к четырем с половиной сотням и побежала навстречу своей смерти. Вот вам и высший суд, а мистер?

— Куда она пошла, мистер Тодмен?

— Вниз с холма, к поляне. А то вы не знаете!

— И вы пошли следом? — мягко спросил Тримбл.

Поначалу показалось, что Тодмен его не расслышал. Он опять закрыл глаза, но теперь еще и откинулся на подушку, очевидно измученный усилиями. Медсестра у изголовья кровати повернулась к суперинтенданту и набрала в грудь воздуха... Потом ни с того ни с сего Тодмен вдруг снова ожил, и на сей раз его лицо расплылось в неожиданной злобной ухмылке.

— А ведь мог бы, верно? — сказал он. — Знаю, к чему вы клоните, мистер... Меня вам не подловить. Нет. Я просто сидел в машине как идиот, ругался и чертыхался себе под нос, уж не знаю, как долго... пять минут, может, десять. На тропинку я и не ступал. Спросите миссис Рэнсом, если хотите.

— Ах вот как! Миссис Рэнсом вас там видела?

— Я не говорю, что видела. Я говорю только, что видела бы, если бы я пошел. Понимаете?

— Видела бы? Почему?

— Потому что я на пятки бы ей наступал, вот почему, — раздраженно ответил Тодмен. — Насколько мне известно, та тропинка ведет только в одну сторону.

— Давайте проясним, — сказал Тримбл насколько мог спокойно. — Вы видели, как миссис Рэнсом пошла по дорожке с миссис Порфир?

— Не с ней. За ней.

— Через какое время?

— Откуда мне знать? Но прошло не так уж много. Пара минут, чуть больше или меньше.

— Она шла быстро или медленно?

— О, она уж очень спешила. Достаточно, чтобы нагнать старую корову, если бы захотела.

— У нее в руках было что-нибудь? Какая-нибудь палка?

— Да я особо ее не рассматривал.

— И вы не видели, как она вернулась?

Тодмен покачал головой.

Медсестра пощупала больному пульс и чуть нахмурилась.

— Думаю... — начала она.

— Всего несколько минут, мадам, пожалуйста, — взмолился Тримбл. — Мы недолго, обещаю. Мистер Тодмен, — поспешно продолжил он, — что вы сделали после того, как увидели миссис Рэнсом спускающейся с холма?

— Поехал домой.

— А теперь подумайте хорошенько, потому что это может быть важно. Спускаясь, вы кого-нибудь на склоне видели?

— Никого.

— Вообще никого?

— Никого, кроме мистера Пурпура, конечно.

— Не понимаю, почему вы говорите «конечно», мистер Тодмен.

— Потому что я оставил его у подножия идти пешком, вот почему. Логично, что он поднимался, когда я спускался, так?

— Где вы его видели?

— На гребне холма. Я поворачивал на другую сторону долины, ну и глянул мельком на холм.

— Еще кого-нибудь видели?

— Я вам уже сказал.

— Вы видели машину мистера Уэндона?

— Да, ее я видел.

Речь Тодмена становилась угрожающе невнятной и слабой. Вопрос в том, подумал Тримбл, дошел ли он уже до той стадии, когда согласится с чем угодно из чистой усталости. Стремясь опередить время и отчаянно избегая встречаться глазами с сестрой, он задал еще один наводящий вопрос:

— И мистер Уэндон был в машине?

— Нет, его там не было. — Ответ вышел слабый, но вполне решительный.

— Откуда вы знаете?

— Потому что посмотрел, — сказал Тодмен с новым спазмом капризной энергии. — Хотел спросить про его счетец, достаточно ведь долго ждал оплаты. Машина была на стоянке, под деревьями. Ни следов Уэндона. Ни следа. Ни сигнала. Как у того чертова мотоциклиста. Он сигнала не подавал. Все они одинаковы, педальные... моторные велосипеды, моторные... Никаких сигналов. Спросите миссис Порфир, что я сделал с ее велосипедом. Она...

— Довольно, — твердо сказал сестра.

— Куда теперь? — спросил сержант Брум, когда автомобиль суперинтенданта свернул на объездную дорогу, которая, огибая узкие улочки Маркгемптона, вела на север, в долину Диддер.

— В отель «У тиса», — коротко ответил Тримбл.

Это были первые слова, произнесенные им с тех пор, как они вышли из больницы.

Хамфри Пурпура они нашли в шезлонге на лужайке позади гостиницы, под большим буком. Изо рта у него торчала неизменная сигара, он читал «Файнэншл таймс». Когда детективы подошли, он не встал, но кивнул на дружелюбный и чуть покровительственный лад поверх газеты, которую не потрудился опустить.

— Мистер Пурпур, — начал Тримбл, — вы не против ответить еще на несколько вопросов в связи с тем, о чем мы говорили вчера?

— Ни в коей мере, — милостиво отозвался Пурпур.

— Тогда не могли бы вы пройти с нами в гостиницу?

Пурпур задумчиво оглядел сад. Единственными людьми, кроме них, была престарелая пара, сидевшая на старинной скамье так далеко, что не могла слышать разговор. Он поднял глаза к чистейшей голубизны небу.

— Нет, благодарю, — сказал он, стряхивая пепел с сигары, — мне и тут вполне удобно.

Поскольку в пределах досягаемости никаких скамей или стульев не было, офицерам оставалось либо сесть на землю, либо остаться стоять — иными словами, оказаться сидящими у ног подозреваемого, точно ученики перед наставником, или стоящими перед его шезлонгом, как слуги в ожидании распоряжений. В такой рассчитанной грубости Пурпур поднаторел. Распознав ее, Тримбл лишь с трудом взял себя в руки.

— Пусть будет по-вашему, — сказал он. Посмотрев на траву, он понял, что она сыровата, и предпочел утомительную, зато не столь унизительную альтернативу. — Я только что снял показания с мистера Тодмена, — продолжил он, глядя в безмятежное лицо Пурпура.

— Тодмена? Ах да, владельца гаража. Весьма темпераментный водитель. Кстати, я рассказывал, что он пытался на днях задавить мою бедную жену? Парнишка Рэнсом вам расскажет, если хотите.

— Тодмен, — упорно продолжил Тримбл, не давая себя отвлечь, — повез ваш багаж в «Альпы» в четверг, а вы вышли, чтобы пойти пешком.

— Вот именно. Но мы ведь это уже проходили, верно?

— Не проходили мы вот чего, мистер Пурпур. Если вы, как говорите, поднимались на холм, то почему не видели друг друга, когда он ехал с холма вниз?

Пурпур торжественно покачал головой.

— Ну почему же это не пришло вам в голову вчера, суперинтендант? — укоризненно сказал он.

— Я спрашиваю вас сейчас. Вы видели, как машина Тодмена спускалась с холма?

— Если Тодмен ехал прямиком из «Альп» и если я случайно посмотрел бы в тот момент в его сторону, несомненно, увидел бы.

— Значит, вы видели его машину, а не Уэндона?

— Сдается, вы самым безответственным образом делаете скоропалительные выводы. Я не говорил, что не видел машину Уэндона. — Пурпур чуть зевнул и глянул на свою газету.

— Послушайте, мистер Пурпур. Сомневаюсь, что вы внимательно меня слушаете. Тодмен сказал, что видел вас на гребне холма. Еще он сказал, что машины Уэндона в тот момент вообще не было на дороге — она стояла на парковке, и в ней никого не было. Если это так, следовательно, вы не могли видеть ее на дороге, потому что, перевалив за гребень, дорога не видна. Вы следите за ходом моей мысли?

— Абсолютно. Насколько я понимаю, вы пытаетесь — довольно путано — дать понять, что Тодмен говорит одно, а Уэндон — другое.

— Истории Уэндона мы пока не касаемся, — сказал Тримбл, теперь основательно задетый. — Меня интересует ваша.

— Если память мне не изменяет, в моей истории, если так ее можно назвать, Уэндон не фигурирует.

— В ней фигурирует машина, которая легко опознается как его.

— Совершенно верно.

— И это было сказано в ответ на мой вопрос после того, как вы узнали, что я разговаривал с Уэндоном в участке.

— Совершенно верно, — любезно согласился Пурпур.

— Полагаю, вы намеренно дали ответ, укладывающийся в показания Уэндона.

Пурпур поднял брови.

— Чересчур умно было бы с моей стороны догадаться, что привело его к вам вчера, — заметил он.

— Не сомневаюсь в том, что вы очень умный человек, мистер Пурпур.

Пурпур кивнул.

— Да, верно, — согласился он.

— Если Тодмен говорит правду, ваш ответ был полнейшей выдумкой.

— Так может оказаться.

— В последний раз, мистер Пурпур. Вы готовы сказать, чью машину видели на холме?

Пурпур выпустил ароматное облачко дыма и очень неспешно вдавил окурок в траву у шезлонга.

— Нет, — сказал он. — Не готов. По зрелом размышлении я не готов утверждать, что вообще видел какую-либо машину. Как я предполагаю, — продолжил он, не давая открыть рот суперинтенданту, которому уже все опротивело, — вы, по сути, предлагаете мне определить, что является правдой: то, что сказал вам Тодмен, или то, что сказал Уэндон, и о чем, по вашему предположению, мне хватило ума догадаться. Так вот, я не полицейский, и меня решительно не интересует, кто из этих двух индивидуумов говорит правду, если не лгут оба. Как вы уже заметили, меня вообще не слишком интересует правда. Меня интересует одно и только одно: спасти... собственную... шею. — Он дал суперинтенданту очнуться от грубости фразы и лишь потом продолжил в обычной своей приятной манере: — Вчера вы заявили, что есть только мое слово, что я был в данном месте в данное время. Теперь мою историю подкрепляют показания не одного, а двух независимых свидетелей. Для меня этого вполне достаточно. Тот факт, что они настолько не связаны друг с другом, а их показания противоречат друг другу, меня нисколько не беспокоит. Мне хватит и того, что вместе они дают достаточно, чтобы любому вне бедлама и в голову не придет пытаться меня преследовать. Я достаточно ясно выразился?

Достав из футляра новую сигару, Пурпур обрезал ее золотыми ножничками и раскурил. Потом он посмотрел на стоящего перед ним детектива, который все еще не мог обрести дара речи, кивнул так, что можно было расценить лишь как «вы свободны», и красивым жестом развернул газету. Оглянувшись у края лужайки, Тримбл увидел только белое полотнище «Файнэншл таймс» с тонкой струйкой голубого дыма над ним, а ниже — облаченные в превосходные штаны ноги Хамфри Пурпура, вытянутые в блаженном покое.

Глава двадцатая ДВА ПОТРЯСЕНИЯ ПЕТТИГРЮ

— Следовало бы рассказать об этом раньше, — укоризненно сказал Петтигрю.

— Но, сэр, — возразил Годфри с некоторым вызовом, проглядывавшим сквозь его очевидное расстройство, — вы же сами предложили изложить покороче, когда я обратился к вам в первый раз! Вы так убедительно говорили, что мне не о чем волноваться, и...

— Знаю. Знаю, — застонал Петтигрю. — Я был чересчур самоуверен. Я рассуждал о происходящем исходя из неполной информации. Это так просто получается в чужих делах. Кто-то как-то сказал: храбрость в чужой беде, доброта к своей собственной.

— Мне кажется, — серьезно возразил Годфри, — вы не совсем точно цитируете[10].

— Конечно, не точно. Но так гораздо ближе к фактам человеческой природы, чем у автора. Но дело не шуточное. Знай я про сережку вашей матери, когда вы со мной заговорили, не отнесся бы ко всей истории так легкомысленно. Во сколько полиция заявилась сегодня к вам домой?

— Довольно рано. Мы даже не закончили завтракать.

— Здравый психологический подход с их стороны. Все мы не в лучшей форме в это время суток. Наверное, надо поблагодарить их, что не явились до рассвета, как бывает в некоторых странах. Они действительно уверены, что ваша мать потеряла сережку в четверг вечером?

— Да. Они вытянули это из Греты прежде, чем взялись за нас с мамой. Когда мама пришла, Грета первой заметила, что одной серьги не хватает.

— А она пришла уже после того, как в доме объявился Пурпур?

— Насколько я понял, так. Это со слов Греты. Я был наверху, у себя в комнате, поэтому не мог им помочь.

— Но до какой-то степени все же помогли — вспомнили, как сразу после ухода миссис Порфир ваша мать сказала, что пойдет встретить мистера Пурпура?

— Да... На самом деле я не собирался им ничего говорить, как-то само выскользнуло.

Петтигрю сочувственно вздохнул.

— Вам незачем извиняться, — сказал он. — Это было вполне естественно. Работа полиции как раз в том и состоит, чтобы подлавливать людей. Тут они поднаторели. И вообще, ваши показания фактор незначительный. Важна история Тодмена. Будьте уверены, именно она снова привела их в «Альпы».

Годфри мрачно кивнул.

— Да уж, Тодмен там был, — сказал он. — Поднявшись наверх, я из окна видел, как он сидит в своем катафалке у самых ворот,

— Тодмен — пренеприятный субъект, — задумчиво протянул Петтигрю. — Конечно, он может лгать, чтобы спасти собственную шкуру, но если так, то это чертовски неудобная ложь. Слишком хорошо укладывается в известные факты. А что ваша матушка?

— Послала полицейских куда подальше и сказала, что обратится к своему адвокату.

— Понимаю.

— Конечно, она и в первый их приход это говорила. Только... только на сей раз это будто произвело меньшее впечатление.

— Кажется, я понимаю. Они заверили ее, мол, она абсолютно вправе вести себя так, может не помогать полиции, если того не хочет, и они не будут ее больше расспрашивать. И все это время задавали вопросы, на которые просто необходимо было дать ответ. Так все было?

— Более или менее.

— Думается, техника мне знакома. И какой она дала результат?

— В целом получилась довольно гадкая сцена, — нехотя признал Годфри, — Я никогда не видел, чтобы мама по-настоящему выходила из себя, и мне это не понравилось. Как правило, она довольно спокойный человек. Она рассказала им с полдюжины разных историй, и ни одной не могла придерживаться до конца. Ее подлавливали, и она говорила другое. Это было отвратительно. Сначала она сказала, что вообще не выходила. Конечно, это не помогло. Потом сказала, что вышла встретить мистера Пурпура. Суперинтендант за это уцепился и заставил ее сначала сказать, что она его встретила, потом — что не встретила, а под конец она уже не могла вспомнить, встретила или нет. Они совершенно запутали ее с разными тропинками вокруг холма, и все это время возвращались к той треклятой сережке. Я думал, они никогда не перестанут. Но потом вдруг все бросили и ушли с отвратительно самодовольными минами. Думаю, они не обошлись бы с ней так скверно, если бы мама не выставила их дураками, когда они приходили в первый раз.

— Вполне вероятно. И где ваша матушка сейчас?

— В постели. Во всяком случае, сказала, что пойдет приляжет. После их ухода она и поговорить с собой не позволила. Практически выставила меня из дома.

— Поэтому вы пришли ко мне. Очень мудро с вашей стороны. Вы ведь останетесь на ленч, верно?

— Огромное вам спасибо. На самом деле миссис Петтигрю меня уже пригласила.

— Отлично! И оставайтесь сколько пожелаете. После полудня нам с женой нужно в Маркгемптон, но сад в полном вашем распоряжении: делайте что пожелаете и заварите себе чаю.

— Благодарю вас, сэр. И еще, если это не слишком большое нахальство. Можно мне остаться и к ужину тоже?

— Осмелюсь сказать, как-нибудь справимся. Но вы уверены, что вам не следовало бы к тому времени вернуться? В конце концов, ваша мать пережила неприятное потрясение. Она будет совершенно одна и...

— В том-то и дело, сэр. Она не будет одна, и дома ее тоже не будет. Перед уходом я слышал, как она договаривалась по телефону с мистером Пурпуром поужинать сегодня вечером «У тиса».

— О! — только и сказал Петтигрю, но, помолчав некоторое время, добавил: — На данной стадии это мало что меняет, тем не менее неприятно. Не поймите меня превратно, я не про то, что вы останетесь у нас. Конечно, вопрос, выдержит ли это кладовка, остается открытым. Возможно, нам придется пойти куда-нибудь перекусить. Но большая ошибка — планировать наперед дольше одной трапезы. Думаю, ленч почти готов. Что скажете насчет бокальчика хереса?

Если ленч не оказался самым унылым на свете, то лишь благодаря Элеанор Петтигрю. Ее муж по большей части молчал, погруженный в собственные мысли, которыми не мог или не желал поделиться. К счастью, Элеанор, поискав наугад тему, случайно упомянула, что сегодня собирается на репетицию оркестрового общества Маркгемптона, и обнаружила, что Годфри достаточно интересуется музыкой, чтобы поддерживать беседу. Живого, пусть и не слишком глубокомысленного спора о достоинствах Бенджамина Бриттена хватило, чтобы протянуть до того часа, когда хозяевам пришло время уезжать.

Перед самым уходом Петтигрю, выйдя внезапно из рассеянности, отвел Годфри в свой кабинет.

— Не знаю, как вы намереваетесь провести эти часы, — сказал он, — но у меня есть предложение. Надеюсь, тот факт, что оно решительно противоречит всему, что я предлагал раньше, не помешает вам им воспользоваться. Вот вам стол, ручки, чернила и бумага. А еще отличный вид на Тисовый холм. Я предлагаю вам сесть и, решительно отводя взгляд от вида за окном, записать подробно и точно все до последней мелочи, какие вы сможете вспомнить с того момента, как миссис Порфир привезли в «Альпы», и до того, как вы поднялись к себе в комнату. Все — понимаете? Все, каким бы мелким оно ни было. Задача покажется вам чрезвычайно скучной, и не могу обещать, что даст хотя бы что-то ценное. Но по возвращении я обещаю прочесть то, что вы напишете, и, может статься, сумею найти там...

— Найти что? — спросил Годфри.

— Не могу вам сказать. Сделай я так, то просто внушил бы вам свои идеи, а мой план состоит в том, чтобы заручиться вашими незамутненными воспоминаниями. Но если я не поистине глупый старик, каким вы, вероятно, меня считаете, правда об этом деле мне известна, и есть некоторый шанс, что, сами о том не зная, вы можете дать мне способ ее доказать. Вы готовы попробовать?

Годфри промолчал, но сел за стол. Не успел Петтигрю выйти из комнаты, он начал писать.

Если суперинтендант Тримбл имел, как выразился Годфри, «отвратительно самодовольную мину», когда выходил из «Альп», то его удовольствие несколько поблекло к концу совещания, которое главный констебль неожиданно созвал позже тем утром. Мистер Макуильям, как всегда, вежливо похвалил проделанную работу, но энтузиазма его словам решительно не хватало.

— Итак, все сводится к одному подозрению, верно? — сказал он. — Улика в виде сережки, которая была у нас с самого начала расследования, наводит на мысль, что миссис Рэнсом находилась где-то поблизости в тот момент, когда совершалось преступление. Свежие показания, которые вы раздобыли (хочу в связи с ними вас поздравить, действительно ценные показания), всего лишь превращают это подозрение практически в уверенность. Но все же достаточно ли этого, чтобы привлечь миссис Рэнсом к суду?

— Я... ну, я бы думал, что да, сэр, — ответил Тримбл.

— Вот как? Когда поблизости находились еще по меньшей мере трое других подозреваемых? У любого из них было достаточно времени избавиться от миссис Порфир и незаметно спуститься с холма до того, как миссис Рэнсом вообще там появилась. Предположим, она скажет: «Я была там, но не видела ни миссис Порфир, ни кого-либо еще, поэтому вернулась домой», — и как тогда прокурору, не имея ничего большего, строить обвинение? Кстати, она говорила так, когда вы ее допрашивали?

Тримбл посмотрел на Брума.

— Говорила, — вставил сержант. — И еще много чего. Она всякого наговорила, что только попадало ей на язык, и все очевидная ложь. На мой взгляд.

— Вот именно, сэр, — продолжил Тримбл. — Если позволите сказать, во время допроса она нагородила кучу лжи: о том, как пошла по верхней тропинке, о том, как встретила Пурпура, тогда как на самом деле они вернулись по отдельности, и так далее. На мой взгляд, это достаточно доказывает ее вину.

Главный констебль покачал головой.

— Боюсь, мистер Тримбл, — сказал он, — вам грозит опасность забыть великолепный абзац в труде «Тейлор о показаниях».

Тримблу, насколько было известно Макуильяму, никак не грозила опасность забыть то, о чем он никогда не слышал, но в присутствии сержанта суперинтенданту пришлось делать все возможное, чтобы скрыть этот факт. Начальник потянулся за потрепанным томом на полке у себя за спиной, нашел нужный отрывок и зачитал вслух:

— «Невиновные под воздействием страха перед опасностью своего положения иногда доходят до моделирования оправдательных фактов. Несколько примеров этого приводится в книгах».

— Каких книгах? — набрался смелости спросить суперинтендант.

— Понятия не имею, — ответил Макуияльм, захлопывая том и нежно возвращая на место. — Но я часто задавался этим вопросом. Однако, поскольку Тейлор давным-давно умер, я об этом, наверное, никогда не узнаю. Уверен, его нынешние издатели уж точно не знают. Но это не отменяет того, что его фраза должна быть высечена в сердце каждого полицейского. Лгущий свидетель не обязательно виновен! Это приводит меня к следующему вопросу. Если в этом деле лгут не все главные свидетели, то кто из них не лжет и почему?

Злополучный Тримбл заелозил на стуле:

— Кажется, я вас не понял, сэр.

— Моя вина. Разноплановый вопрос подобного толка не имеет ответа. Разделим его на части и обсудим их по отдельности. Ваше обвинение против миссис Рэнсом опирается главным образом на показания Тодмена, верно?

— Да, сэр.

— Прекрасно. Если показания Тодмена правдивы, то Пурпур и Уэндон лгут. Оставим на время Пурпура. Зачем лгать Уэндону?

— Наверное, чтобы обеспечить себе алиби, сэр.

— А зачем ему алиби, если виновна миссис Рэнсом?

— Полагаю, он, как и любой другой, способен моделировать оправдательные факты, сэр?

— Очень ловко, суперинтендант. Я это заслужил. Но таково ли положение вещей? Уэндон стремился обеспечить алиби не себе, а кому-то другому. Он никогда не говорил, что Пурпур его видел. Все было наоборот. И Пурпур тоже, — если исходить из того, что Уэндон лжет, — смоделировал оправдательные факты, чтобы они соответствовали заявлению Уэндона. Зачем Уэндону моделировать факты, чтобы выгородить человека, которого он до смерти ненавидит? Вдумайтесь! Либо он лжет, либо история Тодмена выдумка, а тогда ваше обвинение против дамы развеивается как дым.

У Тримбла голова пошла кругом, но он цепко держался за свое.

— Не понимаю, какие у Тодмена причины лгать, — сказал он.

— Насколько я понимаю, у него есть все причины лгать относительно миссис Рэнсом. Из всех наших подозреваемых у него самый весомый мотив убить миссис Порфир — гораздо более серьезный, чем у нее, и такой же весомый, как у Пурпура. (Кстати, какой мотив может быть у Уэндона? Кто-нибудь подумал? В настоящий момент я таковых не вижу.) Но я согласен, что нет известной причины, почему Тодмен так старался обеспечить Пурпуру алиби. Кстати, вам не приходило в голову, какой удачливый малый этот Пурпур — ведь у него два свидетеля, которые из кожи вон лезут, чтобы его обелить? В конце концов, с его судимостью и в его положении он самый вероятный кандидат на роль убийцы. Не побоюсь сказать, что мне бы очень хотелось, чтобы в нашем преступлении виновным оказался Пурпур. При поддержке миссис Рэнсом или без оной.

— Прошу прощения, сэр, — робко вмешался Брум, — но у меня есть идея. Предположим, Уэндон и Тодмен оба лгут. Значит, Пурпур вполне мог подняться на холм с другой стороны и помочь миссис Рэнсом убить миссис Порфир.

— Прекрасная мысль, — печально отозвался главный констебль. — Но до тех пор пока вы не сможете представить что-нибудь новое и убедительное по части доказательств, боюсь, ей суждено навечно остаться в области идей.

На этой ноте совещание прервалось на ленч.

Репетиция, на которую приехала Элеанор, проводилась в длинном запущенном манеже при конюшнях, притулившемся в проулке позади Рыночной площади. Петтигрю попрощался с ней у двери с острым уколом зависти. Час или два она проведет в ином мире, где ценности исключительно эстетического порядка, а проблемы — чисто технические; в мире, к которому он не имеет ключа. Неожиданно перспектива бездельных часов его ужаснула. Ленивый и любопытный одновременно, он обычно не испытывал потребности в том, чтобы какой-то конкретный предмет занимал его во время вылазок в Маркгемптон. Сам городок, такой привычный и такой живописный, полный исторических ассоциаций и личных воспоминаний, обычно давал достаточно пиши для ума и глаз, однако сегодня ему хотелось прогнать из головы неприятные мысли, которые ее затуманивали, а он не знал, на что бы отвлечься. Он прошел мимо суда графства, где судья Джефферсон, поправив здоровье, боролся с какой-нибудь неразрешимой проблемой «больших лишений» или альтернативного жилья, и поймал себя на немилосердной мысли: жаль, что его язву так быстро вылечили. Он заглянул в парикмахерскую ради давно необходимой стрижки и испытал немалое отвращение, когда его всего через двадцать минут выставили на улицу побритым и подстриженным. Он заглянул в собор и обнаружил, что прекрасному зданию нечего ему сказать. Наконец он решил поискать утешения у единственного в городке букиниста и зарылся в плесневелых недрах старого магазина.

Он уже провел там какое-то время, уныло переходя от одного стеллажа к другому, снимая тома, лишь чтобы вернуть их на место после самого поверхностного осмотра, когда наткнулся на другого покупателя, занятого сходным делом по другую сторону узкого коридора из книг. Рассеянно извинившись, он двинулся дальше. Но голос у него за спиной произнес:

— Нашли что-нибудь интересное?

Повернувшись, Петтигрю увидел главного констебля.

— Странно тут вас увидеть, — сказал он. — Что ищете?

— Порнографию, — весело ответил Макуильям.

— Правда? Вот не думал, что ее тут можно найти. Повезло!

— Зависит от того, что вы называете везением. Я бы сказал, да. Понимаете, ко мне поступила жалоба от одной дамы, что в данном магазине публично выставлены на продажу непотребные и непристойные так называемые литературные произведения, дабы развратить жителей этого города и возбудить нечистые мысли и чувства у молодого поколения. Кажется, я верно ее процитировал. Она не стала марать бумагу, перечисляя грязные книги, которые имеет в виду, но была так добра, что указала, на каких именно полках их найти. Она, наверное, провела приятный день, выискивая их все.

— Так вы шли по ее стопам?

— В точности. Такую работу мне не хотелось доверять моим офицерам, сами понимаете. Они очень хорошие люди, но у них есть свои ограничения, и отправить их бродить среди литературных произведений с заданием выискивать непристойности — только накликать неприятности на свою голову. Англичане, — в голосе Макуильяма появился акцент горной Шотландии, — в общем и целом не слишком образованный народ.

— Очень верно. Не более чем шотландцы, или ирландцы, или валлийцы, надо полагать. Но если оставить это, что вы нашли?

— Что и ожидал. Сплошь старые друзья непотребных подлецов: Рабле, «Декамерон», драматурги эпохи Реставрации, «Тристрам Шенди» и недурной перевод Апулея, который я намерен купить себе. По меньшей мере от одного этого орудия разврата жители Маркгемптона будут избавлены. В остальном же, насколько дело касается моего ведомства, им придется рисковать, справляясь самим. А что же вы, сэр? Нашли что-нибудь интересное? — Он посмотрел на книгу в руках Петтигрю. — Вижу, вы читаете историю процесса Аделаиды Барлетт.

— Вот как? — рассеянно переспросил Петтигрю и вернул книгу на место.

— Тут неплохая подборка протоколов старых разбирательств, — заметил Макуильям, глянув на верхнюю полку. — Полагаю, они вас интересуют?

— Не слишком, если вы про суды над убийцами. На мой взгляд, в одной судебной баталии из-за спорного завещания истинной драмы больше, чем в половине этих грязных историй. Однако есть и исключения. Возможно, я ошибаюсь, но, сдается, убийства моей юности были более волнующими, чем те, какие встречаются сейчас. Возьмем для примера Криппена. Вот это был спектакль!

— Криппен, — рассеянно повторил главный констебль. — Криппен! Да... погоня через Атлантический океан и так далее. Криппен! — сказал он снова, и на сей раз его глаза заинтересованно блеснули. — Было, кажется, какое-то разбирательство в связи с его завещанием, верно?

— Да, было. И по-своему довольно любопытное. Но почему вы...

— Господи! — воскликнул внезапно Макуильям. — Кажется, я понял!

Он схватил Петтигрю за локоть, да так, что тот поморщился.

— Тут нельзя говорить, — быстро сказал он. — Куда бы нам пойти? Клуб графства через дорогу... Вы ведь еще его член, да? В это время дня там скорее всего пусто. Проскользните туда, а я войду следом. Не хочу, чтобы мой суперинтендант видел нас вместе. Я только расплачусь за моего Апулея и вас нагоню. Не спорьте, дружище, идите! Если вы не поможете мне сейчас, я арестую вас за помехи следствию! Криппен! И почему, скажите на милость, я не подумал о нем раньше?

Глава двадцать первая «У ТИСА»

— Умный человек наш главный констебль, — заметил жене Петтигрю, когда они шли от станции к дому.

— Это потому, что он не считает классическую литературу непристойной, или потому, что пришел к тому же выводу, что и ты, Фрэнк?

— Не потому и не по другому, хотя рискну утверждать, что оба эти обстоятельства — признаки недюжинного ума. Что до меня, я выдвинул догадку исходя из решительно неполных сведений. Главный констебль, имея перед собой все факты, тоже прокручивал в голове мою версию, но одно препятствие казалось ему непреодолимым. Когда я, совершенно неосознанно, подал ему разгадку, он сразу в нее вцепился. Из крохотной зацепки он сумел вывести, что аргумент, казалось бы опровергающий его версию, на самом деле лучший довод в ее поддержку. Весьма впечатляюще.

— Выходит, все в порядке?

— Хотелось бы так сказать, но нет. Между нравственной уверенностью, кто совершил преступление, и способностью это доказать — целая пропасть, и в настоящий момент будь я проклят, если знаю, как ее преодолеть. — Петтигрю открыл входную дверь дома и огляделся по сторонам. — Интересно, куда запропастился мальчишка?

На кухне чайная посуда была вымыта и убрана. На столе в кабинете лежала стопочка исписанных страниц. Годфри не было и следа.

— Странно! — удивился Петтигрю. — Он просился остаться к ужину. Наверное, передумал и ушел куда-то.

Сев за стол, он начал проглядывать написанное Годфри. Он перелистнул всего одну или две страницы, как вдруг воскликнул:

— Господи помилуй! Вот это очень интересно! Послушай, Элеанор...

Обернувшись, он обнаружил, что Элеанор уже нет в комнате. Остальное он дочитал, не найдя ничего достойного восклицаний, а после вернулся к фразе, так привлекшей его внимание. Он все еще размышлял над ней, когда вернулась жена. И удивился, увидев ее в пальто.

— Куда ты собралась?

— Я иду ужинать в «У тиса», — твердо сказала Элеанор. — И если ты сегодня вечером хочешь хотя бы что-то съесть, пойдешь тоже. В кладовой только объедки, и после тяжкого сегодняшнего дня я решительно отказываюсь даже думать о том, как превратить их во что-то, что можно поставить на стол.

— Ты определенно заслужила обед в ресторане, — согласился Петтигрю. — Конечно, пусть будет «У тиса». Но как быть с молодым Рэнсомом? Может, стоит подождать, на случай если он вернется?

— Он достаточно взрослый, чтобы самому о себе позаботиться. И вообще, по-моему, от меня нельзя требовать, чтобы я вела с ним разговоры две трапезы подряд.

— Боюсь, за ленчем проку от меня было мало. Зато от мальчишки... Ты только послушай...

Взяв мужа за плечи, Элеанор энергично его встряхнула.

— Мы идем в ресторан, — сказала она. — И за ужином я ожидаю бутылку чего-нибудь хорошего. А перед этим мы выпьем дорогие коктейли в баре. После ужина будет кофе с ликерами. И все это время мы не будем говорить, не будем даже думать про эту отвратительную, грязную, возмутительную историю, которая последние две недели отравляла мне жизнь. А теперь убери страницы и сходи за пальто и шляпой.

— Хорошо, любовь моя, — кротко согласился Петтигрю.

Он навел порядок на столе, заметив при этом, что бинокль лежит на другой стороне стола. Возвращая его на обычное место, он автоматически перенастроил его назад под собственные глаза. Вероятно, Годфри не устоял перед искушением.

— Обещаю, что сегодня вечером не скажу ни слова про убийство, разве только...

— Разве только что?

— Не важно. Мне пришло на ум одно маловероятное обстоятельство.

— Нет, — сказал Хамфри Пурпур, пригубив коктейль. — Нет, Мэриан, нет и нет. Ничего подобного я говорить не стану. — Отказ он сопроводил улыбкой, настолько обаятельной, что любой, кто наблюдал бы за ним с небольшого расстояния — в данном случае бармен ресторана «У тиса», — счел бы, что он говорит что-то очень приятное. — Давай закажем тебе еще бокал хереса.

— Я не хочу больше хереса, — отрезала миссис Рэнсом. — Я просто хочу, чтобы ты, если спросят, сказал, что тем вечером встретил меня на холме и домой мы вернулись вместе.

— Это ты уже объясняла. Не заставляй меня отказывать дважды. Такая пустая трата сил. Тебе лучше изучить меню и решить, что заказать.

— Разве ты не понимаешь, что если я не найду свидетельств в мою поддержку, то меня в любую минуту могут арестовать?

— Тем больше причин хорошо пообедать, пока можешь. Тюремная кухня, заверяю тебя, просто позор.

— А что мне помешает сказать, что тем вечером я видела тебя на Друидовой поляне с твоей женой? А ведь я скажу, если меня снова станут допрашивать.

— Самое чудесное, на мой взгляд, что никто тебе, Мэриан, не поверит. Мне посчастливилось иметь двух свидетелей безупречной репутации, которые скажут, что я и близко к ней не подходил. Жаль, что тебе повезло меньше, но я не намерен рисковать собой, предаваясь неуместному альтруизму.

— Ты не хуже меня знаешь, что правда во всей этой истории в том...

— Правда меня нисколько не интересует. — Хамфри Пурпур говорил с искренней простотой человека, отстаивающего глубоко почитаемый принцип.

— Хамфри, — голос миссис Рэнсом стал жестче и на полтона выше, — я всегда знала, что ты двуличная крыса, но...

— Прошу, давай не затевать свару тут. В здешних краях мне надо поддерживать определенную репутацию. А кроме того, кто-то вошел. Ага, это мой кредитор, он же свидетель, а заодно и твой друг яйцеторговец. Хочешь пойти с ним поболтать, Мэриан?

— Нет, спасибо.

— Как пожелаешь. — Они сидели за маленьким столиком, а Горацио Уэндон расположился спиной к ним у стойки бара. Пурпур заинтересованно наблюдал, как заказ Уэндона был подан и употреблен. — Два двойных виски подряд, — заметил он. — И за оба заплачено наличными! Приятно видеть, что наш друг в кои-то веки сорит деньгами. Я перед ним в неоплатном долгу.

— Сколько именно тысяч фунтов? — горько спросила миссис Рэнсом.

— Господи помилуй, — добродушно рассмеялся Пурпур. — Я совсем не о том думал.

Тут в бар вошли еще два посетителя.

— Старичок кажется знакомым, — заметил Пурпур. — Юрист, если не ошибаюсь. Сдается, серая мышка рядом с ним — его жена. Она, наверное, много его моложе. Ну, Мэриан, если я не могу уговорить тебя выпить еще хереса, пожалуй, пойдем в зал. Я подумываю заказать...

Он резко остановился, когда из недр кухни за баром раздались звуки бурной ссоры. Яростные проклятия на французском и ломаном английском смешивались с пониженным, но пронзительным официальным голосом представителя закона и лязгом кастрюль и сковородок. С грохотом разбилась посуда.

— Похоже, на кухне какие-то неприятности, — сказал Пурпур.

Неприятности на кухне, без сомнения, случились. Более того, случились в тот самый момент, когда кухне следовало находиться на пике деловитой сосредоточенности — как раз перед началом подачи ужина. Как и следовало ожидать, спазм в нервном центре отеля вскоре передался в самые отдаленные его члены. Сперва появился старший официант, потом управляющий отелем торопливо порхнул через холл и исчез в направлении переполоха. Шум стих, но потом вдруг вспыхнул снова.

— Кажется, наш обед могут задержать, — шепнул Петтигрю Элеанор.

— Полагаю, просто шеф-повар проявляет темперамент, — с надеждой ответила она.

— Возможно. Но если я не позабыл окончательно французский, там дело посерьезнее. — Он навострил уши, оборачиваясь к входным дверям отеля. — Прости, я отлучусь на минутку, просто хочу посмотреть...

Он быстро вышел из бара, и отсутствовал три с половиной минуты. Когда он вернулся, его лицо сложилось в довольно мрачную улыбку.

— Так я и думал, — сказал он. — Все кишит полицейскими.

Он говорил достаточно громко, чтобы услышали все в комнате. Миссис Рэнсом выпрямилась на стуле, ее лицо вдруг превратилось в меловую маску. Пурпур не переставал улыбаться, глядя в свой стакан, теперь уже пустой. Но в его улыбке было что-то застывшее и неестественное, а взгляд был пустым, как и сам стакан.

Уэндон у стойки бара не шелохнулся, только еще больше втянул голову в плечи и, заказав следующее двойное виски у невозмутимого бармена, дрожащей рукой поднес стакан к губам.

— Я кое-кого встретил снаружи, — продолжил Петтигрю, — и пригласил к нам присоединиться. Он в скверном состоянии, поэтому я отправил его мыть руки. Вот и он.

— Годфри! — удивленно воскликнула миссис Рэнсом.

Сын даже не посмотрел в ее сторону, а направился прямиком туда, где стояла чета Петтигрю.

— Добрый вечер, — поздоровалась Элеанор. — Мы совсем уже утратили надежду вас увидеть.

Годфри был в смятении и ради разнообразия говорил почти бессвязно.

— Я ужасно извиняюсь, — зазаикался он. — Я не знал, что вы будете тут, конечно. Я хотел сказать... Боюсь, в каком-то смысле... Все это моя вина.

— Обед подадут через несколько минут. Дамы и господа, прошу занять места. — Это в дверях столового зала возник метрдотель, возбужденный, но обходительный.

Несколько гостей, неспешно собравшихся за последние несколько минут, последовали за ним с явным облегчением. Миссис Рэнсом собралась было встать, но Пурпур ее задержал:

— Раз уж мы здесь, надо досмотреть до конца. Начало многообещающее.

— Ваша вина? — переспросил Петтигрю. — Я правильно понял: это вы натравили полицию на злополучного повара отеля? И если да, то почему?

— Видите ли, закончив писать, я решил пойти прогуляться. Я воспользовался вашим биноклем... — Оглянувшись, он впервые увидел Уэндона. — О Боже! Какая неловкость! — забормотал он.

Петтигрю проследил его взгляд и вдруг расхохотался.

— Из всех нелепых развязок! — сказал он. — Кажется, я понимаю! — Он повернулся к Элеанор: — Пойдемте в зал. Годфри может объяснить все за обедом, воспользовавшись меню как подсказкой.

Но не успели они и шагу ступить, как появился суперинтендант Тримбл. Сержант Брум едва не наступал ему на пятки. Главный констебль занял позицию в дверях, ведущих к главному входу отеля.

— Мистер Уэндон? — начал Тримбл. — Можно на два слова?

Повернувшись, Уэндон впервые посмотрел в зал. Его безвольное лицо раскраснелось, в нем читался вызов.

— Да? — невнятно сказал он.

— Если вы на минутку выйдете...

— Предпочитаю остаться где стою. Можете поговорить со мной тут.

Взгляд Тримбла на мгновение скользнул мимо Уэндона к двери. От главного констебля последовал едва уловимый кивок.

— Если вам угодно, — сказал суперинтендант. Прокашлявшись, он заговорил так, словно декламировал заранее заученный текст: — Я только что из помещений кухни этого отеля, где я конфискован отруб недавно забитой свиньи, о происхождении которой повар не мог отчитаться. У меня есть причины полагать, что это вы снабдили повара означенной свининой, не имея на то требуемой лицензии, которая давала бы вам такое право. Мой долг предупредить вас, что все вами сказанное будет занесено в протокол и предъявлено как улика.

— Ха! Ха! — размеренно произнес Уэндон.

— Что вы сказали?

— Я сказал: «Ха! Ха!» Можете заносить в протокол и предъявлять как улику, если пожелаете. И можете прибавить: если повар говорит, что свинина от меня, то он чертов лжец.

— Тогда соблаговолите объяснить, что повар делал сегодня вблизи вашей фермы?

— Его там не было.

Тримбл протянул руку сержанту Бруму. С видом фокусника сержант извлек откуда-то газету, внешние листы которой были испачканы кровью.

— Порция означенной свинины, — продолжал Тримбл, — была завернута в газету, которую я сейчас вам показываю. Это номер «Дидфордс эдвертайзер» за позапрошлую неделю, и на первой странице написана карандашом ваша фамилия. Очевидно, ее написал владелец газетного киоска, доставивший вам газету. Не соблаговолите объяснить, как получилось, что мясо было завернуто в эту газету, мистер Уэндон?

Сопротивление Уэндона внезапно испарилось.

— Ладно, — сказал он и медленно осмотрел комнату, с усталым презрением скользнув взглядом по всем присутствующим. — Надеюсь, все получают удовольствие при виде того, как закон преследует порядочного фермера. Пурпур, мошеннически лишивший меня и других многих тысяч фунтов. Миссис Рэнсом, которая ждет не дождется купить фунт-другой мяса из-под полы. Все вы смотритесь сейчас добродетельно. Особенно этот треклятый ханжа-молокосос... Полагаю, это вы шпионили сегодня за моей фермой с биноклем? Вас за это следует благодарить, да?

— Вы готовы сделать заявление, мистер Уэндон?

Сержант Брум уже держал наготове блокнот, над которым занес карандаш.

— Почему бы и нет? Что хотите от меня услышать?

Опираясь на стойку, Уэндон начал давать показания сержанту. Потом Петтигрю, в первый и последний раз, явно вмешался в ход событий. Прихватив с собой Годфри, он отошел к двери и сказал вполголоса несколько фраз Макуильяму.

— Благодарю вас, сэр, — отозвался Макуильям. — Как раз то, что мне было нужно. Мистер Тримбл, не одолжите мне на минутку вещественное доказательство?

Он некоторое время изучал окровавленные газетные листы, потом удовлетворенно кивнул. Дождавшись, когда Уэндон закончит, а сержант Брум уберет блокнот, он подошел вдруг к фермеру и сказал тихонько, почти небрежно:

— Есть еще кое-что, о чем мне хотелось бы вас спросить, мистер Уэндон. Это та самая газета, это ее вы читали у себя в машине возле «Альп» в тот день, когда привезли миссис Порфир? В день, когда она была убита.

Уэндон молчал. Какой-то странный, сдавленный звук вырвался у него из глотки.

— В ней есть заметка, где говорится, что мистер Пурпур подарил местному музею карикатуру на Генри Спайсера. Вы ее прочли?

И снова ответа не последовало, но Уэндон словно бы съежился, будто одежда стала вдруг слишком для него велика.

— Вы, конечно, знали, что портрет находился в собственности миссис Порфир, так как видели его у нее дома. Она сказала, что вся обстановка принадлежит ее мужу. Заметка в газете подсказала вам, что миссис Порфир жена мистера Пурпура. Вот почему вы решили ее убить.

Повисла долгая и ужасная пауза, нарушаемая только шумом затрудненного дыхания Уэндона.

— Вы убили ее, Уэндон, какой бы доброй и невинной она ни была, просто потому, что ее муж должен был вам деньги. Ваши попытки получить что-либо от него обернулись неудачей, потому что все свое имущество он перевел на жену. Вы сочли, что после ее смерти оно к нему вернется и тогда вы и другие кредиторы сможете до него добраться. Много вы бы не получили, потому что вы только один из сотен, у кого есть права на суммы из наследства. А вот если бы вы оставили ее в живых, миссис Порфир выплатила бы вам все причитающееся до последнего пенни, потому что вас пожалела. Вы потеряли восемь тысяч фунтов, Уэндон, только потому, что были алчны и черствы, а ведь деньги сами шли вам в руки.

И тут Горацио Уэндон заговорил.

— Неправда! — выдохнул он. — Скажите мне, что это неправда! Восемь тысяч триста четырнадцать фунтов! Она собиралась отдать их мне? О Боже! Что я наделал!

— Я еще не закончил, — безжалостно продолжал Макуильям. — Вы могли бы выйти сухим из воды, если бы не решились на крайне очевидную ложь, понимаете? Но вы сочли, что должны солгать, если хотите пожать плоды своего преступления. Решив, что мистер Пурпур арестован, вы явились с выгораживающими его показаниями — показаниями совершенно ненужными, потому что имелся говоривший правду свидетель, который сказал то же самое.

Сказать вам, почему вы так поступили? Потому что до вас дошло, что единственный человек на свете, которого никак нельзя допустить до тюрьмы, — мистер Пурпур. Если он будет приговорен за убийство жены, то ни он, ни его наследники ничего из ее наследства не получат. Вы остались бы на прежнем месте, должником без гроша за душой. Надо отдать должное вашему уму, Уэндон, что вы это сообразили, но тем не менее эта ложь стала для вас фатальной.

Петтигрю пробормотал что-то себе под нос. Стоявшая подле него Элеанор была единственной, кто разобрал его слова, и услышанное совершенно ее озадачило.

Уэндон молчал. С видом полнейшего отчаяния он медленно сделал несколько нетвердых шагов. Тримбл подхватил его под одну руку, Брум под другую, и, волоча ноги, он без сопротивления позволил себя увести.

— Фрэнк, — сказала Элеанор, — что означали твои слова только что?

— А разве я что-то говорил?

— Перед тем как полицейские его увели, я отчетливо слышала, как ты что-то сказал. Прозвучало как «Криппен».

— Если так прозвучало, то, наверное, так и было.

— Но при чем тут, скажи на милость, Криппен? Я про него знаю, кто не знает? Он отравил свою жену из любви к мисс Ле Нев, которую, одев мальчиком, повез в Америку. Но Скотленд-Ярд послал радиограмму на корабль...

— Совершенно верно. Как ты и сказала, про Криппена всем известно. Но не каждый знает про Криппена все. К несчастью для Уэндона, главный констебль как раз знает.

— Ну так хотелось бы послушать, что такого было в Криппене, чтобы он хотя бы чем-то походил на мистера Уэндона. Потому что я решительно ничего не понимаю.

— Между Криппеном и Уэндоном решительно ничего общего, кроме того, что оба они убийцы. Суть в том, что Уэндон мог бы оказаться на месте мисс Ле Нев.

Элеанор беспомощно повернулась к Годфри.

— Вы гораздо умнее меня, — сказала она. — Вы понимаете, в чем тут дело?

Годфри покачал головой.

— На самом деле все очень просто, — объяснил Петтигрю. — Криппена, как известно, повесили за убийство. Но не всем известно, что после казни Криппен еще раз, теперь уже посмертно, фигурировал на разбирательстве уголовного суда, когда мисс Ле Нев, которой он оставил все свои деньги, предприняла азартную попытку их затребовать. Она потерпела неудачу по той простой и печальной причине, что деньги мистера Криппена принадлежали миссис Криппен до того, как он с ней разделался, а закон не позволяет преступнику получить выгоду от своего преступления. Не могут получить выгоду от его преступления также наследники и, соответственно, кредиторы. Вот почему я сказал, что если бы Пурпура приговорили за убийство его жены, Уэндон очутился бы на положении мисс Ле Нев. Главного констебля, как и всех остальных, сбивало с толку то, что Уэндон настаивал на невиновности Пурпура, которого он до смерти ненавидел. Я случайно упомянул Криппена в связи с оспоренными завещаниями, и его осенило. Вот и все.

— Значит, невзирая на твои протесты, Фрэнк, это ты раскрыл дело. Суперинтендант никогда тебе не простит.

— Будем надеяться, он никогда не узнает. По сути, моя роль почти ничтожна. И если благодаря кому-то произведен этот арест, то я бы назвал Годфри.

— Но это не так, сэр, — запротестовал молодой человек. — Я случайно углядел нелегальную торговлю свининой, но понятия не имел, что она приведет к чему-то еще.

— Я не об этом, хотя история со свининой сыграла полиции на руку. Дело в задачке, которую я вам на сегодня задал. Понимаете, когда мы с главным констеблем обсуждали историю с Криппеном, нам стало очевидно, что Уэндон, вероятно, убил миссис Порфир просто потому, что она жена Пурпура. Но была одна фатальная загвоздка: как доказать, что он это знал? Разве только она сама ему рассказала, что представлялось маловероятным. Далее. Он скорее всего узнал это довольно поздно, ведь до самого последнего момента все указываю на то, что он с ней в самых дружеских отношениях. Вот тут-то и сыграли свою роль вы, Годфри. В самом начале вашего отчета вы упомянули, что, когда повели миссис Порфир на чай в «Альпы», Уэндон остался снаружи читать местную газету. А в этой газете, как я случайно узнал, содержалась заметка о том, как Пурпур подарил музею карикатуру на Генри Спайсера, а ведь эту карикатуру Уэндон видел у миссис Порфир. И когда он наткнулся на заметку, его осенило. Не дожидаясь вашей матери, он оставил яйца служанке и спешно уехал, чтобы подстеречь бедную миссис Порфир, когда та спускалась с холма. Надо думать, он из тех слабохарактерных людей, которые всегда действуют под влиянием минуты. Впервые шанс рассказать про это главному констеблю мне представился сегодня вечером, и...

Петтигрю внезапно осекся.

— Скучная тема, — заметил он. — Возможно, я покажусь вам черствым, но очень хочется есть... и пить. Но прежде чем отправимся ужинать, у меня есть к вам предложение, Годфри...

— Ты про это знал? — спросила тем временем миссис Рэнсом Пурпура. Тот кивнул.

— Как финансист я, естественно, искал финансовый мотив, — ответил он. — Это казалось очевидным.

— Но ничего не сказал! Даже когда все шло к тому, что меня арестуют!

— Моя дорогая Мэриан, он был моим свидетелем. Я не мог его подвести.

— Если и есть на свете холодный, самовлюбленный негодяй, Хамфри, это ты! — Слова были горькими, но прозвучали с оттенком восхищения.

— Да, — тихонько сказал Пурпур, и то, что он прочитал у нее в лице, побудило его продолжить: — Мне следует тебя предупредить, Мэриан, что с настоящего момента у меня совсем не будет денег. Все заберут мои кредиторы.

Она кивнула:

— Знаю. Но если будем жить поначалу скромно... На двоих меня с грехом пополам, но хватит. А ты не можешь не заработать еще, и скоро.

— Несомненно, — отозвался Хамфри Пурпур. — А пока мы месяц-другой сможем пожить на твои серьги. С ними у тебя, пожалуй, связаны сейчас не самые приятные воспоминания.

Миссис Рэнсом передернуло.

— Я, наверное, была в ярде или двух от ее тела, когда остановилась под тисом, — сказала она. — Минутой раньше, и я увидела бы ее с Уэндоном. Я могла бы спасти ей жизнь.

— Или лишиться своей, — безмятежно сказал Пурпур. — Без толку гадать задним числом — как в жизни, так и на бирже. Еще по бокалу хереса?

Они как раз заканчивали напитки, когда к ним — довольно чопорно — подошел Годфри.

— Мама, — сказал он, — мистер и миссис Петтигрю предложили мне погостить у них до конца каникул. Осталась всего неделя, и я подумал, в целом это было бы удачное решение.

— Конечно, дорогой, — ответила с милой улыбкой миссис Рэнсом. — Поблагодари их за меня, ладно? Я сегодня вечером отправлю к ним твои вещи.

Две группки последовали одна за другой в столовый зал и уселись в противоположных концах комнаты.

— Свинины не будет, — объявил официант.

Примечания

1

Организация по охране исторических памятников и достопримечательностей Англии. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Выездной суд с участием присяжных.

3

Организация, объединяющая женщин, живущих в сельской местности; в ее рамках действуют различные кружки и т.п.

4

Элитная английская частная школа, основанная в 1572 г.

5

Псевдоним Лесли Уорда (1851 — 1922) — английского карикатуриста, автора сатирических портретов политиков и известных лиц своего времени.

6

Солипсизм — доведенный до крайности субъективный идеализм.

7

Еще чашку, пожалуйста! (нем.)

8

Карточная игра, зародившаяся в начале XX в. в Южной Америке.

9

Из «Элегии, написанной на сельском кладбище» Томаса Грея. Пер. С. Черфаса.

10

Речь идет об афоризме Адама Линдсея Гордона «Доброта к чужой беде, храбрость в своей собственной».

Content

Смерть бродит по лесу Сирил Хейр

Глава первая ВИД ИЗ ОКНА

Глава вторая МЕНДЕЛИЗМ В СУДЕ ГРАФСТВА

Глава третья МИССИС ПОРФИР У СЕБЯ ДОМА

Глава четвертая ОЧАРОВАТЕЛЬНАЯ МАТЬ

Глава пятая ХАМФРИ ПУРПУР

Глава шестая ЗНАКОМЫЕ МИСТЕРА ПУРПУРА

Глава седьмая ЛЕТНИЙ БАЗАР ОТЛОЖЕН

Глава восьмая МУСОР НА ДРУИДОВОЙ ПОЛЯНЕ

Глава девятая ПЕРВЫЕ ШАГИ РАССЛЕДОВАНИЯ

Глава десятая «ТРИМБЛ ПРОТИВ ТОДМЕНА»

Глава одиннадцатая ПЕРСИ, ПРУФРОК И ПЕЙН

Глава двенадцатая ТРИМБЛ В «АЛЬПАХ»

Глава тринадцатая МИССИС ПОРФИР В НОВОМ СВЕТЕ

Глава четырнадцатая ПОКАЗАНИЯ МИСТЕРА УЭНДОНА

Глава пятнадцатая ИСКРОМЕТНЫЙ МИСТЕР ПЕЙН

Глава шестнадцатая ПРОГУЛКА ПОСЛЕ СЛУЖБЫ

Глава семнадцатая ТРИМБЛ ПРОТИВ ПЕТТИГРЮ

Глава восемнадцатая ТРИМБЛ ПРОТИВ ПУРПУРА

Глава девятнадцатая В БОЛЬНИЦЕ И ОТЕЛЕ

Глава двадцатая ДВА ПОТРЯСЕНИЯ ПЕТТИГРЮ

Глава двадцать первая «У ТИСА»

Примечания