Леонид Почивалов

И снова уйдёт корабли…

Без шторма нет моря

«Там, за горизонтом»

Где-то на свете живет неизвестный мне человек, которому я обязан жизнью. Даже не представляю его лица, в памяти остались лишь неясные, проступившие сквозь размытое сознание очертания мужской фигуры. И еще короткий блеск обручального кольца на руке, и голос человека, который раздавался будто бы из пропасти: «Кажется, жив!»

Поезд в Сочи пришел поздним вечером. Я сел в автобус, доехал до набережной, бросился к парапету: море! Вот оно! Никогда до этого не видел моря. С детства представлял его по книгам, фильмам, рассказам других, и мне казалось, что представляю хорошо. Но это было заблуждением. Море — явление. И как явление столь необъятно, значительно и многообразно, что знать его заочно невозможно. Его надо ощутить своими глазами, ушами, легкими, каждой клеточкой тела.

Я вглядывался в темную, глухо грохочущую, дышащую мне в лицо влагой, бьющую мне в грудь мускулистым ветром стихию, и казалось, что стою на самом краю света, что за этим береговым обрывом начинается пустота и мрак вселенной, а огни далеких кораблей во мраке — это заблудшие и угасающие светила.

Теперь надо было потрогать стихию рукой, попробовать на вкус! Я быстро спустился к самой кромке берега, в отсвете городских огней передо мной проступали очертания волнореза, похожего на рухнувшую в море каменную башню. Он четко выделялся во мраке, потому что был опушен кипящей пеной.

Не раздумывая, я бросился на волнорез и добежал по скользкому бетону до его конца, чувствуя, как сладостно замирает сердце перед близостью могучей и неистовой стихии, как растет во мне ощущение собственной значительности рядом с ней. Замер у края, раскинул руки, вздохнул всей грудью:

— Здравствуй, море!

В следующее мгновение где-то в глубине сумрака я вдруг различил странный черный сгусток с белой каймой по верхнему краю. Сгусток, казалось, застыл в отдалении, но через миг я обнаружил, что нет, не застыл, а приближается и вот уже белая кайма превратилась в крутой загривок пены, а сам сгусток в громадный водяной вал. Я лишь успел вскинуть руки, чтобы защититься от наваливавшейся на меня громады, и вдруг почувствовал, как плечи пригнула невыносимая тяжесть, ноги резким ударом оторвало от бетона волнореза. Неведомая сила повалила на спину, уложила на что-то мягкое, подбросила вверх, понесла к берегу, но там другая сила рванула обратно в море. Я почувствовал, что захлебываюсь, мне не хватает дыхания, пытался крикнуть, но в следующее мгновение спина хрустнула на чем-то твердом, и меня тут же придавила тьма.

…Очнулся на берегу. Лежал на холодном песке пляжа. Надо мной возвышались темные фигуры людей. Возвращающееся сознание постепенно вникало в то, что люди говорили.

— Кажется, жив. Шевелится…

— Рехнулся! Сунуться на волнорез в такой шторм!

— Как же ты сумел-то его?

— Сам удивляюсь! Вытащил из-под волны, как из пасти зверя…

Когда я окончательно пришел в себя, то попытался подняться. Мне помогли. Тело отозвалось резкой болью — в спине, в плече, в затылке.

— Дойдешь?

— Дойду…

— Ну, то-то! И в следующий раз в шторм к морю не суйся! К нему с уважением нужно! Это же — море!

Они разошлись, и я так и не понял, кто меня вытащил из пасти зверя. Не тот ли небольшого роста в голубой рубашке с вихрастой головой?

Хотел крикнуть: подождите, я же не поблагодарил вас! Вы же спасли меня. Подождите! Но фигуры растворились в темноте прибрежных зарослей.

Так состоялось мое первое знакомство с морем, самое тесное, в полном смысле слова. С тех пор я никогда не забываю, что где-то на свете живет человек, который спас мне жизнь. И снова и снова через годы шлю ему благодарность.

Мне было двадцать три года. В нашей редакции неожиданно заболел старший и заслуженный, который собрался на отдых в сочинский санаторий; выделенная ему путевка «горела». И тут неожиданно подвернулся я. «Хочешь в Сочи?» Тогда Сочи, что у моря, мне казался Меккой для молодого человека. Я был счастлив.

В санатории счастье несколько омрачилось. Заполняя мою курортную книжку, врач написал «больной Почивалов». Больной? Я хотел протестовать, но сдержался — пусть! Зато я на море! Завели даже историю болезни и в ней написали: «Переутомление» — в санатории здоровых не посылают! Возвращаться вечером в палату в строго определенный час, на пляже не загорать, а принимать «солнечные ванны» и не больше разрешенного врачом времени, далеко в море не заплывать…

Режим был не для двадцатитрехлетнего. Я пытался смирить себя, привыкнуть к сознанию, что в самом деле «больной», переутомленный и нуждаюсь в тихом стариковском отдыхе. Смирение продолжалось недолго.

Через неделю из санатория я сбежал. Вечером приехал в порт и увидел у пассажирского причала белый пароход. На борту прочитал: «Украина». Он показался мне таким большим, красивым, манящим, что я тут же порешил именно на нем и удрать от санаторных врачей и собственного «переутомления». Было поздно, в кассах билетов уже не продавали, а отходило судно в пять утра.

И я решился на хитрость. Подошел к «Украине» и стал, как бы прогуливаясь, расхаживать вдоль ее борта, одновременно краем глаза посматривая за дежурившим у трапа матросом. Через полчаса матрос по какой-то надобности отлучился на минуту, я немедленно этим воспользовался, взбежал по трапу и оказался на палубе. Это была первая палуба первого в моей жизни морского корабля.

Было уже поздно, палубы, салоны и коридоры лайнера опустели. Долго бродил, приглядываясь к новой, неведомой доселе обстановке, пока не утомился. Надо было приткнуться. Но где?

Дверь салона первого класса оказалась незамкнутой, и я крадучись вошел в салон. Он был пуст, плафоны под потолком не горели, только свет от палубного фонаря пучком врывался через широкое окно в полумрак помещения и мягко ложился ярким пятном на красную кожу дивана. Диван попался отличный, лучше не придумаешь для приюта безбилетника. С облегчением опустился на него, и вдруг моя рука уперлась во что-то твердое. Книга! Совсем новенькая, еще не читанная, со слипшимися под типографским прессом страницами. На обложке значилось: «Роберт Льюис Стивенсон. Остров сокровищ». А на титульном листе: «Архангельское областное государственное издательство, 1950 год». Оказывается, и в холодном северном Архангельске мечтают о тропических островах с сокровищами. Издалека добиралась книга до Черного моря!

Мне повезло: куда-то уплывающий большой пассажирский лайнер, тихий салон, мягкий диван да еще вполне подходящая для такого случая книжка. Читаная-перечитаная и все же всегда привлекательная. Лег на диван, поместил в пучок палубного фонарного света книгу и целиком отдал себя необыкновенным приключениям Джима Гокинса. Порой мне даже казалось, что нахожусь не в притихшем салоне лайнера по имени «Украина», а в шаткой каюте «Испаньолы» и наша шхуна на заре уйдет в океан на поиски пиратских сокровищ.

В пять утра «Украина» отчалила, и я отправился искать корабельное начальство, чтобы объявить себя «зайцем».

На мостике в огромной морской фуражке с белым верхом, крутым лакированным козырьком, в котором отражался золотой краб кокарды, стоял помощник капитана. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что он обидно молод для такой фуражки с крабом, старше меня года на три, не больше. Молодость судового начальника придала мне смелости. Я честно признался, что нахожусь на борту без билета, пробрался на судно тайком, но готов немедленно билет купить и даже заплатить штраф.

Он холодновато улыбнулся:

— Билетами на борту не торгуем. Штрафами не занимаемся, — коротко оценил меня взглядом. — Как вы на такое решились? Куда-то торопитесь? Или так просто?

— Так просто… Понимаете… Первый раз в море…

Наверное, моя искренность пришлась ему по душе.

— Ну, коли в первый раз…

Я рассказал о бегстве из санатория. Он посмеялся над моим приключением, и мы разговорились. Так я познакомился с четвертым помощником капитана Андреем Матюхиным. Показал ему книгу, найденную в салоне: кто-то забыл, нельзя ли по радиотрансляции выкликнуть владельца? Матюхин повертел книгу в руках, полистал странички, задержал взгляд на одной из них, прочитал вслух:

— «…Я тоже отправляюсь в море! Я отправляюсь в море на шхуне, с боцманом, играющим на рожке, с матросами, которые носят косички и поют песни! Я отправляюсь в море, я поплыву к неведомому острову искать зарытые в землю сокровища…»

Задумчиво взглянул за борт в море, мягко улыбнулся:

— Надо же! Боцман, играющий на рожке! Красиво, наверное, было. — Закрыл книгу и осторожно выпрямил загнувшийся уголок обложки. — Из-за этой книги я и стал моряком. С детства хотелось отыскать в море свой «Остров сокровищ».

Когда Матюхин освободился от вахты, мы встретились с ним на шлюпочной палубе. Стояли у борта и смотрели на недалекий берег, над которым клубились белые, как дым, тучи, а за тучами синели острые вершины Кавказских гор.

— Разве это плавание! — говорил Матюхин. — До берега и без лодки запросто доберешься! В океан бы!

Он облокотился на планшир борта, рассеянно взглянул на пенистую полоску, которая, выходя из-под форштевня, ложилась на поразительно голубую утреннюю — гладь моря.

— На Таити бы! Или на Майорку… Или еще лучше на Самоа!

— Почему именно на Самоа?

Матюхин сделал неопределенный жест рукой:

— Не знаю… Почему-то хочется именно на Самоа. Вы что-нибудь читали об этих островах?

Я ничего не читал о них. Даже точно не представлял, где они находятся. Знал только: где-то в Тихом океане.

— Почитайте! — посоветовал он. — Много неожиданного узнаете. А вдруг вам когда-нибудь доведется побывать на этих островах? Всякое может случиться…

— Вряд ли случится! — усомнился я. — Слишком это далеко и недоступно. У вас, моряка, больше шансов.

Когда мы с ним расставались в Сухуми, он весело сказал:

— Следующий раз встретимся на Самоа.

— Согласен! — охотно поддержал я шутку. — На Самоа так на Самоа. — Почему бы не пофантазировать?

Светлостенный, высвеченный солнцем индийский город Бомбей широкой подковой вытянулся своими рослыми кварталами вдоль прекрасной бухты, которую называют «Ожерельем королевы». На северной оконечности подковы расположен торговый порт. В порт входило очередное судно для разгрузки, большое, с белыми бортами и красным околышем на трубе. На его борту прочитал: «Ока». Вот где, оказывается, встретился я с милой своей «Окой»! Вот куда она дотянулась — до вод Индийского океана! Когда-то в юности, мечтая о дальних морских путешествиях, я вместе со своими друзьями совершил полное приключений месячное путешествие из Серпухова до Мещерских лесов под Рязанью на утлой плоскодонке. Мы купили лодку за гроши, потому что, как нам признался продающий, ее прежний владелец перевернулся в этой лодке и утонул. Чтобы искусить судьбу, несчастливое суденышко мы назвали «Титаник-2», и оно оказалось для нас счастливым — честно преодолело многие десятки речных километров, ни разу не попыталось опрокинуться. Так прекрасная неторопливая Ока с ее зелеными чистыми берегами вошла в мою память на всю жизнь.

И вот теперь здесь, в Бомбее, она вдруг напомнила о себе снова.

Зазвал меня в порт наш вице-консул, которому предстояло оформить прибытие судна. Он мне сказал:

— Осточертела здешняя еда! А почему тебе не поехать со мной на пароход к нашим? Наверняка угостят флотским борщом. Да и вообще побывать у моряков всегда интересно.

Капитан оказался молодым, статным, у него был звонкий голос, а из-под черного козырька массивной капитанской фуражки поблескивали яркие живые глаза. И голос и глаза его мне показались знакомыми.

— Капитан, на «Украине» не плавали?

— Плавал когда-то…

Он, Матюхин! Конечно, изменился за десять минувших лет, над переносицей морщинки появились, свидетельство непроходящих капитанских забот, походка стала степенной, капитанской. А глаза все те же — готовые удивляться.

— Вот не ожидал, что встретимся в Бомбее! — сказал я. — Мы же договорились на Самоа. Помните?

— Помню! — он внимательно на меня взглянул: — А вы там все-таки побывали?

— Нет! А вы?

— Не довелось…

Мы рассмеялись.

— А ведь сейчас подобрались мы с вами к Самоа довольно близко, — сказал Матюхин. — Чуть-чуть осталось. Только эти чуть-чуть можно за всю жизнь не преодолеть.

Матюхин показывал нам свое судно, знакомил с экипажем, потом пригласил на обед в кают-компанию. И конечно, на обед был флотский борщ. За обедом толковали о разном — о море, об Индии, возле берегов которой стоим, о делах на Родине — и уже больше не возвращались к разговору об островах Самоа. Что нам до них? Я подумал, что с годами тускнеют трепетные юношеские мечты, о них теперь вспоминаешь с улыбкой: мало ли о чем мечтают в юности! И даже удивился, когда при расставании Матюхин сказал:

— В Западном Самоа есть порт Апия. Над портом возвышается небольшая гора. Называется она Ваэа. Если вам все-таки доведется побывать в Апии, поднимитесь на эту гору. На ее вершине вы непременно вспомните нашу встречу на борту «Украины».

— Вряд ли доведется. Такого не бывает! — усомнился я.

Миновало еще десять лет. И вот я стою на вершине горы Ваэа. Так уж мне повезло: оказывается, все-таки иногда случается самое невероятное. Занесла судьба к берегам Западного Самоа, на остров Уполу. Передо мной вздыбленная к небу океанская синь, подковка бухты внизу под горой и маленький причал. К нему приткнулся такой крошечный, если глядеть отсюда, кораблик, на котором я прибыл. Небо чистое, прозрачное — ни облачка в нем! Даже странно, куда девались недавние тучи! Всего два часа назад шел дождь. Он начался позавчера и затихал лишь на короткое время. В дождь напрасно пытаться залезть на гору Ваэа — тропинка к вершине крутая, каменистая, скользкая, вьется по опасным уступам скал в густых зарослях тропической растительности.

Гора не столь уж высока, метров сто, но какой простор открывается с ее вершины! За моей спиной мягко горбятся покрытые древними лесами хребты острова Уполу, внизу у подножия Ваэа ярко высвечены солнцем красные черепичные крыши Апии. Над городом висит голубоватая дымка — это отдает влагу перенасыщенная дождевой водой земля.

Мне не просто было подняться на эту вершину. Местные жители не советовали — после дождевой воды дорога опасная. Но я все-таки решился. Я должен был побывать на вершине горы Ваэа! И вот стою здесь возле мраморной плиты. На плите выбита строфа стихотворения на английском:

…На камне моем вы напишете так:

Здесь его дом, его давний маяк,

Из долгих скитаний вернулся моряк,

Охотник из чащи лесной…

И крупными буквами такое знакомое с детства имя: «Роберт Льюис Стивенсон».

Здесь, на Уполу, неизлечимо больной писатель провел последние годы своей короткой жизни, здесь похоронен. Вот где он нашел свой «Остров сокровищ»!

Я стоял на вершине горы у самого берега тропического острова и вглядывался в вольный простор океана. И вдруг разглядел в нем крошечную точку на горизонте. Она медленно приближалась. Становилась крупнее, отчетливее. К острову подходил корабль.

Может быть, он из России?

Однажды мне довелось побывать в Туапсе. У причала вдруг увидел очертания знакомого судна. У меня сжалось сердце. Это была «Украина». Жив еще старый теплоход, по-прежнему трудится, по-прежнему шлепает по волнам на своих недолгих трассах от одного черноморского порта к другому. Я, не раздумывая, взял билет до Сочи и по трапу поднялся на борт судна. Побродил по его палубам, заглянул в салон первого класса, нашел знакомый диван — обивка на нем была уже новая, яркая, в модном пластике.

Теплоход медленно, неуклюже, по-стариковски устало отваливал от причала, словно ему не очень-то хотелось расставаться с покоем твердой земли. Внизу на пирсе стояла юная тоненькая девушка в белом платье, махала рукой и кричала: «Счастливого плавания!» Это напутствие предназначалось парню, который на баке помогал матросам свертывать швартовы. Головы матросов украшали полинявшие под солнцем и ветрами фуражки с золотыми якорьками над козырьками. На пареньке была такая же фуражка, только совсем новенькая, и якорек на ней полыхал огнем.

Когда судно вышло в море, юноша, проходя по шлюпочной палубе, увидел меня и, сдвинув брови, строгим голосом сделал замечание:

— Не свешивайтесь, гражданин, над бортом! Это, извините, не пруд, а море!

Мускулы на мягком юном лице были напряжены, оттого лицо казалось суровым и недоступным. Только глаза подводили — в блеске соперничали с золотым якорем над козырьком. Они еще слишком мало видели.

— Извините! — поспешил согласиться я. — Вы правы! Море надо уважать.

Тогда в Сочи, в день своей первой встречи с морем, я видел шторм с берега. Теперь предстояло совершить плавание уже не вдоль побережья, а выйти в открытое море. Стояла осень, и на море все чаще штормило.

Но в день выхода «Трансильвании» из Одессы погода была отличной, море покорно стелилось перед форштевнем судна ровной гладью.

Я впервые уплывал на корабле в дальний путь, за горизонт, когда уже не будет видно берегов, да еще в загранку! И на этот раз не «зайцем», у меня в кармане законный билет в отдельную каюту и паспорт СССР для выезда за границу.

Отправляюсь в плавание на судне, которое идет под флагом Румынии. Судно старое, довоенное, невеликое, размером с «Украину», но ухоженное, удобное, румынский экипаж его одет с иголочки, вежлив, предупредителен: как-никак, а трасса у «Трансильвании» — международная. Уходит судно из Констанцы в Одессу, оттуда снова в Констанцу, в Варну, потом через Босфор, Мраморное море, Дарданеллы в Эгейское, Ионическое, Адриатическое моря и завершает путь в албанском порту Дуррес. Повидаю берега Румынии, Болгарии, Турции, Греции, Албании… Даже не верится, что все это выпало на мою долю.

Пассажиров на борту «Трансильвании» десятка два, не больше. В судовом ресторане, где мы обедаем, большинство столов свободно, даже скатертями не накрыты, и пустота ресторанного зала наводит грусть. Когда-то здесь шумели праздничные вечера, под потолком блестели гирлянды разноцветных лампочек, на маленькой, заставленной теперь лишней мебелью эстрадке бойко играл джаз-оркестр.

В Констанцу мы пришли вечером, утром «Трансильвания» уходила дальше. С румынского причала на борт судна поднялся всего один пассажир. Я видел, как он шагал по ступенькам трапа. Это был мужчина лет сорока, высокий, темноволосый, легкий загар придавал его лобастому мужественному лицу особую выразительность, а светлые глаза холодновато поблескивали. Он был одет в элегантный костюм, который отлично сидел на его ладной спортивной фигуре. Вслед за ним два матроса несли два кожаных чемодана и картонную коробку, на ней фломастером был помечен адрес отправления: «Будапешт».

Он появился в ресторане только за обедом. Занял отдельный столик у окна. Меня мучило любопытство: кто он? Сперва решил, что бывший спортсмен, а сейчас тренер — фигура вполне подходящая для подобного амплуа, походка спортивная, уверенная, пружинистая. Это я установил еще на трапе.

В ресторане он поразил меня тем, как ест. Я еще никогда не видел, чтобы так красиво ели. Он ел по-мужски решительно, с аппетитом, но то не было насыщение желудка, а выглядело естественным действом, которое совершалось четко, спокойно, с достоинством и элегантно. Все движения его рук, вооруженных вилкой и ножом, казалось, продуманы до деталей, ни одного лишнего жеста, даже труд жующих челюстей был вроде бы светски вымерен. Наблюдая за венгром, я подумал, что он держится за столом, как вышколенный аристократ. А может быть, таковой и есть? Какой-нибудь бывший венгерский барон, покидающий свою родину, ставшую столь неподходящей для баронов. Из Албании может переправиться в Италию — она недалеко, за морем. Там аристократов еще полно.

В Варне я решил, что человек этот художник. В Варне «Трансильвания» задержалась на несколько часов, я бесцельно бродил по городу, по его прекрасным приморским паркам. И вдруг увидел на одной из аллей нашего венгра. В глубоко задумчивой позе он застыл за спиной старика, который на раскладном стульчике сидел перед мольбертом и длинной кистью делал на картине осторожные мазки. Венгр взирал на картину в той сосредоточенности, с тем оценочным прищуром глаз, с которым обычно рассматривают живописцы работу своего коллеги.

Когда мы проходили Босфор, то немногочисленные пассажиры лайнера, несмотря на неожиданно холодный для этой поры ветер, честно выстаивали на палубе, взирая на экзотический восточный город Стамбул. Среди них был и венгр. Проходя по палубе мимо него, я увидел, как он, протягивая руку к городу, объяснял по-английски одному из пассажиров.

— Вот там, слева, знаменитая София. А вот это, обозначенная среди кварталов трещина, одна из центральных улиц. Здесь есть уникальные образцы типично мусульманской архитектуры. Были построены в эпоху Отоманской империи.

— Вы, конечно, бывали в Стамбуле? — поинтересовался собеседник венгра. — Так много знаете о городе, его истории.

— Бывать не приходилось, — коротко улыбнулся венгр. — А знать в наш век нужно много. Обстановка обязывает.

На этот раз я подумал, что таинственный венгр, скорее всего, ученый, может, историк, и едет в Тирану или с лекциями, или для руководства археологическими раскопками. Где-то я прочитал, что в Албании начались перспективные археологические раскопки.

Едва «Трансильвания» вышла из горловины пролива Дарданеллы, то сразу же ткнулась носом в глухую стену шторма. Странный был шторм — небо чуть затемнено облаками, вот-вот пробьется солнце, а ветер неистовствует. Судно валит с борта на борт, пена, сорванная с гребней волн, белыми лоскутьями летит на палубы, огромная коробка судна переполнена звуками — лязгом, звоном, скрежетом, шипением. Каждый шаг дается с трудом — в ходьбе без рук уже не обойтись — опорой становится не только шаткая палуба под ногами, но и шаткие, то уходящие от тебя, то, наоборот, наваливающиеся, грозящие обвалом стены. Желудок вырывается из положенного ему места и подступает к горлу. Свет не мил.

Это был мой первый в жизни шторм в открытом море. Я мечтал когда-нибудь испытать его, проверить себя: каков на излом? Оказывается, плох на излом! О своих качествах отважного, стойкого, выдержанного при любых обстоятельствах «морского волка», которые так хотелось приписать себе, я сам был мнения невысокого. Рухнуть бы на койку и лежать пластом в полусознательном состоянии — в шторм даже мысли рвутся на части и болтаются в голове, как рваные обрезки.

Эгейское море! Когда в Одессе я ступил на борт «Трансильвании», то почему-то с особой радостью думал о предстоящей встрече именно с Эгейским морем, колыбелью европейской цивилизации. Крит, Родос, Милос, полуостров Пелопоннес… Одни названия что стоят! Проплывать мимо них все равно что листать учебник древней истории, который я не забыл захватить в дорогу. Буду взирать на очередной остров, мимо которого проходим, и листать книгу: что там о нем написано, чем знаменит? Но сейчас мы порознь — учебник истории засунут в ящик письменного стола, а я втиснут в койку. Завтрак пропустил. Неужели пропущу и обед?

Бывалые мне говорили: во время качки ни в коем случае не расслабляться, не принимать горизонтальное положение, хуже будет. Надо двигаться, действовать, дышать свежим воздухом, в положенный час принимать свою порцию еды, пускай еда в это время кажется отравой — все равно наполнять желудок! Словом, не поддаваться! Настоящий моряк не поддается такому пустяку, как шторм.

Наверное, это был один из самых достойных подвигов в моей жизни — в ответ на призыв к обеду настенного динамика я заставил себя подняться с койки, одеться, как положено на международном лайнере, включая свежую рубашку с галстуком, и отправиться в путь на Голгофу. На местную Голгофу тоже понадобилось взбираться — вверх по трапу, на следующую палубу. Вместо креста я нес на горбу собственную тошноту.

В ресторане оказалось всего пятеро: венгр, два албанца, наша женщина, которая добиралась в Тирану к дочери, вышедшей замуж за албанца, и пожилой человек, неизвестной национальности, говорящий по-английски.

Венгр сидел на своем месте и преспокойненько расправлялся с обедом. Даже сейчас, в шторм, когда судно ложилось с борта на борт и казалось, что тарелка с бифштексом вот-вот взлетит со стола, став летающей тарелкой, он ел, как всегда, спокойно, обстоятельно и красиво.

Последив за ним, я тоже неуверенно воткнул вилку в свою порцию мяса, сунул кусок в рот и принялся жевать. Противно? Ничего! Надо! Теперь второй кусок, третий, теперь гарнир. Венгр уже поел и тщательно вытирает рот салфеткой, и вид у него такой, будто в окружающем мире решительно ничего не происходит. Молодец венгр! Мне кажется, что все присутствующие в ресторане, включая кельнеров, бросают в сторону этого человека уважительные взгляды.

Тянуло обратно в каюту на койку, но я заставил себя выйти на палубу. Ветер был сильный, и пришлось стать под защиту палубной надстройки. Море казалось чернильно-синим, с ярко-белыми загривками пены на гребнях волн, из-за туч вышло солнце и высветлило недалекий от «Трансильвании» небольшой скалистый остров — на фоне моря он сверкал гранями своих крутых скал, как драгоценность на бархате. Все было так неправдоподобно ярко, броско — и небо, и море, и островок в нем, — что казалось, будто все это нарисовано размашистой, решительной рукой художника-импрессиониста. Стоять бы да любоваться! А приходится цепляться за какие-то железяки, чтобы при качке не вывалиться за борт.

Вдруг кто-то легонько коснулся моего плеча. Я обернулся. Передо мной стояла женщина, которая плыла в Албанию к дочери. Ее светлые волосы спутались на ветру, лицо было мокро от брызг, серые глаза округлялись, и в них застыли испуг и страдание.

— Извините меня! — пробормотала женщина, и я увидел, что губы у нее посинели и с трудом двигаются. — Мне некого спросить. Наших и не видно. Скажите, пожалуйста, это…

Она протянула руку в сторону моря:

— Не очень опасно? Мы не можем потонуть? Ведь так качает! Мне все кажется, что мы вот-вот перевернемся. Скажите, пожалуйста, только правду! А?

Она ждала от меня слов поддержки.

— Конечно, не утонем! — бодро ответил я. — Разве это шторм? Пустяк!

— Неужели бывает сильнее? Я в море впервые…

— Бывает! — бодро подтвердил я. Хотел добавить, что мне, мол, приходилось испытать и похлеще — для успокоения женщины, — а вот ничего, жив! Но все-таки удержался даже от спасительной лжи, просто заверил, что наверняка шторм скоро кончится, раз выглядывает солнце. Приятно было сознавать, что в такой час ты сам можешь кого-то ободрить.

Из раскрытой двери, ведущей во внутренние помещения судна, вдруг донеслась музыка. И стало ясно, что звучит она не из репродуктора, а кто-то там, внизу, в салоне, играет на пианино.

— Это тот самый, кто к нам сел в Констанце, — пoяснила женщина и пожала плечами. — Странный какой-то! Шторм, того гляди потонем, а он, как ни в чем не бывало, на пианино упражняется.

— Пойдемте послушаем! — вдруг предложил я.

Музыкальный салон был пуст и полутемен, и я не сразу разглядел на его маленькой эстрадке у раскрытого пианино человека. Это был венгр. Он сидел на круглой черной табуретке, расставив в стороны ноги — чтобы было легче противостоять качке, и, склонившись над клавиатурой, все теми же точными уверенными движениями рук извлекал из инструмента звуки. Наверное, играл для себя, потому что не обратил никакого внимания на наш приход, хотя дверь салона, которую я не удержал при крене, резко хлопнула.

Мы постояли, послушали. Пианист исполнял Вторую венгерскую рапсодию Листа, — это я понял без труда, вещь известная, но даже моя невеликая музыкальная грамотность подсказала мне, что, несмотря на несовершенство старенького пианино, играл он великолепно.

Я показал глазами своей спутнице на стул, предлагая послушать неожиданный концерт, она на мгновение заколебалась, наверное, предложение выглядело несообразным с обстановкой, но, подавив тоскливый вздох, опустилась покорно на стул. Я сел тоже.

Конечно, все это было неожиданным и даже странным — столь мгновенный переход от одного психического состояния в другое, от тоскливого воя ветра за бортом, дрожи в желудке к жизнеутверждающей музыке Листа. Но прошло всего несколько минут, и я, взглянув на свою соседку, увидел, что она сидит неподвижно, рот чуть-чуть приоткрыла, словно хотела снова горестно вздохнуть, но вдруг забыла о вздохе, внезапно увлеченная происходящим, глаза ее были широко раскрыты, и в них проступало изумление. А еще через недолгое время я уже ни на кого и ни на что не глядел — слушал. Музыка безвозвратно увела из этого зыбкого мира, в котором было штормовое море и корабль в море, куда-то далеко, высоко, наверно, к солнечным просветам в плывущих над «Трансильванией» непогодных тучах. А может быть, наоборот, музыка заставила взглянуть на забортный мир по-иному — смотри, какая красота, какая прекрасная сила в этом борении стихий, гордись, что и ты в нем участвуешь, сам становишься сильнее и увереннее!

Решительным движением рук пианист последним аккордом будто точку вогнал в бурное музыкальное повествование, сделал лишь короткую паузу и принялся за новую вещь. Кажется, это тоже был Лист. И опять бурно, экспрессивно, с азартом, будто снова и снова бросал вызов шторму, который, жестоко швыряя судно на волнах, пытался скинуть со своего места и музыканта, оборвать мелодию, разбить ее вдребезги о зыбкие пляшущие стены салона. Вроде бы дразнил стихию: а ну, одолей!

Мелодия завершилась на особом, подчеркнуто мажорном взлете, и он чуть откинулся от инструмента, чтобы перевести дух; в салоне вдруг зааплодировали. Я оглянулся: на диванах и креслах сидели люди. Это были наши немногочисленные пассажиры, кельнеры из ресторана, двое из командного состава судна в черных френчах с золотыми нашивками на рукавах.

Венгр тоже обернулся, и в его лице отразилось легкое удивление: играл для себя, под настроение, а, оказывается, давал концерт. Слегка склонив голову в благодарность за одобрение зала, он коротко, дружески, как-то по-свойски улыбнулся нам, мол, ничего, все будет хорошо! Снова обратился к инструменту и снова принялся за Листа — вроде бы на «бис».

С того времени великий Ференц Лист в моем сознании непременно соединяется с представлением о штормовом, бурном, неукротимом море, которое так красиво в неистовстве, грозно, опасно, но нестрашно: а ну, одолей человека! Не сможешь!

Моя соседка наклонилась ко мне и прошептала:

— А может быть, мы все-таки не потонем? Как вы думаете? — кивнула в сторону пианиста. — Раз он так…

— Думаю, что не потонем.

Теперь я решил окончательно: венгр — музыкант.

И наверное, незаурядный. Видимо, едет в Тирану на гастроли. Надо обязательно сходить на его концерт.

…Ветер, ветер, на всем белом свете… Он буйствовал и в Эгейском, и в Ионическом море, и даже в Адриатике, упрятанной за мощные скалы Италии и Греции. Но мы уже привыкли к шторму, и нас он так и не смог одолеть. И шторм сдался.

Когда «Трансильвания» подходила к албанскому порту Дуррес, море вдруг успокоилось, в воздухе потеплело, и все мы на борту лайнера ожили и повеселели. Над ярко-зеленой полоской берега, подобно тучам, где-то в глубине страны вставали синие очертания могучих гор.

В порту встречающих было немного и всего несколько автомашин. Одна из автомашин, самая большая и красивая, подъехала прямо к трапу. На ее крыле развевался флаг. Это был флаг Венгерской Народной Республики. Из этой машины и другой, которая подкатила к трапу следом, вышли пятеро темноволосых мужчин в костюмах, при галстуках и направились к судну. А по трапу к ним спускался «наш» венгр. Улыбался и издали махал встречающим рукой. Он шел по трапу, не торопясь, степенно, откинув плечи, высоко держа голову, и я снова залюбовался его ладной спортивной фигурой. И немного грустно было сознавать, что приходится расставаться с этим человеком, который вызывал у меня такое любопытство, но с которым я почему-то не решился познакомиться в пути.

Меня тоже встретили. Мой коллега, советский корреспондент, подходя к трапу, поздоровался с прибывшим венгром, пожал ему руку, и я услышал:

— Как добрались?

— Превосходно.

Оказывается, венгр говорил и по-русски!

— Кто это? — спросил я своего коллегу, когда мы сели в машину.

— Посол Венгрии.

Одиночество

Разлепляю веки, надо мной на белой глади низкого потолка весело пляшут солнечные зайчики. Они забрались в каюту через круглое стекло иллюминатора, попрыгав предварительно на крутых спинах волн. За иллюминатором Индийский океан. Я снова закрываю глаза. Вставать не хочется. Мерный шум волн за бортом снова нагоняет дрему. Но я уже противлюсь сну. Просто лежу с закрытыми глазами и думаю. О Москве. О доме. Сейчас в Москве еще раннее утро. Мать наверняка уже на кухне — в этот день она каждый год неизменно печет пирожки с капустой, такие славные пирожки. А отец, конечно, отправился на Трубную площадь к киоску за свежими газетами. Он не спеша идет по площади, а над ним трепещут на ветру праздничные флаги. С Цветного бульвара долетает нежный запах пробуждения — на липах уже набухли почки. Черные зевы репродукторов из-под крыш домов разносят по улице знакомое с самого детства:

…Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля…

Там — Родина, там свои, близкие. Л я куда-то плыву. Из советских на «Картиче» я один. Когда при посадке в Бомбее отдавал свой билет пассажирскому помощнику, его невозмутимая английская физиономия позволила себе в удивлении поднять одну бровь:

— Русский? Из Москвы? — и, посопев, добавил: — Полагаю, за последние годы на борту «Картича» вы первый русский.

На лайнере ничего не напоминает о празднике. Вчера вечером были танцы. Играл оркестрик. Фигуристые, с безукоризненными манерами морские офицеры из экипажа «Картича» приглашали к танцам пассажирок. В том числе и немолодых. Немолодые вспыхивали от удовольствия — еще бы, тур. вальса с настоящим английским офицером! Но такие вечера на «Картиче» через день. Рейс длинный — из Лондона в Сидней.

Смотрю на часы: скоро гонг к завтраку. Быстро привожу себя в порядок. «Картич» судно старое, центрального кондиционера здесь нет. Но все-таки одеваю белую сорочку, галстук и костюм. На завтрак и на обед здесь можно и без костюма — тропики! Даже англичане не требуют соблюдения ресторанного этикета. Но это их дело!

Мои соседи по столу поднимают на меня удивленные глаза: что это русский вырядился с утра?! Мои соседи — немолодая супружеская пара из Австралии. Но удивление в их глазах мгновенно. Никаких вопросов! — они вполне воспитанные англосаксы. Только обронили обычное:

— Хэлло? Хау ду ю ду?

А затем обязательное:

— Отличный сегодня денек, не правда ли?

На борту «Картича» я всего вторые сутки. К австралийцам еще не успел привыкнуть. При знакомстве за первой совместной трапезой еще на стоянке в Бомбее мы обменялись визитками:

— Ого! Вы журналист? Очень приятно!

Я взглянул на его карточку:

— Ого! Вы коммерсант? Очень приятно!

Муж с женой были похожи друг на друга, словно вышли из одной утробы, — оба рыжие и длиннолицые. И чопорные. Узнал я о них немногое: он фермер, гостил с женой в Лондоне, навещал родственников.

— Решили отдохнуть от наших овечек, — улыбнулась она, показав большие прямоугольные зубы.

— А много их у вас?

— Ох, много!

Богатые, подумал я, и держатся соответственно, уверенно — все им доступно! Но тут я заметил на его пальцах мозоли, передо мной были руки привыкшего к физическому труду человека. Да и ее руки не из холеных! Видно, в Австралии, чтобы быть в достатке, надо уметь хорошо вкалывать.

Когда в это утро я занимал место за своим столом, то ждал, что мои соседи поинтересуются, почему это русский столь вырядился с утра, и, конечно, вспомнят: сегодня Первое мая! А не вспомнят — скажу!

Нет, не спросили, не вспомнили. Первомай не их праздник, хотя на руках этих людей вполне трудовые мозоли. И я не сказал: бог с ними!

Расправившись с неизменной яичницей с беконом и овсяной кашей, я поднялся на палубу. Еще только утро, но зной уже тяжек. Подошел к борту. Океан был спокоен, лениво перекатывал темные, словно тоже потяжелевшие от жары, волны. В знойной дымке где-то у горизонта на еле ощутимой границе неба и моря темнела пригоршня крупинок — там тоже идут корабли. Я взглянул на часы: по московскому без десяти десять. В Москве вот-вот начнется парад.

Прошелся по палубам. На шезлонгах лежали обнаженные тела — загорали, кто-то играл в пинг-понг, кто-то закидывал на торчащие штыри кольца — тренировал глазомер. В палубном баре под тентом сидели толстяки в плавках и, выставив на всеобщее обозрение круглые животы, неторопливо отхлебывали из кружек холодное пиво. Все, как вчера, позавчера, наверное, как две недели назад, когда лайнер вышел из Лондона в очередной, наверное, уж не помнит какой по счету, рейс в другое полушарие Земли.

Взглянул на толстяков, и взяла досада: будто нарочно выставили пуза, чтоб надсмеяться над моим парадным костюмом. Хотя костюм летний, из легкого светло-бежевого материала, конечно, выгляжу я в нем, да еще в сорочке с галстуком, на раскаленной полуденным тропическим солнцем палубе нелепо. То и дело ловлю на себе взгляды: одни осторожные, бочком, с легким удивлением, другие откровенно оценивающие, а некоторые насмешливые. Взгляды сегодня стерегут меня повсюду. Разумеется, пассажиры знают, что среди них я единственный оттуда, «из-за занавеса». Вроде бы белая ворона среди всей этой публики. Сперва взгляды тяготили, потом к ним привык — пускай глазеют!

Пассажирами первого класса были в основном стареющие англичане, обеспеченные, но далеко не из богачей — богачи на таких, как «Картич», старых корытах, не путешествуют, — этим леди и джентльменам средней руки, отставным клеркам и лавочникам хотелось выглядеть элитой общества, и они делали все, чтобы производить именно такое впечатление. На «Картиче» они плыли «куда-то», им все равно было куда плыть, с утра до вечера покоили свои усохшие тела в шезлонгах и палубных креслах, замедленно листали пестрые иллюстрированные журналы, разговаривали между собой редко и коротко, будто в запасе у них десяток слов, не больше, и они боятся их зря расходовать. Мне казалось, что в ресторане эти люди заняты не столько тем, чтобы насытить утробу, сколько продемонстрировать окружающим свои «хорошие манеры» за столом. По вечерам танцевали в музыкальном салоне с таким видом, будто подчеркивали всем и каждому: им, пассажирам первого класса, не зазорно и тряхнуть стариной, даже позволить себе подурачиться по-молодому, раз заплачены за билет такие деньги.

Может, все-таки хотя бы развязать галстук?.. Жарко, сил нет! Однако держу фасон — праздник так праздник! Ведь в Москве сейчас ходил бы именно так — подобно всем москвичам. Конечно, глупо париться на жаре, но ведь это тоже стиль, у них — свой, у меня — свой!

Я подошел к борту, с наслаждением подставил лицо ветру — дует, как из печки, но все-таки хоть какое-то движение воздуха в густом, будто патока, зное. И вдруг увидел, как на крыле мостика, которое было палубой выше, появился матрос в белой форменной блузе, поднял бинокль и довольно долго что-то высматривал в море за кормой «Картича». Я тоже посмотрел в ту сторону и обнаружил, что вслед за нами идет еще одно судно — в знойной серо-голубой забортной дымке оно проступало синей расплывчатой кляксой.

На это событие я не обратил особого внимания — мало ли в океане судов! Пошел снова побродить по кораблю — деваться-то некуда, по когда через час вернулся на облюбованное место на шлюпочной палубе у борта, то вновь увидел на крыле мостика матроса с биноклем. Теперь рядом с ним был уже офицер в белом тропическом кителе и черной форменной фуражке. Оба, не отнимая от глаз биноклей, долго и, как мне показалось, напряженно смотрели все туда же, в сторону кормы. Синяя клякса за кормой «Картича» увеличилась в размерах, посветлела, стала голубоватой, приняла четкие очертания, и теперь уже можно было без труда различить контур большого судна с высокими бортами и мощным туповатым носом. Ничего особенного в облике приближающегося корабля не было — и что это так заинтересовало тех на мостике?

Наконец, жара допекла. Я решил, что уже в достаточной мере продемонстрировал всему «Картичу» — и пассажирам, и экипажу — свою самостийность, и отправился в каюту. Здесь с облегчением скинул с себя костюм, принял душ, распахнул во всю ширь створку иллюминатора, рухнул на койку, достал припасенную на дорогу книгу, — ладно, пускай там, в Москве, размахивают праздничными стягами и лопают пирожки с капустой, а я проведу праздник в неторопливом чтении. Раскрыл нужную страничку, но долго не мог сосредоточиться на тексте. Откинулся на подушку. Зайчики на потолке пропали, только за бортом все так же полуденно сонно шумела вода, которую, не торопясь, бороздил старенький «Картич». Взглянул на часы. Сейчас в Москве демонстрация уже завершилась, затихает дневной праздничный шум на весенних улицах, город делает короткий передых перед наступлением вечера, когда иллюминации четко обозначат его магистрали и они снова наполнятся веселым гомоном. А в дверь моего дома на Трубной уже стучатся гости, в гостиной на столе их поджидает просторное фарфоровое блюдо, наследство от бабушки, полное румяных пирожков с капустой… И вдруг мне стало себя очень жалко, и я почувствовал всю остроту своего одиночества в этом чужом, закордонном мире. Наверное, по причине глухой неприкаянности я задремал.

…К шуму волн за иллюминатором стали все больше примешиваться какие-то возгласы, смех, даже крики. Я разобрал английское: «Лук! Лук!» — «Смотрите!»

Было ясно, на палубе что-то происходит, нечто выходящее за рамки неторопливого бытия обитателей лайнера дальнего следования, идущего через тропики. Интересно, что же? Поколебавшись, я с неохотой поднялся с койки — дорожная лень затягивала и меня. Облачился в шорты, тенниску, надел босоножки и голову прикрыл от солнца легкой кепочкой с длинным козырьком — как все на борту.

Стоило бросить взгляд за борт, как стала ясной причина гвалта. Давно следовавшее за «Картичем» неведомое судно, оказывается, нас почти догнало и шло теперь близким параллельным курсом. Судно выглядело внушительно, больше «Картича», судя по очертаниям, торговое, с торчащими по бортам стальными стрелами талей, с мощной, как башня, дымовой трубой. Наверное, тоже англичанин, раз он так заинтересовал вахтенных на мостике.

Вдоль левого борта «Картича» собрались слегка взбудораженные неожиданным развлечением пассажиры. Подходили все новые, многие с биноклями, даже подзорными трубами. Каждый англичанин в душе спортсмен, особенно обожает гонки. А здесь вдруг настоящие, океанские. Да какие! Громоздкое, тупоносое, по виду такое неуклюжее грузовое судно запросто догнало и теперь готово перегнать элегантный лайнер! Для респектабельного пассажира океанского плавания удар по самолюбию.

Недавняя английская чопорность, царившая на борту, была нарушена английским бойцовским азартом.

— Давай! Давай! — кричали на палубах, хлопали в ладоши, вскидывали руки, словно подбадривали сухогруз к новому броску. — Давай!

И, словно вняв неожиданному пособничеству пассажиров изящного лайнера, тупоносый его соперник прибавил ход — белые буруны возле его форштевня вскинулись еще выше, шире, разлетелись в стороны, как крылья большой птицы.

— Давай! Давай!

Еще минута, другая, третья… Еще немного, последнее усилие… Ну! Я поймал себя на мысли, что тоже поддался всеобщему азарту. А что же те, на вахте? Почему бы не прибавить им газку? На крыле мостика теперь были уже трое, и среди них долговязый человек с серебряным мазком усов на смуглом лице. Наверняка капитан. Давай, капитан, покажи же, что есть еще порох в пороховнице!

Прошло с полчаса, и сухогруз поравнялся с «Картичем». И вот тут я обнаружил на трубе сухогруза красный околыш, а на околыше выпуклую, обозначенную золотом эмблему — серп и молот… Наш!

— Рашен… — кто-то рядом со мной даже не произнес, а словно выдохнул с изумлением вместе со всем содержимым своих легких.

— Рашен! — повторили другие.

Крики и возгласы мгновенно стихли, руки опустились— переваривали неожиданность. Снова стало слышно, как у борта напрягшегося в беге «Картича» глухо шумят волны, казалось, это старый лайнер надсадно дышит в непосильном для его возраста беге. Мне почудилось, что привычная дрожь палубы под подошвами моих босоножек стала ощутимее — из последних сил трудится машина!

Я попросил у стоявшего рядом со мной мужчины бинокль и с помощью его мощных линз без труда прочитал на борту сухогруза: «Ленинский комсомол». Надо же, и эта гонка, и само имя победителя как раз к сегодняшнему дню, словно лозунг на демонстрации! Но на демонстрациях лозунги мы обычно не читаем, а здесь имя нашего быстроходного корабля громко прозвучало в моем сердце.

С помощью бинокля я во всех подробностях оглядел сухогруз, даже отыскал стоящих на его главной палубе у борта пятерых соотечественников, среди них была женщина. Свои… И мне вдруг стало легко и свободно, словно я, наконец, дождался их, таких мне необходимых, с утра ожидаемых, как гостей в моем доме на Трубной, по почему-то запоздавших. Догнали все же!

Никто не расходился с палубы «Картича», все оставались у бортов, по-прежнему смотрели на сухогруз, притаенно молчали. «Что, не нравится?» — злорадно подумал я. Но прошло еще четверть часа, и вдруг мне почудилось, будто «Картич» не уступает сопернику, прибавил в скорости, идет ноздря в ноздрю. Во мне стала нарастать тревога, словно от этой гонки зависело многое, даже мое личное благополучие. Неужели «комсомолец» подведет?

Нет, не подвел! Молодость всегда берет верх. Не выдержал «Картич», уступает шаг за шагом. Вот сухогруз вырвался вперед уже на четверть корпуса, на полкорпуса…

— Ну, давай! Давай! — я не кричал, просто молча, но горячо подбадривал земляка, — Покажи этим англичанам, что такое настоящая скорость!

В какой-то момент не выдержал, сорвал свою жокейскую кепку, вскинул ее над собой. И вдруг уже без бинокля отлично разглядел, что те пятеро на сухогрузе в ответ тоже в приветствии подняли руки, а у женщины над головой огоньком вспыхнула желтая косынка.

И тут случилось совсем уж неожиданное: пассажиры «Картича» тоже замахали — дружно, весело, — как тут не ответить, если тебя приветствуют! Черт возьми, ведь именно такое и требуют «хорошие манеры»! Но, наверное, здесь была не только вежливость, справедливость тоже. И вдруг до нас долетел гудок — хлесткий, бойкий, молодой тенорок «комсомольца» прокатился по нашим палубам и упругим мячиком помчался по волнам дальше в глухую океанскую пустоту. Сухогруз «Ленинский комсомол» первым приветствовал пассажирский лайнер «Картич» — таков морской обычай.

Мне казалось, что минуты растягиваются до размеров вечности. Ну что же ты молчишь, «Картич»? Ну ответь же! Ты же англичанин, ты же вежливый, у тебя хорошие манеры! Ну!

И «Картич» ответил. Он и не думал уклоняться от соблюдения приличий, он, старый опытный мореход, знает, как важны морские обычаи. Просто подольше выдержал паузу, лишь для солидности. Старики любят подчеркнуть свое право на уважение. Как-никак хотя и престарелый, но все-таки океанский лайнер, по морскому старшинству рангом выше. «Картич» прокричал в ответ уходящему сухогрузу басовито, с хрипотцой и, пожалуй, покороче, чем положено, то ли нестойкого голоса своего стеснялся, то ли по причине уязвленного самолюбия.

А сухогруз уже торопился вперед, по своим делам, шел, может быть, на Цейлон или в Индонезию, или еще дальше, к берегам Австралии. Словом, далеко!

В пять вечера в дверь моей каюты постучал вахтенный матрос и сообщил, что капитан имеет честь пригласить русского джентльмена на чай к себе в каюту. Я был озадачен. С чего это такая честь? Сам капитан! И тут же решил: коллективное чаепитие по случаю Первомая! Все-таки догадались! Капитан наверняка учитывает, что праздник как-никак международный, надо заботиться о престиже судна. Вот и решил отметить чайком.

Но коллективного чаепития не случилось. В капитанской каюте на файв-о-клоке я оказался единственным гостем. Хозяин каюты был похож на Чемберлена, с такими же усами, с таким же сановным холодноватым лицом — не хватало только поверх головы черного цилиндра. Но на самом деле он оказался обходительным человеком. Разговор был живым и непосредственным, начался легко. На этой азиатско-тихоокеанской линии капитан уже много лет, навидался вдоволь всякого. Потолковали об обычаях индуитов, о нравах акул в Индийском океане, о тихоокеанских тайфунах, о красоте женщин в Таиланде… Обо всем понемногу. Попивали превосходный английский чай, густой, как чернила, покуривали, однако я все больше терялся в догадках: почему вдруг пригласил на дружески неторопливое чаепитие именно меня этот похожий на лорда капитан ее величества королевского флота? Что я ему? О Первомае ни слова! Должно быть, капитан и не знает о таком празднике или не придает ему никакого значения. Может быть, пригласил потому, что на борту я единственный советский человек и на меня захотел взглянуть как на экзотику?

Все стало ясно тогда, когда положенное для файф-о-клока время подходило к концу. Вроде бы так, между прочим, капитан обронил, что слышал, будто его единственный русский пассажир еще и корреспондент известной русской газеты, имеющей большой международный вес. Так ли это? Я охотно подтвердил. Тогда я представлял «Комсомольскую правду» в странах Юго-Восточной Азии, и мне было лестно услышать о своей газете, что она имеет «большой международный вес».

Некоторое время капитан задумчиво молчал. Не было ничего удивительного в том, что в его зубах был зажат мундштук массивной капитанской трубки, — до мельчайшей детали вид моего хозяина совпадал с традиционным капитанским обликом английского образца. Закинув ногу на ногу, задумчиво постукивал пальцами по острой коленке, обтянутой белым териленом форменных брюк.

— Видите ли, сэр… — начал он снова, как мне показалось, с некоторой осторожностью. — Мы с «Картичем» уже старики. Увы! Свое в море уже отслужили. Еще пару-тройку лет, и на покой…

Он снова прикусил мундштук трубки, сделал короткую затяжку дымом, медленно выпустил дым через ноздри.

Ради вежливости я попытался не согласиться: мол, им обоим — и капитану и кораблю — еще рано думать о причале.

— Нет! Нет! — мягко возразил мой собеседник, поблагодарив меня коротким кивком. — Надо быть разумным, мой молодой друг. Всему свой час. Моряк уходит в море, чтобы вернуться и уйти снова. Но наступает момент, когда возвращается уже навсегда. Судьба моряка…

В его тоне я почувствовал искренние нотки печали. Он подтвердил их легким отблеском улыбки:

— Сегодня вы стали свидетелем невеселой сцены. Когда-то «Картич» был одним из самых быстроходных лайнеров в пассажирском флоте моей страны. Вы видели его корпус? Как лезвие. У клиперов такой корпус. Мало кто мог за ним угнаться. И вдруг моему «Картичу» показывает зад чужое грузовое судно! Представляете, такое случилось впервые на моей памяти.

— Да, это было так неожиданно… — подтвердил я, все еще не понимая, зачем капитан вспомнил о столь неприятном для него эпизоде.

Капитан слегка вздохнул:

— Всему на свете приходит конец. Авторитетам тоже, — он вопросительно взглянул на меня: — Еще чаю?

— Нет, спасибо!

Снова помолчали.

— Вы, конечно, об этой истории будете писать в своей газете? — вопрос был задан в осторожных интонациях, словно капитан неуверенно вторгался в мою служебную тайну.

— О какой истории? О том, как «Картича» обогнало грузовое судно? Право, не знаю… А разве это имеет какое-нибудь значение?

— Вот именно! — он явно обрадовался моему вопросу. — Имеет, сэр. И немалое для нас с «Картичем»! Над стариками любят посмеиваться. Увы, таков удел стариков. И вот, представляете себе, сэр, если об этой истории вдруг напишет большая газета и узнают в странах на нашей линии. Засмеют! Нам все труднее заполучить пассажиров. И есть угроза, что компания вот-вот спишет нас — меня на берег, «Картич» на слом. А нам бы с «Картичем» еще поскрипеть несколько годков! Хотя бы годика три…

И я вдруг разглядел, что сейчас передо мной сидел не сановный Чемберлен, диктующий другим свою волю, а почти разоруженный возрастом, болезненно оберегающий свое достоинство старый человек, который, как многие в его возрасте, легко придает значение второстепенному.

Капитан не знал, что моя газета не несет решительно никакой угрозы авторитету «Картича» и его пароходной компании. Мы с капитаном мыслили разными категориями, не только потому, что были разных возрастов, но прежде всего по принадлежности своей к разным мирам. И все-таки мы могли понять друг друга. И мне совсем не трудно было оценить тревоги этого старого английского моряка и пойти ему навстречу. Я сказал:

— Обещаю вам: писать об этой истории не буду!

— Хотя бы года три! — обрадовался он.

— О’кей!

Мы расстались почти друзьями.

Вечером я снова вышел на палубу, как и все пассажиры. Еще бы! Новое зрелище и столь впечатляющее. За кормой «Картича» садилось солнце. Закат был торжественным и пышным, в его палитре преобладали красные, желтые и золотые тона, и мне показалось, что этот завершающий первый день мая закат тоже был праздничным, словно в его яркость добавили и свой свет вечерние иллюминации моего родного города, такого далекого от этих широт.

И снова пассажиры долго стояли у борта — теперь уже молча любовались угасанием тропического дня.

На шлюпочной палубе я вдруг увидел одинокую сутулую фигуру долговязого человека. Закинув руки за спину, клоня седеющую голову, человек выхаживал узкое пространство палубы от борта к борту — туда и обратно, туда и обратно. Это был капитан. На закат он не смотрел. Сколько было в его жизни таких закатов! Сколько тысяч шагов сделал он в одинокой прогулке от борта к борту за долгие, долгие годы. Вот так же клонил голову, размеренно ставя ноги на щербатые доски палубы, и думал о своем. Старый человек, старый корабль, старый мир… И в этот майский праздничный для меня вечер мне вдруг стало грустно рядом с чужим одиночеством. А ведь думал, что лишь я сегодня одинок под этим чужим небом. У каждого одиночество — свое.

За ужином мой сосед по столу, австралиец, обратился ко мне с неожиданным оживлением:

— На судне все только и говорят о сегодняшней гонке. Честно говоря, она мне была по душе. Мы, австралийцы, такое любим. У нас самый почитаемый спорт — лошадиные скачки. — Он вдруг хитро прищурил глаза: — Признайтесь, вы наверняка знали заранее, что русский корабль нас обгонит? Потому с самого утра и нарядились в праздничный костюм. Не так ли?

Он от души рассмеялся и продолжал:

— Правда, в ожидании вам пришлось чуть попотеть в костюме на жаре. Ведь русский корабль с подходом опоздал. Не так ли, сэр?

— Нет, не так. Он не опоздал, — возразил я. — Он пришел как раз вовремя.

С того дня миновало четверть века. Наверное, давно нет на свете тех двух стариков — корабля и его капитана. И вот недавно, проглядывая старые путевые блокноты, я напал на странички с заметками о своем таком давнем путешествии. Столько Первомаев было в моей жизни! А тот запомнился особенно. И не полыханием праздничных стягов, не блеском огней.

«Мы с тобой два берега…»

Тишина такая, что слышно, как свистит воздух под крыльями поморников, хищных антарктических птиц. На улицах Мирного всегда пустынно, все заняты, все работают. Да и улиц-то, как таковых, нет — дома давно погребены под снегами, на снежном поле торчат лишь деревянные будки, в которых лазы — через них идет ход под крышу дома, оттуда в сам дом.

Бродят по снежным тропкам мохнатые ездовые собаки, изнывающие от безделья. Если на окраине поселка услышишь их лай, значит, в гости пожаловали пингвины.

Я иду к мысу Хмары. На клочке скалы, выглядывающей из-под сугробов, скромный солдатский обелиск со звездочкой. В память Ивана Хмары, тракториста. Могилы нет. Его могила на дне Индийского океана. Однажды при разгрузке кораблей под трактором вдруг затрещал лед. Тракторист выпрыгнул, походил около осевшей во льду машины, поглядел, что делать. Риск, конечно, но ведь жалко бросать трактор. Их и так у мирян мало! Решил: «Попробую, вдруг повезет!» Не повезло. Едва гусеницы сдвинулись с места, как лед под трактором снова хрустнул, еще больше осел, раздался в стороны, и в образовавшуюся трещину рухнул трактор вместе с трактористом. Все произошло в считанные мгновения. Был человек — нет человека. Океан остается океаном, повсюду, даже здесь, у берегов Антарктиды, возле которой он вроде бы усмирен тяжелым панцирем припайного льда. Оказывается, нет, не усмирен. Сколько существует на планете, столько будет требовать жертв.

В Мирном это знают, поэтому здесь все по-морскому: и дисциплина, и порядок, и терминология. Обедаем не в столовой, а в кают-компании, повар зовется коком, кухня камбузом, дежурные в лабораториях вахтенными, страховые канаты, протянутые от дома к дому, — леерами… С океаном мы бок о бок, как на корабле, от него зависим, на него надеемся, его страшимся.

На краю поселка берег круто и резко обрывается. Здесь сползает в океан материковый лед, временами обламывается на огромные куски, и они становятся айсбергами. Край континента называют «барьером». Не приведи господь в пургу заблудиться и очутиться возле барьера. Неверный шаг, и ты летишь вниз в пропасть на каменную твердь припайного океанского льда.

Но сегодня отличный денек, солнце жарит вовсю, словно тщится растопить этот навечно замерзший край. На припае толпятся крикливыми кучками пингвины адели, милейшие создания, похожие издали на маленьких неуклюжих человечков в белых манишках и черных фраках. Увидя меня, адельки радостно покрякивают. Наверное, им скучно в этой ледяной глуши.

Под откосом на льду неподвижно лежат жирные туши тюленей, мирных зверей с бульдожьими мордами. Тюлени целыми днями греются на солнце и напоминают обленившихся курортников.

Я гляжу в океан. Кажется, Антарктида продолжается и тут, за барьером, уходя далеко к северу, только уровнем чуть пониже. Неужели где-то на свете есть зеленые материки и цветущие деревья, и сияющие огнями города, и кто-то ждущий тебя и думающий о тебе, может быть, как раз в эти минуты?

Впереди на равнине резко выделяется в снежной белизне темно-бурая гряда. Это небольшой безымянный островок. В его расщелинах прячутся и выхаживают птенцов пингвины. Птенцы — смешные пушистые комочки, в которых еще еле-еле теплится жизнь. Возле скалы, словно в карауле, выстроились островерхие, позолоченные солнцем айсберги. У них такие причудливые очертания, что кажется, будто это застывшие в стуже тучи. Скоро лед вскроется и айсберги уплывут в океан, а на их место встанут в караул другие. Когда приходящие в Мирный корабли после разгрузки отправляются в обратный путь на север, к берегам Родины, то, проходя мимо этой скалы, дают долгие прощальные гудки. Корабли прощаются с теми, кто уже никогда не ступит на родной берег. Они лежат на этом островке под камнями погребальных гуриев, нетленные, вечные, как сама Антарктида. И их уже немало. Антарктида, как и океан, всегда готова наказать человека за дерзость.

Мой путь к этому островку. Когда я поднимусь на его скалы, то с их высоты увижу «Обь». Говорят, первыми два дня назад ее увидели радисты. В тот день раньше положенного времени в домах Мирного скрипнули динамики и чей-то взволнованный голос сообщил: «Товарищи миряне! Сегодня в шесть часов пятнадцать минут на рейд Мирного вышел дизель-электроход «Обь». Теплоход «Кооперация» прибывает на рейд в девять тридцать». И после короткой паузы, видимо, уже от себя лично, радостно, звонко добавил: «Всех, всех поздравляем с приходом кораблей, а значит, с успешным завершением зимовки. Ура!»

Не прошло и четверти часа, как обитатели Мирного оказались «наверху» — на крышах радиостанции и бани, на вершине прибрежного холма, некоторые даже взгромоздились на мачту радиоантенны. «Где она? Где? Где «Обь»?» — «Да вон! Вон там, слева от айсбергов!» «Обь» еще очень далеко, но глазу уже не ошибиться: не одинокая скала в море, не обманчивая тень айсберга, а четкое очертание корабля. И уже кто-то бежит к мачте поднимать флаг, кто-то тащит ракетницы, и над Мирным взлетают в небо разноцветные звезды, споря с сиянием неистового полярного солнца. В Мирный приходит праздник. И хотя «Обь» еще далеко, еще не один день ей пробиваться через тяжкие, двухметровой толщины льды поближе к барьеру, праздничное настроение не исчезает. А деловитость тем более — нужно готовиться к разгрузке кораблей. Дай-то бог, чтобы на разгрузке все было в порядке, дело это в Антарктиде непростое, опасное.

Не торопясь, осторожно ставя свои меховые полярные сапоги на шершавый снежный наст — как бы не поскользнуться, — я шагаю к островку. Мне хочется увидеть «Обь» поближе. А если буду в силах, то и дойти до нее. На боку у меня фотоаппарат — могут получиться уникальные для газеты снимки: легендарная «Обь» на подходе к шестому континенту среди айсбергов!

Океан сейчас уже не тот, что был месяц назад, в день нашего прилета в Мирный. Тогда густо-синяя полоска «водяного неба» у горизонта была узенькой, едва различимой за белой грядой далеких айсбергов. Сейчас она тяжелым козырьком повисает почти над самым берегом. Это значит, что в нескольких километрах отсюда океан уже освободился ото льда и низко повисшие над океаном снежные тучи купаются в его бездонной синеве. Там, у кромки припая, в эти минуты с грохотом ломается лед, и айсберги, торопясь после зимней спячки в дорогу, бьются друг об друга звонкими лбами.

А здесь, у берега, еще первозданная тишина. Здесь можно часами стоять и завороженно вслушиваться в белое безмолвие.

Тихо, умиротворенно похрустывает под ногами слежавшийся, оплавленный весенним солнцем снег…

…Меня догоняет чей-то голос. Женский голос! Откуда он в Антарктиде? Я в удивлении оборачиваюсь — за мной до самого барьера ни души! И снова голос, уже громче, яснее, вместе с порывом ветра, дующего с континента, он невидимо катится от поселка ко мне и мимо меня, над моей головой туда — к айсбергам, к водяному небу, к океану.

…Все ждала и верила

Сердцу вопреки.

Мы с тобой два берега

У одной реки…

Из Москвы в Мирный самолеты доставили посылки полярникам. Ждали их здесь с нетерпением. Ведь они от близких. И как же были счастливы те, кто дождался! Я видел одного такого счастливчика. Запыхавшись, он прибежал на радиостанцию, бережно неся в своих здоровенных ручищах хрупкую граммофонную пластинку. «Ребята, прокрутите. Жена прислала!» Радистам, как всегда, некогда: «Видишь, сколько радиограмм еще не разобрано? Потом! Потом!» Счастливчик огорченно топтался на месте, и улыбка медленно сползала с его лица. Радисты сжалились: «Ну, ладно! Давай!» Поставили пластинку на диск — и опять за свои радиограммы.

…Мы с тобой два берега У одной реки…

Вижу, остановились вдруг дела на радиостанции. Склонили головы, слушают. Загорелые, обветренные лица, потрескавшиеся от стужи и солнца губы. Неторопливые, словно примороженные, глаза… Внимают серьезно, молча. Только владелец пластинки, прислонившись к косяку двери, улыбается во всю ширь своего нещедрого полярного счастья. «Ребятишки! Еще разок! А? Один разок!» Заводят снова. Щелкают рычажком, и песня звучит теперь уже на весь поселок. Понравилась песня! С того момента который день пускают ее — «городу и миру»! Вот и сейчас снова вспомнили радисты о том далеком береге, который отсюда за тысячи миль, и опять пластинка на диске.

Затихла песня но через несколько минут долетает со стороны берега новый неожиданный шумок. Ага, мотор! Вижу, как от мыса Хмары зеленым жучком выползает на припайный лед небольшой гусеничный вездеход. Только одно мгновение слышал я звук его мотора, и тут же он исчез — захлебнулся в тяжелой, как морская вода, тишине. Замедляя временами ход и даже останавливаясь, будто вынюхивая дорогу, жучок медленно пополз куда-то вдоль барьера. В его кузове еле различимые фигурки. Должно быть, отправились измерять толщину льда — готовят санно-гусеничную трассу к «Оби», судно станет где-то в сторонке от берега, к барьеру ему не пробиться, тяжел лед в припае.

Не пора ли передохнуть? Достал из кармана сигареты, спички, не спеша прикурил, не спеша затянулся. В этом море тишины и покоя не хочется торопиться. Поглядел на далекие айсберги, на островок, до которого уже не так далеко, на удивительно яркую, как чернильный мазок по бумаге, синюю полоску «водяного неба», обернулся к берегу… И вздрогнул. Где он? Где вездеход? Он же только что был! В той стороне, на траверзе мыса Хмары! Но там, где должен находиться вездеход, на снегу медленно расползается сероватая клякса. Вокруг нее мечутся крошечные черные фигурки людей…

Тяжко бежать в полной полярной амуниции по скользкому насту, то и дело падаю, больно ушибаясь, вскакиваю и снова устремляюсь туда, к серой кляксе. И вот она уже совсем близко, эта клякса! Издали считаю фигуры людей — одна, вторая, третья… Сколько их было в вездеходе?

Из последних сил добегаю до огромных размеров полыньи, в ее центре месиво из мелкого мокрого льда, будто сало в супе, месиво зловеще колышется, из него торчком выглядывает широкая доска, которая, должно быть, была в кузове вездехода. Доска не утонула, а сам вездеход уже там, на дне.

Около полыньи застыли фигуры людей, как у только что закопанной могилы.

— Все целы?

— Все…

Тяжесть на сердце пропадает не сразу. Долго не могу справиться с дыханием. Стою рядом с другими и тупо смотрю на полынью. Торчащая из нее доска, как обелиск над прахом погибшего.

— Эхма! Вездеход жалко… — вздыхает кто-то рядом со мной.

Идти на остров мне уже не хочется. Вместе со всеми возвращаюсь в поселок. Под нашими сапогами жестко похрустывает снег. Мы шагаем молча. О чем говорить?

Вдруг с той стороны, где Мирный, очередной порыв ветра, сорвавшегося с бескрайних просторов ледяного континента, доносит до нас уже такой знакомый всем нам женский голос:

…Мы с тобой два берега

У одной реки…

Абдулла

Из путешествий я любил привозить что-нибудь примечательное, напоминающее об иных краях и землях, — взглянешь, например, на лук со стрелами, который висит на стене комнаты, и вспомнишь душные африканские джунгли, а кривой и острый нож кукри напоминает крутые гималайские склоны Непала и гордого горца, который подарил мне свое оружие.

Из морей и океанов я привозил чаще всего ракушки, кораллы, высушенные на солнце морские звезды, крабьи панцири… Образовалась довольно заметная коллекция, которой дорожу. Почти все образцы в коллекции добыты на морском дне мной самим, в магазинах и на рынках морскую экзотику я не покупал. Вот потому со многими экспонатами связаны истории необычные — подводные поиски всегда таят приключения и даже риск.

Среди всех прочих предметов один для меня особенно памятен — круглый, размером с блюдце, похожий на шляпку гриба коралл. Глядя на него, я вспоминаю о хорошем человеке, которого уже нет на свете.

Встретил я его в далеком полуденном краю, в стране, о которой когда-то у нас пели:

Морями теплыми омытая,

Лесами древними покрытая…

В те годы мы с этой страной были в друзьях…

Долго ехали по улицам старой Джакарты, узким и темным, где тяжелыми пластами лежал на каменных мостовых сохранивший дневной зной воздух. Вдруг очередное ущелье улицы расступилось, и в окна машины ворвался запах моря. Мы оказались на берегу канала. Отыскали маленькую пристань, где стоит наша моторка.

В узком канале в полумраке моторка чудилась огромной, как баржа. Прилаживая на корме подвесной мотор, Абдулла добродушно заметил:

— Лодка у нас что надо! Но ведь мы идем в море! А море есть море. В нем всякое бывает. Так что готовьтесь ко всякому.

Мы готовы! Нам не страшно. К тому же с нами он, Абдулла!

Мы знаем, к нам, новичкам, Абдулла относится снисходительно. Перед выездом допытывался: умеем ли плавать? Все поклялись: умеем! А один даже похвастался: второй разряд!

— А десять километров проплывешь, если что?

Разрядник скромно промолчал.

Абдулла стал нашим приятелем случайно. Однажды он подошел к воротам посольского жилого городка и спросил, нет ли у пас врача: дочка заболела, бредит. А живут они в соседнем квартале. Не помогут ли русские?

Индонезиец довольно свободно говорил по-английски. Я тут же отыскал Бориса, своего коллегу, корреспондента ТАСС, на его машине мы помчались за посольским врачом и привезли его к хибаре, в которой жил Абдулла. У девочки оказалась лихорадка. Андрей, посольский врач, сделал ей инъекцию сильнодействующего препарата, и девочке стало легче.

В комнатке на стене хибары висела вырезанная из журнала цветная фотография, изображающая Красную площадь.

— Ваши подарили, — пояснил индонезиец. И после паузы добавил: — Я коммунист. Поэтому за помощью пришел именно к вам.

Он жил один с дочкой, у которой было красивое имя Изабелла. Мать ее, малайка, погибла во время нападения на маленький пассажирский пароходик пиратской банды — пиратов в тех краях немало. А он, Абдулла, был моряком, плавал в другие страны, но потом случилась беда — он показал на искалеченную от кисти до локтя руку, — пришлось с хорошей работой расстаться. Теперь зарабатывает на жизнь тем, что на стареньком «джипе» доставляет в порт запоздавших морячков с иностранных судов, а потом на моторке развозит их по стоящим на рейде судам.

Это все, что сказал нам о себе при знакомстве Абдулла. С того дня мы подружились, он временами с дочкой заглядывал в наш жилой городок, а мы к нему в хибару.

Он оказался славным человеком, наш Абдулла! И вот пригласил в этот необычный рейс — Бориса, Андрея и меня.

Укрепили на лодке мотор. На две стойки-рогатины положили по длине лодки два бамбуковых шеста, один толще другого. Это разборная мачта. Испортится мотор — поднимем парус. Зажгли керосиновую лампу газового каления, яркую, как автомобильная фара. Весь видимый мир лампа собрала у наших ног, а ночь за бортом сделалась непроглядной.

Наконец, отчалили. Абдулла был за моториста. Кроме него, все мы в морском деле новички, в тропиках недавно и поэтому были полны энтузиазма и желания преодолевать «трудности» на пути к таинственным коралловым островам, которые нам решил показать Абдулла. Четверть часа лодка шла по прямому и гладкому, как асфальтовая магистраль, каналу. На его притихших берегах, тесно прижавшись одна к другой, дремали во мраке бедные рыбацкие хижины.

— Здесь живут мои друзья, — сказал Абдулла.

Друзья у Абдуллы, наверное, живут всюду, где он побывал.

Мрак за бортом внезапно поредел, и наша лодка споткнулась на горбине первой морской волны. Море! Поначалу не глазами, а легкими своими ощущаем его, и первый глоток свежего соленого воздуха весело звенит в груди эхом, долетавшим из бескрайнего простора. Яванское море! Не раз выходил я в моря на кораблях, но вот чтоб на лодке, да не в близкий рейс, да еще ночью! За кормой Джакарта в электрическом зареве, а впереди влажный мрак, и в нем дрожащая горстка огоньков, словно осыпались огоньки с берега и унесла их волна прочь, как кокосовую скорлупу.

На эти огоньки и держим курс. Там рыбаки. Они жмутся к берегу, а нам дальше — в открытое море, километров двадцать! И радостно и тревожно немного. Да еще гроза идет! Явилась совсем внезапно. Будто из морских глубин выползла, грозно взорвалась первым громом, рассыпала во мраке серебряную мишуру молний. В тропиках грозы неистовые.

— Пройдет мимо, — равнодушно замечает Абдулла.

И вправду прошла. Гром, не торопясь, укатил колымагой куда-то на восток, высекая по пути из округлых облаков, как из булыг, искры молний — только ветерком обдало.

А вот и рыбаки! Я думал, что увижу лодки, а их не оказалось. Вместо лодок торчали в море какие-то странные сооружения, возвышались над волнами бамбуковые каркасы, словно решили строить здесь хижины. Наверху на перекладине притулился шалашик. Внутри каркаса над самой водой на веревке висит керосиновая лампа. Абдулла объяснил:

— Спустят с каркаса сеть в воду, зажгут лампу. Рыба сама и идет на свет. Вытянут сеть — улов хороший. Моря у нас богатые…

Миновали рыбаков, впереди теперь уже совсем беспросветная мгла. Прошло полчаса, и мгла плотно обжала нас со всех сторон — ни электрического зарева города, ни робких рыбацких огоньков, только за невидимым горизонтом слабые всплески света далекого маяка. Одни во всей вселенной!

А как это Абдулла узнает направление? Ни компаса на лодке, ни звезд на небе! Обнажая крепкие, торчащие вперед зубы, он радуется нашему недоумению:

— Я в городе скорее заблужусь.

В свете керосиновой лампы его плотная фигура на корме выглядит надежной и нерушимой, как морская скала. Мы верим в Абдуллу непоколебимо.

— Земля! — кричит переполненный восторгом первооткрывателя Борис. Он исполняет обязанности впередсмотрящего. — Остров!

Загородив лампу краем расстеленного на дне лодки паруса, чтоб не мешала, мы повисаем над бортами и с трудом различаем во мраке сгусток черноты, узкий и продолговатый.

— Это не тот! — умеряет наш восторг Абдулла. — Это плохой остров. Деревьев мало. Наш дальше.

«Наш» мы обнаруживаем в темноте через час.

Лодка мягко выползает на прибрежный песок, смолкает мотор, и в неожиданной тишине мы слышим, как звенят морские струи в коралловых чащобах. Выпрыгиваем на берег, на хрустящие под каблуком выброшенные волной кораллы и ракушки и ужасаемся, что так вот запросто попираем столь бесценные для нас, северян, сувениры.

Борис тут же отправляется обследовать побережье, Андрей нашел в небольшой пальмовой рощице проход и кричит: «Сюда, сюда! Здесь настоящие джунгли!» Я отправляюсь за хворостом для костра. И когда все мы, счастливые и помолодевшие духом и телом, возвращаемся к стоянке, нам кажется, что наконец нашли остров своих детских грез.

Абдулла, неторопливо покуривая сигарету, с улыбкой слушает нас — он немного понимает по-русски — и временами удовлетворенно кивает головой, словно подтверждает, что все паши восторги справедливы, — «я же вам говорил: не пожалеете!».

— В нашем море есть острова и получше, покрасивее, — сообщает он, — Показал бы вам! Да далековато…

Он молчит, раза три затягивается дымком сигареты, на лицо его при каждой затяжке ложатся красноватые отблески.

— Раньше на этих островах голландцы любили отдыхать. Даже домики здесь строили. И никого сюда не пускали, — сообщает Абдулла, щелчком отшвыривая в море недокуренную сигарету. — Когда-то мы с отцом на лодках возили на эти острова пресную воду голландцам.

Потянувшись всем своим мускулистым телом, он блаженно зевает и вытягивается на парусе, расстеленном прямо на коралловом песке. Гасит лампу.

Мы устраиваемся рядом с Абдуллой на жестком и бугристом ложе и под блеск выплывших из-за последних уходящих туч мохнатых тропических звезд, под сухой шорох пальм над головой, тихий перезвон морских струй у наших ног отдаемся безмятежному сну.

…Будит нас солнце, осторожно коснувшись первым лучом наших ресниц, и когда мы открываем глаза и оглядываемся, то нам кажется, будто сны продолжаются.

— Купаться! — командует Абдулла. — Только далеко не плавать. Здесь акулы.

У него отличное утреннее настроение, он весело щурит глаза, на губах светится мягкая улыбка, а его скуластое смуглое лицо поблескивает в лучах утреннего солнца, как отполированное.

Я надеваю маску для подводного плавания и бросаюсь в розовые, похолодевшие за ночь волны, в таинственный мир, где среди зеленых, похожих на кактусы кораллов мельтешат пестрыми лоскутиками неведомые рыбы, спят на песке жирные трепанги, топорщатся ядовитыми иглами морские ежи, крабы-отшельники, как мешочники, тяжело волокут на себе свои раковины-хижины.

Было удивительно покойно плыть над этим похожим на сказку миром. Вдруг я вижу лежащий на песке необычный коралл — круглый, размером с блюдце. Такого в моей коллекции не было, и я тут же нырнул за ним.

Коралл оказался на довольно большой глубине. Задыхаясь, испытывая острую боль в ушах, я из последних сил дотягиваюсь до находки, судорожно ее хватаю и чувствую, как пальцы почти уходят в тело коралла, словно оно из глины. Поднявшись к поверхности, вижу: в моих руках над кораллом затрепетал в толще воды розовый дымок, а пальцы заныли, будто обожженные. Порезался! Я тут же устремился к берегу, не бросая своей добычи. Не такая уж страшная беда — несколько порезов!

И вот, держа курс к острову, я вдруг вижу на дне другой коралл, такого же вида, но куда красивее и больше. Нет, такой упустить невозможно! Никогда себе не прощу! Доставил на берег первый и поплыл за вторым. Отыскиваю его не сразу, долго кружу над подводными зарослями, чувствую, что боль в кончиках пальцев все сильнее — раны разъедала морская соль.

Наконец отыскал: вон он лежит среди двух лобастых валунов на желтой плешинке песка, словно выставленный напоказ. Да такой красивый — залюбуешься. Глубина немалая. Нелегко он мне достанется. Валуны лежат почти на самом краю обрыва; здесь кончается береговая отмель и склон кораллового рифа уходит в морскую пучину. Там за последними, высвеченными пробившимися с поверхности солнечными лучами вершинами подводных скал стыла, наливаясь густотой, пугающая мгла.

Я набираю побольше воздуха в легкие и ныряю. Недоставало, может быть, метра, чтобы дотянуться до сокровища, но не дотянулся! Когда возвращаюсь к поверхности, чтобы глотнуть воздуха, замечаю, как на темном фоне глубины мелькают две стремительные черные тени. Акулы!

Дальнейшее укладывается в мгновения. Акулы делают вокруг меня большой круг, будто прицеливались, готовясь к нападению. Мне ясно: спасение в бегстве, и я изо всей мочи рвусь к берегу. Может быть, поступаю вовсе не так, как положено в подобных случаях, но ведь никогда в жизни не приходилось отражать нападение морских хищников.

Я мчусь, как торпеда, и даже слышу шум бурлящей под взмахами моих рук воды. И вдруг передо мной мелькает еще одна тень, странная, вроде бы с щупальцами. Осьминог?! Этого еще не хватало!

Но страх оказался напрасным. Я различаю плывущего ко мне человека и догадываюсь: Абдулла! Его смуглая кожа кажется еще темнее, а своим длинным гибким телом, легко пронизывающим зеленую толщу воды, он напоминает обитателя морских глубин. В его вытянутой вперед руке вдруг что-то остро сверкнуло. Ага! Лезвие ножа, длинного, как меч! Абдулла шел мне на помощь, Абдулла готов защищать меня от акул.

Вот приближается вплотную, успокоительно касается моего плеча рукой — мол, не робей. И от этого прикосновения я чувствую новый прилив сил. Не один! Вдвоем отбиваться будет легче!

Но отбиваться не пришлось. Не знаю почему, может быть, в самом деле акулы испугались Абдуллы, его стремительного тела, острого ножа в руке, может, приняли его за опасного для себя соперника из морских глубин. Но сопровождавшие меня хищные остроносые тени вдруг растворились в сумраке морских глубин.

По берегу ко мне бросаются товарищи:

— Что мы за тебя пережили! Это было страшно! Плавники акул распарывали волны, как бритвы. И все вокруг тебя! Круги сужались и сужались!

— Но каков Абдулла! Послушай, дружище, ты же герой!

Индонезиец стоит рядом с нами, спокойно стряхивает с груди прилипшие к коже крупинки битых кораллов и чуть посмеивается с таким видом, будто речь идет о сущем пустяке, которому новички-иностранцы придают слишком большое значение.

Я подхожу к нему и протягиваю руку:

— Спасибо, Абдулла! Ты настоящий товарищ!

Он отмахивается, стесняясь похвал.

— Я же вас предупреждал! Это акулы. С ними ухо надо держать востро, уж поверьте мне, — он вдруг выставляет нам на обозрение свою левую искалеченную руку. — Вот! Откуда это у меня? От них, от акул. Я уже имел с ними встречу…

Пряча нож в щели на борту своей лодки, не глядя на нас, как бы между прочим, замечает:

— Ни акул, ни моря не надо бояться. Плохих людей надо бояться.

Купаться возле этого острова теперь нельзя, акулы уже не отвяжутся. Придется перебираться на другой остров, подальше от этого. Но прежде всего позавтракать. После общения с морем у каждого из нас теперь акулий аппетит.

Когда подходим к нашей стоянке, то обнаруживаем, что большой жестяной бидон лежит на боку, а крышка в нем открыта. Наверное, кто-то вчера вечером в темноте задел ногой. И теперь ни одной капли из всего запаса пресной воды! А мы-то мечтали после купания о крепком чае!

— Человек может прожить без пищи пять дней, на шестой умрет! — серьезно сообщает нам Андрей, и мы вспоминаем, что он доктор.

Абдулла смеется.

— Можете быть спокойным! Не умрем! Рыбаки всегда выручат. Рыбаки народ щедрый!

Мы грузим вещи в лодку и отчаливаем. Жаль покидать милый островок, посередине которого прекрасная пальмовая рощица: лежи себе в тени, поглядывай на солнечный морской простор и слушай убаюкивающий шум волны! Но почему-то все больше хочется пить. Давняя человеческая слабость: чего нет, того особенно хочешь.

Обещанные рыбаки так и не попадались. Море было пустынным, с каждым часом становилось все более знойным и злым.

Рыбацкую лодку мы обнаружили лишь часа через три. Узкая и остроносая, как пирога, с косым парусом, на котором даже издали видны заплаты и латанки. Медленно выплыла из-за небольшого кораллового островка в жаркий поток лучей поднимающегося к зениту солнца и сразу же стала черной, словно обуглилась.

Чем ближе подходила наша лодка к рыбакам, тем больше хотелось пить. Еще бы, со вчерашнего дня ни глотка воды! Впрочем, лично мне грех жаловаться, воды я наглотался вдоволь, когда удирал от акул. Но это была вода соленая — от нее жажда злее.

В рыбацкой лодке двое: старик и мальчик лет десяти.

— Саламат паги! — кричим мы еще издали, приветствуя наших спасителей.

Сближаемся борт к борту. В лодке большой таз, в нем поблескивают, будто серебряные монетки, мальки — кому-то доставляют для наживки. Рядом с тазом — большая, литров на двадцать, стеклянная бутылка в плетенке. Наверняка в ней пресная вода.

У старика лысая голова, лицо в тяжелых складках побуревшей кожи, намертво высушенной солнцем. Один глаз прикрыт припухшим веком, а второй живой, трепещущий, — как рыба в сетке морщин. Осмотрел глаз каждого из нас в отдельности, потом прицелился в лицо Абдуллы. В глазу неприязнь. Только мальчишка вытянул шею, улыбается и с любопытством крутит головой.

Абдулла что-то говорит старику, протягиваем ему наш пустой бидон, но у того руки на брусе борта словно тоже деревянные — не шевельнутся. Только ниже склонил голову, и неистовый его глаз уже целится в нас исподлобья, губы шевелятся и жестко роняют:

— Бланда!

Еще несколько слов нам в лицо, сухих, как хруст кораллов под каблуком. И опять в завершение:

— Бланда!

Мальчуган настораживается тоже, глядит на нас волчонком. Вдруг вскочил, шагнул к бутыли с водой, ревниво прикрыл ее тряпицей. Враждебно покосился почему-то на Андрея.

Абдулла, жестикулируя здоровой рукой, что-то доказывает старику, сердится. Вид у него несчастный, губы дрожат от обиды. Но старик невозмутим. Только единственный глаз горит, как уголек.

— Не даст! — наконец сдается Абдулла. — Лучше не пытаться. Я их знаю.

В досаде дергает заводной шнур подвесного мотора и, даже не взглянув на рыбаков, уводит лодку прочь.

— Заладил «бланда» да «бланда»! Глупый старик, — доносится с кормы его ворчание.

Мы знаем, «бланда» по-индонезийски «голландец». Подвела нас сегодня наша светлая кожа.

— Пора уже разбираться, — бурчит Абдулла. — Я его убеждаю: вовсе не голландцы, хотя и белые, но люди хорошие, а он все одно!

Мы возвращаемся к берегу уже к вечеру. На подходе к Джакарте нас все-таки настигает гроза. Поднимается ветер, и волны неистово швыряют хрупкое суденышко, выплевывают к нашим ногам клочья шипящей пены. Над нашими головами сверкают молнии, грохочет гром, но ни одной капли дождя не падает на наши страждущие, опаленные солнцем лица. Дождь потопом обрушивается на море недалеко от лодки, где-то совсем рядом, вечернее море вскипает под натиском дождевых струй, но над нами — сухо. Будто судьба намеренно испытывает нашу стойкость.

Абдулла хохочет, все это ему нравится, кричит в веселом азарте:

— Держитесь крепче!

Вот и конец необычному путешествию. Входим в канал, добираемся до знакомого причала, возле которого стоит старенький «джип» Абдуллы. На нем нас везут в город.

— Приглашаю к себе! — говорит Абдулла. — Кое-чем угощу.

Мы в недоумении: какое тут угощение, когда все порядком намаялись. Но он настаивает:

— Неужели откажетесь от глотка холодной ключевой воды?!

В доме Абдуллы юркая длинноногая Изабелла по приказу отца тотчас куда-то убегает с кувшином и через несколько минут возвращается с водой. Мы пьем, пьем, насыщаясь спасительной холодной влагой, как свежим воздухом, пьем и смеемся. Нам хорошо! Был отличный вчерашний вечер, была необыкновенная ночь, был удивительный, полный приключений день. Что еще нужно?

Абдулла, радуется нашей радости — значит, не зря нас уговаривал!

— Настоящая свобода в море! — назидательно говорит он. — Там человек один на один с природой, там он что-то значит!

Снова щедро до краев наполняет наши кружки водой.

— Вот вырастет моя Изабелла, отдам ее замуж за моряка. Он будет уходить в море в дальние страны, а она его ждать на берегу. Как ждала меня моя Мария…

Он вздохнул:

— Бежит время… Второго августа Изабелле будет уже двенадцать… Совсем большая!

Я взглянул на открытку с изображением Красной площади, прикрепленную к стене. Надо бы послать Изабелле открытку к ее дню! Вот будет радость — письмо из Москвы!

Через несколько дней я улетел из Индонезии. Память не подвела, и я послал из Москвы Изабелле ко дню ее рождения цветную открытку, которую выбрал с особым вниманием. А через пару недель получил из Джакарты ответ: в самом деле, письмо доставило радость и дочери и ее отцу! Они никогда не получали писем из-за границы.

В Индонезии случился государственный переворот, компартию разгромили, многих коммунистов арестовали и бросили в концлагеря. Прилетел из Джакарты Борис Иванов, привез горькую весть. Рассказывал: «Прибежала ко мне Изабелла. Вся в слезах. Ночью явились солдаты и взяли отца. Он сопротивлялся, а они в него пальнули из пистолета. Раненного, истекающего кровью, куда-то увезли. А потом сообщили девочке, что отец умер от ран». Изабелла осталась совсем одна…

Иногда я беру в руки небольшой, похожий на шляпку гриба коралл, добытый мной возле тихого островка в Яванском море, смотрю на него и думаю об Изабелле. Что с ней?

Человек в беде

Ночью ветер был таким мощным, что оконную раму моей комнаты в гостинице выдавило, как пробку из бутылки с шампанским. Вместе с соседом по комнате мы всадили свои руки в мощные брусы рамы, уперли ноги в пол и так стояли, борясь с напором стихии до тех пор, пока не подоспела помощь. Рама была спасена. Я удивлялся: как уцелели стекла? Завхоз гостиницы сказал: «Стекла у нас корабельные. Другие здесь не выдержат».

К утру ветер чуток утих, но пурга еще продолжалась. Я сидел у окна и с тоскливой ленью посматривал на волю. Делать было нечего. Все оказавшееся при себе чтиво проглочено, все пуговицы на амуниции заново подогнаны. За окном за одну ночь сугроб вырос почти до второго этажа. Этак через недельку нас совсем засыпет по самую макушку!

За стеной кто-то под гитару пел:

…Опять пурга, опять зима

Придет, метелями звеня…

Я позвонил на аэродром диспетчеру. Он уже привык к моему голосу.

— Глухо! — снова повторил все то же слово, которое по его разумению означало отсутствие на ближайшее время всяких перспектив. На этот раз еще весомо добавил — Арктика!

Арктика! Только на мысе Шмидта я стал понимать по-настоящему, что это значит. До того, как оказался здесь, за педели, проведенные у северной кромки континента, я было решил, что Арктика на самом деле не такая уж неприютная — все дни безмятежно светило в чистом небе солнце. Мне просто везло. Особенно во время неожиданного рейда в самый центр Ледовитого океана на дрейфующую станцию «Северный полюс». В Андерме я сел в самолет, следовавший из Москвы на остров Диксон. Среди пассажиров оказалось два человека, которых я знал, два известных полярных исследователя — академик Алексей Федорович Трешников и генерал Марк Иванович Шевелев. С последним мне довелось лететь в Антарктиду — он был начальником первой советской воздушной антарктической экспедиции. Увидев меня на аэродроме в Андерме, Марк Иванович спросил, куда я держу путь?

— На Диксон и дальше на восток, — ответил я.

— А завернуть на север не желаете?

— Куда именно на север? — не понял я.

— На самый северный север! — рассмеялся Трешников. — На полюс!

Кто же откажется от путешествия на пик Северного полушария Земли. Да еще в таком обществе. Мне повезло!

Везло и дальше. Многочасовой полет на двухмоторном маленьком самолете над белой пустыней Ледовитого океана показался всего лишь несколько затянувшейся, но увлекательной прогулкой. В палатке на дрейфующей льдине я почти не спал, воображение будоражило сознание, что я нежданно-негаданно оказался среди немногих людей, побывавших на этом еще недавно таком таинственном, таком неприступном Северном полюсе. Стало быть, могу считать себя немного полярником. А это лестно. Особенно для меня. Вроде бы продолжил родовые традиции. Братом моего деда был Отто Юльевич Шмидт — хотя я его никогда не видел — другая ветвь рода. Я лежал в палатке, и мне казалось, что подо мной, за хрупкой коркой плавающей льдины перекатывает свои могучие мускулы великий полярный океан.

Через день попутный самолет с полюса доставил меня на остров Врангеля, при посадке была отличная погода, и на кромке южного берега острова я видел белых медведей, — привлеченные шумом моторов, они задирали вверх свои грозные морды с черными носами и скалили пасти. С острова Врангеля мой путь лежал уже сюда, на мыс Шмидта, где когда-то коротал непогодное время, готовясь к полету на полюс, мой родственник.

Вот и меня встретил этот не очень-то приютный мыс снежной бурей.

Тоскливо сидеть без дела. Заглядываю к соседям.

Гитару отложили — надоела. Травят полярные байки.

— …Как раз тут, на этом мысе, все и случилось… — рассказывал человек с юношескими ясными глазами и дремучей сибирской бородой. Вот так же, как мы, ждали у моря погоды. От нечего делать Иван Дмитриевич Папанин что ни день разбирал свой браунинг — каждый имел оружие для защиты от белых медведей. Разберет до последнего винтика, почистит и принимается собирать снова. Время «давит». И вот летчики, кажется, Водопьянов, решили подшутить над будущим начальником Северного полюса. Из другого браунинга вынули какой-то винтик и незаметно подбросили в кучку деталей на столе перед Папаниным. Стал Иван Дмитриевич собирать пистолет снова, собрал, как положено, а одни винтик лишний. Разобрал и все начал заново, опять винтик некуда приспособить. Вот незадача! Потерял бывший севастопольский морячок покой: куда девать винтик?!

Каких только баек не расскажут. Уважаемые люди бывали на этом неприютном мысу, и задержаться при непогоде — тоже везенье: чего только не наслушаешься!

Ветер гонит с моря серую муть, и контуры ближайших домов в поселке расплывчаты, как на недопроявленной фотографии. Все полеты отменены. Мне же лететь на восток, на самую восточную точку континента, на мыс Дежнева. Если пурга и там, то дежневцы не скоро сумеют подготовить посадочную площадку для приема нашего внепланового самолета. А пурга, наверное, на всем побережье. И как там сейчас Малевский?

Все полеты отменены. А его послали. Вернее, сам вызвался. Послать приказом не могли — погода за пределом дозволенного. Дальше уж на свой страх и риск. Рейс Малевского именуется санитарным. В районе Ванкарема оторвало от берега льдину, на которой был охотник-чукча, и унесло в открытое, освободившееся от припайного льда море. И вот теперь Малевский на своем маленьком «Ан-2» ищет в море охотника.

— Ну как? Нет новостей? — снова и снова пытаю по телефону аэродромного диспетчера. — Как Малевский?

— Ищет. Погода на пределе.

Я представлял себе маленькую «Аннушку», которая хрупкой лодчонкой бьется на тугих гребнях ветра чуть ли не над самыми гребнями океанских волн, и коренастую фигуру Малевского, крепко сжимающего штурвал. Лихо им сейчас в океане. А каково охотнику?! Одному на льдине в открытом море! Надеется ли на спасение?

Я где-то читал, что раньше у чукчей было поверье: если охотника на льдине унесло в море — значит, его забрал к себе грозный морской бог. И пытаться спасти человека значит идти против воли бога. А как сейчас? Живо ли поверье?

Через час позвонили с аэродрома: Малевский возвращается на базу. Для «Аннушки» погода оказалась не по зубам.

Дуло еще три дня. На льдине он уже неделю. Сколько дней может обойтись человек без пищи? Хорошо, если ему удалось подстрелить нерпу. Но говорят, в непогоду нерпа прячется подо льдом.

Я пытаюсь представить себе этого бедолагу охотника. Какой он? Молод или в возрасте? Как одет? Наверняка в своей чукотской кухлянке из шкур и мехов. Но спасет ли она человека от натиска ледяного морского ветра? Человек борется за жизнь до последнего вздоха. Как говорит старая мудрость, надежда умирает последней.

И конечно же, человек на льдине надеется. Какие бы там ни были поверья прошлого, жить хочется каждому.

Но все дело в том, сумеют ли его спасти. Злой чукотский бог делает все, чтобы создать спасателям побольше трудностей, чтобы те в конце концов отказались от задуманного: выше себя не прыгнешь!

Утром четвертого дня я выглянул из дома на улицу, и мне показалось, что жесткий напор северного ветра, дувшего с моря, вроде бы послабел. Вместе со мной вышел на волю и мой бородач сосед. Подставив лицо ветру, постоял в задумчивости минуту, безапелляционно заявил: «На пределе». Он знает, что говорит, здесь, на Чукотке, не один год.

Проваливаясь чуть ли не по пояс в снег, обливаясь от нелегкой ходьбы потом, я пешком добрался до аэродрома. В кабинете начальника Шарова шло летучее совещание. Только что звонили из райкома партии: «Сегодня не попробуете? Еще есть надежда, что жив охотник». Не требовали, неуверенно спрашивали.

Шаров, небольшого роста, плотный, округлый и очень подвижный человек, обликом соответствует фамилии — похож на брошенный в игру шарик. Он подпер ладонями щекастую физиономию, уставился маленькими грустными глазами в лица сидящих перед ним:

— Что будем делать, ребятки?

Летчики молчали, дымили сигаретами, и струйки дыма, поднимающиеся к потолку, без остатка стирали над их головами струи холодного воздуха, пробивающиеся через щели в оконной раме.

— Не положено по показателям… — неуверенно начал аэродромный синоптик с мятым невыспавшимся лицом.

— Конечно, не положено! — согласился Шаров. — И без тебя вижу. Но…

Он осекся, потому что больше этого «но» сказать ему было нечего.

Опять помолчали. Малевский придавил в консервной банке, приспособленной под пепельницу, недокуренную сигарету и тут же прижег новую.

— Вот как раз здесь и корреспондент, — неуверенно произнес Шаров, взглянув на меня. — Обо всем и напишет… В «Правде»!

Начальственной уверенности в голосе начальника аэропорта не было. Он даже не просил, скорее, сам с собой разговаривал вслух.

— …Ну, если напишут… Да еще в «Правде»… То… — По тонким губам Войтова, командира «Ил-14», проскользнула улыбка, и я не понял: иронизирует ли или всерьез принимает аргумент Шарова.

Начальник аэропорта выжидательно смотрел на летчика, губы его беззвучно шевелились, словно подсказывали продолжение начатой Войтовым фразы.

— То… — наконец, повторил он вслух.

— То, пожалуй, полетим…

Шаров почему-то не обрадовался принятому летчиком решению, а вроде бы забеспокоился, замельтешил лицом:

— Но ведь ветерок — ого-го! — бросил быстрый взгляд к окну. — Ишь как крутит. Риск! И немалый. Может, еще погодим?..

— Помрет чукча, — глядя в стол, обронил штурман «Ила» Краснов — сухощавый человек в новой скрипучей кожанке. — Крутить может еще неделю… Арктика!

— Вот именно, неделю! Даже больше, — поддержал Шаров, и было непонятно, какой все-таки стороны он держится в этом нелегком разговоре.

Всем было ясно, что в конечном счете последнее слово за Войтовым. Тот почесал пальцами плохо выбритую, с кровавыми надрезами щеку, посопел:

— Рискнем! — пробормотал со вздохом. — Раз уж обещают написать в газете…

— Конечно! Конечно! — поспешил заверить я, отлично понимая, что тот иронизирует. — Непременно напишу.

И вдруг пришло решение:

— А меня с собой возьмете?

Войтов наморщил лоб, озадаченно взглянул на меня и в таком виде оставался долго, словно решал в высшей степени сложную проблему.

— С собой? В море?..

— Не советовал бы! — с сомнением высказался Шаров. — В таком рейсе пассажирам не положено.

— Корреспондент — не пассажир, — сказал Малевский. — Тоже на работе. Как же будет он тогда писать об операции в газете? Здесь нужна правда.

В лице Шарова проступило страдание:

— Что же вы со мной делаете, ребята! Ну ладно, без летчиков не обойтись. Летите, коль сами изъявили, так сказать, охоту. Не принуждаю. Но зачем мне брать ответственность еще и за корреспондента? Тем более из «Правды».

— Я тоже по своей охоте.

Начальник аэропорта опустил голову и тяжко помотал ею над столом, словно встряхивая мозги, в которых запутались мысли. Потом сухо почти официально бросил:

— Напишите мне расписку: всю ответственность берете на себя!

Составили план операции. В ней участвуют два самолета — «Ил-14» и «Ан-2». Первый должен отыскать, а второй попытаться сесть на льдину и снять охотника. Если Малевскому это не удастся, придется вызывать с соседней базы вертолет, а прийти он может лишь при подходящей погоде — такая ему не по силам.

Командир «Аннушки» Малевский целый час просидел над картой вместе со штурманом «Ила» Красновым, намечая район будущих совместных действий.

— Вот, смотри! Сунулся я в этот квадрат-морось. Развернулся и пошел по кромке. Вижу — каша, потом чистая вода, примерно километров тридцать по углу визирования. Ну а дальше уже остров Колючин. Ветер к нему.

Искать решено было ближе к острову Колючин. Краснов начертил на карте предстоящий маршрут «Ила». Неужели все это мы должны пройти? Ну и полетик! От аэродрома в море протянули прямую линию, а здесь, в море, на довольно приличном расстоянии от берега линия резко ломается, загибается в обратную сторону, идет снова к берегу, вновь ломается… И так по обширному полю карты. Это называется делать «гребенку», которой и прочесывают огромный морской участок, куда с учетом ветра и дрейфа льдов предположительно могло за минувшую неделю унести льдину с охотником.

— До льдины уж как-нибудь доберемся, — вздохнул Краснов. — Только бы человека разглядеть на льдине! Вот в чем вопрос!

За иллюминатором простирается белая равнина, вспухшая у горизонта сахарно-прозрачными горами. Постепенно горы остаются позади, и тундра переходит в море, но не сразу, какое-то время мы летим над припайным льдом, и только разводы трещин на нем свидетельствуют, что под крылом уже сам Ледовитый океан. А вот и кромка — лед из белого становится серым, почти ровно, будто по линейке обрезается, и под нами голубое, шелковисто лоснящееся полотно чистой воды.

Снижаемся до трехсот метров и идем по линии первого зубчика громадной гребенки, которую вычертил Краснов на карте. На чистую воду легли прихотливой формы пятна плавающих льдин — будто расстелили внизу броский ситчик на весеннее платье. Ситчик морщится под напором сильного ветра, видно, как на льдинах дымится поземка.

В пассажирском салоне я в единственном числе. Сижу в первом ряду, дверь в пилотскую кабину открыта, и я вижу охваченные дужками наушников разномастные головы летчиков, их стриженные до белизны затылки — вчера по причине пурги и ничегонеделанья всем экипажем ходили в поселковую парикмахерскую. Слышу голоса летчиков, наблюдаю за их движениями, и это вроде бы приобщает меня к их трудной поисковой работе.

Самолет спускается все ниже и ниже — иначе ничего под крылом не разглядишь. Надсадно воют моторы, преодолевая напор встречного ветра. Вот самолет будто провалился в яму, сиганул вниз, потом ринулся вверх, снова вниз… Как на ухабах! Началась болтанка. Да еще какая! На такой высоте да при таком ветре без болтанки не обойтись. Меня заранее предупреждал об этом еще Шаров, выкладывая последний решающий аргумент «против».

Выглянул из кабины штурман Краснов, подмигнул мне:

— Жив?! Терпи! Поболтает на всю катушку. Дальше похлеще будет. Крепчает ветерок.

— А сколько сейчас?

— Да под сто наверняка.

— Это много?

Он весело скалит крепкие зубы:

— Хватит, чтобы не соскучиться.

Штурман уходит, но вместо него появляется в салопе бортмеханик Володя, которого прозвали «Солнышком» — за круглое белое лицо, за густые веснушки на щеках, а главное, за светлые, почти пепельные кудри на большой ушастой голове. Володя приложил свою полыхающую огнем голову к иллюминатору у противоположного борта — занял позицию наблюдателя. Тороплюсь приступить к вахте и я — прижался лбом к холодному стеклу иллюминатора, взгляд бросил вниз в колючую холодную дымку над морем. Отдан приказ командира: смотреть в оба! Поиск начинается.

Наш обзор справа и слева по борту — три километра. В этих пределах предстоит отыскать в слепящей белизне плавучих льдов крохотную точечку человеческой жизни. Если у человека есть еще силы, он будет двигаться, руками размахивать, шапкой махать, чтобы привлечь наше внимание. А уж коль пластом лежит среди торосов, обессиленный, замерзший или отчаявшийся, — попробуй отыщи! А отыскать надо во что бы то ни стало!

Лед на море раскололся на части, льдины с угловатыми острыми обрезами, на чернильно-темной воде они похожи на улетающие к горизонту паруса. Их тысячи, этих льдин. На одной из них — человек. Зовут его Рультен. Ему восемнадцать. Пошел на припай поохотиться на нерпу. Вдруг с берега дунуло, будто где-то прорвало воздушную плотину. Здесь так бывает — шквал налетает внезапно. И вот прокатился над морем пушечный грохот раскалываемого льда, и темные чукотские глаза с ужасом увидели, как в двух шагах образовалась трещина, в течение нескольких мгновений превратилась в полынью — попробуй перепрыгни! И отправилась льдина в путешествие в просторы Чукотского моря во владения чукотского морского бога. Путешествие в вечность.

Раньше унесенного в море с первой минуты считали уже покойником. А сейчас по радио из Ванкарема: SOS! Самолеты обязаны вылетать немедленно. Если, конечно, погода.

Все сейчас зависит от этих парней в кожанках, которые там, в пилотской кабине, и здесь, в салоне у иллюминатора. От меня зависит тоже. Мой участок осмотра остается моим, и никто не подстрахует. Стало быть, чья-то жизнь и на моей совести.

Болтает немилосердно. Порой кажется, что желудок подступает к самому горлу. Качку переношу плохо. И если бы был здесь просто пассажиром, осел бы бессильно в кресле, мученически сжал бы веки и, как обреченный на пытки, считал часы и минуты, когда все это придет к какому-нибудь концу. Лучше уж прямиком носом в море, чем так мучиться!

Но сейчас я на вахте, и сознание важности того, что мне поручено, помогает переносить немоготу. Мне кажется, что хрусталики моих зрачков проколоты на всю глубину — в них непрекращающаяся резь от постоянного напряжения. Вот бы сейчас темные очки! Забыл в гостинице…

Тридцать километров в море, столько же обратно, и опять начинаем новый галс. Прочесываем Чукотское море. Час за часом. Зажмурю глаза на секунду и снова тяну взор к очередной льдине. Все кажется: раз не на этой, так на той — обязательно! Но и на той — никого! Тень от тороса чуть погуще, чем другие тени, и екает сердце: не он ли? Нет, опять нет, нет, нет! У того борта кожаная спина Володи похожа на недвижимый камень-валун, а его шевелюра вроде бы еще больше посветлела — не примерзла ли к стеклу иллюминатора?

Перед полетом командир сказал: будем в воздухе, пока не отыщем или пока в баках остается горючее.

Кто-то дергает меня за плечо. Надо мной вместе с Володиными щеками шевелятся, как мошки, его жизнеутверждающие веснушки.

— Давай переменимся бортами. А то я шею своротил.

— Давай! — И у меня давным-давно ноет шея от неудобной позы у иллюминатора.

Смотрел на запад, теперь смотрю на восток. Иногда мне кажется, что наш самолет вот-вот врежется в льдину, когда поток воздуха в очередной раз бросает его на горизонт ниже. Триста метров — высота для полета в такую погоду рискованная, полет самый что ни на есть бреющий, как у штурмовика во время боевых действий. И сейчас все зависит прежде всего от мастерства Войтова. Летчик он, как мне известно, опытный, в Арктике давно. Но ведь и с опытными Арктика порой поступает беспощадно. Где-то там впереди по курсу самолета на океанском дне лежат останки самолета Леваневского.

Радист Семушкин, невысокий, похожий на подростка человек неопределенного возраста, гнет спину у своего столика, по его колышащейся спине чувствую, что с кем-то объясняется по телефонному каналу. Наверное, с Малевским. Тот на своем маленьком биплане «ездит» над участком, который поближе к берегу. Ждет нашего зова на подмогу.

А мы не зовем.

Должно быть, ветер усилился, уж очень валяет самолет. Сил нет. Того гляди перевернемся! Пожалуй, к ста километрам в час подобрался недобрый для нас ветерок. Мы меняем галсы, а он атакует самолет то с бортов, то с носа, то пытается ухватить за хвост и опрокинуть. Лица у нас обмякли и оплыли, головы деревенеют от усталости. В полете восьмой час. Прошли почти все зубчики гребенки. Скорее всего, не разглядели охотника на льдине или он уже мертв и метель запорошила его тело, накрыв снегом, как саваном. Восьмой час и все над одним и тем же районом, который по размеру меньше Москвы. Командир сказал: «пока есть горючее». Может, хватит горючего еще не на один час?

Меняем галс, снова ложимся на борт. Море с вкрапленными в его глазурь лоскутами льдин опрокидывается, льдины взлетают вверх, к небу, за их торосами вдруг вспыхивает отраженное в неожиданно чистой воде солнце, и на мгновение передо мной предстает видение: тускло отсвечивающие в солнечных лучах ровные срезы скал, похожих на стены древнего замка и пики сопок, как кровли храмов. Остров!

— Колючин! — кричит мне от противоположного борта Володя.

Колючин… Название этого крохотного островка в Чукотском море сберегла память с детства. Сколько раз черная картонная тарелка громкоговорителя, укрепленная на стене в моем доме, роняла мне в уши имена и названия, которые запоминались навсегда, напрочно входя в историю: «Челюскин», Водопьянов, Воронин, Шмидт, Чукотка, Колючин… Здесь, недалеко от этого одинокого скалистого островка в Чукотском море, лежит на дне пароход «Челюскин», а вот в этих просторах на этих льдах и творилась возвышающая человека и страну прекрасная челюскинская эпопея.

Значит, мы все-таки сохранили с тех времен в себе нечто самое главное, что и делает нас людьми, раз сейчас в лихой непогодный день на самой грани возможного ковыляем в штормовых потоках ветра, рискуя каждую минуту сигануть в подступающее к крыльям море. Ищем человека! Поиск продолжается…

И вдруг из раскрытой двери пилотской кабины пересиливающий грохот моторов торжествующий, счастливый, короткий, как вздох облегчения, крик:

— О… ооо… он!

Нашли! Я расплющиваю на стекле иллюминатора лицо. Где он? Где? Самолет снижается еще больше, делает крутой разворот, шарю глазами по корявым плоскостям льдин. Одна, вторая, третья… Не вижу ничего! Пусто! Может, там в пилотской ошиблись? Еще один разворот, моторы воют, словно на последнем дыхании. Льдина под крылом на этот раз проползает медленно, словно специально притормаживает, чтобы ее хорошенько осмотрели. Из нее торосы торчат, как сталагмиты. Среди торосов черный крестик. Он шевелится. Человек! Он задрал лицо к небу, мне кажется, что я даже улавливаю блеск его глаз. Жив! Он забрался на самый высокий торос и размахивает руками, а около него прыгают четыре собаки. А вон и охотничьи нарты!

Жив человек! И его собаки живы! Нашли! Какие мы молодцы!

— Не сесть здесь Малевскому! — слышу голос Володи. — Мала льдина… Придется вертолет вызывать.

Мы снова разворачиваемся, максимально снижаемся, еще раз проходим над льдиной. А тот внизу все машет и машет. И как сохранил силы на такой всплеск восторга? Десять дней в море!

Теперь у нас другая задача: охотнику нужно сбросить продукты. Сброс должны выполнить мы с Володей. Из хвостового багажника механик вытаскивает железный, потемневший от ржавчины ящичек. Он именуется тревожно-уважительно: «Н. З.»— неприкосновенный запас. Ящик можно вскрыть только в самом крайнем случае — когда беда. Сейчас как раз такой случай. Спасительный ящик становится прикосновенным. Его задача: продлить человеку жизнь, дать ему силы дождаться помощи людей. Володя ножом вскрывает крышку ящика. Его движения торопливы, но четки. Крышка с трудом поддается, содержимое ящика вываливается на пол. Лицо механика перекашивается, губы становятся жесткими, как резина.

— Сволочи!

У наших ног — труха из галет, кусков сахара, комков соли, спичек, чая и почему-то гречневой крупы. Все перемешано, заплесневело, высохло — негодно к употреблению. Фляжка для спирта пуста.

— Эх, люди!

Оказался бы сейчас рядом с нами тот, кто снаряжал этот ящик, кто клал его в самолет в качестве спасительного «Н. З.»— вот, ребята, вам в случае беды! Сбросили бы мы этого подлеца сейчас с самолета в море, как преступника, заслуживающего высшую меру.

Хорошо, что от нашего бортового обеда кое-что осталось — хлеб, колбаса, консервы… Я нащупываю в кармане початую пачку сигарет — вдруг курит? — тоже сую в спальный мешок, куда Володя складывает продукты. Из пилотской выскакивает радист — в какой-то щели обнаружил плитку шоколада. Срывает с полки свое кашне — тоже сует в мешок, пригодится охотнику.

Мне никто не приказывает, но я сам понимаю, что так надо: пишу на листке своего блокнота записку: «Ты молодец, Рультен! Крепись! Мы тебя нашли и теперь уже не потеряем. Жди! За тобой придет вертолет. Привет от экипажа!»

Теперь главное точно сбросить мешок на льдину. Володя из багажника вытаскивает веревку, обвязывает конец ее вокруг пояса. Другой конец должен держать я — страховать, когда механик откроет дверь.

По вою моторов и по болтанке чувствую, что снизились до предела и снова держим курс к льдине. Льдина мала, все зависит от уверенности Володиной руки и прикидки нилотов с учетом скорости ветра и высоты. Задача непростая.

Я опустился на пол у противоположного борта, уперся коленями в кресло, натянул веревку. Володя стоит у двери, ждет команды из пилотской.

Минута, другая, третья…

— Давай!

Механик рвет на себя овальную металлическую дверцу, в проеме проступает проблеск моря, и в это же мгновение в салон врывается тугая, как плеть, струя ледяного воздуха, хлещет меня по лицу, шее, туго натягивает зажатую в моих руках веревку. Володя высунулся наружу по пояс, он без шапки, волосы его треплет ветер, кажется, будто голова в пламени. Туго натягиваю веревку — ветер запросто может сейчас унести нашего бортмеханика. Сила у ветра штормовая.

— Бросай! — слышу крик из кабины.

Володя свешивается над пропастью еще больше. У меня замирает сердце, веревка в руках натянута до предела, кажется, звенит, как стрела. Удержу ли?

— Попал! Попал! — Я и не пойму, откуда крик — из кабины или это ликует Володя, с трудом захлопывая дверь, которую пытается выдавить ветер. Справившись с дверью, механик падает в кресло, опускает в бессилии руки, выдыхает всей грудью:

— Ну, слава богу!

Лицо его красное, как помидор, — опалил ледяной ветер. Трет щеки пальцами и смеется. Я вижу серые глаза Войтова, он заглядывает из-за кресла в наш салон и тоже смеется.

— Черт возьми, все-таки дело сделали!

Остается завершить, как положено, операцию. Возвращаемся к континенту, добравшись до кромки берега, снова поворачиваем к океану и идем к «нашей» льдине — привязываем координаты к берегу, чтобы вертолету попроще отыскать охотника. Отыщет запросто! Теперь уж никуда Рультен от нас не денется!

Сделав прощальный разворот над льдиной, идем на аэродром.

В автобусе, который везет нас с аэродрома в гостиницу, Войтов с невозмутимым лицом, вроде бы между прочим, спрашивает:

— Ну, как, набрал для «Правды» материальчик!? Не зря же летали!

— Конечно, набрал! — тороплюсь заверить я. — Напишу непременно. Не волнуйтесь.

— А я и не волнуюсь, — иронически кривит губы командир «Ила». — Писать-то и не о чем. Поболтались над морем, и все тут. Обычное дело. Знаем вас, корреспондентов. Охочи делать дутых героев.

В голосе его уже звучат приказные командирские нотки:

— Писать об этом ни к чему! Ясно? Напиши о другом. Напиши о тех подлецах, которые наш «Н. З.» снаряжали. Обидно, когда такие существуют среди нас, людей.

Берег Маклая

Я стою на правом крыле капитанского мостика. В руках том из собрания сочинений Миклухо-Маклая. В этом томе множество маклаевских рисунков. На одном из них изображен мыс Уединения, названный так Маклаем, и на мысу хижина, над которой развевается русский флаг. В этой хижине и жил путешественник. Я смотрю на рисунок, потом на медленно приближающийся берег. Все удивительно совпадает: и ярко-зеленая бахрома рощ у моря, и безлесные прибрежные холмы, и густо-синие силуэты могучих гор в глубине острова. В бинокль замечаю проступающие за частоколом пальм контуры крыш деревушки. Наверное, это и есть Бонгу, в котором Маклай был своим человеком. Так много деталей совпадает с рисунком! Нет только хижины с флагом.

— Вроде бы никаких ста лет и не было, — улыбается помощник капитана. — Все как на этой картинке в книге. По крайней мере снаружи. А внутри посмотрим.

Шарю биноклем по берегу, с трудом в густой тени прибрежных мангровых зарослей различаю темные, почти сливающиеся с зарослями фигурки людей. Нас заметили!

Над палубами «Витязя» проплывают старинные русские вальсы. Наши радисты создают подходящий для случая «звуковой фон». Палубные динамики работают на полную мощность, и, может быть, вальсы слышат на берегу.

Вдруг музыка обрывается, и вахтенный помощник, по-левитановски напирая на гласные, объявляет по радио о том, что сейчас на корме у второго трюма состоится митинг и всей экспедиции и свободному от вахты экипажу предлагается собраться. И после паузы — уже с юмором: «Просьба прибыть в рубашках. Кинооператор будет снимать всех для истории».

К митингам мы привыкли, но сейчас испытываем необычное волнение. В эти минуты все кажется значительным и символичным. И каждую деталь хочется накрепко задержать в памяти… Два матроса, два самых статных и молодых парня на нашем борту, в парадной форме, в белых перчатках, ловко перебирая шнур, стремительно бросают в небо, к вершине мачты, алое полотнище Государственного флага пашей Родины и вымпел Академии наук СССР.

Капитан в белой тропической униформе, поднявшись на крышку трюма, привычно покашляв — так всегда, когда волнуется, ибо речи держать не мастак, — вдруг неожиданно просто, без всякой торжественности и поэтому-то так значительно для каждого из нас говорит:

— Ну вот, товарищи, и прибыл снова «Витязь» к Берегу Маклая спустя сто лет. Поздравляю вас.

Пока он говорит, от недалекого берега отделяется сперва одна, затем вторая, третья пироги, и этот маленький туземный флот устремляется к «Витязю». Мы спускаем нашу дорку. Как же печальны лица тех, кому не хватило места в первом рейсе дорки на берег! В первый рейс к берегу могут отправиться десятка два, не более.

Прибыли мы сюда за несколько дней до наступления юбилейного «маклаевского» года. Как раз в том, семьдесят первом году исполнялось 125 лет со дня рождения ученого и сто лет со дня высадки его на этом берегу. К тому же наше судно тоже «Витязь», прямой наследник русского корвета, «внук» его. Значит, заход «Витязя» в залив Астролябия будет иметь особое, символическое значение: спустя сто лет — снова «Витязь»!

Обелиск взялись изготовить на борту наши моряки. Понятно, весьма скромный — судно не завод, — но на лучший мы не могли и рассчитывать: бетонная плита со вставленной в нее пластиной из нержавеющей стали, на пластине текст по-русски и по-английски.

К бортам нашей дорки подходят туземные пироги. Папуасы — натуральные, из «глубинки», незнакомые с асфальтом и холодильниками. Обнажены, только кусок тряпки на бедрах — вся одежда. Кожа на плечах отливает бронзой. Широкие толстые губы чуть растягиваются в улыбке приветствия, обнажая неприятно красные от бетеля зубы. Только один из них в рубашке и шортах. Он меньше скован, чем другие, жесты его уверенны, первым пересаживается в нашу дорку и по-английски сообщает, что он местный учитель.

— Дед этого человека знал мистера Маклая и был его другом, — говорит учитель, показывая на сидящего в пироге пожилого папуаса.

Что он пожилой, свидетельствует только рассеченная глубокими трещинами морщин сухая, без блеска кожа лица. В густой шевелюре — ни одного седого волоса. Я где-то читал, что папуасы редко седеют. Облысевших встретить можно, а седых — исключение. У старика мощная, мускулистая шея, на которую красиво посажена крепкая, гордо откинутая назад голова. Взор мой с удивлением приковывается к его левому уху. Как давнишняя страшная рана, зияет дыра в ушной мочке, мочка превращена в петлю из живой плоти, на которую нанизано множество блестящих медных колечек. Еще Маклай писал об этом странном папуасском обычае: до неузнаваемости калечить ухо, вдевая в распоротую мочку тяжелые украшения — ракушки, огромные деревянные серьги, куски кораллов. Я оглядываю молодых папуасов, сидящих в пирогах, — уши у них в целости. Значит, древний обычай отмирает. Прикидываю в уме, сколько же лет может быть старику, если его дед был другом Маклая. Много, даже с учетом того, что дед и отец старика жили долго и дети у них были поздние. Наверное, лет под восемьдесят внуку друга Маклая, который сидит сейчас перед нами в пироге, важный, величественно-невозмутимый, будто хочет показать нам, что он — историческая фигура. Остальные сидящие в пирогах тоже невозмутимы: кроме короткой улыбки при встрече — никаких эмоций. Это отмечал Маклай: папуасы народ сдержанный; если их не знать, то можно подумать, что они суровы, замкнуты и необщительны.

Наша дорка, тарахтя, медленно идет к берегу. Моторист осторожничает; свесившись над бортом, внимательно вглядывается в близкое дно, на котором, как сказочные пышные дворцы, поднимаются к поверхности воды коралловые рифы.

На белизне коралловой полосы пляжа обнаженные фигуры людей, ожидающих нас, кажутся еще чернее. Издали поблескивают белки их глаз. Фигуры застыли, не шелохнутся. Лица спокойные и суровые. Вспоминаются строки из маклаевского дневника. Может быть, именно в этом месте и высаживался ученый? Он впервые подходил к берегу на лодке, спущенной с корвета. «…Между тем из-за кустов показался вооруженный копьем туземец и, подняв копье над головой, пантомимой хотел мне дать понять, чтобы я удалился. Но когда я поднялся в шлюпке и показал несколько красных тряпок, тогда из леса выскочило около дюжины вооруженных разным дрекольем дикарей. Видя, что туземцы не осмеливаются подойти к шлюпке, и не желая сам прыгать в воду, чтобы добраться до берега, я приказал моим людям грести, и едва только мы отошли от берега, как туземцы наперегонки бросились в воду и красные платки были моментально вытащены. Несмотря, однако, на то, что красные тряпки, казалось, очень понравились дикарям, которые с большим любопытством их рассматривали и много толковали между собой, никто из них не отважился подойти к моей шлюпке».

Вот какая сцена разыгралась сто лет назад на том самом месте, где мы должны причалить. Конечно, сейчас никто от нас в страхе не убегает, никто не ждет красных тряпиц. Но заход в залив Астролябия судна, конечно, событие здесь необычное. Вряд ли посещали этот залив большие суда. Что им делать в таком захолустье?

Дорка до берега не дотягивает — мешают торчащие со дна острые пики коралловых рифов. Первым прыгает в воду боцман, чтобы закрепить на берегу причальный канат.

Я прыгаю вторым и сразу же по горло ухожу в теплую зеленую воду. Вместе со мной ванну принимают два моих фотоаппарата и кинокамера. Барахтаясь в воде, содрогаюсь от мысли, что на Берегу Маклая теперь не сделаю ни одного снимка! Давя кедами хрупкие кораллы на дне, торопливо выбираюсь на сушу. Жаль испорченной съемочной аппаратуры.

Я на мысе Уединения! И у меня есть глаза! Разве этого мало?

Вслед за нами в воду прыгают остальные. Оглядываемся. Мы под густым тенистым шатром прибрежных мангровых зарослей. Под ним стоят почти голые — только тряпица на бедрах — черные люди, и в руках у них длинные, устрашающе поблескивающие остро отточенными лезвиями ножи. Вспоминаю запись Маклая о первой встрече с папуасами, которая не сулила ему ничего хорошего.

Ножи длинные, как мечи. Ими папуасы пробивают нам дорогу в заросли, в глубь мыска. Даже здесь, на обжитом берегу, без топора или ножа и шагу не сделаешь. На Новой Гвинее, как и на других меланезийских островах, чуть ли не главный враг человека — растительность. С пей нужно постоянно вести борьбу, иначе выкинет людей с острова.

Взмах вправо, взмах влево… Они напоминают рыцарей, сражающихся с неведомыми лесными чудовищами; мокрая от пота кожа на плечах отсвечивает бронзовым блеском лат, из черных, крепких и мощных, как шлемы, шевелюр воинственно торчат яркие перья.

Наконец, мы пробиваемся на небольшую полянку. Она огорожена бамбуковыми жердями.

— Здесь была первая хижина мистера Маклая! — говорит учитель.

Значит, папуасы знают, где стояла хижина. Значит, память о Маклае жива.

Матросы но пробитой в зарослях тропе на носилках переносят на площадку плиты для обелиска, цемент в бумажных мешках, в ведрах — пресную воду для цементного раствора. Лопатами быстро вскрывают дерн, обнажая близкое коралловое ложе, — крепко будет стоять на нем обелиск. Для фундамента нужен камень, и мы идем в глубь леса, находим небольшой ручеек — наверное, тот самый, о котором упомянул в своем дневнике Маклай, — и из желоба ручья выковыриваем тяжелые камни.

Все работают споро, с азартом; кажется нам — в том, что мы делаем, особый символический смысл, и поэтому каждому хочется положить в фундамент обелиска «свой» камень.

Наконец фундамент готов.

Почему у кинооператора странный, растерянный вид. почему не снимает момент сооружения обелиска, такой важный для его будущего фильма?

Кинооператор мечется по площадке с экспонометром в руках, и в его остекленевшем взгляде отчаяние.

— Что случилось?

— Темно. Для цветной пленки света нет!

Темно? Четыре часа пополудни. Вокруг площадки не джунгли, кустарник — все запросто щелкают фотоаппаратами. Но, оказывается, для цветной кинопленки света не хватает.

И вдруг кинооператора озаряет:

— Срубите это дерево! И это тоже! — Жест у него властный, генеральский, не терпящий возражений.

Боцман послушно направляется к дереву.

— Где топор? — кричит он.

— Топор! Ребята, поскорее топор!

— Топор! — вдруг громко и внятно повторяет молодой папуас, стоящий недалеко от меня, и показывает под куст. Там действительно лежит то, что мы ищем.

Мы изумлены. Изумлен и папуас нашему изумлению.

— Это же папуасское слово — то-пор! — утверждает переводчик, местный учитель.

— Папуасское?!

С помощью учителя наконец выясняем: на этом берегу топор папуасы действительно именуют русским словом. Ясно: пришло оно сюда вместе с Маклаем. Ведь он первым вручил здешним папуасам железный топор. До того у них были только каменные и назывались они иначе. Всего сто лет назад на этой земле был еще каменный век. «Металлов они не знали, даже не умели добывать огонь», — писал Маклай. Уже потом нам рассказали, что в папуасском языке сохранились и другие слова, которые местные жители переняли от русского путешественника вместе с понятиями, которые он для них открыл впервые: арбуз, кукуруза, тыква, гвоздь… Все эти слова сохранились до сих пор в местном диалекте.

Дерево срубили быстро — оно было невысоким, но с густой кроной, — и на площадку хлынул с моря поток голубого света. Стрелка экспонометра радостно дрогнула:

— Внимание! Начинаю съемки! Не разбредайтесь! Ближе, ближе к обелиску! Еще ближе!

А обелиск уже готов. И часа не прошло, как мы высадились. Вот что значит вдохновение!

На пластине из нержавеющей стали слова по-русски и по-английски:

В память высадки на этом берегу в 1871 году с корвета «Витязь» русского ученого

Н. Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ

от моряков и ученых «Витязя»

Декабрь 1970 год.

Минуту молча стоим у обелиска, склонив головы. Вспоминаю могилу Миклухо-Маклая на старинном кладбище в Ленинграде. Когда увидел ее впервые, была зима, и на могилу падали тяжелые и влажные хлопья снега. И там, на зимнем ленинградском кладбище, я пытался представить далекий жаркий берег, вот этот берег, которому Маклай отдал столько сил, столько здоровья, а значит, и саму жизнь. Он умер молодым — сорока двух лет. Удивительным человеком был Миклухо-Маклай.

Мы знаем немало великих имен, которые стали известны, потому что в основе их поступков было честолюбие, стремление к славе, к утверждению своей личности. Поступками Маклая руководил прежде всего интерес ученого: он задался целью узнать нечто новое, важное для науки, сделал все, что было в его силах, для этого, не рассчитывая на славу.

…Мы идем за папуасами по узенькой тропинке, которая тянется по пальмовой роще. Из маклаевского дневника мне помнится, что на этом мысу пальмы первым посадил он. И вот сейчас шелестит над нами жесткими, будто жестяными, листьями, бросает нам под ноги влажные мохнатые тени старый пальмовый лес. Неужели так разрослись маклаевские посадки? Где-то здесь, на этой земле, впервые сажал Маклай тыкву, арбуз, кукурузу, отсюда и пошли в путешествие по деревням завезенные сюда русские слова.

Пальмовый лес прекрасен. В отличие от джунглей он сух, чист, светел, по нему идешь, как по огромному храму, где много воздуха, простора, света, — толстые голые стволы пальм будто колонны, которые где-то высоко над головой поддерживают легкую, ажурную, ярко-зеленую кровлю.

«…Лучи заходящего солнца освещали теплым светом красивую листву, в лесу раздавались незнакомые крики каких-то птиц. Было так хорошо, мирно и вместе чуждо и незнакомо, что казалось скорее сном, чем действительностью». Эти слова записал Маклай в дневник 20 сентября 1871 года, в первый день своей первой высадки на Новой Гвинее. Ему здесь сразу же понравилось, едва он сделал первые шаги по этой земле. Она действительно благодатна fra первый взгляд. Справа, за темными стволами пальм, за причудливо изогнутыми ветвями прибрежного кустарника, стелются розовые шелковистые пески пляжа, блещет жаркое золото водной глади залива. Наступающий тропический вечер исполнен сладкой истомой, зовет к покою, к тихому созерцанию мира.

Тропинка узкая, и наш отряд вытянулся длинной цепочкой по всему лесу. Мы идем вслед за проводниками-папуасами к ближайшим деревням. Под пальмами в разных местах навалены кучи расколотых кокосовых орехов, от них тянет сладковатым гнилостным запахом.

Во времена Маклая туземцы копру не заготавливали в больших количествах. Копра им была нужна только для личных нужд. А сейчас уже трудятся на вывоз — новые времена подключили захолустный Берег Маклая к системе мировой экономики; может быть, эта посаженная Маклаем роскошная пальмовая роща принадлежит давным-давно какому-нибудь плантатору-чужеземцу, и папуасы, вольные и независимые при Маклае, теперь уже обязаны работать на кого-то.

Тропинка приводит нас к небольшой, состоящей из пяти хижин деревушке.

«Я с нетерпением выскочил из шлюпки и направился в лес. Пройдя шагов тридцать по тропинке, я заметил между деревьями несколько крыш, а далее тропинка привела меня к площадке, вокруг которой стояли хижины с крышами, спускавшимися почти до земли. Деревня имела очень опрятный и очень приветливый вид. Середина площадки была хорошо утоптана, а кругом росли пестролиственные кустарники и возвышались пальмы, дававшие тень и прохладу. Поблекшие от времени крыши из пальмовой листвы красиво выделялись на темно-зеленом фоне окружающей зелени…»

Если бы не шагающий рядом со мной местный учитель в малиновой тенниске, с поблескивающими никелем часами на смуглой руке, если бы не идущий вслед наш капитан в белой тропической форме и с портативным радиопередатчиком в руке — для экстренной связи с «Витязем», — можно было бы представить себе, что сейчас конец девятнадцатого века, что шагаю я по неведомой земле по следам Маклая. Деревушка в точности соответствует его описанию. И так же пусто в ней — ни одного человека, будто деревня брошена, будто, как сто лет назад, жители ее в страхе убежали в лес, увидев в заливе устрашающее неведомое чудовище — пароход.

Не задерживаясь, наша группа идет дальше по тропке, из леса тропка заворачивает к морю, теряется на мгновение в студеной струе быстрого и широкого горного ручья, мы переходим его вброд, и ноги наши словно ошпарены ледяным холодом воды. — Уходит тропка к коралловому пляжу, забирается на невысокий берег и вдруг открывает перед нашими глазами довольно большую деревню. Это Бонгу. Сколько страниц в своем дневнике посвятил ей Маклай! Именно здесь Вошел впервые Маклай в мир людей каменного века.

Это было 1 октября. Проснувшись до рассвета, Маклай решил идти в одну из деревень для знакомства с туземцами. Брать или не брать с собой револьвер? Он не знал, как его встретят туземцы. Но тут же пришел к выводу, что, в сущности, револьвер в его положении — вещь бесполезная. Он может в случае опасности нагнать страху на короткое время, но потом не оградит от мести многочисленных туземцев. «Чем больше я обдумывал свое положение, тем яснее становилось мне, что моя сила должна заключаться в спокойствии и терпении. Я оставил револьвер дома, но не забыл записную книжку и карандаш».

И вот, может быть, по этой самой тропинке Маклай неожиданно вошел в деревню Бонгу. Конечно, за сто минувших лет в облике деревни что-то изменилось. Может, расположение хижин теперь иное, может быть, хижин стало больше или меньше, но облик деревни, в сущности, все тот же: те же крытые пальмовыми листьями хижины, те же костры на вытоптанных пыльных площадках.

«Я вышел на площадку. Группа вооруженных копьями людей стояла посередине… Увидев меня, несколько копий были подняты, и некоторые туземцы приняли очень воинственную позу, как бы готовясь пустить копье… Усталый, отчасти неприятно удивленный встречей, я продолжал медленно продвигаться… Вдруг пролетели, не знаю, нарочно ли или без умысла пущенные одна за другой две стрелы, очень близко от меня… Я мог заметить, как только пролетела первая стрела, много глаз обратились в мою сторону, как бы изучая мою физиономию, но, кроме выражения усталости и, может быть, некоторого любопытства, вероятно, ничего не открыли в ней… Один из них был даже так нахален, что копьем при какой-то фразе, которую я, разумеется, не понял, вдруг размахнулся и еле-еле не попал мне в глаз или нос… В эту минуту я был доволен, что оставил револьвер дома, не будучи уверен, так же ли хладнокровно отнесся бы я ко второму опыту, если бы мой противник задумал его повторить». И тут произошло чудо для папуасов: странный белокожий человек не бросился в испуге бежать, а высмотрел место в тени и преспокойно улегся на циновке… Так был разрушен первый барьер отчужденности, так был сделан первый шаг к доверию туземцев, шаг к тому времени, когда Каарам Тамо, «Человек с Луны», стал для папуасов полубогом, добрым покровителем, защитником, учителем и другом. Как легко зрительно представить эту сцену сейчас, находясь в самой деревне Бонгу, среди его обитателей! Может быть, именно на этой площадке, где я сейчас стою, и происходили те драматические события первой встречи Маклая с папуасами?

Приглядываюсь к сидящим под пальмами жителям деревни, и мне кажется, нахожу что-то знакомое, словно я их где-то уже встречал раньше. Ну конечно же, встречал… в Ленинграде, в архиве, когда рассматривал подлинники многочисленных рисунков, сделанных рукою Миклухо-Маклая. Люди сидят возле своих хижин у костров в неподвижных, застывших позах, на нашу цепочку, которая медленно шествует мимо них, глядят равнодушно и без особого интереса: улыбнешься им первым — улыбнутся в ответ, поднимешь руку в приветствии — ответят тем же. Но в общем-то никакого волнения по поводу нашего прибытия. Не те времена! За копья не хватаются, в лес в страхе не убегают. Белокожих уже видали, знают им цену. Конечно, большинство и не ведают, что мы земляки человека, имя которого до сих пор живет в здешних легендах о могущественном сыне Луны, — он был их добрым покровителем, он должен к ним вернуться снова, чтобы сделать их счастливыми. Наверное, среди голых и чумазых мальчишек, снующих возле костров, есть и Маклаи — этим именем здесь до сих пор называют детей.

Но мы, идущие мимо, обвешанные фотоаппаратами и магнитофонами, вовсе не похожи на тех, кто приходит из легенды. А вот для нас папуасы почти что из прошлого. Правда, на кострах с каким-то нехитрым варевом алюминиевые кастрюльки, возле охапки хвороста лежит вполне современный стальной топор, мальчонка с рахитичным вздувшимся животом играет пустой консервной банкой из-под мясной тушенки… На бедрах у мужчин вместо набедренной повязки — кусок материи, а на некоторых даже выцветшие, неопределенного цвета шорты. Вот, пожалуй, и все наглядные признаки второй половины двадцатого века в деревне Бонгу. А все остальное — прямо-таки из маклаевских дневников. И зверски продырявленные уши с серьгами, и вымазанные охрой волосы у молодых местных франтов — папуасы с большим вниманием относятся к прическе, гордости и достоинству мужчины, волосы тщательно укладывают, придавая прическе разную форму, пудрят, украшают перьями.

Встретился на тропинке старик, худой, костлявый, с густо-черной кожей, с застывшим сморщенным лицом, — прямо-таки ходячая мумия. За ним плелась собака, зыбкая, как тень, в чем только держится бедная собачья душа, одни кости да торчащие из них пучки шерсти. В руке у старика лук и стрелы. На охоту отправился: то ли на птицу, то ли на рыбу.

Меж стволов пальм прошли гуськом несколько женщин; согнулись под тяжестью корзин с плодами за спиной, плетеные ручки корзин туго перехватывают лбы — так здесь женщины носят тяжести. Голова у женщин тоже в густой копне курчавых волос, прическа вроде бы ничем не отличается от мужской, да и вообще папуасскую женщину с первого взгляда можно принять за подростка.

На окраине деревни наш проводник показывает еще одну площадку, огороженную бамбуковой изгородью. Здесь стояла другая хижина Миклухо-Маклая, которую он построил во второй приезд на Новую Гвинею. Хижина была просторнее, удобнее первой, но сколько бессонных ночей провел здесь больной русский ученый! «Часто хворал лихорадкой, и раны на ногах плохо заживают», — писал он в дневнике.

Это только на первый взгляд здешняя земля кажется сказочной, обетованной землей юга. Насыщенные ядовитыми испарениями мангровые заросли, топкие малярийные болота, колючие сырые джунгли. Этот берег считается одним из самых скверных по климату на острове, для европейца почти непереносимым. Конечно, годы, проведенные здесь Маклаем, сократили его жизнь.

Становится заметно темнее. День стремительно убывает. Пора возвращаться. Как жаль, что так коротко у нас время пребывания на этом берегу. Остаться бы тут на несколько дней, пожить среди папуасов, повнимательнее приглядеться к ним, к их образу жизни. Но нас другие дела ждут в океане.

На обратном пути к мысу Гарагаси, где пришвартована наша шлюпка, неожиданно на тропке встречаем двух европейцев. Один невысокого роста, кругловатый, лысоватый. Под длинной черной сутаной мускулистое, крепко сколоченное, хорошо тренированное тело — это чувствуется в осанке, в решительности и энергичности движений, в твердости и в то же время в спортивной легкости походки. Ему лет тридцать пять, не больше. Представляется: местный миссионер. Понятно, в здешних условиях работать могут только вот такие, как он, — молодые, спортивной закалки «воины армии Христовой». Он, должно быть, и автомашину лихо водит, и регбистом был, и в футбол не прочь погонять.

Другой тоже молод. Взглянув на него, я поразился, до чего же внешне похож на Маклая с известного портрета Маковского: и густая борода, и рыжеватая, юношески пышная шевелюра, и ясные глаза сосредоточенно и зорко глядящего в мир. Возраст что-то около двадцати пяти. Именно в этих летах впервые высадился здесь Миклухо-Маклай. А ко всему прочему фамилия созвучная — Макларен. Я уже не удивляюсь, когда узнаю, что он этнограф из Сиднейского университета. Показывает пачку фотокопий таких знакомых мне портретов папуасов из собрания сочинений Н. Н. Миклухо-Маклая. Прибыл сюда для того, чтобы на основе дневников русского ученого определить изменения в образе жизни папуасов за сто минувших лет.

Изменения? Вместо каменного топора — железный, вместо посуды из раковин — алюминиевые кастрюльки. А в остальном все то же, по крайней мере на первый взгляд: убогие хибарки, из тростника и пальмовых листьев, скудное варево на кострах, чудовищно распухшие ноги у пораженных слоновой болезнью… Как жаль, что так мало у нас времени! Поговорить бы с Маклареном всерьез! Может быть, и в самом деле есть в папуасской жизни такие изменения, которые мы и не заметили во время нашей короткой прогулки?

— Хотите побывать у нас на судне? — спрашивает капитан.

Оба расцветают улыбками:

— С удовольствием!

В гости на «Витязь» приглашены и четыре папуаса: двое из них, видимо, старейшины или какие-нибудь почетные местные лица — учитель их выбирал по нашей просьбе, — приглашен был, понятно, сам учитель и еще старик, дед которого был другом Маклая. Не удалось мне с этим стариком поговорить — опять же из-за недостатка времени. Может, на судне удастся?

Белые гости поднимались по трапу «Витязя» с любопытством. Особенно миссионер: он, священнослужитель, — и вдруг на борту «красного» корабля, в гостях у коммунистов, воинствующих безбожников! И для него, вышедшего только что из новогвинейских джунглей, «Витязь» — экзотика. Перед кают-компанией задержались у портрета адмирала Макарова, уважительно потрогали взглядами роскошную адмиральскую бороду, золотые погоны.

— Советский вождь?

— Нет, адмирал царского флота.

— Царского флота?!

Папуасы послушно следуют за нами по пятам. Лица, как и обычно, у них бесстрастные, неподвижные, вроде бы ничему не удивляются, но глаза мечутся, будто мошки, глаза реагируют на все яркое и необычное — на блеск зеркал в кают-компании, яркий свет плафонов под потолком, красную ковровую дорожку на трапе, и в глазах этих светится недоумение, даже тревога. Только учитель, в отличие от своих белых и темнокожих спутников, вроде бы не удивлялся ни портрету царского адмирала, ни зеркалам.

Я вспомнил описанное Миклухо-Маклаем посещение папуасами клипера «Изумруд», на котором ученый в декабре 1872 года покинул этот берег после пятнадцати месяцев, проведенных здесь. Маклай уговорил туземцев поплыть к клиперу, чтобы осмотреть его. Решились немногие, а отважилось взобраться на палубу всего несколько. Увидев на судне множество непонятных им предметов, они мертвой хваткой вцепились в своего защитника Маклая. Так и ходили по палубе, слушая объяснения, которые давал Маклай. На них произвели впечатление корабельная машина, зеркала, фортепьяно, но больше всего — два небольших бычка, взятых на судно в качестве живой провизии для команды. Таких животных папуасы не видывали еще ни разу и назвали их «большая русская свинья с зубами на голове».

Понятно, сейчас другие времена, потомки гостей клипера «Изумруд» живут уже не в каменном веке, и зеркало их не приводит в суеверный ужас. И все же папуасам явно не по себе. Вряд ли они когда-нибудь бывали на борту такого судна, как наше; возможно, даже издали не видели.

Гостей приглашают в салон. Миссионер и этнограф с удовольствием погружаются в мягкие кресла, они расслабились, разомлели, конечно, приятно снова оказаться в обстановке современного комфорта — прохладный кондиционированный воздух в просторной каюте, мягкий свет плафонов, покой. Должно быть, отвыкли от всего этого.

Наши гости-папуасы в разговоре не участвуют. Они скромно, даже с некоторым напряжением сидят на краешке дивана, и странно видеть их обнаженные темные, поблескивающие под светом плафонов мускулистые тела в этой роскошной каюте. Лица их по-прежнему серьезны, невозмутимы, даже порой кажутся суровыми, но стоит промелькнуть на лице улыбке, как сразу чувствуешь, сколько в этих людях искренности, простодушия, почти детской наивности. Я гляжу на них и испытываю к этим людям теплое чувство, почти отеческую нежность. Они все еще дети природы. Не вина их, а беда, что судьба поселила их на дальней, захолустной окраине мира, задержала для папуасов движение времени, из каменного века они едва выбрались. И сколько их наказывали за их безвинную отсталость и простодушие на протяжении веков: работорговцы, плантаторы, церковники. Сколько клеветы возвели на их немудреные курчавые головы: злы, коварны, кровожадны да еще людоеды. До сих пор некоторые белые на Новой Гвинее папуасов презрительно называют «оле», непереводимым оскорбительным словом, или «черными обезьянами». И прекрасен был подвиг нашего отважного соотечественника Миклухо-Маклая, который одним из самых первых стал на защиту этого несчастного народа, понял его, полюбил, нашел в нем замечательные человеческие достоинства.

Уже в сумерках покидал «Витязь» залив Астролябия. На Берег Маклая наползала ночь. Солнце давно ушло от этой суровой земли вечного лета. Солнце — на другом конце планеты, в наших родных широтах. Оно зажгло купола соборов в Московском Кремле, ярко высветило иглу Адмиралтейства над Невой, позолотило голые ветви замерзших деревьев над могилой Каарам Тамо.

Как же далек этот берег от земли, где похоронен Маклай! Но нам грустно с ним расставаться, с этим берегом, где топор называют по-русски, где из поколения в поколение передают легенды о человеке из России.

Еловая ветка

…Всю ночь бушевала непогода. Тропический дождь шрапнелью бил по палубам, и шум его порой заглушал утробный грохот корабельной машины. На всякий случай «Витязь» временами давал гудки, предупреждая о себе встречных и поперечных. Да какие здесь встречные! Кругом открытый океан. Где-то на западе, за сотни миль от нас лежала Австралия.

Давно отзвенели в машине полночные склянки, затих вечерний гомон в жилых отсеках. Я заглянул в радиорубку. В ней по-мышиному пищала морзянка. Шел прием запоздавших по причине длинной очереди новогодних радиограмм. Склонив оседланную наушниками голову над столом, радист торопливой рукой бросал на бумажный лист слова, которые долетали до нас из далекого далека. «Люблю, целую, жду…» Почти для каждого одинаково, но для каждого — свое. «Мне нет?» Он кивнул головой, улыбнулся одними глазами: «Пишут!»

В полумраке кают-компании холодно поблескивала серебряной мишурой елка. Прошло уже пять дней, как отпраздновали мы в океане нашу неяркую моряцкую новогоднюю ночь, а елка все стоит, и боцман не решается поднять на нее руку. Удивительная елка! Мы получили ее в порту Ванино, два месяца она пролежала в судовой холодильной камере, потом неделю, сгибаясь под пышным праздничным нарядом, стойко переносила тропическую духоту и вот целехонька — ни иголочки не обронила. Пушиста, зелена, духовита, отсюда, из кают-компании, до многих дверей доносит она запах родных лесов.

Я поднялся на мостик. На штурманском столе была расстелена карта, совершенно голубая, только в углу листа одиноко зеленело круглое аккуратное пятнышко. Норфолк! Уж больно мал! «Не промахнемся?» — спросил я штурмана. Он весело отозвался: «В море всякое бывает…»

Утром я выбежал на палубу и увидел над ней солнце, отполированный до блеска присмиревший океан и в нем Норфолк. Это была одинокая глыба серого камня в неправдоподобно-театральной синеве водного простора, отороченная зеленым пушком леса.

«Витязь» бросил якорь на рейде. Скалистые берега острова в лихой крутизне срывались к океану, прибрежные рифы клыками торчали из молочной кипени прибоя.

Норфолк словно заблудился в океане — от Австралии в полутора тысячах километров. С континента прилетают на островок любители охоты на акул. И еще почитатели экзотики: на крошечном клочке тверди, остатке некогда погибшего континента, растет необыкновенный красоты дерево, похожее на сосну, которое встречается только здесь, на этих тридцати квадратных километрах камня. Есть здесь экзотика и другого рода — когда-то на острове была британская каторга, и мрачные стены старинных казематов, могильные камни над прахом казненных и тоскливые ночные крики странных птиц в лесных чащобах будоражат фантазию туристов.

Далеко же нас занесло! Край света! Вступив на берег, я отправился куда глаза глядят по каменистым тропам, и не прошло и часа, как очутился на противоположной стороне острова. Невелика земля! Маленькими редкими группками по горным тропинкам, по кромке берега бродили туристы-австралийцы в пестрых панамах и белых шортах. Стрекотали кинокамеры.

Я познакомился с ними на главной улице крошечного поселка. Мужчина средних лет, худой, долговязый, с сухим, костистым, рассеченным глубокими морщинами лицом, тронул меня за плечо и, обнажив желтые от табака зубы, сказал по-русски с заметным акцентом:

— Простите, сэр, вы с русского корабля?

Получив подтверждение, предложил:

— Не соблаговолите ли испить в нашей компании чашечку кофе?

И снова улыбнулся. Рядом стояла невысокая круглолицая женщина с мягкими тихими глазами.

— Татьяна Георгиевна! Моя жена! — представил мужчина спутницу и, вытянувшись, подобрав плечи, уронил подбородок на грудь в коротком и четком по-офицерски поклоне, представился сам: — Геннадий Жеромский. И поспешил добавить: — Геннадий Стефанович, если угодно.

За чашкой кофе сообщил:

— Все обитатели острова взволнованы заходом вашего корабля. Русские корабли здесь никогда не бывали. А мы с Таней взволнованы особенно.

Я поинтересовался:

— Как понимаю, вы — русские?

Мужчина весело блеснул блекло-голубым глазом: Таня — россиянка, а я — поляк. Жеромский. Может, слышали? В начале века был у нас такой классик Стефан Жеромский.

— Слышал и знаю. Читал.

— Так вот — я его потомок. По прямой линии, — сообщил мой собеседник.

Бывают же неожиданности! Когда-то, много лет назад, я впервые приехал в Польшу в качестве корреспондента московской газеты. В первый месяц жизни в разрушенной послевоенной Варшаве меня представили замечательному польскому писателю Ярославу Ивашкевичу. «Чтобы о поляках писать, их надо изучать, — сказал он. — Очень вам советую читать побольше Жеромского. Простой народ он знал лучше многих». И Жеромский стал одним из первых польских писателей, с помощью которых я стал познавать поляков.

Какими же судьбами занесло потомка польского классика на этот тихоокеанский островок? Живут в Австралии. Геннадий Стефанович — техник. Татьяна Георгиевна работает на фабрике фруктовых соков в Мельбурне. Оба выходцы из старой, давно натурализировавшейся в Австралии эмиграции — польской и русской.

— Вот однажды встретил поляк кацапку и понял, что быть им до конца дней вместе, — со смехом пояснил Жеромский.

У них двое детей, они сейчас тоже на острове — в кино пошли. А на Норфолк прилетели, чтобы провести здесь свой отпуск. Это первый вояж за пределы Австралии. «Дорога сюда самолетом — разорение».

— А в Европу не собираетесь? — спросил я.

Жеромский вскинул свои длинные костлявые руки:

— Да бог с вами, какая там Европа! Мы не из бедняков, но чтоб всей семьей в Европу!.. Много лет копить надо.

Татьяна Георгиевна с грустью прищурила глаза:

— Мне бы когда-нибудь хоть глазом взглянуть на Житомир.

Геннадий Стефанович кивнул:

— А мне на Кельце. Род-то ведь наш — келецкий, добираться бы нам с Таней пришлось, в сущности, в один край. Мы по карте линейкой мерили: от Житомира до Кельне по прямой не больше четырехсот километров. Рукой подать!

Жеромский расплатился с кельнером и вдруг предложил: «Не хотите посмотреть остров? У нас машина». Машина оказалась старенькой, скрипучей, как телега, с жгуче-желтыми фарами. Жеромские взяли ее на Норфолке в аренду на три дня. Меня возили по острову и демонстрировали его достопримечательности: на высоком берегу обелиск в память высадки в 1769 году капитана Кука, старинный «кровавый мост», окропленный кровью восставших каторжан, рощи норфолкской сосны…

Расстались мы у пристани — мне пора было на «Витязь». Подошел катер с нашего судна, доставил новую партию уволенных на берег. Я представил своим коллегам Жеромских.

— Проше бардзо, господа-товарищи! — Геннадий Стефанович протянул руку к машине. — Садитесь. Покажу вам остров!

Татьяна Георгиевна осталась на пристани:

— Пусть лучше лишнего человека возьмет.

В солнечный простор океана четко вписывался силуэт стоявшего на рейде «Витязя».

— Мы завтра уходим, — сказал я. — Приезжайте перед отходом в гости. И детей берите. У нас на борту елка есть.

Она изумилась:

— Настоящая елка?!.

Мне хотелось, чтобы визит на «Витязь» им запомнился. На камбузе как раз пекли ржаной хлеб — я выпросил для Жеромских две буханки. Забежал в радиорубку: «Коля, сделай одолжение… Понимаешь, поляк…» Радист набычился: «Мне это на час возни. Вы на острове экзотикой любовались… а я работал. Обойдется твой поляк без музыки». Радиста можно было понять — работы у него всегда невпроворот.

Жеромские прибыли с последним катером, наряженные, как на великосветский прием. Когда поднимались по трапу, их приветствовали многие. Оказывается, все эти два дня из трех, отпущенных на аренду машины, они возили по острову витязян. Приехали вместе с детьми — четырнадцатилетней Аллой и десятилетним Жоржиком, худющим и длинноногим — в отца, густо забрызганным веснушками — в мать.

Мы водили гостей по судну, показывали машину, мостик, научные лаборатории. Потом пригласили в кают-компанию: «Вот наша елка! Прямо из Сибири». В широко раскрытых детских глазах золотыми искрами дрожали елочные огни. Я оторвал от елки по ветке и протянул ребятам: «Вам на память. Понюхайте. Это запах родины ваших предков». Жеромский им пояснил: «Такие елки растут и в Польше, и в России».

Я пригласил гостей в свою каюту. Дети тут же потянулись к книгам, которые стояли на полке, весело галдели. По-русски.

— Они и по-польски говорят, — объяснила Татьяна Георгиевна. — Дома то на одном, то на другом языке. А уж за пределами дома, разумеется, по-английски.

— Уж такая у нас сборная семья, — вставил Жеромский. — И обстоятельства жизни такие.

Я заранее приготовил для Жеромского сюрприз. Открыл тумбочку, вытащил книгу, положил перед гостем на стол. Это был томик рассказов Стефана Жеромского, изданный в Москве.

— Чудеса! Откуда это? — поразился гость.

— В судовой библиотеке отыскал.

Жеромский повертел в руках потрепанный томик.

— Читают… — сказал он. Осторожно полистал хрупкие, желтоватые от времени страницы, покачал головой: — Подумать только!

На одной из страничек его взгляд задержался, зрачки поострели. Он прочитал вслух:

— «Стоит сильный мороз. В зимнем воздухе, мешаясь с ледяными искрами, носятся мелкие снежинки… Над безбрежными просторами заснеженных полей стелются белесые, прозрачные, сыпучие, как песок, дымы поземки…»

Прочитал и замер, подняв светлые глаза над книгой и взглянув через иллюминатор в темень за бортом.

— Боже мой! — вздохнула Татьяна Георгиевна. — Неужели где-то на свете есть снег? И поля пуховые, и хаты под снежными шапками, и желтый свет вечерних зимних окон…

Когда настала пора гостям отправляться на берег и мы вышли на палубу, боцман, увидев нас, махнул кому-то на верхней шлюпочной палубе рукой и крикнул: «Давай!» Щелкнул репродуктор, пошипел немного, и вдруг раздались звуки рояля. Над палубами «Витязя», над жаркой гладью ночного тропического океана звучал вальс Шопена.

У трапа Татьяна Георгиевна целовала провожающих, и, прощаясь с ней, мы чувствовали влажность ее щек. Жеромский, прежде чем ступить на трап, неуклюже размахивал своими длинными худыми руками и, неожиданно перейдя на польский, кричал:

— Дзенькуемы бардзо! Дзенькуемы! Вшнескего неилепшего! До спотканя!

Когда катер скрылся во мгле, держа курс к проколотой вечерними огнями черной горбине острова, наружные судовые динамики голосом капитана приказали: «Палубной команде на подъем якоря!» Коротко прогромыхала якорная лебедка, вздрогнула под ногами палуба — это пустили судовую машину, — и «Витязь» стал медленно разворачиваться, целясь носом во тьму открытого океана. Вот развернулся, вот заплескалась у форштевня волна, ударил в лицо тугой ветерок — дали ход.

Я стоял на крыле мостика и глядел на удаляющийся остров. Вдруг среди белых фонарных огней, рассыпанных по склону горы, ближе к ее вершине, там, где шоссе забиралось на перевал, резко вспыхнули две желтые автомобильные фары. Вспыхнули и погасли… И так снова и снова. Я подошел к капитану: «Разрешите, Анатолий Степанович?» Он кивнул. Я потянулся к рычагу на стенке рубки, «Витязь», покорный моей воле, забасил и, казалось, сотрясал гудком висевшие над его трубой чужие незнакомые звезды. Один гудок, второй, третий… Так положено кораблю при прощании.

Мрак за бортом тут же ответил нам новыми торопливыми всплесками света. Сперва двух желтых огоньков, потом они слились и вскоре исчезли, захлестанные ночью.

Рядом со мной прислонился к поручню радист. «Спасибо!» — сказал я ему. Он посопел:

— Да что там! Раз нужно так нужно. Правда, пришлось повозиться: пленка оказалась оборванной. — Помолчал. Я не увидел, а скорее почувствовал во тьме, как он улыбается: — Смешной этот ваш поляк. Руками размахивает, вроде бы на митинге. А что он такое кричал: «До спотканя»?

— До свидания, — пояснил я.

Радист опять посопел:

— Да где там — до свидания! Разве встретишься? Океан велик.

Мы опять помолчали. Скулы легких волн отражали трепетный звездный свет.

Прямо по курсу

Чьи имена дают кораблям?

Мы волновались все больше. Где они запропастились?! До отхода судна всего два часа, а их нет! Может, раздумали? По судовой радиотрансляции в который раз объявили, чтобы все посторонние, не уходящие в рейс, немедленно покинули борт судна — начинался пограничный и таможенный досмотр. «Михаил Лермонтов» уходил в свой первый рейс в Америку, открывая постоянную пассажирскую линию из Ленинграда в Нью-Йорк.

Я пошел проводить Эллу до трапа.

— Уж не случилось ли что с ними? — волновалась она.

Простившись со мной, моя жена спустилась вниз по трапу, но через минут десять снова оказалась на судне.

— Где здесь майор? — взволнованно спрашивала она моряков. — Найдите майора!

Супруги Капицы ступили на борт через полчаса. Увидев меня, Анна Алексеевна сообщила:

— Похоже на то, что мы были задержаны властями. И нас выручила ваша Элла.

Случилась история прямо-таки анекдотичная. Все, кто отправлялся в этот престижный рейс — журналисты, советские и иностранные, кинооператоры, представители фирм, — считались гостями Морфлота. На них были общие списки — на листе ставили очередную галочку — проходи! И вдруг в пропускном павильоне Ленинградского торгового морского порта, откуда отходил в рейс лайнер, позже всех остальных объявилась весьма странная пожилая пара — скромные, вежливые, говорят не громко, права не «качают», вид такой, будто не туда попали.

— Вам, собственно, куда, папаша? — строго спросил дежурный пограничный старшина.

— Нам в Англию… — ответил «папаша».

— Тогда ошиблись! Судно идет в Америку.

— Но у нас билеты именно на это судно, — попытался настаивать пожилой мужчина. — А Англия как раз по пути…

— А кто вы?

— Пассажиры…

Подозрения старшины росли с каждой минутой.

— Пассажиры? На этом лайнере нет сейчас пассажиров. Здесь все гости.

— Но мы все-таки пассажиры! — продолжал настаивать мужчина. — Вот наши паспорта, билеты… Взгляните!

На помощь старшине пришел дежурный таможенник. Он внимательно просмотрел предъявленные документы. Лицо его посуровело.

— М… да… — обронил таможенник, значительно покачав головой. — Что-то здесь не то…

И еще раз критически, с головы до ног оглядел странную пару. Среди десятков отбывающих они только двое пассажиры, все по списку, а эти с билетами, купленными за деньги. И паспорта озадачивающие — для пограничника и таможенника торгового порта непривычные, первый раз видят: в зеленой корочке! Оказывается, дипломатические. Но на дипломатов старики никак не похожи. И вообще, дипломаты с торговых причалов не отбывают.

— Придется вам потерпеть, папаша! До выяснения, — вынес окончательное решение старшина. — Вот придет майор…

Как раз в этот момент в пропускном павильоне и появилась Элла. Быстро разобравшись в происходящем, попыталась разъяснить:

— Это академик Капица с супругой!

Сделанное представление впечатления не произвело. Ну и что — академик!

— Член президиума Академии наук!

Тоже не прозвучало убедительно.

— Ученый с мировой известностью! Неужели никогда не слышали?

Нет, старшина и таможенник о такой знаменитости не слышали.

— Дважды Герой Социалистического Труда!

Вот это, кажется, подействовало. Озадачились: дважды Герой! Стало быть, фигура! Но на всякий случай поинтересовались:

— Но почему все отправляются в Америку, а они в Лондон?

— Потому что им нужно не в Америку, а именно в Лондон, — Элла теряла терпение.

— Придется вызвать майора, — сдался старшина.

Трагикомическая история посадки супругов Капиц на борт «Михаила Лермонтова» завершилась быстро и благополучно. Подтянутый вежливый майор от имени погранслужбы принес извинения за досадную «накладку», а поднявшимся по трапу старшине и таможеннику сделал публичный выговор:

— О таких людях вам следовало бы знать! С такими людьми даже постоять рядом — великая удача! Именами таких людей корабли называют!

Уже потом, во время рейса, Петр Леонидович, вспоминая слова майора, посмеивался:

— Оказывается, имею право на собственного имени пароход! Вот уж не думал!

Я уверен, Петр Леонидович и вправду о таком думать не мог. Его мысли были далеки от подобных пустяков, не до тщеславия, не до заботы о собственном престиже. Мысли были о другом, значительном. А престиж создается сам по себе, вроде бы независимо от воли ученого.

Была середина мая, ветры Балтики еще хранили ледяное дыхание зимних штормов, но когда лайнер выходил из Ленинградского порта, все его пассажиры высыпали на палубы. Как-никак момент торжественный: первые часы существования первой советской трансатлантической пассажирской линии в США! Стрекотала камера кинооператора, щелкали затворы репортерских фотоаппаратов. Ко мне подошел молодой человек в морской командирской форме.

— Я из экипажа! — представился он. — Но здесь, на теплоходе, внештатно представляю газету «Водный транспорт». Не подскажете, кто из гостей, по вашему мнению, больше всего подходит для интервью. Так сказать, в нашем морском ракурсе.

Я кивнул на стоящих у борта Анну Алексеевну и Петра Леонидовича. Кутаясь под холодным ветром в плащи, они, как и все остальные, прощались с уходящими за горбину волн берегами Родины.

— Только это не гости, а пассажиры!

— Но ведь академик Капица — физик, к морю вроде бы прямого отношения не имеет.

— Напрасно так думаете! — возразил я. — Вся эта семья имеет самое прямое, даже родственное, отношение к морю. Анна Алексеевна — дочь знаменитого русского кораблестроителя академика Крылова.

Я показал глазами в забортное пространство.

— Видите там темное пятнышко? Это Кронштадт. Так вот, оборонительную фортификацию для русского флота строил на этом острове инженер Капица, отец Петра Леонидовича.

Супруги Капицы сразу же стали центром внимания всех, кто был на борту лайнера. Понятно, моряки проявили интерес прежде всего к Анне Алексеевне — еще бы, дочь академика Крылова! Пришла к Анне Алексеевне метрдотель судового ресторана, молодая милая женщина: «В Америке предстоят на борту банкеты. Хотела бы посоветоваться, как правильнее сервировать столы». Иностранные журналисты атаковали Петра Леонидовича. Вопросов было много, он охотно отвечал на все и на четырех языках, в зависимости от того, на каком языке к нему обращались — русском, английском, французском или немецком. «Куда направляетесь?» — «В Англию». — «Зачем?» — «Получить почетную научную медаль». — «Много ли их у вас?» — «Не помню». — «Что вы думаете о современной международной обстановке?» — «Она мне внушает надежды». — «Как вы полагаете, возможно ли избежать новой войны?» — «Вполне возможно». — «Что для этого надо делать?» — «Быть благоразумными». — «Верно, что вы отец советской атомной бомбы?» — «Не верно. Я отец двух сыновей». — «Но ваши работы способствовали ее созданию?» — «Ее созданию способствовали даже работы Галилея». — «Резерфорд говорил о вас, что вы неистребимый оптимист. Согласны ли вы с этой оценкой?» — «Резерфорду виднее, ведь я был его учеником. Но я уверен, что будущее можно создавать только на базе оптимизма, иначе будущего у нас не будет».

В тот рейс Петр Леонидович был в годах уже немалых, но даже намека на увядание нельзя было подметить ни в его фигуре, ни в его движениях и тем более в его мыслях. Он всем внушал бодрость, так же как много лет назад внушал ее коллегам и даже самому своему учителю Резерфорду в Кавендишской лаборатории в Англии, в стране, на встречу с которой он снова стремился.

По утрам вставал раньше всех пассажиров «Михаила Лермонтова» и бодро расхаживал по палубам. Стучал в окно моей каюты: «Леня! Просыпайтесь! Солнце встало. Пора в путь!» Пешеходные, в хорошем темпе прогулки были его страстью. На Николиной горе он разработал четко вымеренный трехкилометровый маршрут — вдоль излучины Москвы-реки. Я не раз ходил с ним по «его» тропе. Петр Леонидович неизменно повторял: «Когда человек идет, ему лучше думается. Вполне объяснимо биологически…» И подробно объяснял, почему именно.

Это было главным требованием ученого к любой обстановке — иметь возможность думать. Во время таких прогулок как много неожиданного, необычного узнавал я от Петра Леонидовича. Он был превосходным рассказчиком, его мысль касалась не только научных проблем, но самых житейских, была всегда оригинальна, неожиданна. Однажды во время прогулки я что-то сказал о том, как чист и свеж сегодня воздух здесь, в полях, вдали от людской скученности. А он в ответ заметил: «Знаете ли вы, что в глотке воздуха, который мы с вами только что вобрали в себя, есть атомы, присутствующие в последнем выдохе, ну, например, Ньютона?» И посмеявшись над моим удивлением, добавил: «У нас у всех один довольно тесный дом — наша маленькая планета».

Когда «Михаил Лермонтов» пришел в Лондон, на причале Капиц встречали несколько почтенных седовласых джентльменов. Меня представили им, а потом, улучив момент, Анна Алексеевна тихонько пояснила: «Это люди с мировыми именами». В лицо я не знал никого, но в их сухоньких головах, сединах, сдержанных жестах и сдержанных улыбках, в скромной неброской одежде было что-то трогательно старомодное и в то же время значительное. Они сели в старомодные автомобили и укатили вместе с супругами Капицами в свою Англию, а я, глядя вслед, подумал, что, наверное, именно вот таким старцам и дано нести зерно высшей мудрости человечества, очищенной от шелухи житейского вздора и пустяков.

Но мудрость к ним пришла, когда они еще были молоды. Мудрость не накапливается с годами, как соль в суставах, она дар природы, так же как и талант.

В доме Петра Леонидовича в гостиной я видел картину, на которой были изображены два молодых человека, рассматривающих рентгеновскую лампу. Картина написана много лет назад, но без труда узнаешь в ее персонажах Петра Леонидовича Капицу и Николая Николаевича Семенова, двух академиков. Петр Леонидович рассказал мне историю создания полотна. Случилось это в двадцатом году. Шагали по Петрограду два университетских выпускника. Где-то заработали превосходный для того времени харч — полмешка гороха и петуха. Проходили мимо старого дома в Петрограде: «Здесь живет Кустодиев». Другой предложил: «Зайдем?» Сказали Кустодиеву: «Нарисуйте нас!» Художник удивился: «Почему именно вас? Вы еще никому не известны». Они ответили: «Станем известными!» Художник рассмеялся, усадил самоуверенных молодых людей и принялся за работу. Она завершилась созданием одного из лучших его полотен. В благодарность натурщики оставили художнику полмешка гороха и петуха. Мог ли тогда предполагать Кустодиев, что ему позируют два будущих Нобелевских лауреата?

На плите над могилой Ньютона в Лондоне высечена фраза: «Пускай каждый из живущих поздравит себя с тем, что существовало на свете столь великое украшение рода человеческого». Это прекрасное мудрое изречение можно отнести и к наиболее выдающимся последователям Ньютона, а академик Капица относился именно к ним. Портрет английского ученого на многие годы занял почетное место в его кабинете. Каждый, знавший лично Петра Леонидовича, может себя поздравить с редкой удачей общения с человеком поистине необыкновенным — об этом хорошо сказал пограничный майор в Ленинградском порту перед отходом в рейс «Михаила Лермонтова». История знает крупных ученых, сделавших немалое в науке, но знает лишь как ученых, подробности, создающие их личность, история забыла — не столь уж яркие были эти подробности. Не каждый талант многогранен, как алмаз. Академик Капица был не только выдающимся ученым, но и выдающейся личностью — разносторонней, неповторимой, самобытной. И сейчас, когда я пишу эти строки, когда заглядываю в свои старые и не очень старые дневники, то на каждой странице обнаруживаю нечто такое, о чем хочется непременно рассказать другим — интересно, необычно, поучительно. Передо мной яркие крупинки богатства его личности. Ведь и уйдя от нас, человек продолжает делиться с нами этим богатством.

У него завидная судьба. Он стал заметным сразу же с молодых лет. В 1922 году вместе с другими учеными его послали в Англию закупать научное оборудование, но вскоре оставили там для стажировки. Молодой Советской республике нужны были современные кадры для предстоящего научного броска в будущее. Оказавшись в знаменитой Кавендишской лаборатории в Кембридже, Л. Л. Капица стал учеником выдающегося английского физика Нобелевского лауреата Э. Резерфорда. Молодой русский быстро обратил на себя внимание, сделался одним из самых близких сотрудников Резерфорда, провел блестящие исследования по изучению альфа-лучей, свойств металлов и различных явлений в условиях сильных магнитных полей и низких температур. Его статьи охотно печатали самые крупные научные журналы разных стран. Уже через два года после приезда в Англию он с успехом защищает здесь докторскую диссертацию. Знакомится со многими выдающимися учеными того времени. Его опыты, проведенные в Англии, сыграли большую роль для дальнейшего развития ядерной физики. Академик Ю. Б. Харитон, который проходил в те же времена стажировку в Англии, рассказывал, что в Кавендишской лаборатории о Капице говорили, что он «делал то, что не могли сделать другие, даже сам Резерфорд».

Он вернулся в СССР в 1934 году ученым с мировым именем и стал директором им же созданного Института физических проблем Академии наук СССР. Возглавлял институт до последнего своего часа.

Нет нужды подробно говорить о сделанном им в науке — об этом в разные годы немало писалось в газетах, журналах, в книгах. Он внес большой вклад в развитие физики магнитных явлений, низких температур, электроники и физики плазмы. Его исследования и разработки привели к созданию новой отрасли промышленности, связанной с производством жидкого кислорода. Последние годы жизни он посвятил поискам решения проблемы управляемого термоядерного синтеза, столь важной для человечества. А сколько новых идей поддержал, сколько молодых вдохновил на дерзания, скольким в трудный момент протянул руку и помощи и поддержки. Академик Федосеев заметил, что в конечном счете центром всех научных исследований Капицы был человек — потому что для него, человека, Капица жил и трудился. И недаром к нему так тянулись люди. Как-то мне довелось увидеть записную книжку Анны Алексеевны с адресами и телефонами знакомых. Это был целый том, в котором сотни фамилий. И всем Капица был нужен, и все они были ему нужны. В его доме можно было встретить выдающихся научных светил нашего времени: Королева, Семенова, Келдыша, Харитона, Ландау, Тамма, Туполева, Лаврентьева. Многие видные иностранные ученые считали своим долгом нанести визит прославленному советскому физику.

Мне не раз доводилось наблюдать Петра Леонидовича во время его встреч с коллегами-учеными. К нему приезжали не только физики. Он уверенно толковал о вроде бы сторонних для него проблемах и с биологом, и с химиком, и философом, и геологом. Был притягательной силой не только для ученых. Дружил с Алексеем Толстым, Пришвиным, Довженко, Чуковским, Маршаком, Коненковым. В его доме я встречал Любовь Орлову и Святослава Рихтера, Ираклия Андроникова и Владимира Тендрякова, Екатерину Максимову и Владимира Васильева, Ию Саввину и Бориса Ливанова, Василия Смыслова и Виталия Севастьянова.

Я всегда задумывался: что же привлекает к нему людей столь разных? Его мировая слава, его блестящий ум? Несомненно и это. Но не только. Дом Капицы олицетворял собой лучшее, что несла в себе с давних времен отечественная интеллигенция — глубокий интеллектуализм, широту взглядов, благородство целей, демократичность и, конечно же, истинный патриотизм, его дом был вроде бы островком, шагнув на который ты оказывался в мире, где высокие нравственные ценности прошлого становятся достоянием нынешнего дня, твоим достоянием — черпай полной мерой!

Мне навсегда запомнятся беседы за длинным, сколоченным собственноручно хозяином дома обеденным столом в гостиной дачи на Николиной горе — их стиль, тональность, напряженность и даже горячность. Эти беседы никогда не были благодушными, поверхностными или салонными, обстановка, в которой они велись, и люди, в них участвующие, порой вызывали у меня ощущение, что я нахожусь в окружении хрестоматийно знакомых мне лиц, вдруг вошедших в эту гостиную из времен Пушкина, Герцена, Достоевского, Менделеева, Павлова. И о чем бы ни говорили — все увлекательно и значительно. Как-то я слышал замечание: «На Николиной горе, у Капицы, можно пройти университетский курс по всем дисциплинам».

В экспедиции на научно-исследовательском судне «Витязь» в Средиземное море и Восточную Атлантику участвовал крупный советский ученый, академик Евгений Михайлович Крепс. Зашел острый разговор о том, что у некоторых современных молодых ученых обозначилось стремление к полному и безраздельному сосредоточению на своей науке. Какой, мол, там театр, концерты, выставки! Главный их аргумент: в наше время каждая отрасль науки несет такой объём информации, что Ничто другое в голову уже не вмещается. Крепс, человек широко образованный, решительно возражал. Глубокое заблуждение, говорил он. Узконаправленный ум не способен на широкие обобщения! А без широких обобщений нет теории. «Во время научных сообщений на заседании президиума Академии наук, — рассказывал Крепс, — я всегда с нетерпением ждал, какой же вопрос на этот раз задаст академик Капица. У Петра Леонидовича неизменно имелся в запасе вопрос — по какой бы теме разговор ни шел. Однажды после доклада академика Бориса Александровича Рыбакова по истории славян Капица вступил с ним в дискуссию, заставив кое над чем задуматься нашего крупнейшего историка. Капица — физик. Кажется, при чем тут история народов? А при том, что все это — знания о нашем мире. И без них нам не обойтись, если мы хотим познать мир во всей его полноте и взаимосвязях».

Капица был насыщен столь разнообразной информацией, что мне казалось, ее хватило бы с избытком для многих незаурядных умов.

Однажды я привез к нему на Миколину гору известную французскую журналистку и писательницу, героиню Сопротивления Мадлен Риффо. Капица говорил с ней по-французски и поразил гостью знанием современной французской литературы. В другой раз я познакомил с академиком двух известных чехословацких путешественников Иржи Ганзелку и Мирослава Зикмунда. Они уезжали от него пораженные: «До чего же хорошо знает историю Чехословакии!» В Театре имени Моссовета, куда мы пригласили супругов Капиц на спектакль, я был свидетелем примечательной встречи за кулисами во время антракта. Главный режиссер театра Ю. А. Завадский вел неторопливую беседу с академиком П. Л. Капицей о проблемах современного театра. Со стороны можно было подумать, что разговор идет между людьми одной профессии.

Разговор был сдобрен юмором, и два корифея то и дело похохатывали. Я привык к тому, что в любом разговоре академик прибегал к юмору. Он не мог без него обойтись, как не может обойтись повар без соли. Петр Леонидович как-то сказал: «Тот, кто не понимает юмоpa — безнадежный человек. От него нельзя ждать ничего серьезного». Он с благодарностью воспринимал веселые истории, анекдоты, шутки, а в ответ расплачивался с вами тем же и вдвойне. Когда рассказывал о своих встречах с примечательными людьми, то непременно выделял в этих встречах те детали, которые вызывали улыбку.

— …Однажды в молодости в поезде я ехал в одном купе с Бернардом Шоу. Разговаривал с ним чуть ли не с придыханием: полубог передо мной! Спрашиваю: «А что вас побуждает к творчеству?» А он в ответ буднично и прямолинейно: «Обыкновенное желание заработать деньги».

— …Как-то меня пригласил в гости Герберт Уэллс. До того я никогда с ним не встречался и даже не знал, как он выглядит. Вхожу к нему в дом. Встречает меня в прихожей какой-то немолодой человек строгой внешности. Думаю, видно, кто-то из слуг. Ишь, какие здесь вышколенные слуги! Отдаю ему плащ, шляпу, спрашиваю: дома ли хозяин? «Он перед вами!» — отвечает человек.

— …А вот другой похожий случай. В Англии я познакомился с академиком Павловым. Уезжая на Родину, Иван Петрович предложил передать от меня письмо моей матери и рассказать ей о моем английском бытие. Приехав в Москву, решил это сделать лично. Приходит в наш дом, а матери нет. Заглядывает в другой раз — опять не застает. Когда явился в третий раз, прислуга — пожилая женщина — насторожилась и чуть ли не выставила визитера: подозрительным показался ей этот странный старик, должно быть, ходит и высматривает, что где плохо лежит.

И рассказывая о подобном, Петр Леонидович сам искренне смеялся, получал удовольствие от собственных веселых воспоминаний. Юмор в его доме неизменно сближал людей, а новичков сразу же приобщал к общему тону бытия этой семьи.

А бытие было простейшее, ясное, как лабораторный режим. Здесь не любили ни громких фраз, ни значительных поз, не признавали за чинами и регалиями права на преимущество перед подлинной ценностью личности. Не жаловали здесь и пышных подарков, особенно дорогих, но бесполезных вещей. Я был свидетелем искренной радости Петра Леонидовича, когда на праздновании его восьмидесятилетия на Николиной горе, из очередной подкатившем к дому машины вышел высокий плотный человек с целым кустом цветущего жасмина в руках. С шутливым жестом верноподданничества преподнес юбиляру. Это был академик Андрей Николаевич Туполев, выдающийся авиаконструктор.

Здесь все было просто и естественно: гости, мебель, еда, одежда. Однажды мне показали фотографию, на которой П. Л. Капица изображен во фраке, сидящим за столом Нобелевского банкета в компании красавицы — шведской королевы. Такой непривычный! Кажется, не Капица, а кто-то другой, похожий на него, — уж очень торжественный, прямо как царедворец! Но такое случалось редко. Ученый не терпел показную пышность, красивость, позу! «Все великое естественно». Его никогда заранее не интересовало, в каких чинах оказавшийся его собеседником человек. Для Капицы было важно прежде всего то, что это за личность перед ним, интересна ли, стоит ли на нее тратить время. Он был строг в отборе собеседников и даже прагматичен. Относился к тем людям, кому всегда не хватало времени. Наверное, по той причине ходил быстро, чтобы сэкономить время на передвижение. Дефицит его часов и даже минут объяснялся невероятной занятостью. Слишком много нужно было сделать в жизни, потому что Капица отлично понимал свое в ней назначение и хотел сполна возвратить долг великой природе, давшей ему жизнь и возвысившей его до постижения еще неведомых другим законов бытия природы. Он не любил время тратить на пустяки, на никчемные разговоры. Если разговор ему был неинтересен, уходил, и никто не смел обидеться, все понимали: следующие минуты ученый истратит на куда более значимое. Но если человек привлекал внимание, на время Капица не скупился. И одинаково, с уважением, с возвышающим собеседника вниманием, как равный с равным, разговаривал и с физиком мировой славы, и с печником, пришедшим поправить старый камин на его скромной даче на Николиной горе. Я удивлялся его безошибочному чутью на умных людей.

Однажды присутствовал при разговоре Петра Леонидовича с одним крупным деятелем культуры, сумевшим завоевать себе довольно громкое имя. Проходившие мимо случайные люди вспыхивали улыбками, увидев собеседника Капицы — какая знаменитость перед ними! На Капицу не обращали внимания, портретов его в газетных киосках не продают. Потом Петр Леонидович об этой знаменитости, как бы невзначай, между прочим, обронил: «Пустяковый человек» и больше уже не вспоминал — неинтересно! Как-то он сказал: «Умного человека всегда можно узнать по глазам. Глаза — это наглядно представленная вам обнаженная плоть самой сущности человека». Я позавидовал этой зоркости на людей ученого-физика, которая могла бы быть скорее присуща тем, кто работает с духовным, с человеческим материалом, нежели с бесстрастным миром атомов и молекул… Он объяснил это так: «Все мы составные единой природы. Не надо быть на нашей планете мимолетным пассажиром, надо относиться к миру, в котором волей природы ты оказался, с уважением, и он тебе многое поведает».

Старая истина утверждает: подлинный ученый должен быть романтиком. Помню, как в Югославии, в Дубровнике, где я его встретил, он восхищался уникальной красотой Адриатического моря, помню его фразу: «Такое даже самый гениальный художник передать не в состоянии. Мы считаем себя господами природы, а она всегда берет над нами верх».

Когда я вернулся из плавания на научном судне, которое работало в Бермудском треугольнике, и приехал на Николину гору, хозяин дома сразу же загорелся нетерпением: «Ну, рассказывайте! Какие вы там обнаружили тайны?» И хотя незадолго до этого его сын Сергей Петрович в своей очередной передаче «Очевидное — невероятное» беспощадно разделывался со всеми бермудскими «тайнами», Петр Леонидович слушал внимательно, с серьезностью, и мне казалось, что очень хочет получить от меня хотя бы какую-нибудь, даже самую пустяковую тайну. «Что там ни говорят, а в мире еще много необычного», — заключил он наш разговор.

В мире много необычного, и самое его большое украшение — необычные люди. Такие, как Капица. О Петре Леонидовиче говорили, что он олицетворял совесть и честь отечественной науки. Ученый перестает быть ученым, если он идет на компромисс со своими убеждениями. Капица никогда на это не шел — ни в юности, ни на закате жизни. Не поддавался никаким нажимам на его волю, считал нужным говорить то, что думает. За девяносто лет его жизни разные были времена, и порой, чтобы блюсти собственные моральные принципы, нужно было немалое мужество. В свое время, вопреки угрозам власть имущих псевдоученых, он не побоялся стать на защиту гонимых генетиков. В час торжества васхниловцев Капица в своем сугубо физическом институте проводит специальный семинар, посвященный проблемам современной генетики, и этим демонстративным актом в трудный момент оказывает новому направлению в биологии неоценимую поддержку.

Петр Леонидович показал мне папку, в которой были собраны уникальные документы — переписка П. Л. Капицы с И. В. Сталиным. Однажды Петр Леонидович познакомился с только что появившейся работой Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР». Работа вызвала у академика серьезные возражения, он нашел в ней суждения, противоречащие науке. Тут же на семнадцати страницах написал вовсе не похвальную рецензию на сталинский труд и отправил ее автору. Известно, действия Сталина были непредсказуемы. Но Капице хотелось верить в его способность разумно воспринять критику. В тот раз он не ошибся. Некоторые замечания академика были учтены автором при публикации статьи.

Так завязалась переписка, в которой Капица всегда говорил правду.

Когда по ложному навету был арестован молодой сотрудник Капицы профессор Л. Д. Ландау, Петр Леонидович немедленно написал письмо Сталину, в котором заявил, что, лишившись Ландау, отечественная наука лишится замечательного ученого. В ответ П. Л. Капицу вызвал Берия. На его письменном столе лежали толстые папки.

— Вы защищаете недостойного человека! — рычал Берия. Показал рукой на папки. — Здесь неопровержимые свидетельства того, что Ландау — японский шпион. Вот взгляните, взгляните сами!

Капица покачал головой:

— Не нужно мне глядеть. Вы лучше сами мне скажите, зачем профессору Ландау, выдающемуся ученому, быть японским шпионом?

Напряженный тяжелый разговор закончился тем, что Берия недовольно предложил Капице писать лично на имя наркома внутренних дел поручительство за своего острого на язык и беспощадного на характеристики сотрудника. Капица победил — Ландау освободили.

Так П. Л. Капица сыграл решающую роль в судьбе будущего выдающегося ученого, Нобелевского лауреата. Он сделал все, что было в его силах, и спустя многие годы, чтобы снова спасти жизнь своего коллеги, который разбился в автомобильной катастрофе.

Далеко не все гладко было и в судьбе самого академика. Вскоре после войны и он подвергся опале. Его сняли с поста директора института, и Капица был вынужден обречь себя на долгое затворничество на своей даче на Николиной горе. Самые верные, самые бесстрашные друзья оказали ему поддержку. Ученый не мог сидеть без дела. С помощью друзей, а в основном собственными силами, он создал на территории дачи базу для исследований. Работал как токарь, фрезеровщик, электрик, столяр, и небольшая сторожка (которую в шутку называли ИФП — изба физических проблем) превратилась в научную лабораторию. В ней были проведены блестящие исследования явления шаровой молнии. Петр Леонидович как-то показал мне эту лабораторию. «Видите вот эту оплавленную жаром кварцевую трубку? В ней впервые в истории была получена искусственная шаровая молния».

Петр Леонидович был не только сыном Отечества, но и сыном планеты, сознавал огромную личную ответственность за ее судьбы. Нет наук, обособленных друг от друга государственными границами. Наука интернациональна по сути своей, поскольку она плод всего человечества, человечеству и служит.

Когда П. Л. Капица узнал, что по распоряжению президента США резко сокращены научные контакты с нашей страной, то недоуменно пожал плечами: «Это явная глупость! Они сами себе вредят». Петр Леонидович один из немногих на свете, кто столь ярко и выразительно олицетворял собой интернациональность науки. Он дружил и сотрудничал с крупнейшими учеными многих народов: Эйнштейн, Резерфорд, Нильс Бор, Чедвик, Кюри, Ланжеван, Олифант…

Я видел портреты этих великих на стенах кабинета Петра Леонидовича. Это были его сподвижники, друзья, коллеги. Когда академик работал, склонившись над письменным столом, казалось, они по-прежнему участвуют вместе с ним, одним из последних оставшихся в живых из их блестящей плеяды в общем святом деле познания.

В том же кабинете есть шкаф, в котором висят строгие академические мантии — их хватило бы на многих ученых мужей. Когда Капицу выбирали в очередные почетные члены, то вручали очередную мантию. К концу жизни он стал почетным членом более тридцати иностранных академий, почетным доктором шестидесяти университетов мира. Я всего лишь раз увидел эти мантии, и мне казалось, что слышу их шорох под сводами храмов науки, в которых нельзя говорить громко, чтобы не спугнуть мысль.

Июньским днем мне довелось ехать на Николину гору в «Волге», которую вел Виталий Севастьянов. Он был худ и бледен — только что возвратился из длительного путешествия в космос и радовался прекрасному ощущению своих рук, лежащих на руле машины, которая катила по загородному подмосковному шоссе под сводами сосен старого бора. «До чего же хорошо дома!» — улыбался соснам Виталий.

Мы торопились, семья Капиц пригласила на обед к часу дня, и нельзя было опаздывать ни на минуту — в том доме порядок блюли железный — наука приучает к дисциплине. Потому ехали быстрее, чем хотелось бы космонавту, которому надоели космические скорости. Но в этот раз Петр Леонидович изменил правилу, обед задержали, академик сел в свое любимое кресло у камина, взглянул на Севастьянова: «Ну, что ж, рассказывайте».

Это был удивительный неторопливый рассказ о космосе — Севастьянов отличный рассказчик. Когда Петр Леонидович внимал, взгляд его голубых глаз обычно замирал на лице говорящего, но казалось, он не очень-то и видит это лицо, а смотрит куда-то дальше собеседника, в тот мир, который сейчас собеседник представляет, обогащая слышимое собственным воображением. Когда Севастьянов завершил повествование, Петр Леонидович медленно отвел глаза к окну, за которым темнели стволы сосен, и негромко, с неожиданной для него ноткой грусти произнес: «Завидую вам, Виталий! Это же чудо — увидеть нашу Землю из космоса! Ведь правда, она очень красива?»

Капица тревожился за судьбу планеты. Когда началась Великая Отечественная война, он на первом же антифашистском митинге в Москве от имени ученых призвал сограждан к борьбе с коричневой чумой. И сразу же сам стал солдатом, но полем его сражения оставалась научная лаборатория. Первая звездочка на его пиджаке именно за вклад в нашу победу. Огромный вклад! — он создал новый метод промышленного производства жидкого кислорода, столь нужный оборонной промышленности. На советских танках появилась иная, куда более прочная сталь, она прикрыла от пуль и осколков тысячи и тысячи солдатских сердец. Однажды я спросил Петра Леонидовича: «Наверное, вы постоянно несете в себе счастливое сознание того, что способствовали спасению стольких человеческих жизней?» Он коротко улыбнулся и коротко, не желая вдаваться в подробности своей биографии, ответил: «Спасти всегда приятнее, чем убить. Даже врага. Ведь и враг — человек».

Когда война кончилась, он немало сил отдал тому, чтобы предотвратить войну новую, — был участником антивоенных международных акций ученых. Крупнейший физик современности, много сделавший в поисках возможностей привлечения ядерной энергии на пользу людям, он лучше других знал, что песет эта энергия, если направить ее против людей.

Однажды мне случилось быть в югославском приморском городке Дубровнике. На одной из его горбатых улочек среди потемневших стен старой крепости я вдруг увидел сверкающую на солнце «Волгу», столь неожиданную здесь, да еще с московским номером. Я застыл как вкопанный. За рулем «Волги» сидел академик Капица. Ему тогда было уже за семьдесят. Вместе с сыном Андреем, попеременно меняясь за рулем, он привел «Волгу» из Москвы к берегам Адриатики. В Югославию приехал как гость президента Тито, с почетом был принят президентом. Ведь Петр Леонидович давний друг Югославии, награжден одним из высших орденов этой страны. Во время путешествия по Югославии он специально отклонился от намеченного маршрута, чтобы заглянуть в небольшую сербскую деревушку под названием Капица. Не отсюда ли вышли его далекие предки?

В гостинице «Эксельсиор» во время обеда Петр Леонидович посоветовал мне обратить внимание на официантов: до чего же вышколены, манеры безукоризнены, точность работы удивительна, каждый элементарно знает два-три ведущих европейских языка. «Вам надо обязательно поговорить с директором отеля, — настаивал Петр Леонидович, — Я с ним познакомился — интереснейший человек! И фамилия у него почти наша — Родин. Он расскажет много такого, чему нам следует в сервисе поучиться у югославов. А вы, Леня, об этом напишете!» В тот же день он познакомил меня с Родином. И это знакомство помогло мне подготовить для «Правды» статью «Индустрия туризма» — о том, как в Югославии используют природную красоту для добывания валюты, столь необходимой народному хозяйству. Академик Капица особо ценил международное сотрудничество во всех областях жизни. Он хорошо знал ему цену на собственном опыте.

Это была его последняя осень. Войдя в дом на Миколиной горе, я увидел Петра Леонидовича, который в своем любимом кресле у незажженного камина читал газету. Он всегда при появлении очередного гостя оживлялся: «Ну, рассказывайте, что нового?» Для его мозга новое нужно было, как воздух для легких. Но в этот раз не произнес обычной начальной, открывающей разговор фразы.

Положив газету на столик, сказал:

— Невеселые в мире дела.

И зашел разговор об этих невеселых делах. Но даже в размышлении о невеселом Петр Леонидович оставался оптимистом.

— Политический авантюризм в мире дошел до крайностей, — говорил Капица. — Конечно, никто не хочет умирать, даже тот, кто ядерной бомбой размахивает. Давно бы с удовольствием бросил эту бомбу в нас, да страшно, за свою голову опасается. Но ведь он авантюрист, действовать «на грани» ему присуще, каждый преступник, идя на дело, убежден, что не попадется. Преступники все-таки попадаются. И вот, кто размахивает бомбой, может ненароком и оступиться.

Петр Леонидович явно устал от долгого монолога и, завершая его, сказал:

— Словом, невеселые ныне времена, — помолчал, поднял на меня свои светлые, непоблекшие с годами глаза, которые вдруг вспыхнули улыбкой, и добавил: — И все-таки я верю в людей. Человечество не станет самоубийцей. Природа нас наградила самым высшим своим достижением — разумом. Что бы там ни было — разум есть разум, и давайте положимся на него.

Андрей Петрович Капица попросил нас, своих друзей, помочь ему перевезти родителей с дачи, в которой начинался ремонт, в расположенный недалеко от Николиной горы санаторий. За рулем сидел Андрей, Петр Леонидович устроился рядом с сыном. Когда машина тронулась, Петр Леонидович обернулся к нам:

— Ну, какие новости в мире, молодые люди?

Один из нас с шуткой ответил:

— В наше время, как говорится, лучшая новость — это отсутствие новостей.

Академик долго молчал, глядя на дорогу. Над дорогой сплетали ветви старые сосны, за ними желтел пожухлый луг, в конце его под обрывом проблескивала голубым река, в которой отражались пушистые редкие облака, медленно плывущие над присмиревшими осенними полями. Вдруг, уже не оборачиваясь к нам, как бы продолжая начатый разговор, Петр Леонидович произнес:

— И все-таки этот мир всегда для нас нов.

В санатории мы внесли вещи супругов Капиц в светлый просторный номер на втором этаже. Вслед за нами своей быстрой, стремительной походкой вошел в гостиную Петр Леонидович, мимолетно, без интереса оглядел комнату и тут же подошел к стоящему у окна письменному столу. Провел рукой по гладкой полированной поверхности, как бы прикидывая: удобен ли для работы. Поднял взгляд к окну. За окном стояли старые сосны, и их стволы бронзовели в лучах утреннего солнца.

После того скорбного дня, когда мы проводили ученого в последний путь, я написал о нем статью в «Литературную газету». Она называлась «Верю в людей!».

Пришло немало откликов. Но один из Ленинграда меня особенно обрадовал. Он был от того самого таможенника, который провожал «Михаила Лермонтова» в день открытия линии на Нью-Йорк. Таможенник был уже на пенсии. Он писал: «Не забуду слова пограничника-майора, который тогда отчитывал нас со старшиной. Он сказал: «С такими людьми, как академик Капица, большая честь даже стоять рядом! Именами таких людей называют корабли». И в заключение письма таможенник спрашивал: назовут ли?

Тогда в ответ на этот вопрос я не мог написать ничего вразумительного. Написал лишь одно: надеюсь…

Прошли еще годы, и однажды Андрей Петрович мне позвонил и объявил радостную для всех нас новость:

— Именем отца в Москве в Теплом Стане назвали улицу. И еще сообщили, что имя это получит новый корабль.

«Море плещется в моем сердце»

В этот день я впервые услышал зловещее «бора». Ветер дул с гор — с ним не до шуток. Ветер обрушивается на город тяжелым и стремительным ледяным потоком, не дай бог попасть под его «руку»! Суда торопятся уйти на рейд — иначе разобьет о причал. Наш капитан был встревожен. По прогнозу ожидается восемь баллов! Для стоящего у причала «Витязя» ветер оказывался отжимным, значит, будет со страшной силой давить в борт — выдержат ли швартовы?

Ветер дул всю ночь. Швартовы выдержали. Мы не верили, что соберутся на причале провожающие. Собрались. Десятка два самых стойких, в основном женщины. Некоторые прилетели из Владивостока — экипаж «Витязя» оттуда. Так и скитаются по портам, чтобы на коротком заходе судна хотя бы несколько часов повидать «своего», — обычная судьба моряцких жен.

«Витязь» медленно и устало отвалил от причала, набирая ход, устремился в сторону открытого моря отсчитывать последние мили долгих своих скитаний по морям-океанам. Рейс этот был для него завершающим в жизни. В Калининграде прославленному ветерану науки обещали почетный причал. Решили на его борту делать морской музей.

Как требует обычай, судно, отвалив от причала, трижды прогудело Новороссийску простуженным хрипловатым баском — прощаясь навсегда. И тут неожиданно для нас вся бухта, десятки стоящих у причала и на рейде судов нестройным, но мощным хором послали уходящему от них ветерану долгие прощальные гудки. Щемяще печальными были эти минуты, и у нас сжались сердца.

Немолодая женщина по-детски всхлипнула и приложила к глазам носовой платок. Рядом со мной стоял немолодой мужчина в выгоревшей бежевой куртке и черном берете. Тугой ветер бил ему в лицо, а он и не пытался от ветра защищаться. Вдруг шевельнул плечами, словно отряхивался от увлекших его куда-то дум.

— Неужели плывем?

И облегченно вздохнул, вроде бы перевел дух, вроде бы наконец позволил себе поверить, что путешествие, которое откладывалось не раз, все-таки состоится.

Обернулся ко мне: блеснул юношески яркими глазами в паутинке морщин:

— Вы впервые на «Витязе»?

— Во второй раз…

— А я в третий раз, — в его словах проступили горделивые нотки. И вдруг голос вроде бы померк — И увы, в последний!

— Все мы в последний. «Витязь» уходит на покой.

Он покачал головой:

— Меня тоже норовят спровадить на покой. Еле разрешили этот рейс. Предупредили: в последний раз в море. Возраст!

Он задиристо дернул головой с таким видом, будто с кем-то продолжал спорить.

— Как будто возраст человека в его годах! Ничего подобного! Поверьте мне, биологу, ничего подобного! Я встречал совсем юных стариков.

И вдруг вспомнил, что мы еще не знакомы, представляясь, вежливо склонил голову:

— Крепс, — и в ответ на мое представление протянул руку: — Очень приятно! Будем общаться целых три месяца! — кивнул в сторону моря. — Правда, нам невероятно повезло?

Проснулся от ощущения странного неудобства — перекатывает мое тело на койке, как бревно, — то в переборку вдавит, то швырнет к ограждающему барьеру койки. С трудом добрался до иллюминатора: море свинцово-серое, у волн белые хищные загривки. Шторм. Прогноз оказался верным. И вдруг вспомнил о пожилом человеке в черном берете и бежевой куртке, с которым познакомился на палубе в час отхода. Ему-то каково сейчас? Мне сказали, что во время нашего рейса Евгению Михайловичу стукнет восемьдесят и академик особо радуется тому, что столь почтенную в жизни годовщину будет отмечать в дальнем пути. Разный бывает путь! Если вот такой, как сейчас, когда к горлу подкатывает собственный желудок, — какая здесь радость?

С трудом заставил себя одеться и отправиться в кают-компанию на завтрак. Я не первый раз в море. Главное, во время качки не раскисать, не валяться на койке, баюкая свои страдания, — надо действовать. Но одно дело знать, другое мочь. Прошел половину коридора, судно завалило в очередной раз на борт, мертвой хваткой вцепился в поручень, прикрепленный в коридоре именно на случай качки. Моченьки нет никакой! Самая изнурительная хворь — морская. Не вернуться ли в каюту? Пропади все пропадом — этот завтрак, это недоброе утро, этот рейс!

С огромным трудом заставляю себя двигаться дальше — шаг за шагом. Вот наконец добрался до трапа. По нему три пролета вверх — и кают-компания. Одолеть бы эти пролеты!

И вдруг увидел впереди себя на трапе человека. Он хватался за поручень, чтобы не упасть, и медленно переставлял по ступенькам неуверенные ноги. Это был Крепс. Увидев меня, оторвал одну руку от поручня и приветственно ее вскинул:

— Отличная погодка! Не правда ли? То, что надо!

И в его лице проступил почти мальчишеский азарт — вот, мол, попали в хорошенькую передрягу. Нам, конечно, повезло. Проверим себя: настоящие ли мы мужчины?

Шторм был весь день и всю последующую ночь — если Черное море взбудоражится всерьез, успокоиться ему трудно. Недаром прозвано «черным». Ночью «Витязь» был вынужден сбавить ход — до того болтало. Даже на мостике толком не знали, когда доберемся до Босфора.

Я и раньше проходил Босфор, но все равно интересно стать свидетелем того момента, когда судно покидает одно море, чтобы вскоре войти в другое, потом в третье, четвертое, а оттуда — в Мировой океан. Но не дежурить же всю ночь у иллюминатора! Прилег на койку с твердым намерением соснуть часика три, не больше, а потом пойти на мостик к вахтенным и там дожидаться берегов Турции.

Грохот над головой динамика судовой радиостанции: «Товарищи! Сейчас семь часов пятнадцать минут, — сообщал бодрый голос старшего помощника, — «Витязь» только что вошел в Босфор».

Проспал! Я бросился на палубу. Был уверен, что окажусь раньше всех других. Но тут же заметил у борта знакомую, чуть сгорбленную фигуру в бежевой куртке и черном берете.

— Босфор! — радостно объявил мне Крепс, как какую-то очень для меня важную и счастливую новость — будто ради Босфора мы и отправились в это путешествие. И простер руку к берегу: вон он самый — владейте!

По обеим сторонам судна догорали на берегах последние ночные огни — одни в Европе, другие в Азии.

— «…Никогда я не был на Босфоре»… — продекламировал Евгений Михайлович, глядя на недалекий берег, над которым разгоралась блеклая зимняя заря.

Оказывается, действительно не был, объездил и обплавал полмира, а вот на Босфоре не бывал, и как это прекрасно хотя бы на закате жизни увидеть знаменитый пролив, о котором когда-то мечтал поэт. На закате жизни многое хочется повидать, чтобы во всей полноте понять, в каком прекрасном, удивительном мире посчастливилось тебе появиться на свет, провести в нем вроде бы долгие, но оказывается, такие короткие и быстротечные годы. Не только Босфор, этот старик увидит в нашем рейсе еще много для себя нового и неожиданного. Его лицо, освещенное слабым утренним лучом, казалось, стало еще светлей в открытой молодой улыбке. Какое это великое благо — в такие-то годы сохранить подобную улыбку!

Я подумал, что зря какое-то ленинградское начальство столь мучительно колебалось: пускать ли старика академика в рейс. Начальство понятно по какой причине тревожилось: как бы что не случилось, как бы не пришлось за научную знаменитость отвечать. А что может случиться, кроме того, что ждет каждого из нас рано или поздно? Как Крепс мог не принять участия в этом последнем рейсе «Витязя»! «Витязь» — часть его жизни, его счастливое возвращение в прошлое, а, как известно, добрая память воскрешает силы.

Почему-то стремительно наступал рассвет. На палубе собрались, наверное, все, кто не занят на вахте. Босфор ведь! По обе его стороны Стамбул, огромный древний город, а «Витязь» вроде бы катит по центральному стамбульскому проспекту.

— Видите, справа на холме купол? Вроде рыцарского шлема?

— Вижу. Около него минареты.

— Именно! А чуть подальше, видите, другой купол?

В самом деле, в окружении шести похожих на пики островерхих минаретов еще один отсвечивающий на солнце купол-шлем.

— Это Голубая мечеть. Чудо мусульманской архитектуры.

Ну откуда он все это знает? Ведь никогда на Босфоре не бывал!

Если перед тобой человек незаурядный, ты чувствуешь это сразу, даже тогда, когда он молчит. А Крепс не из молчальников. Он жив, общителен, любит спорить, но больше всего слушать других. И порой мне кажется, что на окружающий мир он смотрит не так, как мы, — внимательнее, зорче, мудрее, видит больше, глубже осмысливает. Он явно торопится жить. Наверное, оставшиеся годы жизни он намерен уплотнить максимально, чтобы в них вошло побольше для собственного познания и впечатлений, а главное, для возможности что-то в жизни успеть сделать такое, что еще не сделал.

Бежевая куртка академика неизменно присутствовала и днем и ночью у борта, в те моменты, когда судно проходило проливы, швартовалось в новых портах, оказывалось вблизи островов или просто встречалось с другими проходящими мимо судами. Он не наблюдал мелькавшую за бортом жизнь скользящим поверхностным взглядом пассажира, который куда-то едет. Он впитывал жизнь во всей ее полноте и в каждой черточке в отдельности. И радовался ей и удивлялся. Все было интересно!

— Взгляните, какая красота в этой штормовой волне! — И требовал от фотолюбителей — Снимайте же! Это удивительный кадр!

По утрам на палубе расспрашивал:

— Что сегодня передавали в последних известиях? Какие результаты выборов в Японии?

Останавливал одного из геофизиков:

— Скажите, а каково ваше лично отношение к теории дрейфа континентов?

В иностранных портах, куда заходил «Витязь», Крепс преодолевал многие километры, чтобы встретиться с архитектурной достопримечательностью или взглянуть на экспозицию местной картинной галереи. В Марселе я его встретил на вершине возвышающегося над городом холма, который венчает старинный храм «Нотр дам де ля гарде» — Божьей матери-заступницы. Вместо креста на храме фонарь маяка, под церковными сводами горит множество свечей в память усопших. Известен храм тем, что поминают в нем погибших в море и приходят сюда моряки поклониться памяти своих товарищей, которые однажды не вернулись из плавания.

— Мы же с вами тоже моряки! И тоже кого-то теряли… Хотя и неверующие, но так важно порой задуматься, помолчать, вспомнить об ушедших.

Евгению Михайловичу есть кого вспомнить из тех, кто вернулся в родной порт. Во время войны он как ученый работал над проблемой спасения экипажей затонувших подводных лодок. Многих удалось спасти. Но не всех.

В Барселоне, едва ступив на берег, академик Крепс отправился отыскивать музей Пикассо. Ведь Барселона — родной город великого художника. А Евгений Михайлович, оказывается, где-то встречался с Пикассо.

В Англии в порту Дувр не устрашился забраться на вершину прибрежного холма, на которой возвышались стены старинного рыцарского замка — в замке сейчас музей.

— Меня всегда увлекала рыцарская эпоха!

Я был на этом холме, тоже посетил замок, — забраться по крутой дороге туда и здоровому стоит сил, а уж пожилому, да еще с тяжким недугом, как у Крепса — поврежден позвоночник, совсем непросто. И все-таки академик решился. Интересно ему было взглянуть на доспехи рыцарей! И я не удивился: такой, как он, человек непременно должен увлекаться рыцарством.

Я не переставал поражаться его неутомимости, любознательности, широте интересов. Один из крупнейших современных биохимиков, основатель нового направления в науке, руководитель большой экспериментальной лаборатории в Ленинграде, главный редактор солидного научного журнала, член различных государственных и научных советов. И как его хватает, так сказать, на «постороннюю информацию» да еще на различные увлечения.

— Помните у Пушкина?

Я знаю, путь мой уж измерен,

Но чтоб продлилась жизнь моя,

Сегодня должен быть уверен,

Что с вами вновь увижусь я…

Это он в связи с завязавшимся на палубе разговором о том, как понимают любовь нынче и как понимали в прошлые века. А кто, как не Пушкин, воспел истинную, возвышающую и подлинно благородную любовь?

— Евгений Михайлович, вы так хорошо знаете Пушкина. У вас к нему особое пристрастие?

— Особое. Никто так, как он, не помогает мне мыслить и чувствовать.

Я вглядываюсь в озаренное вдохновением лицо Крепса, и мне кажется, что сейчас он похож на своего великого учителя и старшего друга академика Павлова. Вспоминаю павловские портреты. А ведь учитель и ученик чем-то похожи друг на друга, хотя вроде бы но внешности такие разные — один бородат, широколиц, другой лицом худ, подбородок тщательно выбрит. А может быть, он похож на тех, с кем сводила его жизнь — на Нансена или Амундсена? И от них есть что-то в его облике. Не внешняя схожесть, другое, может быть, какой-то особый свет в лице или особая глубина глаз, или вообще неуловимая черточка в облике, роднящая людей такого ряда.

Февраль самый негостеприимный месяц в этих краях: небо низкое, тяжелое, ветры штормовые. Мы вошли в Ионическое море. В его южной части нам предстоит отыскать глубоководный желоб, который для ученых представляет особый интерес.

Полигон нашли к вечеру, вдруг оборвался привычный гул машины под ногами и стало жутковато тихо. Только волны тяжко бились о борта.

Погода не для научных исследований. Но выхода нет — будем тралить. Предстоит опустить в желоб на трехкилометровую глубину донный биологический трал. Непростое это дело в непогоду — требуется и физическая сила, и ловкость, и даже отвага. А участвуют в этой операции люди немолодые — профессора, доктора и кандидаты наук, среди них академик Крепс. Для некоторых из них, как и для Крепса, как для самого «Витязя», этот рейс тоже последний. И каждому хочется из черных глубин малоисследованного желоба получить нечто особенное, неожиданное — как подарок судьбы под занавес.

Проходил час за часом. Ветер становился все крепче. «Витязь» теснили гигантские волны в гривах белой пены, и он покорно валился с борта на борт, словно услужливо кланялся морю. Иногда волны перекатывались через борт, и дежурный на тралении помощник капитана с тревогой поглядывал на седоголовых профессоров и докторов — как бы не унесла волна.

У лебедки собрались все заинтересованные лица, которым позволено заходить за ограждающий леер с висящей на нем дощечкой: «Опасная зона». В сторонке стоял худощавый сутулый Крепе — за ограду не пускали — если стальной трос, на котором висит трал, оборвется, то его конец начнет рубить палубу подобно ножу гильотины. В научной работе есть свои опасности, а в море их полно. Но морские ученые привыкли ко всяким горьким неожиданностям. Чего только в открытом море не бывает!

Однажды в одном из прошлых рейсов «Витязя» на его борту вдруг выявился тяжелобольной. Гнойный аппендицит! Пока доберутся до берега — человек умрет. Оперировал молодой судовой врач — это была его первая самостоятельная операция в море. Ассистировал ему академик Крепс — это первая его операция в жизни — до революции он закончил в Петербурге Военно-морскую медицинскую академию, но никогда врачебной практикой не занимался. Однако выхода не было, и новички, молодой и пожилой, взялись за скальпели.

Человек был спасен.

И вот сейчас академик стоит недалеко от лебедки и ждет подъема трала. У него к тралу тоже свой интерес.

Хлестали свинцовые струи дождя, свистел ветер, швыряло на волне судно, небо лежало чуть ли не на палубах, и в этой картине подъема трала было что-то драматическое, даже библейское, словно кучка состарившихся поседевших апостолов снимает с креста распятого Спасителя. Белый крестообразный трал с мокрой съежившейся нейлоновой сетью на раме, повисший на стреле, в самом деле был похож на человеческое тело.

Дернули шнур на бородке трала, и в противень, лежащий на палубе, выпала… одна рыбешка. Небольшая, размером с карандаш — с выпученным глазом. В сетке трала ободралась, кожа с нее слезла, поблескивало белое мясо. Совсем невзрачная рыбешка! Посмеивались: даже не золотая рыбка, а бриллиантовая, если придирчиво сделать расчеты: расход горючего, воды и продуктов, амортизация техники, зарплата экипажа. Но можно ли научные поиски переводить на язык хозрасчета? Не было бы в науке открытий.

Впрочем, сейчас никаких открытий не произошло, и седовласые профессора и доктора покинули палубу разочарованными. Так надеялись на этот вожделенный желоб, глубочайшую трещину в Средиземноморье, которая хранит еще немало тайн. Увы, на этот раз поделиться тайнами она не захотела. Всего одна рыбешка…

Это была рыбка Крепса. Может быть, еще неведомая науке?

— Нет! Обыкновенная глубоководная. Ничего особенного!

И все-таки положил в полиэтиленовый пакетик и понес к себе в лабораторию.

— Но если обыкновенная, почему она вам интересна?

— Каждое живое существо — загадка.

— И важна для науки? Вы будете по ней делать какие-то важные научные выводы?

Он взглянул на меня с легким снисхождением, как на наивного неуча.

— Выводы обычно делаются не по одному, а по многим образцам — если к науке подходить серьезно. Так будет и в этом случае. — Он с легкой грустью улыбнулся. — Только выводы будут делать, видимо, уже без меня. До выводов мне, пожалуй, не дожить.

— Значит, эту рыбу вы сберегаете для других?

— Для других. Точнее — для науки. Неважно, кто толкает вперед, лишь бы она двигалась, лишь бы не стояла на месте!

И понес «свою» рыбу в лабораторию. Я знаю, ему нужна вовсе не рыба, а ее мозг. Рыбу он выбросит, а вот маленький серый комочек из рыбьей головы, оказывается, для биолога ценнейшая вещь. Организм можно понять только в его развитии. В процессе эволюции мозг живого существа меняется. Есть такое понятие — «химизм» мозга. Мозг тоже эволюционизировал на протяжении истории жизни на Земле. Е. М. Крепса интересует биохимическая сторона эволюционного развития, в частности мозга. Чтобы понять эволюцию человеческого мозга, нужно исследовать все этапы развития от червей и насекомых до позвоночных. Наиболее многочисленный класс позвоночных — рыбы, обитающие в самых различных условиях. Какие химические механизмы живой клетки помогают рыбам приспосабливаться к этим условиям? В поисках ответов на эти вопросы и отправлялся академик Крепс в свои далекие морские вояжи. Исследования эти сложны, долги, кропотливы, но в конечном счете ведут к лучшему пониманию всего живого мира и высшего его представителя — человека.

Этим перспективным направлением в науке Евгений Михайлович увлекся еще в молодости, когда работал под руководством академика И. П. Павлова, а потом вместе со своим другом и учителем академиком Л. А. Орбели. Крепе добился того, что новое направление в науке, сравнительной физиологии и биохимии, которое он возглавил, было оценено и признано во всем мире.

— Евгений Михайлович, вы довольны сегодняшним тралением? Своей рыбой?

— Конечно! Мозг любого живого существа — великая тайна природы. Даже мозг самой ничтожной рыбешки.

Оказывается, сегодня мы все-таки добыли тайну в черных глубинах Ионического желоба!

В Марселе на борт «Витязя» поднялся немолодой элегантный француз. Его узнали сразу: мировая знаменитость, доктор Ксавье Фруктюс. Специально прилетел из Парижа, чтобы ступить на борт прославленного «Витязя» в его последнем прощальном рейсе и встретиться с академиком Крепсом, тоже знаменитостью.

Шагнули навстречу друг к другу на палубе, как два добрых, давно не встречавшихся друга.

— Все плаваете?

Все плаваю…

— И я тоже. Как нам с вами без моря?!

Крепс приложил руку к груди.

— Когда по ночам засыпаю, то слышу, как море плещется в моем сердце.

Они старые друзья и соратники — Фруктюс и Крепс. У них общие научные интересы. Француз не биолог — он один из крупнейших в мире специалистов по глубоководным погружениям человека. По имя академика Крепса известно за рубежом и не только среди биологов. Его высоко ценят как крупного теоретика и организатора исследований по пребыванию человека под водой. Сам много раз опускался на дно. Он «заболел» биохимией с юности, по одной химии для натуры Крепса было недостаточно. Натура оказалась бурной, деятельной и искала все новые и новые возможности своего проявления. В гражданскую войну он командовал взводом красноармейцев в борьбе против Колчака. В двадцатые годы стал одним из организаторов водолазной службы в нашей стране. Разработал принципиально новую методику глубоководных погружений. Немало наших моряков-подводников обязаны ему жизнью. И не только наших.

Я слышал разговор Крепса и Фруктюса, когда они прощались у трапа «Витязя».

— Мы, конечно, встретимся снова?

— А как же! — уверенно подтвердил Крепс. — Теперь где-нибудь в океане.

— Согласен! — улыбнулся француз. — Где-нибудь в самой интересной его точке. Ведь есть еще ветер в наших с вами парусах, коллега!

— Есть! И дел у нас с вами в океане еще немало.

В тот день «Витязь» покинул Марсель и взял курс к берегам Испании. Вечером в столовой команды по просьбе моряков Крепс рассказывал о значении глубоководных исследований в Мировом океане. Закончил выступление фразой, которую я записал дословно:

— Из космоса наша Земля выглядит голубой звездочкой. Это потому, что две трети ее поверхности покрыто водой. Если и есть на других планетах разумные обитатели, то они, конечно, нам завидуют. Столько на нашей планете животворной влаги! Нам с вами, друзья, надо гордиться этим великим богатством землян, хорошо знать его и, главное, беречь.

После выступления академика было немало вопросов. Кто-то из молодых поинтересовался, за что дали Евгению Михайловичу звание Героя Социалистического Труда.

— Просто мне посчастливилось участвовать в защите океана от беды.

Много лет назад в своем первом рейсе на «Витязе» он уходил в океан, чтобы выполнить ответственное правительственное задание — определить степень заражения морской фауны в результате испытаний американцами и англичанами ядерных бомб на атоллах. Он помог доказать недопустимость захоронения радиоактивных отходов даже в самых бездонных впадинах. Из-за глубинных циркуляций воды радиация грозила распространиться по всему океану. Этот рейс способствовал договоренности о международном запрете на сброс в океан опасных отходов.

Я подумал: как же не пускать этого пожилого человека в море, если он оказал морю такую услугу, если его жизнь вроде бы часть жизни самого моря. Тем более что его паруса еще полны ветра.

— Так и не могу уразуметь, кто из этих людей академик, кто профессор, кто просто рядовой в науке, — делился со мной наблюдениями молодой матрос, которого назначили на палубе помогать при подъеме трала. — Все вроде бы рядовые, никто из себя начальством не выказывает.

Однажды во время перерыва в тралении с этим матросом заговорил один из пожилых людей, дождавшихся подъема трала. Стал расспрашивать о жизни: учится ли дальше, чем интересуется, какие имеет увлечения. Матрос был удивлен, когда узнал, что беседовал с ним сам академик Крепс.

— Неужели моя рядовая матросская личность могла заинтересовать такого знаменитого ученого?

Оказывается, заинтересовала. У высоких научных умов должно быть непременное внимание к людям — люди — часть природы, самая ее замечательная часть — как ими не интересоваться? Наверное, такое внимание передается по наследству. Великий Павлов, полностью занятый своей наукой, все же умел замечать тех, кто рядом с ним, поддержать, помочь. Так однажды заметил молодого биолога Крепса, почувствовав в нем незаурядный аналитический ум. А прошли годы, и уже завоевавший признание Крепс вдруг ненароком определил судьбу будущего героя-папанинца, будущего академика, будущего нашего морского министра, создателя «Витязя» Петра Петровича Ширшова. Тот еще ходил в студентах, а Крепс уже был профессором. Студент переживал период жизненных неудач, они могли сбить юношу с избранного пути, разлучить с учебой. Узнав о трудностях студента, профессор посоветовал ему определиться в экспедицию, которую как раз формировали по Северному морскому пути, — «встряхнетесь, глотнете морского воздуха, окрепнете душой и телом — море делает людей стойкими». Из экспедиции молодой человек вернулся с орденом и на всю жизнь связал себя с морем.

Вечером, когда проходишь мимо каюты Евгения Михайловича, слышишь неторопливый стук пишущей машинки. Тычет в клавиши одним пальцем. Но упорно, без передыху. Пишет книгу. Не научную — для широкого читателя, прежде всего для молодежи.

— О чем книга? — спросил я его.

В ответ он слегка пожал плечами:

— В сущности, о нашем путешествии. О встретившихся людях. Но вообще-то — раздумья над жизнью, над миром, над временем, — Он улыбнулся. — Просто болтовня кое-что повидавшего в жизни старца. Вдруг кому-то из молодых что-нибудь в ней и приглянется, заставит хоть на миг задуматься. А если так — значит, писал не зря.

Каждый вечер, завершив занятия своей наукой, он садился за машинку и выстукивал «раздумья» для молодых. Однажды показал мне только что отпечатанную страничку:

— Как вы думаете, не слишком уж здесь заумно?

Страничка начиналась так: «Нам с вами повезло существовать на этой прекрасной планете. Только в старости по-настоящему понимаешь, что такое красота мира, в котором ты живешь, радость общения с людьми, любовь, доброта, счастье труда, поиски и открытия, наслаждение искусством. Как жаль, что это прозрение ко многим из нас приходит так поздно…»

Первого мая ему исполнится восемьдесят лет. К этому времени «Витязь» уже придет в Калининград и все мы разъедемся, а там, на берегу, в делах и суете, может быть, и не вспомнишь, что надо послать в Ленинград телеграмму и поздравить очень хорошего человека с его юбилеем. И вдруг мне пришла в голову, кажется, неплохая идея. Я отправился к помполиту.

— Внимание! Внимание! Доброе утро, товарищи! — услышали мы как-то утром но судовой радиотрансляции бодрый голос первого помощника. — Судовое время семь часов утра. 21 апреля 1979 года. Сообщаем вам, что сегодня мы отмечаем славный юбилей нашего товарища, старого витязянина, отважного морехода и замечательного ученого Евгения Михайловича Крепса. Сегодня исполнилось 79 лет 11 месяцев и 21 день со дня его рождения…»

И была вывешена веселая стенная газета, и прозвучала по трансляции веселая юбилейная радиопередача. В полной мере испытал в этот день юбиляр то, что он больше всего ценит в жизни — радость общения с людьми и улыбку.

Копенгаген был последним чужим причалом на пути «Витязя», последним из тысячи, к которым он швартовался на протяжении трех десятилетий. Там, на юге Европы, все давно цвело, а здесь на этом северном берегу только-только проступал пух молодой листвы.

Мы не торопясь бродили по городу. Конечно же, подошли к знаменитой Русалочке, символу Копенгагена. Она притулилась на валуне у самой воды, зябко поджала свой хвост, продрогшая под студеными северными ветрами.

— Недалеко отсюда есть памятник, возле которого нам нужно обязательно побывать, — сказал Евгений Михайлович, — Наш долг — мы же моряки!

Это оказался памятник морякам: в граните были высечены имена погибших в разные времена датских кораблей.

Мы молча постояли у гранитных плит.

Прошли еще немного и увидели огромный черный валун. На нем высечены барельефы трех мужчин в полярных штормовках п возле их ног собаки с нартами. Люди устремлены вперед, они бросают вызов природе, времени, расстоянию. Крепс сказал, что это памятник тем, кто осваивал Гренландию.

На всем пути, во всех портах, куда заходил «Витязь», мы неизменно встречали запечатленную в монументах, надгробьях, скульптурах, мемориальных кораблях, поставленных к почетным причалам, благодарную память людей о тех, кто, не зная в жизни покоя, шел на риск и даже смерть ради счастья поиска и открытия. И в своем последнем рейсе неутомимый странник и искатель «Витязь», казалось, намеренно приобщал нас, витязян, к свидетельствам величия духа и помыслов других народов, чтобы напомнить нам, что мы — бойцы одной великой и вечной армии прогресса.

— Как жаль, что у нас в стране почти нет подобных памятников мужеству наших соотечественников в покорении природы, — заметил Евгений Михайлович, когда мы возвращались на судно к пассажирскому причалу Копенгагена. — Нет монументов в честь открытия Антарктиды, освоения Арктики, высадки на Северном полюсе, перелета в Америку, мало памятников нашим великим морским исследователям, вообще мало мемориалов, связанных с нашим освоением моря. Почему? Мы же великая морская держава.

Он помолчал и вдруг печально закончил:

— Я предвижу, что идею превратить наш «Витязь» в мемориальное судно тоже будет непросто осуществить. Но мы должны бороться за осуществление этого замысла. Никогда себе не простим, если равнодушие нас победит.

Мы покидаем Копенгаген вечером. Залив был в тумане. Как нам сообщили, вся Балтика забита плотным, как войлок, туманом.

За пределами порта нас долго и тоскливо предупреждали об опасности густыми сигналами-гудками невидимые в набухшем вечерней мглой тумане плавучие маяки. «Витязь» отвечал им печальным басом.

Всю ночь раздавались тревожные вскрики нашего корабля. Туман не рассеивался и в мощном свете прожекторов вздымался призрачными волнами, пенился, словно кипел. С приходом утра он еще больше загустел, казалось, мы плывем в кипящем молоке.

Я поднялся на мостик. Там неотлучно находились капитан и его старший помощник. Глаза у них были красными от бессонницы и напряжения. Вахтенный помощник, болезненно щурясь, снова и снова пытался что-то разглядеть впереди по курсу судна. Но что там разглядишь! Видимость всего метров сто. Даже нос судна начисто стерт, словно его не существует вовсе, а фок-мачта еле обозначена.

Испытания подбрасывались одно за другим. Вышел из строя локатор через несколько часов, перегревшись от перегрузки, отказал и второй. Беда! Настоящая беда! Никогда такого не случалось. Шли словно ослепленные. И гудел, гудел «Витязь», предупреждая кого-то неведомого: уступи дорогу, я стар, слаб зрением, я иду на заслуженный покой, но я еще борюсь, потому что я не кто-нибудь, а витязь, и буду бороться до конца.

Шли по дороге проторенной, и опасность встречи с другими судами была велика. На баке, как в давние времена, торчал, закутавшись в овчинную шубу, впередсмотрящий и вслушивался в наползающие на судно волны тумана: вдруг долетят звуки идущего навстречу корабля — если вовремя услышать, еще можно успеть отвернуть в сторону. И не раз приходилось отворачивать.

Днем я увидел на палубе Крепса. Он стоял у борта, вглядываясь в холодную пелену тумана. Его лицо было исполнено спокойствия. Мне показалось, что он вроде бы даже радовался новому испытанию, которое случилось на последних милях долгого-долгого пути старика «Витязя».

Подставив лицо ветру, пересиливая рев судового тифона, крикнул:

— Отличная обстановочка! Как раз для закаливания нервов. В жизни надо пережить и такое!

Была еще одна тревожная ночь и еще одно тревожное утро… И вдруг притихла под ногами где-то в утробе судна главная судовая машина — еле ощутимо ее биение. Значит, сбавили ход, значит, конец пути. Подул тугой теплый ветерок, и стали медленно расползаться в стороны рваные клочья тумана. Мы увидели зеленые берега Родины.

Несколько часов хода по каналу, соединяющему Балтику с Калининградом, и вот он, последний причал там, за поворотом. Стоял солнечный весенний день. С городских бульваров ветер доносил до наших палуб запах молодой листвы.

…Толчок корпуса судна о причал, смягченный кранцами, крики с берега принимающих швартовы, последний вздох машины…

Щелкнули репродукторы судовой радиосети, и над палубами раздался голос капитана:

— Только что «Витязь» завершил свой юбилейный прощальный рейс. Долгие годы он честно служил науке, скитаясь по всем широтам морей и океанов, никогда не подводил моряков, стойко выдержал все испытания и теперь заслужил спокойного отдыха и почета. Мы передаем его гордый флаг в наследство тому, кто пойдет по проложенным «Витязем» тронам для новых поисков и открытий. Я уверен, что и через многие годы будем помнить о том, как когда-то ходил по морям-океанам славный наш «Витязь», гордость Отечества, корабль, с которым мы связали свои судьбы…

На причале Евгения Михайловича Крепса ждала машина, которую привела из Ленинграда его жена Елена Юрьевна. Крепе сошел с трапа, сделал несколько шагов в сторону, остановился, обернулся лицом к судну. И вдруг опустил голову в прощальном поклоне «Витязю», поклоне нам, его товарищам, счастливым ветрам странствий, оставленным за кормой милям, своему прошлому.

Он понимал, что вряд ли ему доведется снова уйти, в море.

Крепс подошел к своей машине, сел за руль, завел мотор, подождал минуту, словно в раздумье, и, включив скорость, повел машину в Ленинград.

Когда он приезжал в Москву, то непременно заглядывал ко мне домой — мы подружились. Бывая в Ленинграде, я заходил к нему в его скромную квартирку на окраине города, в которой существует прежде всего человек, его личность, а не мебель, не вещи — квартира мысли теля! Ни одна вещь не была самой по себе — каждая свидетельствовала о разных, самых неожиданных гранях этой незаурядной личности.

За стеклом специальной полки — коллекция кораллов и ракушек. Крепс их сам добывал в морях и океанах.

— Когда откроют музей «Витязя» — отдам коллекцию туда. Молодежи будет интересно.

Полон энергии, подвижен, жизнерадостен… Казалось, он снова готов к дальним рейсам.

— А почему бы нет? Мы же с доктором Фруктюсом договорились о встрече в Мировом океане!

Однажды позвонил из Ленинграда. Голос его был взволнованным:

— Плохи дела с «Витязем»! — сообщил он. — На последней миле к почетному причалу застрял бедняга в болоте равнодушия. Я же предупреждал!

И потребовал, чтобы в Москве я мобилизовал на борьбу энтузиастов, а он это сделает в Ленинграде.

— Немедленно свяжусь с академиками Трешниковым и Ивановым!

Через два дня снова раздался междугородный телефонный звонок. Крепс подготовил письмо в защиту «Витязя», сам объездил известных ученых и собрал подписи. Письмо послал со случайным человеком, который направлялся в Москву «Красной стрелой».

— Поезжайте на вокзал, встретьте этого человека и немедленно с письмом в ЦК! Перед равнодушием пасовать нельзя!

Я поднимаюсь по знакомой лестнице со щербатыми ступеньками. На четвертый этаж без лифта! Нелегко здесь ходить. А Крепсу тем более. У него был поврежден позвоночник — еще в те недоброй памяти времена насилия и беззакония, когда и он, замечательный ученый, оказался под подозрением. Друзья Крепса много раз советовали ему «поставить вопрос» о более подходящем для него жилье. Но «ставить вопрос» он не хотел — в Ленинграде нехватка жилья, столько нуждающихся, он не считает себя вправе на исключение. А местные власти не догадывались учесть трудности не очень здорового старика с мировым именем.

Жму кнопку звонка у знакомой двери. Елена Юрьевна сама открывает дверь. У нес осунувшееся лицо и какое-то заторможенное движение сухих, потерявших блеск глаз.

— Заходите!

В кабинете на письменном столе небольшой портрет Евгения Михайловича, в углу рамки полоска черного траурного крепа. Я вглядываюсь в знакомое мне лицо, кажется, даже здесь, на картонке фотоснимка, оно продолжает жить и куда-то звать себя и других.

Над письменным столом книжные полки. В них много-много книг, в основном научных, но среди строгих корешков я вижу знакомый — голубой. Книга для молодежи, которую по вечерам в своей маленькой каюте на «Витязе» выстукивал одним пальцем академик Крепе. Однажды он привез в Москву только что полученный им авторский экземпляр, вручил мне и грустно улыбнулся:

— Как говорили древние, я сказал и спас свою душу.

И сейчас перед портретом Крепса мне вспомнились слова, с которых начиналась одна из глав его книги: «Нам с вами повезло существовать на этой прекрасной планете».

Капитаны

Ждал: дадут гудок или нет? Еще на берегу меня заверили: обязательно дадут! Традиция! Но ведь традиции умирают… И однажды кто-то забудет или поленится, и промолчит корабль, а во второй раз скажут: может, и не стоит, ведь в прошлом рейсе гудков не давали, да и не пора ли вообще кончать, дело давнее, все уже позабыто.

Никого на судне я не спрашивал заранее, самому хотелось убедиться: помнят ли?

За бортом была северная ясная мгла. Я лежал на койке и слушал стук корабельной машины. Не заметил, как заснул.

Пробудился от гудка. Корабль зычно кричал в ночи, и мне казалось, что наполненное мраком круглое стекло иллюминатора дрожит под напором гудка, как мембрана в микрофоне.

Выскочили на палубу. Над судном висели неправдоподобно крупные и чистые северные звезды, они отражались на поверхности необычно спокойного штилевого моря, казалось, судно держит путь в просторы Галактики и путь этот вечен.

Где-то справа по курсу невидимый во тьме вставал одинокой гранитной твердыней остров Белуха.

Я подошел к борту. Скулы легких волн лоснились в звездном свете. Там, под этими волнами, во мраке глубин Карского моря лежит небольшое судно, о котором помнит история. И только что отгремевший внезапный ночной гудок корабля в его честь и в честь его капитана, которого тоже уже нет среди нас, и летит гудок корабля сейчас к нему туда, к звездам.

По темной арктической воде входил в гавань «Байкал», большой, белый, как айсберг, корабль. Красиво привалился к пирсу, споро пришвартовался.

— Не хотите посмотреть? — предложил мне сопровождавший меня работник порта Костылев. — Советую! Судно отличное. А капитан какой…

— Особенный капитан?

— Особенный. С такой биографией! Роман можно писать.

— Ну, если не роман, то что-то сказать в газете… Раз уж такой особенный.

Мой спутник с сомнением покачал головой:

— Вряд ли вам удастся…

— Почему?

— О таких, как он, не пишут, — он поколебался. — Дело в том, что в плену был…

На лацкане пиджака Костылева пестрели три орденские колодки — они подчеркивали убедительность его слов.

Судно показывал нам сам капитан. Высок ростом, строен, темные брови вразлет, горячие глаза южанина, острый профиль горца. Ему бы на лихого коня, да бурку на плечи, да кинжал к поясу. Но нет, в капитанском кителе не менее впечатляющ, а глаза хотя и с огнем, но неторопливые, сдержанные — капитанские. Что-то сильное, властное, неукротимое во всем облике — в лице, в том, как ступает по палубе, как отдает команды подчиненным.

Был в плену… Вроде бы с изъяном, под подозрением — не пустил себе пулю в последний момент, а живым оказался в руках фашистов, может быть, даже поднял руки: сдаюсь! Отдал себя на милость победителей, на милость ненавистного врага.

Но почему же все-таки ему сейчас, после войны доверили командовать таким большим судном? Наверное, простили плен…

Мы ходили по палубам судна, смотрели ходовую рубку, машинное отделение, кают-компанию — все, что обычно показывают на сухогрузе. Потом, естественно, были приглашены в каюту капитана — на чай.

Чай, естественно, был грузинским, высокого качества, отличной заварки, и капитану было приятно услышать наши похвалы.

— Это лучший сорт в Грузии, — пояснил хозяин каюты. — Я его пью с детства и каждый раз наслаждаюсь.

— Честно говоря, Анатолий Алексеевич, как-то неожиданно здесь, в Мурманске, в Заполярье, встретить моряка-грузина, — признался я. — На Черном море понятно, а здесь…

Он усмехнулся:

— Я родился и вырос в Грузии на берегу Черного моря, но, честно говоря, мне больше по душе северные моря.

Я обратил внимание на небольшую картину маслом, которая висела на стене капитанской каюты. Любопытная картина! На переднем ее плане — черный силуэт небольшого судна. Оно осело на корму, его палубные надстройки объяты пламенем, мачты обломались, торчат, как щепы, но с бака целит в море свой узенький ствол маленькая пушка, а возле нее темные фигурки людей. У дула пушки проблеск пламени — орудие ведет огонь по огромному военному кораблю, изображенному на втором плане картины.

— Что здесь происходит? — спросил я капитана. — Кто с кем сражается?

Качарава неопределенно двинул бровью:

— Да так просто, один военный эпизод… — и потянулся к заварному чайнику, подлить в наши чашки.

— А все-таки! — настаивал я.

— Долго рассказывать… — отозвался нехотя. — Когда-нибудь в другой раз…

Изображенная на картине неравная морская схватка произвела на меня впечатление, при прощании я снова спросил об этом, и снова капитан уклонился от ответа.

Когда мы с Костылевым возвращались из порта, я завел речь о картине.

— Сам ее видел впервые, — ответил он, — Но думаю, что на ней изображен бой «Сибирякова» с немецким линкором «Адмирал Шеер». Слышали об этой истории?

— Нет! Разве был такой бой?

— Был. И я вам скажу, под стать подвигу самого «Варяга». Даже похлеще: маленький ледокольный пароходик против фашистского броненосного рейдера! «Сибиряковым» командовал Качарава.

— Так он же герой!

— На флоте так многие считают. Но у вас в Москве начальство думает, к сожалению, иначе…

И посоветовал позвонить Качараве домой — он живет здесь, в Мурманске, — договориться о встрече.

— Может, дома сумеете его разговорить.

В центре Мурманска в доме, окна которого глядели на свинцовые волны северного моря, я оказался в мире далекой Грузии. В гостиной на стене был домотканый грузинский ковер, на столе тарелки с грузинским орнаментом, на тарелках приготовленный по-грузински шашлык и темноволосая быстрая хозяйка с милым кавказским акцентом.

— Пожалуйста, не стесняйтесь! — повторяла она. — У нас в Грузии говорят: радость не в том, чтобы вкусно поесть, радость в том, чтобы вкусно угостить.

Обстановка за столом сразу же сложилась непринужденно. Может, она и помогла Качараве быть откровенным? Он мне рассказал историю «Сибирякова». Легендарный ледокольный пароход прославил себя еще до войны, когда сумел преодолеть Северный морской путь за одну навигацию. Еще больше утвердил свою славу уже во время войны. В наше время об этой истории знают широко, она стала легендарной. Тогда, сразу после войны — помалкивали. А случилось вот что. Однажды пароход отправили с грузом продовольствия и топлива на арктические острова, где находились метеостанции, которые обеспечивали сводками караваны судов, шедшие из Англии в Архангельск и Мурманск с оружием от наших союзников. В Карском море «Сибирякову» неожиданно встретился прорвавшийся сюда гитлеровский линкор «Адмирал Шеер». Приказал пароходу застопорить машину, спустить государственный флаг, прекратить связь с землей и сообщить данные о ледовой обстановке в районе, где пролегала трасса очередного каравана союзников. Линкор намеривался устроить на него засаду. «Сибиряковым» командовал молодой капитан Качарава. В ответ на приказ врага он приказал спустить флаг с грот-мачты своего судна, но вместо красного гражданского к вершине мачты тут же взлетел бело-голубой военно-морской. И в следующее мгновение единственная зенитная пушечка на баке парохода первой открыла пальбу картечью по стальным палубам недалекого линкора, на которых собрались гитлеровские моряки, чтобы полюбоваться тем, как будут топить беззащитный пароход. А в этот момент радист «Сибирякова» отстукивал на Большую землю тревожную весть: в Карское море прорвался противник!

— Я стоял на крыле мостика… — рассказывал Качарава. — И помню, как в ответ на наши залпы на линкоре медленно повернулась башня орудий главного калибра, потом медленно опустились четыре серых ствола и глянули черными зрачками своих дул прямо мне в глаза. Я понял: это глядит в меня моя смерть.

Потом блеск адового огня, грохот, треск, шипение пара, резко вздыбленная под ногами палуба и постепенно мутнеющее сознание, как у человека, идущего на дно.

«Сибиряков» погиб вместе со своим экипажем. Шестеро оставшихся в живых пытались спастись в шлюпке, куда погрузили потерявшего сознание капитана. Но к шлюпке шел немецкий катер.

Уже после войны сибиряковцы узнали, что подвиг их был не напрасен: прибывшие по их зову самолеты сумели помешать линкору подстеречь крупный караван с оружием.

Подвиг был достоин восхищения. Но тогда, сразу после войны, к таким, как они, подходили по одной принятом мерке: были в плену! Значит, нарушили присягу на верность! Таскали на дознания. Требовали новых и новых подробностей. Потом вроде бы простили, учитывая героический бой «Сибирякова», но простили без особой охоты. И в печати — ни строчки!

— Все-таки напишу! — храбрился я. — Это же несправедливо, нелепо, преступно, наконец, замалчивать подвиг, который делает честь нашим морякам.

Качарава снисходительно усмехнулся.

— Зря потратите время и силы!

Время и силы пришлось потратить. И немало. Шел пятьдесят четвертый год… «Комсомольская правда», в которой я тогда работал, умела быть настойчивой. На нее цикали, а она держала свой курс. Уж не знаю, на каком уровне, должно быть, на весьма высоком, наконец, скрепя сердце разрешили.

И вот настал счастливый для меня, молодого журналиста, день: я развернул только что вышедшую газету. На последней ее странице бросался в глаза четырехколонник: «Картина в каюте капитана».

А прошло еще несколько лет, и сама собой родилась традиция: суда, проходящие недалеко от острова Белуха в Карском море, в определенной точке, обозначенной на карте, приспускают флаг и дают три протяжных гудка. И голые скалы холодного острова отзываются эхом — долгим и печальным, словно теперь уже далекое прошлое шлет кораблям ответный привет.

Помню тот давний день, когда с Анатолием Алексеевичем мы гуляли по набережной Мурманска. С моря дул колючий ветер. Из низких туч падали редкие и холодные, как льдинки, капли дождя. Качарава рассказывал об Арктике, о своей жизни, о войне, о плене — в гитлеровском концлагере, куда были направлены сибиряковцы, охранники долго пытались выяснить у них, кто капитан «Сибирякова». Так и не дознались.

Временами на набережной встречались моряки, некоторые узнавали Качараву, здоровались первыми. Прошла мимо группа молодых парней в голубых фуражках с крабами. Кто-то оглянулся нам вслед, и мы услышали: «Это он!» Значит, все-таки знают люди о подвиге! Замолчать нельзя.

И вот спустя много лет мы снова шагаем с Анатолием Алексеевичем по набережной. Но теперь у наших ног бьются волны уже теплого южного моря, а над нашими головами шелестят жесткими, словно жестяными листьями, пальмы. Качарава идет не спеша, высокий, сухощавый, в его подтянутой собранной фигуре, откинутых назад плечах, высоко поднятой голове — сила, властность и цельность характера. Всем своим обликом он — капитан, человек, привыкший отдавать приказы с уверенностью, что он прав. Даже трудно себе представить его горбоносое лицо без черного, круто выгнутого козырька капитанской фуражки. Кажется, он почти не изменился внешне с тех давних дней нашей первой встречи в Мурманске — бодр, энергичен, решителен.

В голубой дымке застыли на рейде корабли, один из них, большой белый сухогруз, похож на «Байкал». Но сейчас Качарава командует не одним судном, а десятками. Он начальник самого молодого в стране Грузинского морского пароходства. Чин большой, но для меня, как и для многих других, кто знает о подвиге «Сибирякова», он прежде всего «капитан Качарава».

Встретились пятеро черноголовых смуглых мальчишек. Один из них вскинул глаза на Качараву и замер в радостном удивлении. И слышу за спиной знакомое:

— Это он!

Батуми — город невеликий. До его окраины и пешком недолгий путь. А в погожую погоду прогулка вдоль теплого моря — одно удовольствие.

— Вы по-прежнему считаете, что северные моря самые привлекательные?

Он смеется:

— Привязанностям своим не изменяю. Впрочем, теперь даже Север к Батуми стал ближе…

В управлении пароходства, в кабинете Качаравы я видел огромную, во всю стену, карту мира и прикрепленные к ней крохотные макетики кораблей — они у льдов Арктики, у берегов Европы, Африки, Америки, Японии… Их порт приписки — Батуми.

На набережной, свесив над водой ноги, сидят загорелые батумские мальчишки и смотрят в море на корабли, которые уходят куда-то к синему морскому горизонту.

Мы входим с Качаравой в двухэтажный белый дом у моря. Возле дверей дома настоящие корабельные якоря, настоящая корабельная мачта во дворе с развевающимся на ней флагом.

Сегодня в Батумском мореходном училище встреча с капитаном Качаравой. Сегодня исполнилось тридцать лет с того дня, когда ледяные волны Карского моря поглотили небольшой пароходик под названием «Сибиряков».

— Это училище в свое время кончал Георгий Седов, — замечает Качарава, когда мы входим в здание.

Просторный актовый зал сине-голубой от курсантских фланелек и форменных воротничков.

— Встать!

Стук откинутых сидений и стук каблуков сливается в короткий сухой грохот, который в следующее мгновение обрезается чуткой тишиной.

— Товарищ начальник Грузинского морского пароходства… — докладывает вытянувшийся в струнку молодой франтоватый дежурный офицер.

Сотни пар юных глаз положили горячий взгляд на золото погон, на золото кокарды на фуражке начальника пароходства. И я вдруг вспоминаю горький рассказ Анатолия Алексеевича о его послевоенных злоключениях. Рассказывал он мне об этом уже в иные времена доброй для страны оттепели, рассказывал в Москве в моем доме. «Никогда не забуду, — говорил он, — как молодой лейтенант с чисто выбритым лицом и голубыми непреклонными глазами кричал на меня: «Мы никогда вам не поверим до конца потому, что вы были в плену у врага». Качарава временами наведывался в Москву по делам службы. Однажды в Союзе писателей я познакомил его с Сергеем Сергеевичем Смирновым. Тот сказал: «Этот подвиг не меньше подвига «Варяга». Мы будем хлопотать, чтобы Качараву представили к званию Героя». Хлопотали, писали бумаги, выступали в газетах. Но, наверное, наши бумаги каждый раз попадали на стол все к тому же голубоглазому лейтенанту — у него по-прежнему было непреклонное, чисто выбритое лицо, только чином он стал значительно выше — за усердие.

Вот Качарава подошел к кафедре, положил на нее руку, как на планшир, и остро и глубоко, будто в море, взглянул в сине-голубой зал.

— Я расскажу вам, друзья, о том, как погиб «Сибиряков»…

Немало в морях погибло кораблей — в ураганах, во льдах, на рифах, в морских битвах. Далеко не все их имена остались в памяти людской. Но были такие, о которых помнят, как о людях — героях, подвижниках, мучениках. Это случилось ровно тридцать лет назад, день в день. Их настигала огромная броненосная махина, ощерившаяся стволами тяжелых орудий. А у них была всего одна зенитная пушечка. Но врага нужно было задержать как можно дольше, чтобы он не прорвался к каравану…

И тогда я приказал открыть огонь…

На стене над письменным столом висела знакомая мне с молодости картина — бой «Сибирякова» с рейдером «Адмирал Шеер». В соседней комнате, в спальне, в белом квадрате подушки осунувшееся и странно потемневшее, столь мне знакомое лицо сильного, гордого, непреклонного человека, такое несовместимое с белым квадратом подушки. Болезнь расслабила, разоружила лицо, только глаза все те же — капитанские. «И тогда я приказал открыть огонь…»

Мы поборемся, мы еще не сломлены, говорили эти глаза, они улыбались мне, они убеждали: не верь больничной подушке, это недоразумение, это временно, по губы были жестко сомкнуты недугом.

Назо увела меня в другую комнату. Мне кажется, она не так уж изменилась внешне с того далекого дня, когда я впервые увидел ее в Мурманском порту возле только что пришвартовавшегося «Байкала», — грузинки умеют отважно сопротивляться разрушительному бегу времени. Как и тогда, в лице Назо все то же знакомое мне выражение, которое неизменно присутствует у жен моряков, — в нем мудрое и печальное терпение: все равно ничего не изменишь, коль ты замужем за человеком, уходящим в море на долгие месяцы!

Она мне сказала:

— Это последствия ранения и плена, — вздохнула и добавила обреченно — И теперешней его работы. Он хочет навести здесь такую же дисциплину, к которой привык в Арктике.

Помолчала, потеребив край темного горского грузинского платка, который был накинут на ее плечи и как бы подчеркивал печаль, поселившуюся в этом доме.

— Вы же знаете его… Он непреклонен. А многим это не нравится. И здесь, и в Москве. Надо его отправлять на лечение в Москву, написали туда…

В низинке между двумя хребтами на африканском берегу я разглядел небольшой светлостенный городок — он уступами забирался по склонам двух невысоких гор почти до самых их вершин. «Витязь» подходил к Сеуте — главному и единственному городу крошечной колонии на африканском берегу Гибралтара — Испанскому Марокко.

Судно поставили у дальнего причала, спустили трап, два ленивых пограничника в форме испанской королевской полиции, не торопясь, проштамповали наши паспорта, и мы шагнули на берег Африки. Городок был пестрым, крикливым, бестолковым, целиком состоящим из бесчисленных лавочек, лавчонок и магазинчиков, набитых бесчисленным количеством вещей самых разных и чаще всего бесполезных. Живет Сеута за счет бункеровки заходящих сюда торговых судов и на торговле бросовым ширпотребом, рассчитанным на моряков, у которых в попутных портах времени в обрез.

Через час хождения по горбатым улочкам городка устаешь от пестроты витрин с барахлом, от криков зазывал: «Купи Купи!», от приставаний чернявых мальчишек с сапожными щетками в руках: «Сеньор, у вас грязные ботинки!»

Если взглянуть на восток, то в жарком мареве солнечного дня прорисовывается синеватый горб хребта Сьерра-Бульонис. Именно этот горб и именуется одним из Геркулесовых столбов, а второй — на том берегу пролива — он еле-еле угадывается, будто легкий карандашный штришок на бумаге, — это Гибралтарская скала. Мы у старинных ворот в океан. Завтра через эти ворота выйдем в Атлантику к новым берегам и странам.

В порту недалеко от «Витязя» бросилась в глаза серая махина только пришвартовавшегося судна и красный околыш на его трубе — наш! Танкер: приятно встретить своих в чужом порту! Я подошел к соседу — он раза в три больше «Витязя». На носу его имя — «Херсон», на корме порт приписки — Батуми.

Вечером заглянули к соотечественникам в гости. Капитан и его помощники встретили так, будто давно ждали, будто специально зашли в эту крошечную Сеуту, чтобы поужинать вместе с витязянами, наговориться вдоволь с новыми людьми. Их понять можно. Уходил «Херсон» из своего Батуми в рейс всего на три недели, а оказалось, что в пути пятый месяц. И конца дороги не видно. Зашли в Сеуту за топливом. Отсюда отправятся в Аргентину, потом в Индию, потом в Пакистан… А до Сеуты скитались по просторам Атлантики и Средиземного моря, где только не побывали! Работают на фрахте — кто наймет. Нелегкая доля у скитальцев-моряков. А им ко всему прочему не везло с погодой. Недалеко от берегов Португалии попали в ураган. Девять дней штормовали. Получили сигнал бедствия с борта греческого судна — треснул на волне корпус. Немедленно пошли к греку на выручку, но раньше подоспело наше судно «Руза». Но к тому времени греческий сухогруз уже затонул. Всех спасти не удалось…

— Да и сейчас погода в Атлантике скверная. По прогнозу новый циклон идет. Так что держитесь, ребята!

— Будем держаться. Другого не дано.

Я спросил про Качараву: как он?

Капитан, средних лет, по виду суровый человек, вдруг прояснился в лице:

— Вы его знаете?

— Давно.

— Вроде бы получше Анатолию Алексеевичу, — охотно сообщил — В порт заглядывает. Прихрамывает, но идет уверенно, голову назад откидывает, не сломлен человек.

— Можно с вами послать ему письмо?

— Конечно. Он обрадуется: весточка из Сеуты! Теперь суда его пароходства по всему миру. Пишите! Сам зайду к нему в Батуми и вручу лично!

Я писал Анатолию Алексеевичу о том, что моряки помнят его, что все витязяне шлют привет ему, легендарному капитану, что завтра мы уходим в океан навстречу шторму, но, как говорят моряки, именно в штормах понимаешь, что значит жизнь…

Вернулся домой из плавания нескоро. Дома меня ждало письмо из Батуми. Капитан танкера «Херсон» писал, что, прибыв в Батуми, он в тот же день пошел к знакомому дому на тихой батумской улочке. Письмо из Сеуты он передал вдове капитана Качарава.

…За бортом плескались тяжелые, со свинцовым отливом волны Карского моря. По спикеру сообщили, что время завтрака. Надо идти в столовую команды. Я еще мало кого знаю из экипажа. Встретился мне на трапе молодой человек с ладной фигурой, в хорошо пригнанной к ней морской форме. По лычкам на погоне я понял, что старший помощник. А раз так, значит, именно он и стоял под утро на вахте, как положено старшему после капитана. Значит, именно он и приказал там, возле острова Белуха, салютовать гудками далекому прошлому.

Поймав мой взгляд, моряк задержал поднятую над ступенькой трапа ногу, зрачки его сузились, и я почувствовал, что он вроде бы что-то пытается припомнить.

— Простите… — проговорил неуверенно. — Что-то мне кажется, будто я вас встречал когда-то… Не в Батуми ли? Не вы ли приходили к нам в училище, в тот день вместе с капитаном Качаравой?

В Гавре для всех нас совершенно неожиданно на борт лайнера поднялись два новых пассажира — немолодой, чуть сутулый человек в очках и темноволосая женщина. За ними следовал по трапу матрос и нес их чемоданы. Я взглянул на мужчину и обмер: это был Дмитрий Дмитриевич Шостакович.

Весть о том, что на борту «Михаила Лермонтова» оказался выдающийся композитор, мигом распространилась по судну. На борту были западные корреспонденты, и они решили, что им чертовски повезло: можно взять интервью у самого Шостаковича! Но их ждало разочарование. Композитор был не очень здоров и после выхода судна из Гавра из своей каюты не выходил, даже в ресторан на обеды.

«Михаил Лермонтов» вышел в просторы Атлантики и устремился на запад в ту сторону, где каждый вечер прямо по курсу судна садилось солнце. Океан был пустынен, и казалось странным: мы находимся на проторенной трассе из Европы в Америку, а корабли встречаются так редко.

— Это же океан, а не подмосковное водохранилище, — сказал Арам Михайлович Оганов, капитан «Лермонтова».

Как журналисту он сделал мне исключение — разрешал бывать в ходовой рубке, наблюдать за работой судоводителей. С Арамом Михайловичем, одним из лучших капитанов советского флота, мы были знакомы давно, несколько лет перед этим он вел из Ленинграда в Монреаль другой лайнер — «Александр Пушкин», открывая первую в истории трассу от берегов Советского Союза к берегам Американского континента. Мне посчастливилось участвовать в том рейсе. Мы сдружились.

И вот в этот раз были снова на пути к Америке — открывалась пассажирская линия из Ленинграда в Нью-Йорк.

— Ничего! Скоро не только к берегам Америки, к сaмым далеким и заповедным берегам в океане будем возить пассажиров. — Оганов был уверен, что эра советского пассажирского флота в Мировом океане только начинается и сейчас самое главное для нас — завоевать престиж за границей — надежность, комфорт, гостеприимство.

Однажды утром Арам Михайлович позвонил мне с мостика:

— Идите скорее сюда! Кое-что вам покажем.

«Кое-что» оказалось лайнером, который шел навстречу «Лермонтову». Даже издали было ясно, какой это огромный корабль, нашему и не сравниться с ним в величине. Оганов дал мне бинокль, и я прочитал на борту приближающегося судна: «Франция». Ого! Сама «Франция»! Один из самых крупных и роскошных в мире лайнеров! Его строгие черные борта, ярко-белые палубные надстройки, его элегантные очертания, несмотря на величину, подлинное изящество в каждой детали облика свидетельствовали о высокородстве. Лайнер напоминал светского джентльмена, облаченного во фрак и манишку и собравшегося на придворный раут. Куда нам до него! Когда корабли поравнялись, наш «Лермонтов» показался рядом с «Францией» робким угловатым подростком. Как и положено по старшинству, он первым и поприветствовал по радиотелефону коллегу, поинтересовался, откуда следует. Коллега ответил: следует из Америки, из Нью-Йорка, комплект пассажиров неполный, но высшие классы заняты — путешествуют состоятельные.

— А у вас как? — поинтересовался капитан «Франции».

— Идем в Америку первым рейсом, — ответил Оганов. — Пассажиров тоже немного — только начинаем утверждать себя на линии. Конечно, с вами нам пока не сравниться.

Оганов, сжимая в руке шишку микрофона, помедлил, потом спокойно завершил сообщение:

— Но у нас на борту композитор Дмитрий Шостакович. Он следует в Нью-Йорк. Слышали о таком композиторе?

— Естественно!

Некоторое время французский радиособеседник молчал:

— Неужели сам Шостакович! — выпал из настенного динамика удивленный голос француза. — Вам повезло, коллега!

Снова помолчали; вдруг в динамике шевельнулась улыбка:

— Спросите у композитора Шостаковича, не хочет ли он пересесть к нам? У нас попросторнее. И ради него мы готовы повернуть назад — раз ему так уж надо в Америку.

Дмитрий Дмитриевич появился на палубе только через пять дней пути, когда мы были уже в середине Атлантики. Мы проходили так называемые Конские шпроты, где океан чаще всего спокоен и добр, и многие высыпали с утра на палубы, наслаждаясь прохладным морским бризом.

Я увидел Шостаковича на прогулочной палубе. Он сидел у борта в шезлонге и смотрел на океан. Мне очень хотелось заговорить с ним. Но нас заранее предупредили: Дмитрия Дмитриевича не тревожить, чувствует он себя неважно, и ему полезнее побыть в одиночестве. Я и не рассчитывал на разговор, когда проходил по палубе мимо него. Но он вдруг сам обратился ко мне с самым что ни на есть нехитрым вопросом:

— Не правда ли, отличная погода?

Понятно, мне повезло и было бы глупо не воспользоваться возможностью хотя бы для короткого разговора. В ответ я тоже банальными фразами подтвердил, что погодка, действительно, отличная, что при такой погодке морское путешествие одно удовольствие. Вот если бы так было до самого Нью-Йорка… Оп вежливо кивал, на его бледных тонких губах светилась легкая улыбка, я подумал, что, наверное, Дмитрий Дмитриевич чувствует себя уже лучше на свежем воздухе, что ему, должно быть, надоело затворничество. Он подтвердил эту мысль, сказав негромко, скорее даже не мне, а самому себе:

— Хорошо смотреть в океан…

Зная музыку Шостаковича, я был убежден, что ему наверняка должна нравиться эта великая и могучая стихия, которая таилась за бортом судна, что, конечно, океан по душе такому человеку, но не тихим и покорным, как сейчас, а бурным, страстным, в борении. Я сказал ему об этом. Он улыбнулся, задумчиво помолчал, по-прежнему глядя куда-то в забортный простор, и стекла очков его, казалось, впитали в себя морскую голубизну.

— Нет! Пожалуй, все-таки лучше океан спокойный. Особенно сейчас, когда идем к другому континенту. — И вдруг совсем неожиданно для меня, незнакомого Дмитрию Дмитриевичу человека, признался с доверчивым откровением, даже с какой-то беззащитностью — Что-то устал я от борений…

Наверное, мой неожиданный разговор с композитором придал уверенность судовому начальству. Значит, столь почетный пассажир снова стал доступным. На другой день объявили: вечером в музыкальном салоне лайнера состоится концерт судовой художественной самодеятельности. На концерт пригласили и Шостаковича, и он пришел. В зале оказалось довольно много зрителей, в основном это были иностранцы — американцы, англичане, французы, которые направлялись в Америку. Шостакович с женой скромно пристроился в сторонке с самого края ряда.

Перед началом концерта на сцену вышел первый помощник капитана:

— Дамы и господа, товарищи! — начал он, оглядев зал, как бы оценивая сидящих в нем. — Прежде чем начать наш концерт, я хочу с радостью и гордостью сообщить, что среди нас присутствует такой же, как вы, пассажир, великий композитор нашего времени Дмитрий Шостакович.

Все зааплодировали, и десятки пар глаз торопливо зашарили по залу, отыскивая человека, которого называли «великим», не сразу и нашли, а некоторые не нашли вовсе — не видели раньше даже его портретов. Дмитрий Дмитриевич помрачнел лицом, огорченно покачал головой — такое он не терпел.

Рядом со мной в зале сидела средних лет американка Барбара Купер. В ресторане ее определили за мой стол. На «Лермонтове» она оказалась в общем-то случайно. В Лондоне узнала, что в Нью-Йорк идет русский лайнер, билет ей вполне по карману. Так стала нашей пассажиркой. Кроме всего прочего, Барбаре Купер хотелось посмотреть, кто такие русские, живых русских вблизи она никогда не видывала. «Мой дядя русских знал, много рассказывал о них, — сообщила мне Барбара. — Во время войны он был моряком и встречался с вашими. А я русских видела только в кино. И там все они были такие свирепые, — она осторожно улыбнулась. — И вот я решила рискнуть. Люблю приключения!..»

Сейчас в музыкальном салоне, собираясь знакомиться с русским искусством, Барбара склонилась к моему уху и зашептала:

— Пожалуйста, скажите, из какой страны этот композитор и что он написал.

Я ответил, что коротко рассказать трудно. Но после концерта попытаюсь.

На сцену вышло два десятка молодых людей, мужчин и женщин, и, начиная концерт, хором запели:

Нас утро встречает прохладой,

В глаза нам смеется весна,

Кудрявая, что ж ты не рада

Весеннему пенью гудка?

Пели они задорно, весело, артистически безупречно, и я подумал: молодцы лермонтовцы — за такой короткий срок сумели подготовить песню к хоровому исполнению и справились с ней с успехом. Знал: готовили специально для того, чтобы сделать приятное автору. Когда был допет последний куплет и отгремели аплодисменты, Дмитрий Дмитриевич приподнялся со своего стула и сделал легкий поклон, адресуясь к сцене и залу.

Барбара снова наклонилась ко мне:

— О чем эта песня?

Что я мог ей ответить? Я сказал, что, пожалуй, она о хорошем настроении, о наступлении весеннего дня, который несет людям хорошее настроение.

Барбара согласно закивала:

— О! Это очень важно — хорошее настроение.

У американцев культ хорошего настроения. Ведь только с таким настроением можно удачно делать бизнес. К тому же американцы неизменно стремятся за свои деньги получить максимум прока. А на этом концерте они, кроме неведомых им раньше чужеземных песен и танцев, получили возможность лицезреть тоже неведомого им до сего момента великого человека, а великих на свете не так уж много, и после концерта оказаться при выходе рядом с великими, конечно, удача. Удачу надо ловить. К этому американцы приучены с детства.

За ужином я рассказал Барбаре про Шостаковича. Она слушала меня без показного интереса, а когда я рассказывал о том, как Шостакович в осажденном Ленинграде написал свою Седьмую симфонию, как ее исполнял большой симфонический оркестр в зале, от которого враг был в двух десятках километров, как звучала она из этого зала по радио на весь мир: Ленинград не сдался, Ленинград сражается, Ленинград победит! — в больших выпуклых, хрустально-чистых глазах Барбары навернулись слезы.

— Господи! Как мало мы о вас знаем! — призналась она. — Но мой дядя наверняка слышал и Шостаковича, и о его симфонии.

Ко мне вдруг обратились мои коллеги, приглашенные участвовать в первом рейсе «Михаила Лермонтова», западные журналисты, с просьбой. Меня, корреспондента «Правды», они считали вроде бы старшиной в нашей разноплеменной журналистской братии на борту лайнера. Потребовали: пускай Шостакович для них проведет пресс-конференцию. Капица-то отвечал на все их вопросы. У журналистов немало вопросов и к Шостаковичу. Я пошел к Дмитрию Дмитриевичу с уверенностью, что он откажет. И он отказал:

— Прошу вас, избавьте меня от подобного, — сказал он, и при этом вид у него был такой, будто с горечью вынужден принести мне большое огорчение. — Я так не люблю пресс-конференции!

А на другой день на палубе я встретился с Арамом Михайловичем Огановым. Он сообщил с явным удовольствием:

— А нам Дмитрий Дмитриевич не отказал.

Действительно, морякам не отказал. Одно дело — утомительные пресс-конференции с настырными журналистами, особенно западными, другое дело — встреча с моряками.

Это был не доклад, не лекция, это была просто беседа милого, доброжелательного, мягкого и интеллигентного человека о своей работе. В столовой команды сидели моряки, дорогие сердцу Шостаковича ленинградцы, и разговор с ними был легок и естествен. Зачем едет в Америку? Присвоили ему почетное звание доктора в одном из университетов, пригласили на вручение диплома и докторской мантии. Спрашивали о многом другом и, конечно, о Седьмой симфонии. Он сказал:

— Когда я узнал, что ее будут транслировать по радио отсюда, из моего осажденного Ленинграда, то подумал, что, может быть, и я хотя бы немного пособлю в спасении нашего города.

Гигантский город долго не обозначался там, где должен был появиться — прямо по курсу судна, хотя лайнер был почти у самого берега. Казалось, на Нью-Йорк было наброшено тяжелое ватное одеяло — города не было видно. Лайнер подходил почти к подножиям небоскребов. Город оказался погруженным в ядовитый нью-йоркский смог и раскален тропическим зноем.

Нас предупредили, что в порту антисоветчики намериваются устроить демонстрацию протеста в связи с прибытием в Нью-Йорк «Михаила Лермонтова». Но смог был таким тяжким, жара такой расслабляющей, что даже злой пыл ненавистников иссяк перед обстоятельствами. Погода оказалась не для митингов и протестов. В порту нас встречали только те, кто пришел приветствовать. Их было немного.

Перед швартовкой я обошел палубы лайнера. За полмесяца пути привык к нему, полюбил судно — уютное, удобное, красивое. Конечно, не такое большое, не такое респектабельное, как, например, «Франция» — не для миллионеров, — но таким, как Барбара, нравится. В тот год в советском пассажирском флоте оно было самым современным и считалось флагманом.

Мне было грустно расставаться с судном, которое на две недели стало моим домом. Вступлю ли когда-нибудь на его борт снова? Вряд ли. Из Америки на Родину мне предстояло возвращаться уже самолетом.

Я поднялся на мостик, куда меня временами приглашали вахтенные, и, придерживаясь старинного обычая прощания с судном, коснулся рукой отполированной ладонями вахтенных рукоятки штурвала:

— Прощай, Юрьевич!

У кораблей, как и у людей, заранее судьбу не предугадаешь. Знать бы. мне тогда, что пройдут годы и этот огромный красавец лайнер в недобрый час с распоротым скалами брюхом уйдет на дно возле берегов далекой Новой Зеландии. Был бы на нем капитан Оганов — такого бы не случилось, я в этом уверен. «Лермонтов» не вернулся. К сожалению, далеко не все корабли возвращаются к родным берегам.

Когда я узнал об этой горькой вести, в памяти всплыл облик задумчивого человека в очках, сидящего в шезлонге у борта, и его слова: «Все-таки океан лучше видеть в покое».

Но в тот год лайнер был молод, полон сил и надежд на будущее, его капитан предрекал ему большое плавание к самым далеким берегам на самых далеких широтах.

В Нью-Йоркском порту меня ждали, и я быстро прошел пограничный и таможенный контроль и, направляясь к выходу за огораживающим портовую зону барьером, увидел встречающих. В руках пожилой женщины был огромный букет алых роз. Он предназначался мне. Женщина издали улыбалась. Но в следующий момент я увидел, как ее широкая — от уха до уха — белозубая американская улыбка медленно сползла с лица, а глаза в удивлении округлились. Женщина смотрела куда-то поверх моего плеча. Я оглянулся и обнаружил, что за мной идет к выходу Дмитрий Дмитриевич. Узнала его — ведь она была американкой, родившейся в России. В тот же день в вечерней газете мне показали снимок Шостаковича, сделанный в порту. Композитор несколько напряженно улыбался, а в руке держал большой букет роз, тех самых. В подписи под снимком стояло буквально следующее: «Знаменитый русский композитор Дмитрий Шостакович прибыл сегодня в Нью-Йорк на советском лайнере «Михаил Лермонтов», открывшем постоянную пассажирскую линию между США и СССР».

Шостакович был поставлен по значению на первое место, а приход флагмана нашего пассажирского флота на второе, после запятой — так вроде бы, между прочим. У американцев свои критерии. Лайнеров в Нью-Йорк прибывает много, в том числе таких, как наш, а Шостакович на свете один.

Вечером я заехал в порт на «Лермонтов», чтобы проститься с Огановым и со всеми, с кем подружился в рейсе. Оганов только что провел пресс-конференцию для нью-йоркских журналистов.

— Жаль, что опоздали! — он был в добром расположении духа. — О чем только меня не спрашивали! Интересовались, кто такой Михаил Лермонтов — советский партийный вождь или министр. А один полюбопытствовал: верно ли, что лайнер прибыл в Нью-Йорк специально для того, чтобы доставить сюда композитора Шостаковича. И знаете, что я ему ответил?

Оганов со смехом откинулся в кресле.

— Я ответил: вы правы! Напишите, что нам выпала большая честь его доставить, а вам большая честь его принять.

Барбара пригласила меня в гости. Жила она в маленьком городке километрах в тридцати от Нью-Йорка в штате Нью-Джерси. Эндрю, ее муж, сам приехал за мной на машине. Он сообщил, что ради меня Барбара на обед позвала своего дядю, моряка, бывшего капитана. Он знает русских и даже немного говорит по-русски.

Домик у Куперов был небольшим, но приветливым. В маленькой гостиной на стене прикреплены открытки и цветные фотографии — свидетели поездок Куперов. Они большие любители путешествовать. На видном месте оказалась цветная фотография «Михаила Лермонтова» с чьей-то подписью в уголке.

— Это расписался сам капитан, — с гордостью сообщил Эндрю. — Очень любезный человек ваш капитан.

Дядя Барбары к обеду опоздал — на дороге образовалась автомобильная пробка из-за аварии. Это был морщинистый, худощавый, подвижный человек, полный оптимизма, об оптимизме свидетельствовала даже его лысина, которая бодро поблескивала в падавшем из окна луче солнца. Здороваясь со мной, он улыбнулся всеми своими морщинами и бодро заявил:

— До свидания!

Оказалось, что мистер Герберт Хьюз знает по-русски еще «на здоровье», «до дна», «полундра» и «Катюша». Этим его знания нашего языка исчерпывались.

За обедом мистер Хьюз был разговорчив, много курил и почти ничего не ел. Его обуревали воспоминания. Да, он знает русских, бывал в России, правда, всего один раз. Ходил в порт Полярный на транспорте «Лонг Айленд» в морском конвое.

— Это было настоящее дело, доложу я вам! — вскрикивал Хьюз. — Шторм, туман, холодища адовая. Германские самолеты липнут к конвою, как осы. Мы едва успеваем отплевываться зенитками.

Хьюз так разволновался, что даже привстал над столом, словно выступал перед многолюдной аудиторией.

— Вдруг вижу, из тумана два эсминца, как коршуны, аж пена у бушпритов. Прямиком на мою посудину. Докладывают на мостик: с кормы — третий! Ну, думаю, каюк! В клещи берут! И тут этот третий, будто тигр, бросается на первых двух и давай по ним палить! Смотрю в бинокль: на гафеле бело-голубой флаг с красной звездой, серпом и молотом. Русский! На борту его название. Но попробуй, прочитай! На моей посудине никто русского не знал.

Рассказчик опустился на стул, прикурил сигарету, медленно выпустил дым, давая себе передышку в стремительном потоке воспоминаний.

— …Ну, тут на помощь вашему эсминцу подоспел английский крейсер. Отогнали немцев. Потом этот эсминец всю дорогу шел недалеко от нас в конвое, мы поглядывали на него, и на душе становилось спокойнее.

Хьюз вздохнул:

— К сожалению, имя нашего спасителя не помню.

Полярном мне его называли, но оно такое сложное для нашего уха, что я тут же забыл. Запомнил лишь: «самый храбрый русский на Севере». Вы не слышали что-нибудь о самом храбром вашем корабле на Севере?

— Нет, не слышал!

Потом мистер Хьюз вспоминал дни, проведенные в порту Полярный, выгрузку судов конвоя, встречи в Полярном с русскими.

— Отличные парни! Совсем свои, и даже странно, что по-нашему не говорят. В Полярном мне рассказывали, будто к нашему каравану рвался немецкий крейсер, а его задержал какой-то ваш торговый кораблик: сам погиб, но флага не спустил.

— Это был «Сибиряков», — сказал я.

— Может быть. Ваши названия трудно запомнить. Главное, что он выручил конвой. Представляете? Прорвался бы немец в тот момент, когда его не ждали, и совсем с неожиданной стороны. Все равно что гангстер из-за угла. Сперва напал бы на ваш караван, потом на наш. И вполне возможно, не сидел бы сейчас перед вами Герберт Хыоз.

Глядя на кончик дымящейся сигареты, Хьюз задумчиво улыбнулся:

— Помню, решили организовать футбольный матч. Международный. Англичане сколотили команду, но у них не хватало форварда. Я и вызвался. Играли против ваших военных моряков…

Он вдруг ткнул вилкой в сардинку, отправил в рот, медленно пожевал.

— Ну и кто выиграл? — поинтересовался я.

Американец сокрушенно развел руками:

— Уж извините! Выиграли мы. Не помню, с каким счетом, но наши взяли верх. Это точно! И представляете, два гола забил я, Герберт Хьюз!

В Вашингтоне в нашем торгпредстве на стене я увидел портрет немолодого человека с высоким чистым лбом, в очках, за стеклами которых проступали твердые зрачки сосредоточенных думающих глаз. Лицо было незаурядным, принадлежало наверняка человеку в этом доме уважаемому — раз портрет висел на видном и почетном месте. Мне объяснили: это Ничков, один из тех, кто создавал и укреплял торговые отношения между нашими странами, отдал своему делу многие годы жизни, а в конечном счете и саму жизнь. Он прибыл в Нью-Йорк в первый год Великой Отечественной войны, участвовал в организации поставок из Америки оружия и техники, обратным рейсом караваны везли из северных советских портов в порты Англии и США лес, в котором они тогда так нуждались. Отправку леса для союзников обеспечивал Ничков. Он был не только деловым и самоотверженным в работе, но и мудрым человеком. Его высоко ценили и англичане, и американцы, называли «надежным в бизнесе русским».

— Ничков мечтал об этом дне, о дне, когда к берегам Соединенных Штатов прибудет первый лайнер нашей первой пассажирской линии, — сказал мне заместитель торгового представителя. — Говорил: подойду однажды к окну и увижу, как из океана направляется в порт стройный, красивый пароход под красным флагом. И именно на нем и вернусь на Родину…

Он был мечтателем. Однажды его сердце, перегруженное многолетним, не знающим меры трудом, не выдержало. Оно остановилось, когда он сидел в своем кабинете здесь, в Америке. Немного не дожил до того дня, когда ранним жарким утром у пассажирского причала Нью-Йорка пришвартовался «Михаил Лермонтов».

Только-только разговорились с Николаевым, как его срочно вызвали в дежурную комнату.

— Прибыла группа иностранцев. Ваша очередь вести!

Что ж, дело привычное. В музей немало иностранных гостей ходит. Не удивительно: один из лучших военно-морских музеев в мире! На этот раз оказалась группа английских военных моряков. Их корабль прибыл с дружеским визитом в Ленинград. Я присмотрелся к ним: рослые, подтянутые, такие элегантные в своей традиционно сдержанной, неброской морской униформе и молодые, не старше тридцати, войны не знают. Я следовал по залам за группой — интересно было послушать, как Николаев ведет объяснения. Он-то знает, о чем говорить, особенно когда перед ним стенды времен Великой Отечественной.

— Мистер Николаев, научный сотрудник музея, — представил его переводчик при знакомстве.

Офицеры кивнули.

Экспозиция у англичан вызвала интерес: с любопытством познакомились с основателем российского флота ботиком Петра Первого, моделями самых знаменитых российских кораблей. В зале Великой Отечественной задержались дольше. Особенно заинтересовал стенд, посвященный операциям Северного флота. Возле стенда, под стеклянным колпаком была модель боевого корабля.

— Это «Гремящий», — пояснил Николаев. — Участвовал в проводке английских и американских конвоев.

Он показал на фотографию морского офицера, помещенную на стенде.

— А это его первый командир. Турин.

— А это кто? — спросил один из англичан, разглядывая соседний снимок. На нем был изображен другой офицер. Опустившись на колено, он склонился перед флагом корабля в торжественный момент присяги.

— Это я, — сказал Николаев. — Командовал «Гремящим» после Турина.

— Мистер Николаев, который перед вами, награжден орденом Британской империи, — пояснил переводчик.

Два десятка молодых людей в форме, как по команде, замерли в положении «смирно» — будто перед ними вдруг предстал адмирал. И с этого момента обращались к Николаеву не иначе как «сэр». Еще бы! Скромный экскурсовод ленинградского музея вдруг оказался кавалером одного из самых почетных орденов Великобритании!

Всякий раз, оказавшись в Ленинграде, непременно выкрою час-другой, чтобы побродить по удивительному городу. В общении с ним неизменно становишься богаче и в мыслях и чувствах. Однажды остановился на набережной возле строго классического стиля здания, в котором расположен главный в нашей стране военно-морской музей. И вдруг вспомнилось путешествие в Америку, оно начиналось отсюда, из Ленинграда, на «Михаиле Лермонтове», и маленький городок в штате Нью-Джерси, и живое, полное энтузиазма лицо Герберта Хьюза. Кто же все-таки спас «Лонг Айленд»? И я перешагнул порог музея, в котором до этого бывал не раз.

Начальник музея сказал:

— Думаю, это был «Гремящий». У нас ему посвящен специальный стенд. И в архивах кое-что сохранилось.

Но лучше всего вам встретиться с бывшим командиром «Гремящего».

Он потянулся к телефону:

— Сейчас попрошу его зайти сюда.

От неожиданности я даже растерялся: сейчас увижу перед собой легендарного командира легендарного военного корабля!

Но как раз в это время на столе у начальника музея зазвонил телефон. Прибыли англичане!

И вот наконец все экскурсии завершены и мы с Николаевым одни. Он среднего роста, коренаст, голова слегка поседела, лицо неулыбчивое. И экскурсию англичан вел, не поззоляя себе никаких эмоций, просто излагал положенный материал, хотя во многих событиях, о которых повествовал, участвовал лично.

— То, что вам рассказывал американец, могло быть и с «Гремящим», и с «Сокрушительным», — сказал он, выслушав меня. — Морских схваток тогда случалось немало. Наша задача состояла в охране конвоев. Вот мы и охраняли. Как могли…

Как могли… Это были легендарные страницы истории нашего Военно-Морского Флота. Обстановка на Севере была тяжелая. Над конвоями постоянно висела угроза нападения гитлеровцев. Много мужества проявили наши моряки в защите конвоев. Особенно эсминцы «Гремящий» и «Сокрушительный» — провели под своей охраной десятки конвоев, сбили немало самолетов противника, потопили несколько вражеских подводных лодок.

Николаев командовал вначале «Сокрушительным», потом «Гремящим». В конце сорок первого, выполняя особое задание правительства, «Сокрушительный» при входе в Белое море встретил английский крейсер «Лондон». С крейсера на борт советского эсминца перешли представители правительств США и Великобритании: А. Гарриман, который вскоре стал американским послом в Москве, и английский лорд Бивербук. В Архангельск «Сокрушительный» шел под тремя флагами, и Николаев уверен, что на военном корабле это был первый случай такого содружества флагов держав антигитлеровской коалиции.

— Гарриман произвел на нас хорошее впечатление, — рассказывал Николаев. — Простой в общении, доброжелательный. Почти весь путь провел со мной на мостике, а когда прощались, каждому из нас пожал руку и сказал: «Спасибо, никогда не забуду эту встречу!»

Борис Дмитриевич помолчал, потом добавил:

— Я как-то сразу поверил в этого человека. И, кажется, не ошибся. Насколько мне известно, Гарриман остался верен добрым отношениям с нашей страной.

Я слушал неторопливый рассказ сидящего передо мной сурового человека и думал, что сейчас в Англии и Америке живут сотни людей, которые не ведают о существовании русского моряка Николаева. А он спас им жизнь. Может быть, именно ему, Николаеву, обязан жизнью и Хьюз?

— Особенно запомнился последний конвой. Это было уже в сорок четвертом. Шесть английских и американских транспортов, которые доставили военные грузы в Архангельск, отправлялись в обратный путь. — Николаев задумчиво скосил глаза к окну. — Что-то мне сейчас припоминается, что среди них вроде бы был большой сухогруз под названием «Лонг Айленд». Я тогда учил английский и запомнил в названии сухогруза этот «Лонг» — длинный. Возможно, и ошибаюсь.

Он, кажется, впервые улыбнулся и то как-то неуверенно, затаенно, словно улыбка была не положена при его должности.

— Впрочем, какое это имеет значение, кто именно выручал вашего Хьюза. Важно, кто-то выручил. И он живет и здравствует, — Николаев поднял на меня глаза. — Чаем хоть напоил вас там, в Америке?

— Напоил.

— И то ладно… — Помолчал и тем же негромким голосом продолжал — Ну, значит, накануне ухода последнего каравана наши моряки устроили для товарищей по оружию прощальный ужин. Поговорили по душам. Было что вспомнить. Конвои — дело опасное. Сколько и их и наших лежит на дне северных морей!

— Например, «Сибиряков»…

Николаев кивнул:

— И он тоже…

— А почему в вашем музее нет модели «Сибирякова»? Судно героическое.

Он слегка пожал плечами.

— Знаете, что я вам скажу. Это уж как повезет. Что в самом бою, что потом в истории — как повезет. О подвиге «Сибирякова» надо бы песни складывать, молодежь на его примере учить, а мы его задвинули куда-то на второстепенные полки истории. По недомыслию. По неумению пользоваться материалом, которому на самом деле нет цены, — помедлил, склонив голову над столом.

Во время нашего разговора Николаев вытащил стола альбом с фотографиями военного времени, чтобы проиллюстрировать свой рассказ документом — фотографии плохонькие, любительские, да и сделаны часто в условиях тяжких. Но как же в них отражено то суровое время!.. Вот длинный, острый, как лезвие, корпус «Гремящего» режет арктические волны — эсминец уходит в дозор… Темные силуэты транспортов союзников в открытом море… А вот этот снимок заставляет присмотреться повнимательнее: вокруг боевых кораблей вздымаются гейзеры воды — рвутся снаряды. Аверелл Гарриман вместе с советскими моряками… На мостике «Гремящего» английские офицеры связи. На площадке среди скал футболисты гонят к воротам мяч…

— С англичанами в Полярном играли… — пояснил Николаев.

Еще несколько фотографий, посвященных матчу… Видно, встреча для Николаева имела значение, раз так много снимков — должно быть, любитель футбола. Я повнимательнее пригляделся к снимкам — нет, лиц не разобрать, а если бы и разобрал, разве узнаешь — десятки лет миновали с того времени.

— Может, как раз в этой встрече и участвовал Хьюз?! — предположил я. — Как я помню, он рассказывал, что тогда они вроде бы выиграли у наших. А сам Хьюз забил два гола…

У Николаева недовольно скривилось лицо, он протестующе поднял руку:

— Нет уж! История есть история. Изменить в ней ничего нельзя! Конечно, парни они были отличные, по я точно помню: в футбол тогда выиграли мы.

Я приехал в Архангельск по командировке Союза писателей СССР. Мы проводили здесь семинар молодых литераторов-маринистов северных областей страны. Архангельские власти решили воспользоваться приездом московских писателей: «Надо обязательно встретиться с экипажами наших судов, выступить перед моряками, рассказать о своей работе», — попросил секретарь обкома. Семинаром руководил известный полярный капитан и писатель Бадигин. После первого дня заседания я пошел пройтись на набережную Северной Двины. Был ясный октябрьский вечер, на набережной под ногами шуршали пожухлые листья, с просторов реки несло холодной свежестью подступающей осени, крики чаек, которые носились над берегом, были печальными, казалось, чайки горевали по уходящему за горизонт солнцу.

Неожиданно на набережной я встретил Бадигина. Упираясь руками в гранит парапета, он смотрел в просторы Двины, по реке гуськом шли суда, направляясь в порт. Константин Сергеевич был без головного убора, и ветер трепал его седые волосы. Должно быть, вспоминал полярный капитан прошлое. Отсюда, из устья Северной Двины, не раз уводил он корабли туда, на север, ко льдам.

Кивнул приветливо, увидев меня, рукой показал на парапет, мол, вставай рядом, вместе полюбуемся Двиной, красива, могуча река.

— Ну, что вы думаете о нашем первом дне? — спросил меня.

Я ответил. Он долго молчал, продолжая глядеть в просторы реки. Вдруг ворчливо обронил:

— Столько маринистов понаехало, а где они, книги о море? Целина для нас нетронутая. Как много еще не рассказано! — и мне показалось, что в голосе его прозвучала обида.

Утром я поехал в управление пароходства — договариваться о предстоящей встрече с моряками. На верхнем этаже нового высокого здания на берегу Двины в одном из кабинетов меня познакомили с Георгием Ивановичем Голубевым, по шевронам на рукавах кителя мне стало ясно, что передо мной капитан. Он тоже ожидал одного из руководителей пароходства, тот запаздывал, и мы разговорились, бок о бок прохаживаясь но мягкому ковру кабинета. Разумеется, сначала о погоде — хорошая осень стоит, но зима не за горами, а вот в Роттердаме, откуда Голубев только что вернулся, осенью даже и не пахнет, да и зим суровых там не знают.

— А что привезли из Роттердама?

— Трубы для газопровода.

— А судно какое?

Он подошел к окну, кивком головы позвал и меня:

— Вон оно! Взгляните!

Как раз напротив здания пароходства посередине Двины, носом на течение, стоял на якоре солидный белобортный сухогруз, с чуть скошенной трубой, элегантным рисунком палубных надстроек.

— Приличный кораблик!

Моя похвала ему была по душе.

— Двадцать тысяч тонн! — сообщил капитан, и в тоне его проступали горделивые нотки.

— И как же звать?

— «Влас Ничков».

— Ничков? Ничков… Кто такой?

— Был такой примечательный человек. Работал в Америке…

— В Америке говорите?..

Ах, вот где я слышал о Ничкове! Все в той же Америке! И вдруг вспомнился его портрет на стене торгпредства — умные ожидающие глаза, вглядывающиеся сквозь стекла очков поверх твоей головы куда-то в далекую даль… Ждал Ничков пароход, стал Ничков пароходом.

— В Америку ходили?

— Сразу же, как только подняли на судне флаг. Сперва зашли в Англию, потом через океан к американцам. Памятный рейс был. И в Лондоне и в Нью-Йорке поднимались к нам на борт те, кто знал Ничкова, останавливались возле его портрета в кают-компании, клонили головы. И тогда мы поняли, что значил Влас Ничков, именем которого назван наш корабль. Вроде бы он, как капитан, продолжал водить сквозь вражду и непогоду отважные конвои, спасая проложенную когда-то дорогу между Западом и Востоком.

Я представил приход «Власа Ничкова» в Нью-Йорк. Столпившиеся возле берега, похожие на кладбищенские обелиски, коробки небоскребов… В одном из них на восемнадцатом этаже ничем не отличное от других, за зеленоватым солнцезащитным стеклом окно кабинета, в котором работал Ничков. Устав от дел, он временами подходил к окну, тянул взор к океанскому простору… Ждал белого парохода, который придет от берегов Родины: вот и пришел все-таки.

— Недолго довелось «Власу» стоять на вахте конвоев… — продолжал Голубев. — Наше судно было последним, которое зашло в американский порт за купленной нами пшеницей. Дорогу в Америку другим судам из СССР отрезало эмбарго на продажу пшеницы, наложенное президентом США.

Голубев, заложив руки за спину, прошелся по кабинету.

— Глупость все это! Глупость и вздор! Расчет на слабонервных. А нас этим не возьмешь.

Я взглянул на литую капитанскую фигуру, на его крепкий подбородок, поймал прямой взгляд его спокойных светлых глаз. Л ведь действительно не возьмешь!

За окном в утреннюю осеннюю дымку, повисшую над рекой, впечатывались решительные очертания могучего судна. Казалось, что оно и его капитан сработаны из одного надежного и крепкого материала.

Пришел хозяин кабинета. С Голубевым разговор предстоял подольше, поэтому начал с меня:

— Значит, так… Одна ваша группа поедет на третий причал, там стоит лесовоз, другая на пятый…

Прощаясь со мной, попросил:

— Вы уж, пожалуйста, передайте товарищам писателям, чтоб они с морячками посвободнее. Морякам интересно увидеть живого писателя, послушать его. Расскажите что-нибудь такое, что они не знают.

Я попал в группу, которую направляли на только что вернувшийся из дальнего и долгого рейса большой морозильный траулер. В столовой команды собралось довольно много народу.

Прибывших усадили за накрытый красным сукном стол президиума.

— Товарищи! У нас сегодня дорогие гости, московские писатели, — сказал первый помощник капитана. — Попросим их, так сказать, поделиться…

— Но сперва вы сами расскажите немного о себе, — попросил один из нас.

— Ну, хотя бы, откуда сейчас пришли? Как проходил промысел? Было ли что необычного? Что-нибудь такое… — поддержал я.

В зале блеснули усмешки:

— У нас каждый день «такое-этакое».

— Ну, например? Что особенно запомнилось? Ну?!

Зал минуту посмеивался, шушукался, должно быть, удивляясь наивности наших вопросов.

— Ну, например, случилось в рейсе ЧП, — начал помполит. — Норвежский траулер в Атлантике спасали. И при этом сами чуть не хлебнули водички…

— Было дело… — сказал сидящий в первом ряду бородач, морща лицо улыбкой, выразительно почесал затылок.

— Расскажите!

Мы просидели в столовой команды до вечера. Это была памятная встреча — моряки разговорились, столько нам порассказали и «такого» и «этакого», что мы рты пораскрывали. И, честно говоря, не выполнил я данное в пароходстве обещание: рассказать морячкам «что-нибудь». Мы слушали и слушали, а на свои рассказы времени уже не осталось.

— Как же так… — встревожился помполит, — Выходит, «культурное» мероприятие у нас не состоялось.

— Состоялось! — заверили мы его. — Лучшего и не придумаешь!

С причала в город нас доставлял портовый катер. Молодой моторист по пути нам объяснил:

— Видите причал слева? Там во время войны швартовались суда конвоя, принимали танки. А вон там, за тем сухогрузом, был лесной причал. Союзникам нашу древесину отгружали…

— Откуда вы все это знаете?

— А мой отец в войну здесь крановщиком был.

От причала к гостинице мы шли пешком. Двина светилась огнями стоящих и идущих кораблей. Огней было так много, что казалось, будто там, на реке, начинались кварталы еще одного города.

Возле здания областной консерватории толпился народ. На афише мы прочитали: «Сегодня симфонический концерт. В программе Вагнер, Равель, Шостакович». В кассе билетов не оказалось. Попытались разжалобить администратора:

— Понимаете, мы в Архангельске на короткое время… Хотелось бы…

Администратор развел руками, недослушав, возразил:

— Здесь многие на короткое время. Город у нас портовый. Многим хочется…

Ничего не поделаешь, «культурного мероприятия» не состоялось и здесь! Что ж, погуляем по вечерним улицам Архангельска. Вечер сегодня вполне подходящий для этого.

Последняя ступенька трапа

Над асфальтовой лентой шоссе висит тяжкое марево. Оно ощущается даже на глаз: струи раскаленного воздуха, вытянувшись вверх, покачиваются, как прозрачные, еле видимые морские водоросли в потоках воды. Лохматые головы придорожных пальм равномерно клонятся под ветром из стороны в сторону, будто опахала, поставленные здесь для того, чтобы защитить плавящийся асфальт от зноя.

Сидя за рулем, я держу путь вдоль берега Атлантического океана на юг, к экватору. Передо мной город, который я должен миновать. В этих краях я уже много месяцев, и город этот знаком до мелочей.

На его окраине торговый порт, за частоколом забора торчат мачты, грузовые стрелы и дымовые трубы стоящих у причалов судов. Я бы проехал мимо — все привычно. Но вдруг, среди этой сумятицы портового пейзажа, мимолетный взгляд зацепил мощно скошенную к корме с элегантным козыречком широкую, как крепостная башня, дымовую трубу с красным околышем, и изящный абрис высоко вознесенной кормы над причалом. И надпись на корме: «Одесса». В этом порту редко швартуются советские торговые суда, а пассажирских еще не довелось видеть.

Я не тороплюсь на юг, к экватору, где сейчас самое пекло, кручу руль вправо, и машина покорно сворачивает на шоссе, ведущее к порту. И вот передо мной крутой и могучий, как склон утеса, борт огромного лайнера. На причале у трапа молодой парень в белой морской фуражке с крабом в кокарде бросает взгляд на мой паспорт: «Свой?»

— Свой! — И вот ступаю на первую поблескивающую алюминиевым ребром ступеньку широкого трапа. Я — на Родине. Перешагиваю порог распахнувшейся двери, и моего лица мягко касается кондиционированная прохлада, мне кажется, что вхожу в давно позабытую весну. Сверкающий, как зеркало, пластик стен, мягкие паласы под подошвой, за витринным стеклом ларька под названием «Березка» таращат глаза брюхатые матрешки, на стенах надпись по-английски: «Майн дек» — главная палуба, в расщелине потолка хрипнул динамик: «Дамен унд херрен! Битте гейнзи…» Туристская Россия, приспособленная под заграничные вкусы. И все-таки — Россия!

Первый помощник капитана, неторопливый в движениях, в речи, узколицый, черноволосый, смуглый, как итальянец, такой эффектный в своей ладной униформе — ну прямо на заграничный огляд, — водил меня по судну, показывал его обустройство — салоны, каюты, кафе, бассейн, сауну, спортивные залы и каждый раз добавлял: «Почти на уровне мировых стандартов». Мне правилось это осторожное «почти»— моряки попусту слов не роняют — казалось, намекал: вот завтра мобилизуются, «примут нужные меры», и это последнее «почти» будет преодолено.

Павел Иванович объяснил, что судно совершает круиз по европейским и западноафриканским портам, что в этот раз на борту одни немцы из ФРГ, возят и итальянцев, и французов, «валюту выбиваем», а вот с немцами подряд третий рейс, как пассажиры немцы подходящи, к отходу не опаздывают, свои паспорта на берегу не теряют, на палубах не галдят, в еде непривередливы, хотя едят много и требуют только немецкое пиво.

Я оказался на борту лайнера в тот час, когда большинство пассажиров было на берегу — туристские автобусы увезли их за сорок километров от города к озерам, где обитают якобы вольные и дикие крокодилы, а на самом деле давно прирученные и обленившиеся от безделья — разве что не в клетках. Я бывал на этих озерах. Непосвященные белые туристы с «риском» для жизни осторожно подбираются к лежащим на берегу, похожим на старые гнилые бревна тварям и издали мужественно щелкают затворами фотокамер. Сейчас испытывали свое бесстрашие и на озерах и пассажиры нашего лайнера.

Воспользовавшись их отсутствием, в салонах судна матросы делали уборку — прежде всего пылесосили ковры и паласы.

— Из глубин континента дует дряной ветер, — объяснил мне Павел Иванович. — Кажется, хроматаном называется. Песок из Сахары несет. Спасу от него нет.

Он прав, спасу нет, я-то знаю, что такое хроматан — каждый вдох с песком, каждый кус хлеба со скрежетом зубовным, каждым глотком воды горло обдираешь, кажется, сам набит песком, как мешок.

На палубе матросы с брандспойтами в руках под руководством усатого боцмана окатывали водой деревянные настилы спортивных площадок. Кроме боцмана матросами командовал еще один человек. Он стоял поодаль и, покашливая в кулак, давал распоряжения:

— Не забудьте, хлопцы, про бассейн! Там сейчас не йода, а суп из цикад, мух и пыли. Вы слышите, это говорю вам я.

— Слышим, слышим, Моисеевич! — сдержанно улыбнулся в усы боцман. — Не беспокойся. Воду будем менять.

— Вот, вот! Меняйте! А то эти чистюли носы станут воротить. Им, видите ли, нужно, чтобы все как в больнице, ни пылинки, ни соплинки. Они, видите ли, деньги за это заплатили.

Последнюю фразу человек утопил в стариковском ворчании, в тоне его сквозила неприязнь к «чистюлям», к которым, судя по всему, относились пассажиры судна.

Странная личность! Кто это? Неужели из экипажа? Староват, пожалуй, для моряка, на вид за семьдесят, невысокий, щуплый, худосочную фигурку безуспешно пытается прикрыть модный, в крупную клетку канареечного цвета, с прямоугольными, набитыми ватой плечами пиджак, из-под пиджака торчат широкие, как юбка, непомерно просторные для тощих стариковских ног штанины белых брюк. На тонком стебельке пупырчатой шеи покачивается, будто давно перезрелый плод, сухонькая голая голова в крапинках веснушек, выпуклые под широкими птичьими веками глаза, наверное, когда-то были голубыми, сейчас размыты временем, и зрачки в них, как давние выцветшие чернильные пятнышки. Человек был похож на постаревшего Остапа Бендера.

— Добрый день, Борис Моисеевич! — поприветствовал старика первый помощник. — Все воюете?

Старик театрально раскинул руки и сделал поклон:

— Мoe почтение, начальник! — Тут же смешно выпятил грудь — Да, воюю! А что, разве нельзя? Разве вы хотите, чтобы я сидел у борта, смотрел на эти пошлые пальмы и вздыхал: «Ах, как прелестно!» Вы этого хотите? А? Нет, извините, пожалуйста. Мне эти пальмы — тьфу!

И закашлялся, прижав ладонь ко рту.

— Занятная личность! — заметил Павел Иванович, когда мы пошли дальше. — Настоящий одессит.

— Неужели из экипажа?

Первый помощник рассмеялся:

— Вроде бы. Ходит по судну, высматривает недостатки и указывает. Его здесь народным контролем прозвали. То огнетушитель не так повешен, то на шлюпке где-то краска облупилась, то официантка в ресторане не по правилам положила пилку. Он с нами уже в третьем рейсе. Вроде своего стал.

История старичка примечательная. Коренной одессит, даже прадеды из Одессы. Дочь вышла замуж за гражданина Израиля, увезла отца с собой за границу. А ему в Израиле не по себе — все чужое. Зять его человек со средствами, так вот старик и заявил: хочу путешествовать! Пожалуйста, говорят ему, куда именно? «Мне все равно куда, мне важно с кем». И потребовал, чтобы ему купили турпутевку на круиз советского лайнера. Но поставил непременное условие: лайнер должен быть одесской приписки. С тех пор каждый год летит в Европу, в тот порт, куда заходит наш круизный, обслуживающий иностранных туристов лайнер, и с легким чемоданчиком поднимается на его борт по трапу, торжественно, как по потемкинской лестнице в Одессе. Улыбается знакомым из экипажа: «Как дела, хлопцы? Что там слышно на Дерибасовской? На месте ли мой друг Дюк Ришелье?»

С пассажирами не общается, особенно с немцами, во время заходов в другие порты на берег не сходит. «Зачем мне глазеть на все эти храмы и крепости, на все эти старые камни? Я сам старый булыжник». Разговоры ведет в основном с теми, кто из экипажа.

— Потребовал, чтобы его пускали в нашу судовую библиотеку для команды. Желает смотреть советские иллюстрированные журналы, особенно предпочитает «Огонек», — рассказывал мне первый помощник. — Пустили. В порядке исключения. А однажды прямо-таки ввел меня в смятение. В столовой команды проводили профсоюзное собрание, обсуждали вопросы производственной дисциплины. Вдруг вижу в заднем ряду среди чубов, бобриков и перманентов знакомую лысую голову с оттопыренными ушами. Ну, думаю, и сюда проник старый лазутчик. Спрашиваю сидящего рядом за столом президиума капитана, что, мол, делать? Как-никак иностранец! Капитан поначалу нахмурился: «Надо бы повнимательнее быть, — выговаривал мне, — здесь не место пассажирам». Потом махнул рукой: «Пускай сидит! Секретов у нас нет. Не выводить же старика из зала. Обидим». А у меня новое сомнение: «А если выступать вздумает?» Капитану эта мысль даже понравилась: «Пускай выступает! Глаз у старика цепкий, все сечет, наверняка полезное скажет». Но нет, не выступил. Удержался, хотя все время, пока шло собрание, нетерпеливо ерзал на месте.

После полудня Павел Иванович пригласил меня как гостя пообедать с ним в ресторане для пассажиров:

— Советую поглядеть на публику, которую мы возим. Да и меню у нас сегодня для пассажиров знатное: день грузинской кухни!

Публика оказалась в основном не первой молодости, а те, кто сидел за столами недалеко от нас, вообще в летах, — пестрая, раскованная, типично западная и, наверное, типично немецкая — в клетчатых ковбойках, плотные, уверенные в себе, бодрые, с шуточками и прибауточками, старики, аккуратно завитые, уютные старушки, поблескивающие модной подсиненной сединой. Все только что вернулись с экскурсии, полные впечатлений, шумные, оживленные и голодные. Грузинское харчо и шашлык вызвал энтузиазм, о чем свидетельствовали веселые вскрики и дружное позвякивание ложек и вилок.

Нас устроили в конце зала за резервным столиком. Поглядывая в зал, Павел Иванович пояснил:

— В основном вполне подходящая публика. С интересом приглядываются к судну, к нам. Кино наше ходят смотреть. Кто они? Полагаю, вышедшие на пенсию клерки, зубные техники, владельцы бензоколонок, поездные кондукторы, заводские мастера… В таком роде. Народ не шибко денежный. Богатые на советских судах не путешествуют. — Он улыбнулся одними глазами. — Ведь у нас пока «почти» международный уровень обслуживания.

Зал постепенно заполнялся, шум в нем усиливался. По решительным жестам сидящих за столом в клетчатых ковбойках бывших поездных кондукторов и бывших зубных техников, по их молодецки поблескивающим глазам, выпяченным грудным клеткам было ясно, что речь, конечно, идет о поразительной отваге, которую выказали бьющиеся под ковбойками старые сердца во время встречи один на один с диким крокодилом, когда в руках у тебя всего лишь фотоаппарат.

— А вот и Борис Моисеевич, собственной персоной, — сказал первый помощник и глазами показал на недалекий от нас стол, который тоже стоял в сторонке от других в конце зала.

За столом Борис Моисеевич восседал в полном одиночестве. Стоило мне бросить взгляд в его сторону, как я тут же понял: и он проявляет к нашему столу повышенный интерес: шею вытянул, яблоки глаз вращаются, как шарниры, а детские оттопыренные уши ощупывают наши лица, будто локаторы, пытаясь уловить слова, слетавшие с наших губ. Разве не интересно, почему это первый помощник капитана вдруг решил сегодня пообедать в пассажирском ресторане и что это за новенький в его обществе? Борис Моисеевич был сейчас похож на любопытного мальчишку, который исподтишка подглядывает за взрослыми. И, конечно, догадывается, что минуту назад за нашим столом говорили именно о нем.

Мне захотелось с ним пообщаться: судьба старика о многом заставляет подумать. Вот бы за обедом и потолковать!

Но Павел Иванович покачал головой.

— Не стоит! Тут, видите ли, политика. — И снова еле заметно улыбнулся, теперь уже самыми уголками губ. — Он у нас числится в хулиганах.

И поведал о случившемся с Борисом Моисеевичем — истории, одна хлеще другой, тянутся за ним, как хвост. Оказывается, недавно старик доставил судовому начальству очередную заботу. Сидел полрейса за столом с какой-то пожилой немецкой парой. Вроде бы все было тихомирно, и вдруг — драка! Настоящая, с мордобоем. Борис Моисеевич встал и наотмашь саданул по скуле своего соседа-немца, такого же старика, как и он. В ресторане поднялся гвалт: виданное ли дело, чтобы в столь приличном обществе, которое отправилось за свои деньги путешествовать и отдыхать, публичный мордобой. Немец немедленно отправился прямо к капитану с протестом: «Ваш советский гражданин оскорбил меня действием». Ему объяснили, что его сосед по столу не советский гражданин, он бывший советский гражданин, а сейчас подданный другой страны. Все равно, настаивал немец, пусть и бывший, но все-таки к вам имеет отношение. Примите меры! Вызвали Бориса Моисеевича. Тот охотно, даже с удовольствием подтвердил: да, ударил. И за дело! «Представляете, этот недобитый фриц нехорошо отозвался об Одессе. Во время войны пришел в нашу Одессу в гитлеровском мундире и, понятно, вел себя в ней, как разбойник. Он так и сказал, мол, уже тогда терпеть не мог видеть ваши одесские хари. Вы слышите, что он сказал? Вот и получил по собственной харе — уже сегодня. Разве я не прав?»

Немец написал капитану официальный протест. Пришлось Бориса Моисеевича пересадить за другой стол. И даже высказать ему суровое порицание: драться нехорошо!

— Если пригласим за стол, политику нарушим, — сказал первый помощник. — Драчунов на наших судах поощрять негоже. Рейсы коммерческие. Все пассажиры для нас одинаковы.

Но Борис Моисеевич сам пришел к нам.

— Не помешаю? — положил пергаментной желтизны костлявые пальцы на спинку свободного стула, и на одном из пальцев сверкнул золотой перстень — печатка с вензелями. — Я бы хотел с вами…

— Конечно, Борис Моисеевич! Садитесь! — судя но всему, особого восторга первый помощник не испытывал.

Устраиваясь на новом месте, старик взял со стола торчком стоящий кулек жестко накрахмаленной салфетки, с хрустом развернул, вздохнул с осуждением:

— Ах, зачем, зачем столько крахмалу? Это, простите, салфетка, а не кровельное железо. А? Сколько раз я говорил метрдотелю! — он с огорчением покачал головой. Поднял на меня глаза — Простите, мужчина, вы тоже одессит?

Пришлось признаваться: увы, нет!

Старик коротко хохотнул, снова прокашлялся, потом, обнажив хорошо сработанные, не по возрасту свежие — тоже денег стоило — фарфоровые зубы, тут же вроде бы в ужасе округлил жидкие старческие глаза.

— Боже мой! Он — не одессит! Как же вы можете так запросто жить? Нам с помощником капитана вас жалко. Вы, простите, человек второго сорта — раз не одессит…

Конечно, это была бравада, старик неумело наигрывал, дешево петушился, но за всем этим невинным шутовством угадывалось что-то сокровенное, глубоко упрятанное где-то там, в его впалой, полной хрипов и кашля груди, прикрытой не по возрасту нелепо броским пиджаком в клетку.

Лицо его с голубоватыми прожилками вен на щеках мне показалось знакомым, даже привычным.

На кого же он похож? Впрочем, сколько таких лиц видел я в своем окружении с детства!

Пожалуй, больше всего Борис Моисеевич похож на дядю Яшу. Дядя Яша жил в нашей многонаселенной квартире в старом московском доме на Трубной площади, был человеком преклонных лет, вдовцом и самой примечательной фигурой в квартире — артистом. В маленькой комнатушке он обитал вдвоем с дрессированным пуделем по имени Пуфи — оба работали в Московском цирке. Раз в году, в декабре, в день своего рождения, дядя Яша водил всю ребятню квартиры в цирк — впереди шел Пуфи, потом дядя Яша, потом мы гурьбой, и нам доставляло особое удовольствие входить в здание цирка через служебный вход.

Борис Моисеевич почти не ел, лишь отведал две-три ложки харчо, медленно пожевал кусочек шашлыка и отпил глоток сока из фужера. Отпил и поморщился:

— Очередная кислятина. Тьфу! Скажите, зачем все ахают — соки, соки! Пейте соки! В Тель-Авиве на каждом углу: «Пейте соки!» Можно подумать, что в соках спасение человечества!

Он сердито отодвинул тарелку с шашлыком и фужер в сторону, подальше от себя, будто они раздражали его взгляд. Пояснил:

— В старости теряешь аппетит, как теряешь кошелек на рынке — безвозвратно. И не только на еду. На все!

После обеда Павел Иванович решил мне показать еще и машинное отделение лайнера, огромное, как заводской цех, поднялись мы с ним также в святая святых корабля — в ходовую рубку, где мне продемонстрировали навигационные приборы, помогающие кораблю держать верный курс.

— Еще три захода, и домой! — сказал молодой вахтенный помощник, дежуривший в рубке.

— Надоело?

— Да уж пора! Четвертый месяц…

На кормовой палубе я вдруг снова встретил Бориса Моисеевича. Несмотря на густеющую к вечеру тропическую жару, он был по-прежнему в клетчатом пиджаке с мощными, как у богатыря, плечами, закинув руки за спину, внимательно наблюдал, как трое матросов чинят лебедку грузовой стрелы. И наверняка давал им советы.

Увидев меня, торопливо выбросил вперед руку:

— Минуточку! Я бы хотел вам кое-что показать. А? Вы не можете заглянуть в мою каюту?

В каюте деловито кивнул на кресло:

— Присядьте!

Подошел к письменному столу, достал из пиджака связку ключей, стал выбирать нужный, продолжая ворчать:

— Вы представляете себе, велят мне каждый день пить по утрам стакан гранатового сока. Вы когда-нибудь пили гранатовый сок? А? Это же хуже соляной кислоты. А Сонечка: пей, и все! Оказывается, полезно для здоровья. А я глотну и дергаюсь, как припадочный.

Наконец, он отыскал нужный ключ, собрав на лбу озабоченные морщины, осторожно повернул ключ в замке, чуть приоткрыл ящик, но не до конца, снова взглянул на меня сбоку, по-птичьи наклонив голову с острым носом.

— Они хотят своим гранатовым соком заменить то, что отобрали у меня. А знаете, что они отобрали у меня? Они отобрали мое прошлое. Отобрали последнее, что оставалось в жизни. Они отобрали у меня мой старый двор на Молдаванке, где растет старый каштан, где но старым щербатым плитам ходят куры и прыгают дети, разбивая о плиты носы так же, как разбивал свой нос в детстве я — именно на этих плитах. Скажите, разве можно отбирать у старика его прошлое? Нет, вы скажите мне, разве можно? А?

Словно окончательно осердясь, он рывком выдвинул ящик письменного стола, извлек оттуда небольшую красную коробочку, деловито протянул мне:

— Вот!

Я приподнял крышку коробочки, и на темном бархате торжественно блеснула бронза. «За оборону Одессы», — прочитал я на медали.

Он выдержал долгую паузу, предоставляя мне возможность по достоинству оценить то, что лежало у меня на ладони. И снова повторил:

— Вот! — И в этом коротком из трех букв слове было все его прошлое, человека, которое у него так и не отобрали.

Теперь говорил уже тихо, без бравады, без нарочитой экзальтации, словно сам с собой:

— Меня предупреждали, что вывозить за границу правительственные награды запрещено. А я провез. Я сказал: это мое! Оставьте мне мое! И они оставили.

Он взял у меня коробочку, сунул в ящик, задвинул его, замкнул на ключ. При этом у старика был такой вид, будто после всего, что сейчас я увидел, у меня уже не может, не должно быть к нему вопросов, кто он и зачем на этом свете.

— Вы хотите знать, за что я это получил? Пожалуйста, скажу: когда немцы подходили к городу, я на Пересыпи рыл окопы. Под бомбежкой. Вы понимаете? Вокруг рвались бомбы, а мы рыли.

Мне пришлось провести на лайнере еще несколько часов: пригласили выступить перед экипажем, рассказать об Африке, где я тогда работал, моряки интересуются, что здесь и как. Покидал борт судна уже после захода солнца. Немного грустно было расставаться с соотечественниками и снова мерить чужие жаркие километры. Подходя к трапу, я увидел Бориса Моисеевича. Облокотившись на планшир борта, он болтал с вахтенными. Заметив меня, блеснул белым фарфором зубов:

— Отправляетесь в свою Африку? Ну, ну! А вот я — остаюсь здесь. — Подмигнул стоявшему рядом с ним усатому боцману. В тоне старика снова была бравада. И я подумал, что она ему нужна для того, чтобы постоянно все видели и чувствовали: он, Борис Моисеевич, здесь свой в доску, подлинный, одесский. Замечал ли старик своими увядшими глазами, что в ответ на его шуточки в других глазах вместе с улыбкой проступает порой грусть?

— Ты, Моисеевич, сам бы прошелся по Африке чуток, — простуженно прогудел боцман. — Два дня здесь стоим, а ты ни шагу по твердой земле. Нехорошо. Ноги послабеют.

— Послабеют! Ноги послабеют! Вы слышите! И он о моем здоровье! Может, мне еще выпить стакан гранатового сока? А? — с шутливым гневом воскликнул старик и даже замахал руками. — Ну, ладно, ладно! Пройдусь по вашей разлюбезной Африке, раз сам боцман приказывает. Боцман здесь начальство.

Он взглянул на меня:

— Можно я вас провожу до портовых ворот?

Мы спустились по трапу на замусоренный асфальт пирса. Несколько шагов отошли и оглянулись на судно — оно густо сияло огнями, и казалось, что сегодня на нем праздник. Прошлись вдоль борта. С верхней палубы доносилась музыка, в открытые иллюминаторы нижнего ряда было слышно, как на камбузе гремят посудой.

— Красивый пароход! — сказал Борис Моисеевич и сам себя поправил: — Лайнер!

Помолчал.

— Помню, как в Одессе в наш порт пассажирские приходили. Они были похожи на утюги и дымили, как самовары. А мы, мальчишки, мечтали проскользнуть на борт мимо вахтенного у трапа и уплыть куда-нибудь далеко-далеко…

На корме крупными рельефными позолоченными буквами был обозначен порт приписки: «Одесса». Мы молча постояли у кормы. Пахло морем, было слышно, как поскрипывает на причальной тумбе петля нейлонового швартового конца.

— Хотя вы и не одессит и в этом ваш недостаток, но вы в любую минуту можете взять и поехать в Одессу. Когда вам только вздумается… В любую минуту!

Он опять шутил, но шутил тихо и грустно и глядел при этом куда-то в сторону, словно говорил вовсе не мне, а какому-то другому, должно быть, придуманному им оппоненту, с которым давно вел нелегкий спор.

Не торопясь снова прошлись вдоль борта, но теперь уже направляясь к портовым воротам, возле которых стояла моя машина. Когда поравнялись с лежащей на асфальте пирса огороженной веревочными леерами нижней площадкой трапа, Борис Моисеевич вдруг сдержал шаг, быстро обернулся ко мне:

— Вы знаете, что такое последняя ступенька трапа? А? — и сам себе ответил убежденно: — Нет, вы не знаете, что такое последняя ступенька трапа! И не приведи бог вам это узнать!

В тот же вечер лайнер ушел в море, к другим берегам, а я отправился дальше к югу, к экватору, в другие страны, где ждали меня мои дела.

Только через три месяца настал день, когда я сел в самолет, который летел на Родину. Полет был долгий — через весь Африканский континент, над его холмами в жесткой шкуре джунглей, над уныло-однотонной саванной, над бескрайней в мертвящей желтизне Сахарой, потом над синью морей и серо-зелеными гранями скал Европы, потом снова было море. Вдруг щелкнули репродукторы над нашими головами, и свежий, словно и не испытавший тягот долгого пути голос стюардессы сообщал:

— Наш самолет подходит к Государственной границе Советского Союза. Через двадцать минут минуем Одессу…

Я глядел в иллюминатор на белые облака, простиравшиеся до самого горизонта, как снежная антарктическая пустыня. Через какие-то минуты там, под облаками, будет Одесса с ее длинной, как струна Дерибасовской, с похожей на каменный водопад потемкинской лестницей, с корабельными дымками над портом, со старым двором на Молдаванке, где растет старый каштан, бродят куры и на щербатых от времени плитах девчонки прыгают через веревочку. И я подумал, что сейчас там, в Одессе, на том дворе, должно быть, не хватает старика с голубыми выцветшими глазами.

Там, за горизонтом

Неоткрытые острова

Он не явился не только к обеду, но даже к ужину. Отец, как всегда усаживаясь у телевизора, как бы между прочим обронил:

— Придется самоделку ликвидировать. Я приучу его к дисциплине!

В одиннадцать вечера мать бегала по подъездам соседних домов в поисках Валеркиных одноклассников. В двенадцать Прохоровы, раздобыв домашний телефон классной руководительницы, подняли ее с постели настойчивыми звонками. Всю ночь Прохоровы и учительница звонили в милицию, в больницы, к знакомым. В тишине улиц раздавался тоскливый зов матери: «Валерка! Валерка!»

В то утро Валерка обнаружил, что фрегата на подоконнике нет. Исчезла и книга, которую он накануне читал. Книга была о пиратах. О ней отец сказал: «Засоряет себе голову всякой чепухой. А по математике — тройка!» Ясно: спрятал отец — за эту самую тройку. Вчера пригрозил: «Еще одна жалоба на тебя, и от парусника останутся щепки!»

Завтракать Валерка отказался: «Не буду, и все!» Схватил портфель, ринулся к двери. Потом вдруг вернулся, сорвал со стены свою географическую карту с какими-то только ему ведомыми карандашными отметками, сунул в портфель.

Мать догнала его на лестнице:

— Подожди! — положила руку на плечо сына. — Зачем ты злишь отца? Что тебе все неймется? Что ты все выдумываешь? Веди себя, как другие. Иначе отец сломает твой пароход.

— Это не пароход, — хмуро возразил Валерка, не глядя на мать. — Это фрегат.

Мать досадливо поморщилась:

— Какая разница! Все это одни глупости.

Валерка метнул взгляд в ее сторону и молча стал спускаться с лестницы. Уже на ходу, не оборачиваясь, бросил:

— Пусть ломает!

Лидия Петровна объясняла, что такое десятичные дроби. Была, как всегда, строга и о дробях говорила таким тоном, будто дроби что-то натворили и учительница перед всем классом осуждала их поведение.

О дробях слушать было скучно. Валерка тихонечко вытащил из портфеля карту, положил на колени, осторожно, чтобы не хрустеть бумагой, развернул.

…Вот это голубое пятно — Карибское море. Вот эта цепочка островов, похожая на бусы, — Антильский архипелаг. Здесь сотни, а может быть, тысячи островов. И наверняка среди них найдется хотя бы один, хотя бы самый маленький, еще никем не открытый… И на нем песчаные пляжи, и большие перламутровые ракушки в песке, и тенистая пальмовая роща в самом центре островка…

— Прохоров!

Вот и попался! Лидия Петровна подняла с колен Валерки географическую карту, держа ее за уголок двумя пальцами, с брезгливым выражением на лице, будто дохлую крысу за хвост.

— Значит, на уроке математики география? И что именно, разрешите полюбопытствовать, вы искали на карте?

Валерка молчал, чувствуя, как в него уперлись два десятка пар насмешливых глаз одноклассников.

— Что это за странные значки, загадочные крестики? Тайнопись? — гудел над опущенной головой Валерки однотонный, как шум пылесоса, голос. — Отвечай же! Или будем играть в молчанку?

Класс притих, понимая, что Валерка здорово влип.

— Ну!

Валерка осторожно поднял глаза на Лидию Петровну:

— Это острова.

— Какие острова?

— Острова, на которых прятались пираты…

Узкие подбритые брови учительницы изумленно поднялись ко лбу.

— Пираты!

Лидия Петровна так тяжело вздохнула, будто с неохотой вынуждена была сейчас признать, что перед ней совсем пропащий человек. Выразительно оглядела класс:

— Видите, ребята, что получается: мы здесь про дроби, а он, значит, про пиратов!

Она подошла к своему столу, выдвинула средний ящик, торопливо сунула в него наспех сложенную карту и даже руки после этого потерла друг о друга, словно стряхивая пыль.

— Ты, Прохоров, сам ведешь себя, как пират. Никакого представления о дисциплине! Пускай завтра же придет отец!

Класс оживился:

— Прохоров — пират! — радостно крикнул кто-то с задних рядов.

Валерка вдруг вскочил, бросил гневный взгляд в сторону обидчика, до боли сжав кулаки, взглянул на учительницу, на окружающие его, лоснящиеся от ухмылок лица ребят и ринулся к двери.

Выскочив из здания школы, он еще долго бежал по улице, пока не оказался на большом людном перекрестке. Здесь остановился, чтобы перевести дыхание. Светило солнце, и сугробы искрились снежинками. На скамейке сквера сидели старики и бросали кусочки хлеба откормленным и настырным городским голубям. Куда ему деваться? Домой? Нет, после всего случившегося сейчас домой он не пойдет. Теперь отец сломает фрегат, это точно. Отец всегда выполняет свои угрозы. Лучше бы побил, чем ломать. Ведь корабль сломать так просто, а склеивать его целый месяц — по щепочке, по планочке. Отец говорит: «Меня не интересуют твои выдумки. Я требую, чтобы ты учился не хуже других». Требует он, чтобы даже по пению сын получал не ниже четверки. А голос у Валерки с сипом. Придя с работы, отец усаживается к телевизору, начнешь стучать молотком — ворчит: «Имею я право на отдых после работы или не имею?»; спросишь что — «Не мешай!».

Можно себе представить, какой вопль сегодня подымется, когда он передаст отцу требование математички!

Валерка в раздумье стоял на перекрестке. Из-за домов донесся гудок электрички…

Валерку Прохорова искали десятки людей — родные, школа, милиция. Был объявлен всесоюзный розыск. Мальчик исчез бесследно. Школу лихорадило. Учителя ходили с серыми лицами и опасались ставить даже вполне заслуженные двойки. Лидия Петровна, классная руководительница, молодящаяся женщина средних лет, сгорбилась, как старуха. В показаниях следователю была пряма и откровенна: ребенок трудный, своенравный, с дисциплиной не в ладах, на уроках математики часто смотрит в окно или исподтишка почитывает книжки сомнительного с точки зрения педагогики содержания, обложки тетрадей и даже дневника изрисовал изображениями каких-то парусников. Подчеркивала: упрямо не желает делать то, что делают остальные, «допускает выверты». Вот пример. Писали сочинение: «Мой любимый герой». О ком писал Прохоров? Не о космонавтах, не об ударниках труда — о… Робинзоне Крузо. И совершенно непедагогично поступила учительница русского языка, Марина Сергеевна, оценив эту отсебятину четверкой. Марина Сергеевна, молоденькая учительница, окончившая пединститут всего год назад, наоборот, считала, что «отсебятина» Прохорова «в общем-то любопытна», что в мальчике «что-то есть», нужен к нему особый подход, но была робка в своем мнении и легко сдавалась под нажимом старших и авторитетных. К тому же на индивидуальное педагогическое воздействие времени нет — классы переполнены, учителей не хватает, — семья прежде всего должна воспитывать!

Семью Прохоровых считали «нормальной», отец шофер городского автобуса, человек положительный, непьющий, ударник коммунистического труда, мать бухгалтер в стройконторе. Здоровая советская семья! Живут в согласии.

Прохоров-старший в кабинете следователя разводил руками: для сына делают все — накормлен, одет, обут. Воспитывает «нормально», пальцем ни разу не тронул, лично он против побоев, знает, что побои — «пережиток». У него современные меры воздействия: лишение удовольствия. Строгое, неукоснительное! Однако с парнем нелегко. Все делает по-своему. Ночью проснешься — в туалете свет горит, значит, Валерий читает и, конечно, про индейцев, кладоискателей, про всякую подобную сомнительную публику. Чем еще интересуется? Модели парусных кораблей строит. Скорей, скорей накорябает домашние задания — и к окну — строгать и клеить. Ну и понятно, временами двойки, особенно по математике. Приходится, значит, в воспитательных целях парусники в шкаф запирать, а то и ломать, если проявит упорное неподчинение. Мать извелась. Валерка то на пруд бежит — корабли свои пускать, то на железную дорогу — смотреть на проходящие поезда. Ясно одно: мало ими в школе занимаются!

Следователь, немолодой, видавший всякое работник, впервые столкнулся с подобной историей. «Непутевый» Валерка не выходил у него из головы. Ясно одно: живет Валерка в своем необыкновенном мальчишеском мире, в котором плывут куда-то корабли с полными ветра парусами… А ведь книга о Робинзоне Крузо даже очень хорошая книга. И следователь вспомнил детство: он тоже мечтал о неоткрытых островах.

— Вы говорите, что он любит смотреть на проходящие поезда. А нет ли у вас знакомых за городом?

Вначале поднял уши и заворчал Дик, потом скрипнула входная дверь. Аверкин открыл глаза и увидел перед собой мохнатую заячью шапку-ушанку. Вот шапку чья-то торопливая рука стянула с головы, и Аверкин увидел круглую физиономию мальчика. Неужели Валерка?

Прошлым летом Валерка два месяца прожил с родителями на соседней даче, где Прохоровы снимали комнату. Тогда-то они и познакомились — старик и мальчик. «А ты знаешь, почему у сосны не листья, а иголки?» Их разделяли шестьдесят лет, но это не помешало подружиться. Бродили по лесам и полям, рыбачили на недалеком озере, но больше всего любил Валерка бывать в доме Аверкина. Аверкин человек вроде бы обыкновенный, тоже бухгалтер, как и Валеркина мать, правда, уже на пенсию вышел, но дом у него замечательный — полно интересных книг, альбомов, всяких удивительных вещей: морские ракушки, кусок бивня мамонта, деревянные якутские боги, панцирь огромной черепахи, настоящий морской компас в деревянном футляре… Все свои отпуска Аверкин проводил в скитаниях по далеким уголкам нашей земли, и Валерка слушал его рассказы, затаив дыхание. А старик в ответ радовался этой недолгой их дружбе. Сына потерял на какой-то стройке — упал с лесов, жена вскоре померла, не выдержав горя, жил Аверкин бобылем на окраине дачного поселка. Жил-доживал свой век.

— У меня, брат мой, в жизни все наперекосяк получилось. В детстве мечтал уплыть куда-то далеко-далеко в океан. Знаешь, что такое счастье? Счастье — это неведомые острова, которые встают на заре в золотистой дымке прямо по курсу корабля. Вот что такое счастье.

— И вы видели такие острова?

— Нет, брат мой, не пришлось. Война помешала. Взял кружку, ложку и на фронт.

Сейчас, зимой, дачи в поселке заколочены, вокруг — ни души. И надо же — тяжелейший приступ гипертонии. Лежит пластом, временами сознание теряет, попытается встать — голова кружится, с ног валит. Дом не топлен, хлеба — ни крошки, Дик на что терпелив, и тот поскуливает от голода и холода. Сил нет даже камин разжечь, не то чтобы дойти до почты и вызвать телеграммой из Москвы племянницу Варю.

И вдруг Валерка! Как в сказке. Минуту Аверкин не мог прийти в себя от изумления. Как же он здесь очутился зимой, рабочим днем?!

— Ты откуда?

Валерка потупился, поджал губы.

— Ну, говори! Все начистоту. Мы же с тобой давние друзья. Разве не так?

— Так…

Выслушав мальчика, Аверкин откинул голову на подушке, задумчиво уставился в потолок.

— …Натворил ты, брат, дел, натворил…

Помолчал, скосил грустные глаза на гостя, и вдруг короткая улыбка тронула его бескровные губы:

— Придется, брат, держать курс к дому. И не откладывая. Ты, поди, и не ведаешь, какой у тебя в доме переполох поднимется, когда ты не вернешься из школы.

Он помолчал, снова уставившись больными горячими глазами в потолок.

— Впрочем, раз оказался здесь, помоги мне, брат, чуток. Видишь, занемог. Принеси дров и растопи камин. Сможешь?

— Смогу! — обрадовался Валерка.

— Хорошо! Потом сбегай на почту и отправь телеграмму Варе. Да, по пути забеги в магазин и купи что-нибудь поесть нам с Диком. Деньги в ящике письменного стола. И все быстро-быстро, ноги в руки и марш! А то хватятся в твоем доме! Попадет нам по первое число.

Валерка сделал все, что ему велели: и телеграмму отправил, и по своему усмотрению купил дешевой ливерной колбасы, думая прежде всего о Дике, и лимонное печенье купил — печенье оп особенно любил. Про хлеб забыл. Зато нес из магазина десяток яиц.

Довольный собой, вернулся на дачу и здесь обнаружил, что дядя Вася заснул, да так, что не разбудить. Жив ли? Склонился над больным, пригляделся к его лицу: жив! Посапывает. Только как-то нехорошо, словно вздыхает от немоготы.

Осторожно накрыл старика сползшим на пол одеялом.

Очнулся Аверкин ночью. На полу на медвежьей шкуре рядом с Диком, положив руку на теплую спину собаки, спал Валерка. Вокруг на полу лежали раскрытые старые журналы, альбомы с марками и морской компас — он вызывал у гостей особый интерес. В камине мерцали догорающие угли.

Аверкин содрогнулся, вспомнив о Валеркиных родителях. Вспомнил, что Прохоров-старший не очень-то поощрял их дружбу. Почему — непонятно. Может, из ревности? Попытался подняться, но закружилась голова, и он почувствовал легкую тошноту. Надо же, как скрутило! Так и загнуться недолго.

Решил немедленно разбудить мальчика. Как же так получается? Вроде бы приютил беглеца. А там, дома, с ума сходят.

— Валерка! А Валерка! — позвал он и даже не услышал собственного голоса. Обессиленно опустил голову на подушку и тут же впал в забытье.

Приступ на этот раз был затяжным. Пришел в себя уже днем, когда в окно пробивались чистые четкие лучи зимнего солнца. Сразу же ощутил тепло камина и запах жареного. Остро почувствовал голод. В камине весело полыхал огонь, в настенное зеркало Аверкин увидел, что на кухне на газовой плите Валерка с озабоченным лицом что-то помешивает в сковородке. Судя по запаху, жарит яичницу.

За ночь на стекла окон легли морозные узоры, искрились под солнцем. Стало быть, мороз покрепчал. Пожалуй, и не дотянул бы до утра Аверкин, если бы не этот полыхающий спасительным огнем камин.

Посередине комнаты дремал Дик, около его сытой морды валялась шкурка колбасы.

Аверкин привычно откинул голову на подушке, уперся взглядом в темный дощатый потолок комнаты и вдруг испытал короткое и яркое, как вспышка молнии, ощущение давно утраченного счастья.

Яичница оказалась пересоленной и пережаренной до хруста на зубах, но они съели ее вместе с печеньем с превеликим удовольствием.

После обеда Аверкин сказал:

— Вот что, брат. Ты, конечно, меня здорово выручил, но и здорово подвел. Сейчас же отправляйся в Москву, к родителям.

— А как же вы… один? — удивился Валерка. — Хотите, сбегаю за доктором?

— Не надо! Доктора поблизости нет. Мне вроде бы полегче, — он улыбнулся, глядя в озабоченную физиономию мальчика. — Это все камин, который ты затопил, яичница, которую ты отлично приготовил. Спасибо!

Глаза мальчика вспыхнули удовольствием.

— Думаю, скоро приедет Варя, а тебе нужно немедленно отчаливать, — продолжал Аверкин. — По-дружески прошу, понял? По-дружески! Одевайся!

Когда Валерка оделся, Аверкин сказал:

— Компас бери с собой. Это мой подарок.

Валерка неуверенно топтался в прихожей:

— Можно я вам еще и воды принесу?

Аверкин вздохнул, по-прежнему глядя в потолок:

— Принеси…

На станцию Валерка шел без охоты: опять Москва, дом, школа. Что хорошего? Долго бродил возле железной дороги, смотрел на проходящие поезда. Нравились ему только те, которые шли из Москвы куда-то далеко-далеко. Потом приплелся к платформе: ничего не поделаешь, надо уезжать! И тут он вспомнил о компасе. Забыл! И Валерке стало радостно от сознания того, что он забыл взять подарок.

Дик счастливо скалил пасть, увидев вернувшегося мальчика. Аверкин даже не шевельнулся. Валерка снова склонился над стариком, прислушался: спит!

Дрова в камине догорели, в дом из каких-то щелей воровски заползал холод. Валерка вздохнул: Варя почему-то не приезжала. Что ему делать?

Некоторое время он стоял посередине комнаты в глубоком раздумье. Потом, приняв решение, деловито сообщил псу:

— Вот что, брат Дик, оставлять дядю Васю одного нечестно. Он замерзнет. Ты же не умеешь растапливать камин. И в магазин тебя не пошлешь, — он поскреб затылок. — А что, если нам пойти и еще купить ливерной колбасы? Ведь она тебе, кажется, нравится. И мне тоже. А потом будем вместе смотреть альбомы с марками и ждать тетю Варю.

На третий день с утра приступ у Аверкина пошел на убыль. Очнувшись и обнаружив в доме непокорного беглеца, он испытал отчаянье, и оно придало ему силы. Голова гудела, в глазах стояла муть, но он решил, что лучше упадет в дороге, чем продержит в доме мальчишку хотя бы еще час.

— Пойдем!

— Я сам! Честное слово, я сам!

— Нет! Я провожу тебя до самого вагона.

Они медленно двинулись к станции. Одной рукой Аверкин опирался на Валеркино плечо, другой на трость. Впереди понуро плелся Дик, предчувствуя скорое расставание.

Всю дорогу старик молчал. Наверное, ему трудно было разговаривать на морозе. Валерка грустно глядел себе под ноги и представлял, как отец на мелкие кусочки ломает его трехмачтовый фрегат и останки корабля, будто мусор, бросает в помойное ведро.

Недалеко от станции на белой зимней дороге они увидели три темных фигуры. Под ногами идущих навстречу звонко похрустывал морозный снег. Идущие торопились.

Это были Валеркины родители и с ними незнакомый мужчина.

Мать судорожно вцепилась в сына и заплакала. Отец шагнул к Аверкину.

— Вы — негодяй! — большие шоферские кулаки сжались, казалось, отец собирается драться.

Валерка бросился на помощь старику.

— Нет! Нет! — в отчаянье закричал он. — Это неправда! Он больной. Он очень больной! Я не мог, не мог его бросить!

Аверкин стоял, повинно уронив голову, трость, на которую он опирался, глубоко ушла в снег, спина старика согнулась горбом — казалось, вот-вот упадет.

— Не трогай дядю Васю! — кричал мальчик.

— Молчи! — осек сына Прохоров. — Мы с тобой поговорим дома!

Аверкин поднял на Прохорова вдруг вспыхнувшие глаза:

— Послушайте! — тихо и печально произнес он, — Пожалуйста, будьте осторожны с мальчиком. Это же человек! Вы, наверное, не ведаете даже, что это — человек!

Капитан любил угощать гостей крепким чаем. В его каюте на видном месте стоял электрический самовар, и хозяин лично сам заваривал чай, строго соблюдая требования какого-то особого экзотического рецепта заварки. Чай у него был действительно неплохим, но мне думается прежде всего потому, что крепким.

Капитаном он стал недавно и уже создавал на борту судна ведомые всему экипажу капитанские обычаи — у каждого капитана должны быть свои. Этот утверждал славу завзятого чаевника.

Пока хозяин каюты колдовал над заваркой, я прошелся по его просторному кабинету, остановился возле иллюминатора, заглянул в море. Оно было спокойным и мягким, и не поверишь, что только вчера неистовствовал за бортом очередной лихой карибский ураган. Где-то уже недалеко от нас за горизонтом лежали берега Кубы.

Под иллюминатором на маленьком, полированного дерева столике стояла деревянная коробка, которая давно привлекала мое внимание. Скорее, это была шкатулка с изящной резной крышкой, с хитроумным орнаментом, в который был врезан старинного образца якорь. Работа наверняка старинная.

— Для сигар? — решил выяснить я.

Капитан пояснил:

— Компас. Начало прошлого века. Употреблялся еще в парусном флоте.

— Вы им пользуетесь?

Он рассмеялся:

— Нет, конечно! Просто память об одном человеке, которого, увы, уже нет в живых.

Он на секунду задумался, задержав руку на крантике самовара.

В этот момент задребезжал звонок в телефонном аппарате на письменном столе. Мой хозяин не торопясь подошел к столу, спокойно поднял трубку, спокойно обронил в микрофон:

— Капитан.

Выслушал чье-то короткое донесение, кивнул:

— Понял.

Кладя трубку на место, сообщил:

— С мостика звонили. Локатор уже нащупал Кубу. — Взглянул на меня вопросительно — Вы раньше бывали на Кубе?

— Нет!

— И я впервые… — Он улыбнулся широко и счастливо. — Выходит, Куба для нас с вами еще неоткрытый остров.

А на Родине снег

Универсальные магазины в центре города, и добраться до них не так-то просто. Гурьев поймал развалюху-такси, в котором пахло кислятиной, а шофер-старик, разморенный зноем, клевал за рулем плоским африканским носом и временами тяжко вздыхал, обнажая беззубый рот. Должно быть, невеселая у старика жизнь. А может быть, он вовсе и не старик. Наверняка моложе Гурьева. Здесь к сорока годам ресурсы человека подходят к концу. Африка!

На подъезде к центральным улицам натолкнулись на трэфик — густой поток автомобилей, который двигался с черепашьей медлительностью.

…Нелепая потеря времени! А у Гурьева всего два дня… Он расплатился с таксистом, дал ему вдвойне, поскольку канун рождественских праздников — так здесь положено. Решил пешком — так быстрее.

Белые в этом городе не слоняются по улицам. Белые состоятельны — у них у всех автомашины. Да и ходить пешком им здесь непросто. Только увидят белокожего, как тянутся к нему со всех сторон: ботинки почистить, чемодан поднести, продать какую-нибудь безделицу… В городе полно безработных.

Гурьев не любил бывать в городах. После морских просторов ему в городах тесно, неуютно, воздуху не хватает. А тем более в чужом тропическом городе, где все непривычно, непонятно, а иногда и враждебно. Воздух будто загустел, превратился в липкий туман, тяжко набивается в легкие, сдавливая дыхание. На зубах похрустывает песок. Неделю назад ярко-голубое небо тропиков вдруг потеряло блеск, вроде бы закоптилось, плавает в нем солнце желтой мутной кляксой. Это из Сахары пришел к берегам Атлантики недобрый гость — ветер хроматан, приволок с раскаленных просторов великой пустыни тяжелые тучи песчаной пыли. И будет дуть много дней.

Конец декабря… В Западной Африке начало самого знойного сезона. Шагая по набережной, Гурьев старался прятаться под жидкую косматую тень пальм. На черных валунах, что торчали из воды вблизи берега, разбивались волны, и над берегом висела душным банным паром водяная пыль. Гурьев вздохнул: тяжко будет сейчас и в океане! Тяжко! И ничего ты с этим не поделаешь! Терпи! До конца контракта еще год.

Через три дня крисмас — католическое рождество, через десять — Новый год. С трудом верится: такая жарища и Новый год! В больших универсальных магазинах над прилавками рекламные Деды-Морозы. У них белые ватные бороды и морковно-красные, словно ошпаренные, лица, с которых глядят на покупателя ошалело выпученные глаза. Такое впечатление, что нашего северного дедушку Мороза по ошибке занесло в тропики и он никак не может очухаться от ужаса. Щепотки ваты, посыпанные крупной солью, у его ног изображают рождественский снег. Надо же! А настоящего снега здесь люди и не видывали! Ничего холоднее мороженого не знают.

И вдруг Гурьеву стало грустно. Где-то там, на другом конце света, на родных ленинградских улицах звонко хрустит свежий снежок под каблуками прохожих. И люди тоже торопятся в магазины, и несут на плечах елки, не жгуче-зеленые, химические, как здесь, а настоящие, пахучие, из леса, с сережками сосулек на ветках… Как там у него дома? Здоровы ли? Как мать? Последний месяц хворала. Уже год, как не видел их. Но сейчас пришел в магазины выбирать новогодние подарки не им — жене, дочери, матери. Их он увидит нескоро. Подарки нужны на судне африканцам.

Тридцать пять человек на борту, и каждому нужно вручить что-то, хотя бы пустячок. Иначе нельзя. Ждут! Для них внимание капитана дорого, тем более белого иностранца.

Гурьев ходил от прилавка к прилавку, скупал зажигалки, носовые платки, брелки… Для Павла Чугаева, своего механика, единственного соотечественника на борту «Марины», выбирал подарок особенно тщательно. Нужно что-нибудь типично африканское, желательно маску. Пристрастился Павел собирать местные поделки из дерева, особенно маски. Немало денег тратит на это.

В случайном магазинчике на набережной нашел то, что хотел. «Из Камеруна!» — важно сообщил хозяин и взвесил маску на ладони. Черное дерево! Без обмана! Многие африканские маски устрашают: зубасты, глазасты, демонов напоминают. А эта, камерунская, вовсе и не маска — просто вырезанная из черного дерева прекрасная голова юной африканки. Нежный овал лица, чувственные полные губы, широкие и чуткие, как у серны, ноздри… Пусть повесит в каюте и любуется! Как раз для старого холостяка! И хотя стоила дорого, без колебаний отсчитал бумажки довольному хозяину лавчонки — наверняка запросил торговец с белого вдвойне. Приход Нового года — праздник большой, а моряку к праздникам надобно относиться с уважением. Они для него редки. Тем более речь идет о Павле Чугаеве, его товарище.

Надо же так случиться! Только о нем подумал, и вдруг он сам собственной персоной! Едва Гурьев вышел из магазина, как на той стороне улицы в мелькании темных лиц увидел что-то посветлее. На белого в этих краях невольно обращаешь внимание как на редкость. И это нечто светлое оказалось физиономией Павла — круглой, щекастой, лоснящейся удовольствием и добротой. Широко шагая по тротуару, Павел куда-то торопился, и его упорно направленный вперед взор свидетельствовал о непреклонной решимости. Под мышкой у Чугаева торчало нечто, завернутое в серебристую оберточную бумагу, в которую сейчас перед праздником, пакуют в солидных супермаркетах дорогие покупки. Гурьев про себя усмехнулся. Ясно: ходил сюда за тем же, что и он, Гурьев. И нечто, запакованное в серебристую бумагу, скорее всего, предназначается ему, Гурьеву. Через несколько дней уже в открытом океане в новогоднюю ночь они сойдутся в капитанской каюте, выложат на стол свои подарки и, поздравляя друг друга, обнимутся по-братски, два советских моряка на чужом африканском судне.

Хорошо, что не заметили друг друга! А то бы не выпутаться из неловкости. Сейчас ему, Гурьеву, лучше всего пойти на соседнюю улицу, такси ловить там и держать курс на окраину города к небольшой моряцкой гостинице, где живут и он, и Павел, и еще пятеро наших моряков, что служат по контракту в местной государственной рыболовной компании. Главное, к гостинице подъехать пораньше Павла — как бы не столкнуться с подарками в дверях. Пойдут каждый в свой номер, чтобы вскоре встретиться в вестибюле и в этот предпоследний день отправиться в недалекий приморский отель, провести в его баре пару часиков — выпить по кружке пива.

До туристского отеля им идти не больше километра вдоль берега моря. Солнце клонилось к закату, но жара, кажется, стала еще гуще. На песчаные берега с грохотом накатывались крутые океанские волны. Короткое касание щеки струйкой свежего морского ветра как грустное напоминание о родных северных широтах.

Сегодня вечером должен быть последний в этом году самолет из Москвы. Прошлый прилетал неделю назад и писем Гурьеву не привез. Неужели и с этим не окажется?

На душе у Гурьева неспокойно. Письма привезут с аэродрома не раньше девяти… Времени в избытке, куда его девать? В такую жару ничего не хочется делать. Приткнуться бы в тени и не шевелиться.

Отель «Континенталь» на берегу океана возвышался гигантским утесом с сахарно-белыми пластиковыми склонами, прочерченными синими прожилками окон. Однажды Гурьев с Чугаевым заглянули туда — роскошь несусветная! Такой раньше и не видывали. Все по «последнему слову». Начиная с входных дверей. Двери эти — две огромные створки из толстого стекла. Подходишь — и створки сами по себе расходятся в стороны, пропуская посетителя, а за его спиной снова смыкаются. Будто по щучьему велению. Стены в отеле из черного дерева, перила из бронзы, темный высокий потолок осыпан хрустальными светильниками, будто небо звездами, под ноги стелются пушистые, как дамские манто, ковры, а за воротничок рубашки забирается прохладный, почти студеный ветерок из отдушин мощного центрального кондиционера.

Ради интереса приценились у портье к стоимости номера. С видом на океан пятьдесят, с видом на город — сорок. Это за сутки! Надо же, у них на судне матрос-африканец зарабатывает столько же — за целый месяц. Этот прохладный рай по карману только толстосумам. Капитанам рыболовных траулеров здесь делать нечего.

Территория отеля обнесена металлической оградой, у ворот два стража в полувоенных фуражках: наблюдают, чтобы в заповедный мир богатых не заходили посторонние. Гурьева и Чугаева пропустили без звука, даже поклонились с улыбкой — белые! Белый цвет кожи в общественных местах некоторых бывших колоний в Африке вроде бы пропуска. Раз белый, значит, имеет власть, деньги, значит, господин. Ну, какие «господа» капитан Гурьев и старший механик Чугаев? Один родился в костромской деревушке в семье пастуха, другой в рабочем общежитии на уральском заводе. И послало их сюда Отечество вовсе не наживаться на африканцах.

Обычно в открытом баре при отеле народу мало. Сидят под цветными зонтиками немногочисленные посто яльцы, смотрят в океанскую синь, слушают шум волн и неторопливо потягивают пиво. Найти свободный столик всегда просто. А сейчас поразило обилие посетителей. Откуда только объявились? И все, как говорится, «наши бледнолицые братья» — всех возрастов и калибров.

— Ясно! — догадался Чугаев. — Вчера в порт «пассажир» пришел. Я видел. «Глория». Под английским флагом. Это туристы с «Глории».

В баре свободного столика они не нашли. Отыскали столик у открытого бассейна — бассейн примыкал к бару Над столиком простирался солнечный зонт, который защищал кресла тенью, с моря продувало, и приятели решили, что в конечном счете им повезло. Место людное, скучно не будет. Главное — убить время. Это короткое оставшееся до отхода судна время всегда тянется мучительно долго.

— Две кружки пива! — попросил Гурьев подошедшего к ним кельнера.

Пиво оказалось превосходным — свежим и, главное, холодным. Губы погружались в желтую шапочку пены на кружке, как в горьковатое мороженое. Откинулись в соломенных креслах и отдались безмолвному созерцанию окружающего мира.

Людей возле бассейна было мало. Слишком жарко! Под зонтами прятались всего несколько человек. В соседнем кресле покоилось рыхлое тело рыжего веснушчатого старика, который читал журнал.

К нему подошел из бара кельнер, принес на подносе кружку пива, отсвечивающего янтарем, и покрытый холодной испариной стакан апельсинового сока, поставил на столик под зонтом. Веснушчатая рука потянулась за кружкой. Старик сделал долгий жадный глоток, двигая острым кадыком. Потом медленно стер пальцами с уголков рта пузырьки пивной пены, прижег затухшую сигарету, не торопясь затянулся.

Рядом с ним в соседнем шезлонге, надвинув на лоб белую панамку, лежала молодая светловолосая женщина. Ее плечи, густо намазанные кремом для загара, матово поблескивали, в ленивой полуулыбке она растянула длинные, четко вырисованные красивые губы. Вдруг сбросила с головы панамку, протянула руку к стакану с соком, стоявшему на столике, отхлебнула чуток и, ставя стакан на место, бросила взгляд в сторону Гурьева и Чугаева. Последний ее явно заинтересовал. Цепкий взгляд откровенно охватил молодцеватую, с мушкетерскими усиками физиономию моряка, его крутые плечи, крепкие, раздутые мускулами руки, и Чугаев был награжден одобрительной улыбкой.

Временами к веснушчатому старику и загорелой женщине подходил мальчик лет двенадцати, тоже густоконопатый. Он обращался к ним по-немецки. И было ясно, что это еще одна немецкая семья, судя по всему — дед, дочь и внук. В отеле «Континенталь» белые туристы бывают часто. Расположен он поодаль от города в чистой светлой пальмовой роще на берегу океана, на километры тянется превосходный песчаный пляж — и экзотика и удобства! Особенно любят здесь бывать туристы из Западной Германии. Прилетают чартерными самолетами на недельку: подзагореть под лучами тропического солнца, поплескаться в теплой и тугой атлантической волне, попозировать перед объективами на фоне пальм и кактусов. Стоит в порт прийти круизному судну, как его пассажиров непременно везут в «Континенталь» — хотя бы на несколько часов.

Веснушчатый старик допил свое пиво, а его дочь апельсиновый сок. Разомлев от жары, оба притихли. Только мальчишка был полон энергии. Гурьеву он показался симпатягой — густая золотистая шевелюра, узкое породистое лицо, сильное, длинное, покрытое красивым загаром тело. Славный на вид парнишка! Должно быть, ровесник его дочери. И имя понравилось — Вилли. Так окликнула его мать.

Вилли расхаживал вокруг бассейна с новеньким, поблескивающим никелем фотоаппаратом и лениво щелкал затвором. Снимал явно от нечего делать, от невозможности в этакую жарищу найти более увлекательное занятие. Сфотографировал лохматую пальму у бассейна, ажурную беседку, где туристы прячутся от солнца, юркого кельнера с подносом на руке, невесть как очутившуюся здесь и тут же прогнанную уборщиком дворовую собаку. Попытался запечатлеть на память истомленную зноем толстую даму, развалившуюся на пляжной раскладушке, но та угрожающе подняла увесистый кулак, и Вилли отступил. Подошел сбоку к креслам, в которых сидели Гурьев и Чугаев, и трижды щелкнул затвором.

— Шалопай! — пробурчал недовольный Чугаев. Он стеснялся своего не по годам раннего брюшка. — Снять бы штаны да…

Гурьев усмехнулся:

— Ерунда! Он же ребенок. Чего с него взять? — К детям Гурьев всегда относился снисходительно. — Зато какая у него мама!

Чугаев, снова украдкой бросив взгляд на недалекий от него шезлонг, вздохнул. Конечно, лучше бы, если этой немки сейчас здесь не было! Покойнее для моряка!

Солнце уже клонилось к закату, жара понемногу спадала, с крыши отеля, где был расположен ресторан, до неслись звуки оркестра — там начинались вечерние танцы.

Вдруг возле наших моряков остановился молодой кельнер с подносом. Поставил на столик две кружки со свежим пивом.

— Но мы больше не заказывали пива, — удивился Чугаев.

Кельнер блеснул улыбкой:

— Это вам прислали!

— Кто?

Черная физиономия кельнера осветилась сдержанной улыбкой:

— Одна дама…

Чугаев бросил быстрый взгляд в сторону немки. Положив руку под голову, она смотрела на Чугаева и улыбалась.

Солнце здесь восходит и заходит в одно и то же время — недалеко экватор. День и ночь не разделены сумерками, от света ко тьме переход скорый — будто повернут рубильник.

Во тьме этот большой африканский город кажется таинственным и полным неожиданностей. Тяжелыми глыбами ползут над его крышами тропические облака, сходясь друг с другом, искрятся молниями. В дымном влажном мраке светятся как дотлевающие костры. Чернота садовых зарослей скрывает богатые виллы, и там, в зарослях, неумолчно урчат моторы, будто где-то во тьме хоронятся грозные, но готовые к битве моторизированные армады. Это работают бесчисленные воздушные кондиционеры, нагоняя в спальни богачей искусственную прохладу. Громкий смех, отчаянная брань, плач детей, стальной вой транзисторов, деревянный скрип лягушек в вонючих канавах, торжествующий, подобный громам отдаленной грозы, грохот тамтамов — все это в душном сумраке кварталов, там, где обитает трудовой люд и где нет садов и кондиционеров.

Окна в такси раскрыты, и им в лица бьет ветер городских трущоб, насыщенный запахами гнили и сточных канав. От гостиницы до дома Попцовых ехать всего три километра, пустяк. Накануне ухода в море им бы пешочком пройтись туда! Ноги потрудить, чтобы не слабели в рейсе без ходьбы! Но пешком нельзя. Рискованно. В городе бандитизм. Докатился и сюда через Атлантику из Нового Света — типичные американские гангстеры, даже некоторые с автоматами. С заходом солнца могут появиться из-за любого угла. А чужеземец для них лакомая добыча. Даже в порту на судне стало тревожно находиться. Действуют пираты.

И от сознания всех этих тревог еще тоскливее становится на душе, тяжелее ощущение одиночества. Во всем этом городе их, советских людей, девять человек — семеро моряков да Попцов с женой. Вот и вся колония. К тому же из семи моряков пятеро обычно в плавании. У моряков побывка в этом городе коротка — неделя. Правда, если случится ремонт судна, то могут простоять и месяц. Бывало. Сейнеры в компании старые, следят за ними плохо. И все же для этой страны и такая флотилия богатство. Продуктов питания для населения не хватает. Цены на них высокие. Мясо трудовое население не ест — не по карману. Только рыбу. И то временами. На рыбу вся надежда у этой африканской республики, бывшей колонии, которая никак не может вырваться из вековечной нищеты и забитости. Рыбные богатства ее прибрежных вод немалые, надо их только освоить. А кадров не хватает, особенно командных. Вот и пригласили на рыболовные траулеры советских капитанов и механиков.

Семья Попцовых живет в обеспеченной части города, районе особняков и вилл. У Попцова тоже вилла, только маленькая. И не он ее владелец. Снимает виллу Международная организация здравоохранения, в которой Эдуард Попцов работает экспертом-эпидемиологом и живет в этом городе уже третий год.

— Что бы мы делали, если бы тут не было Попцовых?

Чугаев, приткнувшийся в углу кабины, этот вопрос скорее всего задал самому себе. Ответа на него не ждет. Да и какой может быть ответ? Ясно, без Попцовых было бы совсем тоскливо. Особенно вечерами. Их вилла вроде клуба маленькой советской колонии. Любой приезжай — всегда будут рады. В этом доме, как в своей семье, чувствуешь себя свободно и непринужденно. Разваливайся в кресле, смотри телевизор, слушай музыку — у Эдика отличная коллекция пластинок классики.

Да и просто помолчать у Попцовых хорошо. На Лауру поглядеть — милая, добросердечная — олицетворение дома, семьи, уюта. И красивая! И оперное имя, которое она сама не любит, ей очень подходит. Посмеивается над родителями: у них в костромской глубинке любят нарекать детей позаковыристее: Альбина, Алевтина, Эльвира…

Услышав шум мотора подъехавшего такси, оба, и Эдик и Лаура, выскочили к воротам встречать гостей.

— В самый раз приехали! — улыбнулась Лаура. — У меня сегодня на ужин картофельные котлеты с грибной подливкой. А грибы… подмосковные!

Удивительно похожи друг на друга муж и жена, словно близняшки, брат и сестра, — оба густочерноволосые, с тихой покойной улыбкой, нешумливы, неторопливы, как северяне. Гурьев не раз думал: как хорошо, что именно такую пару прислали на работу за границу — но всем статьям подходящи для заграницы — воспитанны, общительны и образованны. На любую тему с ними можно говорить.

Входишь в их гостиную и с первой минуты долго не можешь оторвать глаз от стен. Все комнаты увешаны африканскими масками — из белого, розового, красного, черного дерева. Одна страшнее другой — зубастые, пучеглазые, носатые и безносые. Эдик собирает маски всерьез, обстоятельно. Много денег на них тратит. Так же, как и Чугаев. Но в отличие от Павла собирает по науке: выписывает каталоги, специальные журналы. Недаром так любит сюда заглядывать Чугаев. Здесь есть чему поучиться. Эдик мечтает в родном Судиславле на Костромщине в каком-нибудь клубе открыть музей африканских обрядовых масок. Это будет первый подобный музей в СССР.

Интересно, есть ли в этом скопище деревянных монстров что-нибудь похожее на то, что он сегодня приобрел для новогоднего подарка Павлу?

Гурьев придирчиво осмотрел коллекцию — такой нет! Порадовался. Покосился на Павла. У самого Попцова нет такой маски, какую Гурьев купил для друга!

Как всегда, приветливы хозяева, и Лаура приготовила отличный ужин. Эдик поставил на стол бутылку виноградного вина. Обычно не пьют, но в этот раз заявил, что есть повод. Значит, в самом деле важный повод, раз изменили Попцовы своим правилам. Вечер получался отличным — как раз прощальный.

Гурьев посмотрел на настенные часы: только через час, не раньше, можно будет звонить в столицу этой страны, в наше посольство. Самолет, конечно, уже прибыл, но пока рассортируют почту, доставят с аэродрома в посольство, а там разложат по полочкам адресатов… Не раньше десяти, это точно!

— Что-то вы сегодня грустный, Григорий Максимович?! — приметил его настроение Попцов.

Лаура возразила мужу:

— Чего спрашиваешь? Человек в плавание завтра уходит. И даже Новый год не сможет с нами встретить. Радоваться нечего!

Права Лаура. Действительно, грустно ему потому, что истосковался по дому, по родному Ленинграду. Сегодня, в канун отхода, одиночество кажется особенно тягостным, хотя он, как бывалый моряк, к нему привык, одиночество — всегдашний моряцкий удел. Вот если получит письмо…

Повод для сегодняшнего торжества у Попцова оказался в самом деле серьезным.

— Два события надо нам отметить, — сказала Лаура, когда все уселись за обеденным столом. — Первое: ваш завтрашний отход. Пожелать вам счастливого плавания, счастливого возвращения, заранее поздравить с Новым годом…

— Ну а второе?

Карие миндалевидные глаза Лауры таинственно сверкнули. Она жестом фокусника сняла салфетку, которая что-то на столе прикрывала. Под салфеткой оказалась черная пластмассовая коробочка: открыла крышку, и в коробочке на черном бархате блеснул сталью странный значок, изображающий нуль.

— Мой муж, — торжественно заявила Лаура, — удостоился большой чести. Его наградили вот этим!

— Лаура! — поморщился Попцов. — К чему столько пышных слов? Короче.

Но Лаура была неумолима. Ее переполняла гордость, и ей хотелось рассказать все в подробностях.

Она права. Такой наградой можно гордиться. Из почетных знаков подобного рода этот, должно быть, один из самых скромных на вид. Но он — в числе самых уважаемых. Стальная игла, предназначенная для вакцинации, согнута в кольцо, которое обозначает нуль. Это символическое свидетельство того, что игла уже не нужна. Болезнь побеждена. Страшная болезнь на этой земле сведена к нулю. В мире немногие обладают таким знаком. И вот его получил молодой советский ученый Эдуард Попцов. В грамоте Всемирной организации здравоохранения, приложенной к почетному знаку, говорится: «…в благодарность за участие в исторической акции…»

Два десятка лет назад оспой в этой стране болели тысячи людей. Трудно было предполагать, что когда-нибудь можно победить этот беспощадный недуг, который укоренился здесь с незапамятных времен и унес несчетное число жизней. И вот международная медицинская комиссия, тщательно проверив отчеты местных медиков в полевых условиях, подтвердила: в этой африканской стране оспа полностью ликвидирована. Республика получила международное свидетельство о победе над одним из самых опасных и распространенных заболеваний. Это было выдающееся достижение.

— Ты у нас герой, Эдик! — сказал Чугаев. — Это ведь просто здорово — сознавать, что принес настоящую пользу здешнему народу! Можно тебе только позавидовать.

— Ну а вы? — развел руками Попцов. — Не приносите пользу? Рыбка-то ваша для кого?

В десять они позвонили в посольство. В маленькой здешней советской колонии только в доме у Попцова и был телефонный аппарат, по которому можно связаться с другим городом. Да и машина в постоянном пользовании тоже только у Попцова. Поэтому Попцов взял на себя заботу о доставке писем из посольства для всех наших, живущих в этом портовом городе, что в сорока километрах от столицы.

Дежурный в посольстве уже ждал их звонка — привык, моряки точны.

— Должен вас огорчить, ребята, — сказал он. — Самолет еще не прибыл. Ожидаем через час. Видите какая погода? Пока не рассосется…

Гурьев вышел на балкон. Надо же! Как быстро здесь меняется небесная обстановка! С севера, с той стороны, где лежала столица, наползала тяжелая, зловещая, словно предвещающая всемирный потоп, туча, с неба свисала бахрома молний, и крепнущий ветер зверски трепал над домом кроны пальм. Значит, надо ждать конца грозы. Хорошо, что тропические грозы короткие.

Самолет прилетел только через два часа, и еще час прошел, прежде чем в посольство доставили письма. Было уже за полночь. Дежурный сообщил, что для их колонии отложено несколько писем. Попцовым — нет, Чугаеву — нет, а вот Гурьеву одно.

— Из Ленинграда? — пытался уточнить Гурьев.

Дежурный некоторое время попыхтел у трубки:

— Трудно по конверту понять. Вроде бы… Да что вы волнуетесь! Завтра к вам торгпредская машина пойдет. С ними и перешлем. А сейчас ночь.

— А вдруг не пойдет машина!

— Сказали, что пойдет… — заколебался дежурный. — Впрочем, у них, торгпредских, всякое бывает…

Гурьев положил трубку, помолчал.

— Что же вы не едите компот? — спросила Лаура. — Вы же любите компот из ананасов.

— Спасибо! — вяло отозвался Гурьев.

К нему подошел Попцов, положил на плечо руку:

— Поехали!

Гурьев поднял на Попцова мятущиеся глаза:

— Да уже поздно, и погода сырая, дорога будет неважная… — словно и просил и для приличия отговаривал одновременно.

— Ничего! — улыбнулся Попцов. — Ради письма с Родины стоит и рискнуть.

В «Волге» оказался полный комплект пассажиров. Павел заявил, что капитан без своего старшего механика не может отправляться в рейс даже на автомобиле, поэтому долг требует от него, Чугаева, присоединиться к экспедиции. Лаура не захотела оставаться дома одна — боится.

При выезде из города их нагнала полицейская машина, световыми сигналами приказала остановиться. Два полицейских посветили фонариками в кабину, увидели европейские физиономии, махнули рукой: можно ехать! Пикет не был неожиданным: в канун рождества полицейский контроль на дорогах усиливается, потому что именно в эти дни больше обычного выходит на промысел лихих людей, особенно на загородных шоссе. Один из полицейских, вежливо козырнув на прощание, счел нужным пояснить.

— Очередная бандитская вылазка, сэр! Участников ищем.

— А где случилось? — поинтересовался Попцов.

— В порту.

Хотя дорога между двумя прибрежными городами первоклассная, ехать пришлось осторожно — асфальт скользкий. Того гляди занесет на обочину. Свет фар временами вырывал по сторонам шоссе чудовищно исковерканные кузова автомашин, напоминая о случившихся здесь трагедиях. Такое встречается на протяжении всей дороги — кузова не убирают, оставляют едущим в назидание. Катастроф здесь вдоволь, ездят лихо.

Через полчаса они вдруг увидели на обочине шоссе легковую автомашину, поодаль от нее человека.

Ладонью одной руки человек прикрыл глаза от света, другую руку высоко поднял, прося остановиться.

— Ловушка! — ахнула Лаура, напуганная сообщением полицейского патруля.

Но Попцов, не раздумывая, нажал на педаль тормоза.

Просивший помощи оказался худой, долговязый, преклонных лет европеец. В свете фар ярко отсвечивала серебром его голова.

Он бросился к остановившейся машине.

— Вас послал ко мне сам господь! — радостно сообщил высунувшемуся из кабины Попцову. — Что-то с мотором случилось. А я опаздываю на лондонский самолет…

Человеку действительно повезло. Кто лучше разберется в двигателе, как не механик? Чугаев заставил незнакомца включить стартер, пришедший на помощь Попцов пошуровал заводной ручкой, потом с фонариком в руке Чугаев несколько минут что-то разглядывал и ощупывал в двигателе и, наконец, сделал заключение:

— Карбюратор. Засор! В нем песка на половину Сахары. Придется разбирать…

По коротким фразам, по тону, с которым они были произнесены, стало ясно, что придется это делать ему, Чугаеву, что, конечно, бросить попавшего в трудное положение пожилого человека он не может.

Другого быть и не могло. Гурьев хорошо знал своего главного механика. Было решено, что всем торчать здесь бессмысленно. Павел останется чинить машину; если сумеет сделать быстро, то попросит подвезти к посольству, если ремонт затянется, будет дожидаться своих здесь же, на шоссе, — они постараются вернуться как можно скорее.

Уехали встревоженными, оставив на ночной дороге товарища.

Столица их встретила рождественскими огнями. Над главными магистралями висели разноцветные гирлянды лампочек, такими же гирляндами были разукрашены ветвистые хлопковые деревья-гиганты в центре города, возле мраморных подъездов богатых отелей, несмотря на ночь, толкалась пестрая бездельная публика — мелкие торговцы, фарцовщики, проститутки, отсвечивали лаком подъезжающие и уезжающие лимузины.

Дежурный в посольстве удивился их позднему визиту, даже руками развел.

— По такой дороге ночью?! Отчаянные головы! Вот консул вам всыплет.

— Завтра в море уходим. Как же без писем?!

В канцелярии в их «периферийной» секции почтовой полочки лежала тощая стопка пестрых конвертов. Среди них один был для Гурьева. Уже по почерку на конверте, небрежному, торопливому, он понял: не то, что ждал Сердце словно оборвалось. Вскрыл конверт, в нем был листок с машинописным текстом. Сообщали, что отделение «Межкниги» приняло от гр. Гурьева подписку на двадцатитомное издание «Страны и народы», о выходе первого тома сообщат дополнительно.

— И ради этого катили за тридевять земель! — невесело усмехнулся Гурьев, протягивая листок Попцову.

Но приехали они сюда все-таки не зря. Во-первых, забрали письма для остальных членов колонии, во-вторых, как всегда, собрали с посольства моряцкий оброк. В приемной уже лежали заранее приготовленные для моряков свертки с собранными в колонии журналами за минувший год. Дежурный, энергичный, решительный, несмотря на поздний час, позвонил куда-то по телефону:

— Машенька, извини, что разбудил. Моряки приехали. Тащи все, что для них приготовили.

Вскоре пришла в приемную заспанная, но улыбающаяся Машенька с увесистым пакетом журналов и книг. Увидев Гурьева, всплеснула руками:

— Это вы, Григорий Максимович! Как я рада!

Однажды на судно к Гурьеву приезжала экскурсия из посольства, в основном женщины. Хотели собственными глазами увидеть, что такое траулер и как добывают в море рыбу. Среди гостей были и круглолицая, русокосая Машенька со своим шестилетним Егоркой. Мальчишка понравился Гурьеву, а мама понравилась особенно — она из тех, кто с первых минут знакомства вызывает симпатию своей неистребимой потребностью улыбаться. Недаром все ее называют не иначе как Машенькой. Гурьев подарил Егорке морского конька, который в стеклянной банке давно стоял в его каюте на книжной полке. Нашел он конька на палубе среди рыбы, после того как выпростали трал, подобрал, высушил на солнце и сохранил — кому-нибудь в подарок. И рад был, что подарок достался именно Машенькиному сыну.

— А вашего конька мы с оказией отправили в Москву, боялись, как бы здесь, в жаре, не протух, и теперь он главная достопримечательность нашей квартиры, — счастливо сообщила Машенька.

Вдруг сделала предостерегающий жест рукой, значительно округлила глаза:

— Не исчезайте! Я сейчас!

И тут же скрылась за дверью приемной. Дежурный усмехнулся:

— Что-нибудь придумала! Она у нас такая!

Вернулась через несколько минут с новым объемистым пакетом в руках, протянула его Гурьеву:

— Берите, это вам. К празднику!

Гурьев взял тяжелый пакет, заинтересованно тряхнул им — в нем почудилось что-то сыпучее.

— Что это?!

— Гречка! — блеснула белыми зубами Машенька. — Три килограмма гречки. Мне из дома прислали. Здесь-то ее не достать, о ней, такой вкуснятине, здесь даже понятия не имеют. А у вас в море будет настоящая гречневая каша. Представляете?

Книги, журналы Машенька с Лаурой упаковали в картонный ящик, положили туда и пакет с гречкой.

Когда уже собирались прощаться, вдруг заявился Павел Чугаев. Его гусарская физиономия маслянисто поблескивала, словно механик только что вылез из машинного отделения своего судна.

— Починил! — сообщил коротко. Чугаев — молчальник, лишних слов не любит.

Вытянули из него немного: ну, починил! Ну, потом пришлось ехать на аэродром — седоголовый опаздывал на самолет в Лондон. А с аэродрома приятель седоголового, владелец машины, добросил сюда. Вот и все.

— Ну и кто он такой? — спросила Лаура.

— Не знаю, англичанин какой-то. Назвал себя как-то, да я не разобрал. А какая разница, кто он? Просто человек. Попросил помочь…

— О тебе расспрашивал? — поинтересовался дежурный.

Не склонный к долгим разговорам, Чугаев отвечал без охоты.

— Ну, расспрашивал… Я ему сказал, кто я. Секрет, что ли? Правда, удивился, что советский…

Отер рукавом пот со лба, улыбнулся:

— Старик так шпарил на своем английском, что я мало что разобрал…

— Ну-ка, пошли к нам! — вдруг решительно заявила Машенька. — Душ примете! А то видик у морячка! В море не пустят!

Уезжали около двух ночи. Дежурный к Машиным журналам и книгам добавил вытащенную из своего загашника пачку аэрофлотских новогодних буклетов, рекламных открыток, календарей — все пригодится в корабельном хозяйстве. Маша прибавила к старым библиотечным книгам десяток новых, только что полученных, — «морячкам они важнее».

— Это вам от нас новогодний подарок! — сказал дежурный, провожая ночных гостей до ворот. И, пожимая на прощание руку Гурьеву, добавил с легкой грустью: — Я ведь тоже моряком собирался стать. А вот так получилось в жизни — в другую сторону завело…

— У нас доля нелегкая. Сами видите! — сказал Гурьев.

— Знаю, капитан! И все-таки завидую вам. Завтра уходите в море!.. Это же и есть настоящая жизнь! А я вот здесь торчу…

Позавидовал парень! А ведь толком и не знает, какое у них дело. Судно старое, для работы и жизни неудобное, теснота, духота, вечная влажность, неотступная рыбная вонь, дрожание палубы, изнурительный грохот машины под ногами. Экипаж большой, а кроме Павла, поговорить Гурьеву можно всего лишь с двумя своими помощниками, двумя механиками да еще с рулевым Адемолой, капитанским любимцем. Остальные в команде английским не владеют, на местном Гурьев толковать не мастак, знает всего несколько фраз, нужных для делового общения в рейсе. А жаль, что не может потолковать по душам со своими матросами! Сочувствует он этим людям. За душой ни гроша, полуголодные, большими семьями обремененные и все же безмерно счастливые, что нашли хотя бы эту тяжелую малодоходную работу на траулере. Простодушны и неизменно жизнерадостны, как дети. Всегда готовы растянуть в улыбке свои толстые губы, махнуть приветственно рукой, пособить в чем-то. Но окрика, несправедливости, унижения никогда не простят. Гурьеву приятно сознавать, что у него с командой сложились товарищеские отношения. В море иначе и нельзя. Матросы видят в нем не только начальника-чужеземца, но и человека, хотя и строго спрашивающего в работе, но сочувствующего их доле и всегда готового хоть чем-то ее облегчить. Не только водит судно, как записано в контракте, но старается чему-то людей научить, поделиться моряцким опытом.

Особенно сблизился с Адемолой. Парень вроде бы доверил свою судьбу русскому капитану.

Познакомились они случайно. Однажды после рейса поехали с Павлом на дальний городской пляж. Только расположились позагорать, как услышали тревожные крики. Неразумная девица-европейка заплыла за линию прибоя, а вернуться назад не может, сил нет преодолеть напор отброшенной берегом волны. С прибоем здесь шутки плохи. Уносит даже опытных пловцов. Павел перворазрядник, и то не решается испытывать атлантическую волну.

На этот раз пришлось рискнуть. Девица махала рукой и звала на помощь. Павел не раздумывая бросился в воду. А с другой стороны к нему на подмогу плыл какой-то африканец. За линией прибоя они отыскали обезумевшую от страха пловчиху, которую уже уносило течением в океан. Хотя девушка была щуплой и легкой, немало прошло времени, прежде чем вместе со спасенной удалось им преодолеть кипящий пеной барьер прибоя. Чугаеву спасенная в благодарность пожала руку, а африканцу предложила деньги. Тот наотрез отказался: «За спасение денег не берут!» И этими словами сразу вызвал к себе расположение Гурьева и Чугаева. Разговорились. Оказывается, деньги парню нужны были и очень нужны. Полгода без работы. По профессии шофер, а работу найти не может. Вот и вынужден здесь, на пляже, сторожить за грош машины богатых купальщиков. Гурьев договорился с администрацией своей компании и взял Адемолу на борт — стал обучать на штурвального, а Павел в свободное время знакомит с судовой машиной. Парень смышленый — за два рейса уже освоил штурвал и в машине стал разбираться. Только в последнее время вроде занемог: куксится, глаза воспаленные, кашель. Вчера Гурьев поинтересовался: был ли у врача? Тот махнул рукой: разве к врачу попадешь! Он прав. На платного врача денег у него нет, а попасть к муниципальному практически невозможно — очередь за неделю. Жаль парня!

Эдик! Адемола у меня заболел. Малярия, должно быть. Не знаю, что с ним делать. Оставлять неохота…

— Ладно! — отозвался сидящий за рулем Попцов. — Так и быть, посмотрю!

— Когда? Ведь завтра уходим.

— Перед уходом. Ты что думаешь, мы с Лаурой не приедем вас провожать?

На судно Павел отправился с зарей, а он, Гурьев, задержался по отходным делам в компании — куча бумаг на оформление.

Несмотря на праздничные дни, у ворот толпились плечистые парии в замызганных рубахах. Привела их сюда надежда получить временную работу, хотя бы на несколько часов — на разгрузке. Один из них шагнул к Гурьеву:

— Капитан, возьми на судно! Не пожалеешь.

Подскочили и другие:

— И меня!

— И меня!

Им не до праздников!

У проходной мелькали белые каски военной полиции. У полицейских были автоматы — значит, дело серьезно! Каждую выезжающую из порта машину тщательно обыскивали, документы у проходящих проверяли особенно придирчиво.

Вахтеры в проходной Гурьева знают давно. Обычно никакого пропуска и не требуют, только улыбнутся: «Привет, капитан!» А на этот раз к пропуску потянулся полицейский офицер в массивной фуражке с золотой кокардой, долго вертел в руках, вглядывался в фотокарточку, сравнивал ее со стоящим перед ним оригиналом, бдительно щурил глаз.

— Это капитан «Марины», — не выдержал вахтер. — Свой.

Офицер с недовольной миной вернул Гурьеву пропуск, ворчливо пробасил:

— Для полиции своих нет. Все чужие.

У ближайшего причала рыбного порта выделялась среди траулеров своими размерами «Тропикана», рефрижераторное судно. Вчера его здесь не было — ночью пришло. Хорошо подгадали — как раз к праздникам! Возле судна стояла вереница грузовиков. Разгрузка шла полным ходом. Понятно: торопятся пустить рыбу в продажу в канун рождества. Рыба у обитателей этого берега продукт уважаемый, а океан они величают Кормильцем. Нельзя равнодушно смотреть на то, как африканцы разгружают рыбу. В трюмах «Тропиканы» занимаются этим специальные рабочие. Должно быть, только они во всей тропической Африке и знают, что такое настоящий мороз. В трюме температура сибирская — около двадцати. Грузчикам приходится натягивать на себя куртки, одеяла, голову обматывать платками — зимних шапок здесь не достанешь, понятно, не отыщешь и валенки, поэтому на ногах у них резиновые сапоги, в которые засунуты тощие, гуталинной черноты ноги в обмотках из тряпок. Рабочие грузят картонные ящики-блоки с замороженной рыбой — на деревянную платформу, опущенную на тросах на дно трюма. Эту платформу корабельная стрела вытягивает наверх, проносит над палубами, осторожно спускает за борт на причал, где стоят грузовики. Рабочие на грузовиках принимают с судна ящики — осторожно, будто они стеклянные, аккуратно складывают в штабеля. И все это происходит на глазах множества зрителей, сбежавшихся со всех концов порта. Еще бы! Рыбу разгружают!

И радуешься, глядя на разгрузочное торжество. Скольких людей накормит «Тропикана» сегодня! Значит, не зря тянулись дни в тяжком, тягучем океанском зное, когда судно словно прилипает к воде, как муха к меду.

У трапа «Тропиканы», закинув руки за спины, стояли трое парней из военной полиции. И здесь пришлось Гурьеву доказывать, что он «свой».

«Тропикана» судно солидное по сравнению с его малюткой «Мариной». До капитанской каюты не сразу и доберешься по узким трапам и тесным палубам. Как положено, постучался, приоткрыл дверь:

— Можно, товарищ капитан?

Невысокого роста бородатый крепыш тут же поднялся гостю навстречу. Рыжая его борода вздыбилась от широченной улыбки.

— Гриша?

Немало дней капитан Денискин со своей «Тропиканой» проскитался в океане. На этом борту советская колония тоже из двух душ — капитан и стармех. Теперь им отдых недели на две. И праздники встретят, как положено, на твердой земле.

— А вы, значит, сегодня?

— Сегодня…

Денискин раскурил трубку — он завзятый трубочник.

Гурьев выдержал паузу, не торопясь полез в карман:

— Плясать бы тебя заставить, да наплясался, поди, в океане на волне. Вот держи!

И положил на стол стопочку конвертов.

— Тебе и твоему стармеху. Как раз к празднику!

У Денискина радостью сверкнули под кустистыми бровями голубые, как у ребенка, глаза.

— Вот спасибо! Вот удружил! — перебирал конверты — какой кому.

Но читать не стал, отложил конверты в сторонку, пришлепнул ладошкой.

— Это мы потом… Это мы с толком, с чувством…

Снова затянулся дымком, в лице отразились покой и довольство.

— А я с этим самолетом ничего не получил… — сказал Гурьев. — Видно, следующим придет. Волнуюсь. Как там мои? Мать-то старенькая, нездорова…

— Я тебе по радио сообщу, если доверишь вскрыть…

— Конечно! Как раз об этом и хотел просить…

Помолчали.

— Слышал, что у нас на рейде стряслось? Полицейских-то приметил?

— Еще бы! Пираты, что ли?

— Пираты.

Уже не первый год в некоторых западноафриканских портах действуют пираты. Грабят стоящие на рейде торговые суда. Подойдут к судну под покровом тьмы на моторке, забрасывают веревку с кошками на борт стоящего на рейде судна, понятно, в самый глухой час ночи, когда команда спит. Как обезьяны, забираются по канатам на палубы и внезапно нападают на ничего не подозревающую ночную вахту. У нападающих, как правило, оружие — кинжалы, финки, пистолеты, а то и автоматы. Что ты с ними поделаешь? Загонят членов команды в трюм, закроют на засов и приступают к грабежу. Прежде всего вскрывают капитанский сейф, пройдутся по каютам, прибирая все ценное, а коли сам груз представляет ценность — транзисторы, часы, дорогие вина, — забирают и груз — сколько унесут. Если кто-то из команды вздумает сопротивляться — прибьют. Недавно напали на шведский сухогруз — двух матросов убили, а капитану глаза выкололи.

Вот так и вчера ночью напали на японский контейнеровоз. Но японцы начеку, вызвали по радио полицию, полицейский наряд бросился вдогонку за двумя пиратскими моторками — одна удрала, вторую выстрелами потопили. В последней моторке погибли не все, как предполагали, двое или трое спаслись, доплыли до берега и где-то там сейчас прячутся. Потому-то в порту такой переполох.

— Я сам видел всю эту заварушку, — сказал Денискин. — Как раз в это время в порт входили. Пули над «Тропиканой», как птички, посвистывали. Пришлось искать укрытия.

Ничего себе рождественская обстановочка!

Снова помолчали.

На стене каюты Денискина прикреплена вырезанная из «Огонька» засыпанная снегом печальная сосна, что на «севере диком стоит одиноко», а над письменным столом фотография белокурой девочки с косичками. Это дочка Денискина.

Гурьев прошелся по каюте, остановился перед сосной на стене, постоял, разглядывая.

— Неужели где-то на свете бывает зима!

— Говорят, есть на свете такие страны… — в тон ему отозвался Денискин.

«Марина» стояла в северной части рыбного порта, и идти до нее порядочно. Отсюда, из этого района, хорошо виден весь порт, лежащая на светлой утренней воде темная узкая и кривая клешня мола, как бы захватившая в плен несколько ожидающих причала судов, в том числе грузную серую махину японского контейнеровоза, на который сегодня ночью было совершено нападение. А дальше за стрелкой мола, словно айсберг, отсвечивал снежными бортами красавец лайнер. Это «Глория». Она зашла сюда с туристами всего на двое суток и сегодня ночью уходила к другим берегам и странам. Вспомнился рыжий старик, его шалопай внук, фигуристая дочка… Будто они совсем из другого мира, из другой Галактики и существуют с Гурьевым на разных горизонтах времени.

У причала вблизи «Марины» уже пестрела толпа женщин — жен и подруг моряков. Пришли провожать. Как принято. Обычно до самого отхода они торчат на борту вместе со своими дружками, но сейчас их не пускает полиция. Африканки любят одеваться броско, а сегодня накануне рождества, хотя многие из них и не христианки, нарядились в самое лучшее. Все в платьях до пят из дешевого, но яркого материала, у каждой на голове высоким тюрбаном крепко накрахмаленный платок. Тонкие, стройные, с гордой осанкой, с красиво откинутой назад головой — ну прямо-таки принцессы, пожаловавшие в порт для развлекательной прогулки на королевской яхте. А ведь на самом-то деле голь перекатная, не каждый день сыты бывают, и отправляют сейчас своих мужчин — мужей, отцов, братьев — в долгий и тягостный рейс только потому, чтобы хоть как-то свести концы с концами.

Один из мотористов жестом остановил Гурьева, подтолкнул вперед хрупкую молоденькую женщину.

— Капитан, это моя жена! — В голосе у парня звенела гордость.

Взора не оторвешь от лица африканки, до чего ж хороша. Словно статуэтка из черного дерева. Глаза — с блюдце. Есть чем гордиться моряку! И как он такую оставляет на берегу!

Женщина, оценив восторженный взгляд чужеземца, почувствовав власть своей красоты, тут же поборола робость, широко и свободно улыбнулась и протянула Гурьеву небольшую блекло-зеленую веточку какого-то дерева.

— Счастливого Нового года, капитан!

Гурьев с недоумением взглянул на ветку, не понимая, что означает этот подарок.

Женщина искренне удивилась, что белый капитан не знает таких простых вещей.

— У нас веточку хибискуса дают тем, кто уходит в далекий путь, — пояснила она. — И тогда с ними ничего не случается.

— Спасибо! — рассмеялся Гурьев. — Значит, теперь с нами будет все в порядке. Очень нужный подарок.

Едва Гурьев ступил на борт «Марины», как его тут же закрутили предотходовые дела. Уходят-то надолго. Все надо досконально самому проверить — и документы, и горючее, и продукты, и наличие плавсостава. А тут еще полиция препятствия создает у трапа: кого-то не пускают, кого-то не выпускают. Ищут беглецов. Да разве сыщешь!

В десять приехали Эдик с Лаурой на своей «Волге», у Попцова на машине особые номерные знаки государственной санитарной службы, и пускают ее повсюду беспрепятственно, в том числе и в порт. Медицина в этой стране в особом почете. Неудивительно: на пятнадцать тысяч населения один врач!

Эдик приволок корзину с фруктами — новогодний подарок Гурьеву и Чугаеву. Фрукты отменные — крупные пупырчатые ананасы, желтые клубни манго, мясистые авокадо, целая гроздь маленьких сладких, как мармелад, бананов…

— Там, в багажнике, еще ваш ящик с книгами и журналами из посольства, — напомнил Попцов. — Пошли кого-нибудь за ним. Только сперва взгляну на твоего рулевого.

Где он?

Через полчаса Попцов вернулся из каюты Адемолы.

— Малярия. Ты не ошибся. С небольшим осложнением на легкие. Сделал ему укол и дал таблетки. Лучше бы твоему Адемоле в рейс не ходить. Но он наотрез отказывается оставаться. Говорит, что лишиться работы хуже болезни.

— Он прав, — сказал Гурьев.

— Думаю, все обойдется. У него пошло на улучшение. Они же здесь малярией болеют постоянно. Для некоторых это что-то вроде насморка.

Попцов вынул из портфеля коробку.

— По блату достал таблетки — в муниципалитете. На всю твою ораву. Пусть попринимают недельку для профилактики. Их здесь за время стоянки комарики всласть покусали.

Это был царский подарок. Антималярийные таблетки стоят дорого, матросам-африканцам не по карману. Значит, в рейсе будет у капитана Гурьева здоровый экипаж.

— А теперь дай мне матроса принести из машины твое чтиво…

Гурьев потянулся к трубке телефона.

Вдруг наверху на палубе раздался топот шагов, потом короткий тугой хлопок — явно выстрел, — крики. И тут же вой полицейской сирены на причале… В каюту вбежал взволнованный Павел.

— Поймали! У нас на борту поймали. Молодой парень. Стрелял…

Случилось, что тралмейстер на баке проверял свое хозяйство. Заглянул за ящики на палубе, а там притаился человек. Тралмейстер не из робкого десятка, рявкнул: «Выкатывайся отсюда!» А человек поднял пистолет и выстрелил. Промахнулся, второй выстрел сделать не дали — подбежали матросы, легко совладали. Человек оказался раненым и от потери крови ослабел.

Гурьев, Попцов и Чугаев поднялись на палубу. Пойманный лежал на досках. На нем была мокрая рубашка с оторванным рукавом и брюки. Рубашку опоясывал ремень с прикрепленной к нему пустой кобурой пистолета. Штанина брюк покраснела от крови. Трудно было понять, как он сумел в таком состоянии забраться ночью на борт «Марины»? По швартовым канатам или еще как?

Вокруг пленника толпились матросы. Лица у них были искажены злобой. К пиратам здешние моряки относятся с ненавистью — мешают людям зарабатывать свои деньги, трепят нервы, по их вине ужесточается режим в порту. Бандитизм простому народу лишняя тягота.

Пленник лежал неподвижно, стиснув от боли зубы, только глаза, озаренные светом, затравленно скользили по лицам окруживших его рыбаков. Вдруг ресницы раненого настороженно дрогнули — он увидел Гурьева и Попцова, которые протиснулись сквозь толпу любопытных.

— Я врач, — сказал Попцов, опускаясь перед лежащим на одно колено, — осмотрю ваши раны.

Пленный не ответил, только зажмурил глаза от боли, когда Попцов разрезал ножом его штанину, содрал с раны на ноге черную от крови тряпку, перевязал рану заново свежим бинтом.

Пятеро подошедших полицейских, нетерпеливо ожидавших конца этой процедуры, тут же подхватили парня под руки и потащили к трапу. Ноги его волочились по палубе, он стонал, и в этом стоне были не только страдания раненого, но и тоска обреченного.

В этой стране с бандитами не церемонятся. За вооруженный грабеж неизменно смертная казнь и часто публичная на берегу океана, при стечении тысяч зевак. Да еще по телевизору покажут. Считают, что только так и можно задавить вооруженный бандитизм.

И все-таки Гурьеву почему-то жаль этого парня. Молоденький. Приехал, должно быть, из деревни, как многие, болтался по припортовым кварталам города в поисках работы, голодал, и однажды злая судьба свела его с теми, кто втянул в шайку.

— Вот такие у нас дела…

Попцов, облокотившись на борт, смотрел в сторону города. Вздохнул:

— Да, невеселая история!..

— Совсем не рождественская! — усмехнулся Чугаев.

Отход был назначен на пять вечера — за час до заката. Погрузка давно закончилась. Последние ящики с продуктами с последнего пришедшего из города грузовика были уже на борту. Неожиданно подкатила легковушка, и шофер, поднявшись на борт «Марины», осторожно пронес на мостик большой сверток, торжественно вручил Гурьеву. В свертке была сложенная в коробке новогодняя елочка из нейлона и бутылка французского шампанского. Прислал генеральный директор рыболовной компании, которой принадлежит флотилия. В свертке нашел Гурьев и две поздравительные открытки — капитану и старшему механику. Что ж, приятно, что вспомнил! В таких вещах компания внимательна к иностранным специалистам, а советских ценят особенно — за их непритязательность, безотказность в работе и высокую квалификацию.

Елка, конечно, кстати. Надо ее поставить у двери в столовой команды, чтобы всем видно было это праздничное чужеземное дерево, вернее, его химическая копия, живого африканцы в натуре не встречали, даже не представляют, какой у елки прекрасный аромат. И рождество, и новогодний праздник для простых африканцев события не очень-то близкие, придуманные не на их земле, во многом условные. Но праздновать африканцы любят и любому празднику всю душу отдают, лишь бы иметь повод повеселиться. И можно заранее сказать — шумной будет в открытом океане новогодняя ночь. Гурьев уже встречал на «Марине» Новый год. Судно украсят заранее припасенными, похожими на веер листьями пальмы, над палубой развесят разноцветные флажки. Ровно в двадцать четыре ноль-ноль «Марина» даст три долгих гудка, приветствуя наступление Нового года. В душное небо взлетят белые ракеты. Потянутся друг к другу руки для пожатий. Гурьев раздаст свои сувениры — каждый получит от капитана маленький подарок в знак внимания и уважения. Ну, а потом пустят на ботдеке африканскую музыку, пойманную по радио — магнитофон траулеру не полагается, — присоединятся к ней собственные бубны, а если их не окажется, в ход пойдут старые кастрюли, котелки, консервные банки — лишь бы шум был. И задрожит палуба от буйных, полных неуемного азарта, настоящей веселости африканских танцев. Сверкают в улыбке белыми зубами, поблескивают черными мускулистыми телами, руки и ноги ходуном ходят. Гнутся доски палубного настила. Хохочут, зовут к себе: давай, капитан, станцуй с нами!

Ну, а потом, когда поутихнет на палубах, отправятся Гурьев с Чугаевым в тесную капитанскую каюту и поймают по радио Москву. И тогда Гурьев откроет ящик письменного стола и вытащит оттуда сверток с подарком для товарища, а тот в ответ потянется к портфелю, вроде бы ненароком оставленному у двери, и извлечет свой сюрприз — тоже что-нибудь из местной экзотики. Вернутся домой и водрузят эту экзотику на стены своих ленинградских квартир, и будет им что вспомнить об этих днях, о далеких широтах, где было нелегко, совсем нелегко, но они, кажется, неплохо делали свое дело.

— …Сэр! Я уже совсем, совсем не болен. Доктор мне хорошо помог. Можно на выходе стать к штурвалу?

Лицо Адемолы осунулось, белки глаз желтые, как у всех маляриков, но голос звонок и полон решимости.

— О’кей! Вставай!

— Спасибо, сэр! Спасибо! — щеки Адемолы вспыхнули мальчишеским восторгом. Если бы позволяла субординация, он бы бросился к капитану с объятиями.

Гурьев рад за парня. Списать по болезни на берег просто. А ведь это значит выкинуть на улицу. Куда он денется, когда полно безработных? На другое судно не возьмут — конкурентов немало. А рулевым Адемола становится хорошим — чувствует ход судна, как говорится, работает нервами, и судно, всегда готовое поартачиться, безропотно признает его власть.

В дверь постучали. Вошел вахтенный, протянул конверт:

— Посыльный с почты принес. Срочная телеграмма мистеру Чугаеву.

— Ну и неси ему в машинное отделение!

Когда вахтенный ушел, Гурьев задумался. Срочная! Как раз накануне отхода! Может, у Павла дома неприятность какая? В Ленинграде у него мать, сестренка младшая. Гурьев прошелся по каюте, заглянул в иллюминатор. Потом решительно потянулся к телефону, набрал номер.

— Павел, что у тебя там стряслось? Докладывай!

Он услышал в трубке какие-то странные звуки — то ли смех, то ли всхлипывание.

— Ну что там, говори! Откуда телеграмма?

— Не поверишь! — шумно усмехнулся в трубку Чугаев. — Знаешь откуда? Из Лондона. И знаешь, что в ней написано? Слушай, перевожу с английского: «С благодарностью вспоминаю вашу помощь. Молюсь Всевышнему о ниспослании благополучного плавания вашему судну, а вам доброго здоровья…» Понял? А знаешь, какая подпись: «Преподобный Филипп Глен, миссионер англиканской церкви».

— Это тот самый, что на дороге?

— Тот самый… Надо же, на кого напоролся! Миссионер! Если бы знал!

— Ну и что? Отказался бы помочь?

Голос Чугаева в трубке погустел.

— Да нет, не отказался. Человек ведь… Хоть и миссионер!

Гурьев рассмеялся:

— Выходит, не зря старался. По твоей милости мы теперь с божьей помощью поплывем?

— Тоже неплохо… — прогудел Чугаев.

Перед пятью Гурьев поднялся на мостик. Там уже стоял его старший помощник Гардинер, немолодой, редкий для африканцев седовласый человек, выходец из племени, живущего в северных горных районах страны, но связавший всю свою жизнь с морем.

— Все в порядке, сэр! — доложил он.

— Будем отходить!

Гурьев вышел на крыло мостика. «Марина» посудина невеликая — отвалиться от стенки недолго. Внизу на причале по-прежнему пестрела толпа моряцких подруг. Среди темных, матово отсвечивающих в закатном солнце лиц он без труда отыскал то лицо, которое ему хотелось увидеть. Женщина смотрела на судно, и в солнечном свете ее глаза поблескивали, как звездочки. Красива жена у моториста! И в сердце капитана на мгновение кольнула тоска. Женщина, словно почувствовав взгляд капитана, медленно подняла свою изящную руку, и лицо ее озарилось улыбкой. А ее веточку хибискуса он поставил в своей каюте в стакан с водой.

Поодаль от толпы женщин стояли бородатый Денискин в белой капитанской фуражке с белым верхом, которую он привез с Родины, из его бороды торчала трубка. Рядом были Эдик с Лаурой. Свежий ветер океана развевал густые волосы Лауры, как полотнище черного флага. Увидев Гурьева, появившегося на крыле мостика, друзья замахали руками. Он им ответил коротким приветственным жестом — сейчас публичные сантименты ни к чему. Вдруг подумал: самолет прилетит из Москвы второго января, третьего утром Эдик письма заберет, и, может быть, в тот же день Денискин с портовой радиостанции передаст на «Марину» весточку.

Гурьев повернул голову в сторону рубки и крикнул:

— Самый малый вперед!

— Есть, сэр, самый малый вперед! — заученно повторил Гардинер.

Прошли мимо стоящего на рейде «японца». Гурьев приложил к глазам бинокль. Палубы на судне были безлюдны, только на юте, почти у самого кормового флагштока, сидели прямо на палубе, по-восточному скрестив ноги, два японца и из пиал безмятежно поедали палочками свой обед. Как будто и ничего не происходило сегодня ночью у борта их судна. Подумал о пойманном молодом бандюге. Когда «Марина» вернется, его уже не будет на свете. А лицо у парня совсем детское.

На мостик поднялся Чугаев. Рубашка его прилипла к телу. Можно себе представить, какой там, в машине, ад.

— Обороты по норме! — коротко доложил он и потянулся к свободному биноклю, чтобы в последний раз взглянуть на берег, который они теперь не увидят долгие дни.

Когда подходили к оконечности мола, за которой уже начался открытый океан, вдруг со стороны города, оттуда, где был причал, донеслись три слабых автомобильных гудка — это, конечно, Эдик! Жаль, что нельзя ответить тем же — в порту судам гудеть запрещено.

Они еще постояли с Чугаевым на крыле мостика, наслаждаясь прохладной струей океанского ветра, потом вернулись в рубку.

Не глядя на Чугаева, Гурьев вдруг спокойно сообщил:

— Между прочим, ящик с книгами и журналами мы забыли в багажнике машины Попцова.

— Что?!

— …И гречку тоже…

Чугаев обхватил голову руками и покачался из стороны в сторону, как восточный божок. На него с удивлением взглянул Гардинер и стоящий на штурвале Адемола. Они не понимали, о чем речь, но им было ясно: у русских случилась какая-то неприятность. Однако спросить не решались.

— И когда ты вспомнил?

— Когда отдавали швартовы.

Чугаев возмущенно дернул плечом:

— Но ведь можно было еще вернуться!

Гурьев подошел к лобовому стеклу, поглядел на строй стоящих впереди на рейде судов, скомандовал Адемоле по-английски:

— Держи чуток правее!

Помолчал минуту, потом обернулся к Чугаеву:

— В пять так в пять! Ты же знаешь…

Чугаев знал. Гурьев не терпел расхлябанности. Раз отход в пять, значит, в пять ноль-ноль они и отойдут. Такому он придерживался на Родине, на советских судах, то же требовал и здесь. А здесь это было особенно важным: на борту «Марины» полно деревенских парней, у них довольно приблизительные понятия о дисциплине. И он их должен учить. Это требует компания, это отвечает его собственным убеждениям, коль уж он, Гурьев, взялся африканцам помогать.

— Как же нас угораздило забыть? — вздыхал Чугаев. — Вот ведь лопухи! А что же Эдик? Он-то что?

— Да все из-за этой пиратской истории!

Они опять помолчали.

— Плохо нам будет без чтива… — Павел ярый книголюб, и вдруг за весь рейс перед глазами ни строчки!

Гурьев положил ему на плечо руку:

— Музыку будем слушать по радио… Сами споем.

Чугаев усмехнулся:

— Арии из опер. «Куда, куда вы удалились?..»

Когда Чугаев ушел, обеспокоенный Гардинер все-таки решился спросить:

— Все в порядке, сэр?

Гурьев улыбнулся:

— Все, все в порядке, коллега! — и в доказательство поднял большой палец.

Едва они выбрались из зоны стоящих вблизи порта на рейде кораблей, как день мгновенно погас, на город, уходящий за корму, рухнул тяжелый влажный мрак, и в нем тут же затеплились многочисленные, но блеклые огоньки. Они все больше и больше тускнели, пока не закатились за горизонт, как неведомые чужие созвездия. Но Африка была недалеко, «Марина» шла вдоль ее берегов, и порой казалось, что ветер доносит с просторов континента тревожный запах тропических лесов. Там, за невидимым горизонтом, на тысячи километров вдоль берега океана с севера на юг, в тесном соседстве друг с другом лежали африканские страны, малые и большие, каждая со своей судьбой, со своими надеждами, радостями и бедами.

Через три часа после отхода стало нагонять какое-то судно. Оно сперва обозначилось далеко за кормой яркой точкой, потом желтым сгустком света, который быстро превратился в треугольник огоньков, а вскоре на «Марине» уже легко различили освещенный бортовыми прожекторами белый корпус большого лайнера.

— Это «Глория», — сказал Гардинер, опуская бинокль. — На Дакар идет.

Лайнер шел со скоростью поезда. Когда поравнялся с «Мариной» и недолго следовал параллельным курсом, в бинокль можно было хорошо разглядеть его палубы. Над ними сверкали гирлянды разноцветных огней. Центр праздника, должно быть, находился на юте, на его открытой палубе, потому что там скользили тени, угадывалось движение многих голов и плечей и временами остро вспыхивали бенгальские огни. И однажды даже показалось, что до «Марины» долетели звуки оркестра.

— Веселятся! — грустно сказал Гардинер и ткнул недокуренную сигарету в пепельницу, стоящую у ветрового стекла.

Гурьев подумал, что, наверное, тот веснушчатый старик сейчас облачен в черный фрак, запонки на крахмальных манжетах поблескивают дорогими камнями, а рядом вся в драгоценностях невесомо скользит по палубе его фигуристая блондинка-дочь, сопровождаемая восхищенными взглядами мужчин. Между веселящимися снуют кельнеры с подносами, на которых блещут искрами бокалы шампанского. А над палубой стоит тонкий аромат дорогих духов.

«Глория» стремительно уходила от них, как отколовшийся от земной тверди яркий кусок чужого праздника.

— …Есть сообщение, что в районе лова хорошие косяки рыбы появились, — вдруг сказал после долгого молчания Гардинер.

— Что ж, — отозвался Гурьев, — значит, скучать нам не придется.

Уйти, чтобы вернуться

Визит на «кладбище Атлантики»

Разговор шел об океане, о его значении для человечества, о том, как много в нем еще неразгаданного. За столом в студии сидели два известных ученых. Шла передача клуба интересных встреч радиостанции «Юность», и я был ее ведущим. В разгар застольной радиобеседы режиссер положила передо мной листок, на котором был начерчен треугольник, беззвучно произнесла одними губами: «Обязательно!» Это она напоминала, чтобы я не забыл задать вопрос о Бермудском треугольнике.

Один из моих собеседников печально улыбнулся, и по его улыбке я понял, что он ожидал его. Что думает о Бермудском треугольнике? Просто кусок океана. Ничего сверхъестественного! Почему там много катастроф? Просто район достаточно судоходный, а где много судов, там много и бед…

Обо всем этом ученый говорил спокойно, скорее, устало, даже как-то заученно. Уже не первый год он, крупный советский океанолог, все отвечает и отвечает на все еще популярный вопрос. Треугольник этот ему осточертел.

Его коллега был более эмоционален и решителен:

— Разговорчики о треугольнике пора прекратить! Они антинаучны и уводят мысли людей от серьезного. Нет там тайн — пет! И вообще, наука тайн не признает. Тайны только для сказок. Для науки есть лишь непознанные явления природы. Еще непознанные! Сказками наука не занимается.

Бескомпромиссны ученые, физики никак не хотят быть лириками. Сказок сторонятся. А ведь известно, что сказки и наука порой касаются гранями. Боясь быть заподозренным в легкомыслии, в поверхностности, ученые порой готовы отмежеваться от привлекательной проблемы, если почуют в ней душок таинственности, а тем более сенсационности. Так у нас в свое время поначалу открестились от кибернетики, посчитав, что она от лукавого со своими почти фантастическими идеями. Люди науки привыкли полагать, что факты имеют куда более значительную ценность, чем вера, а тем более эмоции.

Тайн нет, есть «еще непознанные явления». Пусть так, не будем спорить, хотя в толковых словарях понятие «тайна» связывается вовсе не со сверхъестественным, а как раз с чем-то неразгаданным, еще неизвестным.

После той радиопередачи мне позвонил знакомый литератор, который пишет для детей сказки. Он был недоволен.

— Зря ты позволил ученым снова обругать Бермудский треугольник. Даже щелочки не оставили для воображения. Скоро дошкольник будет посылать меня подальше с моими волками. Ты, мол, нам реальные факты давай!

Ведущий телепередачи «Очевидное — невероятное» профессор С. П. Капица мне рассказывал, что получил пять тысяч ругательных писем после своего телевыступления, в котором зло и лихо высмеял «бермудские тайны». Телезрители протестовали: «Не поднимайте руку на таинственное! Нынешняя жизнь и так сохнет в рационализме, дайте возможность хоть чуток пощекотать фантазию, берите себе очевидное, оставьте нам невероятное».

В невероятном по-прежнему есть нужда. Когда-то в добром соседстве с нами обитали лешие и домовые, ведьмы и бабы-яги, всемогущие джинны и коварные русалки. Где-то существовали «зачарованные моря», скитались по океанам «Летучие голландцы»… Бегом времени и прогрессом ума все отнесено в разряд стародавних сказок. Но не можем, не можем мы без невероятного. И в утешение нашему жаждущему воображению вместо леших и русалок в последние десятилетия поочередно подбрасывали нам то снежного человека, то лохнесское чудовище, то «достоверные» следы инопланетян, то Бермудский треугольник, то «летающие тарелки»… И все это наше сердце принимало с благодарностью. Например, «летающие тарелки». А вдруг в самом деле посланцы иных миров?

Все или почти все сладкие мифы нынешнего времени были развенчаны в пух и прах решительными мужами науки. Недавно дали окончательную отставку и «летающим тарелкам». Бермудский треугольник держится в моде на загадочность дольше других. Развенчают ли и его?

Удивлялся превратностям судьбы. Вроде бы недавно способствовал разоблачению по радио «бермудских тайн» и вдруг оказался приглашенным участвовать в научной экспедиции, которая как раз за этими тайнами и отправляется. В район, который сейчас коротко обозначают — «Б. Т.». Собираясь в дорогу, чувствовал, как расту в глазах друзей и знакомых, в собственных глазах. Надо же! Сам, по доброй воле отправляется в «чертову западню»!

Несколько лет назад для исследования «Б. Т.» уходил в рейс старый трудяга «Витязь». Узнав о цели очередного рейса, некоторые из его экипажа благоразумно списались на берег: «Зачем искушать судьбу? Береженого бог бережет!» В час прощания на причале рыдали морячки. И вот по тому же адресу отправляется в путь уже новый, молодой «Витязь», сменивший на морских дорогах своего почтенного предшественника. На этот раз рыданий в порту не было, но провожающие жали нам на прощание руки дольше обычного и сочувственно заглядывали в глаза, словно подбадривали.

По пути в Атлантику «Витязь» зашел в порт Пирей. Рядом у причала оказалось другое исследовательское судно — «Виктор Бугаев». Возвращалось оно после рейса в Западную Атлантику, работало в районе, недалеком от предстоящего научного полигона «Витязя». «Виктор Бугаев», так же как и «Витязь», участвует в программе изучения энергоактивных зон океана, рассчитанной на создание системы долгосрочного прогноза погоды. Бугаевцы мрачно шутили: «Нахлебались мы этой «активной энергии» досыта!» Район их исследований был как раз там, где той зимой, попав в чудовищный шторм, погиб контейнеровоз «Механик Тарасов». И тень этой трагедии ложилась на настроение всех, кто отправлялся в тот неспокойный угол океана.

Когда «Витязь» подходил к Гибралтару, начальник нашей радиостанции А. А. Суворов показал мне только что полученную радиограмму. В ней сообщалось, что в Бискайском заливе подает сигналы бедствия неизвестное судно. «Здесь еще цветочки, а вот ягодки могут быть там, в Бермудском». Суворов уже бывал в «треугольнике» на другом научном судне и вспоминал о нем без восторга: «Дурное место!»

На периферии «треугольника» катит свои воды неистовая океанская река — Гольфстрим. Она и гигантские водяные вихри, которые порождаются Гольфстримом, быстро уносят далеко в океанские просторы все, что остается на плаву после кораблекрушений, — это и дает повод говорить о бесследности трагедий. Здесь, в Гольфстриме, и намеревались наши гидрологи вести свои основные исследования.

Каждый рейс научного судна приносит ученым новое — вдруг неведомую подводную гору найдут или незнакомую науке рыбу, или извлекут со дна уникальный образец горной породы. К таким неожиданностям привыкли. Они естественны. Ведь весь океан не только в своих частях, но и в целом до сих пор еще великая загадка природы. Например, ученые пока не могут ответить, почему существует многовековое постоянство общего объема воды в океане, — механизм этого равновесия не разгадан. Если не познано целое, что же говорить о частях!

Я раздал среди ученых нашей экспедиции анкету «Литературной газеты». «Ах, вы об этом самом пресловутом «треугольнике» с его мнимыми тайнами?!» Передо мной были бывалые, закаленные морскими просторами, достойные носители трезвого научного взгляда на мир, ничем их не удивишь. И я подумал, что вряд ли ответят на анкету — не пристало ученому тратить время на пустяки. Но однажды объявили, что состоится лекция кандидата наук В. Б. Титова «Легенды «Треугольника дьявола». Титов входил в состав трех экспедиций, которые специально изучали этот район. И вдруг оказалось, что в зале не протолкнуться — пришли все: и профессора, и доктора наук, и штурманы, и уборщицы. Слушали, затаив дыхание, множество вопросов задавали. Вот тебе и «пресловутый»!

Издавна в этом районе часто пропадали суда. Некоторые исчезали бесследно. С 1881 года здесь на кораблях и самолетах без вести пропало 2000 человек. По официальным данным, в треугольнике, который создают линии, проведенные от Бермудских островов к оконечностям полуострова Флорида и острова Пуэрто-Рико, ежегодно погибает в среднем четыре судна. В мире каждый год идет на дно четыреста судов. Но почему же особенно часто катастрофы именно в этом, сравнительно небольшом по размеру куске океана, который прозвали «кладбищем Атлантики»?

В свое время американец Чарльз Берлиц, выпустил книгу, которая стала мировым бестселлером. Пытался он доказать, что трагедии Бермудского треугольника — результат действия сил если не потусторонних, то весьма таинственных, может быть, даже связанных с пришельцами с других планет. Вслед за этой книгой появились другие публикации подобного рода. Завораживающий шепот «бермудских тайн» воплощался в приключенческие фильмы, комиксы, торговую рекламу, сувениры, фасоны одежды — появились даже шорты бермудского образца, в джазовые мелодии и песни — Владимир Высоцкий в одной из своих песен вздыхал над бермудскими кознями.

Так возникла Бермудиада. И мода на нее не прошла до сих пор, несмотря на получившую известность книгу Лоуренса Куше «Разгаданная тайна Бермудского треугольника», несмотря на теперь уже многочисленные «разоблачительные» публикации других авторов. Мода не проходит, потому что в этих разоблачениях не все выглядит столь уж убедительно, в аргументах противников «тайн» есть слабые стороны. И еще потому, что в тайны хотят верить.

В. Б. Титов, завершая лекцию, подытожил: просто не очень-то благополучный район для мореплавания. А все «тайны» — досужие домыслы журналистов, падких на сенсации.

Присутствовавший на лекции начальник нашей экспедиции профессор А. А. Аксенов многозначительно подмигнул мне: мол, знаем, как делаются подобные сенсации, на себе испытали! Помнишь?

Еще бы не помнить! За три года до этого я был свидетелем рождения сенсации международного звучания. Это случилось в последнем рейсе «Витязя»-третьего. Как и сейчас, нашу экспедицию возглавлял Андрей Аркадьевич. В Лиссабоне на борту судна была устроена пресс-конференция. Вел ее Аксенов. Вопросов было много, и самых разных. Кто-то вдруг поинтересовался мнением профессора об Атлантиде, верит ли он в ее существование в прошлом. Аксенов сказал, что некоторые данные археологических исследований представляют интерес, в частности, подводные съемки, сделанные морской экспедицией МГУ в Атлантике. То ли перевод был неточен, то ли корреспонденту захотелось «остренького», но в кают-компании нашего судна неведомо для нас под бойким репортерским пером рождалась сенсация. Да еще какая! По пути домой мы с изумлением узнали, что, оказывается, во время этого рейса открыли… Атлантиду! Об этом сообщили крупнейшие западные телеграфные агентства. Нас закидали радиограммами: Москва требовала подробного отчета. Прислала радиограмму и редакция «Известий». Аксенову напоминали о «давних добрых отношениях» с отделом науки газеты и посему рассчитывали на то, что материал о выдающемся открытии Аксенов, конечно, передаст прежде всего им, известинцам. Начальник экспедиции был почти в панике. Да что вы, братцы! Ошибка, недоразумение! Но эфир не хотел ему верить. Даешь Атлантиду, да и только!

А в Москве профессора ждало множество писем «по Атлантиде», и среди них от Чарльза Берлица. Американец с энтузиазмом воспринял новость, предлагал сотрудничество, сообщал, что недавно при эхолотном промере выяснилось, что между Флоридой и Багамскими островами на дне находится странная пирамида высотой в 500 футов. Берлин считает, что это затопленное океаном творение древности. Утверждал, что сделанные из космоса снимки установили, будто в бассейне Амазонки находится двенадцать подобных пирамид, и уже имеются средства для организации экспедиций, одной морской — ее возглавит сам Берлиц — и другой сухопутной — на Амазонку. «Я найду пирамиды, — писал Берлиц, — и докажу, что это не что иное, как погибшая древняя цивилизация, и тогда придется зачеркнуть все учебники истории».

Берлиц, судя по всему, был исполнен намерения продолжать свою весьма доходную Бермудиаду. Аксенов присоединяться к ней не желал.

— С меня хватит «тайн» Атлантиды! — говорил он мне с улыбкой. — Поэтому хотя бы от «бермудских тайн» избавьте. Нет их там! Нет!

— Поживем — увидим! — сказал я.

Известный английский писатель Гилберт Честертон однажды заметил: «Самое удивительное в тайнах то, что они существуют».

Вахтенный штурман обозначил на голубом поле карты крестик: «Вот теперь мы в нем в самом!» Я бросил взгляд за борт. Может быть, что-нибудь изменилось в океане? Нет! Океан все тот же — серо-голубой в легкой ряби волн. А мы уже в «нем самом»! Мы, если верить Берлицу, уже в зоне действия таинственных сил, и к их козням теперь надо быть готовым.

Один из последних номеров журнала «Вокруг света» на борту «Витязя» сейчас нарасхват. В нем опубликована статья американца Питера Мичелмора «Вахта в «Треугольнике дьявола». Кажется, это самая свежая публикация в печати по проблеме «Б. Т.». Автор провел немало дней на судне спасательной службы в «треугольнике» и в отличие от Берлица эту зону не туманит таинственностью, а повествует о личных впечатлениях. Считает, что мистики здесь нет никакой. Но не согласен и с Лоуренсом Куше, который, по его мнению, в критике мнимых тайн постарался свести все к обыденным пустякам. Мичелмор пишет, что он убедился в одном бесспорном факте: «странные вещи действительно случаются в Бермудском треугольнике». По его мнению, этот район таит немало серьезных естественных опасностей. Бурный Гольфстрим, неожиданные смерчи, резкие перепады глубин, внезапные гигантские волны-убийцы; водовороты, мощные нисходящие воздушные потоки, которые в течение секунд способны бросить реактивный лайнер на тысячи футов вниз…

Вот где нас ожидают ягодки! Я вспоминаю свой двенадцатилетней давности рейс на «Витязе»-третьем в просторы Тихого океана. Там тоже есть свой «треугольник» — Филиппинский — проклятое моряками место. Я читал, что он будто бы является повторением Бермудского. Только в Атлантике его называют «Дьявольским треугольником», а в Тихом — «Морем дьявола». Расположено оно между Японией, островом Гуам и северной частью Филиппинских островов. Здесь внезапно начинаются бури и мертвые зыби, которые поглотили немало жертв. Море это зовется «кладбищем» Тихого океана. За несколько дней до нашего появления в этом районе отправился на дно как раз на трассе «Витязя» большой японский сухогруз. А когда подошел к «треугольнику» «Витязь», мы неожиданно потеряли одного из наших товарищей, который погиб во время работ на борту судна. Как заключила комиссия, погиб по неосторожности, но эта неосторожность опытного моряка казалась необъяснимой, похожей на наваждение.

Стихия пока сильнее человека и часто берет над ним верх, особенно в таких дурных зонах, как эти самые «треугольники». Вот с такими мыслями и вошли мы в Бермудский. Он был тих и спокоен, плыли над ним неторопливые облака, вечерами солнце скромно угасало где-то возле недалеких от нас берегов Америки.

В один из таких вечеров наш синоптик Юрате Миколаюнене озабоченно сообщила: «Барометр быстро падает». Через два часа насторожила новым сообщением: «Барометр стремительно падает». Океан был почти спокоен, а столбик в барометре опускался все ниже и ниже, подходя к опасным пределам. Головы наливались свинцом. К судовому врачу потянулись за таблетками. Ни воя волн, ни свиста ветра в снастях, ни качки, а казалось, даже воздух пропитан непонятной тревогой. В этот вечер я не видел улыбок. Улыбаться не хотелось.

Утром радисты, обеспокоенные тем, что их начальник не выходит на вахту, зашли к нему в каюту и увидели, что Суворов беспомощно лежит на полу.

Юрате Миколаюнене в научном дневнике отметила, что 6 мая падение атмосферного давления было уникальным по своей скоротечности — стремительным, как горный обвал. Один из нас его не вынес — судовой врач определил у Суворова инсульт. Моряк нуждался в срочной госпитализации. Ближайшая земная твердь — Бермудские острова.

Острова обозначились в туманной дымке непогодного утра. Несколько голых скал, торчащих из волн. Вот он, гранитный венец этого дьявольского угла! Бросаем якорь на рейде. Берега так близко, что можешь невооруженным глазом рассмотреть лица бермудян. Как же они, бермудяне, живут на этом невеселом клочке суши, с которым связано столько мрачных рассказов? Но даже поверхностный взгляд на берег подтверждает, что живут не в унынии. Среди океанских волн вдруг оказался крошечный деловой мирок, с раннего утра охваченный жаждой деятельности. По шоссе, проложенному вдоль берега, торопливо мчались автомобили и автобусы. Неужели и здесь, на этих ничтожных квадратных метрах земной тверди, нужно куда-то торопиться? Оказывается, нужно! Бермудяне делают бизнес… на Бермудиаде. На вершинах холмов сверкают окнами отели. У причалов покачиваются мачты яхт, на кормах названия портов приписки: Киль, Марсель, Монреаль, Дувр… Крохотные суденышки преодолевают тысячи миль, чтобы с тщеславной гордостью приткнуться к этим берегам. Еще бы, добраться до столицы Бермудского треугольника! Кстати, именно яхтсмены, как правило, малоопытные в мореплавании, и составляют наибольшее число жертв этих неспокойных широт. Маленький архипелаг существует за счет туризма. Тысячи любопытствующих ежегодно посещают острова. Сувениры на магазинных полках имеют тенденцию к треугольным очертаниям, особенно ходовой товар — майки, на которых гордо провозглашается: «Я был в «Треугольнике дьявола»!» «Живой из Бермудской западни».

«Витязь» вошел в бухту одного из островов, стал на рейде, бросив якорь, к нам подскочил портовый катер с врачом, и вскоре мы расстались со своим товарищем. Отдавали мы нашего радиста в чужие руки.

«Витязь» продолжал свой путь к полигону. И чем дальше мы уходили в океан, тем становился он приветливей, ластился к борту судна легкой, мягкой волной, солнечно улыбался нам в иллюминаторы. Но ягодки были впереди.

В тот вечер мы засыпали в умиротворении — каюты покачивались, как люльки под осторожной рукой матери. Утром другого дня просыпались, истомленные ночными кошмарами. Почти от полного штиля к шестибалльному шторму! И всего за несколько часов! К ночи волнение достигло девяти баллов, а ветер одиннадцати. Тяжелый шторм! Вот они, «ягодки»!

В каютах выворачивало из гнезд холодильники, на камбузе билась посуда, на палубах завывал ветер, тошнота раздирала скулы. Как говорится в песне Высоцкого, на душе было «бермудно».

Шторм продолжался три дня. Синоптики разводили руками. Были приняты по радио две синоптические карты — одна из Европы, другая из Америки. Обе, созданные на основе множества наблюдений метеостанций, кораблей погоды, данных спутников, в один голос утверждают, что в настоящий момент «Витязь» находится в зоне стойкого антициклона, что у нас за бортом тишь да гладь. А на самом деле вокруг нас воет и дыбится океан. Откуда взялся этот незаконный, неучтенный, жестокий шторм? Может быть, как джинн из бутылки, вынырнул из глубин «треугольника»? Вспомнились слова Питера Мичелмора: «В Бермудском треугольнике все неприятности происходят вдруг». Мичелмор в своих заметках рассказывал о том, как американская моторная яхта «Тоу-Тоу» шла по спокойному морю, и вдруг, именно вдруг, поверхность вздыбили крутые волны, и вскоре гигантская, высотой с десятиэтажный дом, волна разломила яхту пополам.

Вот и сейчас шторм оказался «вдруг».

— Понятия не имею, почему? — удивляется наш бывалый синоптик Миколаюнене. Район здесь такой, в котором «почему» часто остается без ответа.

И вспоминает, что однажды летела над этим районом на пассажирском лайнере. Была превосходная погода. И вдруг самолет охватила мучительная дрожь. Чуть не «кувырнулись». Летчики потом сокрушались: «Откуда взялась здесь эта странная вибрация? Не поймем!»

Шторм прекратился тоже «вдруг», внезапно и разом, словно его выключили движением рубильника.

Шли в самый центр треугольного пространства. Теперь можно было ожидать главные козни. Именно здесь больше всего случается происшествий.

Некоторые ученые объясняют насыщенным судоходством. Но проходил день за днем, а мы не встречали ни одного суденышка. Лежала перед нами безжизненная водная пустыня. И было странно, что именно здесь находится обширная и глубокая впадина в водной плоскости океана — ее обнаружили спутники. Именно здесь внезапно рождаются гигантские волны-убийцы. Именно здесь присутствует странная магнитная аномалия…

Нам повезло. К «Витязю» не подкрадывались исподтишка коварные волны, не сторожили его неистовые смерчи, пересекал он водовороты, но они были такие огромные, что мы их не заметили. Но «козни» случились. Вот передо мной их свидетельство — факсимильная синоптическая карта, которую мы принимали по радио 20 мая. Она состоит из двух частей: самой карты с очертаниями восточного побережья Североамериканского континента, с округлыми линиями изобар и цифрами погодных данных и абсолютно черного, без всякого просвета поля, которое вдруг наползло на эту карту в те минуты, когда ее принимал аппарат. Складывалось впечатление, что на пути радиоволны, шедшей из Европы, вдруг встала непроницаемая свинцовая стена. Именно в момент приема карты судно находилось на широте верхней точки «Б. Т.», снова входя в его район.

Почти все дни пребывания в этой зоне наши радисты жаловались на то, что не слышат Европу, не могут связаться с Новороссийском, Москвой.

Конечно, никто не ожидал чудес, но на всякий случай к ним были готовы. Чудес не случилось, но каждый день пас что-то поражало. То уникальное явление — лежащая над самыми волнами, словно подрубленная в своих опорах, радуга. То островки плавучих водорослей — «саргасов», они характерны именно для этого района, то фантастическая игра красок в чистых как слеза волнах. Оказывается, тут еще одна редкая особенность — самая прозрачная в мире вода. И почему-то именно сюда со всего мира, преодолевая тысячи речных и морских миль, устремляются из озер и водоемов пресноводные угри, чтобы здесь, и только здесь, продолжить свой род. До сих пор не разгадана тайна их привязанности к этому месту.

Выходит, не такой уж заурядный этот пресловутый «треугольник».

…Мы входили в пролив Мона между островами Гаити и Пуэрто-Рико. На палубе кто-то весело объявил: «Ура! Мы спасены! «Треугольник» за кормой! Козни кончились!»

За проливом простиралось Карибское море. Утром другого дня приняли сводку погоды. Она предупреждает: в западной части Карибского моря зародился ураган. Скорость ветра — сорок пять метров в секунду. Где-то с ураганом можем встретиться и мы. Если бы стихия строила козни только в «Б. Т.»!

А ведь это действительно настоящая тайна природы тропический ураган! И до сих пор не разгаданная — ученым пока неведом механизм его возникновения и законы движения. От урагана «Витязю» удалось укрыться в бухте Гаваны. На кубинскую столицу обрушился потоп. По телевидению показывали разрушенные деревни, затопленные поля. Немало жертв, пропавших без вести, тысячи оставшихся без крова…

На анкету «ЛГ» мне все же ответили. И все без исключения. Подобно Титову, участники дискуссии в один голос заявили: чудес здесь нет, но… И, наверное, именно это «но» и побудило меня к написанию предложенных вам заметок. Все заполнявшие анкеты открещивались от всяких сомнительных сенсаций, от «инопланетян», от «подводных пирамид», от «смещений горизонтов времени» в «Б. Т.». И все сходились в одном: этот район всегда находится в поле зрения ученых. Ага! Значит, не такой уж заурядный «уголок». Десятки научных судов вдоль и поперек избороздили его. Вряд ли мог стать причиной такого повышенного и очень даже дорогостоящего интереса ученых всего лишь сенсационный бестселлер Берлина.

Отвечая на анкету, В. Б. Титов рассказывал мне о любопытных фактах. Бывали дни, когда суда, на которых он ходил в «Б. Т.», вообще теряли всякую радиосвязь с землей. Так случилось с «Академиком Вернадским». В порту его приписки, в Севастополе, даже возникла паника среди родственников: неделю нет связи с «Вернадским»! Поползли слухи: мол, судно нашли, но без команды, на борту был только сошедший с ума капитан. Кандидат географических наук Р. П. Булатов тоже бывал в «Б. Т.». «Чем объяснить нарушение радиосвязи? А тем, что здесь существует магнитная аномалия». Булатов раскрыл передо мной «Атлас океанов»: «Вот смотри, что обозначено на карте под номером 252(6)». Карта сообщила о максимуме изменения напряженности магнитного поля Земли именно здесь, в этом самом «треугольнике». А почему? «Неясно! — пожимает плечами Булатов. — Может быть, под океаном есть нечто такое, что и создает подобную аномалию. А она влияет и на радиосвязь, и на показания навигационных приборов морских и воздушных судов. Не в этом ли одна из причин катастроф?» Доктор наук В. А. Бурков особо отмечает, что в районе, где проходит Гольфстрим, образуются гигантские водяные вихри-водовороты, которые сродни циклонам и антициклонам в атмосфере. Капитан «Витязя» В. Н. Апехтин в анкете отмечает, что «Б. Т.» для мореплавания всегда представлял немалые трудности прежде всего потому, что здесь пролегают пути тропических циклонов, у которых неопределенные и неожиданные траектории движения. Участник нашей экспедиции ученый из ГДР, доктор наук Петер Дидрих написал: «Нельзя исключить, что в «Б. Т.» еще существуют «тайны», которые ждут своей разгадки». Заместитель директора Института океанологии АН Кубы доктор Родольфо Кларо, с которым я встречался в Гаване, на вопрос анкеты ответил:

— Сверхъестественного там нет, но есть серьезные отклонения от нормы, которые нужно еще изучать.

А. А. Аксенов, несмотря на неприятие Бермудиады, раздумывая над вопросами анкеты, заметил: «Много еще неясного… Много… Например, «голос» шторма… Вдруг рождается звук, который способен привести к массовому сумасшествию на судне. Вполне возможно открытие в океане самых неожиданных явлений, которые станут основанием для пересмотра или решительного изменения давно сложившихся фундаментальных представлений».

Так вот, «Витязь»-четвертый в своем первом дальнем рейсе был в Бермудском треугольнике. И после дней, проведенных там, у меня сложилось убеждение, что в «треугольнике» таятся тайны, как и в любом другом куске океана. Хорошо! Пускай не «тайны», а «еще непознанные явления природы». Как ни назови — они существуют. И нам их еще предстоит познать.

Пока люди не утратят способности удивляться и задавать вопросы, их неизменно ждет награда все новых и новых откровений.

А вдруг Атлантида?

— «Витязь»! Я «Аргус». К погружению готов! — Голос Виталия Булыги звучит спокойно, буднично, но мне чудится, что это спокойствие подчеркнуто особыми суровыми нотками. Человек, привыкший к выполнению нелегкого служебного долга, готов его выполнить снова.

— Погружение разрешаю! — хрипло отзывается динамик, упрятанный где-то в душноватой тьме кабины. Это уже голос такого ныне далекого от моей судьбы «Витязя». Моя судьба в эту минуту на границе двух великих сфер планеты, живущих по своим, непохожим друг на друга законам.

Я распластался на лежаке наблюдателя и прильнул к стеклу иллюминатора, как к огромной лупе. За ним струится голубоватый туман, пронзенный золотыми искорками, — он похож на утренний летний сон.

Погружение началось. Идем в пучину.

Сегодня утром, взглянув за борт, я огорчился: не повезло! Шторм. Не сильный, но захотят ли спустить «Аргус»? Начальство поколебалось и спуск все-таки разрешило. Судовой врач проверил давление: сойдет! И вот, вихляясь на волнах, бот мчит меня к торчащей из воды посадочной площадке «Аргуса» — сам аппарат почти полностью под водой. С бота надо прыгнуть в надувную лодку, а с нее уже на борт «Аргуса». И не промахнуться! Вблизи могут быть акулы.

Торопливо задраен надо мной люк — как бы не захлестнула волна, — меня заставляют втиснуться в узкое темное пространство кабины между рычагами, ручками, непонятными железяками, которые впиваются мне под ребра, лечь на дно кабины, откинуть затылок к спине, прижаться лбом к стеклу иллюминатора: смотри! В рейсе я не турист, «научный наблюдатель», и придется писать научный отчет об увиденном.

Рядом со мной лежит командир «Аргуса» Виталий Булыга, спокойный лобастый блондин со светлыми холодноватыми глазами. Но сейчас я его почти не вижу, лишь лоб Булыги озарен голубым: перед ним тоже иллюминатор. В верхнем отсеке в кресле у пульта приборов сидит Леонид Воронов, пилот «Аргуса». В свете приборов его шотландская борода кажется металлической.

— Справа под рукой противогаз, — напоминает Булыга.

Меня уже предупреждали: надо быть готовым ко всему, в подводных обитаемых аппаратах самое опасное — внезапная течь и внезапное загорание в электросистемах. Бывало и такое.

За стеклом иллюминатора в голубое все больше добавляется синьки — значит, глубина нарастает. Все тот же туман — хоть глаз выколи. И вдруг легкая тень с острыми углами промелькнула и растворилась, как призрак.

— Акула, — спокойно поясняет Булыга.

Спуск длится минутами, а чудится, проходят часы. Мне кажется, что я по-прежнему во сне, в котором нет сновидений.

Вдруг внизу еле приметно проступает нечто темное, принимает странные очертания, делится на цвета и их оттенки. Грунт!

Чудится, что это самолет пробился сквозь густые облака, и перед взором открылась необычная горная страна — невысокие, округлые в шкурке зарослей холмы, тихие, покрытые свежим, только что выпавшим снежком долины. За ближайшими хребтами в густеющем мраке угадывались другие, повыше. За ними чернела бездна.

Ощутимый толчок. Вспыхнуло внизу под лыжами «Аргуса» легкое «снежное» облачко — сели!

— «Витязь»! Я «Аргус». 10.48. Мы на грунте. Глубина 105 метров, — докладывает Булыга. — Приступаем к выполнению программы.

Для меня выполнять программу — глядеть в оба. За стеклом иллюминатора, которое кажется таким хрупким, иллюзорный аквариумный мир, в нем и время и движение существуют в непривычных для тебя измерениях. Сто пять метров! Сейчас на крышку люка, что над моей головой, океан давит с силой в восемнадцать тонн — не откроешь даже домкратом. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, думаю о том, как мне повезло, я на дне! Триста пятое погружение «Аргуса» со дня его создания. Я в числе немногих, кому посчастливилось увидеть дно на такой глубине. А уж вершину подводной горы Ампер до меня видели лишь единицы.

По полям белого песка тянутся странно ровные длинные колеи, словно только что проехали сани. Булыга объясняет: это от течения, здесь сильное подводное течение. И опасное. В его силе нам вскоре довелось убедиться: при очередной посадке на грунт «Аргус» был брошен на скалу, содрогнулся, заскрипел, казалось, его яйцеобразное тело расколется, как скорлупа.

— В этом районе мы еще не бывали, — определяет Булыга. — Так что будем повнимательнее. А вдруг?

— Что «а вдруг»?

— А вдруг увидим такое! Мы же здесь с вами первые.

И он, и Воронов, как и все мы, мечтают именно о «таком».

Обычно на подобной глубине непроглядная тьма, но здесь, в океане, вода чиста, а тропическое солнце над Атлантикой бьет в ее поверхность, как прожектор. И сейчас кажется, что в долинку, куда мы опустились, только-только приходят сумерки, несут покой и мир. Поставить бы на этом песочке дом и жить в нем бездумно, и пускай проходят где-то там наверху, в надводье, годы и тысячелетия! Все вокруг зовет тебя к мудрой неторопливости. Будто специально для нас, поблескивая серебристыми боками, такие хрупкие, словно хрустальные, проплыли три тупоносых окуня. Медленно, без всякой угрозы шевелили иглами удивительно четкие на белом песке морские ежи. Недалеко от них распласталась большая пурпурная морская звезда, торжественно красивая, словно адмиральский орден, оброненный когда-то с проходившей над Ампером каравеллы.

— А вот осьминог! — толкает меня в бок Булыга.

Не сразу замечаю в темных зарослях водорослей это чудище. Прежде всего вижу осьминожьи глаза, выпуклые, поблескивающие, как крупные бусины, умные, всепонимающие. Бугристые, со светлыми ладошками кончики щупалец шевелятся, сгибаясь внутрь, словно зовут: иди сюда, здесь лучше!

В расщелине скалы показываются два остроносых светло-серых ската, чуть заметно шевеля широкими, как крылья, плавниками — не проплывают, а величественно пролетают мимо «Аргуса», будто дельтапланы. Вот из-за камня появляется чудище посерьезнее — выплывает нечто желто-пятнистое, напоминающее широкую ленту метра полтора в длину, изящным зигзагом проскальзывает перед иллюминатором. Узкая морда хорька со многими мелкими острыми зубами… Мурена! Морская рыба-змея, хищная, опасная и для людей. Но здесь и она кажется таким же мирным и естественным дополнением к картине всеобщего покоя, как и стайка коралловых рыбок, пестрыми лоскутиками пропорхнувшая над долинкой. Вот оно, океанское дно, в своей первозданности! Как там у Жуковского в его «Кубке»?

…И млат водяной,

и уродливый скат,

И ужас морей однозуб.

Но это все, так сказать, дополнительные детали к обстановке нашего рейса. У нас есть план, и надо его выполнять. Движется «Аргус» медленно, с опаской — кругом скалы, расщелины, трещины. То поднимется над очередным хребтом, то снизится в очередную долину. Во все свои три глаза — иллюминатора высматривает на дне главное. А главное — вот оно! Верить ли своим глазам? Под нами высотой метров в пять, толщиной в метр встает темная махина крепостной стены с явными следами кладки. В монолите соседней скалы вырублена комната со стенами почти правильных четырехугольных очертаний, посредине комнаты, подобно жертвенному камню, прямоугольный блок.

— Смотрите, очаг! — трогает меня за плечо Булыга.

На площадке, покрытой легкой шкуркой водорослей, лежат камни, сложенные таким образом, что образовывалась четко обозначенная окружность. И вправду на очаг похоже!

Проходим еще одну долину, и новая неожиданность: выглядывает из песка кусок камня, а на нем рельефно обозначены полукружья — одно к другому, словно колеса завязшего в песке вездехода. Кто это сделал? Человек? А может быть, это и есть она самая — Атлантида?

— Возьми повыше! — командует Булыга Воронову.

Решает командир перемахнуть еще один хребет и войти в новую, неведомую нам зону. Она поглубже предыдущих, и возвышаются над ней, как столбы, узкие скалы со срезанными верхушками.

Вдруг Булыга вплотную подается к иллюминатору. Под темными дугами бровей настороженно поблескивают глаза.

— Смотри! Вверх, вверх смотри!

В синевато-серой водяной толще повисла над нами коварной западней огромная паутина. Что такое? Не сразу и догадываюсь. Оказывается, рыболовная сеть. Видно, давно потерянная — зацепилась краями за вершины скал, широко распласталась над долинкой — словно давно нас поджидает.

— Драпать отсюда надо, Виталий! — слышу сверху голос Воронова: в его иллюминатор лучше, чем нам, видится величина нависшей над «Аргусом» опасности. Попади ненароком в эту сеть, можешь и не выпутаться. И выручить вряд ли кто сумеет. А Воронов и Булыга знают, что значит застрять на дне морском. Однажды два английских гидронавта Р. Чампен и Р. Маллинсон попали в аварию в Северном море. Они пробыли на дне 80 часов и спасены были чудом в тот час, когда уже закапчивался запас кислорода. Да и у Воронова с Булыгой случалось что-то похожее.

Пошел второй час. Минуем еще одну расщелину, еще одну долину. Ищем. Время истекает. Там, на борту «Витязя», другой наблюдатель, должно быть, извелся от нетерпения. Тоже жаждет на дно. Л мне так жаль расстаться с дном, со сказкой, которую можно увидеть лишь раз в жизни.

— «Витязь»! Я «Аргус». Программу завершил. Разрешите всплытие!

Боцман Виктор Пивень протягивает мне руку, чтобы помочь выбраться из бота, спрашивает:

— Ну как? Разглядел чудо?

Все ждут со дна сенсаций. Боцман тоже ждет. Уверен, что ждет их и начальник экспедиции Вячеслав Семенович Ястребов. Научный подвиг Генриха Шлимана, открывшего местонахождение легендарной Трои, по-прежнему вдохновляет ученых. Но профессор Ястребов далек от экзальтации. Он убежден: серьезному ученому пуще прочего надобно сторониться сенсаций, а стало быть, держать эмоции под уздцы. Профессор Ястребов эмоциям не поддается. «Ну, что видели? Рассказывайте!» Рассказываю. Как могу, по памяти рисую. А в ответ только: «М… да…» И непроницаемость в лице. Мы ушли в плавание не с целью поиска Атлантиды. В экспедиции даже археологов нет. Рейс геологический, геофизический. В Средиземном море и в Атлантике нам предстоит изучить несколько подводных гор. Но так случилось, что одним из наиболее геологически интересных объектов исследования в маршруте как раз подводная гора Ампер, находящаяся примерно в пятистах километрах от берегов Португалии.

Впервые я услышал о существовании этой горы пять лет назад. Наш «Витязь»-третий, предшественник нынешнего, заходил в Лиссабон. На борту была организована пресс-конференция — я о ней рассказывал в предыдущей главе. Начальник экспедиции профессор А. А. Аксенов подвергся атаке журналистов по неожиданной для него проблеме — Атлантиде. Речь шла о таинственном снимке, полученном подводной фотокамерой на горе Ампер и появившемся в печати. На снимке была изображена часть стены с очевидными следами кирпичной кладки. Свидетельство исчезнувшей цивилизации? Может быть, Атлантида? Ведь если верить Платону, легендарная Атлантида как раз и лежала за Геркулесовыми столбами — так древние греки называли Гибралтар.

Фотография привлекла ученых. И не только археологов. Вызвала интерес и у тех, кто изучает геологическую жизнь планеты. Ампер-гора, явно незаурядная, давно нуждалась в тщательном осмотре. Лежит как раз на границе, где под океаном на огромной глубине гигантская литосферная плита, на которой пристроилась Африка, подползает под плиту, приютившую Евразию. В последние годы были направлены в этот район советские научные суда «Академик Курчатов», «Витязь»-четвертый, небольшое поисковое судно «Рифт». Именно с «Рифта» был впервые спущен на Ампер отважный «Аргус». Во всех трех рейсах погода была скверная, серьезных исследований провести не удалось. По первый же спуск «Аргуса» на дно принес сенсацию. Гидронавты во главе с Виталием Булыгой в один голос сообщили: собственными глазами видели на дне развалины древнего города.

Первым об Атлантиде сообщил Платон, умерший в 348 году до нашей эры. В одном из трактатов он ссылается на архив своего прапрадеда, знаменитого афинского мудреца Солона. Однажды в Египте Солон узнал от жрецов, будто в океане за Геркулесовыми столбами располагалась земля, на которой существовала могущественная держава. Она сумела покорить многие европейские земли, вела войны с древнейшим доафинским городом-государством. Но в результате страшного землетрясения ушел под воду доафинский город и одновременно исчезла в пучине Атлантида.

Мудрец, живший около двух с половиной тысяч лет назад, оставил последующим поколениям жгучую загадку: была или не была Атлантида? Некоторые считали, что она — плод фантазии философа. Но шли века, а легенда не умерла. Больше того, обретала новых и новых сторонников. И не только среди фантастов. Среди ученых тоже. Да, были великие геологические катастрофы в прошлом, которые распространялись на обширные территории, подтверждают ученые. Да, уходили под воду огромные массивы суши. А почему бы на одном из таких массивов и не существовать Атлантиде? Мир звезд и планет мы изучили лучше, чем дно собственных морей и океанов.

Легенду берегут как дорогое достояние прошлого, потому что известно: в истории человечества у иных, вроде бы даже самых фантастических легенд в конечном счете источником была истина. «Не торопитесь отвергать странные идеи — они могут быть истинными!» — говорил кто-то из древних мудрецов. Отмахиваться от древних легенд и мифов, признавая их вздорными, значит обеднять самих себя. Ведь и от легенды о Трое отмахивались. Мы, люди, до сих пор многое о себе не ведаем, даже толком не знаем, как появился на свет род человеческий, не очень-то представляем и то, как вообще зародилась на планете сама жизнь.

Археология пока не в состоянии дать ответ на вопрос об Атлантиде. Может быть, геология и океанология смогут ответить? Начальник экспедиции профессор Ястребов убежден, что в океане нас ожидает нечто такое, что может существенно изменить некоторые теперешние фундаментальные научные положения. И не только в океане. Он, например, убежден, что нельзя отмахиваться и от пресловутых «летающих тарелок». Проще всего объявить, что они от лукавого. А может быть, от разума? Еще нам неведомого, нами не познанного?

Вот так же и с Атлантидой. Хотя шли мы в океан с целями иными — о ней, об Атлантиде, витязяне думали, встречу с Ампером ждали с нетерпением. А вдруг?! Настроение нетерпеливого ожидания помог в нас укрепить доктор наук Городницкий. Он входил в состав нашей экспедиции и слыл «спецом по Атлантиде». Его однажды вытащили на трибуну: «Расскажите, что и как, интересуется народ». После лекции боцман Пивень, неторопливый добродушный человек, сказал мне:

— А ведь это же здорово, если мы ее, матушку, все-таки отыщем! Тогда я буду считать себя самым везучим боцманом за последние две с половиной тысячи лет.

С погодой везло. Воспользовавшись этим, Ястребов решительно бросил на штурм Ампера наличные силы всех родов действия. На счету был каждый час — ведь погода в этом районе капризна. В тесном взаимодействии на полигоне работали два корабля науки — «Витязь» и все тот же маленький трудяга «Рифт». Вместе с нами в работе участвовали и болгарские океанологи. В истории океанологии еще не случалось столь массированной комплексной атаки науки на один и тот же подводный геологический объект. Ампер ощупывали эхолотами и магнитометрами, в него всаживали геологические трубки, его скребли драгами и черпаками, его, как под лупой, рассматривали специальной подводной теле- и фотокамерой. «Трехглазый» «Аргус» почти ежедневно спускался в пучину к неведомым горным грядам и с дотошностью детектива высматривал на дне каждую «подозрительную» деталь.

«Подозрительного» оказалось немало. Явно настороженные налетом сенсационности, которую заранее связала с Ампером международная пресса, наши ученые, залезая в люк «Аргуса», запаслись изрядной порцией скепсиса — будто предусмотрительно принимали дозу транквилизатора, приводящего взбудораженную обстановкой психику в норму. Некоторые возвращались пораженными. Да, действительно, видели стены со следами кладки. Видели обозначенные в скалах прямыми углами комнаты, видели арки, лестницы, ромбовидные, округлые и овальные фигуры, куполообразные возвышения. Даже арену цирка обнаружили.

Ежедневно проводились летучие заседания научно-технического совета. Удивлялись, сомневались, спорили. Если это сооружения искусственные, то зачем древним создавать металлические постройки, да еще в самом неудобном месте — на вершине горы? Творение природы? Но ведь известно, что мертвая природа не признает прямых углов и окружностей. «Встречались ли вы в своей практике когда-либо с подобными ортогональными построениями?» — спрашивали геологов. «Никогда!» — отвечали они. Заместитель директора болгарского Института океанологии, доктор наук Петко Димитров, тоже побывавший на дне, сказал на совете, что увиденные им на дне пещеры «слишком строгих форм, чтобы их создала природа».

Днем и ночью шли забортные работы. Главное — побольше получить образцов. Рука-манипулятор «Аргуса» смогла только подбирать образцы — отколоть ей не по силам. А отобранного было немного — дно словно вымели. Тогда ввели в бой «тяжелую артиллерию» — водолазный колокол, уникальное сооружение, которое вместе со всем своим комплексом, включая барокамеру, в половину стоимости судна.

Спуск на большую глубину в колоколе людей — дело сложное. И прямо скажем, достаточно рискованное.

Час на дне, а потом несколько дней в плену тесной декомпрессионной камеры. Зато как дорог для науки этот подводный час! Водолазы не подбирали то, что обронено природой, как это делал «Аргус». Сами откалывали куски от таинственных крепостных стен, от арок, лестниц. Как мы ждали этих образцов! И каждый раз испытывали разочарование: базальт, один базальт, темный, тяжелый, неподдающийся, никогда не знавший тепла человеческой руки.

И вот одно из последних заседании ученого совета. И приговор: Ампер когда-то был островом, возвышался над поверхностью океана и в далеком прошлом ушел под воду. О былом надводном существовании вершины этой горы свидетельствуют обнаруженные нашими учеными очевидные следы волноприбойной деятельности. Это заключение уже само по себе для науки значительно. Стало быть, Атлантида? По-прежнему под вопросом. Геологам было ясно одно: все эти крепостные стены не сложены из блоков, они монолитны. Не люди, сама природа создала столь выразительные «развалины» древнего города. Но каким образом? Творя земную твердь, природа слепа, бесшабашна, капризна, геометрических законов не признает. А и в той ее части, которая никогда не была над водой — это подтвердили наши исследования, — природа действовала как инженер, для которого ведомы строгие правила симметрии.

Как это объяснить? Пожимают плечами. Пока необъяснимо. Значит, унесем с Ампера еще одну загадку?

— Я же вам говорил, — улыбается Ястребов в ответ на мой вопрос. — Загадок на дне океана хоть отбавляй. Считайте, что неведомое в морской пучине мы все-таки нашли.

Конечно, хорошо бы еще и Атлантиду! И все-таки приятно, что собственными глазами видел там, в глубинах, «неведомое», над которым ученые будут ломать головы, отчего да почему.

Под конец заседания ученого совета капитану «Витязя» Алехину вдруг принесли радиограмму. Он прочитал и улыбнулся:

— Атлантида не снимается с повестки дня, товарищи! Вот радиограмма из Новокузнецка: «Для обнаружения Атлантиды рекомендую осмотреть район от 29 градуса 30 минут северной широты до 31 градуса 50 минут западной долготы…»

Оказывается, где-то в далеком Новокузнецке живет неведомый нам Вадим Назаров, который тоже хочет участвовать в поисках легендарной земли. Он, наверно, для себя ее уже нашел на школьной карте, расстеленной на столе, освещенном желтым вечерним светом настольной лампы. Каждый мечтает в жизни отыскать свою Атлантиду.

Накануне отхода мы в последний раз отправили на дно колокол с водолазами. Погружение у них было немалым— 310 метров. На этот раз на склон горы. А вдруг не на вершине, а на склоне горы ждет нас неожиданность? Вернулись водолазы с солидной порцией образцов, последней в нашем рейсе. В противене, извлеченном из шлюза барокамеры, среди кусков все того же уныло-черного базальта вдруг броско предстал перед нашими жадными глазами кусок камня, сверкнувший своей непорочной белизной, как трепетной надеждой. Выглядел он знатным чужестранцем среди базальтовой черни. Казалось, был отбит от стен античного храма. Схватили камень и торопливо, словно боялись опоздать, понесли его в лабораторию. На лицах застыло торжественно-праздничное выражение. Эврика!

Через час нам с грустью сообщили: кусок белого камня оказался грузилом для сетей, которое потеряли рыбаки. А откололи его в самом деле на земле издавна обитаемой.

В… Португалии.

Нет здесь Атлантиды! Нет! Так порешили одни. Как говорил Чапаев: «Наплевать и забыть!» «Не торопитесь с приговором!» — советовали другие. И я был на их стороне. Пока не нашли! Но, пожалуйста, не ставьте точку, последнюю точку. В науке не бывает приговоров, не подлежащих обжалованию.

Грустно нам было в этот вечер. Подтрунивали над нашей развенчанной мальчишеской мечтой. Многодневные, бесстрастно плановые работы с затаенной надеждой на неожиданную встречу со счастливой тайной возвратили нас в далекие годы юности. В судовой стенной газете была помещена веселая карикатура, сделанная водолазом Олегом Куприковым. Она выражала наши настроения — найти Атлантиду хоть в… преисподней.

А вечером заглянул ко мне в каюту Александр Городницкий, пришел на этот раз не доктор наук, а давний мой знакомый и известный наш поэт и бард, песни которого знают те, кто любит романтику. Положил на стол листок со стихами, которые назывались «Атлантида»:

…И хоть я подумаю тихо:

«Не бывало ее никогда!»

Если спросят:

«Была Атлантида?»

Я отвечу уверенно: «Да!»

Пусть поверят

историям этим,

Атлантида… Ведь дело

не в ней.

Разве сказки нужны

только детям?

Сказки взрослым

гораздо нужней.

Неужели все-таки сказка? В это не верит и автор стихотворения. Не только поэт Городницкий, но и доктор наук Городницкий считает, что Атлантиду надо искать. Две с половиной тысячи лет ее ищут. Что же, продлиться поиск на новые тысячелетия? Нет, теперь поиск будет куда короче! То, что в прошлом растягивалось на века, ныне решается годами. Новейшая техника помогает нам зорче вглядываться не только в будущее, но и в прошлое. Сегодняшние ихтиандры, вооруженные электроникой, уже достигли дна Марианской впадины. Они обретают все большую уверенность в себе. В недалеком будущем извлекут со дна древние греческие триеры, доберутся до сокровищ погибших испанских галеонов, обследуют каюты лежащего на дне «Титаника», отыщут руины погибших когда-то древних городов. А то, что таких руин на дне немало, сомнения быть не может. Даже на суше мы отыскали лишь малую толику свидетельств своего прошлого, а в море только начинаем заглядывать. И уже первые археологические экскурсии на дно приносят немало неожиданного.

Недавно известный греческий геолог Л. Г. Галанопулос высказал твердое убеждение, что Атлантида действительно существовала, и свою книгу, посвященную истории исчезнувшей великой цивилизации, назвал «За легендой — истина». Однако, по мнению Галанопулоса, Атлантида была не в Атлантике, а в районе между полуостровом Пелопоннес и островом Крит и погибла в результате страшно^ го извержения вулкана. Именно в этом районе в своем последнем рейсе и вел геологические исследования «Витязь». На борту нашего судна были греческие ученые. Я разговорился с одним из них — доктором Дионисисом Матарангасом из Института геологии и горного дела Греции. Он сказал, что солидарен с Галанопулосом. «Атлантиду надо искать здесь!» — и ткнул пальцем в сторону просторов Эгейского моря, которое в тот день было таким тихим и покойным, что не верилось, будто когда-то его могли дыбить гигантские цунами, целиком уничтожившие древнюю цивилизацию. «На дне этого моря до сих пор лежат ненайденными античные города, которые нам предстоит еще искать», — говорил Матарангас.

Забавное совпадение: после этого разговора я крутил ручку радиоприемника и поймал сообщение из Белграда. Известный югославский ученый утверждал, что Атлантида скрывается в Адриатике. Вспомнился любопытный разговор, который у меня случился в столице Нигерии Лагосе в Институте земных ресурсов. Мои собеседники были почти уверены, что искать Атлантиду следует, конечно же, в Атлантике, но в Гвинейском заливе, поближе к берегам Нигерии, а нигерийский народ йоруба, история происхождения которого до сих пор до конца и не выяснена, является потомком атлантов.

Раскрыл взятый в судовой библиотеке прошлогодний номер журнала «Иностранная литература» и прочитал в путевых заметках писателя Н. Т. Федоренко: «Существует гипотеза, будто на месте Канарских островов когда-то располагалась легендарная Атлантида». В другом журнале столкнулся с мнением о том, что гигантские каменные идолы на острове Пасхи построили не кто иной, как атланты.

Вот, оказывается, сколько на свете претендентов на открытие Атлантиды. Они живут в Афинах и на Канарских островах, в Лагосе и Белграде, на острове Пасхи и в Новокузнецке. Значит, в ней, с Атлантиде, несмотря на прошедшие столетия, нуждаемся мы и сегодня. И не потому, что испытываем потребность в убаюкивающих нас сказках, — лишь бы не очерстветь душой. Пока жив человек, он будет нуждаться не столько в сказках, сколько в истине. А истина в обилии прячется под океанскими и морскими волнами. Может быть, даже на подводной горе Ампер. А почему бы и нет? Если она действительно когда-то была островом, то на нем могли жить люди. И какая разница, как эта истина называется, Атлантидой или иначе, или вообще пока не имеет названия. Важно одно: морские глубины до сих пор хранят нераскрытые пока тайны прошлого. А в прошлом мы так же нуждаемся, как и в будущем. Нет, не был выдумщиком Платон!

…Мы покидали полигон работ в час, когда солнце шло к горизонту, садясь за тучи. Внезапно перед носом «Витязя» триумфальной аркой изогнулась гигантская радуга — они великолепны и величественны эти океанские радуги. Казалось, перед нами вдруг вознеслись ворота в радужное будущее. Мы выбежали на палубы. Говорят, радуга в океане — доброе предзнаменование. И как-то сразу стало всем легче на душе… Полной грудью вдыхали свежий океанский воздух. За эти недели проделан огромный труд, люди работали дни и ночи, вымотались до предела. Работали не зря. Домой идем с хорошим научным уловом.

На баке загрохотали цепи — «Витязь» снимался с якоря. Глубина была большая, подъем оказался долгим. Когда, наконец, затихли якорные лебедки, капитан на мостике скомандовал: «Курс 90. Самый малый!» Курс 90 — это значит к Гибралтару, к Геркулесовым столбам, а уж мимо них дальше, на Родину.

— Мы еще сюда вернемся, — вздохнул руководивший подъемом якорей боцман Пивень. — Не нашли в этот раз, найдем в другой! Как пить дать найдем! Не может быть такого, чтоб не нашли!

Берега

Только в океане чувствуешь по-настоящему, как просторна и необжита наша планета. День за днем, куда ни глянь, все тот же зыбкий морской горизонт, и только временами проступит в его сером однообразии темная крупинка встречного судна, а ночью проколет беспросветный океанский мрак чуть приметный топовый огонек далекого кораблика, поколышется, померцает робко, будто чья-то беспутная душа заблудилась в царстве ночи.

«Подальше от берега — подальше от беды», — говорят моряки. Но корабль покидает берег только для того, чтобы вернуться. Берег грозит, берег манит. Там, за клыкастыми рифами, за коварными мелями — земля, твоя ли родная, чужая ли — все равно: берег людей! И легчает на сердце, когда услышишь радостное: земля! Значит, добрались, значит, позади длинные-длинные тоскливые морские мили, которым, кажется, несть числа. Чья бы страна ни лежала там, за горизонтом, все равно рядом с ней спокойнее, где-то недалеко — люди. С непогодой не договоришься никогда, с людьми можно, мы еще не потеряли надежду, что можно договориться с людьми даже о самом главном. По крайней мере пытаться надо.

— По правому борту в пяти милях остров Мадейра, — сообщил с мостика по судовой радиотрансляции вахтенный помощник капитана. Кто-то устремился на палубу взглянуть на Мадейру — но что там увидишь: пять миль! Большинство же — в столовую команды, где установлен телевизор. Раз недалеко столь солидный остров, значит, можно рассчитывать на его телевизионные ретрансляторы: вдруг удастся зацепить желанный телесигнал? В Испании чемпионат мира по футболу, а как раз в это время играют поляки с западными немцами. Наши уже выбыли, за кого теперь болеть — конечно, за поляков!

Я с трудом нахожу место для своего стула в нерушимой тесноте, сотворенной чугунными плечами болельщиков. Для моряков спорт малодоступен — не побегаешь, не попрыгаешь, мяч не погоняешь, кругом вода, а в ней — пятачок палубы. Самое доступное на пятачке пинг-понг да гири для закалки мускулов. Но футбол не просто игра, а явление общенациональное, международное, и моряки не в стороне от популярных страстей эпохи. Тем более, когда речь идет о состязании флагов.

Но среди сидящих сейчас у мерцающего экрана телевизора в переполненной столовой команды, наверное, я самый заинтересованный зритель передачи из Мадрида. Болею за поляков потому, что болею за них всегда, если только не идет речь о спортивной схватке с моими соотечественниками. К полякам неравнодушен, потому что когда-то провел в Польше три года молодости, старался понять этот народ, наверное, это мне в какой-то степени удалось — почувствовал к нему симпатию и уважение. И сейчас я нахожусь на борту судна, построенного по советскому заказу в Гданьске. Судно оказалось отличным мореходом, штурманы хвалят, а три дня назад в канун государственного праздника Польши отсюда, с борта «Витязя», ушла в Гданьск приветственная радиограмма Кристине Кочувской, крестной матери «Витязя», которая в памятный день спуска на воду благословила его на счастливое плавание.

Где сейчас Кристина Кочувская? Я знаю, женщина она молодая, наверняка спортивные баталии ей не чужды, можно быть уверенным, в эти минуты половина населения Польши сидит у телевизоров, болеет за своих. Наверное, среди них и Кочувская. Тянет к светящемуся квадрату полный нетерпения взгляд:

— Ну, Ковальски! Поднажми! Скорее! Скорее! Пасуй Кочуреку, он же в штрафной. Пасуй! Эх, мазила!

Умерить ход судно не может, хотя сам капитан вместе с нами сидит у телевизора. Телелуч, которым любезно поделилась с нами Мадейра, все больше слабеет, изображение на экране плывет, скачет, вот н расплылось вовсе.

— Все! Выдохлись!

Уходим огорченными: обидно, так и не узнаем, чем же закончится схватка.

— Попробуем поймать по радио, — говорит Володя Савельев, один из наших радистов.

Володя еще недавно был радистом сухопутным, служил в армии, сейчас в море впервые, приглядывается, притирается, «оморячивается». А это значит прежде всего быть в ладах с товарищами. В море без товарищества пропадешь. Володя это усек сразу.

— Давай, Володя, покрути свою технику, пощупай эфир. Интересно все же: чья возьмет. Вдруг поляки!

В самом деле, а вдруг?

Где-то недалеко от нас лежали берега Африки. Ветер дул с континента, и мне казалось, что он доносит такой мне знакомый, сухой и пряный запах саванны. Там во мраке засыпал огромный континент с просторами его прерий, колючей чащобой джунглей, с похожими на болота лагунами, где ловят креветок, с задавленными тропической ночью, не знающими электричества деревушками и огромными городами с небоскребами в барском центре и таинственным грохотом тамтамов и воем дешевых транзисторов в тесных кварталах бедноты.

Я стоял в одиночестве на палубе и смотрел во тьму, словно в самом деле мог увидеть очертания знакомого мне континента. Звезд не было видно, их скрыли низко ползущие со стороны Африки облака, насыщенные колючей песочной пылью Сахары.

Два часа назад в столовой команды я рассказывал об Африке. Попросили: раз проплываем мимо — расскажи, если ты не только бывал, но и жил там.

Я рассказывал о бескрайности этой навечно прогретой солнцем земли, о том, как живут африканцы, что их заботит, о чем мечтают, какие переносят тяготы. «Витязь» проходил недалеко от берега, к которому совсем близко подступала из самых глубин континента Сахара. Даже здесь, в океане, мы ощущали ее иссушающее дыхание. А каково там, в глубинах пустыни! Однажды мне довелось побывать на границе зеленой зоны и Сахары — в Сахеле. Несколько лет подряд не прекращалась здесь засуха, земля, леса, деревни обуглились от зноя. Когда я пролетал на самолете над этим бедствующим краем, то казалось, что внизу только что взорвалась ядерная бомба — пустынная земля дымилась. Потом нас привезли в одну из деревушек. Она состояла из двух десятков мазанок под тростниковыми крышами, окон в хижинах не было — только черный лаз — как в нору. Возле одной из хижин в песке я увидел целлулоидную куколку нездешнего облика — белокожую блондинку. Мне сказали, что в этой хижине вчера умерла от голода девочка…

Мой рассказ об Африке прервал странный грохот, неожиданно обрушившийся на судно. Никто в зале не пошевелился. Мы уже знали, откуда он. Весь день, пока шли вдоль берегов Африки, к нам привязывались американские сторожевые самолеты. Говорят, на Азорских островах расположена их база и они патрулируют обширный район океана, который так далеко от берегов Америки. Красный флаг на мачте нашего судна ввел американцев в боевое настроение, они избрали судно мишенью для тренировок. Пройдя низко над «Витязем», как бы принюхиваясь к нему, очередной самолет делал затем перед нами крутой вираж, уходил в облака, и через минуту уже с высот поднебесья пикировал на судно, целясь в красный околыш дымовой корабельной трубы. Над самыми палубами штурмовик выходил из пике, выписывая новый вираж, и тянущийся за ним невидимый шлейф чудовищного турбинного грохота плетью хлестал по палубам. В эти мгновения, казалось, останавливается сердце.

Такое продолжалось весь день, к атакам американцев мы привыкли, и никто уже не выходил на палубы, чтобы посмотреть, как куражится над нами очередной американец. Только старший помощник каждый раз появлялся на крыле мостика с биноклем — определить номера самолета на фюзеляже, чтобы потом кто-то где-то выразил американцам протест за опасные облеты беззащитного торгового судна. А они, американцы, плевать хотели на эти протесты.

Облеты продолжались до самого вечера, американцы вели тренировки во мраке, целясь уже не в красное пятнышко дымовой трубы, а в топовые огни «Витязя».

После моего рассказа был концерт судовой художественной самодеятельности. Заместитель начальника экспедиции попробовал извлечь из старенького рассохшегося пианино что-то вроде вальса Шопена, это удалось ему лишь приблизительно. Затем полнеющая дама, хлебопекарь судового камбуза, печально закатывая глаза, исполняла старинный романс «Не искушай меня без нужды». Последним выступал радист Володя Савельев. Оказывается, он отличный гитарист и голос у него для слушания вполне подходящий. Исполнил несколько песен под Высоцкого и Окуджаву, а завершил программу популярной морской:

Друг всегда уступить готов

Место в лодке и круг…

Савельеву аплодировали больше, чем другим, — песни его нравились.

После концерта я поднялся на метеопалубу, которую давно облюбовал для вечернего отдыха. Люди здесь появляются редко, и можно побыть один на один с океаном.

Я стоял, смотрел за борт во мрак, в самой глубине его хрупкой паутинкой дрожала длинная цепочка огоньков. Рыбаки, должно быть. Откуда-нибудь из Мавритании или Сенегала. А может быть, даже из Сьерра-Леоне. И вдруг вспомнился песчаный берег недалеко от Фритауна, небольшая рыбацкая деревушка на берегу у самой кромки океана, и женщина, высокая, худая, недвижимая, словно высеченная из черного камня. Мне сказали, что ее зовут Нгози, что значит «счастливая». Полмесяца назад один из рыбацких баркасов не вернулся с путины. Шкипером баркаса был ее муж. С того дня Нгози каждый вечер за час до захода солнца, когда обычно возвращаются рыбаки, приходит сюда на берег и стоит до тех пор, пока солнце не утонет за горизонтом в неприютных просторах Атлантики. Ждет мужа. Сколько раз она будет приходить сюда для встречи, которая никогда не состоится? Может быть, и сегодня приходила Нгози на тот, не такой уж далекий отсюда берег, окаймленный невысокими, покрытыми джунглями горами Льва. Стояла и смотрела в океан, в нашу сторону, снова и снова ожидая чуда. Так и запечатлелась в моей памяти олицетворением Африки, такой красивой и такой печальной земли.

Кто-то облокотился на планшир борта рядом со мной, блеснул красным угольком сигареты. Это был Володя Савельев. В полночь ему на ночную вахту.

— Поляки все-таки проиграли… — сказал он. — Только что слышал. В последних известиях…

— Жаль.

— Жаль, — согласился он. Помолчал, попыхивая сигаретой. Вдруг сказал: — У меня никак не выходит из головы эта кукла, оброненная в песок у дома, в котором умер ребенок…

Мы оба молча смотрели на цепочки далеких рыбацких огней.

— …А ведь как нелепо устроен наш мир, — продолжал радист. — В армии я был в авиаполку. Знаете, сколько они за эти полеты сожгли горючего?

— Кто они?

— Американцы. Уйму! Если бы эти деньги туда, в ту деревню! Может быть, и не умерла бы…

Он прав. Нелепо, неразумно устроен наш мир. Вернувшись из той вымирающей деревушки, я сел на трансконтинентальный самолет, который через несколько часов доставил меня в Вену. Здесь мне понадобилось задержаться, и вечером я отправился прогуляться по большому красивому городу. Залитый светом реклам, он выглядел таким беззаботным и благополучным. На одной из тихих улочек набрел на необычный магазин. Он торговал штопорами, только штопорами, п ничем другим. За витриной были выставлены для обозрения сотни штопоров самых разных фасонов и типов, вплоть до таких, которые не стоит показывать детям. Сколько же сил, средств и мастерства вложил человек в эту сущую пустяковину — приспособление для вынимания из бутылки пробки. Я разглядывал лежащие передо мной штопоры, и мне казалось, что в просторном зеркальном стекле витрины за моей спиной полыхает не Вена рекламными огнями магазинов, а сама Африка в смертоносном пламени солнца, как в ядерном пожаре. Я вспомнил увиденную под крылом самолета обугленную африканскую землю. А ведь для тех, кто там живет, всеобщая мировая ядерная вроде бы уже началась.

…Должно быть, небо над нами очистилось от туч, потому что показались звезды. В океане хорошо плыть под звездами, они крупные, чистые, свежие, будто только что поспевшая смородина. Они смотрят в океан со своей непостижимой высоты, а океан отражает их, как зеркало. И кажется, что во вселенной и существуют лишь океан, звезды над ним и звезды в нем.

Гагарин говорил, что из космоса Земля выглядит голубой и хрупкой, как стеклянная елочная игрушка, потому что две трети ее поверхности — вода. И такой благополучной! И не подумаешь, что столько на нашей планете — и на ее суше и в ее океанах — человеческих тревог и несчастий.

Вдруг вспомнился аэродром Палам в столице Индии Дели и невысокий человек в форме советского военного летчика и его чуть растерянная улыбка под напором многих пар глаз, стерегущих каждое его движение.

— Хотите кока-колы? — спросил я его, не зная, о чем спросить.

— С удовольствием! — услышал в ответ, и счастливый сознанием удачи протянул первому космонавту мира бутылку холодной кока-колы, которую только что купил в буфете Делийского аэропорта.

Он выпил содержимое бутылки прямо из горлышка — так ему захотелось пить. Отер губы и наградил меня благодарной улыбкой.

Спустя много лет такую знакомую всему миру улыбку я обнаружил на стене крошечной халупы на небольшом островке в заливе, милях в десяти от Луанды, столицы Анголы. В Анголе еще шла война, и к острову мы добирались на военном катере. Сперва послали туда разведку: не проник ли противник?

На острове оказался состоящий из нескольких домиков поселок, и в одном из домишек на стене я увидел портрет улыбающегося Гагарина. Мне сказали, что в этом домике еще недавно жил механик Луис. Он обслуживал катера португальцев, которые приезжали сюда на рыбную ловлю. Когда началась война, механик ушел в отряды Агостиньо Нето и в одном из боев погиб.

Остались от механика раскладушка у стены, сундук с нехитрыми пожитками и журнальная вырезка на стене. Висела она еще при колониальных властях, а режим здесь был салазаровский, фашистский. За выставленный напоказ портрет русского летчика можно было и поплатиться, но Луис не боялся. Мне сказали, что он вообще никого не боялся. Любил океан, свой остров, людей, которые на нем живут. Ему нравились люди веселые. Такие, как он сам. Вот пришлась по душе улыбка неведомого русского летчика на странице английского журнала, кем-то из португальцев брошенного на берегу, вырезал фотографию и прикрепил к стене. Так и висит.

Новые хозяева дома в память о Луисе сохранили его комнату нетронутой. И фотографию тоже. Как и Луис, они понятия не имели, кто на ней изображен. От меня первого узнали о том, что существовал на свете первый в мире космонавт Юрий Гагарин, улыбка которого так понравилась их земляку.

Где-то на юго-востоке континента стоит на маленьком острове небольшая хижина, и со стены ее улыбается сейчас Гагарин, наверное, проходящим мимо дома видна в окно эта улыбка. А окно хижины смотрит в океан, тот самый, по которому плывет наш «Витязь». Мир неделим.

К Гибралтару мы подходили ночью. Пролив обозначился издали вспышками двух маяков — один на европейском берегу, другой на африканском. Вот мы и добрались до Европы, родной нашей земли. Но сейчас держим курс не к европейским берегам, а к противоположному, африканскому, а марокканский порт Танжер — для бункеровки.

Нам назначили дальний причал у самого выхода в танжерский залив. Многие спали, и на палубах были самые любопытные — захотелось им взглянуть на Танжер ночью. Ко мне подошел Савельев.

— Вы, случайно, не знаете, как по-мароккански «здравствуйте!»?

В этом рейсе Савельев многое получал впервые в жизни. Сейчас впервые «получил» Африку. Будет дома рассказывать: бывал и в Африке!

Когда пришвартовались и спустили трап, увидел, как вслед за занятыми по швартовке матросами по трапу торопливо спустился Савельев. Ступил на грязный, в масляных пятнах асфальт причала, сделал несколько шагов вдоль судна. Постучал каблуком по асфальту. Он — в Африке!

Утром другого дня свободные от вахт отправились в город. Многие в Марокко были впервые. Когда стояли в очереди к вахтенному помощнику за марокканскими полицейскими пропусками на выход в город, я слышал разговоры.

— Марокко — типичная мусульманская страна. Ты что-нибудь знаешь о мусульманстве?

— Очень мало. В самых общих чертах.

— И я тоже. А надобно знать! Время такое.

— Говорят, здесь любопытные образцы мавританской архитектуры…

— А я прочитал в справочнике, что в пятнадцати километрах от города на атлантическом побережье есть пещеры, в которых когда-то скрывались римские рабы. У них там был целый подземный поселок. Даже свой водопровод…

— …«Сработанный еще рабами Рима»…

— Значит, шагнем в историю. Нашу общую!

Шли мы в еще неведомые нам закоулки большого мира, в котором существуем. Завтра уйдем отсюда к другим берегам, и каждый унесет в памяти что-то важное об этой земле — ее облике, образе жизни, об обычаях, о ее людях. А я буду помнить дорогу в Синтру… В горах мы остановились у расщелины в скале, на дне которой позванивал тугой струей горный ручей. Захотелось напиться родниковой воды. Вдруг к нам подбежал неопределенного возраста человек со смуглым сухим лицом и острым крючковатым носом. На нем была длинная белая рубаха, на ногах растоптанные самодельные шлепанцы, в руке посох. Наверное, странник. Увидев, что мы остановились у ручья, он вдруг прибавил шагу, потом побежал — издали размахивал рукой и что-то кричал. Один из тех; кто был в нашей компании, знал арабский язык и перевел слова марокканца.

— Вы не должны пить эту воду. Она плохая. Очень плохая. В ней есть злая соль. Там, наверху, лопнула труба… — с трудом овладевал дыханием, нарушенным бегом. Отер пот со лба. Чуть придя в себя, оглядел нас. — Как хорошо, что я успел вовремя.

Вдруг протянул руку куда-то вперед по дороге.

— Вон за тем холмом другой ручей. Там вода добрая.

— Спасибо! А вы идете в ту сторону? Хотите подвезем?

Он сделал отвергающий жест рукой.

— Нет. Мне должно идти пешком. Мне нельзя путешествовать с неверными. А вы, чужестранцы, езжайте своим путем. Да благословит вас аллах!

Мы вернулись в Танжер к вечеру. На знакомом причале недалеко от «Витязя» оказалось еще одно судно — большущий многопалубный лайнер, сверкающий нарядной белизной бортов. На его модной, скошенной в корме трубе был красный поясок и в нем серп и молот. На его носу значилось: «Азербайджан». Старый знакомый! Как он здесь очутился?

Я подошел к трапу лайнера. Дежуривший возле него молодой матрос поинтересовался:

— Вы с «Витязя»?

И удовлетворенно кивнул, получив подтверждение.

— Уважаемый пароход!

Приятно, когда о твоем корабле так отзываются! Тем более представитель столь респектабельного лайнера. Значит, дело не в респектабельности!

— Кого возите? — спросил я.

— Итальянцев. Круиз но Средиземноморью. Валюту зарабатываем для Родины.

Значит, «Азербайджан» продолжает выгодную для, страны службу. Тогда на его борту были западные немцы. В Монровии в посольстве мне сообщили: «У нас такая радость! Пришел наш лайнер. В гости зовут. Пойдете?»

Кажется, вся крошечная посольская колония, включая ребятишек, отправилась на борт к соотечественникам. Даже посол. В порту в этот час развевалось два красных флага — один на флагштоке судна, другой на крыле черного посольского лимузина, стоящего у трапа.

В салоне нас угощали чаем, спрашивали: «Как вы тут, в Африке?» — «Работаем… А вы как там, в море?» — «Тоже работаем, — улыбались. — Работа у нас с вами одна, заграничная!»

Когда мы уходили, посольский врач, молодая женщина, уносила с собой увесистый сверток. В судовой поликлинике с ней поделились медикаментами, перевязочными материалами, шприцами. Врач мне объяснила: «Почти каждый день в посольство приходят из соседних кварталов либерийцы. Один руку поранил, другой малярию подхватил, третьего змея укусила. С врачами у них туго. Разве откажешь? А медикаменты отпускаются только на посольскую колонию. Вот и побираюсь на наших кораблях».

— Это было четыре года назад. И вот снова «Азербайджан» передо мной и снова в африканском порту.

— Загляните к нам! — предложил матрос. — Попросите вахтенного помощника. Он разрешит. Разве вам не интересно посмотреть судно?

— Спасибо! Я уже видел.

Хотел вернуться к «Витязю», как откуда-то сверху на меня упало:

— Леня! Ты?!

Я вздрогнул от неожиданности, вскинул глаза вверх к борту кормовой палубы и уперся взглядом в широкую, рассеченную голубыми полосами тельняшки грудь, потом коснулся знакомых усов, из-под которых выпадали громоподобные слова:

— Так иди же к нам, скорей! У нас через час отход. Я уже давно заказал обед! Суп остынет! Скорее!

Надо же! Вот неожиданная встреча! — И где — в Марокко! Впрочем, ничего неожиданного нет. Григория Поженяна можно встретить либо в Переделкино под Москвой, либо в каком-то иностранном порту. Плавающий поэт. На «Азербайджане» в должности дублера старшего помощника, благо, что есть законный диплом мореходки.

— Плаваю. Гляжу на мир. Собираю материал для книжки.

Он тащит меня по палубам судна в столовую команды:

— У нас сегодня на обед роскошный украинский борщ. Такого у вас на «Витязе» и не снилось. И пельмени! Какие пельмени!

Я доедал вторую порцию пельменей, когда по спикеру объявили по-итальянски, по-английски и по-русски — наверное, специально для меня одного, — что через десять минут судно отправляется в рейс. Всем посторонним немедленно покинуть борт.

— Какой ты здесь посторонний? Ты здесь бывалый, — смеется Поженян. — Но, наверное, тебя могут хватиться на «Витязе». Так что прощай!

— До свидания! — говорю я. — В Переделкино. Или?..

— Или где-нибудь в Австралии.

— Как там поется в известной песне?

Его не надо просить ни о чем,

С ним не страшна беда.

Друг мой третье мое плечо

Будет со мной всегда…

Он с удовлетворением кивает:

— Помнишь? Неужели еще поют?

— Еще бы! У нас на «Витязе» у молодежи эта песня в самом ходу. Значит, и ты на «Витязе» не посторонний.

Когда «Азербайджан» уходил, многие витязяне собрались на причале — проводить соотечественников. Мы махали руками, нам с борта лайнера отвечали тем же, даже выкрикивали что-то приветственное. Особенно пассажиры-итальянцы. Они любят сентиментальные сцены. На крыле мостика «Азербайджана» я увидел знакомую исполосованную тельняшкой грудь, знакомые казацкие усы, под которыми плыла задорная мальчишеская улыбка. Поженян только на миг поднял руку, прощаясь. Бурное выражение эмоций в минуту прощания морякам не положено, тем более старшему помощнику капитана, пусть даже дублеру.

Недалеко от меня стоял Володя Савельев. Я подошел к нему.

— Видишь, на крыле мостика человека? Не в кителе, а того, крупного, в тельняшке? Так это он написал слова твоей любимой песни.

Володя бросил на меня быстрый взгляд:

— …А за волной волна?..

— Вот-вот! — подтвердил я. — А за волной волна…

Идем по широченному проливу, разделяющему два материка. Налево Европа, направо Африка. Будто входим в ворота нашего прошлого — налево островерхая крутобокая скала Гибралтара, направо округлая, в мягкой шкуре лесов, высвеченная утренним солнцем гора Сьерра-Бульонис. Это и есть Геркулесовы столбы, о которых мы узнавали еще в детстве из первых учебников истории. Наше прошлое, наше настоящее, наше будущее. До Отечества уже рукой подать, именно отсюда начинается наша общая европейская земля, тянется далеко-далеко на восток к скалам Урала, но и за ними простирается на новые тысячи километров все та же единая неделимая твердь континента, только название имеет другое. И в каждом из нас — в нашем облике, образе мышления, обычаях, нравах, в нашей культуре и образованности так или иначе присутствует эта единая, эта неделимая, которая начинается здесь.

Сейчас по левому борту лежат берега древней страны Португалии. Самая западная ее оконечность мыс Кабо да Рока есть самая западная точка Европы и всей Евразии. Я побывал на ней однажды. Наша машина долго пробиралась по извилистой горной дороге, но вот старые придорожные деревья вдруг разом раздвинули свои густые ветви, и нам в лица ударил торжествующий свет океана. На мысу притулился небольшой поселок, поодаль от него возвышалась белая каланча старинного маяка, а у самого берега мы увидели главную здешнюю достопримечательность — невысокий обелиск из потемневшего под дождями камня. Надпись на обелиске подтверждала: здесь самая западная точка континента. Поверх этой надписи на цоколе обелиска несмываемой белой краской размашисто была выведена еще одна надпись: «Смерть фашизму!» Ее буквы поблекли, она была сделана давно, еще в те времена, когда в Португалии властвовал Салазар и власть его распространялась и на Анголу. И все-таки его не побоялись ни здесь, ни в Анголе — как раз в это время Луис прикрепил на стене своей комнаты вырезанную из журнала фотографию русского летчика.

Всего несколько шагов от монумента по мягкой, мясистой, напоминающей морские водоросли траве, и перед нами уже действительно сам край. Нога замирает перед глубоким провалом. Внизу узкая полоска каменистого пляжа в пенной бахроме волн. Океан! Сделаешь глоток его влажного ветра, и кажется, сил прибывает.

Вот я и добрался, наконец, до точки, о которой мечтал! Мог ли надеяться когда-нибудь на нее вступить? Однако судьба была милостива: ступил! Теперь у меня дубль. Подогреваю самолюбие: мало найдется таких!

Мы идем к туристскому коттеджу. За столом сидит немолодой сеньор со скучающим чиновничьим лицом. За определенную мзду он выдает свидетельство о том, что ты действительно побывал на мысе Кабо да Рока. Рука чиновника, который выписывал мне это нарядное, похожее на почетную грамоту, свидетельство, была решительна, деловита и бесстрастна, как у хирурга.

— Давно вы здесь работаете? — спрашиваю я.

— Давно! — он бросает на меня мимолетный, ничего не выражающий взгляд. Давно работает, и, конечно, ему давно обрыдли бесчисленные туристы со всего мира со своими дурацкими вопросами.

— Сколько вы таких свидетельств уже выписали?

— Миллион, — он в драматическом жесте вскидывает руку, и в жесте молчаливая мольба: отвяжись!

Сопровождавший меня что-то говорит ему по-португальски.

В глазах чиновника медленно пробуждается мысль. Вдруг он вскакивает и с неожиданной ребячливой восторженностью хлопает в ладоши.

— Наконец-то! Наконец-то я вас дождался! Почему же вы заставили себя так ждать! — он обращался ко мне, как давнему знакомому, с упреком, будто я его в чем-то подвел. — Да, здесь бывали и русские. Мало, но бывали. Однако ни одного из тех, кого я ждал. И вот наконец…

Оказывается, ждал он того, кому довелось побывать на мысе Дежнева, на противоположной оконечности континента.

— У вас, конечно, есть диплом с мыса Дежнева?

— Нет. Там не выдают дипломов.

— И там нет туристского агентства? Туда не ездят туристы?

— Туда не так-то легко добраться. Это суровый и малообжитой край. Чукотка!

Слушая меня, он значительно кивал головой.

— Понятно! Россия. Да! Она так велика!..

В лице его было разочарование. Оказывается, я ненароком нанес удар по грандиозным планам пожилого сеньора. Он намеревался наладить контакт с туристским агентством на мысе Дежнева, чтобы организовать обмен туристами. Бесспорно, выигрышное предприятие: две крайние точки Евразии в одном туре! Желающих будет навалом.

— Подскажите своим на Чукотке. Выгода стопроцентная.

Сеньор Лара имел весьма приблизительные представления о нашей стране.

Брать деньги за диплом с меня он не захотел. Более того, достал из укромного ящичка стола какой-то особый диплом, подписанный самим мэром Кабо да Рока, объяснил: такой выдают лишь почетным гостям. Вписал в него мою фамилию необыкновенно выразительным почерком и торжественно, как награду, вручил лист мне. Так я стал счастливым обладателем пышного почетного диплома с мыса Кабо да Рока, а мыс этот получил взамен мою скромную подпись в какой-то тоже почетной книге. Возле подписи сеньор Лара сделал ремарку: «Представитель мыса Дежнева в Кабо да Рока».

Это случилось четыре года назад. Может быть, как раз в эти минуты сеньор Лара, постояв чуток на берегу океана, входит в свой кабинет и кладет на стол стопку свежих дипломов и смотрит на часы. В десять начнут прибывать туристы.

Идет судно курсом на восток, проплывают по его бортам берега двух великих континентов, на берегах теснятся страны — одна к другой, будто выставлены напоказ. И все разные. Но какие бы ни были, они не могут быть для нас безразличными. Многим из тех, кто сейчас на борту «Витязя», берега этих стран дают повод для воспоминаний.

Вот сейчас по левому борту за горизонтом лежит Испания… «Витязь» однажды швартовался в Барселоне. В день отхода к нам на борт пришел пожилой мужчина и молодая женщина. Мужчина сказал:

— Как раз у этого причала в тридцать шестом стоял ваш пароход «Зырянин», который доставил детям Барселоны продукты из Советского Союза. Я разгружал ящики.

— А когда победил Франко, дедушка много лет провел в тюрьмах, — добавила женщина. — Но мою маму он назвал Ольгой в честь судового врача с вашего судна. Они были знакомы…

— Ольга помогала нашим раненым, — сказал старик. — У нее были красивые русые косы…

А по правому борту тоже за горизонтом лежит берег Ливии. И на нем стоит большой белостенный город Триполи.

Когда-то я часами бродил по набережной Триполи. Ее окаймляют высокие королевские пальмы, в жаркий день хорошо укрыться под их ажурной влажной тенью и смотреть в просторы Средиземного моря. Отсюда, с африканского берега, оно такое же доброе, умиротворяющее, как и с той европейской стороны. В Анголе еще шла война за освобождение. Редакция меня послала туда. Мне предстояло добираться из Лагоса, столицы Нигерии, в Луанду, тогда сделать это было непросто, пришлось с западного берега Африки лететь на ее северный, в Триполи, а уже отсюда с оказией через весь континент снова на атлантическое побережье, только значительно южнее экватора — в Луанду. Из Лагоса в одном со мной самолете летел ответственный сотрудник МИД СССР Анатолий Николаевич Николаев. Я с ним был знаком давно. В начале шестидесятых он был советским послом в Таиланде, мне приходилось временами наведываться в Бангкок, и я всегда встречал там добросердечие и гостеприимство посла — в тамошней маленькой советской колонии рады каждому соотечественнику, они прибывают туда редко.

Получилось так, что все мои поездки через Бангкок были связаны с войной. В столице Таиланда я останавливался, когда летел в Индонезию, которая вела войну против голландцев за освобождение Западного Ириана. В другой раз оказался в Бангкоке проездом — когда добирался из Лаоса в Индию. В Лаосе шла война — правые, поддержанные американцами, подняли мятеж против законного правительства, захватили власть в столице страны — Вьентьяне. Мы, трое советских журналистов, были посланы в горы, где действовали партизанские отряды Патет Лао, противостоящие мятежникам, оттуда нам удалось перелететь через линию фронта во Вьентьян, в противоборствующий лагерь, а затем переправиться на тот берег Меконга и поездом через весь Таиланд добираться до Бангкока. Вся эта длинная поездка была непростой — война есть война, мы навидались разного, и было что рассказать, когда в советском посольстве попросили выступить перед коллективом. Помню, слушая нас, посольские женщины ужасались: вроде бы на планете мирное время, а повсюду от пуль умирают люди…

Много лет прошло с того времени, как я в последний раз встречался в Бангкоке с Анатолием Николаевичем. И вот встретились снова в салоне самолета, летящего над просторами Африки. И наш разговор в пути был опять же о войне — она, треклятая, неизменно о себе напоминает. Незадолго перед этим полетом я был в Котону, главном городе Народной Республики Бенин. Прибыл туда сразу же после того, как бенинцы отбили налет белых наемников, которые под покровом ночи высадили здесь воздушный десант. Выполняя волю своих нанимателей, десант головорезов намеревался свергнуть правительство молодой африканской республики. Едва я сошел с трала самолета, как мне в грудь наставили дуло автомата: документы! Каждый белый был под подозрением! Возле дворца президента валялись осколки мин, пустые автоматные гильзы и битое стекло из окон. В домах трудового люда города оплакивали погибших.

И вот из одной африканской страны, где только что отгремели выстрелы, я направлялся в другую, где выстрелы еще продолжаются.

— Мы надеялись, что они отгремели окончательно в сорок пятом, — говорил мне в самолете Николаев. — А они продолжаются. И будут продолжаться. Так уж устроен наш мир. И правое и неправое дело защищается пулей.

В Триполи мы встречали Первомайский праздник. А третьего мая я улетал с побережья средиземноморского снова к атлантическому. На праздничном вечере в саду посольства ко мне подошел Николаев.

— Значит, послезавтра?

— Послезавтра.

Он помолчал, опустив голову и насупившись:

— Вы там поосторожнее! Пуля всюду дура — что в Лаосе, что в Анголе, — задумчиво взглянул на меня. — Слава богу, хоть здесь, в Ливии, тихо! Вроде бы отвязались от них. Им бы с десяток спокойных лет, чтобы подняться в рост!

И вдруг оживился:

— Как преобразился Триполи! Вам удалось его осмотреть?

— Побродил по набережной немного.

— Немного не годится. Надо посмотреть все самое примечательное в городе. Я попрошу, чтобы завтра вам дали посольскую машину. Да и отдохните под здешним мирным небом перед поездкой на войну. Быть в Триполи и не осмотреть город! Так нельзя! Вам как журналисту такая поездка обязательно когда-нибудь пригодится.

И вот сейчас, когда я пишу эти строки, то вспоминаю слова Анатолия Николаевича «когда-нибудь пригодится». Пригодилась для того, чтобы написать эти страницы. Посольский шофер меня возил как раз в те районы Триполи, которые семь лет спустя будут подвергнуты бомбардировке с американских самолетов, прилетевших со стороны моря. Тогда оно мне казалось таким мирным.

Корабельный шлях густ — суда идут в «затылок» друг другу. И каких только флагов не увидишь на мачтах! Встретил даже судно под флагом Ганы. А ведь, кажется, недавно в ганском порту Тема присутствовал на подъеме флага на первом торговом судне, ставшем ганской собственностью. Оно было небольшим и отваживалось ходить лишь в недалекие от Ганы африканские порты. Это, встреченное у берегов Италии, тоже не великан, но вполне солидный сухогруз. Шел впереди нас и вдруг стал менять курс, поворачивая влево. Должно быть, во Францию. Может быть, в Марсель? Марсель… Где-то тут не так уж далеко этот приветливый французский город.

И вдруг вспомнилась его набережная, темные стены старинного форта, прикрывающего вход в старую гавань, отданную под катера и яхты, по берегам гавани великое множество кафе, ресторанчиков, магазинов. В одном из книжных магазинов с обложки книги на прилавке взглянуло на меня милое лицо женщины, такое знакомое, что я вздрогнул. Мадлен Риффо! Ее книжка! Я полистал странички и поскорбел: не знаю французского! О чем очередная книга Мадлен? Может, об ее удивительной юности? В оккупированном гитлеровцами Париже она на велосипеде подъехала к резиденции гитлеровского генерал-губернатора в тот момент, когда он выходил из дома, и разрядила свой пистолет ему в грудь. Ее приговорили к смерти. Перед казнью она бежала из тюрьмы и снова в подпольных отрядах франтирьеров сражалась с врагом. Она стала героиней Франции. Пабло Пикассо нарисовал ее портрет и под ним сделал надпись: «Мадемуазель де Франс», — отважная девушка удостоилась великой чести — стать олицетворением своей родины. Когда оасовцы, правые французские экстремисты, подняли в Алжире мятеж, Мадлен Риффо, корреспондентка «Юманите», оказалась их пленницей. Ее снова приговорили к смерти. Она снова бежала. Когда во Вьетнаме началась война за освобождение от французского колониализма, корреспондент «Юманите» Мадлен Риффо оказалась в отрядах народно-освободительной армии Вьетнама, и тогда в Париже ее объявили государственной преступницей — за поддержку «врага».

Впервые я познакомился с Мадлен Риффо на фотографии, которую мне в Ханое показал боевой вьетнамский генерал. «Это мой друг!» — сказал он. Несколько лет спустя я встретился с Мадлен воочию в Москве. Была осень, был холодный ветер, а Мадлен упорно не признавала ни платков, ни беретов, невысокая, складная, девичьи хрупкая, женственная, с прекрасным открытым лицом, она шла по московским улицам в плаще нараспашку с развевающимися черными волосами, и прохожие оборачивались ей вслед. Шла по Москве Мадемуазель де Франс. Однажды я отвез ее на дачу к академику Капице. Петр Леонидович хорошо говорил по-французски и поразил Мадлен знанием современной французской литературы. Выдающийся ученый и героическая дочь Франции подружились с первых минут знакомства.

Когда я отправлялся в это путешествие, Петр Леонидович мне сказал: «Увидите во Франции Мадлен, передайте ей привет от ее поклонника из Москвы». Но во Франции в этот раз я увидел Мадлен лишь на портрете в книге в марсельской книжной лавке. Сама она была в Париже. А что, если позвонить ей в Париж? Немолодой хозяин магазинчика говорил по-английски. «Пожалуйста! Я мигом вас соединю, — заулыбался он. — Услышать голос такой женщины — великая честь». Не прошло и пяти минут, как в его руке уже был листок с номером домашнего телефона Мадлен. Но нам не повезло: ее аппарат не ответил. Я попросил хозяина попробовать позвонить в Париж Мадлен Риффо попозже и, если она ответит, передать ей привет от ее московских друзей. Хотел оставить деньги за междугородный переговор, но хозяин наотрез отказался их брать. Больше того, отказался брать деньги и за книгу Риффо. «Мне приятно оказать маленькую услугу другу такой замечательной француженки. Ведь мой отец когда-то тоже сражался в отрядах маки».

Вдоль набережной гавани тесно, корма к корме, стояли яхты. Названия на их бортах были самые неожиданные — «Сатурн», «Афродита», «Гамлет», «Торнадо», «Полярная звезда» и даже «Почему бы нет?». И вот среди них я увидел изящную, с узким стремительным корпусом яхту. На ее корме прочитал: «Мадлен».

Мадлен — имя во Франции популярное, но я почему-то подумал, что яхта названа в честь нее, Мадлен Риффо, в честь Мадемуазель де Франс.

И сейчас, стоя у борта идущего к родным берегам «Витязя», я всматриваюсь в горизонт. Там в утренней дымке трепещут острые, как крылья чаек, паруса спортивных яхт. Одна, вторая, третья… Может быть, среди них «Мадлен»?

Привет тебе, Мадлен!

Проходит день за днем, а по обоим бортам все вода, вода — берегов и не видно. Кажется, что ты не в обжитом Средиземном море, которое уже в своем названии таит недалекое присутствие берегов, а в океанских просторах. Л сейчас они действительно не такие уж далекие. Справа — Тунис. Слева — Сардиния. Тунис… Когда я летал с атлантического берега Африки, самолет, прежде чем перепрыгнуть через Средиземноморье и оказаться над Европой, неизменно совершал посадку в аэропорту Туниса. И мне запомнился высокий юноша, который в зале ожидания на подносе разносил транзитным пассажирам бутылочки с холодной кока-колой. Он был в белом кителе с золотыми пуговицами, и белизна костюма подчеркивала смуглость его молодого красивого и улыбчивого лица. Он ставил перед каждым на столик бутылку, делал легкий поклон и говорил: «Шукрун!» Это значило «спасибо» — он благодарил нас за то, что мы принимали от него воду. Вода в арабском мире — великое благо, дающий ее и принимающий должен произносить неизменное «шукрун». Так мне объяснил однажды мой попутчик по самолету, который знал арабский мир. Оказывается, и сладкая вода, которая в бутылках, и соленая, которая вон там, в недалеком от аэропорта море, все «шукрун».

Когда самолет снова взмыл в небо и взял курс в сторону Европы, я прислонился щекой к стеклу иллюминатора и смотрел на нежную голубизну, которая полыхала под крылом самолета. Какая же она добрая, ласковая, животворная эта морская голубизна — казалось, наполняет твои глаза животворной силой, вселяет надежду, веру в чистоту и ясность завтрашнего дня. Если бы сейчас наш самолет превратился в космический корабль и взмыл бы ввысь, выйдя за пределы земного притяжения, то Земля в окошке иллюминатора постепенно превратилась в шарик, потом в звездочку, и сияла бы звездочка прекрасным утренним светом, потому что умыта паша планета волнами Мирового океана. И вдруг вспомнился утренний час в Тихом океане. Наше судно подходило к архипелагу Самоа. Как раз в это время сравнительно недалеко от нас приводнялись американские космонавты, возвращавшиеся с Луны. Их встречало множество кораблей и самолетов США, однако и наш маленький кораблик решил сообщить о своей готовности в случае необходимости немедленно прийти на помощь астронавтам. По радио мы слышали переговоры Земли с аэронавтами. И запомнились слова одного из аэронавтов. Он крикнул в микрофон: «Идем! Идем! Вот она, родная, голубая, теплая!»

Из Туниса трасса самолета шла к Аппенинскому полуострову, к Риму, и слева по борту в сияющей голубизне проступил темный сгусток суши. Эта была Сардиния, большой итальянский остров.

Однажды этот остров вдруг надолго вошел в мое сознание. Наше судно проходило недалеко от Сардинии. И вот в тот вечер по транзисторному приемнику я поймал на английском языке передачу новостей из Рима, и среди прочих диктор сообщил, что в главном городе Сардинии Кальяри советская пианистка, приехавшая сюда на гастроли, с гнойным воспалением аппендицита в тяжелом состоянии доставлена в госпиталь. Я знал эту пианистку лично, а по имени ее знали многие — на борту нашего судна она музыкант известный. Пришел с горькой новостью к капитану.

— Давайте ее поддержим! — вдруг предложил он и потянулся к телефону, набрал номер: — Вася! Скажи, ты смог бы по радио напрямик соединиться с Кальяри? Это город в Сардинии. Очень нужно! Трудно, говоришь? А ты попробуй! Понимаешь, наш человек там! В беде! Слово поддержки передать. От имени всего экипажа. Знаешь, о ком идет речь?

Соединиться с Кальяри напрямик было действительно непросто. Но наш Вася был упорен. Он звал и звал этот самый Кальяри и только к середине ночи дозвался. Радист на Сардинии удивился столь странному и неожиданному вызову с моря, да еще с советского судна — первый случай в его практике. Но, узнав, о ком идет речь, проявил готовность сделать все от него зависящее. «У нас, в Кальяри, все о ней говорят. Я сам собирался на ее концерт. И вдруг такое!» Заверил, что, несмотря на ночное время, немедленно передаст прямо в больницу текст телеграммы. «Доброе слово — лучшее лекарство», — отстукал нам сардинец.

Потом, уже в Москве, моя знакомая рассказывала:

— …Я как раз не спала. Вдруг приходит сестра и говорит: «Вам телеграмма». — «Откуда?» — «С моря. С проходящего мимо советского судна». Я прочитала послание от незнакомых мне моряков, и вдруг показалось, что боль утихла. Телеграмма ваша была как глоток свежего воздуха.

Выходит, даже берег неведомой тебе земли не может быть чужим.

За Сардинией, за просторами Тирренского моря, за одиноко торчащей скалой хрестоматийно знакомого всем нам с детства острова Капри, на высоком берегу стоит в мягком полукружье томного залива красивый большой город Неаполь. Л в Неаполе на возвышающемся над заливом холме стоит старинный трехэтажный дом со стрельчатыми венецианскими окнами, на втором этаже этого дома есть окно с щербатым мраморным подоконником. Ранним утром я вскакивал с жестковатой койки, подбегал к окну, распахивал его во всю ширь и смотрел в розоватую ширь залива, в ней проступали силуэты уходящих и приходящих в Неаполь судов, позолоченные утренним солнцем лепестки прогулочных яхт и острые очертания недалекого от города острова Капри. И каждый раз, глядя в вольный простор залива, ждал, что кто-то вот-вот голосом Карузо вскрикнет звонко: О, мой Неаполь!

Светлые дали!

Потом я спускался вниз в холл и знал заранее, что там за старомодной дубовой конторкой сидит немолодой узколицый и черноволосый человек и читает утренние газеты. Я здоровался с ним, в ответ он коротко мне улыбался, вполне доброжелательно, но поначалу чуточку настороженно. Синьор Алдоне первые дни никак не мог свыкнуться с моим присутствием в отеле, столь для него неожиданным.

Все началось как в приключенческом фильме. Я сошел с трапа «Виктории» на причал неаполитанского морского вокзала и вместе со всеми вышел в город. Мне предстояло задержаться в Неаполе несколько дней. Куда идти? Где искать приют в чужом и незнакомом городе, в котором я никогда не бывал и никого не знаю. Остановил первое встречное такси. Шофер говорил по-английски, и я попросил его отвезти в отель, «недорогой, но приличный, и желательно с видом на залив». Наверное, требования мои были слишком уж высоки — ему пришлось минуту подумать. Подумав, он сказал: «Бене!» И повел машину в город.

Отель, куда он меня привез, отвечал всем моим требованиям небольшой, уютный, стоял на высоком берегу, и окна его свободно взирали в поэтические дали Неаполитанского залива. Номер оказался без санузла, но зато чистый, с высоким потолком, широким окном, всего за пять долларов в день — чего еще надо? Когда человек за конторкой в холле прочитал заполненную мной анкетку, его угольно-черные итальянские глаза, казалось, на мгновение остекленели.

— Русский?

— Да…

— Из России?

— Да!

— И у вас есть паспорт?

Я протянул паспорт в красной корочке с золотым тесненым гербом.

Он молча полистал его, медленно, страничку за страничкой, задержал внимание на той, где стоял небрежный отпечаток штампа итальянской визы, которую я получил в Дели. Чем-то озадаченный, с моим паспортом в руке, он удалился в соседнее помещение. Вернулся нескоро и в сопровождении немолодой, очень высокой женщины. Она была одета в длинное черное платье, голова ее была покрыта черным платком, а сухое гладкокожее лицо имело то постное выражение, которое неизменно завершает монашеский классический портрет.

— Вы непременно хотите остановиться именно у нас, сэр? — спросила она на превосходном английском языке.

— Если возможно… Здесь так мило… — подтвердил я. — А что, есть какие-то сложности?

Она пожевала узкими твердыми губами.

— Видите ли, сэр… — бросила быстрый взгляд на мужчину, как бы ища у пего поддержки. Тот в свою очередь спросил:

— Простите, сэр, вы христианин?

— Атеист.

В их лицах проступило замешательство. Длинные желтоватые пальцы женщины нервно перебирали тоже желтые косточки четок, свисавших с ее шеи, как бусы.

— Значит, коммунист?.. — почти прошептала женщина, и в бесцветном голосе прозвучали нотки паники.

— Да, коммунист! Разве все это так важно для вашей гостиницы?

Голос монашки снова вернул свою недавнюю твердость:

— Видите ли, сэр… Наш отель особый. Его содержит святейший престол специально для приезжающих в Неаполь христиан. У нас здесь еще никогда не бывали безбожники. Вы первый…

Напряженно сдвинув черные брови, мужчина бросил на меня задумчивый взгляд:

— Может быть, ваши родители принадлежали к верующим? — спросил он осторожно.

— Родители — нет!

— А… бабушки?

— Бабушки точно — были верующими. Одна православная, другая протестантка. В церковь ходили до последнего дня.

Лицо мужчины просветлело, он одобрительно кивнул:

— Это уже лучше! — и поспешил поинтересоваться: — Разве у вас в Советской России сохранились церкви?

Я молча открыл свой портфель н достал комплект открыток по Москве. Несколько таких комплектов захватил с собой в путешествие — для подарков, этот оставался последним. Отыскал открытку с изображением храма Василия Блаженного на Красной площади и протянул мужчине.

Он внимательно взглянул на открытку, потом на ее обратную сторону, где был пояснительный текст по-английски, потом снова на изображение храма. Передал открытку женщине. Та тоже ее рассматривала с таким видом, будто в ней таилось божье откровение.

— Это в Москве?!

— В Москве.

Я подарил им весь комплект, и они, коротко посовещавшись по-итальянски, сообщили свой приговор: в порядке большого исключения разрешают мне, атеисту, превратиться на несколько дней в их постояльца.

— В знак уважения к доброй памяти ваших бабушек-христианок, — подчеркнул мужчина.

На третий день былая скованность синьора Алдоне исчезла, мы разговорились, даже вроде бы подружились, потому что синьор Алдоне был любопытен и задавал немало вопросов, разумеется, о теперешней России, названия «Советский Союз» он избегал. Когда настал день моего отъезда, человек за конторкой сказал:

— Все мы, синьор, люди: и верующие и неверующие, а значит, все в божьей воле. Да будет она для нас с вами доброй!

— Да будет! — охотно согласился я.

В минуту прощания он снизошел даже до того, что протянул мне, безбожнику, руку. Больше того, заявил, что, если в следующий приезд в Неаполь у меня появится нужда в недорогой гостинице с безупречной репутацией, они снова попробуют сделать мне исключение — ради памяти моих бабушек.

…Сейчас утро, погода ясная, море спокойное, и окна той маленькой гостиницы согреты теплым праздничным светом Неаполитанского залива. И может быть, кто-то сейчас стоит у знакомого мне окна, опирается руками на холодный мрамор щербатого подоконника и, подставив лицо ласковому морскому ветру, наслаждается непроходящей красотой этого мира. А внизу в холле тихой, с безупречной репутацией гостиницы за дубовой конторкой сидит сухощавый строгий синьор Алдоне и не торопясь, с пенсионерской обстоятельностью знакомится с утренними газетами.

С того дня уже не приходилось бывать в Неаполе. Да и придется ли когда-нибудь? Но сейчас мне радостно сознавать, что где-то там, за этим чистым горизонтом, на знакомом мне берегу существует человек, который наверняка мне дружески улыбнется, если бы я сейчас перешагнул порог его гостиницы.

Морской горизонт ровнехонький, по линеечке, словно за ним опять все та же вода, все та же непотревоженная очертаниями суши линия горизонта. А на самом деле не так уж далеко от борта «Витязя» проплывают невидимые берега Сицилии, за ними носок Аппенинского «сапога» — на нем приютилась итальянская провинция с поэтическим названием Колабрия, потом вытянется в нашу сторону уже каблук этого старомодного «сапога», высокий и острый, с его похожей на подковку оконечностью, именуемой мысом Санта-Мария, — когда-то мне посчастливилось увидеть его с борта судна. Стоит миновать этот мыс, как берега Европы отстранятся от нашего маршрута, подадутся на сотни миль на север, образовав теплое, неподвижное, словно спящее в вечной неге Адриатическое море. Его берега тоже живописны, особенно восточные, балканские. Знакомы мне и они, и сейчас, стоя у борта «Витязя», я, глядя на север, тянусь мысленным взором туда, к этим памятным берегам.

Вспоминаю серпантин опасной горной дороги, которая, вписываясь в линию побережья, упорно пробивалась к северу, минуя белостенные городки со шпилями церквей и мечетей, с красивыми именами — Саранда, Гирокастра, Тепелена. Возле городков ласково мерцали серебристые оливковые рощи. Потом дорога вдруг стала спускаться все ниже и ниже к морю и привела нас во Влерский залив, берега которого были так красочны, что напоминали декорации. Я выскочил из машины, скинул одежду и нырнул в лазурь моря. Плыл, ощущая каждым своим мускулом бодрящий холодок тугих морских струй. Доплыл до скалы, торчащей из моря, забрался на нее и, передохнув, нацепил на лицо маску для подводного плавания. Тогда она еще только входила в моду, я приобрел ее в магазине в румынском порту Констанца и очень гордился покупкой. Через стекло маски я увидел удивительный подводный мир Адриатики — нежно-изумрудные водоросли, стайки ярких, как лоскутики, разноцветных рыбешек, темные таинственные горловины подводных пещер в скалах. Был момент, когда мое сердце похолодело — в зеленоватой толще воды из-за скалы высунулась голова огромной змеи, повернулась в мою сторону и блеснула хрустальными бусинками глаз. Я готов был удирать, когда змея стала выползать из пещеры, ее шея расширилась и вдруг превратилась в мощное, покрытое панцирем тело, из которого торчали перепончатые лапы. Морская черепаха! Такая на вид неуклюжая, она ринулась в сторону под защиту скалы со стремительностью дельфина.

На песчаном дне я набрал с десяток небольших, поблескивающих перламутром ракушек, похожих на черноморские рапаны.

На берегу на пляже сидели пятеро темноголовых, похожих на цыганят, подростков. Они зорко наблюдали за моими ныряньями, а когда я вернулся на берег, один из них знаками попросил разрешить взглянуть на мою маску. Осматривал ее с таким сосредоточенным вниманием, словно это была не простейшего устройства маска — резиновая оправа, стекло в ней да пластмассовая дыхательная трубка с резиновым мундштуком, — а сложный часовой механизм. Другие подростки устроились вокруг него и тоже с превеликим интересом взирали на чудесную маску, даже осмелились потрогать руками. Я показал одному из них, самому старшему: мол, давай надевай и плыви в море — ныряй.

Он вернулся из подводного путешествия, медленно, с явным сожалением стянул с лица маску, и меня будто ослепил свет его глаз — передо мной был переполненный счастьем человек. В руках мальчишка держал две поблескивающие перламутровые ракушки. Он небрежно швырнул ракушки в песок и обеими руками осторожно, как хрупкую драгоценность, возвратил мне маску. На его смуглом лице было неподдельное огорчение: с чудесной маской, впервые открывшей мальчишке сказочный подводный мир его родного моря, приходится расставаться. Я не выдержал, после некоторого колебания, пересилив в себе дух собственности, протянул ему маску снова и сказал: «Бери!» Наверное, в эти минуты одного человека на свете мне посчастливилось сделать счастливым. Я понял, что сделал царский подарок, когда взглянул на лица остальных мальчишек — в них пылало восхищение и зависть. Обладатель маски вдруг посерьезнел, о чем-то быстро поговорил с товарищами на своем гортанном горском языке и, показав мне знаком, чтобы подождал его на берегу, опрометью — только пятки сверкали, — прижимая к голой груди маску, ринулся в сторону недалекого поселка.

Вернулся минут через двадцать. Запыхавшись от бега, перевел дух, потом не торопясь, с достоинством шагнул ко мне и протянул небольшой сверток — что-то тяжелое, завернутое в бумагу. Я развернул бумагу, и у меня на ладони оказался кусок белого мрамора. Это было скульптурное изображение женской головки. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: головка старинная, очень старинная, скорее всего, древнегреческая — ведь именно здесь когда-то пролегали пути в европейскую глушь из древних Афин.

— Раза! — Подросток ткнул себя пальцем в грудь, представляясь мне, и жестами показал, что он, Раза, дарит головку.

Опять же с помощью жестов мне удалось выяснить: кто-то в городе Влёра рыл яму и там нашел этот кусок мрамора. Если он в самом деле интересен тебе, чужестранцу, то, пожалуйста, бери в благодарность за твой подарок — маску для подводного плавания, который, конечно, не сравнится ни с какими старыми камнями.

В Тиране я показал головку в нашем посольстве. Мне подтвердили: точно, древнегреческая! Восхитились:

прекрасная работа и отлично сохранившаяся. Я был в восторге: какое приобретение! Но наш консул сказал:

— Эту вещь вы не имеете права вывозить из Албании. Она найдена в албанской земле и принадлежит албанскому государству.

Не могло быть и речи, чтобы попытаться вывезти головку тайно. Консул был непреклонен. Я покорился. На другой день по его совету отправился в столичный исторический музей и вручил там головку его директору.

Тот без особого интереса посмотрел на нее, подтвердил: да, судя по всему, третий век до нашей эры, и небрежно сунул головку на полку, в кучу других предметов из мрамора, высеченных в незапамятные времена. Такие находки в этой стране не в диво.

И вот сейчас, проплывая вблизи просторов Адриатического моря, я пытаюсь себе представить чернявого, горбоносого, с горящими разбойными глазами Разу. Давным-давно он стал взрослым. Может быть, по-прежнему живет в своей живописной Влёре, порой проходя по знакомому берегу, вдруг вспомнит странного чужестранца, неведомо откуда приехавшего, который взял и ни с того ни с сего подарил ему, неведомому мальчишке, бесценное богатство — маску для подводного плавания.

Когда путешествуешь по Средиземному морю, чего только не предложат радиоприемнику окрестные берега! И джазы, и симфонические оркестры, и тамтамы, и зурну. Это и понятно, ведь по морю пролегает граница между разными традиционными культурами — те, что в Африке, арабской и тропической, и те, что в Европе. И звучат эти культуры по радио каждая на свой лад.

Вертел колесико транзистора. Пение, речи, музыка… Вот неприхотливая, убаюкивающая однообразием музыкальных повторов мелодия, наверное, откуда-то со стороны правого берега, с юга, с берегов арабской Африки. Оборвалась мелодия, и деловой голос по-английски сообщил: «Этеншен, плиз! Рейдио Кайэроу спикинг…» Ага, значит, не ошибся: Египет, Каир!

Каир… Мне кажется, до сих пор ощущаю даже запах его кварталов, где живет трудовой люд, запах многочисленных мангалов, на которых готовятся густо наперченное мясо, в моих ушах еще живут крики уличных торговцев, гудки машин, звон металла из лавок ремесленников. Я провел в Каире всего полдня, но огромный древний город оставил о себе впечатление на всю жизнь. За короткие часы знакомства с ним я, охваченный жаждой познавания, торопливо старался утолить ее, эту сладкую жажду, все новыми и новыми впечатлениями о новом для меня мире и, наверное, напоминал изнуренного солнцем бедуина, пришедшего из недалекой от Каира Сахары к спасительному Нилу. Ведь еще с детства мечтал увидеть этот удивительный город и, конечно же, великие египетские пирамиды.

Путь к пирамидам начинался в Бомбее, большом портовом городе Индии. Я вступил на широкий трап стоящего у причала огромного лайнера. Назывался лайнер «Виктория», н на его флагштоке развевался итальянский флаг.

Направлялся он из Сиднея в Геную. Мой билет был до Неаполя.

В специальной карточке, приложенной к билету, было обозначено мое место за обеденным столом в ресторане. Стол был накрыт на четвертых, моими соседями оказалась немолодая пара — лысоватый долговязый мужчина с морщинистым лицом и яркими смелыми мальчишескими глазами и тоже высокорослая женщина с копной тщательно уложенных рыжих, наверняка крашеных волос. Меня они встретили одновременными, давно отработанными, положенными при знакомстве, ничего не выражающими, типично американскими улыбками. Они в самом деле оказались американцами и носили заурядную фамилию — Смит. Но за их стандартными улыбками скрывались те качества характера, которые особенно ценятся в спутнике в дальней дороге. Они были веселы, общительны и не навязчивы. Мы быстро подружились. Плыли они из Сиднея в Геную. На их столе стоял маленький американский флажок. Подобные флажки, свидетельствующие о принадлежности к определенной стране, были и на других столах — такой здесь порядок. Едва я занял за столом свое место, как пришел кельнер и рядом с американским поставил такого же размера советский флажок. Сверкание наших улыбок свидетельствовало о мирном сосуществовании этих флагов, по крайней мере, за нашим столом.

Когда «Виктория» была уже в открытом море, во время ужина к нам подошел кельнер, со значительным видом водрузил на столе не заказанную нами бутылку шампанского и, понизив голос, таинственно сообщил: «Лично от капитана». Спорыми и элегантными движениями рук откупорил бутылку и разлил шампанское по фужерам. Мы, честно говоря, не могли понять, почему сам капитан этого огромного лайнера, на котором несколько сот пассажиров, проявил внимание именно к нашему заурядному столу, однако от угощения не отказались, подняли бокалы, чтобы чокнуться. И в этот момент нас ослепили внезапные вспышки блица. Оказывается, нас стерег фотоаппарат. На другое утро на наш стол положили пахнущую краской, только что отпечатанную судовую многотиражку. На первой полосе была фотография: трое за столом с поднятыми бокалами и с несколько напряженными улыбками на устах, а посередине стола бок о бок два флага: СССР и США. Под фотографией надпись: «Международная разрядка начинается на борту «Виктории». Оказывается, все было задумано ради рекламы. Идеи разрядки в те годы становились популярными. Но лично нам никакой разрядки не требовалось, потому что за нашим столом не было конфронтации.

Я быстро и легко сошелся с супругами Смит, и во время долгого пути мы много времени проводили вместе — и в море в палубных прогулках, и на берегу, когда «Виктория» заходила в попутные порты. Мистер Смит был банковым клерком в Филадельфии, его кругозор мне представлялся не столь уж широким, но в нем присутствовало неукротимое желание за свои деньги получить как можно больше впечатлений и сделать как можно больше экзотических кадров своей невероятно современной фотокинокамерой. Смиты не один год копили деньги на это путешествие, и оно представлялось для них, как говорил их соотечественник Стейнбек, «главным Путешествием жизни». Смиты хотели оставить о нем в своей памяти максимальное — другого подобного уже не будет, люди они небогатые.

Они были по-американски предприимчивы и деятельны, и к своему вояжу относились как к серьезному бизнесу. Во время заходов «Виктории» в порты Карачи и Адена увлекали меня за собой в дальние пешие прогулки и в дороге постоянно опасались: как бы не пропустить какую-нибудь достопримечательность. Мне нравился их познавательный азарт, если случался выбор: куда-то идти или понежиться на койке — они неизменно выбирали первое. Они были типичные американцы, и у них можно было кое-чему поучиться, например, умению толково распоряжаться временем, отпущенным им судьбой для жизни и труда.

Когда ранним декабрьским утром «Виктория», преодолев бурное Красное море, подошла к порту Суэц, мистер Смит с деловым видом отправился на верхнюю палубу судна, где ходовая рубка, и вернулся оттуда с листком в руке. На листке были сделаны расчеты — сколько стоят билеты на автобус из Суэца до Каира, из Каира до пирамид и обратно в Каир, потом опять же автобусом — до Исмаилии. Во втором столбце было обозначено время, которое будет потрачено на каждом этапе путешествия. Все задуманное Смитом, по его мнению, точно укладывалось в лимит времени, необходимый для того, чтобы «Виктория» преодолела Суэцкий канал и добралась до Исмаилии. Есть ли в задуманном риск? Разумеется. Мало ли что может случиться с автобусом! Но если не рисковать, ничего путного в жизни не добьешься. Так считает мистер Смит, и миссис Смит с ним согласна.

— Ну и как? Составите ли вы нам компанию?

Я согласился. Мысль бесспорная: утверждает себя тот, кто рискует. По причине непредвиденных обстоятельств мы могли бы и не успеть в Исмаилию к отходу «Виктории», разумеется, огромный лайнер не станет дожидаться трех взбалмошных пассажиров, несмотря на то что именно с них начиналась разрядка международного напряжения. Но я, ни минуты не колеблясь, вместе со Смитами сошел с трапа «Виктории» в Суэце и впервые в жизни ступил на египетскую землю. И провел на ней прекрасное время.

Конечно, автобусы не отходили вовремя, у них прокалывались покрышки, портились моторы, порой мы не могли достать билеты на очередной рейс. На последнем этапе нашего вояжа в автобусной кассе оказался лишь один билет на Исмаилию. Смиты предложили его мне: «Вы еще можете успеть!» Я отказался — вместе так вместе! Нас выручил невесть откуда явившийся в нашу судьбу египтянин по имени Али. Миссис Смит, выйдя на дорогу, уверенно подняла руку, и он остановил свой огромный трансконтинентальный автофургон. В его кабине оказались места как раз для троих пассажиров. Али, как шофер международного класса, немного говорил по-английски, так что в пути мы не молчали. Али изумлялся: «Русских и американцев в отдельности видывал, а вот вместе, да еще в такой веселой компании — не приходилось. Всюду говорят, что вы во вражде». Мистер Смит в ответ довольно посмеялся: «Мы втроем решили начать разрядку. Даже об этом в газете писали. С нас разрядка и начинается». Али в недоумении округлял глаза: «Да ну? В самом деле писали в газете? Не шутите? Выходит, мне повезло, что везу таких важных персон!»

Мы успели на причал за несколько минут до того, как подняли трап, — «Виктория» не могла ждать ни минуты — у нее был свой бизнес.

В Неаполе я со Смитами простился — они плыли дальше. И, честно говоря, расставаться с ними было жаль.

Вот такое путешествие я совершил когда-то по египетской земле. За сжатые до предела часы мы умудрились осмотреть и новую и старую часть Каира, побывать в знаменитом историческом музее Египта, увидеть головку Нефертити, поглазеть на пирамиду Хеопса, прокатиться вокруг пирамиды на верблюде, постоять на берегу величественного Нила и даже отведать купленное у уличного торговца здешнее кушанье, напоминающее наш шашлык, но наперченный так, что язык обжигало огнем. Мистер Смит отснял сотни метров кинопленки, а я исписал половину путевого блокнота. И все-таки, когда сейчас вспоминаю свое авантюрное путешествие по Египту, на память приходит прежде всего не задумчивый каменный сфинкс, не прекрасное лицо Нефертити, а широкие до ушей, с демонстрацией крепких здоровых зубов улыбки четы Смитов из Филадельфии.

…«Витязь» идет на восток. По его правому борту за горизонтом скоро начнутся берега Египта…

Ко мне в каюту позвонили из радиорубки.

— Все уже передано в Афины. Так что ищите свою Марию в Пирее на причале! — сообщил радист. И, помявшись, поинтересовался: — Непонятная фраза была в вашей радиограмме: «приглашаю на тур вальса». Это что, пароль, шифр?

Я услышал в трубке смешок:

— Что-то вроде «продается ли у вас славянский шкаф?».

— Никакого пароля! Все как есть. Я действительно приглашаю Марию на тур вальса.

Озадаченный радист минуту молчал. Потом с иронией закончил:

— А вы, оказывается, танцор!

Что ж, при подходе судна к Пирейскому причалу буду выглядывать Марию на берегу. Вдруг радиограмма с борта «Витязя» застанет ее дома и завтра утречком она появится перед нашим судном на причале! Я увижу ее издали и буду радоваться тому, как она идет — прямо, спокойно, с легкой грацией молодой, красивой, уверенной в себе женщины. И, разумеется, без той нелепой, такой неподходящей для ее облика трости, которая в день нашего знакомства казалась неотъемлемой принадлежностью этой мужественной и гордой гречанки.

Я познакомился с ней в Москве в палате Центрального института травматологии. Пришел известить больную родственницу, и она радостно представила свою соседку по койке — Марию Колоуменоу. Ей уже разрешили ходить с помощью палочки, она осторожно — шаг за шагом, — передвигаясь по палате, несла на лице непроходящее выражение счастливого удивления: ходит! Разве это не чудо? Ходит! И будет ходить! И даже без палочки — дай только срок. Так ей сказали врачи.

Однажды она поскользнулась на горбатой афинской улице. В больнице определили: тяжелый перелом бедра! Требуется сложная и дорогая операция с применением вместо сломанной кости металлического протеза. В Греции такие операции не делались. Нужно было ехать либо в США, либо в СССР, либо в Японию — в этих странах ортопедия наиболее развита. Друзья написали в СССР: примите Марию Колоуменоу, она не из богатых, не может позволить себе лечиться ни в Америке, ни в Японии. Куда же, как не в СССР, ехать ей, дочери старого греческого коммуниста, сподвижника легендарного Белоянниса, героя Сопротивления фашизму, вместе с Белояннисом казненного хунтой черных полковников, захвативших в Греции власть в послевоенные годы?

В Москве Марии вернули здоровье. Она уехала в Грецию с палочкой в руках, но врачи обещали: еще полгода, и палку бросит. Перед отъездом она сказала:

— Я приглашаю вас на тур вальса. В лучшем танцевальном зале города. Но только у нас, в Афинах. Хочу показать своим грекам, что со мной сотворили русские.

«Витязь» подходил к Пирею ночью по черной воде среди созвездий огней, которые несли на себе встречные и попутные суда, и огней, которые дрожали на скалистых твердынях островов, их здесь бессчетное множество. К полночи мы резко сбавили ход. Нам сообщили, что назначенный для «Витязя» причал все еще занят, его не покинул сухогруз «Джавахарлал Неру».

В Калькутте я когда-то присутствовал при спуске на воду одного из первых больших судов индийской постройки. Это было настоящее торжество — испокон веков сухопутная страна начинала свое собственное судостроение! И вот теперь ее флаг осваивает широты Мирового океана.

Сухогруз «Джавахарлал Неру»… Интересно, какой он на вид? Должно быть, солидный, уверенный в себе, мудро-неторопливый.

Неру… В облике этого человека самое впечатляющее были глаза. Они завораживали. Казалось, они видят тебя насквозь, видят даже твой завтрашний день, и невозможно скрыть от них ни одной черточки в твоей сущности. А чтобы распознать тебя и дать тебе оценку, этим глазам достаточно было одного короткого касания.

Когда мне сказали, что встреча назначена на завтра на шестнадцать ноль-ноль, я немного растерялся. Редкая удача для журналиста — возможность общения с великим человеком, главой великого государства. Представляю, как будут довольны в редакции, если мне удастся задать ему какой-нибудь вопрос и он ответит — специально для «Комсомольской правды». Но какой вопрос задать? Что думает о борьбе за мир? Ответит: приветствует эту борьбу. О дружбе наших стран? Ответит: приветствует дружбу наших стран. На банальные вопросы нельзя ожидать глубокомысленных ответов. А что думает Джавахарлал Неру о нашей планете, о сообществе людей на ней, о том, как создавать это сообщество, чтобы вместо вражды было понимание? Вот! Вот! Что-то в этом роде.

Но задать вопрос премьер-министру Индии мне не пришлось. Я оказался в его кабинете вместе с советской молодежной делегацией. Руководитель делегации — решительный, уверенный в себе комсомольский лидер, которому все на свете было ясно, бодро выпалил заранее им заготовленное: мы рады прибыть в Индию, рады внести свой вклад в укрепление дружбы, солидарны с борьбой индийцев за счастливое будущее, своими глазами видели здесь, какой огромный ущерб нанесли индийскому народу англичане, как затормозили его развитие, как беспардонно ограбили страну. Если бы не англичане, индийцы, конечно бы, шагнули далеко вперед…

Неру слушал его, глядя на свои лежащие на столе хрупкие, как у музыканта, кисти рук со сцепленными пальцами. На его чистом лбу явственно обозначилась морщинка.

Когда лидер делегации завершил свою немудреную речь, Неру сказал:

— Мне кажется, будет ошибкой, если мы станем все наши беды сваливать на англичан. Многие беды идут из нашего собственного прошлого. Англичане — великая нация, она немало дала миру. Другое дело английские колонизаторы, которые эксплуатировали Индию, они — не английский народ. Они не создавали ценностей для человечества, уничтожали их. В нынешнем мире в оценках и прошлого и настоящего надо учиться быть справедливым. Чтобы мир на планете стал лучше, мы не должны поддаваться предвзятости, предубеждению по отношению к другим народам, политическим системам, политическим деятелям. Совсем не просто давать действительно справедливые оценки, по стремиться к этому необходимо, если мы хотим видеть наше будущее лучшим, чем настоящее. Мир на планете пестрый, но он неделим.

Вот такие слова сказал Джавахарлал Неру. И я записал их в свой блокнот. И всю мудрость этих слов по-настоящему оцениваю лишь сейчас, в наши дни, тогда, как и многие, мыслил расхожими стереотипами тех времен.

Во втором часу ночи «Витязь» получил из Пирея сообщение, что назначенный нам причал освободился. Спать уже не хотелось, и я решил оставаться на палубе до самого захода в порт. Обидно тратить время на сон, когда ты подплываешь к земле, на которой творилась когда-то наша общая цивилизация. Как знать, доведется ли когда-нибудь снова быть у этих берегов! Буду дрыхнуть на своей койке и что-то неожиданное, неведомое, поразительное не увижу, не узнаю, не постигну. А что самое главное в жизни? Видеть!

«Витязь» снова набрал ход и теперь прямиком шел в Пирей. Все больше попадалось встречных судов. Некоторые проходили совсем близко. И каких только флагов не было на их мачтах в этом общем для всех нас море!

Вот приближается еще один… Солидный, с хорошим ходом, в бинокль вижу — труба скошена к корме. Современный! В небе над судном на вершине высоких мачт четкие светлые точечки топовых огней. По ним ясно: идет навстречу параллельным курсом. Все ближе, ближе… Издали различаю мощную широкую грудь корабля, белые бурунчики у форштевня — хорошо идет! Теперь линзы бинокля помогают мне на дымовой трубе обнаружить выпуклый желтый знак — серп и молот. Наш! Много наших теперь в Мировом океане!

Встречный наконец поравнялся с нами, и я уже могу различить на борту имя корабля: «Джавахарлал Неру». По-русски! Поднимаюсь на мостик. Вахтенный помощник весело сообщает:

— Вот кто нас задерживал — наши «индийцы». Только что по радиотелефону говорил с ними. В Норвегию путь держат. С грузом оливкового масла и апельсинов.

Я вышел на крыло мостика. Кормовые огни сухогруза медленно тонули в сумраке звездной ночи. Прошло недолгое время, и вошли они в мерцающие созвездия вечерних огней идущих в море кораблей, недалеких островов и звездных галактик, висящих над морем. Мир неделим.

Мы пришвартовались, когда солнце уже взошло. На пирсе я увидел хрупкую фигурку женщины. Это была Мария.

Пирей — последний порт, куда мы заходим перед возвращением на Родину. После Пирея берега Греции долго тянутся по левому борту, потом с правого борта к нам придвигаются берега Турции. И тоже не такие уж чужие. Недалеко от знаменитого моста, перекинутого с одного берега Босфора на другой, из Европы в Азию, в небольшом двухэтажном доме, окна которого глядятся в зеркало пролива, живет милый человек по имени Азиз, отличный турецкий писатель, с которым я познакомился в Ташкенте на международной встрече писателей стран Азии и Африки. Он мне сказал: «Будешь проплывать на корабле мимо моего дома, покричи, и я выйду на балкон махнуть тебе рукой. А еще лучше — причаливай к берегу и приходи в гости! В Стамбуле есть что посмотреть». Это я знаю — есть что посмотреть. Даже с борта проплывающего по проливу судна Стамбул с его древним и модерновым в своем облике производит впечатление. Много раз я проплывал по проливу, а вот на берег еще не ступал. Однажды летел из Бомбея в Цюрих на самолете английской авиационной компании. Самолет делал посадку в Стамбуле. Что-то с ним случилось, он задержался здесь на три часа, пассажирам тут же предоставили автобус, чтобы посмотреть город. При выходе из здания проверяли паспорта. Пропустили всех, кроме меня. Я, единственный на борту гражданин Советского Союза, ближайшего соседа Турции, оказался персоной нон грата. В тот год в разгаре была холодная война. Но времена меняются. Прошли еще годы, и однажды, проплывая через Босфор на научном судне, я увидел у пассажирского причала большой советский лайнер «Александр Пушкин» — на нем когда-то совершил путешествие в Канаду. Как бы ни пыталась в нынешнем мире утверждать себя прежняя вражда, берега становятся для людей доступнее.

За горловиной Босфора со старинными фортами на скалах открывается сияющий темно-голубой простор Черного моря. Путь наш прямиком через море, но если бы «Витязь» вдруг свернул к западу и причалил бы в Варне, то я бы отправился по отполированным плитам прелестной центральной улицы шумного курортного города, перешагнул бы порог знакомого магазина, который торгует советскими книгами, и увидел бы знакомые и милые мне лица молодых продавцов. Однажды в этом магазине мне повезло — на его полках я отыскал целых пять экземпляров своей собственной книги о путешествии по Африке. Книга была иллюстрирована большими цветными фотографиями, ее хорошо дарить детям, разошлась она быстро, и получилось так, что у меня, автора, остался всего одни экземпляр. И вдруг в Варне в магазине на полке— целых пять! А в кармане как раз неизрасходованные деньги.

Но из магазина я вышел все-таки без покупки. Меня опознали по авторской фотографии, помешенной в книге. И совсем нежданно я стал центром внимания и продавцов и покупателей. «Нельзя ли получить на память с автографом?» — «И я бы хотела…» — «Я тоже буду очень благодарна…» На меня смотрели прекрасные болгарские девичьи глаза. Разве откажешь? И без сожаления расстался с последним экземпляром. Из магазина вышел без книг, но в хорошем настроении. Приятно, когда на тебя спрос! Особенно среди женщин.

Вскоре за Варной начнутся берега Румынии и будет порт Констанца. Много лет назад я подходил к этому порту на румынском пассажирском теплоходе «Трансильвания», вместе с теплоходом провел здесь несколько часов — просто гулял по улицам большого и красивого города. Но знакомых здесь себе не приобрел. Как знакомиться, не зная румынского? Но если бы сейчас «Витязь» надумал причалить в Констанце, я бы знал, что делать. Я бы пошел к будке телефона-автомата, набрал бы знакомый мне номер телефона, вызвал Бухарест и, услышав знакомый голос, сказал: «Привет, Думитру! Я снова в Румынии». И если Думитру Балан в этот день не занят, он непременно примчится в Констанцу. И наверняка привезет свою новую, только что изданную книжку. Он переводит на румынский русскую поэтическую классику. «Я сделал новый перевод из Лермонтова. Послушай! Интересно, узнаешь, что это?» — и, откинув свою седеющую голову, поблескивая вдохновенными глазами, прочтет по-румынски четверостишье. И конечно же, я узнаю:

Белеет парус одинокий

В тумане моря голубом…

Думитру читает так, что начинаешь верить: испытав бурю, мятежный парус все-таки найдет свой причал, потому что, как бы ни было просторно море, у него всегда будет берег. А на берегу живут люди.

Лунная соната

Вечер был необыкновенным. Много ярких закатов мы повидали в тропических широтах, но этот поразил нас больше других. Даже бывалые моряки были заворожены удивительным зрелищем. Казалось, на наших глазах проходили торжественные похороны Бога Солнца. Небо напоминало роскошный сказочный шатер, сотканный из нежных золотых, розовых и голубых нитей. Сверкающие краски неба отражались в мягких волнах притихшего океана, чудилось, будто сам воздух напоен красками, по всему небосклону спустилось к океанскому горизонту бессчетное число радуг. Мы входили в Филиппинское море, прозванное за свой коварный нрав «Морем дьявола».

Все, кто не стоял на вахте, высыпали на палубы и молча смотрели, как угасает день. Было спокойно и почему-то грустно, будто мы в самом деле присутствовали при прощании с уходящим и невозвратным.

— Такое можно увидеть, пожалуй, только раз в жизни, — задумчиво сказал капитан.

Это было вчера. А сегодня с утра океан словно подменили, словно ночью мы вошли в другую водную стихию, у которой иные законы существования, иной характер. Океан был взлохмачен непогодой, колюч, холоден, неприютен, тучи мчались над ним, как запоздалый дым отгоревшего вчера небесного пожара. С мостика сообщили, что идет циклон. Вот почему был такой пышный закат вчера. Подобные закаты добра не предвещают.

Я работал в своей каюте, когда в открытый иллюминатор до меня долетел откуда-то с палубы странный звук. Он был непривычным — коротким, тугим, как выстрел хлопушки. К характерным шумам рейса мы давно привыкли — стук корабельной машины под ногами, вой лебедок на палубах, хрипловатый протяжный гудок нашего старого-престарого «Витязя», звон якорной цепи, грохот волн за бортом, тоскливый свист ветра в снастях… Каждый новый незнакомый звук настораживает. Может быть, что-то стряслось? А теперь вот и топот ног за переборкой каюты, крики.

Я выскочил на палубу. Люди бежали на корму, увлекая за собой и меня. Тревожно билось сердце. Случилось что-то страшное!

На корме я увидел троих из взрывной команды. Их лица были странно застывшими и перекошенными — будто от боли. У их ног лежал человек. По желтым, отдраенным железными щетками доскам палубы тянулась к борту алая прихотливо извивающаяся струйка!

Прибежал судовой врач, двое матросов подскочили с носилками, осторожно положили на них человека, быстро понесли.

— Кто?

— Глебов!

— Что?

— Взорвался.

Когда Глебова проносили мимо нас, он стонал. Жив!

Вместе с Николаем Глебовым я состоял в одной взрывной команде. Мы бросали за борт чурки тротила; чурки стремительно погружались в зеленую морскую глубину, и через несколько секунд далеко за кормой идущего на полном ходу «Витязя» на поверхности океана вдруг возникла белая клякса пены, под судном раздавался гулкий, утробный, как во время землетрясения, грохот, и «Витязь» тяжело содрогался всем своим могучим стальным телом. Грохот взрыва докатывался до дна, пробивал осадочную толщу, ударялся о непроницаемую твердь мантии Земли и эхом возвращался к приборам судна — наши ученые изучали строение океанского дна. За время плавания мы сотни раз «взрывали» океан. Руководители огненной команды — люди бывалые, и один из них — Глебов, пожалуй, самый опытный. Жизнерадостный, светловолосый здоровяк, любитель веселых морских историй и рыбной ловли в часы дрейфа судна. Только застопорят машину, он тут как тут у борта со спиннингом. Особенно везло ему с корифенами — красивыми, умными и удивительно вкусными рыбами. В восемнадцати рейсах «Витязя» участвовал. Этот девятнадцатый…

Все произошло до нелепости просто. Глебов поджег спичкой бикфордов шнур, вытянул руку к борту, чтобы бросить за борт заряд, на этот раз совсем небольшой. Шнур должен был гореть десять секунд. Десять секунд в таком деле время немалое. Предстояло совершить всего два действия — вытянуть руку к борту и затем разжать пальцы. Из двух действий Глебов смог сделать лишь одно — вытянул руку. Так и застыл у борта, словно завороженный, словно озадаченный внезапной мыслью или странной, такой несвойственной ему неуверенностью. Пальцы он не разжал. Почему — никто не знает.

Кисть радиста лихорадочно подпрыгивала над рычажком ключа. Точка, тире, точка… «Нуждаемся в помощи. На борту тяжелораненый. Требуется срочная операция грудной клетки. Наши координаты…»

Мы в открытом океане. До ближайшего острова Яп — сутки ходу. Кто поможет? Первым откликнулось японское научное судно. Приняв пашу радиограмму, оно тут же изменило курс и пошло на сближение с «Витязем». Но японцам до нас добираться не меньше суток.

Из корабельного госпитального отсека каждые пять минут по телефону поступали на мостик сведения о состоянии Глебова. Они были неутешительными. Осколками поражена грудная клетка, состояние тяжелое. Началась агония… Нужна срочная операция в госпитальных условиях. Самая срочная.

С острова Гуам откликнулись американцы. У них там морская база. Готовы немедленно выслать к «Витязю» вертолет с бригадой хирургов. Смогут ли на русском судне подготовить на палубе площадку для высадки с вертолета по веревочной лестнице врачей? Конечно, сможем! Ради спасения товарища сделаем все, что в наших силах. Сообщите, когда вышлите вертолет.

В радиорубке неотлучно находились капитан и начальник экспедиции. Склонив головы, они напряженно вслушиваются в писк морзянки. Сейчас от этих птичьих звуков, которые трелями вырываются из железного ящика радиоаппарата, зависит жизнь Глебова. Успеет ли прийти помощь?

Осторожно, почему-то совсем бесшумно открывается железная дверь радиорубки. Входит третий помощник. Он был на связи в госпитальном отсеке. Его глаза остеклянели, бескостной рукой он проводит по лбу, стирая крупные капли пота.

— …Глебова уже нет…

…На мачте медленно опускается флаг корабля, опустился на несколько метров, так и остался на отметке, которая свидетельствует: на корабле траур. Пришла на «Витязь» беда.

Минер ошибается в жизни лишь раз. Взрывник тоже. В чем-то Глебов ошибся. Не учел, может быть, одной секунды. Одной секунды не хватило Глебову, чтобы остаться среди нас.

Думали, шторм утихнет — так надеялись наши синоптики, — а он все неистовей. Над океаном висит серая мгла, низко, кажется, над самыми палубами несутся куда-то почти черные лоскутья туч, судно переваливается с борта на борт, безропотно, покорное стихии. Трудно придумать более тоскливый день.

— Внимание! Внимание! На море волнение пять баллов. По правому борту главной палубы ходить запрещено! — в который раз объявляют судовые динамики. Брызги от волн долетают даже до иллюминатора моей каюты, а он довольно высоко от ватерлинии.

Ко мне в каюту приходит наш помполит. Кладет передо мной на стол лист бумаги.

— Хочу посоветоваться, — говорит ом, озабоченно морща лоб. — Никак не придем к общему согласию. Что завести в положенный момент?

Оказывается, речь идет о музыке. В шесть похороны по морскому обычаю. Обряд известен — что да как, — не впервой. Но как быть с музыкой?

— Вот взгляните! Одни танцы да классика.

В самом деле, в списке с танцами перебор, даже краковяк! Классики немного. Как говорил наш радист, в политуправлении пароходства классику силком навязали: мол, экипаж просвещать нужно. Чайковский — «Танец маленьких лебедей», Шопен — мазурки и полонезы, Сарасате — «Цыганские напевы»… Все не к случаю, даже классика! Лист… «Этюды»…

И вдруг вспомнился тот давний, такой же непогодный, как сейчас, день в Эгейском море, и человек с седеющими висками в пустом салоне «Трансильвании», и звуки пианино — бурные, рокочущие, полные энергии, азарта — они бросали вызов разбушевавшейся за бортом стихии. Под натиском этих звуков нам тогда хотелось, распрямив плечи, немедленно ринуться в схватку со стихией. Нет, Лист со своими этюдами тоже не годится. Что еще?

Бетховен… «Лунная соната»… Это уже ближе… Что там еще? Брамс — «Венгерские танцы»… Опять танцы! Глинка — «Ария Сусанина»… Тоже не к месту: «Ты взойдешь, моя заря, последняя заря…» Пожалуй, ближе всего «Лунная».

— Что ж, крутанем ее! — согласился помполит. — Если ничего другого…

К шести палубные динамики зовут всех свободных от вахт на корму, на левый подветренный борт. Жара, духота, влажность невыносимая, но мы надеваем темные костюмы, а командиры судна — парадную морскую форму.

У кормовой надстройки рядом с местом, где произошел взрыв, матросы соорудили помост, на котором лежит завернутое в парусину и накрытое алым полотнищем Государственного флага тело нашего товарища.

Недолги, нешумны, скромны похороны моряка в море. Ни цветов, ни венков, ни оркестра. Несколько прощальных слов… Склоненные головы, суровые лица товарищей, застывшие в скорбной недвижимости… Глаза эти видели многое, не раз встречали опасность, всегда готовы встретить ее снова. В океане всякое бывает. Ведь это же океан! И кто уходит в него, знает — может и не вернуться. За счастье далеких странствий, за радость неожиданных открытий, за вдохновение борьбы со стихией, борьбы, которая делает человека прекрасным и великим, порой приходится расплачиваться не только тяжкими лишениями морской жизни, но и самою жизнью. Сколько их, человеческих судеб, поглотил океан! Захлестывали волны утлые пироги первых мореплавателей, хрупкие парусники и стальные гиганты одинаково легко, как щепки, выбрасывали ураганы на рифы, сажали на мель, засасывали в черные пучины, морил океан людей жарой, голодом, болезнями, науськивал на них своих чудовищ, томил ледяной тоской одиночества, обрекал на вечную безвестность тех, кому случалось заплутаться в его бескрайних просторах… Ждали моряков на берегу их матери и жены, вглядывались с надеждой в зыбкую стихию, уходящую к горизонту, то лучезарную, то манящую, как мечта, то грозную, вспененную ветрами, но всегда неизменно коварную и неверную, звали женщины своих, невернувшихся. Но разве дозовешься тех, кого океан оставлял себе навсегда? Вырастали у невернувшихся сыновья и однажды прощались на причалах с матерями и женами и уходили в океан, а матери и жены снова ждали их с надеждой и тревогой. Так уж устроен человек. Он рождается не для покоя.

На берегу жить легче: ни качки, ни штормов, ни тяжкой духоты кубрика, ни монотонных корабельных будней, когда неделями не видишь земной тверди, ни долгой разлуки с ближними… И опасностей куда меньше. И часто зарплата погуще не столь уж щедрого моряцкого довольствия. Но кому-то на берегу не сидится, кого-то тянет в море — готов терпеть все, на риск идти, лишь бы дыхнуть морского ветерка, лишь бы встретиться с неизвестностью.

Восемнадцать раз уходил Николай Глебов в океан на «Витязе». Терпел трудности и рисковал вместе со всеми, даже больше других — ведь был взрывником. Не сделал за свою жизнь научных открытий, просто взрывал для ученых заряды за бортом. Тысячи зарядов. Их отзвуки легли на сотнях и сотнях бумажных лент, на осциллографах, и ученые привозили на берег рулоны этой ленты как дорогой научный багаж, чтобы потом над ними ломать голову, спорить, искать в них откровения, делать выводы. Значит, не зря жил на свете человек, не пустяковым был его суровый труд.

— Николай Глебов погиб на боевом посту науки, на самом его переднем боевом крае. Как солдат. — Капитан помолчал, стряхнул с лица брызги, долетевшие из-за борта. — Он отдал жизнь океану, океану мы отдаем его останки…

Потом была долгая пауза. Только слышалось, как глухо шумели волны у правого наветренного борта. Вдруг в непогодный мир, в котором мы существовали, упали звуки музыки. Ее источали палубные динамики, но казалось, она сама по себе рождалась над мачтами судна в сыром, в рваных лохмотьях туч поднебесье, и трудно было в этот момент представить себе другую, более драматическую, более мужественную, такую мудро печальную и в то же время столь возвышенную музыку. Она звучала, как раздумье над жизнью, над подлунным миром, в котором мы существуем, над судьбой человека, которая имеет свое начало и, увы, конец перед вечностью, куда уходит последний отблеск человеческой жизни. Неторопливая, полная силы и стойкости мелодия пронизывала грохот шторма — что ей шторм? — свист ветра в снастях, и казалось, мы слышим голос Вечности.

Это была «Лунная соната» Бетховена.

Под ее звуки матросы приподняли верхний край помоста, и тело усопшего спокойно соскользнуло за борт, в волны. Короткий всплеск и — теперь только память о Глебове. И в следующее мгновение, прервав бетховенскую мелодию, раздались над океаном с длинными паузами три долгих торжественных печальных гудка «Витязя». Корабль прощался со своим старым товарищем.

Это произошло в 18.00 по судовому времени в Тихом океане. Судно сбавило ход, положило перо руля в крайнее правое положение и на малой скорости пошло по широкому прощальному кругу. Штормовой ветер, меняя направление, вместе с судном туго прошелся по нашим затылкам, щекам, лбам… Судно двигалось по кругу в кипящем океане, как солдат почетного караула перед Вечным огнем, а над нами продолжала звучать «Лунная соната».

Но вот ветер снова нам в лицо. Выйдя на прежний курс, «Витязь» дал еще один гудок, уже короткий, рабочий, и пошел своей дорогой, на север, к дому. Вахтенный помощник капитана на мостике записал в судовом журнале: «11 марта 1971 года. Филиппинское море. Из Кавьенга в Токио. 18.00. 17.30,4 северной широты, 140 23,4 восточной долготы. Глубина 4870 м. Произвели похороны по морскому обычаю Н. А. Глебова».

Ушел моряк в океан и не вернулся обратно.

Горловина залива расширяется, и в иллюминаторы ударяет дождь огней. Они цепочками тянутся по берегам бухты Золотой Рог, мерцают на стоящих на рейде судах, густо карабкаются по склонам возвышающейся над городом горы, густеют у ее вершины, красным пунктиром забираются еще выше в небо по невидимой во мраке стреле телевизионной башни. Кажется, будто мы вплываем в праздник. И настроение у нас в эти минуты праздничное. Что бы ни случилось, нет большего счастья, чем встреча с Родиной. Здравствуй, Владивосток!

Мы все стоим на палубах, дожидаясь подхода к причалу. Там, на причале, нас ждут. Но вновь и вновь тревожно ударяется в груди сердце. Стоит оглянуться на корму, и видишь наш полинявший под ветрами тропиков корабельный флаг. Он приспущен. На своем борту несет наш корабль для кого-то беду.

Звонит машинный телеграф: «малый ход», «стоп», «малый назад», «стоп!», «малый вперед!», «стоп!». Толчок — мы у стенки. Все еще подрагивает пол под ногами, где-то в утробах судна еще живет, шевелится машина, но вот вздрогнула в последний раз и затихла. Рейс окончен.

Я торопливо собираю вещи в своей каюте. За сутки прибытия принялся за сборы, а оказывается, все еще что-то упорно цепляется за свои привычные места — галстук за планкой в шкафу, карта маршрута на стене, кипятильник на крючке над умывальником…

Сую все, что попадется под руку, в чемодан. Скорей бы на берег, на аэродром, в Москву — заждались меня там мои. Как-никак, а почти полгода в пути.

Осторожный стук в дверь. Входит мой товарищ. У него странное лицо — словно он внезапно почувствовал нездоровье, уголки губ горько опустились книзу. В руке держит какой-то листок.

Он шарит взглядом где-то вокруг меня, потом его сухие без блеска глаза тусклыми пятнышками замирают на моем лице.

— Ты ведь моряк. Поэтому будь мужествен!

— Не понимаю…

— Видишь ли… — мне кажется, его губы еле шевелятся, с огромным трудом выдавливая слова: — Видишь ли… Пока ты плавал, не стало на свете Юры…

— Какого Юры?

— Твоего брата.

…Я схожу с последней ступеньки трапа, ступаю на причал, иду куда-то.

Города для меня уже не существует, только асфальт дороги под ногами. Она все время упрямо забирается в гору. Где-то я сворачиваю с дороги, и под моими подошвами ступеньки лестницы. Их очень много, их не счесть, потому что квартира на самом верхнем этаже. Знакомая, оббитая потрескавшейся клеенкой, дверь. За ней — мои друзья. Кроме них, у меня никого во всем городе. Мне трудно без них в этот час.

Всего несколько слов, чтобы сообщить им главное. Всего несколько слов в ответ, даже не помню каких, по проступающая в них боль, соединяясь с моей болью, почему-то дает мне силу — я не один.

Потом мы молчим. Потом мне осторожно говорят о чем-то стороннем, потом осторожно задают вопрос — опять же о стороннем, кажется, о нашем рейсе. Потом включают телевизор:

— Посмотри. Как раз начинается второе отделение. Играет Женя.

— Как он здесь очутился?

— На гастролях. После концерта приедет к нам. На ужин. У нас на ужин рыба.

На кухне жарят рыбу, она потрескивает на сковородке.

Я смотрю на экран телевизора, на Евгения Малинина в черном фраке, склонившегося над роялем. Наверное, я не вижу его и, конечно, не слышу. Даже не слышу аплодисментов, которыми награждает зал знаменитость из Москвы.

Через час он появляется среди нас. Кладет на стол свои неспокойные, с длинными крепкими пальцами кисти пианиста, и я чувствую, как они натружены и как хотят покоя.

Вдруг он встает, бросает задумчивый взгляд в сторону стоящего в гостиной пианино, подходит ко мне, и я чувствую на своем плече осторожное касание его руки.

— Может быть… музыку? А? Я бы сыграл… Только скажи! Что хочешь? Скажи!

— Сыграй! Знаешь что? Сыграй «Лунную сонату».

И снова уйдут корабли…

Вдруг оказались два дня, не занятых делом. Все, что намечал на неделю, отработал. Билет на самолет в Москву на понедельник, и я решил эти два дня отдать бродяжничеству. Феодосия — один из немногих на нашем юге городов, который до сих пор сохранил колорит минувших времен, и так приятны прогулки по его старым кривоватым улочкам с потемневшими от времени домишками, возле которых за покосившимися оградами под кронами акаций шевелится неторопливая провинциальная жизнь. Я заглядывал в мутноватые окна города, как в глаза стариков, они так много видели в прошлом, вдыхал запах цветущих магнолий, он смешивался с запахом недалекого, нагретого солнцем моря, будоражил воображение, вносил в душу томление, ожидание счастливой встречи с кем-то или с чем-то в этом полусонном успокоенном мире.

На одной из улиц я набрел на музей писателя Грина, и дом музея со всем его удивительным содержимым показался мне кораблем, который на короткое время пристал к тихому феодосийскому берегу, чтобы вскорости устремиться снова в путь. Несмотря на знойный день, в музее было много народа, больше всего молодежи, я вглядывался в сосредоточенные юные физиономии, разглядывающие старинный корабельный якорь или в дубовом футляре старомодный секстант, или гравюры к книгам Грина, и думал о счастливой судьбе писателя. Прожил такую трудную и такую короткую жизнь, — проходят годы, его давно нет на свете, меняются моды, кумиры, пристрастия, а вот интерес к Грину не пройдет никогда, потому что, сколько бы ни существовало человечество, оно всегда будет нуждаться в алых парусах, наполненных ветром странствий.

От музея отправлялся туристский автобус в Старый Крым. Там умер Грин, там его могила. В автобусе нашлось место и для меня, и через час я оказался в городке, к которому слово «старый» в его названии подходит как нельзя лучше. Под блекло-голубым крымским небом, в котором лениво парили птицы, время загустело и текло по своему извечному руслу медленно-медленно. И только на маленьком городском кладбище, где, казалось, времени вообще бы замереть в раздумье над прошлым, оно вдруг обрело порыв, ослепительную яркость и нетерпение. На ветвях старой вишни, что склонилась над могилой Грина, полыхали на ветру пионерские галстуки, их было много, и каждый превратился в парус, каждый в этом притихшем городке, где стыл даже воздух, вдруг нашел свой ветер — сильный, свежий, зовущий. Алое дерево над прахом Грина летело к синим далям крымской долины. Я с благодарностью подумал о человеке, который пришел сюда с ребятами и посоветовал им снять с себя галстуки и прикрепить к дереву — в этот момент он одарил юные души самым высоким и прекрасным, позвал их к мечте. А что еще нужно в воспитании молодых?

Вернувшись в Феодосию, я пошел в порт. Он не велик, на рейде и у причала стояло всего несколько судов, их темные неподвижные силуэты на фоне подожженного полуденным солнцем моря так естественно гармонировали с обликом всего этого тихого зеленого приморского города.

На морском вокзале просто так, от нечего делать бросил взгляд на расписание пассажирских теплоходов и вдруг обнаружил, что сегодня вечером, рейсом из Сочи, прибывает в Феодосию теплоход «Васил Коларов», стоит здесь час, в одиннадцать вечера отходит на Ялту. Решение созрело мгновенно: плыву! Еще одно морское путешествие — почему бы нет?! После того как увидел на могиле Грина алые галстуки-паруса, снова захотелось в море. Пускай путешествие на этот раз будет коротким, но все равно — это же море. Куда увлекательнее добираться в Ялту на корабле, чем на заурядном, набитом пассажирами и духотой рейсовом автобусе.

Было еще одно важное обстоятельство, определившее мой выбор. Имя корабля. Васил Коларов…

Память унесла в далекие послевоенные годы. С вузовским дипломом я был направлен на работу в существовавший тогда Антифашистский комитет советской молодежи, который в те годы от имени молодежных организаций страны поддерживал связи с зарубежной молодежью. И вот мне, молодому сотруднику пресс-группы комитета, дали почетное задание — отвечать за организацию первой в нашей стране выставки о жизни современной болгарской молодежи. Вместе с моими молодыми болгарскими товарищами выставку мы открыли в срок, и она пользовалась у москвичей успехом. Во время подготовки к открытию взглянуть на ход нашей работы не раз приезжала Стелла Благоева, первый посол народной Болгарии в СССР. Это была удивительная женщина. Уже преклонных лет, она полнилась бурной энергией, смеялась звонко, как молодая, речь свою неизменно пересыпала шутками и вела себя вовсе не как чрезвычайный и полномочный, а как лишь старший по возрасту товарищ — помогала вколачивать в стены гвозди, наклеивать на стенды фотографии. Мы смотрели на нее с восхищением. Еще бы! Не только посол, но еще профессиональная революционерка, подпольщица, мужественная антифашистка, к тому же дочь выдающегося болгарского политического деятеля, основателя БКП — Димитра Благоева. Я был польщен, когда посол Болгарии счел возможным пригласить меня на прием в честь прибывшего в Москву председателя Совета министров Болгарии Басила Коларова.

Прием проводился в большом зале ресторана «Метрополь». Это был первый в жизни дипломатический прием, на который меня пригласили. Положеного для торжественного вечернего раута черного костюма у меня не было. Все, чем располагал — весьма поношенный светло-серый костюмчик, и, попав в высокопоставленное общество, был смущен и от смущения неуклюж. Не знал, где встать, куда прятать руки, мне казалось, что все смотрят на меня с легкой снисходительной улыбкой.

Но вот толпа стоявших в зале пришла в движение, стала раздаваться в стороны, образуя свободный проход, и по нему к центру зала шли трое — Стелла Благоева, наш министр иностранных дел Вышинский и невысокий худощавый большелобый человек в черном костюме. Это был Васил Коларов. Я знал о нем не только из газет. Когда на выставке мы прилаживали к стенду его портрет, Благоева мне сказала:

— Если бы Коларов сейчас оказался здесь, он бы запретил помещать свой портрет. Не терпит всякую помпу, всякое возвеличивание.

— Но он же председатель Совета министров! На болгарской выставке и вдруг без портрета руководителя страны! — удивился я.

— Не портреты создают авторитет руководителю, — сказала Благоева.

И вот Коларов передо мной. У него спокойное задумчивое лицо, он немного щурится в блеске торжественных огней зала, на его губах застыла чуть приметная улыбка смущения — словно он испытывает неловкость от всего этого блеска, шума и светской колготни, которые случились по причине его прибытия. Я притаил дыхание. Еще никогда не видел столь крупных государственных деятелей вблизи. А сейчас рядом со мной не только руководитель правительства братской страны, но и сподвижник Благоева, один из создателей Болгарской компартии и болгарского народного государства.

В его облике никакой позы, тем более сановной напыщенности — естественность и простота. Таким он мне запоминается на всю жизнь.

Уступая дорогу идущим, машинально делаю шаг назад и чувствую, что наступаю каблуком на чью-то ногу. Оборачиваюсь — передо мной огромные, пышные и очень знакомые усы. Они грозно шевелятся. Я обомлел: Буденный! Сам Семен Михайлович Буденный, легендарный полководец. И я своим грубым, не для светского раута, ширпотребовским ботинком — ему на начищенный до блеска маршальский сапог!

— Извините!

— Ничего! Бывает… — раздалось из-под усов.

— Понимаете, я хотел…

— Бывает! — снова повторили усы, и я почувствовал на своем плече короткое успокаивающее касание руки маршала.

С приема я уезжал взбудораженным: видел вблизи самого Коларова, ненароком наступил на сапог Буденному и прославленный маршал клал мне на плечо руку! Столько событий!

Впечатления юности остаются в памяти на всю жизнь. Вот и сейчас помнится этот первый в моей жизни светский раут до мельчайших деталей.

Прошли годы. И я снова встречаюсь с Коларовым. С пароходом в Феодосии. Мне хочется побыть на его борту хотя бы несколько часов, кажется, будто он повезет меня в юность.

Судно небольшое, наверное, на его борту не больше ста человек — с пассажирами и экипажем. Я получил отдельную каюту. Но торчать в ней не хотелось, и я отправился бродить по судну.

В большом салоне для отдыха висел фотопортрет Коларова, и мне показалось, что на портрете он не совсем такой, каким я его видел в жизни. Я подумал, что Коларов, должно быть, с неохотой позировал фотографу, ему было жаль времени на фотографирование. Я разговорился с помощником капитана по пассажирской службе, который следил за заселением кают. Он отвел меня к старшему помощнику, а тот в каюту капитана.

— Вот этот товарищ встречался с Коларовым.

— Да не встречался. Просто видел на приеме в Москве.

— Все равно! Нам интересно! — сказал капитан. — Сами понимаете, коларовцами зовемся. Да и судно болгарской постройки.

И мне пришлось во всех подробностях рассказать о давней встрече в ресторане гостиницы «Метрополь».

Погода была отнюдь не прогулочной, маленькое судно подбрасывало на сердитых и напористых черноморских волнах, я почти всю ночь не спал, но ни разу не пожалел, что решился на это путешествие. В Ялту мы прибыли в шесть утра. Море на подходе к порту стихло, ветер унялся, из-за города поднималось чистое, свежее, бодрящее солнце.

Деваться в этом городе мне было некуда. Никто меня здесь не ждал, мой самолет улетал в Москву только на другое утро, и я был предоставлен сам себе. Проводил уходящего «Васила Коларова» дальше в Севастополь. С крыла мостика коларовцы помахали мне на прощание. Было немного грустно. Ведь с кораблями расстаешься как с людьми. Увижу ли снова?

В порту оказался небольшой скверик. Я устроился на свободной скамейке и стал терпеливо ожидать часа, когда в городе открывались утренние кафе — неплохо было бы и позавтракать!

На соседней скамейке сидели три женщины. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что они не курортницы, одеты не по погоде тепло, рядом на скамейке их сумки и чемоданчики. Уезжают куда-то или приехали. Вид у женщин был усталый. Они говорили достаточно громко, но я так и не мог понять, о чем, в разговоре то и дело звучали Мурманск, Дувр, Роттердам, Квебек, снова Мурманск. Конечно, это была не курортная дамская воркотня о «заграничном», а неторопливый, с паузами, пожалуй, даже невеселый разговор.

Одна из женщин вытащила из сумки полиэтиленовый пакет, в котором масляно отсвечивали поджаристые пирожки, протянула пакет подругам, и каждая взяла по пирожку, вдруг обернулась ко мне — будто спиной ощутила мой голодный взгляд.

— Хотите?

Так я с ними познакомился, а через четверть часа уже знал их историю. Не отдыхать пожаловали в Ялту из далекого Мурманска. Мужей повидать. Сегодня к вечеру должен пришвартоваться здесь мурманский сухогруз.

Это еще нм повезло, что не во Владивостоке, а в Ялте — из Мурманска сюда не так уж долго самолетом, одной из них однажды довелось добираться аж до Находки. А что делать? Ведь свои мужички, родные. Повидать-то надо! «Кандалакша» во фрахте работает, от одного чужого порта к другому — куда погонят. Как извозчики. Иногда в рейсе по полгода. Истоскуешься. Вот сейчас пошел пятый месяц, как «Кандалакша» вышла из Мурманска. И опять не домой. В Роттердам пойдет, потом в Канаду, в Квебек, потом еще куда-то. Такая уж у них, фрахтовых, планида. Как цыгане. И вот они, моряцкие жены, взяли на работе отгулы — и сюда! Но стоять здесь «Кандалакше» всего сутки.

— Так и мотаемся из порта в порт на свиданьица с муженьками-бродягами.

— Сами бродягами стали.

— Доля у вас нелегкая… — согласился я.

Та, что угощала пирожками, круглолицая, белокожая, с быстрыми бойкими темными глазами, засмеялась.

— Сами выбирали. И мужей и долю. Терпим. Зато после долгого терпежа как обнимешь продутого да просоленного! У нас, у морячек, не любовь, а судорога.

Ее подружки поддержали шутку дружным хохотом.

— Ну ты даешь, Ольга!

Ольга, отсмеявшись, неторопливым движением руки поправила сползший с головы платок. Взглянув на часы, посерьезнела:

— Пора, бабоньки! Причал освободить обещали к девяти, — снова каждому из сидящих рядом, в том числе и мне, протянула пакет с пирожками. — Добьем? И в порт. Лучше туда загодя.

Подняла на меня отсутствующие глаза, без интереса спросила:

— А вы курортник?

— Командировочный. Время убиваю здесь, — и вдруг решился: — Можно пойду с вами встречать «Кандалакшу»?

«Кандалакша» подошла с опозданием на два часа. Я уж собрался уходить, когда стоявшие на причале мурманчанки вдруг вскрикнули:

— Идет! Идет!

Чернобортный, современных очертаний сухогруз пришвартовался с лихой быстротой и четкостью, словно военный корабль. Над линией борта лохматились на ветру головы прибывших. С борта что-то кричали встречающим, встречающие, а их набралось, оказывается, десятка два, в основном женщины, кричали в ответ, даже не кричали, а вскрикивали, размахивали руками, смеялись, и смех их был похож на плач. Спустили парадный трап, и я увидел, как ринулись по нему на борт судна женщины, впереди бежала Ольга — казалось, женщины были беженками, дорвавшимися до последней надежды на спасение и теперь испугавшимися, что судно вот-вот отчалит, оставив их на погибель. Ольга ворвалась на борт первой, кинулась в сторону кормовой палубы, а с кормы ей навстречу в замасленной спецовке торопился высокий сутулый человек, вытянув вперед длинные нескладные руки. «Ко…оо…ля!» — услышал я, похожий на стон, крик Ольги. И вот в следующее мгновение, вцепившись друг в друга, он и она застыли в молчании. В их соединенных фигурах было торжество счастья и щемящая скорбь скорого расставания, которое еще только будет, но которое, как застарелая болезнь, сидит в их крови.

Он вышел из палаты в коридор. Ему хотелось поговорить со мной наедине. Все-таки расставались мы почти на полгода. Он похудел, глаза потеряли блеск, и нелепый больничный халат сидел на нем мешком.

Мы подошли к окну. Во дворе холодный ветер срывал с деревьев последние пожухлые листья.

— Значит, уплываешь? — спросил Юрий, но я чувствовал, что он думал о чем-то своем.

— Уплываю…

Он прислонился лбом к холодному стеклу.

— Вот уже листья у нас совсем опали… А у тебя впереди край вечного лета… океан…

Мы помолчали.

— Никогда не видел океана… — тихо сказал он.

Мой брат объездил, а в основном облетал всю нашу страну вдоль и поперек — не был только на Дальнем Востоке. На его счету, наверное, сотни тысяч летных километров. Такая у Юры служба — постоянно быть в дороге.

За годы скитаний немало случилось у него приключений, порой опасных, он привык ко всему этому и не тяготился скитальческой судьбой. Но ему всегда казалось, что настоящие испытания для настоящего мужчины только в океане. И так хотелось однажды постоять на берегу океана и полюбоваться океанской волной. Он собирал книги, и среди них было много о море.

— Не забудь моему Андрейке привезти марки! Ты обещал! С каких-нибудь неведомых островов. Я хочу, чтобы он знал, как велик наш мир.

Простившись со мной, он медленно, сутулясь пошел по длинному больничному коридору в его сумеречную вечернюю даль. Мог ли я знать тогда, что брат мой в эти минуты уходил от меня навсегда?

Я вернулся из плавания по Тихому океану через полгода. Во Владивостоке на рейде мне сказали, что брата у меня уже нет. В некрологе было сказано: «При исполнении служебных обязанностей…»

Он оставил мне своего сына, моего племянника Андрея, который любил собирать марки…

Однажды «Правда» поручила мне написать очерк об Иване Дмитриевиче Папанине. Он командовал всем научным флотом страны. Я пришел к нему в кабинет, как в музейный зал, где собраны реликвии. На стене висела огромная, от пола до потолка, карта Мирового океана, и к ней почти по всей ее площади были прикреплены маленькие модельки кораблей — это был папанинский флот в пути: у берегов Южной Америки и у кромки арктических льдов, в бескрайних просторах Тихого океана, откуда я только что вернулся, и возле островов Индонезии… Вдоль стен кабинета стояли под стеклянными колпаками модели прославленных кораблей науки, за стеклами шкафов белели окаменевшими бутонами огромные кораллы. Со стен свисали морские вымпелы. Казалось, вот-вот за широким окном кабинета раздастся плеск морской волны.

Но во всю эту торжественную обстановку вроде бы не вписывался облик хозяина кабинета, небольшого роста, плотного человека с открытым, постоянно готовым к улыбке лицом, с маленькими добродушными усиками, которые были неизменным дополнением к его улыбке. Передо мной был легендарный человек, чья судьба стала частью истории нашего Отечества, да и вообще мировой цивилизации. Столетия пройдут, а в книгах непременно будет присутствовать имя Папанина, командира первого в истории отряда людей, отважившихся высадиться на дрейфующей льдине на самом Северном полюсе и с огромным риском для жизни прозимовать на ней.

Этот прославленный человек, командующий многочисленным научным флотом, контр-адмирал, дважды Герой Советского Союза, доктор наук, с первых минут знакомства вел себя так, будто я навестил своего доброго пожилого дядюшку в его хлебосольном старосветском доме, чтобы погонять с ним душистые чаи и потолковать о приятном. Он и в самом деле, встав из-за стола, подошел к двери, приоткрыл ее и кому-то крикнул:

— Веруша! Нам чайку! И покрепче!

С того дня я часто бывал в этом кабинете. И не только по делу. Всегда испытывал радость от общения с удивительным, многосторонне одаренным, исполненным неизменной бодрости и неповторимого «папапинского» юмора человеком.

Когда я вернулся из полугодового плавания в Тихий океан на «Витязе», он, узнав о моей беде — смерти брата, при встрече спросил:

— А мальчишка-то на тебе остается?

— На мне. Буду вместо отца.

Он кивнул, помолчал, негромко произнес:

— У меня своих детей нет. Но я всегда думал о молодых. Баловать их нельзя. Но на первых порах поддерживать обязательно. Подтолкнуть, чтобы в плавании взяли верный курс, — он поднял задумчивые узковатые глаза на карту на стене. — Знаешь что? Сделай его моряком! А? Сделай! Коль будет моряком — будет стоящим человеком.

Решил все случай. А может быть, и не случай, может быть, была здесь предопределенность судьбы.

Однажды мы ехали с Андреем из района Сокола в район Речного вокзала, где Андрей жил со своей матерью и бабушкой. Возле Водного стадиона троллейбус испортился, пассажиров высадили. Был отличный осенний день, рощи, расположенные вдоль Химкинского водохранилища, полыхали золотом.

— Пойдем пешком! — предложил я. — Спустимся к берегу водохранилища. Взглянем на водный простор. На него иногда полезно поглядеть — мысли очищает.

На берегу мы увидели небольшой причал, а возле причала небольшое белое судно — пассажирское, судя по высоким бортам, морского плавания. На борту прочитали: «Васил Коларов».

Я глазам своим не поверил. Неужели он? Тот самый, на котором когда-то я уходил в море из Феодосии? Подошел ближе, пригляделся повнимательней — он! Вот ближе к корме иллюминатор моей каюты — тогда был легкий шторм, и волна временами облизывала его своим пенистым языком.

Как же он, морской скиталец, очутился здесь, в глубине континента, в речных водах, которые тесны даже для него, маломерка?

Возле причала стоял на берегу одноэтажный дом, а у его двери висела вывеска «Московский клуб юных моряков и полярников». И стало ясно: отслуживший свое в Черном море, пассажирский теплоход пригнали в Москву и отдали ребятам — пусть послужит и им уже в тихих подмосковных водах.

Из дома вышли два подростка в морских бушлатах и фуражках с якорями.

— А кого принимают в клуб? — спросил я их.

Они бросили придирчивый взгляд на Андрея, как бы оценивая: стоящий ли?

— Принимают тех, кто хочет в море.

Мы вышли на причал. У трапа стоял вахтенный — такой же подросток, как и те двое, тоже с суровым непроницаемым лицом и в фуражке с якорем.

На трап он нас не пустил:

— Посторонним запрещено!

Мы прошлись по причалу вдоль борта судна. Борт отсвечивал на солнце свежей краской, а иллюминаторы отдавали голубизной — до того были вычищены и вымыты.

— Хочешь, Андрей, я расскажу тебе об этом судне и о человеке, имя которого оно носит?

Мы долго не могли покинуть этот причал: хорошо смотрелся морской теплоход даже на фоне невеликого простора Химкинского водохранилища. Мне вспомнилась встреча с Иваном Дмитриевичем.

— Послушай, а может быть, в самом деле попробовать тебе поступить в этот клуб?

У него загорелись глаза:

— Ты думаешь, могут принять?

В нюне следующего года на знакомом причале у Водного стадиона отходил в учебный рейс по Волге и водохранилищам клубный теплоход «Васил Коларов». На его борту в торжественной линейке выстроились курсанты клуба. У всех были одинаковые темно-синие бушлаты, а на головах настоящие морские фуражки с якорем. Третьим справа, с напряженным лицом, в старании выказать подходящую случаю выправку стоял Андрей.

Перед тем как отправиться в Ленинград, я заехал к Ивану Дмитриевичу. Он был не в духе, и даже его добродушные усики топорщились сердитым ежиком. Оказывается, один из его капитанов где-то на другом конце планеты совершил промах и по недомыслию чуть не угробил судно.

Чувствуя его настроение, я хотел было поскорее убраться восвояси, но он меня задержал.

— Что у тебя, браток?

Я коротко объяснил: пришел, мол, поблагодарить, с легкой руки Папанина мой племянник оказался в клубе юных моряков, окончив среднюю школу, по рекомендации клуба поступил в Высшую мореходку в Ленинграде, на арктический факультет. С сегодняшнего дня он курсант. Так что спасибо за совет.

Мое сообщение размягчило сердце старого моряка, слушая меня, он одобрительно кивал головой, повторял:

— Добре, добре!

А когда я завершил рассказ, вдруг озаботился:

— Надо бы первокурснику подарить что-нибудь по такому случаю.

Оглядел кабинет, остановил взгляд на моделях кораблей, на коралле под стеклом — не коралл же весом в пуд! — перевел взгляд на площадь своего просторного руководящего стола. На столе на видном месте лежала толстая папка, а на ней фотография Папанина: Иван Дмитриевич в полном параде — в адмиральской форме, при орденах.

Он потянулся к фотокарточке. Поднял на меня неуверенный взгляд.

— Ее, что ли? Понимаешь, браток, книгу я написал. Про свою жизнь. Попросили для книги парадное фото. Вот и приготовил. — И вдруг махнул рукой — Ладно! Другую найдут! Я не девица, чтобы раздаривать свою физику на память, но, ей-богу, сейчас ничего нет под рукой подходящего! Пусть уж он меня извинит.

На фотографии написал: «Андрею Почивалову от Папанина, с пожеланием счастливого плавания в дальнем, дальнем рейсе по жизни».

Передавая фото мне, вдруг снова стал строгим, суховатым голосом добавил:

— Только скажи ему вот что: море — стихия опасная. И там не только уверенные руки нужны, но и голову, голову надо иметь на плечах! Перво-наперво!

И я вспомнил, как Папанин когда-то поносил подчиненного ему капитана, который чуть не угробил судно.

Я приехал в Ленинград воскресным утром, Андрей встречал меня на вокзале, и мы с ним отправились бродить по прекрасному городу на Неве. На Андрее была новенькая курсантская форма с иголочки, на рукаве шинели желтая лычка, свидетельствующая, что курсант пока что на первом курсе, как говорят, еще салажонок. Предстояло заслужить еще четыре, прежде чем позволят отправиться в свободное плавание по жизни.

Прямо с вокзала пошли открывать город. Решили, что по справедливости надобно нам начать с посещения музея Арктики и Антарктики — раз выбран именно такой факультет.

В старинном здании музея мы не спеша ходили от стенда к стенду, внимательно оглядывая фотографии и экспонаты. На одном из первых арктических стендов я вдруг увидел такое мне знакомое и дорогое широкоскулое лицо: короткая прическа, узенькая полоска жестких усов, глаза щелочками. Иван Дмитриевич! Вот он, молодой, в морском кителе, перед отправкой на полюс. Вот на полюсе в меховой куртке и унтах, у мачты, на которой развевается государственный флаг. А вот фотография наших дней — контр-адмирал при полном параде. Та самая, что подарил он Андрею.

— Вот, Андрей, какой реликвии стал ты хозяином!

Мы поднялись на второй этаж и снова терпеливо шли от стенда к стенду. И вдруг, дойдя до конца зала, я замер в удивлении. Передо мной был один из самых громоздких экспонатов музея — большой деревянный столб, к которому прибиты разноцветные фанерные стрелки-указатели. Они целились своими остриями в разные стороны света, на них значилось: «До Москвы 14536 км», «До Вашингтона — 11241 км», «До Южного полюса — 3300 км», «До Северного»… Были указаны расстояния до Австралии, Ленинграда, Праги, Варшавы… Этот дорожный столб при мне установили в центре нашего крошечного полярного поселка Мирный в декабре 1962 года. Он был мне знаком до каждой буквочки, неуверенно выведенной масляной краской на стрелках. Этот столб делал я.

Я стоял перед ним, пораженный открытием. Как говорится, неисповедимы пути господни. Мог ли тогда представить, что моя затея, к которой в Мирном поначалу отнеслись с иронией, вдруг станет реликвией, музейным экспонатом, возле которого висит табличка: «Руками не трогать!» Тогда я долго убеждал экспедиционного плотника выстругать столб и выпилить из фанеры стрелки, а тот ворчал: баловство, журналистские причуды, дерева и так не хватает, времени у него и так в обрез… Еле уговорил, потом сам прибивал к столбу стрелки, красил это колючее сооружение, выписывал на стрелках названия географических ориентиров. Посмеиваясь над моей затеей, экспедиционные географы сделали нужные расчеты расстояний. А вкопать столб мне помогли первые попавшиеся миряне. Опускали конец столба в ледяную яму и тоже посмеивались: чего только не придумают журналисты!

Вкопали, отошли на несколько шагов в сторону, взглянули. А что? Даже красиво: красный столб с разноцветными стрелками. На убийственно-белом фоне снежного мира смотрится даже ничего! И интересно: по крайней мере, точно знаешь, в какую непостижимую даль тебя занесло!

Столб надежно вмерз в арктический лед и остался стоять в Мирном на годы. Вновь прибывающие добавляли к нему свои ориентиры — киевляне обозначили свой Киев, поляки свою Варшаву, немцы — Берлин…

По примеру этого путевого столба появились подобные и на других наших антарктических станциях. Случайная идея накрепко утвердила себя, ибо в ней нуждались.

Оказывается, появилась нужда в моем столбе и тогда, когда он стал ветшать под суровыми ветрами шестого континента, и вместо него поставили новый. Этот же выбросить не решились, отправили в Ленинград, в музей. Столб стал реликвией. И вот теперь даже я не могу к нему подойти — огорожен защитным шнуром, защищен табличкой: «Руками не трогать!»

Вот ведь какие бывают приключения с иными, даже скороспелыми замыслами!

От экспоната нас оттеснила группа школьников-подростков. Экскурсовод, решительная молодая женщина, попросила посторониться — посмотрели, и хватит, и, ткнув указкой в столб, заученно-громким, но бесцветным голосом провозгласила:

— А теперь перед вами редкий в своем роде экспонат. Так называемый ориентирующий географический знак, который поставили ученые для того, чтобы вести точный отсчет…

Вот это да! Даже и не ведал, какую важную научную штуку сотворил однажды на самом краю света.

Мы вышли на ленинградские улицы. Приближался вечер, и Андрею пора было возвращаться в училище. На углу проспекта к фонарному столбу была прикреплена голубая табличка. Стрелка на ней указывала направление на Васильевский остров. Мореходка расположена там.

Мы простились, и Андрей укатил на свой Васильевский. Этот остров недалек, несколько трамвайных остановок. Может, когда-нибудь он отправится к островам, которые на самом краю света?

Годы пролетели незаметно. У него окреп голос, появились усы, он ходил уже в штатском, потому что все лычки на рукаве шинели отсчитали быстробежное студенческое время и предмет недавней гордости — морская курсантская шинель висит в глухом углу шкафа. Растет у Андрея сын — Юрашка, названный в честь погибшего деда. Вырастет, откроет однажды дверцу шкафа и увидит морскую шинель с золотыми нашивками и якорями на погонах. И восхитится: до чего же красива морская форма!

Зимним вечером Андрей улетал во Владивосток. Отход его судна — теплохода «Дмитрий Менделеев» был назначен на вторник. Сперва намеревались отойти в воскресенье, но не получилось, само собой в понедельник не ушли… Кто же уходит в понедельник! Выйдут они наверняка пораньше, чтобы добраться до Сунгарского пролива, главных ворот из Японского моря в океан, в светлое время. Пройдут мимо синих гористых берегов Хоккайдо и Хокодате, и через недолгое время их ослепит сияющий простор Тихого океана. Отправится судно прямиком на восток к другому континенту, почти тем же маршрутом, по которому пятнадцать лет назад шел я на «Витязе». Потянутся долгие дни пути, и каждый день за бортами судна будет все то же самое — вода и небо, по ночам над палубой незнакомые звезды, а за бортом их отраженный зыбкий отсвет в скулах могучих тихоокеанских валов. И порой людям на борту судна будет казаться, что они одни во всей вселенной, что в окружающем мире ничего не существует иного — ни континентов, ни островов, ни других кораблей — только вода, небо да звезды.

— Ты уж, пожалуйста, почаще шли нам радиограммы, — просит Оля, жена Андрея. Она провожает мужа в море впервые. Она еще не знает, что значит быть морячкой.

— Буду слать!

— И обязательно береги себя! Обещаешь?

— Обещаю.

— И скорее возвращайся!

— Вернусь.

— А мы тебя будем ждать. — Оля подавила короткий вздох. — Уж такая у нас теперь моряцкая доля — ждать!

Корабли уходят и приходят. Постоят у берега чуток и снова в море. На то они и корабли, их работа — путь, причалы им только снятся.

91

П65

Рецензент лауреат Государственной премии СССР, кандидат географических наук Г. Н. Григорьев

Художник С. Серебряков

Почивалов Л. В.

П65 И снова уйдут корабли… — М.: Сов. Россия, 1987. — 272 с., 1 л. портр.

Автор по командировкам центральных газет много раз уходил в море на советских и иностранных торговых, рыболовных и пассажирских судах, участвовал в четырех дальних экспедициях на борту научного судна «Витязь», а затем на сменившем его современном корабле, носящем то же гордое имя. Л. Почивалов побывал на всех широтах Мирового океана, ему довелось высаживаться на берегу острова Новая Гвинея в стране папуасов, принимать участие в исследованиях таинственного Бермудского треугольника, в антарктической экспедиции, он спускался в батискафе на дно океана в поисках следов легендарной Атлантиды.

Во время своих путешествий писатель встречался со многими людьми яркой и необычной судьбы, с выдающимися государственными деятелями, известными учеными, путешественниками, деятелями культуры. Эти встречи, яркие впечатления путешествий и легли в основу сборника.

П 4702010200—111 152—87

М-105(03)87

91

© Издательство «Советская Россия», 1987 г.

Леонид Викторович Почивалов

И СНОВА УЙДУТ КОРАБЛИ…

Редакторы Н. А. Арзуманова, О. А. Рябова

Художественный редактор А. С. Кулемин

Технический редактор Л. А. Фирсова

Корректор Н. А. Кондратьева

ИБ № 4895

Сдано в набор 04.03.87. Подписано в печать 04.08.87. А02317. Формат 84x108/32. Бумага типогр. № 2 (на вкл. — мелов.). Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. п. л. 14,39 (в т. ч. вкл. 0,11). Усл. кр. — отт, 14,39. Уч. — изд. л. 16,18 (в т. ч. вкл. 0,04). Тираж 75 000 экз. Заказ 93. Цена 80 к. Изд. инд. ХД-149.

Ордена «Знак Почета» издательство «Советская Россия» Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 103012, Москва, проезд Сапунова, 13/15.

Книжная фабрика № 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 144003, г. Электросталь Московской области, ул. им. Тевосяна, 25.

Content

Леонид Почивалов
И снова уйдёт корабли…

Без шторма нет моря

«Там, за горизонтом»

Одиночество

«Мы с тобой два берега…»

Абдулла

Человек в беде

Берег Маклая

Еловая ветка

Прямо по курсу

Чьи имена дают кораблям?

«Море плещется в моем сердце»

Капитаны

Последняя ступенька трапа

Там, за горизонтом

Неоткрытые острова

А на Родине снег

Уйти, чтобы вернуться

Визит на «кладбище Атлантики»

А вдруг Атлантида?

Берега

Лунная соната

И снова уйдут корабли…