Сергей Клочков

НОВАЯ ЗОНА. ВРЕМЯ ТУМАНОВ

Сегодня, пожалуй, следовало ожидать особенно мерзкой погоды. Несмотря на раннее утро, вместо прохлады в лицо повеяло пусть легким, но уже душным, по-особенному кисловатым зноем, какой бывает только в середине прогорклого от торфяного дыма городского лета. Семен бросил только что закуренную сигарету в грязную банку, вздохнул и закрыл окно. Жара не спадала даже ночью, во дворе которую неделю смердили переполненные мусорные контейнеры, над размякшим под солнцем асфальтом мелко дрожал воздух. Все это, мягко говоря, не располагало к желанию проветрить пусть затхлую, но все же пока еще прохладную комнату старой коммуналки.

— Ох и паршиво же, братцы, — ни к кому конкретно не обращаясь, буркнул Семен. От легкого похмелья и жары немного гудела голова, во рту чувствовался неприятный привкус от скверной сигареты, и, что самое поганое, вернулся страх. Знакомое, неуютное ощущение расползлось в груди, кольнуло сердце, Семен поежился, словно от холодного осеннего сквозняка, хотя жара заползала в квартиру даже сквозь закрытые окна. — Отпусти ты меня, сволочь. Отпусти уже, сука гадская…

Надломленная сигарета потухла, уголек впитал какой-то темно-коричневой жижи со дна банки, но Шелихов все-таки достал окурок, оторвал намокшую часть и снова закурил. Дым неприятно царапнул сухое, воспаленное горло.

— Гадина… тварь… ну куда от тебя убежать, а?

На самом деле бежать было некуда, и Семен понял это едва ли не с первого дня на Большой земле. Есть вещи, которые забираешь с собой насовсем, словно злыдней из какой-то старой сказки — их можно найти и прихватить с собой, но вот сбежать от них — дудки, не выйдет. Сидят эти злыдни в душе, как поговаривал незабвенный Гопстоп, «у самой середке», и остается только глушить их на время крепким спиртным, после чего пытаться заснуть. Когда спишь, не страшно… ну, хотя бы иногда не страшно, ведь сны снятся не каждую ночь.

Бутылка, как и следовало ожидать, была пуста. Редко когда оставалось что-нибудь на утро, если денег хватало всего на один «флян» дешевенькой водки да на пачку сигарет. Большего Семен позволить себе просто не мог — мизерную зарплату следовало как-то растянуть на месяц, да и этих грошей вскоре могло не стать — странно, что их фирма еще умудрялась держаться на плаву. Впрочем, это, как поговаривали, ненадолго, так как «большой босс» уже активно пытался продать бизнес, ставший убыточным. Стройматериалы в Подмосковье стали уж слишком дешевы, чтобы ЗАО «Стройтех-Альтернатива» хоть как-то окупало себя. Никто не хотел строиться вблизи Города, мало того, страх, так знакомый Семену, заставлял стремительно дешеветь когда-то элитное жилье, за бесценок продавались настоящие подмосковные дворцы и замки, не говоря уже о «рядовых» квартирах и коттеджах. На столбах, остановках, стенах пестрели объявления «Продам срочно!!! Дешево! Торг при осмотре», поверх наклеенных еще вчера листков торопливо лепились новые, написанные от руки, газеты распухали от многостраничных разделов «продам или обменяю». Люди бежали. Им, нормальным, простым людям, еще можно было это сделать — уехать от Города как можно дальше, начать новую жизнь где-нибудь в Екатеринбурге, Омске, Самаре. Там вроде даже новые дома строят, заводы всякие, предприятия — рабочих рук стало с избытком, Москва был город, мягко говоря, немаленький. Кто-то из политиков даже ляпнул, что теперь, мол, есть шанс Сибирь и Дальний Восток по-настоящему освоить, не все же китайцам отдавать, а места-то там о-го-го какие, «красиво-природистые», причем прямо так и сказал, кстати. Да только люди не за «природистыми» местами уезжали в ту же Сибирь, а просто потому, что после эвакуации Города в Питере или Нижнем на беженцев не хватило жилья. До сих пор вроде не успели отстроить дома для всех эвакуированных, общежития забиты, кое-где остались еще целые палаточные города. Впрочем, находились места и подешевле: в Воронеже и том же Челябинске не было высокого спроса на квартиры — вблизи этих городов тоже что-то творилось, что-то нехорошее, жуткое, которое хоть и не грянуло, считай, разом, как в Городе, но тлело еще, как говорят, с четырнадцатого года, даже ученых из Зоны направляли местные аномалии исследовать.

Из Зоны.

— Когда же ты меня отпустишь, мразота? — шепотом произнес Шелихов. — Отстань, тварь, дай жить уже…

В том, что когда-нибудь Зона придет и поселится рядом с ним, Семен почти не сомневался. Эта его уверенность была сумасшедшей, абсолютно не подкрепленной фактами, что не мешало ей быть одновременно крепкой и ясной. Шелихов странным образом знал, что сбежать из тех мертвых земель у него не выйдет, не отпустят его насовсем давно вымершие поселки и гиблые полянки почерневших лесов. На время — да, возможно. Отдохнуть. Но потом… он просто надеялся на немного более длинный отдых. Хотя бы на несколько лет настоящей жизни без выматывающего душу промозглого страха. Что-то похожее уже было с ним, очень давно, в далеком и уже почти позабытом детстве, оставшемся несколькими короткими неясными воспоминаниями. Забылись давно и обстоятельства, и лица, даже имена друзей он помнил смутно, но знакомое ощущение странного холодного страха сохранилось до сих пор. Во втором или третьем классе после уроков он с местной пацанвой убегал играть на пустырь. Несколько заросших фундаментов, штабель плит для будущей стройки, горка глинистой земли да незаконченный колодец — четыре широких бетонных кольца, уже врытых в глубокую ямину. Бетон позеленел, порос мхом, нижнее кольцо даже в летнюю жару всегда было залито темной гнилой водой с обломками досок, кусками грязного пенопласта и обязательно десятком живых лягушек, которым уже не суждено было выбраться наверх. Они неподвижно висели в воде или сидели на досках, как-то раз даже на вздувшихся трупах нескольких поросят — местный горе-фермер просто выбросил падаль в уже готовую яму, дабы не утруждать себя земляными работами. Как раз в тот день мальчишки, найдя в колодце оригинальные «мишени», решили пошвыряться по ним камнями — раздутые шкурки издавали при попадании гулкий, почти барабанный звук, но почему-то не пробивались. Семен держался поодаль — из колодца ощутимо несло тухлятиной, от вида размокших трупиков мутило, и он уже было собрался домой, как Игорь, главный заводила их небольшой компании, разбежавшись, ловко перемахнул через колодец, крикнув: «А вам слабо? Кто не прыгнет, тот девка!».

Перепрыгнуть не сказать чтоб большую дыру в земле было несложно — даже шкет Витька со своими скромными физическими способностями перелетел ее с хорошим запасом. «Девкой» быть ни одному из пацанов не хотелось — дружба дружбой, однако в мальчишечьей компании «неудачника» начали бы шпынять, постоянно, назойливо, не говоря уже о том, что в играх бедолаге доставались бы роли в лучшем случае «пленного немца». Могло быть и хуже — «девке» пришлось бы вовсе забыть не то что про «войнушку», но и вообще про свою дворовую компанию. И чем ближе подходила очередь Семена, тем тяжелее становились ноги, тем противнее бегали по спине холодные мурашки. Если бы не дохлые поросята внизу, если б не воняло из колодца смрадно-соленым, тяжелым духом, Семка Шелихов спокойно перескочил бы пустяковое, в сущности, препятствие. «Давай уже!» — крикнул Игорь, а дружки начали тихонько, хихикая, скандировать: «Дев-ка… дев-ка… девка!»

И Семка взял разбег.

Ноги стали противно-ватными, мешая набрать скорость, и у края колодца просто подломились, вместо того чтобы с силой оттолкнуться для прыжка. Глинистая земля бросилась в лицо, мир стремительно перевернулся, прыгнул куда-то далеко вверх, потемнел. Что-то шумно бабахнуло вокруг Семена, противный холод залез в штанины, под рубашку, тухлая вода как-то сразу залила нос и рот, мешая крикнуть, по плечу крепко приложило обломком доски. И перед тем, как потерять сознание, Семка четко, в отвратительных деталях успел рассмотреть вывернутые губы, открывшие рядок мелких почерневших зубов, выпученные белые глаза и прикоснуться к упруго-склизкому зловонному тельцу.

Через долгие сорок минут его вытащили подоспевшие взрослые. К счастью, Семка не захлебнулся, хотя и успел наглотаться воды, которой его потом долго, натужно рвало. Парень даже не поранился, если не считать ссадины на плече и нескольких синяков и царапин. Родители, конечно же, всыпали по первое число, сразу после того, как тщательно отмыли отпрыска и закутали оного в несколько теплых одеял. Отныне пустырь был под строгим запретом, однако и без родительского внушения Семен туда бы уже не пошел. Ни за что. Потому как в безопасной, теплой, уютной квартире, на собственной кровати, в куче одеял Семка чувствовал, что весь мир, вся вселенная вокруг него медленно превращается в гигантскую скользкую воронку, огромную раковину со сливом, заполненным свиными трупами, лягушками и прелыми досками. И все вокруг начинает очень медленно сползать в эту дыру, колодец глотает дороги, дома, людей, все с плеском падают в зловонную воду, чтобы уже никогда оттуда не выбраться. И Семен крепко цеплялся за матрас, одеяла, спинку кровати, хотя это и не могло спасти от засасывающей протухшей тьмы, в которую можно было только медленно и долго падать, и от черной воды, где молча скалились бледно-серые пучеглазые чудовища. Несмотря на то что дом на самом деле никуда не падал, и Семка это понимал, страх не хотел исчезать. Он еще очень долго сидел в душе, иногда напоминая о себе сыпью холодных мурашек, и даже через годы Шелихов мог напрочь отбить себе аппетит, вспомнив то невольное купание. У страха была морда — вздутая, серая, с почти комично выпученными глазенками и широкой гнилой улыбкой. И Семен мог бы поклясться, что со стороны Города, с севера, в желтой утренней дымке маячит та самая харя, а в вони закисшего мусора отчетливо пробивается прогорклая нотка падали.

Шелихов закурил следующую сигарету. Мысль о горьковато-жгучем глотке стала куда навязчивее, и Семен подумал, что вот так, наверно, люди и спиваются, когда без спиртного сложно прожить даже один день. Ну или просто когда страшно и на самом деле некуда от этого страха бежать. Теперь, и он знал это точно, он будет бояться даже на необитаемом острове, затерянном где-нибудь в Тихом океане, будет бояться, даже если все ученые мира хором заявят ему, что уж на этом-то уголке Земли никогда не будет Зоны. Теперь бывшему сталкеру Серому суждено было бояться всегда.

Кто-то сказал, что бывших сталкеров, как и бывших интеллигентов или офицеров, ну просто не бывает, что «жилка» остается навсегда. Наверное, по отношению к офицеру или врачу это и справедливо, но этот кто-то забыл про одну штуку.

Сталкеры «перегорают».

Шелихов вздохнул и прижался лбом к оконному стеклу. Снова пришла трусливая, страшная, но вместе с тем навязчивая мысль о куске крепкого провода, который можно примотать к трубе отопления в подвале так, чтобы он точно выдержал вес тела, после чего тихо и незаметно помножить себя на ноль. По крайней мере «перегоревшие» в Зоне люди, не желая бомжевать по окраинам, либо стрелялись, либо навсегда уходили, чтобы точно так же бомжевать на Большой земле или, опять-таки, свести счеты с жизнью. Удачливый сталкер, которому хватило ума вовремя расстаться с Зоной, мог начать жизнь, и зачастую более чем неплохую жизнь, так как заработанного за год мыканья по аномалиям иногда хватало на десять лет безбедного существования. Менее удачливый, коих было большинство, не зарабатывал ничего, если не считать жизни, легкой лучевой болезни и немаленького багажа полезных навыков, которые весьма ценились как криминальным сообществом, так и силовыми структурами. Соответственно, безбедное существование тоже было весьма вероятно, тем более что разнообразные НИИ, выросшие на «материалах» Зоны, встречали бывших «бродяг» с распростертыми объятиями и немаленькими окладами. Невезучие сталкеры, которые не вынесли за Периметр ничего, кроме жизни (что в принципе тоже можно считать громадным, сказочным везением), могли просто устроиться куда-нибудь и просто жить, успешно привыкая к просто-жизни, просто-работе и иногда даже к просто-семье. Очень невезучие сталкеры, а таких, наверно, было абсолютное большинство, через год-другой сбегали с Большой земли обратно в Зону и больше не помышляли о жизни «за Периметром», просто-работе или желании завести просто-семью. Но были еще и «перегоревшие», которых уже нельзя было назвать сталкерами. Некоторые их и за людей-то особо не считали, так, посматривали с немного брезгливой жалостью, или неприязнью, или даже страхом — ну, правильно, кому охота превращаться в нечто грязно-вонючее, испитое, «добивающее» окурки, подобранные с пола. Неприятно, очень неприятно смотреть на «бывшего», если никто из сталкеров от такого же превращения ни разу не застрахован. Потому и гоняли «перегоревших» из баров и сталкерских лагерей, так как никому из знакомых и бывших напарников не улыбалось нянчиться с уже бесполезным в Зоне человеком, когда самим приходится тщательно планировать расход консервов, боеприпасов и лекарств. Гоняли даже потому, чтоб просто рядом не маячило это напоминание того, что Зона с человеком сделать может, неприятно это ведь, мурашки по спине и мысли всякие. Да что там, и друзья, если таковые были, со временем отворачивались — те, кто «перегорел», в условиях Зоны опускались очень быстро и бесповоротно.

Перегорали по-разному. Аномальное пси-поле в заброшенной многоэтажке. Встреча с особенной, мерзостной тварью, которая, может, и не загрызет, но полудурком сделает запросто, если не полным идиотом, — из рядовых бродяг единицы могли похвастаться, что невредимыми от таких вот тварюг уходили. Народ Зоны «перегорал» частенько, иногда даже просто посмотрев на все те дела, что там творились. Чаще «горели» новички, конечно. И сталкер из молодого вроде неплохой, в прошлой жизни мог через огонь и воду пройти, а вот заблудился где-нибудь ночью, на кладбище вышел, и все — под утро, считай, старик, охрипший от воплей. Тяжко это для нормального человека — мертвых локтями распихивать, это научники могут часами втирать, что, мол, не мертвяки там ходят, а «матрицы» какие-то. Ага, «матрицы», как же. Приходилось Семену смотреть, как такая вот «матрица» из-под земли лезет… интересно, сами «ботаники» хоть раз такое наблюдали?..

Но бывало и по-другому. Иногда получалось так, что вчера бродяга спокойно ходил за хабаром, по знакомым тропинкам, ни одной твари не встретил, ни одной царапины не получил, вернулся и… и все. Следующей ходки уже не будет. Семен вспомнил, как это случилось. Как он стоял у самой границы Зоны и просто не мог сделать шаг. Словно впереди не путаница сухой травы под ногами, а край того самого колодца с падалью. И жутко-то стало из-за пустяка, глупости какой-то. Ну, что может быть страшное в силуэте обычной крыши какой-то фабричной подсобки? Два ската, один короткий, крутой, второй широкий, пологий, и все это черное в предрассветных сумерках, словно здание нарисовано тушью на листе темно-серой грязной бумаги. Но веяло от этого силуэта такой запредельной жутью, безысходностью и тоской, что ноги просто примерзли к земле, а по спине раз за разом сбегали от затылка волны ледяного колючего песка. Страшно стало до слез, до нервной дрожи, до крика — почему-то сам вид крыши заброшенного мукомольного комбината внушал настолько свирепый ужас, что Семену хотелось не бежать даже, а просто лечь на землю и свернуться как можно плотнее, закрыться и от серой предрассветной тьмы, и от заводских развалин. И ведь ни аномалий там отродясь не было, ни тварей каких — тихое местечко, брошенное много лет назад, самая граница Зоны. И Матолог, опытный сталкерюга, которого Серый вопреки своему обыкновению позвал проверить один «перспективный» участок в ближнем перелеске, присел рядом со свернувшимся в позу эмбриона человеком, хлопнул его по плечу и с искренним сочувствием сказал, что все, дружище, отходил ты свое в Зону. Хороший мужик Матолог — отвел он тогда Серого до Периметра, воякам сдал, они тогда с вольными бродягами не в контрах были, — и самолично участок тот проверил. Семен до сих пор ему благодарен — во-первых, один бы он в ту рощу уже не сунулся, понимал, что с его-то нынешним состоянием гробануться там — раз плюнуть. Если колотит, уже подступает тот сжигающий душу жар, то сталкер, даже обладающий хорошей интуицией, «чутьем» на Зону, шансов почти не имеет. Шелихову еще сложнее, во много раз, так как не было у него «третьего глаза», без которого нормальным сталкером не заделаешься, того самого чутья на Зону. Потому и ходил Серый почти во всех своих ходках по краешку, аккуратно, по приборам, собирал мелочевку. На хлеб с тушенкой хватало и на десяток патронов к двустволке, больше-то ему и не требовалось. Ни с кем особо не контачил, ни друзей, ни напарников не завел за все три года сталкерства, в бар заходил для того только, чтоб «бижутерию» сдать и продуктами затовариться. Но и врагов у Серого ни разу не случалось — опять же ни с кем он не связывался, и даже распоследний мародер был в курсе, что ловить с этого «сталкерка» в дешевом кустарном комбинезоне нечего, так как в обвислом рюкзаке максимум банка перловой каши с говядиной да полбуханки хлеба, а тот хабар, что Серый обычно из Зоны таскал, нормальные бродяги могли и пинком с тропинки отфутболить, чтоб под ногами не мешался. Даже имя свое получил он неспроста — и правда серый, не запоминающийся, ну самый что ни на есть простой искатель окраин. Друзей нет, врагов нет, успехов никаких, и даже лицо из тех, что через полчаса забываются. Ни один бродяга не мог вспомнить ни хороших, ни плохих дел Серого, и никому из них, по большому счету, не был этот человек сколько-нибудь интересен, симпатичен или неприятен. Так, элемент декора, тень в уголке сталкерского бара, просто человек в старом самодельном комбинезоне. И когда этой тени вдруг не стало, никто и не заметил почти, так, парой слов перекинулись бродяги, что, мол, запропастился куда-то сталкер, не иначе, в Зоне сгинул. Тем более этой новости не заметили, что Матолог с уникальной, редкой добычей к скупщику заявился и по тому поводу устроил всеобщее угощение. Рассказал он, кто его на богатое место вывел, но народ или не поверил, или просто мимо ушей пропустил — Серого за настоящего сталкера никогда не держали.

Матолог, впрочем, оказался парнем относительно честным — не просто вывел «сгоревшего» Серого к блокпостам и слово военным замолвил, так еще и немного добычи из того перелеска отсыпал, крохи, правда, но их хватило, чтоб от Зоны подальше уехать да пару месяцев пожить. Точнее, отлежаться — тяжелый, холодный страх забивал даже желание двигаться, словно вернулись вдруг разом и колодец, и ледяная зловонная вода, и кровать с шершавой деревянной спинкой, в которую нужно намертво вцепиться, чтобы снова не упасть вниз, в серую мокрую тьму.

Семен негромко охнул и выругался сквозь зубы — окурок, догоревший до самого фильтра, обжег пальцы. В глазах защипало от злой струйки дыма, и Шелихов, подавив желание закурить третью подряд сигарету, ушел из общей кухни в свою комнату. Собственно, «общая» кухня уже фактически была его собственной, да и квартиру можно было с трудом назвать коммунальной — все жильцы разъехались по родственникам и знакомым, просто побросав свои комнаты. Жить даже вдали от Города было уже очень трудно — работы фактически не осталось, перебои с водой, газом и в особенности с электричеством затягивались вначале на дни, а потом и на недели. Ползли слухи о том, что в Городе появилась новая зараза, что границы очагов становятся нестабильны, и что Подмосковье скорее всего тоже накроет как-нибудь в начале зимы. Люди, не дожидаясь очередной эвакуации, бежали сами. В поселке из шести магазинов остался один, да и то, наверно, потому только, что частнику было очень жаль выбрасывать товар, так как транспорт подорожал неимоверно.

Впрочем, из поселка не только уезжали. На первом этаже в давно опустевшей коммуналке поселились трое мрачного вида мужиков. Днем они почти не показывались на улице, вели себя очень тихо, явно не желая привлекать к себе лишнего внимания, или просто отсыпались, так как почти каждую ночь под окнами было слышно, как тихо заводится мотор и похрустывают камешки под шинами. Семен иногда видел серую «Ниву», которую «мрачные» заводили на день в густой кустарник внутреннего двора. Мужики присматривались к Шелихову, как-то раз один из них постучался в комнату и спокойно, глядя куда-то в сторону, пробубнил: «Ты это… короче… нас тут нет. Ну, ты понял». Семен был понятливым, и «мрачные» больше никак его не беспокоили. Чем промышляли оные личности, догадаться в принципе было не сложно — к Городу стягивался особенный люд, хорошо знакомый бывшему сталкеру еще по временам Зоны. Поэтому, когда по ночам стали постреливать, а из поселка начали уходить последние жители, Шелихов особо не удивился. Знаем. Проходили.

Поэтому, наверно, не особо удивился он, когда к нему в комнату несколько месяцев назад постучался Матолог собственной персоной.

Он и теперь лежал в комнате Серого на низком, продавленном диване, правда, узнать прежнего улыбчивого здоровяка в нем было непросто. С тех пор, как Матолог вернулся с очередного «дела», он очень сильно сдал. Семен вспомнил, что не только сиденье «девятки» было насквозь пропитано кровью, но даже на ковриках застыли толстые алые лужицы — три пулевых хоть и не пришлись по жизненно важным органам, однако крови сталкер потерял очень много. Как он в таком состоянии смог проехать от самого Города, ни разу не потеряв сознания, Серый понять не мог.

— Решил все-таки сдать меня, да, Семен? — прохрипел похожий на мумию человек и закашлялся, натужно, с карканьем выдыхая воздух, скрипнули пружины матраса. В темноте комнаты Шелихов не мог понять, оскалился Матолог или улыбнулся — впалые щеки заросли густой щетиной, уже почти бородой.

— Иначе помрешь, — Шелихов пинком пододвинул к дивану табуретку, сел, — от тебя ведь уже несет, в курсе? А я ни разу не доктор. В больницу бы тебе.

— Нельзя, Серый. Нельзя мне туда. — Матолог застонал, переворачиваясь на бок. — Эх, дружище, после того, что мы там накрутили, мне хороший срок светит. Очень хороший, поверь. А по мне так лучше сдохнуть, чем всю жизнь на небо в клетку смотреть. Ну, что там с ногами?

— Левой хана, — честно ответил Семен. — Пальцы чернеют, гангрена у тебя, по ходу.

— Похоже на то. Блинский потрох… отбегался, значит. Чё с правой?

— Более-менее. Вроде заживает. — На этот раз Шелихов приврал. Признаки начинающегося некроза были и там — ранение скверное, явно попадание в кость, ногу раздуло, из раны непрерывно сочилась сукровица. — В больницу тебе надо, дурик, — упрямо повторил Семен.

— Слушай, брат… это… ты же сталкер. — Матолог вдруг вцепился в руку Шелихову и лихорадочно зашептал: — Ну ты же сталкер, мать твою, побольше моего Зону видел! Ну сходи ты, зараза, ведь рядом она теперь, родимая. Говорят, там сейчас лялек по улицам больше валяется, чем под Припятью после Вспышки. Ты ведь сможешь, я точно знаю… одно всего «сердце» надо, хреновина-то не сказать чтоб редкая, под каждым кустом небось по десять штук валяется. Сам бы сходил, да видишь, как мне ноги пулями подрихтовало, блинский потрох.

Семен отвернулся.

— Ну?

— Ты же знаешь, я горелый… — Шелихов вздрогнул. — Мне нельзя…

— С-сука трусливая… слизняк долбаный… называется, вывел гада по-человечески, помог уроду. — Матолог начал, задыхаясь, похрипывать и кашлять. — Дерьмо ты паскудное… жалко, тебе там мозги полностью не сожгло до полного дурака, мразота…

— Заткнись ты уже. — Семен отмахнулся. — Разорался, как психопат. Мог бы — сходил до Города, припер бы штуковину. Горелым нельзя в Зону, словно не знаешь…

И Матолог замолчал, тихо вздрагивая от рыданий и иногда шумно втягивая воздух.

— К этим, снизу что, ходил? — спросил он снова, в который уже раз, словно надеясь на чудо, словно Серый не говорил ему, что те, «мрачные», не сталкеры вовсе, а просто мародеры, рыскающие по Городу не в поисках артефактов, а только по чистым местам, брошенным квартирам, магазинам, складам. Ценностей осталось в Москве еще очень много — с эвакуацией торопились…

— Ну, так. Еще на той неделе.

— И чё?

— Сказали, что, если еще раз заявлюсь, пристрелят нахрен.

— Уроды… — Матолог вздохнул, снова закашлялся, отвернулся к стенке.

— В больницу тебе надо, — упрямо повторил Шелихов.

— Эх… зря, наверное, мы ту контору грохнули, Серый, — задумчиво проговорил Матолог. — Дурачье… не помогло это. Наоборот скорее, все куда хуже стало, блинский вот потрох. Не с той стороны мы к задачке подошли, дружище, и дров наломали конкретных, и ребят ни за чих собачий положили.

— Ты о чем?

— Да так… ни о чем. Слышь, ты это, забудь, ага… и не сдавай, друг. Не хочу я на нары…

Но Шелихов уже все решил. Телефон в общем коридоре, конечно, был давно отключен, и бывший сталкер Серый направился прямиком в местную поликлинику. Меньше чем через час у подъезда обшарпанной двухэтажки остановилась карета «Скорой». Еще через час — УАЗ с синими номерами…

Арест не стал для Семена неожиданностью. Врач «Скорой», как ему и положено в таких случаях, сразу же после оказания первой помощи сообщил «куда следует», так как налицо были три огнестрельных ранения и личность без документов. Матерящегося и проклинающего все на свете, а в особенности «урода» и «гнилую суку Серого» Матолога увезли на срочную операцию — по словам врача, одну ногу еще можно было спасти. Доктор, усталый, явно с хроническим недосыпом, не выказал никакого удивления при виде «огнестрелов», только деловито обработал раны, негромко, но зло отругав и Матолога, и Шелихова за то, что так запустили заражение. После чего, выйдя в коридор, вызвал полицию.

В СИЗО Семен просидел недолго, буквально пару часов. «Шелихов, на выход», — и Серого повели, но не в кабинет следователя, а во внутренний двор, где уже стоял микроавтобус с узкими тонированными окнами. Водитель, показав «корочку» конвою и что-то быстро подмахнув в нескольких листках, просто мотнул головой в сторону машины, залезай, мол. В салоне Шелихов оказался не единственным пассажиром — там были еще двое странного вида хмурых дядей, не выказавших к Семену совершенно никакого интереса, и заметно помятый парень с обритым наголо черепом, кровоподтеком на скуле и вздутыми, похожими на оладьи губами. Тот быстро скользнул по Шелихову взглядом, вздохнул и как-то обреченно уставился в окно.

Через примерно полтора часа езды по плохо асфальтированной лесной дороге, от чего машину постоянно трясло и покачивало на ухабах, микроавтобус остановился у пятиэтажного серого здания, окруженного высоким бетонным забором. Пока «хмурые», не особенно церемонясь, вытолкали Шелихова и бритого паренька из машины и закрывали ворота, Семен осмотрелся. Здание было еще явно советской постройки и напоминало то ли заводской цех, то ли какой-нибудь закрытый НИИ. Лес подступал к самому забору и скорее всего окружал строение со всех сторон. Не без удивления Шелихов заметил, что НИИ охраняется бойцами в настоящих армейских комбинезонах повышенной защиты. Неплохих, кстати, комбинезонах — сталкеры поговаривали, что даже научные скафандры послабее будут, хотя рядового искателя в таком комбезе еще ни разу не видели. Некоторые бродяги, конечно, получали армейскую «защиту» за разнообразные заслуги, но, как правило, или продавали, или прятали в тайнике. Слишком уж дорогая это одежка, чтобы вот так запросто в ней по Зоне разгуливать. Вооружение у бойцов тоже было более чем серьезным — не куцые АКСУ, а «заточенные» под калибр 7.62 «калаши-сотки», «Абаканы» и совсем уж непонятные стволы в сплошных пластиковых кожухах с плавными обводами. У самих ворот крепко сидели в земле бетонные пни дотов, вкопанные, похоже, совсем недавно.

— Руки за спину, смотреть под ноги, пошел вперед, — флегматично пробубнил Семену один из хмурых и слегка подтолкнул его в спину. — Давай топай.

Когда слышишь вот такой спокойный, равнодушный голос с какой-то особенной прохладной интонацией, то — и Семен это в свое время очень хорошо усвоил — лучше слушаться сразу. Иначе дядя, обладающий этой самой прохладной интонацией, ни на секунду не задумается перед сокрушительным ударом в почку или хрустким выворачиванием руки под углом, непредусмотренным человеческой анатомией. Шелихов хорошо знал тот сорт людей: спокойные, уверенные в своей силе профессионалы, для которых человек — всего лишь материал для работы. Хорошо знал и потому тихо ненавидел, как и любой сталкер, пусть и бывший. Впрочем, на рожон Серый никогда не лез, а сейчас этого делать тем более не следовало — дураку было понятно, что это серое здание вряд ли имеет отношение к следователям и прокурорам, а уж тем более адвокатам или каким-нибудь правозащитникам. Каким-то шестым чувством бывший сталкер осознал — в этой «конторе» церемониться ни разу не будут, и потому послушно потопал к входу, направляемый легкими тычками в спину. Скрипнула массивная входная дверь, ведущая в выложенный коричневой плиткой гулкий коридор, в лицо пахнуло характерным, немного терпким «конторским» запахом, какой бывает обычно в старых институтах или школах, — смесь хлорки, мокрого кафеля и пожелтевших книг, а также почему-то легкой ноткой заброшенности, той особенной пустоты, какой обладали почти все здания Зоны. И было еще что-то определенно знакомое, хотя и неприятное ощущение присутствия той самой атмосферы, от которой Семен в свое время попытался сбежать. Шелихов даже остановился на несколько секунд, поежившись от неприятного зуда между лопаток, ледяного касания где-то внутри, за грудиной. Очередной тычок в спину вывел Семена из секундного замешательства, и Серый пошел дальше, однако ледяная иголка так и не вышла из груди, а знакомый и уже смертельно надоевший страх заставил сильнее биться сердце. Арест и камера почему-то не могли напугать бывшего сталкера так, как это сделал легкий привкус Зоны в воздухе сыроватого, прохладного коридора.

— Заходи. Сидеть тихо, не орать, чё надо если — стукни в дверь, услышат. Приборы, само собой, не трогать. — «Хмурый» по-прежнему не смотрел на Семена.

— А… это… — Шелихов попытался сформулировать вопрос, но все было пока слишком непонятно.

— Начальство вызовет и растолкует. — Дверь, обычная деревянная дверь в облупившейся белой краске, закрылась за «хмурым», и в замке звякнул ключ. Вынести хлипкий дверной замок в общем-то ничего не стоило, но Семен решил, что этого делать, мягко говоря, не следует. Точно так же можно было и выбить стекло в широком, светлом окне бывшего, похоже, кабинета или небольшой лаборатории, но Шелихов понимал, что и это скорее не просчет «хмурого» относительно арестанта, а просто уверенность в том, что данный «объект» все правильно понял и дурить не станет.

— А вот в этом вы, господа хорошие, таки правы. — Семен вздохнул и осмотрел свою новую «камеру».

Похоже, что это здание и в самом деле когда-то было НИИ или даже, возможно, больницей: у дальней от входа стены стоял лабораторный стол с вытяжкой и несколько узких стеклянных шкафов, в углу находился массивный, допотопного вида прибор с огромным колпаком из матового стекла и пучком разноцветных кабелей. Впрочем, на письменном столе стоял вполне современный плоский монитор и странная конструкция из десятка черных «кирпичей», соединенных между собой тонкими стеклянными трубками и проводами. На экране непрерывно скакал яркий зеленый график, и бежали столбцы чисел. У самого входа располагались железная койка, аккуратно, по-армейски застеленная, тумбочка и небольшой раскладной столик. Относительно кровати указаний от «хмурого» не поступало, и Семен, сняв ботинки, лег и не без удовольствия растянулся на скрипнувшей сетке — усталость давала о себе знать. Только легкое, свербящее ощущение опасности, так знакомое еще в Зоне, а также полная неизвестность не давали расслабиться и заснуть, и Семен долго лежал на спине, рассматривая потолок и пыльные лампы в металлических абажурах.

Ближе к вечеру Шелихову принесли ужин, можно сказать, достаточно неплохой — большая тарелка макарон с подливой и крупно порезанным тушеным мясом, хлеб с маслом и копченой колбасой, печенье и два стакана — один с горячим крепким чаем, другой — с компотом из сухофруктов. Ко всему этому великолепию, на удивление, полагалась еще и маленькая бутылка светлого пива, запотевшая крупными каплями воды. Если Семена и арестовали, то держать на тюремной баланде явно не собирались.

На следующее утро в «камеру» заглянул высокий тощий мужчина в очках и синем лабораторном халате. Кашлянув в кулак, он несколько секунд внимательно рассматривал Шелихова, затем почему-то хмыкнул, пожал плечами и неуверенно пробубнил:

— Семен… эээ… Андреевич? Мнэ-э-э… вас зовут. Да. Идите за мной.

Серого повели на четвертый этаж НИИ — в том, что это действительно институт, Шелихов уже практически не сомневался. Точно так же не возникало сомнений и в том, что именно изучают в этом самом институте. Видел сталкер уже и эти синие, с особой пропиткой лабораторные халаты, «биологические» комбинезоны с мелкими кольчужными сетками и бронированным пластиком шлемов. Видел даже мощные просвинцованные скафандры, созданные специально для работы с так называемыми артефактами. Потому, наверно, Шелихов уже догадывался, зачем он вдруг стал нужен этим синим халатам, и даже слегка усмехнулся, думая, что зря местная профессура на такой знатный ужин запасы тратила да из СИЗО Серого, бывшего, правда, Серого в свой НИИ тащила. Толку-то в нем теперь ноль для науки всея человечества. Горелый сталкер — уже не сталкер, а так, видимость одна. Сюрпризом для Шелихова стал только человек, для которого его, оказывается, и вытащили прямо из-под следствия.

Яковлева, похоже, знали почти все бродяги Зоны за исключением, наверно, только самых что ни на есть зеленых новичков. Многие даже считали академика самым главным «ботаником» всех институтов, занимающихся вопросами Зоны, хотя это, конечно, было не совсем так — Яковлев был просто одним из восьми ведущих ученых Московского отдела института. Тем не менее фигурой он был и в прямом, и в переносном смысле более чем значительной. В научном мире он был известен как автор четырех фундаментальных монографий по теории аномальных изменений пространства-времени и физике «анобов», доказавший, что артефакты на самом деле не являются искусственными объектами. Нобелевский лауреат, физик, чьи энциклопедические знания позволили ему параллельно координировать работу биологических лабораторий, заниматься исследованиями аномальной фауны и даже написать несколько научных работ по данной тематике. Среди военных и сталкерского контингента Яковлев был известен как единственный академик, выходивший в многодневные экспедиции непосредственно в Зону, опытный сталкер и боец, способный наравне с бывалыми бродягами отражать атаки мутантов и бандитов. Даже внешне Яковлев мало напоминал обычного кабинетного ученого — очень высокий, плечистый, подвижный, а уж за легендарный голос сталкеры давно наградили его именем Гавриил — от баса Яковлева звенели стаканы и содрогались стекла в рамах. Академик пользовался безраздельным уважением как у коллег-ученых, так и у сталкеров — именно он добился молчаливой и нигде не задокументированной «легализации» сталкерства и вместе с профессором Зотовым сумел наладить нейтральные отношения между сталкерами и военными, что пошло на пользу и тем, и другим. При этом Гавриил ухитрился получить дурную славу у самых разных инспекций и непосредственно у многих работников институтской администрации — академик испортил не одну карьеру и вышиб из института столько народа, что хватило бы, наверно, на небольшой городской митинг безработных.

— Входите. — Не глядя на стоящего в дверях Шелихова, Гавриил листал бумаги в большой серой папке, а рядом с письменным столом мялся, переступая с ноги на ногу, обритый паренек, изредка шмыгая носом. Там же Семен увидел и знакомого «хмурого».

— Ну и как это понимать, Владислав? — спросил Яковлев, захлопнув папку. — Я, конечно, понимаю ваше старание, но тащить сюда всех, ну, то есть абсолютно всех, мягко говоря, неразумно.

— Виктор Николаевич, вы ведь указали в приказе за номером…

— Да-да, указал. Но ведь, дорогой вы мой человек, необходимо при выполнении приказа немножко и голову включать. Вот посмотрите… Полунский Игорь Станиславович, он же Яша, он же Всхлип. По некоторым — заметьте, некоторым — данным мелкий… ммм… джентльмен удачи со стажем в Зоне четырнадцать дней.

— Шестнадцать, — тихо буркнул «джентльмен».

— А… хм… ну что ж, тогда это коренным образом меняет дело, — кивнул Гавриил. — В таком случае приносим вам свои извинения, дорогой вы наш сталкер.

«Хмурый», которого, как теперь понятно стало Семену, звали Владиславом, негромко хмыкнул, но под взглядом Яковлева снова принял свой обычный подчеркнуто серьезный вид.

— Далее… по прибытии в родные пенаты в первый же день — заметьте, в первый же, — попался на продуктовом рынке при попытке стащить палку сыровяленой колбасы. При этом был избит бабушкой-продавщицей, и ею же сдан наряду полиции. Бабуля — одуванчик божий — запросто отделала сурового бродягу Зоны.

— Жрать хотел. — Всхлип почесался. — Фигли делать, если хавка пипец скока терь стоит, а лавандосов них… ни фига нет. Ну, спер, дальше чё?

— Мда… — Яковлев покосился на Всхлипа. — Здесь не кабинет следователя, глубокоуважаемый Игорь Станиславович, и я ни в коем случае не пытаюсь вас обвинять в краже и даже в какой-то степени, можно сказать, понимаю. Я лишь говорю о том, что: а) вы попались на пустяковой краже, и, соответственно, б) вас отлупила старушка. Владислав, я полагаю, вы меня поняли правильно.

«Хмурый» кивнул.

— Да, конечно, Виктор Николаевич. Обратно его отвезти?

— Хм… не думаю, что это хорошая идея. У нас и так не особенно ясные отношения с представителями закона, м-да… если мы начнем каждому дареному коню смотреть в зубы и отправлять обратно… скажем так, неквалифицированные экземпляры, то это может повлечь проблемы, в том числе на довольно высоком уровне. И без того я безмерно благодарен министру за это разрешение, поэтому у меня нет никакого желания делать ему какие-либо неприятности в виде, например, слухов и излишнего в данной ситуации интереса журналистов.

— Прикажете… м… — «Хмурый» поднял брови и тихо щелкнул пальцами.

— Право, какой вы… — Яковлев болезненно поморщился, снял очки и сокрушенно покачал головой. — Я, конечно, все понимаю, но методы ваши мне чрезвычайно не нравятся. Есть у нас какая-нибудь рабочая вакансия здесь, в отделе?

— Да, немного есть. Пятый этаж еще не отремонтировали как следует, надо хлам выносить. Оборудование привезут скоро, его, наоборот, затаскивать надо будет… на пищеблоке тоже руки нужны.

— Решено. Так, Игорь Станиславович, слушайте меня очень внимательно. Сколько лет отсидки вам обещали у следователя за кражу?

— Не в курсе я, — буркнул Всхлип. — Этот, который со мной говорил, бумаги попросил подписать, типа, что вину признаю и больше так не буду, и отпустил бы на следующий день.

— Ну и как, подписал?

— Мне чё, жалко закорючку намалевать? — хмыкнул «джентльмен». — С меня не убудет.

— Сказочный… интеллект. — Яковлев посмотрел на «хмурого». — Не обижайтесь, дорогой вы мой специалист по найму, но чтобы притащить в один из центральных отделов ЦАЯ вот такого, с позволения сказать, рекрута, необходимо лишь незначительно превышать его уровень.

— Но ведь в приказе за номером шестнадцать черным по белому написано… — «Хмурый» исподлобья глянул на академика. — Я следовал прилагаемым к приказу инструкциям…

— Да, да, конечно. Понимаю. Инструкции… как же плохо, драгоценный вы мой, когда бумажка заменяет человеческий разум. Теперь вы, молодой человек. Вас, любезный, насколько мне известно вот по этим бумагам, должны были осудить по сто пятьдесят восьмой статье. Так как у вас уже были похожие прецеденты некоторое время назад, то, соответственно, влепили бы вам, товарищ, от двух до шести лет, и это только в том случае, ежели в тех бумажках, что вы мудро подмахнули не читая, значится только этот несчастный рулон колбасы.

— Чё?! Хренассе! Да ну на, за колбасу шесть лет? — «Джентльмен» даже подпрыгнул.

— За колбасу, — утвердительно кивнул Яковлев. — А также за четыре килограмма копченого мяса, шесть бутылок коньяка, два килограмма шоколадных конфет, девять банок красной икры и, что самое удивительное, всей дневной выручки из кассы несчастной старой женщины.

— Чё за гон? Я же только колбасу взял и деру хотел дать! Чё ты лепишь, дед?

— Да ну? Лепить мне ничего не нужно, уважаемый, ибо вы в письменной форме указали, что действительно украли продукты и деньги. Закорючка-с, друг любезный, которую вам не жалко было подмахнуть.

— Так… меня же там и поймали… откуда, на фиг? Колбасу забрали тут же!

— Да, забрали. Однако… — Яковлев надел очки, полистал бумаги. — Остальные продукты и деньги вы успели передать сообщникам, скрывшимся в толпе. А это уже — кража в составе группы лиц. Или, может быть, даже ограбление — я не особенно силен в юридических вопросах…

— До семи, — подсказал «хмурый».

Бритый паренек сник.

— У меня к вам предложение. — Яковлев с заметным сочувствием во взгляде посмотрел на «джентльмена удачи». — Поймите меня правильно… я не могу считать вас преступником, молодой человек. Да, не удивляйтесь. Не оправдывая вашего скверного поступка, я, однако, в состоянии понять, что такое не есть несколько дней. Вы поступили нехорошо… но с вами поступили не в пример хуже, чем вы того заслуживали. Соответственно, я даю вам возможность исправить ваше не столь значительное преступление таким же небольшим взысканием. Вы поработаете здесь некоторое время, поможете на кухне, потаскаете кирпичи… ну, скажем, месяц-другой. После чего я оформлю на вас особые оправдательные документы. Взаперти вас держать, конечно, не станут, но… пытаться бежать не советую. Ребята, что охраняют это место, настоящие профессионалы своего дела, так что вы не убежите от ворот дальше, чем на тридцать метров. Вам все понятно, уважаемый?

— Да чё… нормаль. Это не шесть лет на нарах, я же не тупой, понимаю. А если жрать давать будете так же ништячно, как вчера, то я чё, дебил отсюда валить?

— Э-э… еще одно. За эти два месяца после работы будете читать… вот эти книги. Обязательно. — Академик нацарапал несколько названий на листке. — Перед выходом я вам устрою экзамен по прочитанному материалу. Не сдадите — оставлю еще на два месяца работ. Ясно?

— Дык…

— Значит, с этим мы закончили… Владислав, можете увести… кгм… задержанного.

— А с этим?..

— Нет, вы точно можете идти. — Яковлев утвердительно кивнул. — Ваша помощь в этом вопросе мне уже не понадобится.

«Хмурый» и Всхлип вышли за дверь, а Яковлев начал молча листать бумаги в следующей папке.

— Здравствуйте, Гавриил, — с легкой улыбкой поклонился Семен, и академик крепко пожал протянутую руку.

— Приветствую, Серый. Присаживайся, поговорим немного. Тут, видишь ли, написали про тебя столько бреда вот в этой папке… Владик на самом деле парень-то очень неглупый и как специалист грамотный, проколов почти не допускает. Единственное, слишком уж поклоняется всяким инструкциям и правилам в ущерб разумному. Впрочем, про тебя он тут такого накалякал, что, право, я и не знаю, откуда мой помощник по кадрам насобирал таких легенд.

— Каких же?

— Что Серый выдохся полностью, перегорел и живет тихой мышью где-то на отшибе. Что можно было его и не забирать из СИЗО, так как от Всхлипа толку будет намного больше, чем от «горелого» сталкера. Что… цитирую… «никто и зовут никак», представляешь?

— У вас на самом деле хороший помощник, проф. Он все правильно сказал — я действительно горелый. Окурок. — Шелихов даже немного улыбнулся, удивившись тому, как легко и просто дались ему эти слова. — Я отходил свое в Зону, крутые горки сивку укатали до полного хлама. Перегорел. Больше не могу. Просто погибну через пять шагов. Ты же в курсе, наука, как Зона сталкера ломать умеет и что из человека на выходе получается.

— Вот как… надо же. — Яковлев встал, подошел к окну и долго смотрел в небо. — А не похож ты на сломанного человека, Серый. Я ведь тебя знаю, не так ты прост, как кажешься. Это для всех ты по краешку Зоны ходил да разную бижутерию подбирал, однако были, точно были у тебя серьезные, крепкие выходы. Я ведь с одним опытнейшим товарищем до Припяти дошел, не без потерь, кстати, и проводник наш там сгинул. А потом в городе ты нас встретил и вывел, и еще я в курсе, что «черный хрусталь» именно ты ученым принес. И за три года, считай, ни царапины ты не получил. Специально очень интересовался вашей персоной, жаль только, что ты потом с нами работать отказался. Очень жаль, сталкер.

— Не люблю я рисковать, проф, сами знаете. На рожон несколько раз, пусть и удачно, слазил, а больше судьбу испытывать ни к чему. Зона и по мелочевке кормила меня неплохо, на хлеб с салом да на патроны хватало, а большего мне и даром было не нужно. Большее — всегда лишнее.

Яковлев хмыкнул, пожал плечами.

— Знаешь, друг мой, а ведь ты мог бы стать и в самом деле неплохим сотрудником, если б не эти твои… запросы, точнее, отсутствие оных. И все-таки почему ты почти всю свою Зону по краешку ходил и хлам собирал? Ведь начинал ты уже как опытный, а закончил, прости, как зеленый новичок.

— Говорю же, наука, что мне хватало. В курсе ты или нет, но у всех дельных бродяг имеется что-то вроде особого датчика на зонные пакости — интуиция там, особое шестое или там седьмое чувство, а вот у меня его нет, хоть тресни. В том, что выжил в нескольких опасных рейдах, так просто, считаю, повезло мне, бывает такое, что сталкеру изредка везет. Но только изредка, проф. Удачу даже один раз опасно испытывать, а уж рисковать раз за разом — это, не в обиду сказано, для дураков. Не верю я в счастливую судьбу или несчастливую просто потому, что знаю: нет судьбы, есть только случай. Кто этого не понял — до сих пор в Зоне лежит, костями светит, а я, как видишь, живой, и руки-ноги на месте.

Серый откинулся на спинку стула, сжал кулак и начал по очереди отгибать пальцы.

— Смотри, проф. Первое — по краю да по спокойным местам особо дорогого ничего не попадалось, сам сказал, один хлам, мелочь. И не только я и ты про это знаем, а все, кто в Зоне живет. И потому Серого грабить и убивать неинтересно — нет у него в рюкзаке никаких вкусных штук, на старый автомат да комбез-самоделку ни один мародер не позарится. Второе — серьезного зверья по моим знакомым, хоженым местам почти не бывает, а уж от мелочи я и своим стареньким автоматом отмахаюсь. Третье — хоженые места, знакомые, край Зоны — большая редкость встретить там особо паскудную аномалию. Очень большая редкость, факт. А те, что есть, я и слышу, и вижу без всякой там чертовщины вроде сталкерского чутья, которое еще и не факт, что существует. Четвертое — знаю я уже, чего от этих мелких, дешевых, но зато знакомых до боли штуковин ожидать, что ни одна из них меня не убьет, не облучит и не поломает.

— Что, так-таки и ни разу не находил ничего редкого? — поинтересовался академик.

— Так Зона же. — На лице Семена появилась задумчивая улыбка. — Ну, как не находил? Подбирал, было дело. Что чудное попадалось если, непонятное, то сохранял, конечно. Нет, не продавал, а в местечко одно складывал — был у меня один тайный колодец, схрон, там и обустроил я тайник. Четыре штуковины там лежало, каких я раньше не видел, да и в базе данных они не значились. Если такое скупщикам нести, то слух пойдет, что Серый, подлец, не только бижутерию собирает, но и кое-что посущественнее, а зачем оно мне надо, лишнее внимание? Я этот колодец в той самой странной рощице как раз и сдал одному неплохому человечку, когда почуял, что начинаю гореть и что мне считаные ходки остались.

— Матологу?

— Ему. Хотел вместе дойти, да скрутило меня в узлы на подходах, сделало окурком. Сталкер небось до сих пор думает, что нашел он сам те редкостные вещицы, артефакты. Честный он парняга, кристалл просто, знаю я его — так бы пополам деньгу разделили, ну а раз один дошел он до моего схрона, то, значит, и вся добыча его. Поделился он со мной тем не менее, не кинул, как поступил бы любой другой сталкерюга — я-то перегоревший, таких в нашей компании и за людей не считают.

— Ну а почему ты не рассказал Матологу, что это твой тайник? — Яковлев поднял брови.

— Да потому что Серый не сталкер, а мусорщик, — Семен рассмеялся. — Начни я ему заливать, что есть у меня такие артефакты, он решил бы, что я того, рехнулся, и так еле уговорил его «рощицу проверить». Самому мне их продавать нельзя было — нет у меня таких связей с местными дельцами, чтоб разом этакое барахло толкнуть и при этом в живых остаться. Матологу же — раз плюнуть. Он-то и со связями, и с авторитетом среди своих, с ним связываться не станут. Да и чувствовал я, что могу до своего схрона не дойти — такой страх не то что с ума сводит, саму душу до корней выжигает. У вас ведь тоже есть научники, что в Зоне перегорели. Ты знаешь, проф, что это такое.

— Знаю, — серьезно кивнул академик.

— Тогда я не понимаю тебя, наука. Зачем ты меня сюда припер и разговоры разговариваешь? Может, как того «жельтмена», тоже на кухню приставишь или еще какие-нибудь кирпичи таскать? Давай уж я вместо него, а? А товарища в Город — он в отличие от меня в него хотя бы зайти сможет.

Яковлев поморщился, вздохнул и внимательно посмотрел на Серого.

— Значит, не пойдешь?

Серый не ответил. Он молча взял со стола сигареты, прикурил и, не глядя на Яковлева, начал пускать кольца дыма. Цель, с которой его вытащили из изолятора, стала окончательно ясна, и разговор перестал быть для Семена сколь-нибудь интересным. Бывшему сталкеру было даже почти что наплевать на то, что его ждет завтра — тюрьма ли, улица, даже, наверно, смерть. Удивительное дело, но Серый вдруг ясно осознал, что боится костлявой намного меньше, чем Зоны. Эта мысль даже заставила его рассеянно улыбнуться.

— В Москве умирают люди, — глухо проговорил Яковлев.

— Знаю, — спокойно кивнул Семен.

— Умирают ученые. Хорошие, незаменимые ученые, умирают десятками, сейчас счет пошел уже на сотни. Просто замечательные люди, со многими из которых я знаком лично. Умирают для того, чтоб понять наконец, с чем мы столкнулись и как это остановить. Да, я знаю, что мы так и не разобрались в том, что такое Зона, да, мы не прислушались к предупреждениям, да. Но мы должны, понимаешь…

— Удачи вам в этом. — Шелихов поднялся и потушил окурок.

— Ты… — Академик внимательно посмотрел на Серого.

— Нет. Говорю вам — нет. Я и в той Зоне всего раз был проводником для вашей группы, больше не хочу. Да если бы и хотел — я уже горелый, наука. Ты знаешь, как это страшно для нас, как это ломает. На этом все.

— Проклятие… как бы я хотел, чтоб ты валялся безногим в тюремной больнице, а передо мной сидел на этом вот стуле дурак и преступник Матолог или еще кто-нибудь из той группы, что так страшно наломала дров, по недомыслию уничтожив московский Центр. Ну почему ты, Серый, мусорщик, бывший сталкер, сейчас здесь, а Викинг, Фреон и еще множество бесценных людей или глупо погибли в драках между собой, или просто пропали в то время, когда они так нужны… почему, черт возьми… пошел вон. Трясись всю свою оставшуюся жизнь, горелый, — тебе только это теперь и остается.

— Слышь, ты… — Семен сжал кулаки и начал приподниматься со стула. — Я тебя, наука, уважаю, но за такие слова могу и шнобель поломать.

Яковлев сжал кулак и с колючим прищуром сразу ставших ледяными глаз тихо проговорил:

— Попробуй. Давненько научному мужу не приходилось на кулаках спорить. Отдискутирую так, что родная мама не узнает.

Поговаривали, что Яковлев, несмотря на то, что академик, да еще и нобелевский лауреат, однажды раздавил в ладони свежее яблоко, легко гнул в пальцах монеты и таскал с собой снаряжения больше, чем любой сталкер из сопровождения. Ходили также слухи, что мог Гавриил не только гласом бить виновного, но и десницею покарать зело изрядно: Зона, говорят, воспитала в ученом совсем не научные навыки и приемы.

Яковлев, впрочем, только лишь положил руку на плечо Семена, но бывшему сталкеру показалось, что его придавило балкой.

— Не советую, сталкер. — Академик покачал головой. — Не доводи до греха. Очень я сейчас зол и на тебя, и на всю шайку тебе подобных, да и просто зол на все вокруг. Сил уже не остается никаких. Тут трусость твоя еще…

— Я перегорел, — угрюмо буркнул Семен.

— Виктор Минский, биолог, перегорел два года назад во время ночного забега по Зоне — группа спасалась от локального всплеска пси-активности, погибла половина состава экспедиции. Сейчас Минский, перегоревший в Зоне ученый, нашел в себе силы пойти в Москву. Он и два проводника из ваших недавно связывались с Центром — они дошли уже до Автозаводской и двигаются дальше. Василий Конюхов, физик, тоже, как ты говоришь, «окурок», недавно вернулся из города с материалом на десять диссертаций и грузом ценнейших образцов. Борис Вайсман, эколог, специалист по аномальной фауне, перегорел, когда погибла группа сопровождения, был атакован «матрицами» по трупу… м-м… по-вашему — зомби, и две ночи провел на крыше насосной станции, отбиваясь от кадавров. Когда его забрала спасательная экспедиция, он не мог даже говорить. Боря в сопровождении одного неплохого человека добрался уже до Тимирязевской, где составляет шестнадцатый отчет, после чего пойдет дальше, к центру города.

— Этого не может быть. — Шелихов отрицательно помотал головой. — Перегоревшим нельзя в Зону. Это нереально, проф.

— Для тебя — возможно, это так. Они — сумели. Победили свой страх и пошли.

— Но ведь…

Академик щелкнул ключом в замке сейфа и достал прозрачную пластиковую запайку, в которой лежало с полсотни крошечных шприцов-тюбиков.

— «Седатин-8», достаточно неплохая химия. Не способствует эйфории и полному бесстрашию, как предшествующий препарат, но внимание не рассеивается, руки, как утверждают, не трясутся, голова соображает без сбоев. И, что характерно, не вызывает зависимости и тяжелых побочных эффектов. На первое время ребята спасались этим, теперь вроде и так справляются. Так… Владислав, уведите товарища.

«Хмурый» немедленно вошел в кабинет — видимо, так и стоял под дверью, ожидая приказов начальства, — и негромко буркнул знакомую фразу: «Давай топай». Шелихов поднялся, посмотрел на академика, но тот углубился в бумаги, даже не взглянув на бывшего сталкера.

— Куда его?

— В лабораторию пока, где и был, а завтра… ну, завтра решим. И, друг мой, если не сложно, принеси бумаги остальных вместе с термосом кофе. Хочу сегодня уже с этим делом разобраться, работа не ждет.

— Будет сделано, Виктор Николаевич. Что-то еще?

— Нет-нет, пока больше ничего не нужно. Ступайте.

И Шелихова привели в уже знакомую комнату, где он и пролежал на спине несколько долгих душных часов. Какие-то смутные, неясные мысли не давали покоя. Снова пришел знакомый страх, к которому Семен так и не привык, как не может привыкнуть человек к пусть и не сильной, но настойчивой, ноющей зубной боли. Снова стаи холодных мурашек и внутренний озноб, снова вертеться на постели, мечтая о горьком глотке, и перед закрытыми глазами — серый бетонный колодец, а вместо воды в нем — хмурое небо Зоны, ржавые машины, прокисший болотный дух и острая озоновая вонь аномалий. Как сказал Гавриил — трясись всю оставшуюся жизнь, Серый. Трясись, когда засыпаешь и просыпаешься. Пусть тебя ломает от страха по дороге в магазин или на работу. Пусть вечером в темном переулке мерещится тебе серая скользкая туша с выпученными глазами. И водка, и снова — пьяное забытье, и головная боль поутру, тошнит, и от чего больше — неясно. То ли от страха, то ли от жестокого похмелья — надирался в последнее время Серый безобразно, до полного забытья. Мутило так, что трудно было дышать, что спазмами схватывало желудок, а потом, после «поправки» пивом, когда немного опускало, оставалось или идти на работу, или просто сидеть, тупо уставившись в стену, не думая ни о чем… кстати, работа. Вряд ли Семена хватятся — там, похоже, не до него. Шелихов вспомнил, что в редкий день на месте была хотя бы половина сотрудников, да и для тех, кто все же приходил, работы не было — в последний раз со склада что-то вывозили две недели назад. Зарплаты скорее всего тоже не будет — деньги у фирмы давно кончились… да тут еще и арест, будь он неладен. Ни разу не понятно, где придется жить завтра — обратно в СИЗО, а потом или тюрьма, или же снова брошенная коммуналка, где остается только доедать последние сухари. Или… и снова поганенькая мысль о куске крепкого провода. Окурок. Не человек, уже смирившийся с этим фактом.

Шелихов сплюнул вязкую слюну прямо на пол, рывком поднялся с кровати и подошел к окну. В здании было сыровато и прохладно, но в форточку повеяло знакомым зноем — безумно жаркое лето решило не кончаться с наступлением сентября, и, похоже, жара продержится еще долго. Над асфальтной площадкой перед НИИ, над огромным ржавым ангаром и даже над лесом тряслись и дрожали волны перегретого воздуха, раскалившееся до белизны солнце жарило изо всех сил. И все вокруг — блеклый, словно покрытый пылью серовато-зеленый лес, площадка, машины, мающиеся от жары люди — казались какими-то обреченными, смирившимися, ожидающими, когда и эту иссушенную землю неизбежно накроет дыханием Зоны…

И ведь некуда бежать. Что тюрьма, что коммуналка в заводском поселке, что вот этот НИИ — для Шелихова мир очень знакомо свернулся в скользкую воронку, затягивающую всё и вся в свою холодную мокрую пасть. Вслед за Москвой плавно съезжал в Зону и этот лес, и старый ангар, и само здание НИИ. Семен закрыл глаза, пережидая очередной приступ страха. Сердце знакомо заколотилось, отдавая в горло тошными толчками, онемели ноги, и Шелихов едва не заскулил по-собачьи, как побитый щенок.

— Не могу так больше, — прошептал сталкер Серый, до хруста, до кровавых лунок в ладонях сжав кулаки. Ужас вцепился в душу Семена, отравил ледяным ядом сознание, но сталкер уже решился. Ведь пошли же горелые «ботаники» в Город, получается, смогли, значит, и он справится, ведь все равно страшно, везде и всегда страшно, а там, может быть, Серый переломается, очистит душу от этого вечного озноба.

— Не могу так больше, — повторил он и, пока решимость еще не иссякла, долбанул в дверь ногой. — Слышь, охрана! Веди к начальству!

— Короче, наука… сколько за рейд денежек у вас теперь полагается скромному бродяге? — Шелихов деловито стукнул пальцами по столешнице. — И как со снарягой? А то нынче гол как сокол — ни комбеза, ни ствола.

— Налажено. — Яковлев даже не удивился, просто кивнул. — Деньгами не обидим, сейчас бюджет исследований больше, чем когда-либо.

Шелихова опять окатило морозом. Перехватило дыхание, нехорошо затряслись колени, но сталкер, порывисто выдохнув, продолжил спокойным, деловитым тоном:

— Тут вы, наука, знатную синь рекламировали, спецом для таких, как я, горелых. Знаешь, профессор, мне бы десяток-другой этих шприцов в дорогу. А то скрутит не вовремя, облажаюсь ведь.

— Это без проблем. — Яковлев просто пододвинул пластиковый пенал. — Не больше двух инъекций в сутки, учти, средство все-таки термоядерное, советую быть с ним поосторожнее. Сам знаешь, что от пятого ультраседатина с головой случается, а здесь даже клинические испытания не совсем закончены. И, Семен Андреевич… ну, бросьте вы уже этот жаргон. Не идет как-то вам, сталкер.

— Добро. Как скажешь, Гавриил. — Стараясь не показать, как трясется рука, Шелихов забрал упаковку «Седатина-8».

— Завтра пройдешь инструктаж и получишь снаряжение. Скоро прибудет твой напарник, Серый. — Яковлев крепко пожал Шелихову руку, улыбнулся. — Теперь вот узнаю человека Зоны. Молодцом, Семен.

— Знаешь что? А иди ты, наука, к лешему. Смотри не перехвали. Перед вы… выходом дурная примета. — Дыхание все-таки перехватило, но Семен справился. — Сколько обещаете?

— В среднем за один удачный выход минимум около трехсот тысяч рублей плюс премии за доставленный материал. То есть за анобы, фото, видео. Теперь сетка оплаты поднялась, так что, думаю, получите еще больше. Особенно Центр интересуется анобами, советую учесть.

— Артефактами то бишь?

— Вот ведь привычка… — Академик усмехнулся. — Да не рукотворные это объекты, уж в чем, а в этом наука уже точно разобралась.

— А какие же тогда?

— Шут знает, — громыхнул басом Яковлев. — Материал у нас накопился, очень много данных, в том числе и видеосъемок, что так называемые артефакты образуются не искусственно, а от взаимодействия аномальных полей. Другой вопрос — каким образом они там образуются. Так что правильно — анобы, или аномальные образования.

— Хабар, арты, хреновины, приблуды, бижутерия, штуки, фигни. — Шелихов начал загибать пальцы. — Еще можно цацки, плюшки, навар, фиговины, дуровины… и всем, в том числе вашим «ботаникам», понятно, что именно им из Зоны приперли. Веришь, проф, я по-всякому эти ваши артефакты…

— Анобы!

— Ну, анобы обзывал, однако ни один скупщик или лаборант не переспрашивал, об чем это я. Ведь если вы до сих пор не в курсе, чё это за хреновина с разноцветными лучиками и магнитными полями, то так ли уж важно к ней верное слово подбирать?

— Это ты, братец, к сожалению, правильно подметил. — Яковлев усмехнулся. — Твоя правда, не в курсе пока наука, что за вещи нам Зона дарит, — в курсе только некоторых свойств. Но и сам подумай, как будет выглядеть доклад?

Гавриил посерьезнел, откашлялся и прошелся возле окна.

— А теперь, уважаемые коллеги, я бы хотел рассмотреть недавно открытые свойства хреновины за номером двести семнадцать. Данная приблуда при воздействии жесткого гамма-излучения испускает быстрые нейтроны, а также образует у поверхности лабораторного стенда несколько плотных нестабильных сфер сжатого пространства-времени, обладающих чрезвычайно высокой энергетикой. Опыты в связи с этим свойством хрени за номером двести семнадцать считаю нужным прекратить, иначе, уважаемые коллеги, может долбануть так, что от лабораторного комплекса не останется в прямом смысле мокрого места. Штуковину за номером двести семнадцать считаю нужным поместить в свинцовый контейнер и отправить на специализированный полигон для дистанционного изучения.

Шелихов улыбнулся, а Виктор Николаевич, кивнув, продолжил:

— По крайней мере это бы неплохо разнообразило научные доклады — я-то еще поддерживаю внимание коллег, а вот на докладах Синявского ученые могут и вздремнуть ненароком. Так что для меня эти все ваши приблуды будут называться «аномальные объекты», а ты, друг мой, хоть горшком их обзови, только приноси побольше. Если что нам и поможет, то только вот эта, как ты говоришь, «бижутерия». Завтра сходишь в подвал вот с этой бумажкой. — Яковлев размашисто подписал синий бланк и передал Семену. — Снаряжение. Не обессудь, совсем уж современными образцами не обеспечим, но все рабочее и надежное. После встретишься с Игорем — его ты и будешь сопровождать в Москву.

— Еще один момент. — Шелихов забрал бумагу. — Тут со мной один человек был, звать Матолог. Он сейчас вроде как в тюремной больнице обретаться должен… ну, вы его вытащите, если можно, и на ноги поставьте. Товарищ очень грамотный.

— Сволочь этот ваш товарищ. Дурак. — Яковлев сердито кашлянул. — Не разобравшись, что к чему, ЦУМ со своими дружками уничтожил, идиот. Теперь из-за этого дурня мы потеряли большой запас времени, ладно, хоть успели эвакуироваться.

— Так заберете?

— Уже. Лежит ваш Матолог в нашем ведомственном госпитале, ногу ему спасают «родниковым сердцем» — как раз несколько штук Конюхов из города принес, удачно, скажем так, сходил. Еще бы чуть затянули с гангреной, то даже анобом ногу бы не выправили. Говорят, регенерация идет успешно, через три месяца должен уже ходить, а что лучей нахватается от «сердца», так вашему брату не привыкать.

Шелихов вышел в коридор и на негнущихся ногах проследовал за «хмурым» в ставшую уже почти своей комнату. Там, едва прочитав инструкцию, выцарапал из пенала крошечный овальный шприц и ткнул стальной волосок иглы в сгиб локтя. Отпустило быстро — ни сонной одури, ни вялости, как от «седатина-5», Шелихов не ощутил, но средство и впрямь было весьма эффективным — в голове прояснилось, перестали дрожать руки, и привычное, холодное ощущение в груди впервые со времен Зоны куда-то ушло, уступив место миру и спокойствию. Семен перечитал инструкции к применению и состав препарата, отметив заодно ощутимый «химический» запах от шприцов-тюбиков и написанные красным шрифтом противопоказания и ограничения — их было не сказать чтоб много.

— Фигня… прорвемся, значит. — Шелихов улыбнулся, с истинным наслаждением растягиваясь на постели. — А хорошая штука — этот самый восьмой седатин… э-эх, если бы тогда, в Зоне, таким лекарством поправиться…

Через минуту Серый крепко спал без сновидений.

Утром Семена ждали инструктаж и «выдача оборудования». Собственно, все инструкции Шелихов получил в виде ролика на компьютере и флэшки с файлами. Видимо, Яковлев решил, что для бродяги с трехлетним стажем и этого будет довольно, или же, что скорее всего, в ноль не ставил такие инструкции. Уж кому-кому, а Гавриилу-то точно было понятно, чего стоят в реальной Зоне все эти выкладки, советы и предписания, — говорят, на глазах у ученого погиб целый отряд спецов, наизусть знавших всю «технику безопасности». Серый отстраненно прослушал через наушники усыпляющий бубнеж «специалиста» о том, по каким признакам на местности определяются аномальные зоны, как пользоваться детектором и как ловчее пристрелить набегающих тварей. Среди нескольких по-настоящему дельных для новичка советов попадались, мягко говоря, не особенно толковые. Шелихов решил, что ролик был составлен кабинетным специалистом, для очистки совести поспрашивавшим сталкеров и полевых научных сотрудников. Было похоже на то, что и сам инструктаж был придуман исключительно для галочки — люди, действительно знакомые с Зоной, давно поняли бесполезность подобных инструкций. Когда «кино» кончилось, в комнату заглянул казавшийся немного помятым лаборант. Спросил, нет ли каких вопросов по теме, выключил компьютер и провел Шелихова в подвал. Там его уже ждал «хмурый», который теперь выглядел куда приветливее, чем в первую встречу.

— Владислав Чернов. Можно просто Слава, хотя и Владом тоже зовут. — Чернов крепко пожал руку Семена. — Ну что, закончил с инструктажем?

— Ну, можно и так сказать. — Шелихов пожал плечами. — Ничего нового не узнал.

— И не узнаешь. По крайней мере из того кина, что ты недавно смотрел. Добавлю от себя — там не совсем та Зона, к которой ты привык. Некоторые из ваших быстро осваиваются, некоторые — сложнее, знаю трех знаменитых бродяг, что вообще не смогли в Москве даже простые маршруты для техники проложить. Сколько людей, столько и мнений — кто говорит, что там вообще фигня, как по бульвару ходить можно, для кого-то — Зона и есть Зона, а по некоторым отчетам в аду проще бывает, чем в Городе. Короче, аналитический отдел у нас буксует пока — данные противоречивые и слишком пестрые, чтобы делать какие-то выводы. От себя скажу…

Владислав ненадолго задумался, затем мотнул головой, словно решившись.

— Короче, друг, там полная хана, если быть честным. Не только мародеров куча, так еще и твари что ни день, то новые, по ночам из метро что-то такое прет, что одним видом с ума свести может, аномалии, временные воронки и прочая, пока совершенно неизученная дрянь. Что и как с этим делать — мы еще не в курсе, остается только наблюдать.

— Потому и отправляете научников, я так понимаю?

— Научников? Хм… ну и словцо. Да, потому и отправляем, чтобы хоть как-то разобраться. Да только ученых, незаменимых ученых, у нас немного. Потеря каждого — удар не только по нашему Центру, но и по вообще всем шансам победить эту заразу. Мы уже потеряли в Москве половину научного состава, причем в сопровождении очень опытных бойцов, людей, которых я подбирал лично. Людей, в которых я был уверен совершенно. Они все погибли.

Чернов надолго замолчал, на его скулах заиграли желваки, и Семену показалось, что взгляд «хмурого» сверкнул откровенной ненавистью.

— Погибли. Все. Тогда Яковлев предложил для сопровождения экспедиций находить уголовщину вроде тебя. Да не смотри волком, я вас, сталкеров, как облупленных знаю — шесть лет начальником четвертого пропускника в той еще Зоне насмотрелся. По мне, так всех вас…

Владислав осекся и опустил плечи, хотя взгляд, направленный на Шелихова, потеплевшим назвать было сложно.

— В общем, несмотря на мой протест, Яковлев приказал разыскивать бывших мародеров, сталкерье из Зоны сманивать любыми средствами, разыскивать вас по разным бандам и притонам. Те, кто разжирел с зонного хабара и особняки отстроил, сразу на фиг посылали. Остальные кто по наркоте скололся, кто спился, кто, как ты вот, в дыру забился и свое доживал… людей среди вас немного, в основном шкуры.

— Слушай, псина… — Шелихов приподнялся и сжал кулаки. — Я твою породу хорошо знаю. Ты, мразь, по людям с вышки днем стрелял, а ночью за хабар и деньгу их же в Зону пропускал, в курсе я, с чего у барбосов на пропускниках ремни на брюхах не сходились. И ты мне, сука, тут проповедь не читай, а лучше вспомни, почему вы в каптерках водку трескали вместо того, чтоб в Зону ходить, кто вместо вас «ботаников» охранял и дороги провешивал. Ты, может, и жив сейчас потому, что какой-нибудь Ваня вместо тебя в аномалии сгинул.

Удар у Чернова поставлен был хорошо. Кулак, пролетевший мимо уха Серого, обдал тугой волной воздуха, шевельнул волосы, но сталкер за долю секунды почти на инстинкте отклонился немного назад и вправо, затем на автомате присел, уклоняясь от второго сокрушительного удара, одновременно с этим нанеся короткий злой тычок костяшками пальцев в пах «хмурого». Чернов глухо взревел от боли, согнувшись почти пополам, а Серый, не поднимаясь, рубанул кулаком по налившейся краснотой шее. Удар пришелся чуть ниже уха, и его силы могло хватить для того, чтоб человек потерял сознание, но «хмурый», видно, хорошо держал удар. Точно так же не получился рубящий в почку — Семену показалось, что он долбанул кулаком не по спине, а по бетонному блоку — мышечный каркас «хмурого» впечатлял. Впрочем, удар частично достиг цели — Чернов взвыл еще громче, но уже распрямлялся, и Шелихов понял, что его сейчас в лучшем случае просто покалечат. В худшем, может быть, даже убьют. По крайней мере в яростном хрипе бывшего начальника пропускника зазвучали нехорошие ноты.

— А ну прекратить! — Оперный бас Гавриила отскочил от бетонных стен, но Чернов уже мощно, без замаха гвозданул Серого по плечу — от этого удара Семен не смог увернуться, и рука сразу отнялась, повиснув плетью, — «хмурый» бил профессионально. Следующий удар должен был раскрошить сталкеру зубы и сломать челюсть, но Яковлев успел ухватить разбушевавшегося военного за шею и толкнуть от Семена. «Хмурый», несмотря на внушительные габариты, отлетел к стене, едва не сделав сальто, — сила у академика была действительно медвежьей не только по слухам. Чернов, хрипя от ярости, вновь кинулся в бой, но Яковлев неожиданно профессионально «принял» его быстрым захватом, вывернул руку и красиво уложил на кафельный пол, придавив коленом.

— Прекратить, я сказал! — гаркнул он еще раз так, что казалось, с потолка посыпалась штукатурка. — Майор Чернов, отставить немедленно.

— Есть отставить… — на удивление спокойно пробубнил лежащий Владислав, и академик помог ему подняться.

— Опять за старое? — спросил он у военного таким тоном, каким обычно учитель отчитывает ученика-двоечника, в очередной раз не подготовившего домашнее задание. — Сколько раз вам напоминать о том, что оскорбления и уж тем паче рукоприкладство не-до-пус-ти-мы! Что вы себе позволяете? Чуть что, начинается…

— Да все они уроды, Виктор Николаевич, — как-то бесцветно буркнул, словно сплюнул Чернов. — Не пойдет нормальный человек в Зону. А уж тем более не выйдет оттуда… кто знает, может, эти козлы и растащили заразу по всей стране…

— Майор Чернов! — Академик прищурился. — Если бы не эти, как вы выражаетесь, «козлы», мы вообще ничего и никогда бы не добились. Ни там, ни здесь. А кто растащил — еще не очевидно. Давай-ка ключи от оружейной, я сам выдам оборудование… все. На сегодня свободен.

— Виктор Николаевич…

— Завтра в десять ноль-ноль быть на месте. А пока остывать и отсыпаться. Все, Владик, уходи, отдышись… не дело так, друг мой. Сегодня я сам.

Дождавшись, пока за «хмурым» закроется толстая, обитая металлом дверь, Яковлев обернулся к Серому.

— Не держи на него зла, уважаемый… он в каком-то смысле тоже горелый — много натерпелся от вашего брата. Честный, знаешь ли, очень, настоящий человек… не по нутру ему были и взгляды, в сторону отведенные, и мзда со сталкеров — гонял и своих, и чужих по этому поводу, рапортами начальство заваливал. Стреляли в него не раз из-за угла нечистоплотные дяди, а когда и свои втихаря прибить хотели — он службу в Зоне забросил и обозлился окончательно. Но человек, поверь, золотой — я ему верю как себе, если не больше. Не знаю, что бы Центр без него делал.

— Может, и так. Но я вояк, хоть и бывших да честных, не выношу, проф. Крови они мне попили будь здоров. — Шелихов потер плечо, где уже наливался багровый синяк. — Уж не обессудь. И учти — если в ходку отправишь, то лучше этого со мной не посылай. Не надо.

— Что ты, право слово. Не в обиду, но вы как дети. — Яковлев вздохнул. — Неужели так и осталась привычка, как у зверей, по цвету шкуры всех делить? Ну глупо же, просто невыносимо глупо, уважаемый! Скажи, ну вот если бы заплутавших солдат в Зоне встретил, то неужели бы не вывел?

— Само собой, вывел бы, — кивнул Шелихов. — Иначе им до первой аномалии дорога, знаем, видели.

— Вот видишь! А здесь тогда почему так?

— Там — это там, Виктор Николаевич. А здесь — это здесь. Две большие разницы, как говорят в Одессе.

— Скажи еще, что здесь вам не тут, — улыбнулся Яковлев. — Хорошо, понял я тебя… военных в сопровождении не будет, хотя и была мысль дать вам третьим толкового бойца.

— Он в Зоне был, проф?

— Немного да, полгода на «внешней точке» пробыл, после легкого ранения из госпиталя был вызван к нам — Владик постарался. Контрактник, доброволец, но, как мне кажется, не по идейным соображениям — хочет парень денег подзаработать на семью да на жилье. Женат, дочки у него есть, по-моему, они в Самаре сейчас.

— Парень из эвакуированных, я так понимаю?

— Да. Москвич. — Яковлев согласно кивнул головой. — Далеко ведь не всем жилье досталось после эвакуации, а в палатках зимовать, знаешь, удовольствие сомнительное.

— Если за деньгами идет, то пусть будет, — неожиданно для академика согласился Серый. — Эти обычно без идейных заездов и к психике меньше склонные. У них как-то к Зоне отношение… ну, осторожнее, что ли. Меньше рискуют и на амбразуры не кидаются.

— Эх… ну и человек же ты, сталкер, — академик усмехнулся. — А я вот все больше идейным в Зоне доверяю, и что-то ни заездов у них не обнаруживал, ни прочей, как ты выражаешься, психики. Знаешь, бродяга, у меня между лопаток нехорошо свербеть начинает, если спину взялся прикрывать тот, кто в Зону за одними только деньгами пришел.

— И что, стреляли? — спокойно поинтересовался Семен.

— По счастью, нет. — Яковлев пожал плечами. — Однако мне все же куда проще с идейными. Кстати, контрактник из тех, с кем я бы в Зону пошел. Вам тоже советую.

— И кто еще идет?

— Ученый. Мой бывший студент, физик, второе, биологическое образование получил здесь, практически дистанционно, в общем, голова золотая. Доброволец — вызвался сам.

Шелихов немного поежился. Не нравились ему разные «добровольцы», ох как не нравились. Сколько раз видел, как гробятся в Зоне именно те, кто туда лез именно за мечтой, идеей какой-то, — либо просто пропадали такие без следов, либо и сами умирали, и проводника заодно гробили. Очень капризна сволочь Зона. Какой-нибудь мелкий мародер, таскающий из брошенных домов цветмет или сервизы, годами может по гнилым поселкам лазить, а мечтатель и пяти шагов от лагеря не отойдет. Проповедники, разнообразные искатели правды, люди, что за Мечтой шли даже на смерть, обычно эту самую смерть и находили. Зоне, похоже, было наплевать, кто в нее приперся — полусумасшедший оккультист или простой честный романтик, — жрала и тех, и других с одинаковым равнодушием. Своя у нее, паскуды, справедливость. Бывали, конечно, исключения, отдельные случаи, которые правило только подтверждали. Была, была в Зоне одна парочка, какой-то матерый бродяга с девчонкой, где только не ходили, но, по слухам, добегались все-таки — во всех барах и лагерях поминали, хоть и перегорел в то время Серый, однако же, тот случай запомнил. Потом, конечно, слухи пошли, что вернулись они, да это уже скорее всего байки — с той стороны сталкеры только в одном виде возвращаются. Зона, тварь, и мертвым покоя не дает.

— Эх, наука… уж эти мне добровольцы, — сморщился Шелихов. — Мрут они, проф, словно мухи. Нельзя таким в Зону.

— Послушай, сталкер… ты, не кто-нибудь, а именно ты нас из мертвого города вывел, когда все проводники наши полегли в аномалиях. Ты, Серый. И мы все выжили там. И среди нас не было ни одного человека, кто бы пошел в экспедицию силком или по меркантильным соображениям. Ты нас вывел. Если кто и проведет Игоря в Москву, то только ты.

— У вас просто крепких, надежных сталкеров не осталось, наука. Мусорщик я, не более, считай, всю свою Зону по мизеру собирал. То, что вывел вас, так это просто повезло нам по-крупному. Во второй раз такого везения уже не будет.

— Ты нас вывел, — упрямо повторил Яковлев. — Мусорщик, говоришь? Как же ты тогда до мертвого города дошел, по мизеру собирающий?

— Глупость свойственна человеку, никто из нас не идеален в этом плане, проф. Я был большой дурак, что туда поперся, а вы еще тупее, так как целой экспедицией туда сунулись. Самоубийство, проф, большущий грех, если вы не в курсе.

— Тогда я тебя совсем не понимаю, Семен. Ты же согласился на задание.

— Ну, согласился.

— Так в чем же дело, уважаемый?

— Эх, проф… не от хорошей жизни я в Город собрался. И не в деньгах интерес у меня, они дело десятое, если честно. Я человек скромный.

— Неужели науке решил помочь? — с намеком на иронию спросил Яковлев.

— Да чихать я хотел на вашу науку, не в обиду тебе будь сказано. Занозу я иду вытаскивать, проф. Болит, сволочь, жить не дает. Сил уже просто нет никаких.

— Понимаю. Это хорошо, сталкер. Правда хорошо.

— Да ну тебя на фиг, проф… — отмахнулся Серый.

Яковлев хмыкнул, достал из кармана небольшой коммуникатор, нажал несколько кнопок.

— Будьте добры, Тимохина в подвал… и выпишите ему сразу ордер на выдачу оборудования, я заполню… да, конечно. Ладно-ладно, если что, то все вопросы ко мне. Жду.

Через несколько минут по лестнице спустился низенький и весьма упитанный мужчина с круглой, похожей на тонзуру лысиной.

— Господин академик, заявки на обеспечение составляются заранее и утверждаются в администрации. Под монастырь вы меня когда-нибудь подведете с вашими… внезапностями. Сами понимаете, оружие, без особых разрешений такая статья может влететь! Невозможно просто с вами…

— Михаил Васильевич, ну, довольно… все бумажки оформите задним числом, это ведь несложно. Если что, можете сослаться на пункты шесть и девятнадцать особых разрешений для ЦАЯ за моей подписью.

— Сегодня, может быть, и разрешено, — буркнул Тимохин. — А завтра, уж простите за выражение, за все эти задние числа меня могут крепко взять за, соответственно, заднее же место. Законы никто не отменял, несмотря на все эти чрезвычайные обстоятельства.

— Разрешаю валить все на меня. Если это самое завтра наступит, то, уважаемый, я смогу найти оправдания всем, как вы говорите, злоупотреблениям. Прошу заметить, на самом высшем уровне.

Михаил Васильевич грустно вздохнул и зазвенел ключами от «закромов». Тяжелая металлическая дверь с натужным скрипом открылась, замерцали лампы дневного света, и Шелихов почувствовал легкий, очень знакомый запах: смесь металла, ружейной смазки, пищевых концентратов и даже смолистого дерева от новых ящиков. Так обычно пахло в подвалах барыг Зоны и складах «ботаников», где разные штуковины из Зоны превращались в тушенку, патроны, сухари, водку, а если ходка была немного удачнее, чем обычно, то и на тонкую «котлету» зеленовато-серых или оранжевых бумажек. Знакомо все… Зона словно решила вернуться к Семену еще и в запахах, словно мало ей было новостей, слухов и плотной, почти физически ощутимой волны ужаса, что распространялся от Москвы.

— Идите за мной, — ворчливо пробубнил Тимохин, поворачивая в одну из боковых комнат бывшего, видимо, убежища, переоборудованного под склад. — Вас ведь трое будет?

— Да, стандарт, — кивнул Яковлев.

— Тогда получайте… так… по два сухпая каждому, итого шесть. — Михаил Васильевич положил на стол коробку зеленых пластиковых упаковок — Серый узнал в них весьма недешевые, но очень высоко ценящиеся сталкерами ИРП-Б. Такими наборами мог похвастать не каждый бродяга — «армейцы» обеспечивали «иэрпэбэшками» только одну, «свою» группировку Зоны, не раз военных выручавшую, а те, обеспеченные, не горели желанием делиться.

— Побольше бы… — Шелихов подтащил к себе плотную зеленую запайку, щелкнул по ней ногтем. — Мировая штукенция.

— Не допрете, — ответственный по снабжению отрицательно покачал головой. — В Москве, если что, магазины остались, можно набрать консервов, говорят, сроки годности не вышли, выберете.

— Допру. — Серый взвесил запайку на руке. — Еще один давай.

— Ну, смотри… так, теперь с одежей. Извиняйте, господа хорошие, армейские защитные комбезы выдать не могу — запрещено. Слишком уж добыча будет заманчивая для местных мародеров, их сейчас в Москве тьма, и ничего с ними пока не сделаешь — в Город нужно регулярную армию вводить. Так что лопайте что дают — размер вроде ваш.

Рядом с сухпайками лег комплект обычной армейской камуфляжки, разве что цветом немного посерее, да и ткань была заметно толще.

— Ну и нафига мне это тряпье? — Шелихов разочарованно отодвинул костюм. — Вы же научники, должна быть у вас одежка посерьезнее. Только дурак в Зону в камуфле попрется…

— Там не совсем та Зона, сталкер, — тихо проговорил Яковлев. — Поверь, разницы особой нет, что вляпаться в местные аномалии в тяжелом скафандре, что вот в этой, как ты выразился, камуфле. Результат один будет… да и о радиационных очагах пока сведений не поступало.

— Ну, это не совсем тряпье, дорогой товарищ, — немного обиженно протянул Тимохин. — Конечно, далеко не броня, но штука достаточно прочная, не промокает, почти не режется — новая ткань, специально для полевой формы разработанная.

— А если пуля?

— Если попадут, то, значит, все, — хмыкнул академик. — Знаешь, сталкер, я пока ни одного случая не знаю, чтобы бронежилет или шлем действительно спасали человека от винтовочной пули или очереди в упор. А те, что спасают, весят столько, что через несколько часов по пересеченной местности ты все на свете проклянешь.

Шелихов неохотно забрал костюм и армейские ботинки с высоким берцем — конечно, это было не совсем то, чего он ожидал. В «Кольчуге» или даже «Покрове» сталкер, конечно, чувствовал бы себя куда увереннее. Знакомых, привычных по Зоне приборов Серый также не получил, и это тоже не добавило хорошего настроения — к любым новинкам сталкер относился очень подозрительно.

— Вот… «Шелест-3». Весь комплект, как говорится, в одном флаконе. — Тимохин вскрыл небольшой пластиковый кофр и вытащил нечто, очень похожее на большой телефон-«раскладушку» с широким дисплеем и тремя толстыми, смахивающими на пеньки антеннами. — Модель новая, но уже проверенная. Широкополосный сканер аномальных полей во всех диапазонах, следящий интеллектуальный модуль, система предупреждения «Сенсор-М», блок питания на анобе, заряжать не придется. Встроен также очень неплохой дозиметр, но он, наверно, не пригодится. Противоударный корпус, начинка стойкая к электромагнитным импульсам. Могу дать только один на группу. Ну и три ПМК для связи. Все настроено. — Рядом с детектором легли знакомые Серому миникомпьютеры. — Но особо не советую рассчитывать на уверенную связь. К сожалению, принимает не всегда и не везде — спутниковый сигнал искажается большую часть времени, а станции-передатчики регулярно или горят, или за каким-то чертом ломаются местным контингентом.

Напоследок ответственный выдал рюкзак и походную аптечку, после чего вся компания проследовала к бронированной двери оружейной. Выбор там, на первый взгляд, был не особенно велик — Шелихов не заметил ни снайперского оружия, ни зарубежных образцов. В основном на стеллажах стояли ящики с АК-74М и «цинки» с патронами, на отдельных стендах тускло поблескивали воронением стволы автоматических дробовиков, еще какое-то незнакомое Семену оружие лежало на столах.

— Есть у вас юсовские эфэнки, что спецом для джунглей были придуманы? — с некоторой надеждой спросил Шелихов.

— Это какие же?

— Модуль штурмовая винтовка плюс подствольный дробовик. Эф-эн, Фабрик Насьональ.

— Так это же вроде Бельгия, при чем тут американцы? — удивился Тимохин.

— Они как-то заказывали в двенадцатом году. Назревал у них там конфликт в Южной Америке, — пояснил Яковлев. — Хорошее, кстати, оружие, я предлагал закупить, но, как всегда, вмешались наши твердолобики. Нет у нас такого, сталкер, и, наверно, еще долго не будет.

— Тогда беру автомат. — Серый кивнул в сторону ящиков с АК.

— Дело ваше, — Тимохин пожал плечами. — Но я бы посоветовал одну новую модель попробовать, буквально месяц назад массовый выпуск наладили. Оружие на базе того же самого автомата Калашникова, но со схемой булл-пап, что-то вроде ОЦ «Гроза», только размером, само собой, побольше. Единственное, вместо гранатомета подствольный дробовик имеется — многоцелевой вариант, короче.

— На сколько зарядов ваш подствольник?

— Только на три, к сожалению. Зато калибр двенадцатый.

Шелихов задумался. Многие сталкеры часто брали с собой в Зону не привычный «калаш», а легкий пистолет-пулемет и дробовик с самой крупной картечью. Первого вполне хватало против двуногих зверей, второго — для всех остальных. Страшная штука — девять картечин. А если из двух стволов быстрый дуплет — то во врага уже летят восемнадцать свинцовых шариков, каждый из которых размером почти соответствует пистолетной пуле из «макарова», притом что скорость у картечин на ближних дистанциях даже выше. И что такое эти «восемнадцать пистолетов» разом и в упор, Серый видел. Редкая тварь такую свинцовую оплеуху выдержит, а уж что с человеком делает густой сноп картечи, Шелихов предпочитал не вспоминать…

— Тяжел небось… — сталкер предположил одну из самых неприятных сторон комбинированного оружия.

— Ну… есть немного. Около четырех с небольшим кило.

— Терпимо. — Шелихов прикинул, что и как разместить в рюкзаке и от чего скорее всего придется отказаться. Термос, наверно, побоку, водку тоже можно не брать — не особенно уважал в той, старой Зоне это средство Семен и зачастую ходил без «фляна» в рюкзаке. Ходил миф о том, что радиацию беленькая выводит, хотя единственное, что она у сталкера выводила, так это здоровье из печени — многие, ох, многие бродяги никакой меры не знали…

— Беру, короче. — Семен решился.

Оружие внешне и впрямь напоминало «Грозу», с той лишь разницей, что выглядело намного длиннее за счет дробовика, от чего казалось громоздким. В комплекте шел также простенький коллиматорный прицел — оно, впрочем, было и правильно: снайперским назвать пусть модернизированный, но все же «калашников» было сложно. Несмотря на внешнюю «ляпистость», в руки оружие легло удобно, хотя Шелихов и отметил, что баланс «гибрида» был далеко не идеальным. В остальном «помесь» отличалась знакомыми узлами старого доброго автомата Калашникова — Семен решил, что без особого труда освоит новое оружие.

— Надежное хоть? — спросил он больше для очистки совести, так как «ствол» уже начинал нравиться.

— Пока не жаловались. На полигоне испытания прошла с блеском. — Тимохин с кряхтением выволок из-под стеллажей патронный ящик. — Конечно, не для простого бойца, гадского отношения к себе эта цаца не терпит. В полевых условиях начинала тупить только тогда, когда солдат загаживал ее донельзя, так, как только наши таланты и умеют. Будешь ухаживать — не подведет.

— Дык это с любой пушкой так, — согласно кивнул Серый. — Мы это дело очень подробно проходили. На личной шкуре, так сказать. Ну и последний вопрос, значит. Комбезы нам, как понимаю, улыбнулись по известной причине, а с этой пушкой как? Трофей все ж таки тоже не слабый.

— Э-э… м… — Тимохин замялся. — Не знаю уж откуда, но значительная часть городских банд и сталкеров вооружены достаточно неплохо, м-да… поверьте, там есть образцы и получше вашего АК-110 м. Оружие не только российское, хватает и натовских стволов, и совсем уж экзотики вроде модульных автоматов… безгильзовые боеприпасы, сверхточное снайперское оружие едва ли не штучного изготовления, гранатометы и прочая, и прочая… не спрашивайте. Не знаю, откуда у бандитов и самого разного сброда такие пушки.

— Я догадываюсь, — с трудно скрываемым раздражением в голосе произнес Яковлев. — Знали бы вы, господа хорошие, какие деньжищи теперь крутятся в сфере оружейного бизнеса той же самой Европы, я уж не говорю про США. И какие деньжищи делаются со всех Зон мира вместе взятых, тоже, думаю, объяснять не нужно. Тут вам и спрос, и предложение, и почти бесплатные полевые испытания в самых суровых условиях — благодать, да и только.

— Оружие, естественно, без маркировки, — хмыкнул Шелихов.

— Определенно без каких-либо клейм, — кивнул ученый. — Очень и очень знакомая картинка, не находишь, сталкер?

— Так точно, нахожу… — Семен вздохнул. — Видели такие стволы.

— Была когда-то странная группировка в той еще Зоне. Фанатики, что-то вроде странной секты, очень неплохо вооруженной европейским и американским оружием. Нужно заметить, прекрасного качества, явно фабричного производства, причем ни один производитель ни разу не признался, что это его поделки. Наши комиссии их представителям чуть ли не в нос трофейным оружием тыкали, а те — знать, мол, не знаем, ведать не ведаем, морды честные, глаза честные, улыбки что твои оскалы. Подавайте, говорят, в высшие инстанции, пусть расследуют. И, заметь, сколько ни подавали, по результатам ноль целых ноль десятых. А мы потом удивляемся, откуда это у американцев лазерное оружие появляется на наших, родных анобах и как получилось, что в Бельгии уже выпускают электромагнитные ружья, угадайте, на каких блоках питания. Бартер, мать их…

Не впервые Шелихов слышал, как нобелевский лауреат академик Яковлев вворачивает крепкое словцо, бывает, что и не одно. Теперь тираде ученого мог бы позавидовать матерый сталкер — Яковлев был по-настоящему разозлен и расстроен.

— Подумать только… первое, представляете, первое же исследование первого аноба, а также, соответственно, первое использование было проведено исключительно в военных целях. Мало нам было других опаснейших дубин, чтоб друг дружку по черепам охаживать. Идиоты…

Тимохин, спросив, будут ли еще какие просьбы, с грохотом закрыл дверь и начал мелким, похожим на длинную строчку запятых почерком заполнять несколько серых бланков. Яковлев, не дожидаясь, размашисто поставил подписи и отправился по своим делам, буркнув, что и так потерял чересчур много времени и его ждут. Семен же, зевнув, пошел высыпаться перед выходом.

Утром, еще до рассвета, Шелихова разбудили. Незнакомый, немного запинающийся лаборант в мятом синем халате осторожно постучал Семена по плечу, пробубнив «уважаемый… это… ждут вас», и сталкер, облачившись в грубоватый, но при этом удобный камуфляжный костюм, поднял с пола разгрузку и полупустой рюкзак. Снаружи были еще густые осенние сумерки, непривычно прохладные после обжигающе жаркого лета, и из почти черного леса над грязным асфальтом и путаницей засыхающей травы медленно плыл густой сероватый туман. По ногам повеяло влажным холодком, в воздухе пахло утренней свежестью и лесной прелью. Шелихов нащупал сигареты, закурил и, кивнув на лес, сказал:

— Ишь, какой туман… если заморозков не случится, глядишь, мировые опята пойдут, да и беленьких можно будет поискать в березняке. Эй, наука, вы как, в лес за грибами не ходите? Рядом ведь.

— А? — Лаборант с удивлением оглянулся. — Э-э… нет. Туманы, говорите? М-м… вот, странно, кстати. Да…

— Тебя как звать? — спросил Семен запинающегося парня.

— Дмитрий Анатольевич. Да… туманы это от Москвы. Непонятное метеорологическое явление. Здесь это… почти каждую ночь весь лес белым заливает, ну. У нас даже есть тут одно… м-м… наблюдение, да. После заката и часов до шести утра примерно туманы, да такие, что руки не видно. Мы в это время, ну, кто в ночные смены в лабораториях, за ворота не выходим. Тут заблудиться можно, и… ну, время плохое. Москва тут… рядом почти.

— Время плохое, говоришь… — Шелихов задумчиво посмотрел на тонущие в сером мареве лес, стены, вышки и глубоко затянулся, пытаясь прогнать зябкое, неприятное ощущение в груди. «Перед поездкой точно вмажусь институтским средством, — подумал Семен, — хватило бы его до конца ходки», на что кто-то ехидно и почти ощутимо прошептал: «Ну, до конца твоей-то ходки его точно хватит».

— Ну, да. Время туманов, — совсем тихо проговорил лаборант Дмитрий Анатольевич. — Это… до свидания. Ваше оружие и патроны получите на пропускнике. И… э-э… удачи вам.

— Шелихов! — окликнули с поста, и Семен получил на руки выбранный вчера автомат, четыре магазина к нему и две коробки крупной картечи. Также неразговорчивый хмурый лейтенант выдал ему полностью оформленный допуск «младшего научного сотрудника», дождался, пока Шелихов поставит свои закорючки на каждом из десятка серых казенных листков. Вместе с Семеном к столу подошел еще один тощий, хлипкого вида мужичок с буквально орлиным профилем и очень знакомым бронзовым загаром кожи — этот оттенок был виден даже несмотря на некоторую природную смуглость. Загар был слишком типичным, а лицо — обветренным.

— Недавно оттуда? — тихо спросил Шелихов.

— Здравствуй, дорогой. — Незнакомец широко, приветливо улыбнулся. — Смотрю, ты тоже там был, да? Рыбак всегда найдет коллег даже в бинокль. Серый, да?

— Он самый. — Семен даже немного удивился.

— Значит, живой ты. Хорошо. Меня помнишь? Я Вах, так там звали, а вообще я Гагик.

— Здорово, Вах. Не помню, извиняй.

— Ну что, правильно, не помнишь. Совсем был плохой, очень трясло тебя тогда. Я вместе с Матологом тебя выводил.

Шелихов промолчал.

— А я вот согласился тут поработать, — сообщил Вах. — Всегда хотел Москву посмотреть. Мечтал. У меня ведь брат в Москве жил, а я ни разу к нему и не приезжал — дела все, дела… потом брат разорился, в Зону поехал, и я с ним. Он там тоже торговал, магазин сделал, а я просто в Зону ходил, только деньги собрал, и тут — бац… э-эх… хоть так посмотрю.

— Делать тебе нечего, дружище. — Шелихов невесело улыбнулся. — Москвы уже нет…

— Не говори так. — Гагик поморщился. — Почему нет? Дома, улицы, Кремль остались, не развалились. Красиво, понимаешь? Всегда хотел посмотреть. Нет, правда очень хотел — брат рассказывал, какая красота там. С детства мечтал сам по улицам походить. Жаль, с людьми опоздал познакомиться.

— Так ты что, за красотой туда идешь? — искренне удивился Семен.

— Да, за красотой, — широко улыбнулся Вах. — Деньги, конечно, дают хорошие, но их и в Зоне можно найти. Но в Зоне, знаешь, красоты нет… ну, может, и есть, но я ее не вижу. А человеку нужна красота, он без нее чахнет. Мечта тоже нужна, чтоб человеком всегда оставаться. Вот я иду за мечтой. Надо.

— А не дурак ли ты часом, уважаемый? — беззлобно, полушутливым тоном спросил Шелихов.

— Конечно, пока еще дурак. — Вах негромко хохотнул. — Вот когда найду красоту, стану умнее. Заодно и хорошим людям помогу, ученым. Авось не сгинем, найдем, кому чего надо.

— Ну что же, удачи, бродяга.

— И тебе. — Вах крепко пожал руку. — Береги себя, сталкер.

Сталкер махнул на прощание рукой, кинул на плечо автомат, такой же, как и у Семена, и потопал к небольшой группе научников. Скоро подъехал уазик, группа оперативно погрузилась в него, и машина исчезла в серой пелене лесной дороги, только некоторое время был еще слышен звук мотора. «Ботаник» Серого где-то задерживался, не было и бойца сопровождения, и потому Семен, стараясь унять мандраж, начал прохаживаться по двору. Ожидание затягивалось. Взошло солнце, начало ощутимо припекать, хотя туман почему-то не спешил расходиться — над землей по-прежнему висела легкая серая дымка. НИИ, а точнее, ЦАЯ, его так называемый «полевой филиал» уже давно работал, да и, похоже, не прекращал работать и ночью: вялые, сонные лаборанты и младшие научные топали к приземистой двухэтажке общежития, им на смену выходили другие. В здании что-то надсадно гудело, потрескивало, из бронированной инкассаторской машины выносили тяжелые, похоже, освинцованные ящики с надписями «Аномальный объект. Чрезвычайно опасно! Вскрывать только в боксах ОЗБ!». Все как было там — те же лица, коробки, бронзовый загар, даже само здание, и в этом Семен был уверен, пустовало довольно продолжительное время, прежде чем его заняли эти чудные «ботаники» из какого-то там ЦАЯ, то бишь «Центра Аномальных Явлений», о котором раньше Шелихову слышать не приходилось. Но в том, что институт имеет к Центру непосредственное отношение, Серый даже не сомневался.

Семен присел на полуразваленную садовую скамейку в тени большого куста сирени, вытащил из пачки последнюю сигарету. Закурил, подумав о том, что теперь с табаком могут возникнуть трудности — магазинов поблизости точно не было, а в Москве далеко не факт, что осталось что-нибудь на полках брошенных супермаркетов — если не увезли владельцы, так точно уже растащили местные бродяги. Тяжелая, сонная апатия и тревожные предчувствия создавали особенно тягостное настроение, и Шелихов настолько ушел в свои мысли, что даже не заметил, как возле него появился и робко откашлялся высокий худой мужчина в мешковато сидящей «камуфле».

— Здравствуйте… меня зовут Игорь Андреевич Лазарев. Вы, насколько я понимаю, проводник…

— Серый. Называй Серым, мне так привычнее, ну и примета такая есть. Если официально, то Семен Шелихов.

Серый присмотрелся к Игорю внимательнее. «Ботаник», стопроцентный «ботаник», к виду которых Шелихов привык еще в Зоне: очки, посаженные чуть ли не на кончик носа, от чего «ботаник» мог быстро, с каким-то особенным, внимательным прищуром глянуть на собеседника. И взгляд тоже особенный, какие только у увлеченных людей бывают: немного отстраненный, добродушный и одновременно с этим доверчивый чуть ли не до наивности. Ох, немногие ученые с такими вот открытыми, честными глазами выживали в реалиях Зоны, сколько раз было, что полагались эти научные ребята на какого-нибудь встречного бродягу. И ведь даже мысли не допускают, что оный бродяга, который только что в лицо улыбался и обещал до базы провести, потом просто выстрелит в затылок на какой-нибудь тихой тропе, чтоб научный комбез пулей не портить. Не шла впрок такая наука «ботаникам» Зоны, и потому нередко в продаже у нечистоплотных барыг бывали комбезы-самоделки из особенно стойкой зеленой ткани, а также детекторы научные и весьма недешевые аптечки. Была у Игоря и бородка — какое-то неписаное правило бывало у ученых Зоны, что-то вроде знака отличия: в Зону если выходил, пусть даже на окраину, но если «полевая работа», какой бы пустяковой она ни была, состоялась, «ботаник» обязательно отпускал бороду, бородку, иногда даже бородищу широкой лопатой. Настоящая традиция возникла, которую все негласно соблюдали, — по слухам, даже один из академиков, носивший небольшую бородку клинышком, специально вышел в Зону, чтобы сохранить свое украшение, не нарушив обычай. Так что этот «ботаник», Игорь, в Зоне был почти наверняка.

— Лазарев, значит… — буркнул Семен. — Выходы были?

— Да… ну, конечно, — негромко ответил ученый, почему-то смущенно улыбнулся и пригладил бородку. — Это… м-м… заслуженный знак, не подумайте…

Игорь помолчал, потом хмыкнул и почему-то махнул рукой, словно отгоняя муху:

— А… ладно, пусть…

— Ты о чем это? — спросил Шелихов.

— Да вот мы с Андреем все-таки рассчитывали попасть к… кхм… — Лазарев покусал нижнюю губу. — М-м… ну, думали, нас другой проводник поведет. Вах, кажется? Он сегодня приезжал, из Зоны.

— Да, Вах, — кивнул еще один человек, видимо, Андрей, с заметной неприязнью посмотревший на Серого. — С нами должен был идти Вах, сталкер. Из Зоны. Но его еще с утра перехватила группа профессора Савицкого. К сожалению.

Шелихов вспомнил, что академик говорил о военном, который должен был идти с ними, но невысокий, крепко сложенный мужчина лет примерно тридцати на человека армии был не очень похож, скорее либо на научника, либо на сталкера-одиночку. Особенно странной для Семена была манера говорить — Андрей произносил слова негромко, медленно, как будто даже мягко, что так не вязалось с привычным для сталкера образом военного. Впрочем, и встречаться сталкеру с армейцами приходилось только на блокпостах, где обычным делом был грубый, рявкающий окрик, сощуренный злой взгляд и ствол автомата, словно ненароком направленный в живот. Говорили, что давно не стреляют военные в вольных бродяг, а с одной группировкой чуть ли не дружат, но, как бы то ни было, память крепка была у всех. Хорошая, прочная память у сталкеров, запомнивших поборы на постах и пулеметы на вышках. Да и у военных она ничуть не хуже: кусок смертоносной зонной дряни в окно или пуля из ночной темноты запоминаются надолго. Но неприязненный, колкий взгляд, в котором так явно читалось сомнение, был, похоже, связан не с былой враждой. Шелихов понял, что Андрей скорее всего в курсе, что выделили им в проводники «окурка», сталкера, чьи шансы в Зоне приближаются к нулю. Ничего обидного в этом для Семена не было — Зона приучила к тому, что в ходку сталкеры брали только такого напарника, который не подведет, не сдрейфит в неподходящий момент, который все-таки чего-то стоит как проводник. В обычной жизни напарники Зоны даже друзьями могут не быть, так, коллеги. По большому счету, в Зоне людям обычно начхать на то, кто о чем думает, мечтает, чего хочет, — это обычно лишь материал для простого трепа у костра, не более. Гораздо важнее знать, что вон тот плюгавый очкарик в пестром комбинезоне может провести по самым гиблым местам Зоны, что в его группах никто и никогда еще не влетал в аномалию, однако с оружием этот «профессор» обращается, скажем так, не очень уверенно. Зато у барной стойки угощается пивом коренастый широкоплечий крепыш с наголо обритым черепом и диким взглядом. На вид — суровый сталкерюга, однако все в курсе, что Зону он знает плоховато, и максимум, на что способен, так это по окраинам ходить. Зато со всем, что убивает, не важно, пулей или клинком, этот товарищ обращается не просто хорошо — виртуозно. По отдельности ни тот, ни другой далеко не уйдут, но в паре это уже серьезная сила, настоящая крепкая связка профессионалов своего дела. И они оба это знают, и пусть даже никакой дружбы между ними нет, однако и тот, и другой ни секунды не сомневаются, кого взять с собой в Зону, чтобы иметь некоторые шансы выжить, а при особой удаче — даже что-нибудь оттуда припереть.

И поэтому Серый прекрасно понимал Андрея. Одно дело — странный, мечтательный, немного даже двинутый, но все-таки не перегоревший, опытный сталкер Вах, которого ловко перехватил какой-то более удачливый профессор, и совсем другое — вот эта «горелая» непонятность с недельной щетиной и затравленным взглядом. Наверно, уже прикидывает шансы выжить, а то и планирует отказаться от выхода. Ну и черт с ним… самому-то не особо хотелось туда переться.

— Шелихов Семен. Лучше просто Серый. — Сталкер протянул руку, и Андрей после некоторой запинки все-таки ее пожал.

— Капитан Андрей Ткаченко. Сопровождение экспедиции. А теперь, с вашего позволения…

— Эй… — только и успел произнести Шелихов, когда капитан, не особо церемонясь, снял с его плеча «навороченный» модульный автомат и, не поворачиваясь, пошел к зданию НИИ. Через какое-то время там послышалась ругань и даже, как показалось Шелихову, звук удара. Вскоре Ткаченко вернулся, держа в руках обычный АК-79 и самозарядный дробовик с увеличенным магазином.

— Держи, наука, — буркнул он Лазареву, передавая ему автомат. — А это, соответственно, вам. Все подписано. — И Шелихов получил дробовик.

— Я что-то ни разу тебя не понял, уважаемый, — Серый почувствовал злость. — С какой стати…

— С той пушкой был знаком? — спокойно спросил капитан. — Уверен, что нет. Так какого черта хватаешься за незнакомое оружие, сталкер? Зона ничему дурака не научила?

Гневный возглас потерялся на выдохе, Семен разжал кулаки… а ведь прав вояка. Незнакомое оружие, его правда. Что от него ожидать — пока ни разу не понятно, а Город отнюдь не испытательный полигон, чтоб по мишеням стрелять и, если что заклинит, вернуть ствол изготовителю с письменной претензией. И хоть наметан взгляд у Шелихова на стволы, хоть и показалась на первый взгляд пушка надежной и крепкой, да и на второй тоже, лучше уж свое знание лишний раз не показывать. Ну его, это самое знание, вместе со всем своим прошлым. Запомнить нужно крепко теперь, что оружие — это не то, в чем он хорошо разбирается.

И еще в одном был прав капитан, выбрав этот дробовик. «Итальянец», явно охотничья модель — двенадцатый калибр, достаточно длинный ствол, не полицейский «коротыш», в котором картечный удар не добирает достаточной мощности и дальности. Магазин на восемь патронов, причем видно, что доделывали его в мастерской местные Кулибины, и доделывали качественно.

— Дробовик одного моего доброго знакомого. Ему-то уже ни к чему, а тебе сгодится. Машина действительно надежная, в деле проверенная. Береги. А теперь слушайте сюда. Вести группу буду я, так у нас шансов будет побольше.

Андрей сделал паузу, внимательно посмотрев на Шелихова. Серый просто кивнул.

— Значит, возражений не имеется. Добро. С маршрутом я вас ознакомлю на месте, там же получим все вводные. По машинам, господа хорошие.

«— Не может быть, — тихо прошептал Шелихов, внимательно глядя в спину только что прошедшего по вечерней улице человека.

— Не может этого быть… это просто невозможно. — Семен закрыл глаза, изо всех сил желая проснуться, потому что здесь этого не могло быть в реальности. Это ведь была уже не Зона.

Это была Москва. И весь тот ужас, от которого Шелихов пытался убежать, находился теперь очень далеко отсюда, в другой стране, его отделяли от Зоны сотни и сотни километров. Бояться было нечего. Ну конечно, это просто привиделось. Бывает…

Но тошное, жгучее чувство уже перехватило дыхание, задрожали колени, и Шелихов подумал, что его сейчас вырвет.

— Бред. Он мне почудился… просто нервы ни к черту, — прошептал Шелихов самому себе. — Откуда он здесь? Глюк… точно глюк…

Успокоиться не получилось. Не похоже это все было на галлюцинацию. Слишком уж четко, детально, в подробностях. Слишком реально для того, чтоб быть обманом чувств.

Сначала был запах. Очень знакомый запах — уксус и вонь погреба, когда в летнюю жару там протухает банка-другая соленых огурцов. Теплый ветерок самого начала июня особенно хорошо переносил запахи, и поэтому за несколько секунд до того, как из-за поворота показалась темная фигура, Шелихов точно знал, что именно идет ему навстречу.

По отчетам „ботаников“, при „формировании матричного псевдоорганизма на трупе“ часть органов по не до конца понятным причинам консервируется — останавливаются процессы гниения и происходит даже частичное восстановление некоторых функций, за счет которых „матрица“ способна передвигаться, реагировать на простые раздражители и даже пытаться говорить, причем у говорящих „псевдоорганизмов“ иногда отсутствовал не только мозг, но и большая часть черепной коробки. Как поговаривали сталкеры, ученые уже почти разобрались с причинами возникновения этих „матриц“, но только „почти“ — вроде бы виноваты оказались какие-то пространственно-временные петли и смещения, но большинство вопросов оставалось нерешенными. Понятно было только одно — и на ученых, и на военных, и даже на бывалых бродяг вид ожившего трупа оказывал одинаково тягостное, тоскливое впечатление. Пусть даже и не опасны они были, за исключением, пожалуй, тех случаев, когда стаей в угол зажмут или окружат, однако в районах бывших кладбищ, или городков, которые Зоной накрыло в прошлую Катастрофу, сталкеры почти не появлялись, и лагерей там никто не делал. Жутко, просто до скулежа жутко там даже днем проходить, не говоря уже о том, чтоб ночь у костерка скоротать. Не сказать чтоб сильно трясло Шелихова при виде зомби, хотя и старался он обходить этих тварей десятой дорогой, но сейчас, здесь, в тихом переулке московской окраины, Семен просто примерз к земле, не в состоянии даже сделать шага на подгибающихся ногах.

Оно прошло совсем рядом, обдав волной прохладного уксусно-кислого воздуха, и, деревянно переставляя ноги, потопало дальше неровным, спотыкающимся шагом. Шелихов обернулся ему вслед и, не в силах отвести взгляда, смотрел и смотрел на пятнистую серую лысину, перекошенные плечи и грязный, расползающийся по швам пиджак. В память почему-то особенно врезались отставшие плоские подошвы ботинок без каблуков, сухо шаркавшие по асфальту. И почему-то не кислая подвальная вонь и глубоко ввалившиеся блеклые глаза „матрицы“ заставили Шелихова поверить в то, что он только что видел, а именно эти отчетливые „шрх… шрх… ш-шрх“ развалившейся обуви, изначально не предназначенной для прогулок…

Что нашло на него тогда, он и сам сначала не понял. Семен, словно вынырнув из тяжелого ступора, быстро, насколько позволяли отнимающиеся ноги, пошел в сторону небольшого кладбища при местной церкви, до которой было всего пять кварталов. Шелихов еще надеялся, что не увидит развороченной могилы, что зомби на самом деле не было, и тогда он обязательно, непременно дойдет до врача, и врач поможет, конечно же, поможет, пусть даже эти таблетки и уколы заставят погрузиться в тихое, тупое болото апатии. По крайней мере это намного лучше, чем навязчивые призраки Зоны, чем этот жгучий страх, мешающий жить. Да… возможно, его положат в дурдом, но даже это казалось Шелихову спасением: диагноз означал бы, что Зоны на самом деле нет, а этот смертельно надоевший, невыносимый страх — всего лишь следствие болезни. Тогда бы Семен успокоился. И даже, может быть, выздоровел. Ну а пока проверить. Да, обязательно нужно проверить кладбище — если это и в самом деле Зона, то он увидит. Поймет.

Это действительно была Зона. Могилу Шелихов нашел сразу, на окраине, среди свежих, не просевших еще холмиков, закрытых венками. Полузасыпанная овальная дыра в песке, казавшаяся почему-то маленькой, через которую ну никак не могло пролезть тело взрослого человека. А в яме доска с лохмотьями красной ткани, расколотая сильным ударом, и еще какие-то длинные синие тряпки, скрученные жгутами, грязная кисея, втоптанная в свежую землю. И сильный уксусный запах — „матрицы“ в отличие от обычных, „нормальных“ мертвецов распространяли стойкую кислую вонь, особенно в первые месяцы своего странного посмертного существования. Поэтому сомнений больше не оставалось.

Семен обернулся и, едва переставляя ноги, пошел к воротам кладбища, где его и скрутило рвотным позывом. Отплевавшись горькой слюной, он после долго стоял, привалившись спиной к кирпичной арке, не замечая странных взглядов проходящих мимо него людей, пока кто-то не вызвал полицию… дальше Шелихов помнил все смутно. Вопросы, которые со скучающим выражением лица задал ему молодой сотрудник, тихий, потрясенный мат от него же, когда слова Семена проверили, оцепление, чей-то злой крик, стремительно собиравшаяся толпа зевак, которую никак не могли разогнать несколько вызванных нарядов полиции…

Семена тогда не допрашивали даже — просто, установив личность, отпустили, и Шелихов помнил, как человек в синем халате, которого вызвали в кабинет местного участкового, устало махнул рукой: „Да. Этот тоже бывший… но он горелый. Что? А, ну, что-то вроде тихо помешанного — толку не будет и вреда тоже. В общем, отпускайте. Он здесь ни при чем, мы проверили“».

— Приехали, господа. Вытряхиваемся. — Андрей отвлек Шелихова от воспоминаний, подобрал рюкзак и автомат. — Дальше лошади не пойдут.

Шелихов вышел из «Газели», видимо, бывшей московской маршрутки, сощурился — несмотря на пасмурную погоду, светло-серое небо почему-то резало глаза, словно от яркого света. То, что машина остановилась в непосредственной близости от Московской Зоны, Семен почти не ощутил — так, МКАД, широкая лента дороги, разве что необычно тихая, безлюдная, да еще, пожалуй, недостроенная бетонная стена с торчащей из серого камня арматурой. Укрепление было невысоким, над краем стены виднелись верхушки деревьев, кое-где прутья арматуры успели покраснеть от ржавчины. Строительство, видимо, остановилось — участок стены просто бросили, и через секунду Семен понял, почему.

Метрах в пятидесяти от них стоял на полуспущенных шинах цементовоз, там же, у штабелей досок и вагончика-бытовки, виднелись черно-коричневые лужи с горками тряпья, в одной была даже видна рубчатая подошва ботинка. Машина, бытовка и гора песка были окружены полосатой лентой, там же белели таблички «Аномальный очаг. Смертельно опасно!». И Семен вдруг увидел самым краем зрения дрожащую лиловую дымку, легкое марево, пологим конусом уходящее в небо, а также редкие, но яркие синие искорки, выстреливающие из земли и стремительно уносящиеся вверх. Увидев взгляд Шелихова, Игорь негромко кашлянул и проговорил так тихо, словно обращаясь к самому себе:

— М-м… периметр скорее всего будут переносить. Или же не строить вообще — местная Зона, к сожалению, слишком нестабильна, уже бывали случаи выплесков далеко за пределы МКАДа. Да и… не очень эта стена помогает. Кому в Москву надо пройти, те пройдут. И, к сожалению, аномальные организмы тоже… м-м… выходят наружу, если очень того хотят. И очаги… ну, вы сами видите.

Семен вздрогнул, словно до него только что дошло увиденное, но опять-таки хоть и бывший, но все же сталкер с удивлением вновь и вновь осматривал Очаг, стену, лес за ней, пытаясь увидеть знакомые признаки Зоны, и не находил их. Даже аномалия была Шелихову не знакома — видимо, Яковлев был прав, говоря, что Московская Зона совсем не то, к чему сталкеры хоть немного, но привыкли. Серый нащупал в кармане пластиковый пенал с профессорским «седатином» и немного успокоился.

— Значит, так, господа хорошие. — Капитан, передав водителю «Газели» какие-то бумаги, уселся прямо на бетонный бордюр и расстелил на нем же карту. — План действий следующий. Исследовать мы должны район ВДНХ и, по возможности, все, что близ него лежит. Идти будем через бывший национальный парк Лосиный Остров — по показаниям беспилотников, аномальная активность там невысокая… ну, вроде бы невысокая. Там наши шансы несколько повыше, чем ежели бы мы поперлись по проспектам да улицам — шакалья становится все больше, Москва город богатый. Зверье может быть в наличии, но его вряд ли много. Пройдем вот здесь… и здесь. — Андрей провел карандашом тонкую линию. — Если все нормально сложится, то выберемся как раз к железнодорожной линии, и вот здесь… на улицу Космонавтов. Куда, собственно, мы и собирались.

Андрей вздохнул и потер нос.

— ВДНХ и все, что рядом… как бы это сказать… популярностью среди мародеров, мягко говоря, не пользуется. Насколько известно, местные группировки даже и не помышляли делить этот район, не нравится он им очень… По некоторым данным, сгинуло там немало народу, в основном, конечно, мародеры, местные новоиспеченные сталкеры и прочий сброд. Но, врать не стану, пропала там и экспедиция профессора Снегирева, которую вел Лекарь, весьма опытный мужик. Так что, товарищи, подумайте здесь, подумайте еще раз хорошенько, потому как вы еще не подписаны на задание и машинка пока не уехала.

Игорь вынул из-за пазухи три запечатанных конверта и помахал ими в воздухе.

— Думаем, люди.

— Да ладно. Чего уж там, — немного криво улыбнулся ученый, забирая конверт. — Я давно уже подписался. Я иду.

— Я тоже, — кивнул военный, отрывая полоску бумаги от серого прямоугольника.

Шелихов ничего не сказал, просто подмахнул по очереди подписку о неразглашении, «особый контракт» и еще несколько неприятных бумаженций, переводивших всю ответственность за жизнь и здоровье на плечи тех, кому эти самые жизнь и здоровье принадлежали. В среде «полевых» ученых эти бумажки некрасиво назывались «просьбами об эвтаназии», да и Шелихову еще в той, старой Зоне пару раз приходилось ставить свою закорючку на этих самых «просьбах».

— Ну, вроде все. — Капитан подписал и свои листки, после чего передал документы водителю. — С чем нас всех я и поздравляю.

Перебраться через недостроенную стену оказалось намного проще, чем представлялось Шелихову, — капитан выволок из придорожного кустарника хлипкую на вид лестницу, видимо, сделанную тут же, на месте, приставил к стене, и вскоре вся компания оказалась по ту сторону несостоявшегося «периметра».

— Спасибо местным мародерам. — Андрей пинком сбил лестницу на землю. — Эти товарищи давно привыкли перебираться, скажем так, с комфортом. В районе Ярославского шоссе, говорят, даже ворота уже продолбили, чтоб машины проезжать смогли.

— А как же… охрана? — спросил ученый, но Ткаченко пожал плечами и досадливо сплюнул.

— Охрана, говоришь? Да уже три месяца как все посты с этой дурацкой стенки сняли и перебросили подальше, оцепление теперь почти в километре отсюда. Опасно здесь теперь, наука. Видел, что от рабочей бригады осталось? На пяти блокпостах такая же петрушка случилась, и солдат отсюда увели от греха подальше… у нас всегда так. Ни разу я это начальство не понимаю — периметр строить вплотную к Зоне.

— Глупо, — кивнул Семен. — Зоне-то начхать, она границы соблюдать не станет.

— Это нашим шишкам забыли объяснить, — невесело усмехнулся военный.

Сразу за стеной начинался молодой светлый березняк — осень только начиналась, и все деревья стояли еще зеленые, хотя листья немного посерели от пыли и кое-где в кронах виднелись уже отдельные золотистые пятна. Лес был необычно тихим — как и в той Зоне, птицы, видимо, покинули эти места. Безветрие и духота — день обещал быть жарким — делали лесную тишину глухой, ватной, и некоторое время Шелихов не слышал ничего, кроме похрустывания травы под ботинками. Деревья стояли редко, лес неплохо просматривался, и когда впереди, метрах в тридцати, показалась речка, Андрей взмахом руки остановил отряд.

— К воде не подходить, — различимым шепотом сказал он. — Вон, видите?

И Семен увидел.

За почти полчаса медленного, осторожного продвижения по зарослям Шелихов не заметил ни одного признака Зоны — просто лес, обычные сухие по жаркому лету низинки с шелестящими лентами осоки, молодые елочки у зарастающих тропинок. Разве что тишина, но она и в нормальном, «чистом» лесу обычное дело. Мелькнула даже глупая мысль, что в Москве и Зоны-то нет, так, может, несколько аномалий где-нибудь появилось да зомби местами выкопались, а паника уже на всю страну, эвакуация, прочий бред. Ведь, если подумать, будь в Городе натуральная Зона, неужели бы мародеры смогли из магазинов да квартир барахло таскать? Да ну, ни в жизнь… эти товарищи обычно по краешку ходят, там, где почище и не так страшно, да и рискуют жизнью не за какие-нибудь там телевизоры или сервизы, мелочь это все, а за товар куда серьезнее. А если верить тому же Ткаченко, мародерами Москва буквально кишит, к первому году после эвакуации даже на районы влияния весь город поделили. И хоть и понимал Серый всю безнадежную глупость такого предположения, оно немного успокоило нервы, тем более что за всю предыдущую дорогу Зона себя никак не показывала — одинокая аномалия у бытовки не в счет.

И вот оно… хорошо знакомое дыхание Зоны. Тварь… наконец-то показалась.

Все, что находилось у речки, было давно мертво. Ивняк с облетевшей листвой, две высокие ветлы, с которых пластами сходила кора, высохшие до седины тростники — издалека была хорошо видна граница зеленого и желто-коричневого, которая тянулась вдоль берега. Сама вода выглядела при этом необычно чистой, хрустальной даже — ни кувшинок, ни водорослей в поразительно прозрачной реке видно не было, светлые струи, журча, катились по начисто отмытым камешкам и белому песку. На узкой полоске пляжа были видны пятна, похоже, шерсти, и отдельные горки мелких костей.

— В общем, друзья-товарищи, пойдем тихой сапой вдоль бережка, — негромко проговорил Андрей. — Место, конечно, гниловатое, но и твари к этой воде не подходят.

— Кого здесь видели? — спросил ученый.

— Сейчас глянем… — Капитан поводил стилом по экрану наладонника. — Данных немного, но на ВДНХ, говорят, какие-то собаки есть… фото в базе данных отсутствует, но по описаниям очевидцев здоровенные, что твой теленок, но при этом вроде больные, почти не ходят. Могут, значит, и здесь быть. Еще… ну, в общем, «матрицы» тоже есть, но их немного. Скорее всего не местные, с Рижской, вот там конкретный рассадник…

Андрей спрятал ПМК в нагрудный карман, взглянул на Шелихова.

— Э-э, паря… все, мужики, привал. Проводник наш расклеился.

Семена колотило так, что руки ходили ходуном, от нервного озноба стучали зубы, на лбу и щеках выступил пот. Шелихов, не глядя, уселся, точнее, упал на землю, нащупывая в кармане заветный пенал со шприцами. Дурнота, подступившая к горлу, впрочем, не помешала увидеть откровенное сомнение во взгляде ученого и неприязнь Ткаченко, которую тот даже не пытался скрыть.

— Черт бы тебя побрал, сталкер Серый, — задумчиво, все тем же мягким голосом проговорил капитан, забирая из трясущихся пальцев Шелихова крошечный шприц. — Свалился ты на нашу голову, болезный… э-эх, ну куда нам с тобой, горелый ты наш? Чего же тебя там, возле первой аномалии, не накрыло?

— Н-не знаю… — сквозь зубы процедил Семен. Страх был силен настолько, что даже не позволял разозлиться как следует. — Держался… оно, зараза, не угадаешь, когда скрутит…

— Может, домой? — предложил Андрей, глядя прямо в глаза Серому. — Тут рядом почти, следы наши остались, через полчаса будешь у стены, а там до патрулей рукой подать. Ты ведь, друг любезный, с такими нервами и сам екнешься, и группу за собой утащишь.

— Нельзя. — Игорь отрицательно помотал головой. — Нельзя, Андрей Николаевич. Приказ самого Яковлева, а он, как-никак, одно из первых лиц Центра.

Ткаченко вздохнул и снял колпачок с иглы шприца-тюбика.

— Куда колоть?.. Ясно… Ну и чё думал этот ваш академик, отправляя с нами этого, м-м, Дерсу Узала? Нам же его тащить придется, блин…

— Головой думал, господин капитан. — В обычно тихом и спокойном голосе ученого появилась твердость. — Этот, как вы выразились, Дерсу в Зоне, той Зоне, три года ходил и как-то раз экспедицию из Припяти вывел. Все выжили, прошу заметить.

— Ну на фиг… — Ткаченко с удивлением глянул на трясущегося Шелихова. — Этот?

— Он, — кивнул Лазарев.

— А и правда… — улыбнулся сведенными губами Шелихов. — Нафига?

— Объясню, — охотно ответил ученый, присаживаясь рядом. — Есть у академика Яковлева интересная мысль относительно вашего брата сталкера… что не случайно один человек в Зоне выживает, а другой непременно погибнет.

— Метит Зона своих любимчиков… — хмыкнул Семен. — Потом их не трогает… ну, до поры, конечно.

— Э, нет, друг сталкер. Сказки это ваши скорее всего. Нет, я, конечно, допускаю мысль, что человек в результате каких-либо аномальных воздействий может не только увечья приобрести…

— Но иногда еще и сдохнуть, — перебил ученого Шелихов.

— Не без того, — согласился Андрей. — Впрочем, вы не дали мне договорить… приобрести не только увечья или травмы, но, изредка, и некоторые полезные способности. Таких случаев, правда, очень мало, возможно, мы просто не всех людей охватили соответствующим исследованием…

— Короче, Склифософский, соль в чем? — Ткаченко кивнул, глядя, как сталкер потихоньку «оттаивает» под действием препарата. — Почему обязательно что ни экспедиция, так в нагрузку бродягу из Зоны навешивают?

— А? Хм, да, конечно… просто академик считает, что главным образом не Зона меняет человека, а сам человек открывает в себе дремлющие и до определенного времени невостребованные способности и качества, являющиеся, возможно, и врожденными. Видите ли, капитан, наш Центр, перед тем как заняться проблемой Зоны, долго и скрупулезно изучал эти самые врожденные способности.

— Да слышал я… это, простите за прямоту, дерьмо самое настоящее, бред, — капитан брезгливо отмахнулся. — Причем не просто бред, но еще и собачий. Вся эта ваша экстрасенсорика, пирамиды и прочие астралы уже в печенках сидят, честное слово. Не вы ли издавали всю эту заразу глянцевую, которой все прилавки завалены? Моя Людок начитается и так по мозгам ездить начинает, что хоть вой. Неглупая вроде девка, а такую ересь выдает… и соседки, мол, точно ведьмы, и кто-то веточку у порога положил, и иголки в двери для оберега. Сколько этой макулатуры из дома ни вышвыривал, она все равно где-то, да находит. Я-то думаю, кто это все издает, теперь понятно…

— Ошибаетесь, — заявил ученый и нервным жестом поправил очки. — Мы не издаем эту, с позволения, литературу. Но да, именно с подачи Центра мы санкционировали издание всех этих журналов и газет. Это был единственно возможный способ сохранить секретность наших исследований, в том числе и Зоны.

— Накормить хомяков до отвала, чтобы под ногами не мешались, — цинично заметил Семен. — Неплохо придумано. Без сенсаций и повышенного журналистского интереса оно намного удобнее свои делишки проворачивать. Суки вы порядочные, господа из Центра.

— Я бы вас попросил выбирать выражения, — ученый сжал губы. — Делишки проворачивать? Это так вы называете научную работу?

— Я на вашу науку ничего плохого не имею. Дело это нужное. — Семен вздохнул. — Не понял ты меня, ботаник.

— Так объясни. А то я что-то тоже ни черта не соображу. — Ткаченко, впрочем, судя по немного мрачной задумчивости во взгляде, начал понимать.

— Объясняю. Вся эта ваша секретность, закрытость и журнально-газетная похабщина в черно-красных тонах Зону в очередную сказку превратили. Мало кто знал, что это такое на самом деле, а голоса тех, кто знал, захлебывались в той гадости, которую вы, что называется, санкционировали. Хомяков вы накормили, людям рты заткнули и очень удобную систему построили. В курсе ведь, наука, отчего европейские институты для всех этих ваших Центров деньгу отстегивали? Потому что их ученые как-то раз погибли в Зоне.

— И наши тоже гибли… не представляешь, сколько их не вернулось оттуда, сколько пустых гробов в земле…

— Представляю, — с неожиданной яростью в голосе рявкнул Шелихов. — У тебя пара выходов в Зону, бородатый ты наш, а я три года там жил. Жил! И все это видел, ботаник, своими глазами видел.

— Врубился, — мрачно бросил Ткаченко. — Впрочем, я и раньше-то знал, просто до озвучки этих мыслей не доходило.

— О, посмотри, до воина быстрее дошло, чем до твоих ученых мозгов. Просто у них достаточно было раз ученым погибнуть, чтоб все выходы в Зону прекратились. Миллионы на разработку специальных роботов грохают, чтоб только пару артефактов из простых аномалий достать. А наши ходят и мрут. Ходят и мрут. Мало вам ученых было, так вы еще и хитрую системку придумали, безотказную. На дураках, что валом в Зону перли, да и сейчас, сто пудов, так же прут за длинным рублем.

— Вход в Зону строго запрещен. — Лазарев зло блеснул глазами. — Там охрана…

— Ну так. На открытых воротах табличку повесили: «Не влезай, а то там жутко дорогое, невероятно романтичное и безумно интересное тебя, дурака, убьет. А может, и не убьет… это уж как фишка ляжет. Вход строго запрещен, но военные стрелять не будут». Теперь понял, наука? Вот вам и бесценные штуковины Зоны за бесценок, и проводники, и мясо, чтоб приборы в какой-нибудь поганой аномалии поставить, и ведь никому, какая прелесть, зарплату не надо платить, все расчеты серые. А ежели и сдохнет кто из этих, незаконно проникших на охраняемую территорию, так это они сами себе злые буратины, не хрен было лезть, ведь написано было, что запрещено и что опасно. И что-то мне так мерещится, господин ученый, что даже в новой квашне замес будет по старым дрожжам.

— Ну, давайте еще поцапаемся, — капитан покачал головой. — Самое оно перед рейдом в опасный район, способствует, понимаешь, взаимовыручке и товариществу. Хватит, господа хорошие, от разговора уже гнильцой попахивает.

— Ага… от разговора уже тогда воняло, трищ капитан, когда ты сам начал в открытую, при мне, спрашивать, на хрена нам в отряде горелый сталкер сдался. Миротворец, блин. Я тебе в харю только потому не засветил, что, как ты говоришь, хотел тому самому товариществу поспособствовать.

— Ну, так а чего держался-то? — почти добродушно поинтересовался Андрей. — Взял бы, да и врезал. Можешь прямо сейчас рискнуть, если, конечно, кишка выдержит.

— У начальничка своего поинтересуйся, могу я рискнуть или нет. — Шелихов почувствовал едкую, колючую злость, которая обычно не доводила его до добра. — Он небось до сих пор к хозяйству лед прикладывает да враскоряку ходит. Морду набок сворочу на счет раз, не смотри, что горелый.

— Ты у меня сейчас догавкаешься, сталкерюга… — опасно прошипел Андрей, поднимаясь на ноги.

— А ну хватит, мать вашу! — Игорь добавил несколько крепких слов, которые было странно слышать от ученого. — Я не для того разрешение полгода выпрашивал и все возможные пороги обивал, чтобы вы тут передрались и экспе…

Лазарев осекся, глядя куда-то через плечо Семена. Сталкер обернулся.

На том берегу мертвой речки из густого кустарника на них смотрел зверь. Вначале Шелихову показалось, что это крупная гиена, по крайней мере массивная голова с тяжелыми мощными челюстями, круглые уши и характерная грива были похожи… но все-таки гиеной это создание не было. Слишком крупная тварь, с полугодовалого бычка, и непропорционально длинная гривастая шея, и крошечные белесые пятнышки глаз говорили о том, что это явно мутант, одно из уродливых созданий Зоны. Зверь сидел совершенно неподвижно, от чего могло показаться, что кто-то просто оставил на том берегу неаккуратно сделанное чучело, выбросил за ненадобностью, и это впечатление усиливалось от вида грязной, словно побитой молью шерсти и белесого, слепого взгляда снулой рыбы. Тем не менее Шелихов точно знал, что тварь жива и, возможно, уже довольно долго наблюдает за ними.

— Не нужно… не стреляй… — тихо проговорил Семен, положив руку на автомат Ткаченко. — Она не нападает. Наверно, мешает река, но… лучше пока не стрелять.

— С чего бы? — так же тихо, одними губами спросил капитан.

— Кто знает, сколько их тут, — ответил сталкер. — И не я лично не в курсе, чего от них ожидать… просто, по опыту, если вот так сидит и пялится, то, как правило, не нападет. В смысле, первой. И лучше не шуметь лишний раз… мы-то разорались, как идиоты.

— Дело говоришь, Серый, — кивнул Андрей и опустил автомат.

И тварь вдруг ушла, так быстро, что казалось, она просто исчезла в серо-зеленой пестроте леса, слышно было только, как пару раз тихо прошуршали ветки, да качнулись в одном месте засохшие стебли иван-чая. Одинокий зеленый листок, медленно кружась, лег на воду, после чего на глазах размяк, разлегся на речной глади, разом потеряв всю упругость. Еще до того, как река унесла его из виду, Шелихов заметил, как быстро он почернел.

— Наверно, и правда река не пустила… почуяла зверюга, что смертью от воды несет, — предположил Семен.

— Да нет… она без запаха, — ученый, видимо, не услышал метафоры. — Аномальный очаг протянулся почти на три километра аккуратно по руслу, и что-то сделал с водой… в общем, изменились физико-химические свойства, и вода просто перестала что-либо растворять. Ну, то есть вообще перестала — все соли меньше, чем за пять минут полностью выпадают в осадок, причем даже в тех пробирках, которые просто оставляли на берегу. В общем… та же история и с водой в живых клетках — смерть наступает мгновенно. Исследовали мы эту речку. Не поверите — и вода, и даже берега до границ аномального очага совершенно стерильны. Чище, чем в операционной. Абсолютный яд… мы ей даже название придумали, сказочное — «мертвая вода». Мертвее не придумаешь.

— И что, это все стекает в Москву-реку? — спросил Ткаченко. — Вот черт… это же потом и в Волгу…

— За пределами аномального очага вода постепенно восстанавливает свои нормальные свойства. Иначе… ну, я даже не берусь предположить последствия. — Ученый грустно покачал головой. — Но, уважаемые, никто не даст гарантий, что, например, завтра «мертвая вода» не дойдет до Каспия, вызвав экологическую катастрофу таких масштабов, что они просто не укладываются в воображении. Или Московская Зона возьмет, да и полыхнет на всю область… ну или на европейскую часть России. Признаки грядущего расширения есть, пусть они пока не особо достоверны, но, поверьте, даже эти слабые пока звоночки дают повод для беспокойства. Хотя, на мой взгляд, беспокоиться не надо. Пора паниковать.

Андрей снял очки, близоруко прищурился на них, и начал полировать стекла носовым платком.

— И знаете что, господа? Если мы, ученые, не сообразим, что и как с этим делать, если мы не нащупаем рычаги противодействия Зоне, то нам конец.

— Ничего вы не найдете, наука, — проворчал Шелихов. — Неужели до сих пор вам, очкарикам, не понятно, что Зона чихать хотела на все ваши научные потуги? Я, конечно, университетов не кончал, ибо с третьего курса вышибли, но одно могу сказать — ни хрена вы не разобрались ни с самой Зоной, ни с ее штуковинами, ни даже с тварями. Куда ни сунетесь, у вас везде ответ один — «темна вода во облацех».

— Мы во многом уже… — начал было Лазарев.

— Во многом? Угу, как же. Скажи мне, ботаник, только честно. Вы хоть один артефакт смогли сделать в своих лабораториях? Самый что ни на есть паршивенький, бросовый, но артефактик? Хоть один?

— Нет, но мы научились клонировать некоторые из них, в частности, «огневые слезы» делятся на фрагменты под воздействием высоковольтного разряда… — Лазарев даже попытался изобразить на пальцах, как именно действует разряд и где должна лежать «слеза»…

— Извини, что перебиваю. — Шелихов отмахнулся от объяснений ученого. — Здесь немного другой разрез. Я спрашивал, можете ли вы из обычных, не зонных материалов смастерить артефакт?

— Аноб!

— Да хоть как ты его обзови, даже горшком, — он от этого понятнее не станет. Так можете или нет?

— Нет, — после долгой паузы выдохнул Андрей.

— И после этого вы еще хотите остановить Зону? — Семен издевательски хмыкнул. — Не, ребята, не получится.

— Вероятность того, что мы сможем остановить распространение Очагов, действительно очень мала, — согласился Игорь. — Если честно, аналитики ЦАЯ пришли к выводу, что скорее всего мы не найдем никаких способов остановить Зону в обозримом будущем. Так что Центр сейчас в основном работает над другой задачей.

— Сколько интересного, оказывается, не освещено во вводных данных, — сухо констатировал Андрей. — И какая же… другая задача?

— Способы выживания в условиях тотальной Зоны, — будничным тоном ответил Лазарев, продолжая протирать стекла очков. — Пока у нас еще есть ресурсы, предоставленные, скажем так, нынешней цивилизацией, мы просто обязаны узнать, как, для чего и каким образом будущие остатки человечества смогут использовать подарки Зоны, оставить им, скажем, как можно больше рецептов, технологий и всяко-разных техник безопасности.

— А-хре-неть… — выдохнул Ткаченко. — Едрена вошь… и давно ваш Центр пришел к таким открытиям?

— Работы в этом направлении начались еще в две тысячи шестом. Немного позже Центр получил особые полномочия и стал практически государственной конторой, хотя до этого был одним из небольших полусекретных НИИ.

— И… когда? Ну, по вашим аналитическим подсчетам долбанет? — поинтересовался Шелихов.

— Это хороший вопрос. — Лазарев пожал плечами. — Может, через год, а может, и через пятьдесят. Или даже завтра. Есть даже маленькая, но вероятность, что никогда. Все известные на сегодняшний день Зоны слишком нестабильны, чтобы давать какие-либо точные прогнозы.

— До Самары не добьет, надеюсь? — спросил Ткаченко.

— Не добьет. — Ученый отвел взгляд.

— Ну и лады. А то у меня там жена и две дочки, — военный криво улыбнулся. — Знаете, товарищи, не хотелось бы, чтобы… ну, вы поняли. Мы вовремя из Москвы уехали… эх, жаль. Я ведь москвич, чтоб вы знали.

— Фамилия же хохляцкая, — хмыкнул Семен. — Да и говорок типичный.

— Украинская, кацап ты этакий, — беззлобно уточнил Андрей. — У меня отец малоросс, мать татарка, прадед вообще немец. А москвич я потому, дурень, что в Москве родился и вырос. Откуда ты говорок услышал, в упор не понимаю. У меня и квартира на ВДНХ, так что можем даже заглянуть… ну, если туда сейчас получится заглянуть, конечно. — Ткаченко помрачнел. — Эх, мужики… даже и не знаю. Жуть немного берет, когда подумаю, что там сейчас какая-нибудь мерзость завелась.

— Ты потому и пошел?

— Чтобы дом навестить? Да ну, брось ты… — Капитан отмахнулся. — У меня семья второй год в школе обитает, и когда квартиру дадут, если дадут, я в упор не знаю. Там в классе по три-четыре семейства, жилье сейчас дорогое, сами понимаете, а зарплата военного где-нибудь вне ЦАЯ не просто смешная — унизительная. Так что причина банальная до невозможности — просто нужны деньги. Много. Если бы не ваш Центр, то, как это ни противно, пошел бы мародерствовать и артефакты таскать.

— Анобы… — устало повторил ученый.

— Какая, на хрен, разница? — хором гаркнули Семен и Андрей, после чего они вместе с ученым тихо рассмеялись. Шелихов почувствовал, как слегка ослабла взаимная неприязнь, и даже подумал, что, чем черт не шутит, из них, таких разных людей, может получиться пусть плохонькая, но все-таки команда. Семен поднялся с земли, не без удовольствия заметил, что слабость и дрожь в руках прошли, а страх, ставший почти привычным, но от этого не менее изматывающим, отступил.

— Пошли, мужики. Я в порядке, — сказал сталкер Серый и уверенно вышел вперед, мягко оттеснив Андрея.

Тот не возражал.

— Стоим, господа, — ученый предупреждающе поднял руку, и троица замерла.

— Что такое? — Андрей осмотрелся, поудобнее перехватив автомат, но, видимо, на сей раз дело было не в тварях. Собственно, мутант им за все время пути встретился только один раз, да и то разошлись мирно. Игорь внимательно смотрел на экран детектора-«раскладушки», прибор еле слышно тренькал и мигал красным диодом.

— Аномалия? — предположил Шелихов.

— Похоже на то… секундочку. — Ученый прошелся сначала вправо, потом влево от тропинки, при этом внимательно глядя на прибор. — Так… угловой анализ расстояния… хм… хм… м-да. Передний край в шести с половиной метрах от нас, господа, примерно круглая, в диаметре восемь метров. Примерно, опять-таки… тип не определился, но то, что там локальный очаг, даю гарантию.

Шелихов посмотрел на выложенную серой плиткой дорожку. Уже почти два года за ней некому было ухаживать, и между плиток проросли гривки травы, сама дорожка местами скрывалась под слоем лесного опада. И под ногами, и впереди, в тех самых шести с половиной метрах, сталкер не увидел ничего необычного, странного или чуждого — просто дорожка, просто листья, даже трава явно живая, зеленая, ничем ее не пожгло и не высушило. Шелихов подумал, что будь он настоящим, «правильным» сталкером, то интуиция обязательно остановила бы его, пробив по спине холодным потом, как это всегда рассказывали бродяги в барах. «От, чуваки, топаю я через заводские ворота к гаражам, место чистое, что божья ладошка, замечательно все так на моей заветной тропке, не подводила она меня… и через пять шагов мне как по башке шарахнет — мол, стой, зараза, а то сдохнешь… и, поца, в реале задница впереди была. Пятнышко на асфальте бледненькое, хрен заметишь, но гайка за три секунды вся на окалину изошла…» Слушал такие рассказы неприметный Шелихов, сидя в своем неприметном уголке, и размышлял — вправду ли другие бродяги таким чутьем владеют, или же заливают безбожно, ибо слегка приврать про ходку чуть ли не хорошим тоном считается. Ну а как известно, где слегка позволяется, там и злоупотребить не грех. Семен был почти уверен, что врут ребята, он-то сам ничего подобного не чувствовал. Не бывало с ним такого, чтоб внутренний голос остановил на опасной тропе, и все аномалии на маршруте Семен высматривал — уверен был, что если есть какая дрянь на тропе, то она себя хоть как, но покажет. Воздух слегка дрожит, или пыльный чертик на одном месте крутит, или словно морозные блестки мелькнут, а то и тоненькая синяя ниточка сухо треснет — видны они, поэтому и полагался Шелихов не на интуицию, чуйку эту легендарную, а на глаза свои. Или слух — то, что не видно, как правило, или гудит на низких тошных нотах, или шелестит, а если не слышно и не видно, то или грозой пахнет, или волоски на руках шевелит. Детектор, конечно, неплохо, помогает он, но слишком уж на приборы надеяться нельзя — подводят они. Десятки раз молчали научные машинки в то время, как Шелихов своими, от природы данными приборами аномалию замечал. И за все три года ни разу не страдал от них, никогда не попадал даже краешком ботинка, хотя, с другой стороны, из трех лет Зоны всего раз был в серьезной ходке, а все остальное время ходил только по самым спокойным и относительно безопасным местам. А те, которые с «чуйкой», те и к центру не раз пробирались, и из самых жутких мест живыми выходили с редким и безумно дорогим хабаром. Только, и Шелихов это хорошо знал, все эти везунчики, профессионалы и легенды заканчивали всегда одинаково, если, конечно, им хватало ума вовремя из Зоны уйти, в смысле, уйти насовсем, чтобы больше туда не возвращаться. Таких были единицы. Зато Профессор, имя свое с первых дней Зоны заслуженно получивший, профессионал, по-настоящему великий сталкер, но все равно погиб в ходке, и, говорят, по-глупому погиб. Фреон, опытнейший бродяга, просто исчез без вести, и тоже понятное дело, что в живых его нет. И даже парочка та легендарная, всю Зону исходившая… думали, что уж эти-то правильный подход к ней, сволочуге, нашли. Ходили слухи, что Зона их чуть ли не любит и вроде даже им в этом признавалась, но Шелихов хорошо помнил сообщение институтского сервера — и он, и она в одной аномалии сгинули, вместе одну смерть на двоих нашли. Хоть и болтали у костра, что якобы видели их потом, но Шелихов в сказки не верил. Оттуда не возвращаются.

Семен с самых первых дней понял, что Зона — бездушная, лютая убийца, слепая сила, коверкающая все, что попадало в ее невидимые лапы. Ей было глубоко начхать, кто по ней ходит, — она убьет любого вне зависимости от того, добрый ли он, злой ли, честный, хитрый, опытный, новичок, все равно. Многие сталкеры были уверены, что Зона справедлива, может наградить или наказать, может даже научить чему-нибудь, облагодетельствовать даже, но Шелихов полагал, что справедливость Зоны — это справедливость оголенного высоковольтного провода. Не знаешь правил безопасности, прикоснулся не вовремя — смерть. Сразу. Без сантиментов, суда и следствия. Можно проклинать этот провод, можно его ненавидеть, молиться ему, устраивать вокруг него шаманские танцы с бубном, оскорблять, восхвалять, любить даже — результат от этого не изменится. Выживет только тот, кто знает, как сделать так, чтобы тебя не убило током, кто изучил несколько простых и грамотных правил безопасности. Поэтому Шелихов и относился к Зоне так же, как хороший электрик к проводу под напряжением: внимание, осторожность, холодный расчет и еще раз внимание, никакой горячки или необдуманных действий на «авось». Он очень хорошо помнил — если что есть на пути, то оно себя покажет. Просто внимательно присмотреться и не спешить.

И Семен присматривался. Долго, до рези в глазах, изучал подозрительный участок дорожки. Разглядывал каждую травинку на пути. Малейшее колебание воздуха, искра, сполох… возникла даже мысль, что детектор аномалий попросту ошибся, «глюкнул», что часто случается с электроникой в Зоне. Тропинка была чиста. Да, конечно, просто ошибка детектора…

— Ну, Серый? — тихо спросил Андрей.

— Ничего не вижу, — признался Семен.

— Ладно… попробуем иначе. — Ткаченко подобрал с земли обломанный ветром сук, на котором еще оставались листья. — Ну-ка, братцы, чуть назад сдайте.

Капитан размахнулся и швырнул ветку в сторону подозрительного участка.

Шелихов видел действие почти всех известных ему аномалий, о прочих же был неплохо осведомлен, так как тщательно следил за новостями. То, что произошло с куском дерева, не было похоже ни на что виденное или слышанное раньше.

Ветка с тихим шорохом упала на землю, и несколько секунд ничего не происходило. Затем послышался неприятный, тягучий свист, что-то несколько раз громко щелкнуло, и к свисту присоединились новые, громкие трели и даже что-то, похожее на тонкий вой. Из коры начали бить тугие струйки не то дыма, не то стремительно выкипающего сока, после чего ветка просто взорвалась в ослепительной синей вспышке, дымящиеся щепки шрапнелью разлетелись по лесу. Сквозь большой темный «зайчик» в глазах Шелихов видел, как вверх поднялся дымный грибок, и в этот же момент прилетело раскатистое эхо небольшого, но мощного взрыва.

— Оп-паньки… — Ткаченко покачал головой и вытер лоб рукой. — Однако харю немного посекло, ладно, хоть в бровь, а не в глаз. За-раза, блин…

Игорь тем временем снял рюкзак и достал из него что-то, похожее на небольшой металлический саквояж с большим количеством тумблеров, светодиодов и маленьким зеленым экранчиком, в котором непрерывно «танцевали» графики и бежали строчки чисел. Ученый начал щелкать кнопками и вставлять в гнезда «саквояжа» кабели от ПМК и детектора.

— Так, друзья мои… если что, прошу меня извинить. Надеюсь, никого не заденет. — Лазарев приделал на пластмассовую рукоятку шпулю с тонким серебристым проводом, размахнулся, и темно-зеленый цилиндрик датчика, утягивая за собой похожий на леску кабель, улетел в аномалию. Датчик звонко лопнул, рассыпав веер искр, еще в подлете к земле, но Игорь удовлетворенно кивнул, даже улыбнулся:

— Удачно… все показатели записаны. Очаг достаточно… м-м… паскудный, вы уж извините за мой френч, и обычно приходится убивать по пять-шесть зондов прежде, чем удастся собрать хоть какие-то данные. Та-ак… сольем информацию в детектор… готово. Ну что ж, теперь приборы смогут определить этот тип аномалий с вероятностью примерно в девяносто пять процентов. Плохо только, что связи с Центром нет… точнее, вообще никакой нет, но в Москве теперь это обычное дело.

— Раньше за такие данные наука нам денежку платила. — Шелихов вздохнул, прислушиваясь к своим ощущениям. Страх никуда не делся, но теперь он всего лишь немного мешал, свербил где-то за грудиной, не препятствуя ясному мышлению. Даже аномалия на пути, невидимая смерть, которую Семен не смог обнаружить, не привела к обездвиживающему, паническому ужасу, как это случилось бы раньше. Даже мысль появилась — плату за ходку взять не деньгами, а вот этими крошечными шприцами с потрясающей научной «синью», приносящей такое невыразимое облегчение, как если бы после длительной, выматывающей зубной боли врач наконец-то удалил прогнивший зуб…

— Да и сейчас платит, — заметил Ткаченко, внимательно наблюдающий за манипуляциями ученого. — Чем успешнее выход, чем больше данных, тем, соответственно, жирнее премиальные. За этим, собственно, и пришли…

— Не обобщайте, — раздраженно фыркнул ученый. — Вот что вы за человек такой, господин капитан? Неужели, кроме денег, нет больше никаких поводов прийти в Зону? Вот не обижайтесь, но в этом плане человек, рискующий жизнью за какие-то, пусть даже воздушные, но все-таки идеалы, лично мне в разы симпатичнее трезвого и спокойного дельца, зашибающего на местных чудесах длинный рубль.

— Никаких обид нет. — Андрей пожал плечами и улыбнулся. — Просто ваш идеалист, как правило, самый обычный дурак, который в Зоне сдохнет через день, ну, может, через два, если повезет. Делец же, как вы выразились, точно знает, чего хочет, понапрасну не рискует и, по моему опыту, намного спокойнее, уравновешеннее и умнее любого бледного вьюноши со взором горящим, ломанувшегося в Зону под влиянием гормонального отравления.

— Тьфу на вас… — Игорь отмахнулся, наградив военного немного неприязненным взглядом.

— А вот ты мне скажи, наука… ты семейный? Дети есть? — довольно жестко спросил Ткаченко.

— Нет… ну, просто… хм. — Лазарев смутился. — Знаете, как-то не сложилось, да я и не особенно стремился обзавестись. Разъезды, экспедиции, куча работы, сами понимаете. Но к чему это вопрос, я, кажется, понял.

— Чтобы было еще понятнее, разъясню популярно. — И Ткаченко начал загибать пальцы: — Жена осталась без работы еще до эвакуации — попала под сокращение из-за какой-то там энной волны кризиса. Я — простой офицер. В комплекте на двоих две дочуры, у которых школа, учебники, наряды, ремонты класса, косметика, ожидается поступление в платные вузы, так как других у нас не осталось. Квартиры нет и с моей обычной зарплатой не будет примерно ближайшие четыреста пятьдесят лет, а учитывая цены на жилье после эвакуации, то и все восемьсот. Плюс питание. Плюс отстегнуть тамошней администрации, чтобы из школы не выперли на улицу. Если бы мне не удалось попасть в ЦАЯ, а через Центр и в эту экспедицию, то либо грабить брошенные квартиры, либо под мост с ножом, либо продать почку какому-нибудь богатому немцу, если карма дороже здоровья. Других вариантов, братец, у меня нет. Знал бы ты, какая сейчас конкуренция среди наших, только чтобы в Зону попасть. Мрут ребята и от зонной заразы, и от пули разной сталкерской сволочи… хм, извини, Серый, ты, я уже понял, к этим разным не относишься… однако от денег на этих ваших артефактах… тьфу, черт, анобах и нашему брату неплохо перепадает. Все офицеры Зоны, которых знаю, вся охрана Периметра, и те, которые на внутренних блокпостах, — все семейные. С детьми. И выгрызали они эти места всеми правдами и неправдами.

— Ага… выгрызали… — хохотнул Шелихов. — У некоторых от постоянного грызения такие пачки нажраны, что щеки со спины видно. На шестнадцатом пропускнике старлея вообще Будильником прозвали — ряшка круглая, как циферблат, и на ней усы стрелками. Хороший был Будильник, покладистый, за хабар даже кровососа бы за Периметр пропустил, да еще и доброй дороги пожелал.

— Ох, неймется тебе, сталкер, — с укором бросил Ткаченко. — Вот у меня знакомый в мили… тьфу, в полиции работает. Как-то на шашлыках он мне одну вещь сказал, мол, всю жизнь сотня честных работяг бандитов ловит, мошенников наказывает и даже, черт побери, котят с деревьев снимает. И при этом ни одна сволочь не подойдет, спасибо не скажет, так, мол, и должно быть… и никому не известны эти самые честные работяги, которые иногда и от пули, и от ножа мрут, и инвалидами становятся. Зато если найдется сто первый, который взятку возьмет или человека по пьяни застрелит, то про этого урода раструбят все кому не лень, в газетах пропечатают, и все про это будут в курсе, какие менты продажные сволочи и пьяные мерзавцы. И ярлычок прилепят — «мент поганый». Всем этим честным людям, которые за гроши хоть как-то, но пытаются защитить народ от отморозков. Ништяк отношение, ты не находишь, сталкер?

— Между прочим, он прав, — задумчиво буркнул Лазарев, продолжая что-то настраивать на своем «саквояже». — Вы, Семен, как я заметил, очень предвзято к людям относитесь, что не есть хорошо.

— Вы меня еще морали поучите, — предложил Шелихов, на что Игорь только вздохнул.

— Вроде все, — сказал он, упаковывая приборы обратно в рюкзак. — Теперь придется идти особенно осторожно… Город рядом.

— Так вроде мы уже в пределах Московской Зоны. — Ткаченко осмотрелся, на всякий случай удобнее перехватил автомат. — Пока все было спокойно.

— Здесь, скажем так, не было высокой концентрации людей, — ученый кашлянул, — просто… м… аномальная активность пока непонятным для нас образом коррелирует с самим Городом, и чем больше проживало людей на единицу площади, тем в среднем выше вероятность появления аномального очага. По одной из версий…

— Тихо! — Шелихов поднял руку, ученый непонимающе моргнул и попытался что-то сказать, но Ткаченко слегка толкнул его в бок, одновременно приложив палец к губам.

— Что там? — спросил капитан едва слышным шепотом.

— Наверно, люди, — так же тихо ответил Семен. — По сторонам, быстро!

Ткаченко упрашивать не пришлось — капитан, прихватив в охапку замешкавшегося Лазарева, быстро и совершенно бесшумно исчез в придорожном ивняке, и лишь спустя пару секунд Семен расслышал тихий хруст веточки и различимый щелчок затвора. Сталкер, в свою очередь, спрятался за поваленным деревом, устроившись между переломанных веток так, чтобы быть незаметным со стороны дорожки. Похоже, инстинкты, отточенные еще в Зоне, не пришлось восстанавливать — Семен буквально самым краем слуха различил и разговор, и звук шагов.

Встреча с людьми в Зоне, особенно теми людьми, которых не знаешь, — это почти всегда очень и очень плохо. Непонятно, кто может выйти навстречу. Если это обычный бродяга вроде тебя самого, то возможен и мирный исход. Возможен, но далеко не обязателен. Существо, похожее внешне на человека как две капли воды, человеком может и не оказаться. Сталкер, известный как честный товарищ, при встрече один на один при гарантированном отсутствии свидетелей может оказаться очень даже нечестным подонком со всеми вытекающими отсюда последствиями. Человек в Зоне — всегда большой риск. Да и встречный бродяга тоже ведь, если подумать, рискует, так как попросту не знает, чего от тебя можно ожидать, посему Шелихову трудно было осуждать сталкеров, что встречали своих коллег по несчастью не добрым словом, а внимательным прищуром сквозь прицел автомата. Что уж поделать, если люди зачастую куда опаснее мутантов будут…

Те, кто шел по лесной дорожке, видимо, придерживались тех же взглядов на жизнь и место в ней человека, что и сам Шелихов. По крайней мере и звуки шагов, и голоса слышны уже не были, и Семен решил, что идущие навстречу так же хорошо засекли и их разговор. Э-эх… что бы ни говорили, но все-таки подрастерял бывший сталкер сноровку. Трепаться в голос, шагая по Зоне, и это после того, как «на огонек» заглянул мутант, потом едва не вляпались в аномалию и, ничем не наученные, начали громко обсуждать увиденное. Наука-то ладно, фиг с ним, им от природы много говорить положено, но Серый пусть бывший, но все ж таки сталкер… М-да. Помнится, проводник один, странный товарищ по кличке Грустный, как-то раз одному научнику очень больно по голове дал на каком-то особенно гнилом маршруте, причем научнику не простому, а импортному, над которыми очень тряслись и крайне редко в экспедиции отпускали. Ученый тот, англичанин, не с первого раза понял приказ соблюдать тишину, переспросил, снова не понял, а когда дошло, возмутился — с чего это, мол, ни мутантов, ни аномалий, спокойно все, а этот все рукой машет и непотребными словами на англичанина говорит. Ну а сталкер, не меняя своего грустно-задумчивого выражения, за которое, кстати, и имя получил, развернулся и отвесил иностранцу трехкилограммового леща. От такой рыбины бедняга молчал до самого пропускника, после чего попытался сделать скандал, желательно международный — и свидетели были, и пол-лица синевой залило — ладонь у Грустного была тяжелая. Коллеги, тоже британцы, стремления соотечественника не поддержали, мало того, популярно объяснили, что водится в подвалах давно заброшенного поселка, как выглядит и почему выходит на человеческий голос. Потом просто показали фото того, что после встречи с той подвальной нечистью от человека остается, причем на той же тропинке, по которой Грустный их группу вел. Англичанин на фото посмотрел и лицом сильно побледнел. Скандалить иностранец передумал, извинился и подарил сталкеру бутыль настоящего «Наполеона» сверх обычного гонорара. За спасение шкуры, так сказать.

«Придурок, — мысленно „похвалил“ себя Шелихов. — Идиотина».

Одна за другой текли минуты, и в лесной тишине Семен больше не мог различить никаких подозрительных звуков. Возможно, те, кто шел навстречу, свернули на другую тропу от греха подальше или вовсе повернули назад, но Шелихов отбросил такой вариант. Справа, буквально в тридцати метрах, текла мертвая речка, высушившая на своих берегах все деревья, с другой стороны темнел густой лесок из молодых, часто растущих елочек, и там пройти так, чтоб не хрустнуть ветками, было слишком сложно, так что не пошли они в обход. И назад тоже не пошли — хоть и дурная примета, однако и правда случаются разные гадости с теми, кто в Зоне по своим следам ходит. Значит, затаились. Или очень грамотно крадутся. А если так, то все может оказаться плохо.

Сдавленный, хриплый говорок прозвучал уже совсем недалеко, кто-то кашлянул, сказал что-то заплетающимся языком, и снова послышался звук шагов нескольких человек. «Пьяные, сволочи, — с каким-то облегчением подумал Шелихов, — вот дурачье… в Зоне нажираться». Семен махнул рукой, мол, не высовывайтесь, авось мимо пронесет местных алкоголиков, ну их. Удивительно, как они еще в таком состоянии выжить умудрились.

Через несколько секунд Шелихов увидел первого. И понял, что ошибался.

Пьяным этот человек не был… да и человеком он, по большому счету, уже не являлся примерно недели две. Да, он пошатывался, еле волочил ноги, надолго замирал, роняя голову на грудь, и действительно по-пьяному водил руками словно в поисках опоры. Но даже издалека было хорошо видно серое облачко мух, кружащихся вокруг фиолетово-черной головы. За ним показались еще трое, причем у одного из них давность превращения была уже приличной — частично высохший, угловатый, он двигался рывками, переставляя негнущиеся ноги. Остальные издалека выглядели нормальными живыми людьми, но Шелихов по особенной походке и застывшим, словно замороженным движениям рук понял — такие же зомби, просто недавние.

Нехорошее, мерзлое чувство знакомо расползлось по груди, шевельнулись волосы на затылке, онемели ноги, и Шелихов, сглотнув, закрыл глаза, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Зомби… да, он всегда не то чтобы сильно боялся их, но испытывал смешанные чувства гадливости, отвращения и даже жалости. Да, было страшно, конечно, но страшно было стать такой же бродячей мерзостью. Некоторые сталкеры стреляли в кадавров, хотя толку от этого было не особенно много — бывший труп, как правило, отказывался умирать во второй раз и продолжал топать по Зоне, словно не заметив цепочек сквозных дыр в груди, из которых и кровь-то не шла. Семен их никогда не стрелял, а, завидев, просто отходил в сторону или, затаившись, ждал, пока пройдут мимо, если не хотелось менять намеченный маршрут. Из всех известных тварей Зоны эти, пожалуй, были хоть и жуткими, но не особо опасными, почти безвредными. Правила с ними простые — на пути не стоять, не подходить и, уж конечно, не трогать. Даже если не нападет, то или заразу на себе таскает, или ядовит насквозь — жрут ведь все, начиная от тряпок и заканчивая аномальными образованиями. Пугаться их особо не стоило — в Зоне, как и на Большой земле, страшиться следовало живых, а не мертвых. Семен и не боялся. Раньше.

Теперь то ли действие лекарства уже прекратилось, то ли страх оказался все же сильнее научного препарата, но Шелихов чувствовал, как по мере приближения зомби ему становилось все хуже. Он даже не сразу услышал вопрос Ткаченко, стрелять ли этих, а когда услышал, не смог ответить — горло свело судорогой, и вместо слов послышалось тихое невнятное мычание. Шелихов негнущимися пальцами начал царапать пластиковую коробку со шприцами, руки немели, и когда раздалась громкая, трескучая автоматная очередь, Семен, вздрогнув всем телом, выронил пенал. Попал ли Андрей, сталкер уже не увидел. Он лег на землю, облапив дробовик, и тонко заскулил, чувствуя, как вместе с приступами ужаса душу точат невыносимый стыд и отчаяние. В голове крутилась одна мысль — вернуться домой, в свою темную, припахивающую плесенью комнатушку, завернуться в одеяло и, намертво вцепившись в спинку кровати, дождаться конца всему этому страху, яростно вышвырнуть из своего личного бытия весь этот мир с его Зонами, ходячими трупами, памятью, ужасом, гнилыми мертвыми речками, людьми, землей и небом. Чтобы вокруг была только темная холодная пустота, абсолютное ничто, в котором так здорово было бы раствориться, спрятаться так, чтобы никто и никогда не нашел…

— Не могу больше… — сдавленно, глухо заревел сталкер и, до крови ломая ногти, вцепился в землю. — Пристрелите на хрен… не могу так жить…

— Возьми себя в руки, мужик, — кто-то жестко схватил Семена за шиворот, рывком приподнял и, судя по странному онемению на шее и звуку хлопка, даже ударил. — Успокойся! Ну!

Как ни странно, Шелихова поднимал не военный, а Лазарев. Несмотря на тяжелый шок, Семен ощутил даже что-то вроде удивления — на скулах Игоря вздулись желваки, глаза горели так, что казалось, могут треснуть стекла очков.

— Ты, зараза, нас проведешь, понял? Проведе-ошь… соберешься и проведешь… не сметь, понял? Зар-раза… — Ученый бесцеремонно прошелся по карманам Серого, выудил пачку «Альянса», прикурил и сунул дымящуюся сигарету Шелихову в зубы, — давай, тяни… зар-раза… Андрей Николаевич, будьте добры, в моем рюкзаке есть фляжка с коньяком.

— Проще пристрелить… — Семен закашлялся, подавившись дымом. — Чё вы со мной цацкаетесь…

— Ага, вот прямо сейчас и пристрелю… — Игорь кивнул. — Сначала пей давай… зараза такая. Видел бы ты себя со стороны. Страшнее тех матричных организмов, честное слово, я уж думал, прямо здесь кончишься. А нам без тебя нельзя… нельзя, зараза этакая…

— Довел бы и я, — буркнул Ткаченко. — Ты не обижайся, сталкер, не по злобе я это скажу, но какой из тебя, на хрен, проводник? Тебе всю нервную систему заново прошивать надо.

— Нельзя, Андрей Николаевич. — Ученый вздохнул.

— Нельзя… хм, ну ладно. — Капитан пожал плечами. — Только я так и не врубился ни разу, почему.

— В Москве погибли или бесследно пропали шестнадцать научных экспедиций из шестнадцати, что пошли без проводников, имеющих опыт Зоны. Из девяти следующих, тех, что вели бывшие сталкеры, в полном составе вернулись семь. Вернулись семь, понимаете, и восьмая группа понесла потери в Крылатском — погибли полевой лаборант, ученый-биолог и, на обратном пути, сталкер-проводник, который все-таки вывел большую часть группы. Девятая группа, возможно, тоже жива, так как сигналы пропали сразу у всех в районе метро «Проспект Мира», где регистрировались временные петли, так что есть шанс, что они еще вернутся. Есть шанс. А у тех шестнадцати групп, получается, шансов не было.

— Их вели сталкеры… — Ткаченко выделил интонацией последнее слово.

— Только пять групп, — Лазарев хмыкнул. — Остальные экспедиции вели ученые, имевшие значительный опыт Зоны, одну, ту, которую до сих пор не нашли, военный сталкер и еще одну — бывший бандит и мародер Судак.

— Видимо, он и загубил часть группы? — предположил капитан.

— Нет… — Лазарев покачал головой. — Все вернулись живы и даже почти здоровы, только одного ученого с тяжелой психической травмой пришлось отстранить от полевых работ.

Андрей покачал головой, вздохнул и посмотрел на Шелихова уже не с раздражением и неприязнью, а почти сочувствием.

— Эх, ты, сталкер-проводник, опытный бродяга. Смотрю вот на тебя, и самому жутко становится. Ты мне скажи — это реально Зона так спалить может?

— Не… — зло выдохнул Семен. — В детстве из-за угла букварем по кумполу получил. С тех пор собственной тени шарахаюсь.

— Слушай… — Андрей миролюбиво поднял руки. — Что ты на меня кидаешься по поводу и без? Просто спросил, а ты — в оскал сразу…

— Да. Реально может. Сам ведь там был, в Зоне. Что тогда спрашиваешь? — Шелихов раскрыл пенал со шприцами-тюбиками. Трех уже нет… семнадцать штук всего осталось, а ведь ходка только-только началась. Черт… проклятие. Надо было у профессора еще две-три таких коробочки выцыганить. Ну а пока волна спокойствия мягко разошлась по всему телу, хотя руки до сих пор почему-то крупно трясло, а ноги пока отказывались ходить.

— Был. — Андрей вдруг странно хохотнул и, порывисто вздохнув, продолжил: — Командовал опорной точкой Периметра. Полгода просидел за бетонным забором и Зону, если честно, только в прицельный модуль наблюдал.

— Ну и как?

— Да никак. У нас место было очень тихое, спокойное. Ни тварей, ни вашего брата. Все бы хорошо, но все ж страшновато было, конечно. Особенно по ночам. — Ткаченко задумчиво улыбнулся. — Там от нас недалеко сельский погост был, весь лесом зарос, даже в бинокль не разглядеть ничего, и хоть пугали нас, но никто там из земли не вылезал и у забора не шатался. Все равно боялись и близко не подходили, хотя по нейтралке и положено было патрулировать. А Зона… хм, ну, что Зона? С вышки дома видать, серые все, заколоченные, трубы в небо торчат, трактор ржавый, и ничего необычного ну вообще не видно. Заброшенный поселок просто, каких сейчас много. Если бы не веяло от всего этого какой-то необъяснимой жутью, то и не поверил бы я никогда, что там смерть за каждым углом. Я и стрелял-то раз всего, ночью, по тепловизорам. Что-то здоровое было, а что — не разберешь. Я и накрыл его из «Корда». Утром в бинокль смотрели — какой-то багровый холмик из травы торчал, а что или кто это было, черт знает. Желающих прогуляться и полюбопытствовать не нашлось. Сегодня вот второй раз стрелял… не по мишеням.

— Эти… попал по ним? — спросил сталкер и, не глядя, кивнул в сторону, откуда шли зомби. Смотреть не хотелось.

— Попал. — Андрей отсоединил магазин автомата и начал защелкивать в него патроны. — Аж лохмотья полетели. Правда, пофигу им… попадали, сразу поднялись и обратно потопали. Один, правда, до сих пор сидит, канючит. — И Ткаченко вдруг заметно, крупно вздрогнул. — Не, мужики… чего-то мне как-то нехорошо сделалось от всех этих дел. Не то чтобы жалею, работу взял — делай, но… знал бы, не подписался.

— Спасибо, приехали. — Ученый сник. — Господа, мы ведь с вами еще и до ВДНХ не дошли, а настроения уже панические. Так не пойдет.

— Сказал же — на попятную не собираюсь. — Ткаченко щелчком вставил заполненный магазин в автомат. — Подписался — значит работаю.

— И я тоже, — буркнул Шелихов, поднимаясь с земли и отряхиваясь.

— Вот и ладно. — Игорь попытался усмехнуться. — Мне… нам, друзья-товарищи, ну никак нельзя назад. Мы должны дойти.

— Думаешь, найдешь что-то такое, что не по зубам было прошлым экспедициям? — поинтересовался Андрей. — Брось…

Ученый не ответил, и только по губам видно было, что он все-таки что-то прошептал. Шелихов с неудовольствием заметил легкий, но очень знакомый блеск в глазах — так обычно смотрели фанатичные, слишком самоотверженные люди. Так смотрели «ботаники», способные во имя своей науки посылать людей на смерть, да и самим идти с ними за компанию. Нехороший это блеск… Семену все меньше и меньше верилось в то, что их команде суждено будет вернуться. Зона, такая Зона, была ему совершенно не знакома, Ткаченко оказался простым военнослужащим Периметра, а вовсе не военсталом, и еще этот Игорь, который, может, в экспедиции и ходил, да только нормального, здорового страха там не заработал. Шелихов с удивлением отметил, что ученый и бровью не повел при встрече с мутантом и спокойно проводил замеры в трех шагах от смерти, разлегшейся на тропе. Даже сейчас, после отстрела зомби, он занимался тем, что приводил его, сталкера с трехлетним стажем, в чувство и отчитывал военного за понятное в таком состоянии уныние. Герой, черт бы его побрал… такое бесстрашие штука, может, и похвальная, да только не в Зоне, где обязательно должна быть осторожность, непрерывно подстегиваемая тем самым страхом, что помогает выжить. Плохо только, что этот самый страх однажды может выйти из-под контроля… Ну, зато этот чертов научник не перегорит, не суждено. Шелихов даже позавидовал ему в глубине души. Нервная дрожь унялась, и Семен, отведя взгляд в сторону, глухо буркнул:

— Ну, я в норме. Двинули дальше… нужно успеть найти место для ночевки.

Сверяясь с показаниями детектора, группа сделала широкий крюк, и невидимая аномалия осталась позади. Крюк был даже немного больше, чем нужно, пришлось идти вплотную к ельнику — подстреленный зомби так и сидел на дорожке, жалобно гнусавя и покачивая головой. Во второй раз стрелять Ткаченко не стал — Игорь заверил, что даже серьезные разрушения тела «матрицу» не убьют, а на шум могут сбежаться новые твари. Шелихов вышел вперед и, хотя лекарство только начало действовать, снова повел группу, тщательно проверяя путь. По мере приближения к окраине парка все сильнее ощущалось влияние Зоны, заразившей Москву: если в первый год деревья как-то выдержали все аномальные «сюрпризы», свалившиеся на Город, то теперь весь лес был мертвым. Листва так и не опала с веток, и рощи из зеленых стали желто-коричневыми, серыми, даже черными — свернувшиеся в трубки листья казались скрученными жаром. Мертвой была даже трава — желтая, сухая, хотя то тут, то там из земли вылезали совсем другие ростки, местами даже молодые деревца. Шелихов узнавал похожие на старые веревки плетеные стволы, причудливо вывернутые листочки, мелкие цветки грязно-белого цвета, рассыпанные по казавшимся мертвыми ветвям. Местами в умирающем лесу встречались островки зелени, отдельные живые сосны, осины, кусты орешника, но эти деревья скорее всего тоже были обречены. Несмотря на заверения ученого, что по-настоящему серьезная аномальная активность бывает только в самом Городе, Семен все чаще замечал характерные признаки аномалий. Горячие очаги показывали себя выжженными пятнами на земле, в центре некоторых пепельно-серых кругов видны были дыры на месте сгоревших пней. Над такими участками часто дрожал нагретый воздух, и Шелихов иногда чувствовал плотные волны тепла от земли на тех местах, где аномальный жар не успел выбраться на поверхность. Игорь иногда останавливался возле таких мест, подкручивал верньеры на своем детекторе и, близоруко щурясь, высматривал одному ему понятные признаки. Обычно у него ничего не получалось, и Лазарев, досадливо хмыкнув, давал отмашку — научный прибор нещадно сбоил возле горячих пятен, и записать данные не получалось.

Кроме выжженных кругов, Семен заметил и несколько тусклых радуг, едва заметно мерцавших в кроне засохшего дуба, несмотря на то, что солнце уже успело скрыться за верхушками деревьев, да еще какие-то странные вихри, шумно блуждающие вдоль просек. Ученый ухитрился попасть в один из маленьких пыльных смерчей, которым, по идее, в лесу было не место, но все обошлось, по крайней мере Шелихову хотелось так думать. Некоторые пакости Зоны могли и повременить с проявлениями.

К лесничеству группа вышла только вечером — путь через бывший парк оказался неожиданно долгим и утомительным. Когда между стволов показался большой деревянный дом, Ткаченко остановил Шелихова, молча указал на небольшой овражек и, дождавшись, пока ученый со сталкером залягут, пошел к дому. Семен, даже прислушиваясь, не смог уловить звука шагов — капитан, держа наготове автомат, двигался удивительно тихо. Ткаченко быстро заглянул в темные окна, прокрался к калитке, едва слышно скрипнула дверь, и несколько долгих минут ничего не происходило. Затем Андрей, уже особо не скрываясь, вышел из дома и махнул рукой — мол, все чисто. Шелихов в этом, правда, немного сомневался, но во дворе на бывших клумбах, обложенных диким камнем, темнело довольно свежее кострище, валялись пустые банки и пакеты. Недалеко от костра лежали несколько вскрытых картонных коробок с надписью «Nokia», пустые ящики и даже две не то обожженные, не то разъеденные чем-то автомобильные покрышки. Чуть дальше, на асфальтированной дорожке за домом, стояла на бревнах бывшая городская маршрутка со снятыми колесами, немного в стороне виднелись хозяйственные постройки, возможно, конюшня.

— Тихая укромная база московских старателей, — сообщил Андрей, указывая на машину. — Из города на авто барахлишко возили, а уж отсюда, видно, небольшая рюкзачная бригада работала. Тихой сапой по ночам через стенку мобильники и прочий хабар переправляли.

— Мародеры, значит? — Ученый осмотрелся. — Э-э… как бы не встретиться нам с ними.

— Старатели это, профессор, — поправил Ткаченко. — Время, несмотря на весь этот эпический швах, все ж таки не военное, в Городе все брошено, и забирать это самое все, я вам гарантирую, никто не станет. Ну, так чего добру пропадать?

— Как-то это все… ну, неправильно, — поморщился Лазарев.

— Если бы все было правильно, наука, то ни Зоны бы не было, ни нас в ней, ни всех этих ваших Центров. — Семен усмехнулся. — Это, брат, мир наш такой неправильный, и мы вместе с ним.

— Точно, — кивнул капитан.

— Эти твои старатели не собираются вернуться под вечер? — спросил Шелихов.

— А черт их знает? — Андрей пожал плечами. — Но вроде не должны. Кострище недельной давности, может, и больше, трава нигде не примята, остатки еды в доме давно засохли или заплесневели. Свинушник там, к слову, развели не слабый, но место, как мне кажется, чистое, можно и переночевать. Домина на совесть построен, двери крепкие, да и спать будем по очереди. Ну а ежели местные товарищи надумают вернуться, то они тут такие же хозяева, как и мы. Договоримся.

— А если нет?

— Ну, тогда перейдем к свинцовой дипломатии. — Военный вздохнул. — Два автомата и дробоган достаточно серьезные аргументы, хотя лучше бы до них не доходило. В любом случае ночевать здесь под открытым небом я очень сильно не хочу. Вон, посмотрите. Знакомая картинка.

Семен обернулся.

Из леса к дому плавно наползал туман. Тонкий, но почти непрозрачный слой ватного цвета медленно тек над самой землей, закрывая сухую траву, вымершие муравьиные кучи, дорожку. В воздухе совсем не чувствовалось той самой сыроватой прохлады, что часто случается сентябрьскими вечерами, когда и бывают туманы над болотцами и низинами, напротив, дневная жара еще не спала как следует, и было сухо. Да и туман мало напоминал привычную белую дымку, скорее что-то жутковато-сказочное из старых детских фильмов про леших и водяных. Шелихов поежился.

— Не будет сегодня старателей, господа хорошие, — хмыкнул Ткаченко. — Не в курсе я, можно ли вот по такому дыму в лесу гулять, но я бы не стал. Очень, знаете ли, неприятное ощущение чуть ниже поясницы. Давайте-ка в дом.

Перед тем, как войти в дверь, Шелихов увидел новые волны тумана, ползущие поверх нижнего слоя. Древесные стволы словно проваливались в грязно-серую пелену, исчезая один за другим. Туман поглощал не только пространство — вокруг лесничества стихли вообще все звуки, на которые и так был небогат умирающий лес. Шелест блуждающих вихрей, ветерок в сухих ветках, звук упавшего сучка — все это исчезло. Воздух словно замер над лесничеством, и стало немного душно. Семен отвернулся и закрыл за собой дверь. Через несколько секунд вечерний свет в окнах померк, превратившись в серую полутьму. Ткаченко щелкнул зажигалкой, поджег фитили нескольких свечей и поставил их на стол.

— Постояльцы хоть и поросята хорошие, но запас сделали с умом. Не только мобильники и плееры из Города таскали, но и коробку свечей прихватили, — прокомментировал он, со стуком высыпая из свертка еще десяток парафиновых цилиндров. — Там, на кухне, еще несколько ящиков с консервами, пивом и даже сушеной рыбкой. Пиво, увы, прокисло все, видно, не один месяц в тепле стоит. А вот банки вроде бы еще годные, не дутые…

— Базу эту скорее всего бросили. — Шелихов осмотрелся.

— Мне тоже так кажется, — кивнул Ткаченко.

Бывшее лесничество, похоже, было не только домом, но и чем-то вроде музея. До эвакуации здесь явно жили, так как две небольшие комнаты были совершенно точно жилыми — кровати, печка, даже разбитый электрообогреватель, большой телевизор, покрывшийся толстым слоем пыли. Но большую часть дома занимал музейный зал: на многочисленных полках видны были чучела мелких зверьков, за разбитой стеклянной витриной скалился кабан — какой-то шутник воткнул ему между клыков сигарету и нацепил на рыло треснутые солнечные очки. В доме немного припахивало деревом, книжной пылью и еще чем-то затхлым, сопревшим — Шелихов решил, что воздух отравляет большой холодильник в одной из жилых комнат. Ткаченко был прав насчет «свинушника» — повсюду на полу валялись окурки, пустые сигаретные пачки и бутылки из-под пива, в углу возвышалась приличных размеров горка из мятых газет, консервных банок и пакетов. В куче мусора Семен даже разглядел несколько шприцев и курительный «прибор», сделанный из пустой пластиковой бутылки. Там же лежала толстенная стопка цветастых журналов, из которых, наверно, и было вырвано множество листов, украшавших ныне стены жилых комнат. Видимо, старателям приходилось подолгу оставаться на своей базе.

Игорь тем временем снова достал свою «раскладушку», прошелся по комнатам, после чего остановился, заинтересованно хмыкнул, и детектор, словно в ответ, тихонько засвиристел почти мелодичной трелью.

— В твоей машинке звук вообще выключается? — с неожиданным для самого себя раздражением спросил Шелихов. — Знаешь, друг, на каком расстоянии слышны все эти ваши… долбаные пищалки, особенно если на открытой местности? Сколько ваших уже накрылось через эту дурь, в курсе? Вырубай на хрен!

— Эй, ты чего взъелся? — Ткаченко с удивлением посмотрел на Семена. — Подумаешь, запиликало… эта, как ты говоришь, долбаная пищалка нам недавно шкуры спасла.

— М-м… вы правы, Семен Андреевич. Совершенно правы. Извините. — Ученый вынул из кармана небольшой наушник-гарнитуру, и прибор тут же смолк. — Хм… да. Это здесь. Точно, именно здесь.

Игорь снова прошелся вперед-назад, стукнул ботинком в грязную половицу.

— Как думаете, капитан, есть ли тут погреб?

— Не замечал… нет вроде. — Ткаченко присмотрелся. — Думаете, под полом что-то есть?

— Определенно есть, — кивнул Игорь. — Позвольте ваш нож.

— Нож портить не дам, — серьезно сказал Ткаченко. — Ибо не лом это, а инструмент нежный и особо заточенный. Топором оно сподручнее будет.

Ученый нетерпеливо махнул рукой, мол, согласен, и снова начал что-то настраивать на детекторе. Капитан подобрал с пола небольшой топорик с треснутым топорищем, неаккуратно замотанным изолентой, примерился и тяпнул по доске. Топор, как и следовало ожидать, развалился.

— Да уж… ничего не скажешь, мощное орудие, — вздохнул Ткаченко. — есть в этом доме что-нибудь, что можно назвать инструментом?

Ученый досадливо хмыкнул, вышел в сени, чем-то загремел там и скоро вернулся с большим ржавым гвоздодером. Оттолкнув плечом Андрея, он воткнул гвоздодер в щель между досками и с усилием потянул его на себя. Доска подалась под неприятный визг вылезающих гвоздей.

— Что ты там такое нашел, друг-ботаник? — поинтересовался военный, наблюдая за действиями Игоря.

— Пока не знаю. — Ученый вытащил на свет небольшой металлический ящичек. — Но, похоже, местные старатели могут вполне называться сталкерами, друг-вояка.

Оставив ящик на полу, Игорь достал из рюкзака длинные щипцы из армированного пластика. Шелихов припомнил, что все «ботаники» Зоны никогда не брали артефакты голыми руками — для этих случаев у них всегда имелись под рукой либо такие вот «пинцеты», либо рукавицы из похожего на фольгу материала. И углепластиковые просвинцованные контейнеры тоже были Семену знакомы. Ерунда это, конечно: зонная аномальщина и через железобетон убить может, не то что через какую-то там пластиковую ерунду, но все же сочетание углеродного волокна и многослойной свинцово-алюминиевой фольги ощутимо гасило почти все вредные свойства найденного аноба.

Лазарев открыл ящик и вытряхнул из него на пол три странного вида штуковины. Две из них представляли собой бесформенные угольно-черные куски в сетке красных прожилок. Упав на пол, они начали слегка подпрыгивать и покачиваться. Еще одна вещь выглядела белым шариком с нечеткими, размытыми границами. Сразу возникло неприятное ощущение в глазах — объект расплывался мутным пятном, словно зрению никак не удавалось на нем сфокусироваться. Семен моргнул, снова присмотрелся, после чего отвел взгляд — неприятные ощущения усилились.

— Да, не только старатели… — присвистнул Ткаченко. — Что за вещицы?

— Вот эти два черных куска — аномальные объекты за номером сто шестнадцать. Достаточно распространенные штуковины, счет уже на тысячи пошел. Среди местных сталкеров, да и ученых известны как «головни», вероятно, за внешний вид и за то, что встречаются в основном в участках локальных термических очагов.

— Уголь, что ли?

— Нет, хотя внешне и похожи. — Лазарев без опасения подхватил «головни» рукой и бросил их в контейнер. — Химический состав пока неясен — вещество «сто шестнадцатых» инертно и не вступает ни в какие реакции вообще, а спектральный анализ показывает нечто похожее на белый шум из всех известных элементов таблицы Менделеева. Других аномальных свойств не найдено, в поле даже на приборах не определяется. Есть одна безумная версия, что это не материя вовсе, а локальные сгустки пространства и времени иной мерности, но, думается мне, это не совсем так. Просто… хм… эта «головня» определенно материальна, но материя, из которой она состоит, полностью соответствует нашим общим представлением о веществе вообще всех арте… анобов. А все общие представления о составе аномальных объектов у нас идут под графой эн-ха-эн-пэ.

— Эн-ха-эн-пэ? Да, слышал от ваших еще там, под Припятью. — Ткаченко кивнул. — Не раз. И, кстати, всегда хотел узнать, что вы под этой аббревиатурой прячете. Хоть у меня и высшее техническое, и всеми вашими отчетами я интересовался, но нигде про эту самую графу в книгах не написано. Спрашивал у ваших — улыбаются и головой мотают. Секретное что-то?

— Да это так… — Лазарев рассеянно улыбнулся, внимательно рассматривая в тусклом свете небольшой белый шарик. — Жаргон для посвященных. Расшифровка — «ни хрена не понятно». Ну… в некоторых случаях «ха» подходило и под более грубые словеса — нервы-то не железные, и после сотой неудачи в попытках хоть что-то понять некоторые сотрудники не стеснялись в выражениях. Ситуация эн-ха-эн-пэ была настолько частой, что мы начали использовать сокращение. Даже сейчас…

— Что сейчас?

— Аббревиатура, — хмыкнул ученый. — Я внимательно ознакомился со списками аномальных объектов, фотографиями и описаниями всего, что выносят из Москвы, но тут меня или подводит память, или… или мы нашли сейчас неизвестный аноб.

— Премия за это положена? — поинтересовался Шелихов, но Игоря сейчас явно не занимали денежные вопросы — он целиком ушел в изучение нового артефакта.

— Само собой, — вместо ученого ответил Ткаченко. — В контракте оговорены доплаты за…

Военный не договорил. Что-то негромко стукнуло в прихожей, скрипнула дверь, и капитан схватился было за автомат, но, мгновенно оценив ситуацию, развел руки в стороны, мол, спокойно, гости дорогие, не шалю.

«Гостей» было пятеро. Один, видимо, главный, медленно отходил от двери, давая пройти остальным и при этом держа автомат у бедра так, чтобы посечь незваных посетителей одной очередью. Свечи давали не так много света, чтобы различить лица, но было видно, что на огонек зашли бывалые ребята: несмотря на сильно потрепанный вид и грязь, заметную даже при плохом освещении, оружие и снаряжение вошедших было серьезным.

— Вы кто такие, мать вашу? — спросил один из них хриплым, прокуренным басом. — Э, руки убрал от ствола, придурок…

— Андрюха, не лапай автомат, — жестко приказал Ткаченко. — Мы научная экспедиция, пережидаем под крышей ночь. Встречный вопрос и к вам. Такой же.

— Экспедиция? — хмыкнул тот, что с автоматом. — Тогда какого черта, уроды, вы сюда завалились, если видно, что место занято? С-сука, хоть дверь заколачивай… да еще и пол сломали.

— Коз-злы… — прошипел кто-то за спиной главаря.

— Давайте-ка, ребятки, дуйте отсюда, пока я добрый, — буркнул главный. — Только стволы нам оставьте, экспедиторы хреновы.

— Мужики, это гнилой расклад. — Шелихов вышел вперед, показывая открытые ладони. — В Зону ночью выгонять, да еще без оружия — это паскудство, какого свет не видывал. Переночуем — уйдем. Тем более мы вообще не в курсе были, что здесь кто-то еще обитает.

— Ты, чувак, видно, непонятливый, — рыкнул один из пришедших. — Вас не валят потому, что у шефа сегодня праздник и хорошее настроение. Тем более, если вас в доме грохнуть, то вы тут все кровью завоняете, и потом мне лично по грязному полу будет западло ходить. Пушки на землю, быстро!

— О, Баха, глянь-кось… «ботаники» тайник местных сталкерков надыбали. Под половицей было, как я и говорил. А те падлы так и не признались ведь.

— От это молодца! Туз к десяточке, пацанчики, причем с ходу, — гоготнул тот, что с автоматом. — Где приблуды?

— Вон, на полу рядом с ящиком, — кивнул капитан на контейнеры.

— Это все? Ничего не зашкерили часом, ребятушки? Обшмонать, — приказал главарь. — Если найду что в карманах, к перекладине гвоздями прибью. Вот с-суки… пришли в гости, и тут же крысить, что плохо лежит.

Шелихова грубо сбили с ног, и тот содрогнулся от мерзостного ощущения шалящих по карманам рук. Кто-то вытряхнул на пол рюкзаки, и бандиты, довольно погогатывая, мигом поделили внезапно подваливший хабар. В запястья больно врезались витки проволоки.

— Не, смотри, честные лохи, — весело рассмеялся один из бандитов. — Реально никаких ништячков не запрятали. Все нам, все для нас… гы-ы…

— А чё у нас тут? Ага… ну, две головешки, по штукарю зелени, и еще какая-то белая хрень… Цыпа, дебил, руками не трогай! Забыл, что ли, как у Марика пальцы отгнили на хрен? Тоже все цапать любил, пусть ему там приятно спится, дураку… доцапался…

— Чё с этими? Вскрыть их?

— Не. Я сказал, что, если не зашкерят ничего, отпустить живыми. На мороз их выкиньте, и пусть дуют, куда хотят.

— Это, бугор, так ночь же… Туман, блин… может, утром, а?

— Встал и помог дорогим гостям покинуть наш сейшн, — ледяным тоном бросил главный. — Чё непонятного, Цыпа? Тока ты это… короче, отпустить-то отпусти, мое слово железяка, но только так, шоб эти экспедиторы потом не шалили и по новой в гости не зашли. Вкурил, птица?

— Лады… — невесело пробурчал тот, кого назвали Цыпой.

Негромко охнул Игорь, когда его подняли с пола, ухватив за вывернутые руки, Ткаченко встал сам, молча, посмотрел на бандитов каким-то странно равнодушным взглядом. Серого подняли пинком, сталкер тихо, но злобно огрызнулся, за что ощутимо получил по ребрам.

— Слышь, ты… не вякай. И топай давай.

Шелихов даже усмехнулся про себя, хотя поводов для смеха было в общем-то немного. Всего два — уж слишком знакомая фраза и интонация, с которой ему предлагалось передвигаться. «Придурок», — подумал про себя Семен.

Бандит не умел вязать руки. Нет, конечно, проволоки на запястья он накрутил как надо, и если бы на месте Семена был бы человек, позволивший себя связать, то, конечно, самостоятельно освободиться без посторонней помощи было бы невозможно. Шелихов почти не надеялся, что трюк сработает, но в такой безнадежной ситуации даже предсказуемые и простые уловки могут быть хороши.

Сталкер, почувствовав прикосновение проволоки к коже, сжал кулаки и напряг руки так, что сухожилия натянулись, как струны. От того, что кулаки были сжаты, запястья немного разошлись, и, хотя Цыпа буквально резал проволокой руки, Шелихов терпел боль. Теперь, когда их выводили во двор, Семен полностью расслабил мышцы. Проволочные витки заметно ослабли, и Серый начал, пользуясь слабым освещением, легонько потирать запястьями и ладонями, постепенно освобождаясь от пут.

Туман снаружи оказался не таким густым, как выглядел издалека, или же с наступлением позднего вечера немного поредел. Сразу за домом пленников встретили густые, темно-серые сумерки, но спину идущего впереди Ткаченко Семен видел вполне отчетливо. Скорее всего бандит видел их всех ничуть не хуже. Мысль положиться на быстрый рывок в лес, в туман, показалась Семену не самой лучшей. Не уйти, тем более у Лазарева и Ткаченко руки по-прежнему связаны, и быстро бежать они не смогут.

— Это, мужики… короче, ничего личного. Шеф приказал вас типа отпустить. — Цыпа хмыкнул. — Но ежели я вас в реале отпущу, то бугор мне таких пряников выпишет, что мама не горюй. Ну, наутро, когда протрезвеет. Это сейчас оне слегка тяпнувши и в Робина Гуда играют, благородство показывают, — доверительным тоном добавил бандит. — Ну а вам один хрен сегодня кончаться… тут или чуть подальше, так что грех мой невелик. Не ссыте, я вас быстро и не больно. Как комарик укусит, гы-ы…

Шелихов услышал тихий металлический шепот ножа, покинувшего ножны. Наверно, того самого, что капитан назвал инструментом нежным и особо заточенным.

— Но, мужики, чур, уговор. Ежели орать начнете, то будет долго и боль… э, ты чё?

Удивление Цыпы было настолько неподдельным, что он так и остался стоять с открытым ртом, глядя на моток проволоки, что вручил ему Семен. Он бы стоял, наверно, в таком ступоре еще несколько секунд, но сталкер коротко, без замаха двинул бандиту кулаком в солнечное сплетение, постаравшись вложить в удар всю силу. Под негромкое сипение выходящего из легких воздуха Цыпа попытался прилечь, и Семен помог ему в этом, обрушив сверху вниз на коротко стриженный затылок сцепленные в замок кулаки. Затем Шелихов придавил бандита коленом, и до того, как тот успел выдать вопль, запрокинул ему голову.

Нож капитана и впрямь был очень хорошо заточен. Под тихий маслянистый звук он легко развалил глотку чуть ниже кадыка, рана тут же расползлась широким безобразным ртом, и вместо крика Цыпа влажно забурлил, суча ногами. Вторым движением ножа закончив агонию, Шелихов прислушался. Похоже, в доме никто ничего не заметил — сквозь окна послышались возглас и гогочущий смех. Серый быстро обыскал уже затихшего бандита, но, кроме ножа, другого оружия при нем не оказалось.

— Валим, — прошептал Семен, и все трое, стараясь не шуметь, побежали по асфальтированной дорожке.

— Давай тут… — Капитан кивнул на разросшиеся кусты снежноягодника. — Они не сунутся в туман, а если и вылезут, то нас хрен найдут. Ночью в лесу подохнем… он, сука, на это и рассчитывал.

— Добро, — кивнул Шелихов. В самом деле, уходить дальше было намного опаснее, чем оставаться вблизи дома. Зона. Ночь. Туман. Этих трех слов было достаточно любому, даже начинающему сталкеру, чтобы понять — идти по незнакомой территории в такое время означает смерть в девяноста девяти случаях из ста. К тому же капитан был прав — в это время их искать не станут. Эх… как бы пригодился сейчас хоть какой-нибудь ствол…

— Утром будем уходить, — прошептал Семен. — Шансов нет. Теперь только возвращаться.

— Согласен. — Ткаченко кивнул. — И хорошо бы свалить еще затемно… вот же гадство. Накрылся наш с вами поход, господа хорошие.

— То есть… как это? — едва ли не в голос спросил Лазарев. — Это… это почему накрылся? Неужели?..

— Тихо, наука, не голоси, — грубовато оборвал ученого Шелихов. — Их там четверо осталось, со стволами, в том числе и нашими. Нас трое, и на всех один ножик. Приборы твои, детекторы и прочее у них, и забрать все это невозможно. Молись, чтоб нам поутру уйти удалось от этих, блин, старателей. Или чтобы прямо сейчас пулю не съесть, когда они дружка своего найдут.

— Да уж… — Ткаченко вздохнул. — Ну, мусорщик зонный, ты даешь… подумалось мне, что кранты наступили, уже и жизнь перед глазами побежала. В общем, спасибо. Должен буду.

— Да, кстати, забери вот. — Шелихов, чтобы сменить уже назревающую тему, протянул нож капитану, но тот покачал головой.

— Оставь. Это теперь твой инструмент…

Капитан так ничего и не спросил, но Семен почувствовал невысказанный вопрос. И Лазарев притих… тоже небось думает, как это Серый, горе-сталкерок, мусорщик Зоны, в три секунды человека ножом кончил, мало того, ножик о куртку аккуратно так, спокойно вытер, словно не впервой ему. Да и самому как-то паршиво стало… думал, что все, вытравилось прошлое из души, задохнулось под пластами новой жизни, нового имени, Зоны той же самой. Даже перегорел в свое время, душу до дна выжгло, однако снова убил. Легко, и руки, словно вспомнив, ни разу не дрогнули, и на сердце все такая же привычная тишина, как после…

Шелихов с силой мотнул головой, отгоняя воспоминания. Проклятие. Ирония судьбы, не иначе — в Зоне точно такую же погонялу заработать, что и на Большой земле была. Серый. Только если сталкеры его тихим, неприметным считали, «никаким», то в прошлой жизни Серого почти никто не видел или не запоминал невыразительного, серого человека самого обычного вида. Даже если тот «работал» в толпе, и на результат его «труда» порой собирались поглазеть целые толпы. Были и очевидцы, были даже камеры мобильных телефонов, жадно глотающие очередной интернет-ролик, но Серый никогда не попадал в кадр и не запоминался прохожим. Он уходил всегда… и, когда настало время платить по всем счетам, он снова ушел, как он думал, насовсем. Прошлое, потоптавшись у бетонной стены с колючей проволокой и пулеметами на вышках, не решилось последовать за Семеном в Зону. А вместе с ним, прошлым, остался снаружи и тот, кто лично знал Серого, кто поручал задания и оплачивал услуги, посредник, который, конечно же, обязательно убрал бы пусть и хорошего, но все-таки слишком много видевшего и знавшего исполнителя…

Семена не искали. Вполне возможно, что никто и не догадывался даже, почему так внезапно и без следов исчез Серый. Может быть, его даже заочно похоронили — умный и изворотливый Кисляк, конечно же, нашел нужные слова в беседе с братьями по стае. А потом либо братушки в сказку не поверили, либо еще как старина Кисляк гробанулся, но дошли до Серого слухи с Большой земли. Хоть и не пользовался бывший посредник уважением среди своих коллег за грязные даже по меркам криминального мира методы, но фигурой все ж таки был заметной. Во всяком случае, новость эта дошла до бандитов Зоны, и Шелихов молча помянул Кисляка, подняв за упокой его темной души полстакана теплой водки. Какой бы сволочью тот ни был, но уговор держал крепко. Да, забирал он две трети всех денег за заказ. Да, не задумываясь, отказался бы от своего исполнителя, буде тот хоть немного бы, но «засветился». Да, на Сером лежали все заботы об оружии, съемных халупах с мало вменяемыми от вечной пьянки хозяевами, о том, как заметать следы, где жить и чем питаться. Но при этом Кисляк крепко держался своих правил: ни одна душа, кроме него, не знала о существовании Серого, хотя Семена знали многие. Никогда не обманывал он с деньгами. Не опасался Шелихов и подстав — Серый был слишком нужным для Кисляка человеком. Семен был уверен даже в том, что, когда истечет «срок годности», именно Кисляк уберет своего исполнителя. В спину, исподтишка, но сам, лично. У Серого, правда, на сей счет были совсем другие планы, и, почувствовав, что скоро финал, он исчез для всех, кроме одного человека. И до поры думал, что даже этот один человек начал забывать прошлое.

— Мусорщик Зоны, говоришь… — очень тихо, но так, чтобы Шелихов услышал, прошептал капитан. — Может, поделишься?

— Как-нибудь расскажу, — пообещал Семен. И с удивлением понял — расскажет. Все расскажет и этому «ботанику», и капитану, и черт с ним со всем. Пусть сдают на выходе, если хотят. В душе давно только страх и память, в которой, кроме гнили, ничего и нет.

— Добро, — с некоторым облегчением кивнул капитан. — Скажи-ка ты мне, Серый… а тот ствол, что я у тебя отобрал тогда, действительно неплохой был?

— Почти точно хорош, — улыбнулся Шелихов. — Качественно сделан, детали не простая штамповка, а фрезерованные — явно заказная пушка, не массовая. Конструкция крепкая, основные узлы с «калаша», удобный, прикладистый ствол, единственное — тяжеловат и балансировка не очень. Мне понравился…

— Ишь ты… — хмыкнул Ткаченко. — Ну, ладно… в общем, даже хорошо, что так с тобой вышло. Я думал, что совсем ты кислый товарищ и толку от тебя не будет. Извини, короче.

— Да, и спасибо вам… — тихонько проговорил Игорь.

— Не за что. Обращайтесь, — хмыкнул Серый. Интересный народ эти одержимые «ботаники»… сначала про экспедицию подумал, а потом только, что их убить могли. Жаль, кстати, будет, если и впрямь убьют. Шанс, что получится уйти, невелик. Разве что ночью, потихоньку, прощупывая каждый метр.

— Эй, Цыпа, твою-то мать! — гаркнул кто-то из бандитов в доме, громко скрипнула дверь. — Ну, чё валандаешься? Вот же ты, сука, маньяк, а… все никак не наиграешься, падлюка. Давай дуй, шеф спрашивают. Иди сюда, придурок! О-ох… ешь твою… Базлан! Базлан, блин! Тут это, Цыпу экспедиторы завалили, падлы…

Дверь с довольно громким хлопком закрылась, в доме притихли на несколько минут, после чего Шелихов услышал матерную ругань. Судя по обрывкам фраз, бандиты наседали на своего «шефа», обвиняя в «раздолбайстве» и смерти Цыпы, кто-то басил, что валить «гостей» нужно было на месте, а главарь злобно огрызался, кроя матом как свою шайку, так и сбежавших пленников.

— Эй, вы! С-суки! Я вас на лоскуты, падлы, порву!!! — надсадно заорал кто-то в окно. — Вы, падлы, молитесь, чтоб вас ночью косорылики сожрали, или сами, с-суки, вскройтесь, чтоб до утра не ждать!

Звякнуло осыпающееся стекло, загрохотала очередь — даже сквозь туман были видны пороховые вспышки. Бандит бил вслепую, высаживая в темноту весь магазин, — Семен даже не услышал щелчков пуль по стволам. Из дома, как и следовало ожидать, никто не вышел — шайка явно боялась тумана и того, что в нем водилось.

— Не выйдут, — прошептал Ткаченко. — До утра точно не выйдут. Интересно, почему они даже от дома отойти боятся? Не нравится мне это, сталкер. Да еще и косорылики какие-то… блин…

— Авось не сожрут, — буркнул Шелихов. — Тихо всем.

Вот именно, что авось… туман, конечно, глушил или искажал дальние звуки, но в том, что по лесу уже раза три шоркали отнюдь не падающие листья или распрямляющаяся трава, Семен был почти уверен. А раз так, то это плохо. Очень плохо. Еще по той Зоне Шелихов прочно усвоил — нельзя ночью под открытым небом. В здании-то ночевать опасно, даже если заложены кирпичами окна и простреливаются дверные проемы, а спать можно, пожалуй, только в бункерах, и то по очереди. А тут в тумане, без оружия, да еще и лес кругом. Шелихов сглотнул. Похоже, выбора не оставалось.

— В общем, мужики… я в дом. Если что, считайте коммунистом.

— Совсем долбанулся, Рембо хренов? — Капитан даже охнул. — Там четыре отморозка со стволами, и все как один во злобе великой. Жить надоело?

Шелихов не ответил. Вместо него глухо заурчало совсем рядом, похоже, прямо за бывшими теплицами, выглядевшими в тумане размытым серым пятном. Тут же вдалеке, в самой гуще леса, кто-то тихо, но очень различимо чихнул, послышалось костяное потрескивание и шелест травы.

— Не надоело. Я бы еще пожил, с вашего позволения. — Семен, не оборачиваясь, пополз к дому. Вскоре послышался шорох травы — капитан и ученый без лишних вопросов последовали за ним.

Расчет был, пожалуй, только на эффект неожиданности, ну, может быть, еще и на то, что судьба, удивившись такой безмерной наглости троих смертников, забудет подложить им очередную свинью. На самом деле Серый понимал, что их шансы выжить лишь на несколько процентов выше, чем если бы они остались пережидать ночь в лесу или же медленно, прощупывая каждую пядь земли, стали отползать от бандитского гнезда метр за метром. В данном случае такое поведение было бы равносильным самоубийству.

Семен почти добрался до заросших бурьяном клумб, когда кто-то из засевших в доме бандитов снова располосовал ночь длинной автоматной очередью. Бил он, как и в прошлый раз, наудачу, не целясь, хотя несколько пуль прошли совсем близко, и на дорожку рядом с Шелиховым плавно опустилась засохшая рябинка. Сталкер затаил дыхание, но хриплый голос в доме посоветовал «дебилу» не «жечь патроны, а, сука, за дверью следить», сдобрив просьбу серией сложных матюгов. Подождав немного, Семен прополз дальше, к двери, где немного отдышался, обдумывая план дальнейших действий. Обдумывать, правда, было нечего — вместо сколь-нибудь связных мыслей в голове Серого мигала большая красная надпись «амба, ребятки».

Положившись на удачу, Шелихов подобрал ком земли и без замаха саданул им в закрытую дверь.

— Открывай, зараза, — внятно проговорил Серый, откатываясь в сторону. И вовремя: под грохот автоматного огня от двери начали отлетать длинные щепки и облачка разбитой в пыль древесины.

— Н-на-а, с-сука, — злобно гаркнул стрелок, высаживая в дверь остаток патронов, после чего сталкер ожидаемо услышал характерный щелчок отсоединяемого магазина.

Разбитая пулями дверь вылетела с одного удара ногой. Шелихов в два быстрых шага подошел к белобрысому тощему парню, что, раскрыв рот и почти забавно выпучив глаза, торопливо тыкал в автомат новый «рожок». Когда наконец магазин был присоединен, Серый уже ушел с линии огня и, вложившись в удар, всадил клинок в жилистую шею снизу вверх, под самый угол нижней челюсти. Бандит погиб мгновенно, не успев даже вскрикнуть, а Семен выхватил автомат из рук падающего тела.

— Сизарь, чмо! Ты задолбал патроны переводить, дебильная твоя рожа!

Дверь, ведущая с террасы в дом, широко раскрылась, и нечто грязно-небритое, почти медвежьих габаритов вывалилось на Семена.

— Ох, йо-пт… — только и успел сказать тот, после чего, получив в упор десяток пуль, грузно сел в проеме, прислонившись к косяку двери.

«Пока везет… пока везет, блин, — подумал Шелихов и, сбив с потолка тусклый фонарь, переместился в сторону совсем уж темной кладовки, — уже минус три однако».

Оставшиеся в доме бандиты, видимо, решили не атаковать. Семен даже немного удивился, когда вместо ответного огня послышался громкий звон выбитого окна и быстро удаляющийся визгливый мат. Стрелять, впрочем, все равно начали, но уже издалека, метя по окнам — в стены с отчетливым сухим стуком посыпались пули, звякнуло пробитое стекло серванта. А затем послышались крики…

Первый старатель гаркнул коротко, задавленно, и его крик, еще не начавшись, сразу перешел во влажный, клекочущий хрип.

Второй вопил долго и страшно, на высоких бабьих нотах, часто срываясь на хриплый визг, и в те секунды, когда тот набирал воздуха для нового вопля, Шелихов слышал тяжелое жаркое потрескивание и гул, а по потолку полутемного дома медленно поплыли багровые отсветы. Крик наконец захлебнулся, но еще около минуты Семен мог различать тяжелые, дрожащие стоны и всхлипы.

— Не усвоили, видно, ребятки, что ночная Зона беготни не любит, — хмыкнул Шелихов. — Ну, тем хуже для них.

Семен, положив автомат, устало присел у стены и несколько раз глубоко вдохнул. Сердце, отравленное адреналином, еще колотило в грудную клетку, и от того, наверно, слегка подташнивало. Но, с другой стороны, этот страх был другой, рабочий, мобилизующий, что ли, и Семен даже подумал, что, чем черт не шутит, этим самым клином выйдет вышибить тот, другой, мешающий ему жить уже не один год.

— Кто знает… кто знает… — закрыв глаза, шептал Шелихов. — Ах, зараза, как оно все получается… опять… ну жизнь пошла…

— Эй, ты чего? — обеспокоенно спросил Ткаченко, тронув Серого за плечо. — Ты чего, дружище? Все, уделал ты их… ну, блин, профи. Эти двое раму на себе вынесли и дружненько в аномалию влезли. Молодчина, в общем. Не прогадали мы с тобой, сталкерюга.

Шелихов, безучастно взглянув на капитана, отмахнулся и снова прикрыл глаза. Мысли исчезли, и сталкер просто слушал, как радовался Лазарев тому, что бандиты ничего не напортили в приборах, и сокрушался, что неизвестный аноб и два институтских контейнера, видимо, сгинули в аномалии вместе со старателями. Ткаченко тем временем собрал оружие, положил рядом со сталкером его дробовик и начал деловито обыскивать трупы.

— Эй, наука, вон, посмотри, что за вещь? По-моему, оно по вашей части… — Капитан передал Лазареву узкий прозрачный клин с грубой алюминиевой рукояткой. — Сдается мне, бандосы вместо ножа этой штукой пользовались.

— Аноб за номером девяносто восемь. — Ученый взглянул без особого интереса. — Распространен, хотя и дорог, но, правда, только на черном рынке. Центр ими уже почти не интересуется, а вот у… хм, местных, скажем так, частников они идут на ура. Вещь в самом деле полезная… и, кстати, не советую пробовать остроту пальцем.

— Поздно, — буркнул Ткаченко. — Сволочь, словно в масло… ладно, что хоть неглубоко. Как называется?

— В просторечии — «стеклорез» или «витринка». Подходящие по размеру и форме заливают расплавленным металлом, рукоятку обтачивают — вот тебе и ножик.

— На вид — стекло простое, — хмыкнул Ткаченко, перевязывая кровящий палец.

— Может, оно и было когда-то стеклом. — Лазарев пожал плечами. — Мы на специальном стенде такие штуковины испытывали. В общем, твердость у девяносто восьмого значительно превосходит алмазную, а по прочности и упругости все известные марки сталей — более чем в десять раз. Если при экстремальных нагрузках и ломается, то почему-то с высокотемпературной вспышкой и взрывом.

— Там еще, в Зоне, у нас в ходу вечные бритвы были, — буркнул Шелихов. — Печник Сляпа как-то раз в одном универмаге из аномалии целую коробку вытащил, несколько сотен «Невы». Половину научникам сторговал, другая по сталкерам разошлась… знатные ножи из этих бритв один местный умелец делал… лезвия как-то в клинок заковывал — и вуаля. Стоил такой резак, правда, как трехмесячный хабар, но… он того стоил. Сам видел, как мастер таким ножичком стружку с арматурины снимал.

— Ну, был у тебя такой? — заинтересованно спросил Ткаченко.

— Куда мне… мусорщик я, капитан. — Шелихов, не открывая глаз, улыбнулся. — Не всякий нормальный сталкер мог такую вещицу приобрести. Да и… как-то не всем по душе с дорогой снарягой в Зону ходить. Оно чревато.

— Объекты за номером двести двадцать девять «а», четвертая группа второго типа, — словно по книге отчеканил Лазарев. — Помню, нам приносили на серию экспериментов несколько таких бритв. Ох… сталкеры… ну разве можно редкие, фактически уникальные объекты, всего раз за всю историю Зоны образовавшиеся, на какие-то дурацкие заточки пускать?

Совершенно удивительные электромагнитные свойства, идеальная сверхпроводимость металла, аномальная прочность кристаллической решетки…

— Можно, наука. Еще как можно. — Шелихов даже улыбнулся. — Ну, вот скажи мне, Игорь… есть ли дело нормальному, обычному сталкеру до какой-то там сверхпроводимости, а? И до того, что бритва магнитит как-то там уникально, интерес разве есть? Нет, дружище… для него важно только то, что лезвия никогда не тупятся. То есть вообще никогда, что бы этим ножом ни делали — батон ли порезать, шкуру с какой-нибудь тварины снять или вон, как сейчас, подонков на ноль помножить, — с какой стороны ни глянь, вещь в хозяйстве очень нужная.

— Вы, уважаемый, немного не правы. — Игорь кашлянул и сделал рукой неопределенный жест. — Одно дело из артефактов… анобов поделки мастерить, и совсем другое — отдать их на изучение, пользу принести не одному человеку, а всему человечеству. Кондовый, дремучий эгоизм, как я заметил, вещь очень вредная, сталкер Серый.

— А разве можно редкие, фактически уникальные объекты, образующиеся только в Зоне, на какие-то дурацкие электрогенераторы пускать? — задумчиво спросил Семен. — Удивительные, неизученные по причине невозможности изучения свойства, синий огонь в кристаллах, аномальные гравитационные свойства — а ученые их бац, и на вечные батарейки для своих машин и лампочек. Ай, как не стыдно вам, эгоистам, немного менее махровым, чем сталкеры, гвозди микроскопами забивать.

Игорь открыл рот, закрыл, хмыкнул. Попытался было что-то сказать, но покачал головой и негромко рассмеялся вместе с Ткаченко.

— Признаю… ладно, уел, сталкер. С другой стороны, если есть фактически дармовая электроэнергия, ну, не считая стоимости самих анобов, а она немалая, то грех не использовать, как я думаю. Знаете, друзья мои, что экспериментальные генераторы, построенные на самых первых анобах электрической природы, до сих пор исправно работают? И, что самое интересное, выход электроэнергии ничуть не снизился за более чем десять лет, а анобы не потеряли в характеристиках. Налицо грубое нарушение фундаментальных физических законов, но, скажу я вам, это самое нарушение могло бы толкнуть цивилизацию на столетия вперед, ликвидировав энергетический кризис…

— Бесплатного сыра не бывает, — бросил Ткаченко. — Генераторы, конечно, хорошо, но к ним в нагрузку Зону добавили. И уже не одну. Толку-то в этих ваших энергиях, ежели ими пользоваться будет некому…

— Определенно, немного, — вздохнул ученый. — Но это лишь при самых мрачных вариантах развития событий.

— Давайте-ка, господа хорошие, заканчивать обсуждение ненасущных проблем. — Шелихов рывком поднялся с пола. — Зона и ночь, а этот дом далеко не крепость. Трупы очень советую выбросить на улицу, мало ли. Хоть и нечасто, но бывают с ними разные очень неприятные сюрпризы. Потом дежурить будем по очереди — выспаться все-таки нужно, недосып в Зоне — штука коварная. Вперед.

Мертвых бандитов выбросили на улицу, и Семен, с удовольствием отметив, что ставни сделаны на совесть, закрыл все окна. Он же и вызвался дежурить — первая половина ночи, да еще и оказавшаяся такой шумной, была самой опасной — по крайней мере в той Зоне было бы именно так. Но до половины третьего никто, похоже, к дому не подходил, только изредка что-то тихо скреблось в закрытые двери, да бегали по полу несколько полевок, едва заметных при свете парафиновых свечей и «Летучей мыши» с садящейся батареей. Шелихов, дождавшись положенного времени, растолкал Андрея и крепко уснул до утра, удивляясь тому, что засыпалось ему в Зоне на удивление хорошо, без обычного болезненного страха и нервной дрожи, и это несмотря на то, что от приема лекарства Семен воздержался.

Проснулся Шелихов не столько от того, что капитан потряс его за плечо, сколько от тяжелого, неприятного запаха — в доме крепко воняло паленым волосом и горелой плотью. Семен не сразу понял, что запах пробивался сквозь закрытые ставни от угодивших в аномалию старателей — утром, видимо, поднялся ветерок, задувающий как раз оттуда. Не понравился Шелихову и вид капитана — молчаливый, немного осунувшийся и побледневший, он долго молчал, без аппетита ковыряясь вилкой в банке колбасного фарша.

— Ну, ты чего? Случилось что-то ночью?

— Вроде да, а вроде и нет… — Ткаченко вздохнул, пожал плечами. — Будить вас не стал, думал, может, чудится… но ночью кто-то меня звал.

— То есть как это?

— А вот так. — Капитан поморщился. — По имени. Тонким таким, тихим голосом, причем… блин… такое ощущение, что прямо к щели между ставнями губами приникали. Я подходил к окну, ствол, само собой, наготове, и сразу стихало. Опять сяду, чуть успокоюсь — а оно снова вякает. Тва-ю мать… не выдержал я, вышел проверить, дом два раза обошел, ни хрена никого. Туманище, правда, в двух метрах уже сплошняком все белое, но… м-да…

Ткаченко отложил банку, задумчиво повертел в руках пластиковую вилочку.

— Только когда мимо этого окна проходил… ну… блин… воняло там, как от дохлой лошади. И какие-то черные брызги на ставнях. По ходу, это не глюки были.

— В общем, так, капитан. — Шелихов внимательно посмотрел ему в глаза. — Если хоть что-то… понял меня? Если что-то ну хоть немного странное, ну вот самую малость ненормальное во время дежурства случилось, то ты сразу, немедленно меня будишь. А за такую вот самодеятельность, как ходить, твою мать, ночью вокруг дома, я тебе в следующий раз башку отшибу.

— Ты это… не увлекайся, бродяга, — недружелюбно буркнул капитан. — Вот эти твои… хм… игры в безопасность играй, но в выражениях поосторожнее. А то как бы тебе самому в башку не прилетело.

— Отшибу, — рыкнул Серый так, что вздрогнул Лазарев, отвлекшийся от своих приборов. — Представь, что это нечто от окна бы не ушло, а тебя дождалось, да так дождалось, что ты бы и вякнуть не успел. А потом и нас, спящих, на ноль помножило из-за того, что какому-то долбодую вздумалось лично проверить, хтой-то там в окно бубнит.

— Я не с голыми руками проверять пошел, — огрызнулся Ткаченко. — И стрелять, слава богу, умею.

— Умеешь, не сомневаюсь… знаешь, дружище, не всякая тварь от пули вот так возьмет и прямо сразу сдохнет. Ты ведь Периметр сторожил… неужели ваши ничего про, например, «кикимор» не слышали?

— Нет, не приходилось… — Капитан задумался. — У нас на пропускнике в плане мутантов тихо было…

— Не мутанты это, — заметил Лазарев. — Матричные псевдоорганизмы с трупов… точнее, даже с «матриц» по трупам. Если у зомби есть хоть какой-то намек на процессы жизнедеятельности, то «кикимора» совершенно мертва биологически.

— Ага… мертва, как же. — Шелихов сплюнул. — Видели бы вы их танцы в коллекторе очистного завода. От таких мертвых хрен убежишь — если решат догнать, то это каюк.

— А какие они? — Ткаченко сглотнул и посмотрел на окно.

— Голова с мой кулак на такой вот белесой швабре в тряпках. Когда не носятся по ночам, то в подвалах сидят и или дергаются, как припадочные, или как юла крутятся, только треск стоит. Если нарвался на них, молись, чтоб ноги не подвели и на улице день был. Не любят они свет, хотя могут и днем возле своих подвалов шариться. Хоть эта сволочь и крепкая, как канат, однако легкая и сил у нее не сказать чтоб много. Дверь не выломает.

— Да, верно… — кивнул ученый. — За несколькими исключениями все матричные организмы физически обычно слабее оригинала.

— Был у нас один герой, — хмыкнул уже «оттаявший» Серый. — Решился-таки деньгу зашибить и «кикимору» для ботани… хм, для ученых достать. Достал-таки, из автомата всю измолотил и швеллером долго добивал… заметь, она так до конца и не сдохла. Болел он потом долго очень, чуть кони не двинул.

— И это тоже помню, — согласился Игорь. — Очень хороший был человек, жаль, что пропал в Зоне. Погиб, наверно…

Пока Лазарев разогревал в котелке воду для чая и устанавливал у костерка открытые банки с гречневой кашей, Серый в компании капитана решил обойти дом и посмотреть, что случилось с бандитами в аномалии.

Старатели, видимо, и сами не знали, что на первый взгляд обычный песчаный овражек являлся опасной ловушкой. Шелихов и сам бы не обратил внимания на неглубокую длинную яму, словно промытую летними дождями у корней давно засохших сосенок. Единственное, что, возможно, и показалось бы сталкеру необычным, так это то, что желтовато-белый песок с мелкими камешками был необычно чистым, а сам овражек больше напоминал не русло ручья, а скорее трещину в земле. Теперь на то, что в овраге была аномалия, указывали слишком уж явные признаки.

Первый бандит, видимо, тот, чей крик очень быстро оборвался, лежал на дне песчаной ямины. Он был не просто сожжен, а буквально кремирован — продолговатое пятно золы с россыпью полностью прогоревших костей, похожих на кусочки ноздреватого мела. Череп, словно подсвеченный изнутри красноватым жарким сиянием, как ни странно, был до сих пор цел, хотя почему-то заметно уменьшился в размерах. Рядом с остатками скелета лежал синевато-красный автоматный ствол и несколько разбросанных металлических деталей. Там же Шелихов увидел и то, что осталось от контейнеров, — немного серебристых волокон, лепестки спекшейся алюминиевой фольги и артефакты, внешне нисколько не поврежденные. Подпрыгивали и покачивались две «головни», в песчаной ямке спокойно лежал размытый белый шарик.

Второму бандиту повезло намного меньше — его смерть была долгой и лютой. Шелихов без труда восстановил примерный ход событий. Похоже, что первым в аномалию попал тот, полностью сгоревший старатель. Тот, что бежал вторым, увидев судьбу товарища и с разгона не успевая остановиться, решил перепрыгнуть овражек, но его, видимо, «накрыло» в полете. Приземлиться на край канавы получилось только грудью, и бандит, повиснув на руках, уже не смог выбраться. Он до сих пор висел там, намертво вцепившись в корни чахлой сосны, и хотя руки и голова не выглядели поврежденными огнем, ноги давно отгорели, превратившись все в тот же серый пепел, а из обуглившегося туловища до сих пор валил синеватый дым и время от времени показывались язычки пламени.

— Твою мать, а… — тихонько проговорил капитан. — Как же их уработало…

— Гадство, — вздохнул Шелихов. — Как говорится, ни себе, ни людям. Теперь как в басне — видит око, да зуб неймет. Улыбнулись нам премии, товарищ капитан.

— Что, неужели никак не вытащить? — спросил Ткаченко. — Может, проволочиной какой поддеть? Или, там, палкой?

— Нет, друг-военный. Я туда подходить категорически отказываюсь. — Семен решительно отвернулся от овражка. — А палками и проволочинами пусть самоубийцы в аномалии лазают. Видел я, что в таких случаях бывает.

Ткаченко пожал плечами, затем почему-то подобрал с земли камень, примерился и запустил им в обгоревший труп. От удара тот не свалился, но потревоженная аномалия ощутимо дохнула жаром, что-то засвистело, громко лопнуло, и, испустив целое облако дыма, тело и засохшее дерево занялись ревущим синевато-оранжевым пламенем. Огонь не просто горел, а с рокотом разлетался в стороны длинными жаркими клочьями, на песок падали пылающие комья, от искр в воздухе оставались кудрявые дымные нити.

— И зачем? — Серый непонимающе глянул на военного.

— Похоронить, — буркнул тот. — Каким бы человек гадом ни был, но вот так, висящим, обгорелым, его оставлять нельзя. Это как-то неправильно. Не по-человечески.

Капитан вздохнул, затем что-то тихо прошептал и перекрестил пылающий огонь. Шелихов разобрал в шепоте слова молитвы.

— Верующий, что ли?

— Да… — просто ответил Ткаченко.

— Это хорошо, — хмыкнул Шелихов. — В Зоне верунам проще жить.

— Экая ты язва, — вздохнул военный. — Слово-то какое противное — «верун». Сам-то небось не веруешь?

— Нет. И никогда не верил. Мое такое мнение, что если и есть там кто-то, то он давно на всех нас забил и не вспоминает.

— Язва, — сказал Ткаченко так, словно диагноз поставил. — Может, изменишь когда свое мнение, сталкер?

— Может, и изменю, — отмахнулся Семен. — Но пока повода ни разу не было. Пойдем, что ли. Наука там один остался, мало ли, полезет какую-нибудь аномалию изучать, и плакала наша экспедиция.

— Ну а все-таки?

— Эх, товарищ капитан… заметил я одну штуку. Если человек до Зоны хоть каплю, но верил во что-то, по-настоящему верил, то в Зоне его вера становится сильнее. А если так, серединка на половинку, ни то, ни се, или просто никогда над такими вещами не задумывался, то Зона из него все иллюзии вышибет разом. Я вот лично ко вторым отношусь. Все, Андрей, я уже ни в церковь, ни в мечеть, ни в синагогу не ходок, ноги моей там не будет.

— Это все внешнее… главное, чтобы храм в душе был. — Ткаченко с интересом взглянул на Шелихова.

— В душе тоже ничего такого не наблюдается. — Семен скривился. — И это… закончили тему. Я проповеди не люблю.

— Так вроде никто и не проповедует. — Капитан развел руками. — Не хочешь — не надо.

Шелихов не ответил и молчал до самого возвращения к лесничеству.

Завтрак также прошел в молчании — Лазарев о чем-то напряженно думал, медленно, почти флегматично пережевывая горячую кашу. Ткаченко свою порцию проглотил быстро и ушел в дом, где некоторое время гремел в кладовке. Шелихов, не чувствуя аппетита, через силу затолкал в себя банку колбасного фарша и несколько сухих хлебцев из армейского пайка — все равно старатели успели вскрыть упаковку, хотя продуктов вроде бы не уменьшилось. Когда завтрак был закончен, капитан вышел с тремя лопатами и молча отчертил на земле прямоугольник полтора на два метра.

Ткаченко настоял на том, чтоб хотя бы немного прикопать трупы, и Шелихов, поворчав, что, мол, много чести подонкам, все же вместе с ученым помог капитану выкопать неглубокую яму рядом с лесничеством. Ткаченко смастерил из штакетин три креста и воткнул их в горку свежей земли.

— Спите с миром, — сказал он негромко. — Жаль, что так получилось.

Шелихов фыркнул.

— Ты, капитан, если вот так всех встречных мародеров хоронить будешь, то я с тобой идти отказываюсь. Знаешь, я на земляные работы не нанимался.

— Всех — не буду. — Ткаченко собрал лопаты и понес их в дом. — А эти, как ни крути, нас все-таки пощадили, сами того не зная. Помилосердствовали по-своему тем, что сразу не прибили, а дали шанс выжить. Поэтому хоть такая благодарность.

— Чудной ты, Ткаченко. — Семен вздохнул. — Странный. Словно и не солдат. Голос всегда спокойный, взгляд задумчивый, говоришь словно интеллигент натуральный, а уж никак не вояка. И этой… выправки не особенно чувствуется.

— По-твоему, я должен через каждые пять минут орать «кэ-ругом!» и «ша-оом арш!», так что ли? И нижнюю челюсть, как у бульдога, вперед выставить? Э, брат… вредная штука стереотипы.

— Не про то я. — Семен отмахнулся. — Я ж не дурак, чтоб всех военных под одну гребенку стричь. Тут другое немного… и это чувствуется. Думаю я, зачем такому человеку, как ты, в Зону надо.

— За деньгами, зачем же еще… — Андрей криво улыбнулся.

— Да. И не только, как мне кажется.

— Да и ты не так прост, мусорщик, — тихо проговорил военный. — Ладно… думаю, у нас еще будет время для момента истины. Не сейчас, так это точно, но будет.

— Пойдем уже. — Сталкер бросил на плечо ружейный ремень. — Полдня тут торчать смысла нет. Быстрой дороги не обещаю, к темноте из парка выйти надо, да и место, чтоб переночевать, само не нарисуется.

— Да, пошли, — кивнул Ткаченко.

Лес вымер полностью. Если около лесничества еще попадались живые деревья, то буквально сотней метров южнее парк был совсем прозрачным, словно в нем наступила вечная хмурая осень — под темными, мертвыми стволами лежал сплошной буровато-желтый ковер прошлогодней листвы. Явных аномалий на пути пока не попадалось, но Семен все же замечал между деревьев подозрительное дрожание воздуха, а возле старого деревянного, брошенного явно до катастрофы дома и вовсе было что-то очень нехорошее. Серый не обладал острой интуицией, но черный двухэтажный дом с выбитыми окнами внушал не то чтобы инстинктивный страх, а смутную тоску и опасения. Присмотревшись внимательнее, сталкер заметил в темноте окон движение и слабый, едва заметный в свете дня синеватый отблеск, какой бывает от работающего телевизора. И хотя тропа, пролегающая мимо дома, на первый взгляд казалась безопасной, Шелихов увел группу далеко в сторону, сквозь мертвый ломкий кустарник к реке.

— Яуза. — Капитан кивнул на темную, медленно текущую воду. — Верите, мужики, я когда-то здесь плотву ловил. В той еще жизни.

— И как, хорошая рыбка была? — Шелихов остановился и внимательно осмотрелся, но признаков опасности пока заметно не было.

— Да внешне ничего… — Ткаченко махнул рукой. — Во-он в той стороне, не доходя моста, червяка хватала как сумасшедшая. Красивая была, серебряная такая… но припахивало от нее, конечно, нехорошо. Даже коту не давали. Я ее обратно выпускал.

— У реки высокая активность, — заметил ученый, сверившись с показаниями приборов. — Если в ней рыба и осталась, то, боюсь, на плотву и окуней она сейчас будет мало похожа.

— В той Зоне в последние годы вообще все, что в воде жило, вымерло, — добавил Шелихов. — Может, и здесь та же петрушка намечается.

— Скорее всего, — согласился Лазарев. — Мы, кстати, вышли к маршруту группы Селезнева, он был тут в составе небольшой гидрологической экспедиции. И, честно говоря, дело дрянь, господа.

— Что так? — Семену не понравились и слова ученого, и та немного обреченная интонация, с которой они были сказаны.

— На этом участке маршрута, конкретно от тех двух верб и до собственно моста, самый неприятный в плане сюрпризов отрезок, — поделился Лазарев. — Здесь экспедиция Селезнева потеряла проводника и лаборанта.

— Ну и чем думали ваши… мудрые руководители, прокладывая для нас этот маршрут? — Ткаченко вздохнул. — Неужели нельзя было пройти…

— Нельзя. — Ученый показал Андрею карту на ПМК. — Яузская аллея и весь близлежащий участок, по данным беспилотников, вообще непроходимы — выгорело все от обширного аномального очага. Вдоль железной дороги зафиксировано полтора десятка нестабильных пространственно-временных «карманов» и участков аномальной гравитации. На Богатырском мосту и Ростокинском проезде во время стихийной эвакуации произошли десятки аварий в пульсирующих очагах… и есть предположение, что там сейчас может быть много первичных и вторичных «матриц».

— Зомби, короче, — мрачно поправил ученого Шелихов.

— Не только они. Так называемые старатели говорят о каких-то «прыгунах» и «мавках», и, предположительно, это новые типы псевдоживых матричных образований. Чего от них ожидать, мы пока не в курсе, но, судя по слухам и байкам местных мародеров, с ними лучше не встречаться… хотя замеры, фотографии и образцы очень бы не помешали. Очень. Ладно… так, посмотрим, что в отчетах по этому участку…

Лазарев помолчал, водя стилусом по экрану миникомпьютера, после чего пожал плечами и задумчиво закусил губу. Причем смотрел он больше в сторону моста, чем на ПМК.

— Хм… участок охарактеризован как очень опасный, хотя аномалий немного… найдено две возле железнодорожного моста… и он, кстати, отмечен как непроходимый. Проводника потеряли, когда тот полез к воде за анобом, несмотря на приказ к реке не подходить. В воде оказалось множество матричных организмов, неожиданно подвижных и с высоким уровнем агрессивности. Группа спасалась бегством, но лаборант, бедняга, споткнулся, и его… м-м… утащили в реку. Ну, вот, собственно, и причина.

— Раньше нельзя было посмотреть? — с раздражением спросил Шелихов.

— Можно было. Я, собственно, и смотрел… — Лазарев как-то странно запнулся, отвел глаза. — Просто… м-м… мне показалось, что…

— Показалось ему. — Ткаченко искоса глянул на Андрея. — Не знал я, что группа Селезнева успела какие-то отчеты сдать. Они не вернулись, сталкер. Сгинули где-то на проспекте Мира, аккурат между «Алексеевской» и «ВДНХ». Спутник только через три месяца начал принимать сигналы с их маячков, до этого связь была вообще никакая, и от пересечения Кольцевой и Ярославки их группа не отправила ни одного радиосообщения. Хотя, может, они и отправляли, но на частотах передачи были сильнейшие помехи.

— Откуда вам все это известно? — Лазарев немного побледнел и сжал губы.

— Перед выходом я досконально изучил отчеты всех групп, чьи маршруты пролегали поблизости от нашего. Снимки, данные с беспилотных самолетов, зондов и прочие, скажем так, разведданные. Так вот, уважаемый Игорь Андреевич, я вам сейчас расскажу то, что мне известно. Профессор Василий Дмитриевич Селезнев, его проводник Лямыч, в миру Станислав Мешков, лаборант Векслер и два бойца прикрытия Игнатьев и Сапрыкин не вернулись.

— Послушайте, я совершенно не понимаю, с какой целью вы пытаетесь… — И Лазарев вдруг махнул рукой, отвернулся, его плечи опустились. — Верно. Группа Селезнева не вернулась. Мало того, здесь, у моста, погибла не часть, а остаток отряда… выжившие после нападения мутировавших собак Векслер и сталкер Лямыч сумели дойти до реки, где и случилась… трагедия.

— Откуда ты это знаешь? — жестко спросил Ткаченко. — Говори!

— Просто знаю… — тускло, как-то невыразительно ответил ученый. — И прошу вас закончить допрос. Сейчас не то время, не тот повод и не то место. Я, собственно, и не обязан давать ответы…

— Послушай меня, уважаемый. — Семен внимательно посмотрел на Лазарева. — Если я замечаю странность в Зоне, я обхожу эту самую странность десятой дорогой. Если, что хуже, мой напарник или провожатый начинает прямо на маршруте необъяснимо… чудить, то я или немедленно возвращаюсь назад и больше не имею с ним дела, или, если тот упрямствует, бросаю его в Зоне.

— Хотите сказать — убиваете, да? — спокойно спросил ученый.

— Лично — нет, — жестко ответил Шелихов, отчеканивая каждое слово. — Просто оставляю в Зоне, если придурок отказывается возвращаться.

— И почему вы так делаете, можно поинтересоваться?

— Можно. И, к сведению, так делал не только я, а любой сколько-нибудь стоящий сталкер. Потому что чудеса в Зоне всегда не к добру. А чудеса с напарниками тем более.

— Хорошо. Ладно. Черт с вами, — с хорошо скрываемым раздражением сказал ученый. — Врать я вам не буду, особо секретничать — тоже. Да и какая, к чертовой матери, теперь разница…

Лазарев вздохнул, снял очки и начал усердно тереть линзы носовым платком.

— Я, скажем так, обладаю определенными способностями.

— О боги… — Ткаченко отмахнулся. — Так и знал, что какой-нибудь бред скажет… экстрасенс, блин.

— В парапсихологии — не той, которую вы знаете по псевдонаучно-популярной дезинформации, а в реальной области науки, — они носят название ретровидения и интровидения. — Лазарев проигнорировал замечание Андрея. — Говоря простым языком, я умею видеть события прошлого и чувствовать скрытое — например, находить пустоты в земле, стенах или, например, прочитать текст в запечатанном конверте. Мои способности пока еще слабы и не подчиняются мне в полной мере, но они есть.

— Слушай, может, хватит сказки рассказывать? — Ткаченко с неприязнью глянул на ученого. — Нам бы правду узнать.

— Правду? Ну, хорошо…

И Лазарев закрыл глаза. Молчал он довольно долго, иногда беззвучно шевеля губами, после чего медленно, тихо заговорил:

— Правда заключается в том, что ты, капитан, пошел в Зону не за деньгами. У тебя очень больна жена… ее искалечила Зона, большей частью по твоей вине. Она не догадывается о болезни, так как ты скрыл от нее результаты обследования в специализированной клинике Чернобыля-7. Болезнь, к сожалению, абсолютно неизлечима существующими на данное время средствами, даже не изучена как следует, хотя один знахарь Зоны дал тебе несколько… хороших советов. И ты с тех пор, как ушел со службы, ищешь лекарство, аноб, способный не вылечить, но навсегда остановить развитие болезни. И так как в той Зоне такого объекта давно не находили, а в ЦАЯ на позапрошлой неделе привезли целых семь, ты решил во что бы то ни стало отправиться в Москву. Не один, а в составе отряда, укомплектованного институтскими детекторами и бывалыми сталкерами-проводниками. Участок исследования тоже выбран вами подходящий — в районе ВДНХ зафиксировано с воздуха несколько обширных аномальных очагов шестого типа.

Ткаченко постепенно бледнел по мере того, как Лазарев ровным, немного сонным голосом говорил ему ту самую «правду».

— Хватит, — выдохнул он. — Достаточно…

— Почему же вы не спросите, откуда я все это знаю?

— Пытаюсь понять, откуда, в самом-то деле, — пробормотал военный, мрачнея на глазах. — Ленка… хм, она до сих пор не знает. Врачи сказали, что с такой степенью поражения люди живут довольно долго… от двух до трех с половиной лет. Кто же знал, что на нейтралке, чистой земле, может прятаться такая дрянь…

— «Душегубка»? — спросил Шелихов.

— Да, она, сволочь…

— И как случилось?

— По дурости моей… для семейных офицеров в научном городке квартиры давали. На время, конечно, пока служишь. Ну, вроде за Периметром, профессура обещала, что Зона границу свою держит и на расстоянии вредить не станет… я, короче, и переехал с женой. Дочуры у тещи остались, Москва, школа, а у меня двухгодичный контракт. Ленка со мной сама вызвалась, девки наши не возражали, они у нас вообще самостоятельные, денег мы домой отсылали неслабо — жена моя в столовую поварихой устроилась, а вы в курсе, какие в Чернобыле-7 зарплаты. Жить бы нам, не тужить, но Ленка моя, даром что уже за тридцатник, баба экстремальная и любопытная. Уболтала она меня, чтоб в следующий патруль по нейтралке я ее с собой взял, очень, говорит, хочу Зону глянуть, какая она из себя. Думаю, ладно, хрен с ней… не положено это, конечно, могли бы не только погоны снять, а еще и срок за такие номера впаять, однако на пропускнике все свои, а я над ними вообще командир. Солдаты меня уважали, докладывать никто бы не стал, хотя и могли… впрочем, лучше бы они отрапортовали о нарушении, и меня со службы вышибли с оркестром. Честное слово, знал бы, что все так обернется…

Ткаченко порывисто вздохнул и сжал кулаки.

— В общем… «та-арищ командир, да ничего страшного… садите ее вот тут, на правое сиденье, а я за турелью постою». Знал бы тот солдатик, что счастлива была его судьба… он-то обычно как раз справа и сидел. Ну что… выехал наш уазик, как и сто раз до этого, поехали мы по накатанной, я за тепловизорами, Евтюшин перед Ленкой выпендривается, в пулемет вцепился, челюсть вперед, и стволом в сторону колючки крутит, типа он весь из себя злой и опасный. Жена моя на Зону во все глаза смотрит, да издалека интересного там немного — дома пустые, сады давно облетевшие, вдалеке часовенка, но в окнах если только ночью свет разглядишь. Тварей не видно, ни вспышек никаких, ни разрядов. Поворачивается она ко мне, что-то сказать хочет, и тут… звук такой неприятный, словно ногтем с силой по болоньевой куртке чиркнули. Вспышка серая справа была, меньше секунды, и чувствую, что Ленке досталось — охнула она так нехорошо, съежилась, потом назад глянула, видно, хотела посмотреть, на что это мы колесом наехали. А у меня внутри все так и обмерло, понял я, что аномалию машина задела, хотя какие, к черту, на нейтралке могут быть аномалии… спрашиваю, что, мол, случилось, а она и говорит, что дыхание как-то неприятно так перехватило на секунду, холодок в груди и подташнивает. Испугался я, конечно, машину назад повернул, но когда к воротам пропускника подъезжали, Лена уже успокоилась, сказала, что все в порядке, мол, попустило. Единственно, слабость, говорит, небольшая, да ерунда, пройдет. Ну, я, дурак, и подумал, что пронесло, успокоился даже, а через неделю уже и не вспоминал про эту вспышку. А у нас же медосмотр каждые четыре недели, обязательно всех специальным прибором замеряют, Зона ведь рядом, вредность, все такое… и врач знакомый, дядя Коля, после медосмотра меня в сторонку отвел и говорит, в курсе ли я, что Ленка моя в Зоне была? Я без задней мысли и отвечаю, да, мол, дядь Коль, был такой грех, это я ее катал вдоль нейтралки. И как-то так на меня доктор взглянул, что мне сразу нехорошо стало. А он помолчал и говорит, что, мол, идиот я и скотина… так прямо и сказал. Я уже понял, что какая-то большая дрянь случилась, спрашиваю, и дядя Коля мне про «душегубку», степень поражения, время экспозиции и сроки, которые моей жене остались. Говорил, что живут люди после «душегубки» не больше месяца, но по характеру поражения видно, что экспозиция была почти мгновенной, хотя и обширной — правильно, мы же не пешком через аномалию шли, а на скорости пролетели… ну, потому и не месяц, а полтора-два года до… до…

Капитан тяжело сглотнул.

— В общем, выживших после «душегубки» не бывает. И до самой смерти человек чувствует только легкое недомогание, да еще маленькие такие серые пятнышки на руках и спине высыпают… ох, как же Ленка их свести пыталась всякими кремами… и каждый день слабость у нее, голова кружится, какие-то судороги… врачи, ну, обычные врачи ей диагноз «анемия» поставили. А я не говорил… не мог сказать…

Ткаченко закрыл лицо ладонями и отвернулся.

— Она… психованная стала. Каждый день сверлила по мелочам, обрюзгла вся, срывался я на нее, скандалы. И знаю я, что ей всего год остался, а у меня не то любовь к ней, не то стыд страшный, не то раздражение… что греха таить, напивался я со всей этой черноты, люто напивался, даже домой не приходил. Дядя Коля, врач, сказал, что хоть я и безмозглая мразь, но сдавать он меня не станет, потому как тюрьмой одну человеческую жизнь не спасти, а другую загубить очень даже можно. Хороший мужик… кстати, посоветовал он мне обратиться к знахарю одному… тоже вроде сталкеру, бывшему не то врачу, не то биологу. Сам я этого дедка не видел, он в Зоне безвылазно сидит, но со знакомым сталкером передал я Ленкину медкарту по совету дяди Коли. И этот знахарь заочно меня тоже идиотом назвал, но рецепт выписал… даже фотографию и описание нужной штуковины прислал. Очень он извинялся, что такой у него сейчас в наличии нет, и посоветовал самому поискать. Вот и ищу… и знаете, мужики? Стыдно мне до тошноты не потому даже, что я по недомыслию жену по Зоне катал, а за ту злобу и раздражение на нее, ни в чем, по сути, не виноватую. Ненавидел ее даже, что греха таить, один раз… по злобе… даже пожелал про себя, чтобы уж скорее Зона ее доела. А после эвакуации, когда сюда на работу прибыл, понял — не смогу без нее. Не потому что не прощу себе ее смерти, а просто не смогу без Ленки существовать. Ей пять месяцев осталось… примерно. Я ведь… в Бога тогда и поверил, сталкер. Потому что очень верить хотелось, что он поможет.

Ткаченко затрясло. Он убрал ладони от глаз, но слез на почерневшем лице не было — капитан лишь сжал в нитку губы, а на скулах непрерывно ходили тугие желваки.

— Ну… вот и рассказал, блин. Надо же… держал в себе, и грызло оно меня нещадно. А сейчас чуть полегчало, мужики. Правда.

— Что за аноб тот, как ты говоришь, знахарь выписал? — спросил ученый.

— «Серебряное кружево», — хмыкнул капитан. — Название красивое, прямо сказочное какое-то… видать, тот сталкер, кто первым его нашел, не чужд был высокого штиля. Но штучка и впрямь интересная… на самом деле отдаленно кружево напоминает — как будто расплавленным металлом капнули с высоты, а он в такую вот плетеную, узорчатую снежинку растекся. С пятирублевую монету размером, маленькое оно, «кружево» это, но словно и впрямь из чистого серебра, даже на фотографии видно, какое яркое… и дорогое, сволочь. Наводил я справки через сталкерню, аккуратно так интересовался, можно ли достать и в какую цену встанет. Моментально и барыга нашелся, посредника прислал к блокпосту. Тот и заломил такую цену, что мне нужно было продать примерно две большие московские квартиры, и то не факт, что хватило бы. Продал бы, не вопрос… да только мы и за одну-то ипотеку тогда не выплатили. Убил бы эту сволочь, если б нашел. Барыга чертов, мразь…

— Объект за номером сорок четыре, первая группа… я немного их изучал. — Лазарев кивнул. — Действительно, нечасто встречается эта штуковина, в Институте всего-то было их три, остальные восемь пришлось американцам продать, очень нужны были деньги на исследования. И… на какой срок нужно было выделить аноб?

— На всю жизнь, — вздохнул Ткаченко. — Артефакт, к сожалению, не сможет вылечить поражение «душегубкой», но способен убрать все проявления болезни… по крайней мере тот знахарь так написал, а дядя Коля подтвердил, что если что и поможет, то только то, что этот шаман посоветовал. Пришлось на советы, блин, блаженного от Зоны положиться.

— Я запрещаю так говорить о нем… — В голосе ученого прорезались стальные ноты. — Этот… великий человек знал о Зоне больше всех наших НИИ вместе взятых. И, возможно, в свете последних событий потеря этого, как вы выразились, «блаженного» является одной из величайших потерь человечества. И не тебе, солдафон, лепить на гения грязные ярлыки.

— Слушай, наука, отвянь от Андрюхи… не видишь, погано человеку, — буркнул Шелихов. — Не вовремя ты ему нотации читаешь.

— Да не… порядок. Это… извини, если обидел. — Капитан глубоко, порывисто вдохнул и резко выдохнул. — Ну вот, все путем. Мою историю вы теперь знаете. Жду ваших.

— Вечером перед ночевкой расскажу, — пообещал Шелихов. — Такие беседы или перед ходкой, или у костра в большой дружной компании разводить можно, но только чтоб компания была по-настоящему большая и дружная, и у каждого в руках надежный ствол.

Вдоль берега реки когда-то пролегала широкая, хорошо протоптанная тропа. Она сохранилась и до сих пор, даже не заросла, и Шелихов осторожно повел отряд по ней, тем более, по некоторым признакам, местные мародеры тоже использовали этот путь: сталкер заметил у тропы несколько достаточно свежих окурков «Примы», а в пыли четко отпечатался рубчатый след ботинка.

Детектор тревожно попискивал, когда группа, следуя по тропинке, приближалась к воде, и тогда ученый просил остановиться, в очередной раз снимая какие-то замеры. В это время Семен предельно внимательно осматривал местность — здесь явно были аномалии, и, следовательно, могли быть артефакты. Одну любопытную вещицу сталкер заприметил у самой воды. В ямке, окруженное ворохом прелых водорослей, лежало нечто, похожее на кусок каменного угля в сетке блестящих, перламутровых трещин. Над объектом заметно подрагивал воздух и летало что-то, похожее на осеннюю паутину. Шелихов тем не менее к находке идти не спешил — в воде, похоже, и впрямь было что-то нехорошее: в желтовато-серой мути на секунду показалось и пропало светлое пятно. Заметил Семен и движение у дальнего берега и даже успел рассмотреть, как у поваленной в реку ивы показалась и тут же ушла под воду сморщенная, распухшая рука цвета рыбьего брюха. Не добавляло энтузиазма и то, что недалеко от прибрежных кустов валялся на земле полный и, похоже, при этом нетронутый рюкзак — мародеры определенно даже не попытались подойти и проверить возможные трофеи.

— Ну-ка, ребятки… обождите чуть, — и Шелихов подошел к молодой засохшей ольхе, доставая нож. Выбрав подходящий сук с большим количеством достаточно прочных веток, Семен срубил его и обрезал боковые побеги таким образом, что ветка стала немного напоминать гарпун. В лесничестве Серый помимо прочего позаимствовал у бандитов моток крепкого капронового шнура, и сделать своеобразную грубую «кошку» не составило труда.

— Отойти бы вам, народ. — Шелихов начал раскручивать ветку для броска. — Мало ли, драпать от реки придется.

— Ну, давай, рыбак, закидывай свою снасть… только вот удочка у тебя хреновенькая, — скептически хмыкнул Ткаченко. — Не зацепишь.

— Посмотрим, — и Семен зашвырнул ветку. «Снасть» улетела даже с запасом, синеватый шнур лег на рюкзак. Шелихов аккуратно, не торопясь, потянул.

Вопреки предсказанию капитана один из боковых сучков зацепился-таки за клапан рюкзака. Шнур натянулся, и рюкзак начал медленно ползти к Серому. Сталкер не торопился: при рывке деревянный крюк мог выскочить, да и когда внутри сидора что-то негромко звякнуло, у берега заходили пологие волны, плеснуло, показалась и пропала в мутной воде облезлая, пестрая спина с торчащими лопатками.

— Шалишь, скотина… — тихо прошептал сталкер, а капитан снял с плеча автомат, прицелившись в круги на воде. На берег, впрочем, никто так и не вылез, и, прихватив трофейный рюкзак, все трое начали тихо уходить подальше от реки, благо, тропа вела немного выше, поднимаясь на речную террасу. Шелихов заметил даже вешки — кто-то явно до них проложил вдоль тропы безопасный путь. Семен подумал, что это могли быть даже те самые сталкеры-бедолаги, нарвавшиеся на покойных ныне бандитов. И пути, и база в старом лесничестве, и тайник с потерянными теперь артефактами — все в принципе совпадало с предположением. Тем более у бандюг не было привычки отмечать проходы именно сталкерским способом — аккуратными, малозаметными для неопытного глаза отметками, знаками из подвязанных на кустах магнитофонных ленточек, кусочков бинта и маленьких пирамидок из трех-четырех камешков, особым образом сложенных на дороге.

До моста дошли без приключений — оные, видимо, как раз и ждали этого момента для встречи. Шелихов поднял руку, давая знак остановиться, подумав, что при встрече с «аналитиками» ЦАЯ не преминет набить им морду за «относительно безопасный» маршрут.

Железнодорожный мост выглядел по-настоящему паршиво. Шелихов подумал даже, что, возможно, придется вернуться, так как вправо уходила достаточно высокая насыпь, по которой ходили, переливались и дрожали заметно плотные, словно целые пласты желе, слои сжатого воздуха. На железной дороге развалилось холмистой грудой нечто, ранее бывшее электричкой — вагоны просто сложились внутрь себя, поезд разровняло, словно катком, и с него полностью слезла краска. Оголенный, но так и не заржавевший металл ярко блестел, миражи расслаивали блеск на длинные волнистые блики, от чего казалось, что останки вагонов приплясывают и трясутся, силясь подняться и продолжить свой путь…

Один вагон и локомотив до сих пор стояли на мосту, куда, видимо, не распространялось действие обширной и мощной аномалии, занявшей всю насыпь, но досталось и им: бетонное основание моста, остаток поезда и даже металлическое ограждение были сплошь покрыты кустами похожей на стекловату «шерсти». А между водой, тропкой, проходившей как раз под мостом, какими-то прелыми бревнами время от времени с негромким жужжанием проползала извилистая, тусклая молния, после чего на бетоне с мощным, грохочущим треском вспыхивали яркие синие и розовые пламенники. Ветерок, задувающий от моста, нес в себе острый, свежий запах грозы.

— Аномально высокая ионизация воздуха в районе моста… на сканере сильно скачут показатели, но, похоже, между мостом и землей периодически возникают достаточно мощные дуговые разряды… м-м… аномалия, видимо, кольцевого типа с заметной пульсацией электромагнитного поля.

— И? — Шелихов обернулся.

— И, собственно, все. — Ученый грустно развел руками. — Нас просто… м-м… поджарит в период нарастания напряжения между землей и металлическими деталями моста. Период составляет примерно три и восемь десятых секунды, так что пробежать не выйдет, к сожалению…

— Однако вон там я вижу следы… на грязи, вон, вдоль берега. — Ткаченко указал на илистые наносы. — Кто-то, видимо, проходил под мостом… и на холмике точно кострище есть, и банки разбросаны.

— Думается мне, местный контингент просто пережидал бяку. — Шелихов осмотрел мост. — По той Зоне припоминаю я несколько похожих аномалий…

— Периодические и пульсирующие аномалии действительно изредка демонстрируют такие особенности, — согласно кивнул ученый.

— Сейчас полдень. — Ткаченко взглянул на часы. — Если до шести вечера не успокоится, будем возвращаться в лесничество. Ну а потом, соответственно, домой. Ох и состоится же у меня тогда разговор с начальничками…

— А потом? — спросил Шелихов.

— Суп с котом, — буркнул капитан, потом покосился на Лазарева. — Наш экстрасенс небось уже и так разузнал.

— Я не владею ни телепатией, ни ясновидением. — Ученый пожал плечами. — Я могу только посмотреть в прошлое, и то не очень ясно… но мысли, извините, не читаю, не тот уровень. Хотя, как мне кажется, тут сверхчувственное восприятие ни к чему. Понятно и так…

— Осуждаешь? — улыбнулся капитан.

— Нисколько. Вольные сталкеры, несмотря на связь с криминалом и черным рынком, все-таки очень помогли науке, сыграли, скажем так, одну из главных ролей. Тем более у вас особые… обстоятельства. Я хоть и научный сухарь, однако не лишен ничего человеческого.

— Ну, спасибо… — Ткаченко невесело улыбнулся, усаживаясь возле кострища и сбрасывая свой рюкзак. — Падайте, господа хорошие. Сдается мне, придется нам тут немного позагорать, а заодно и перекусить, и всякие интересности послушать. Начнем с господина сталкера Серого.

Шелихов никогда и никому раньше не рассказывал свою жизнь… да что там, даже о том, что случилось в ходке, кого встретил в Зоне и от кого отбивался, никто из коллег по несчастью от сталкера Серого не слышал. В баре приходилось только догадываться по его отлучкам, да по тому, что заказывал неразговорчивый мусорщик после ходки. Ноль двадцать пять водки, кусок жареного мяса с картошкой и стакан апельсинового нектара из пакета — рейд был удачным, хлама принес нормально, уже сдал. Тарелка пустых макарон с дешевым кетчупом и жидкий безвкусный «кофей» из пакетика — принес мало или вообще пустой вернулся. Покупает патроны — ну, точно, стрелял… а в кого, где, как — клещами не вырвешь. Подходили, конечно, поначалу особенно, спрашивали, как, мол, и что там было. Серый отвлекался, вилку откладывал и так спокойно: «Да, кой-чего было… ну, там… вот». И все. И дальше свою картошку или макароны ковырять и тихо потом из бара отсыпаться перед следующим выходом. Серый он и есть Серый… мусорщик. Кому было о нем что интересно, очень быстро отстали, а остальные, коих было подавляющее большинство, и в упор не замечали серую фигуру в углу бара. Кто? Да так… местный бродяга. По чуть в Зону лазает, окраины топчет… в проводники? Не, он точно не пойдет… Заказ на артефакт? Это вы, господин профессор, лучше во-он к тому дылде подойдите, он притащит. А какие еще заказы?

И Шелихов, услышав это слово, тихо, не внешне, а где-то в самой глубине души вздрагивал, стараясь не поднимать глаз, не обращать на себя внимание. Серый он. Серый. И нечего им интересоваться.

Семен тоже присел у бывшего костра, отложил подальше трофейный рюкзак — будет с ним еще время разобраться — и почему-то улыбнулся от странного, жутковато-жгучего ощущения на сердце и той неожиданной легкости, с которой ему дались его первые слова.

— Я убийца. Наемник, если угодно.

— Ох ты ж ё… бывший?

— Нет, товарищ капитан. В такой профессии бывшими не бывают.

— Слушаем. — Военный даже не изменился в лице, хотя по глазам и читались удивление и некоторая не то неприязнь, не то даже намек на уважение.

— Жизнь у меня началась обычно и неинтересно. — Шелихов прикрыл глаза и откинулся спиной на рюкзак. — Уездный городишко, даже не районный центр, а так, большая деревня с советскими недостроями и деревянными развалюхами по окраинам. Просто школа, просто институт, заброшенный по глупости да раздолбайству. В армию категорически не хотелось, родителям долгое время ничего не говорил, а к тому времени, когда повестка из военкомата пришла, мать в больницу положили с серьезным диагнозом. Бате не до меня стало, что институт провалил, и что повестки выкидывал, и от милиции прятался, как-то мимо него прошло. Потом мать умерла, а папаня одну деваху на двадцать лет моложе нашел, мы с ней, кстати, когда-то на одном курсе учились. Особо с батей мы никогда не ладили, тогда я его тем более не доставал, и постепенно мы друг на друга просто… забили, короче. Не ссорились, нет, не ругались, но общение наше сначала сошло на пару слов в день утром и вечером, потом, когда я уже отдельную хату себе нашел, раз в неделю, а потом и просто звонок на Новый год с поздравлением. Ничего не помню ни хорошего за ним, ни плохого… разные люди со своими жизнями.

Семен сел поудобнее, достал фляжку. Ткаченко, правильно поняв намек, проворно расставил три крошечных металлических стаканчика из «туристического набора».

— Ну так вот… ни законченного образования, литературного, кстати, ни своего дома, ни особых перспектив… перебивался случайными заработками. Грузчик, на стройке разнорабочий, дворником даже побывать довелось, пока не выкинули за пьянку и лень. Просто безработный сборщик бутылок, картона и чермета… вот это жизнь была. А я молодой, дури в голове много было, ну, куда только не влезал. Там, в общем, компьютерный клуб был поблизости, и мелочь разная туда бегала в игрушки рубиться… не бесплатно, само собой. Предки их обычно не в курсах, куда чадо смоталось и куда денежки из кошельков пропадают, а клуб штука, в общем, не сказать чтоб грошовая. Ну, грешным делом шакалил я возле этого самого игрового зоопарка и вместе с парой братушек немного тряс школьников на деньги. Одного, другого, третьего… к ночи, глядишь, и на пиво, и на воблу, иногда даже самим у компов посидеть было приятно. При удаче получалось даже какого-нибудь откормленного гусака в подворотне обуть, тогда денег хватало на неделю-полторы. Со временем я вообще любые заработки бросил и по вечерам в спальных районах с дружками по стае гопничал. Сначала по мелочи, потом уже и внаглую грабили, потом нас, молодых отморозков, местный крупняк приметил и начал задания назначать. Продавца какого побить, чтоб исправно аренду выплачивал. Ларек поджечь, если не платит. Избить у подъезда до полусмерти… машину разбомбить. Всем занимался Семен Шелихов, ничем не брезговал… и как-то так получилось, что дядя один, Кисляк звали, не то в шутку, не то всерьез предложил другого дядю завалить. Разговор один на один был, и тон чуть ли не полушутливый, но глазки у Кисляка этого были как ледышки, до сих пор помню — синие такие, ясные и неподвижные, словно у змеи. Сумму назвал и спросил, возьмусь ли. Я согласился… нутром почуял, что если откажусь, то Кисляк этот меня вечером в багажнике вывезет подмосковную землю удобрять. Получил я от него пистолет с глушителем и задаток, а также намек, что он, Кисляк, человек известный, уважаемый, и в своей среде авторитетный, и случись что, вякну там не вовремя, намекну или просто неправильно посмотрю, то меня не просто убьют, а с особой выдумкой. Да только я же не полный дебил и без угроз понял, что задание-то есть, а вот разговора этого никогда и не было. Так и сказал… Кисляку понравилось. Две недели мне срока дали, да я за три дня управился. Вечерком у подъезда к машине подошел, постучался в стекло, открыли. Узнал, что тот, кто и нужен, извинился за каким-то хреном, три раза в череп шлепнул, гильзы подобрал, как Кисляк просил, и спокойно свалил дворами. Недалеко от метро на всякий случай обувь и одежду сменил в подворотне, на поезд сел и домой. Все.

— Однако… — покачал головой Ткаченко. — И как оно на душе было потом?

— А никак, — честно ответил Шелихов. — Небольшой такой мандраж, немного руки тряслись и коленки слабели, пока к машине подходил. А как постучался в стекло, так все и успокоилось. И потом ни разу в душе ничего не екнуло — поужинал, водочки выпил и спать. Кисляк сам меня потом нашел, денег дал, не столько, правда, сколько обещано было, даже не треть, но на прожитье хватило. Через два месяца еще кто-то Кислому помешал, потом еще… и я работал. Не светился, напарников не брал, заказы только через Кисляка и без свидетелей. Все планировал до мелочей, пути отхода, жилье, время, режим… настропалился улики путать. Кисляк мне хорошие книжки подкидывал по криминалистике, учебники, даже где-то литературу для внутреннего пользования МВД доставал. Я хорошо разбирался в том, как и где ищут, какие следы оставлять нельзя ни в коем разе, а какие очень даже можно и нужно, научился составлять парикмахерские сборы и нюхательные смеси для собак, сам Кисляк обучил меня и ножу, и пистолету — волчара опытный, все умел. До многого я и сам потом дошел, уже в полевой, так сказать, работе. Всегда осторожничал, не рассчитывая на удачу, всегда один основной и несколько дополнительных планов, всегда тщательная подготовка, никаких зацепок, и потому только вы, господа, в курсе, кем был Серый. Так было долго… заказы я особо не считал, но их было немало за несколько лет работы. Группировка Кисляка не без моей помощи стала пользоваться особым уважением среди братвы. Правда, под уважением в том случае следовало понимать смесь ненависти и страха. Пытались его и убрать, но он всегда избегал смерти — с его интуицией и хитростью ему бы сталкером стать, а не главарем группировки. Вскоре все конкурирующие дяди усвоили — кто с Кислым полюбовно не договорился, тот будет труп. Через день, месяц или полгода, но будет. И никто даже не предполагал, кто работает на главаря, кто эта сволочь… но заочно прозвали Серым, от того, наверно, что никто меня так или не заметил, или не запомнил на месте работы.

— И как… неужели не было паршиво от такого… хм… рода занятий? — глухо спросил Ткаченко.

— Не было, капитан. — Шелихов хмыкнул. — Вот скажи мне, военный человек. Ситуация, что случилась война, и ты должен по службе ехать в окопы и стрелять во врагов. Врагов, капитан. Будешь ли ты тяжко мучиться совестью, а?

— Так это же если война, сталкер. Совсем другое дело. Там враг.

— И там тоже война, капитан. Свои и враги. Все то же самое, хотя не всегда и не всем это заметно. И тот враг, в которого ты по приказу будешь стрелять на войне, такой же человек, как и ты сам. Только или ты его уничтожишь, если хватит ума и сил, или он тебя. Без жалости и без раздумий. Да, я убийца. Но и те, кто воюют, тоже друг в друга стреляют не из водяных пистолетов. Вот и вся мораль.

Шелихов, не чокаясь, опрокинул в себя стаканчик с коньяком, сделал долгий вздох и продолжил:

— Многие знали Шелихова лично, но никто, кроме Кисляка, не знал в лицо Серого. И он, и я были очень осторожны… он себя считал тузом, о чем часто говорил, а я при нем был вроде оберегаемой козырной десятки. Для Кисляковской кодлы я был всего лишь одним из быков-отморозков, недалеким, хамоватым гопарем даже не из личной свиты, а так, для мелкой работы. И никто даже не предполагал, что вот этот мелкотравчатый подонок Семка, чью роль мне не так уж и трудно было играть, на самом деле тот самый убийца Серый. Я был очень нужен Кисляку, был надежен и не треплив даже в крепко пьяном виде. И босс меня по-своему берег — как не пытались разузнать, что за фигуру время от времени выдвигает на доску старый волчара, никто так этого и не узнал — даже самым проверенным подельникам и дружкам Кисляк ничего про меня не говорил. Правда, вечно так продолжаться не могло — слишком редки случаи, чтоб человек моей специальности мог встретить старость. Поэтому я не строил иллюзий относительно своего будущего — как бы хитро веревочка ни вилась и ни пряталась, конец найдется. Ждать его я не стал и исчез, подгадав удачное стечение обстоятельств.

— В Зону, я так понимаю?

— Именно… в нашем мире каких только историй относительно Зоны не ходило. Кто говорил, что там Эльдорадо для правильных пацанов, сплошные ништяки и деньги с лошков-сталкеров можно чемоданами паковать. Те, кто поумней, рассказывали, что там на самом деле ад и погибель, и в пекле не так жарко, как порой в Зоне случается. Ну а кто совсем умный, помалкивал в тряпочку и информацию собирал. И со временем становилось понятно одно — в Зону можно уйти и от своих вчерашних друзей, и от врагов. Уйти так, что хрен кто достанет… поначалу, конечно, бонзы с Большой земли плотно контролировали воров Зоны, но это длилось недолго. Со временем зонным князькам от бандитов стало понятно, что музыку могут заказывать не только шишки из-за Периметра, а и самим можно всласть командовать и заставлять с собой считаться. Даже название, черти, подобрали — суверенитет, блин… оно и верно, в сущности. Большим дядям достать своих оборзевших коллег в Зоне очень сложно, попытки бывали, но часто пролетали со свистом… а суверенные главари, уже при своих шайках-лейках, без проблем диктовали условия бывшим боссам — хабар штука дорогая, очень дорогая, ребята. И за любой косяк или неуважение со стороны «внешних» «внутренние» могли и цены взвинтить, и с другими дядями договориться, от чего убытки несли в основном именно те, кто по внешнюю сторону Периметра сидел. И со временем те банды, что в Зоне окопались, полностью вышли из-под управления внешних дядей. Потому и считалось, друзья-товарищи, что тот, кто за Периметр от мира ушел, тот, значит, насовсем ушел, и никак его не достать. Вот я и шаркнул туда, как только случай подвернулся. В Зону уходила небольшая бригада счастья искать — бандиты из развалившихся группировок, какие-то сидельцы беглые, просто крепко накосячившие, должники. Где-то человек двадцать, почти все незнакомые, так, коллеги по ножу и топору. В компанию приняли быстро, и, пока на товарняках добирались до Украины, я уже успел в доску своим стать, хотя никто особо даже не интересовался, кто я да откуда. Кисляк небось рвал и метал… он-то хотел уже меня шлепнуть по-тихому, чтоб, значит, с гарантией все делишки свои прикрыть. Денег к тому времени у меня оставалось уже немного — платил Кисляк умеренно, а я особо финансовыми вопросами никогда и не задавался — хватает на выпивку, пожрать да приодеться, и то добро. Но, в общем, хватило мне уже в Зоне маленькую бригаду сколотить и вооружить из тех, с кем за Периметр проходили. Шесть человек со мной остались, потом еще трое пришли с Большой земли. Начали помаленьку жить, как и прочие бандосы, — «порядочек» обеспечивали, не бесплатно, естественно. Трясли бродяг на деньги и в особенности на хабар, который сплавляли через удобренных офицеров на пропускниках. Строптивых наказывали, хотя и не сказать, чтоб при этом особенно лютовали, нет… как и все в общем-то. Но сталкер это вам не жирный гусь в подъезде, что без разговоров и кошелек отдаст, да еще и спасибо скажет. Не тот контингент… в общем, собрались они и мою бригаду разом порешили, причем не только мою, а вообще весь район, где мы были, от бандитов очистили. Ох и свирепые они, эти сталкеры, если разозлить… я в той заварухе выжил, отлежался тихонько, пока они раненых добивали, а с темнотой и уполз подальше. Не знаю, запомнил кто меня, нет, но потом слухи пошли, что банда Семака, меня то есть, уничтожена со мной вместе. Мне, кстати, потом некоторые сталкеры говорили, что я страсть как на того покойного бандюка похож, рядом поставь — не отличить. — Шелихов хохотнул. — Но никому и в голову не приходило, что тихий мусорщик Зоны, незаметный сталкерок в уголке бара, и есть тот самый Семак, что со своими отморозками бродяг по тропинкам щемил. А потом и кликуху дали, как новичку — Серый… но, впрочем, до той поры мне еще дожить надо было… а тогда прибился я к парням одним. Нехорошим, скажем так. По ухваткам — бывшие военные, но наша бывшая бригада по сравнению с этими зверями просто агнцы… как бы то ни было, чем-то я их главарю глянулся. Не знаю, как он догадался, что не так уж прост одинокий бандюк в грязном плаще, но вместо того, чтоб повесить на суку, стал он со мной разговоры говорить. Потом в рукопашную с одним из своих волков попросил рискнуть, ну, я и рискнул. Отлупили меня, как бы то ни было… профи со мной сцепился очень серьезный. Однако главарь хмыкнул и сказал, что я против Койота дольше всех его бойцов продержался, несмотря на то, что оный Койот их уже не первый месяц натаскивает. А потом прямо спросил — будешь, подлец, в нашей команде работать или же в одиночку в Зону подыхать пойдешь? А ситуация, господа хорошие, в Зоне простая — будь ты хоть трижды одиночкой, приткнуться тебе все же куда-то надо, элементарно тот же артефакт на жратву и патроны обменять. Совсем одному в Зоне смерть, и главарь это разумел неплохо, и я тоже понимал, а бойцы ему были нужны очень. Я согласился, конечно…

Как оказалось чуть позже, главным в группе был все-таки Койот — через него и связь с внешним миром, и задания он назначал, и деньги отдавал. А главарь на самом деле оказался бригадиром бойцов, скажем так, полевым руководителем. У него даже погоняло было такое же — Бригадир… потом я узнал, что у Койота это уже третий подручный, так как первый в аномалии сгинул, второго, не в меру прыткого, военные с вышек пулеметами посекли с половиной отряда. Инструктор и назначал нового командира из наиболее толковых бойцов, поручая ему распределение благ, заданий и, конечно, наказаний… сам Койот почти не командовал. Либо сидел в своем подвале с передатчиком, либо что-то строчил на ноутбуке, а когда бывал свободен — занимался подготовкой своих бойцов.

— А что за задания приходили этому вашему Койоту? — спросил Лазарев.

— Знакомые задания, — хмыкнул Семен. — Девять из десяти поручений — убрать кого-нибудь. Сталкера, насолившего важному дельцу, не в меру злобного офицера на «внутренней точке», торгаша, имевшего глупость продавать не тем людям то, что не следовало. Вычислить и грохнуть разведчика от не нужной в Зоне группировки, просто выполнить заказ за хорошие, очень хорошие деньги. Группа Койота потому и сидела в теньке, нигде не светилась, а все снабжение шло через особо доверенных людей, успешно притворявшихся сталкерами. И, конечно, наемники владели очень обширными информационными связями… Койот, зараза, даже сказал как-то, что если я по поводу Кисляка вдруг заинтересуюсь, то ответ у него готов — помер он, и не своей смертью, мол, сорок дней уж скоро стукнет, поминать если будешь, то позови. И добавил, что коллеги по стае слопали Кислого за плохое поведение и даже при этом не покривились. Уж откуда он проведал, до сих пор не знаю, видно, Кисляк перед смертью все ж таки проболтался… а, ладно. И вскоре после этой новости задание мне и еще двум бойцам дали — мол, топает в мертвый город ученая кодла, которой руководит один весьма злой и неудобный человек. Мешает он очень и правильным торговцам, и крупным группировкам, и через этого вредоносного «ботаника» несколько мелких, но чрезвычайно нужных и полезных дядек в институте не просто уволены были, а даже сели. Фото дали в дорожку, вооружили как следует, и по следам экспедиции мы пошли. То еще было мероприятие… первого бойца потеряли буквально в трех километрах от базы — наступил на нехороший участок, его туда и приковало намертво за обе ноги и руку. Паскудная штука — человек живой, а его медленно, но верно к земле гнет так, что кости трещат. Уж он орал… напарник мой сначала думал выдернуть его оттуда, но разве зонную дрянь человеческими силами перемочь? Пристрелил я бедолагу… ничем бы мы ему уже не помогли. А через день и второго бойца Зона прибрала, ночью. В крепком доме сидели, костерок на полу маленький жгли да молчали, слушали, не лезет ли кто. И вдруг стену выносит с треском и грохотом, какая-то черная тварина под два метра ростом бойца моего в охапку и деру в ночь, я только и услышал, как тот уже издалека завизжал. Сижу, обмираю, по спутнику связался с человечком Койота, ситуацию обрисовал, а тот и говорит, мол, все равно нужно профессора валить, ты уж, Серый, не подведи, попробуй его пулей достать, и что-то еще… в Зоне связь такая, что хана, остаток разговора помехи съели.

— Ох, ну ты даешь… — Ткаченко даже отставил стаканчик в сторону, рассеянно потер нос. — Думал я, что ты непростая птица, но чтоб так… ну, сталкер…

— Тогда еще нет… — Шелихов пожал плечами и налил себе вторую порцию. — До той встречи я продолжал быть тем самым Серым, наемником, не более. В общем, Зона кругом, а парень тот из сопровождения был как раз проводником, места знавшим. Я-то раньше бандитствовал, особо по гнилым тропинкам не ходил — за меня сталкеры ходили. Но, как бы то ни было, возвращаться тоже было не с руки: при потерях, да еще задание не выполнив, до Койота лучше не ходить — у него народец лютый и на расправу очень скорый. Короче, пошел я дальше по следам той экспедиции… а они далековато утрепали уже — у них, видишь, сталкеры-проводники были и, по предварительным данным, человек пять хороших бойцов из контрактников. Шансы, конечно, против всех были небольшие, и потому рассчитывал я на дальний выстрел — профессор тот издалека был бы заметен, он, видишь ли, на голову выше всей своей команды и в плечах что твой Илья Муромец. Шел я не сказать чтоб быстро — там уже глубокая Зона была, черная, нехоженая, каждый шаг проверять надо было… вот тогда, ребята, и надломилось что-то на душе, впервые узнал, что такое настоящий страх. Как выжил за эти несколько километров по сгнившим хуторам да мертвым деревням — до сих пор не знаю. Скорее всего так я и накрылся бы там, если бы одного дедка не встретил. Нормальный такой дед, седой, бородка клинышком и взгляд синий, пронзительный — не понял я тогда, кто он. То ли сталкер слегка двинутый, то ли ученый, отставший от той экспедиции, но в Зоне он себя чувствовал как рыба в воде. Гулял как по проспекту… я его и не стал валить, как по Койотовым инструкциям положено, а решил использовать. Сказал, что до города мне нужно дойти, а дед легко так и согласился, давай, говорит, прогуляемся, мне все равно в ту сторону надо. Приветливый, добродушный и общается таким профессорским манером, интеллигентно, мягко… интересный, в общем, дед. Мне даже и на душе как-то нехорошо делалось, когда думал, что валить его все же придется… не хотелось, честно говоря. Жаль было старикана, не вовремя он мне, как я считал, в Зоне встретился. Ну, дорога неблизкая, проводником он был отличным, да и поболтать мастер, скучно не было… и знаете, мужики? От него какое-то не то тепло, не то свет расходился… глазами-то не видно, а вот чувствуется. Пока шли, о многом говорили… узнал я, что он в Зоне вроде врача, который всем помогает, кто в помощи нуждается. И что врагов у него здесь нет, это я тоже помню… тогда, кстати, и решил я, что дед немного крышей поврежденный, хотя за время дороги ни одна тварь на нас не напала, факт. И чем ближе к городу мы подходили, тем меньше меня радовало, скажем так, неизбежное… я уже ствол с плеча снял, в затылок седой смотрю, рассчитывая, чтоб без мучений дед кончился, а он, не оборачиваясь, и говорит, что дальше ему идти нельзя, не пускает его город. А я очень нужен там одному хорошему человеку, который без меня погибнет. Поворачивается, с улыбкой смотрит, как я ствол держу, и просит: помоги, мол, ему, выведи к блокпостам. Я ошалел немного и спрашиваю, знает ли этот дед, зачем я вообще шел сюда и что сделать должен. Он улыбается и кивает: да, мол, конечно, знает. И так просто мне: «Ты, Семен, не убивай этого профессора. Выведи его из Зоны, очень тебя прошу. И да заканчивай уже со своей работой. Нехорошая она у тебя».

А потом повернулся и ушел. Даже не оглянувшись. Пока он уходил, я все целился в него, решался на выстрел, злился, матерился, ствол опускал, плевался, снова за эсвэдэху хватался… и первый раз в своей жизни не выстрелил тогда, когда нужно было стрелять. Потом сидел, курил, над собой, дураком, офигевал и думал, как мне теперь дальше жить. Посидел вот так, ствол на плечо кинул и вскоре эту самую экспедицию нашел, точнее, то, что от нее оставалось.

— И вывел? — тихо спросил Ткаченко.

— Да. Вывел. — Семен чиркнул зажигалкой, прикуривая последнюю в пачке сигарету. — И во второй раз не смог я выстрелить. Не захотел выполнять заказ, и на этом как наемник Серый весь и кончился. С тех пор и до вчерашнего дня Семен Шелихов не убил ни одного человека.

— Значит, вот почему вы тогда были в Припяти… и этот профессор, точнее, академик, не кто иной, как Яковлев… — задумчиво проговорил Лазарев. — Ну, надо же… ведь вы и в самом деле могли его убить… кстати, я догадываюсь, что тот, которого вы встретили в Зоне, и врач, назначивший вашей, Андрей, жене лечение, один и тот же человек.

— Несомненно, один, — хмыкнул Шелихов. — Кто же еще…

— А что с группой Койота? Ведь после такого провала тебя должны были искать. — Капитан все же выпил свою порцию и откашлялся. — Ух, зараза, теплая…

— Не искали. Некому. Когда я возвращался с Яковлевым, на ПМК пришло сообщение о том, что в подвалах одного хорошо знакомого мне заводского корпуса нашли десяток трупов, предположительно небольшую тайную группировку не то сталкеров-сектантов, не то бандитов. Точнее, то, что от них оставалось, — ночью ветерком нагнало «марево» из соседнего газового очага, и к утру от людей остались только слизистые мумии в остатках снаряжения. Их не получилось опознать, хотя я уверен, что это Койота со товарищи Зона прибрала, так как ни весточек, ни пуль за отлично выполненную работу я от них уже не получал. До сих пор не знаю, случайность ли это…

— Что было потом?

— Суп с котом, — усмехнулся Семен. — В Зоне появился простой сталкер, таскавший с бросовых угодий грошовый, мелкий хабарок. Сталкер без друзей и врагов, незаметный, тихий, неинтересный. Который три года топтал окраины Зоны и собирал разную дешевую всячину на тушенку, водку и хлеб. Получивший от собратьев по ремеслу до боли знакомую кличку, но, правда, уже с иным смыслом. Снова Серым стал. Видно, прошлое мое очень не хочет, чтобы его хоронили. Хоть так, но напоминает… ну а дальше вы, мужики, в курсе. Перегорел через три года своего унылого сталкерства, чуть от страха не сдох, добрые люди на руках к пропускнику вынесли. Потом просто жил, жалея, что все-таки не сдох, так как страх никуда не делся — видно, тот поход к Припяти крышу мне сорвал, просто не сразу это проявилось. Еще больше жалел, что не сдох вовремя, когда Зона, считай, на порог пожаловала. Мне только две дорожки и остались — или в петлю, или клин клином вышибать. Потому и здесь, с вами.

— А не боишься, Семен Андреевич, что по возвращении из Города я тебя сдам? — просто, будничным тоном спросил капитан.

— Ни разу не боюсь. Если посчитаешь нужным, можешь хоть сейчас рапорт писать со всеми подробностями, кто я таков есть. — Семен отмахнулся. — Мне, честно, все равно. Если выживу, то готов на сотрудничество со следствием… так оно, пожалуй, будет хорошо и правильно. Но сначала мне все-таки хочется от своей занозы избавиться, страх этот выжечь, выздороветь… потому что не могу больше. Да и тебе, вояка, помочь хочу, чтоб ты жене «серебряное кружево» подарил.

— Вам нужно сдаться самому. Так будет лучше, — глухо буркнул Лазарев. — Хотя, конечно, за то, что вы Яковлева спасли, спасибо, большое спасибо… и еще. Позволите как-нибудь ваше прошлое посмотреть, если, конечно, получится? Всегда хотел увидеть того человека не по фото, а по живым воспоминаниям…

— Валяй, наука, смотри… только я бы не советовал, если честно. Там очень много крови, дружище. Очень. Не стошнило бы ненароком.

Шелихов помолчал.

— И сам сдаваться я не пойду. Не хочу. Я вам свою историю рассказал, вы и судите. Если приговариваете — не вопрос, сяду, и никаких обид на вас не будет. Если же нет, так нет. И на этом пока закончим, товарищи. Этот разговор подождет того времени, когда мы вернемся.

— Если вернемся, — вставил ученый.

— Обязательно выйдем. Не каркай, наука, Зона этого не любит. Что-то наша аномалия униматься пока не хочет, и потому давайте перекусим — не факт, что вечером на это будет время.

— Добро, — кивнул помрачневший капитан. Лазарев промолчал.

Семен, пока Ткаченко открывал рацион ИРП-Б, занялся трофейным рюкзаком. Ничего особенно примечательного там не нашлось — три поношенных, выцветших свитера, джинсы, несколько банок тушенки. Консервы оказались не просроченными, и Шелихов переложил их в свой рюкзак. Под одеждой нашлись две коробки патронов дроби, к сожалению, шестнадцатого калибра, и Семен их просто отбросил в сторону. На дне рюкзака лежали мятая пластиковая папка с выдранными из атласа Москвы листами и, к вящему удовольствию Серого, два блока сигарет с фильтром. Марка, конечно, была не совсем та, которую уважал Шелихов, точнее, не покупал из-за дороговизны, но табак оказался достаточно неплохим. Семен с удовольствием отравился дымом сигареты из только что початой пачки, «распотрошил» блоки и рассовал их содержимое по кармашкам своего рюкзака.

— И это все? — хмыкнул Ткаченко.

— Уже неплохой навар… пусть не артефакты или, по-научному, амебы эти…

— Анобы, — буркнул Лазарев.

— Какая, на хрен, разница… — отмахнулся Семен, — но кое-какой хабар все же имеется. С куревом по крайней мере проблема решена. И бумаги какие-то, хорошая стопка… тэк-с. Листы из подробного атласа Москвы, все разрисованы, как индейцы… сдается мне, местные сталкеры уже начали местность картографировать.

— Это… м-м… не очень полезное занятие, — заметил ученый. — Здесь пока не отмечено мощных вспышек аномальной энергии, но очаги все ж таки имеют неприятную тенденцию возникать там, где буквально вчера была нормальная дорога.

— И часто?

— Ну… не так, конечно, как в той Зоне. Здесь карта может быть актуальна и год, и полтора, но полагаться на якобы проверенные маршруты несколько неразумно. Если, конечно, полагаться только на них, а не на приборы и глаза.

— Ну, друг, не знаю… карты заберу, они, думается мне, нам еще сгодятся.

Шелихов открыл файловую папку и разложил на земле два десятка листов. Сталкеры, составлявшие этот путеводитель, явно неплохо постарались — схемы улиц были аккуратно расчерчены разноцветными штриховками, по картам пролегали пунктиры относительно безопасных проходов, черным фломастером обведены река и множество домов — дураку понятно, что там уж точно ничего хорошего не будет. В папке были и относительно чистые листы, в основном районов ВДНХ, Ботанического сада и Останкино. Правда, вместо отметок и пунктиров через листы наискосок тянулась толстая черная надпись, полностью созвучная названию маленькой полярной лисички, и кто-то внизу еще подписал «точняк». Правда, картограф, обозначивший простым и весьма понятным словом ситуацию в этих районах, все же аккуратно обозначил границы неприятной области и даже нарисовал вокруг маленькие, но узнаваемые фигурки собак, каких-то двуногих головастиков и даже нечто непонятное, подписанное соответственно «крякозябры стремные». Там же, на карте, было набросано много крестиков, причем некоторые даже были подписаны. Семен прочитал несколько имен, написанных мелким, словно маковые зерна, почерком: «Саня Красный, собаки», «Хлыч, марево» и «Боливар, водяные мертвяки».

— Хм, товарищи… как бывший сталкер могу сказать, что такие самоделки быстро не рисуются. Это большая работа. — Шелихов собрал листы в стопку, оставив один, на котором подчеркнул ногтем карандашную отметку.

— Верно… сталкеров в городе сейчас хватает, — кивнул Ткаченко. — Наладонники, несмотря на специальные вышки по Периметру, почти бесполезны в Москве, связи никакой, да и дороговаты они для рядовых старателей. Вот и делают дешево и сердито — в книжных магазинах атласов осталось много, так или целиком книгу таскают, или листы рвут, какие кому нужны. На сходках информацией меняются, друг у друга перерисовывают, кто где какую дрянь нашел. Полезная подборка. Сохрани.

— Ага. Сам бы не догадался. — Шелихов ткнул пальцем в листок. — Вот карта этого района… Яуза, мост, железнодорожная ветка.

— И?

— Меленько так подписано цифрами восемнадцать сорок семь тире девятнадцать пятьдесят четыре.

— Думаешь, аномалия?

— Да уверен. Тут точно под мостом проход есть, а тут время, когда эта дрянь успокаивается и можно пройти. За час, думаю, переправиться успеем?

— Ну… надеюсь, ты прав. Ждем, друзья-товарищи.

Ткаченко разогрел на таблетках сухого горючего две банки с нехитрой, но при этом весьма приятной на вкус Шелихова пищей. Кашу и говядину разделили поровну с Лазаревым, капитан ограничился банкой тушенки из своих дополнительных запасов. «Свинину в желе» из найденного рюкзака он есть отказался и с сомнением смотрел, как Семен с удовольствием уплетает тушеное мясо.

— Не впервой мне, капитан, из найденных рюкзаков питаться, — сказал Семен, видя удивленный взгляд Ткаченко. — Ладно, кстати, если просто ничейный баул валяется… бывало, с голодухи и покойников лежалых, гнилых обыскивать приходилось. Консерве, в сущности, по барабану, в какой гнили валяться, главное, чтоб при этом не заржавела и не вздулась. В луже баночку сполоснешь, вытрешь, и вперед, только за ушами свистит.

— Семен Андреевич… ну, мы же едим все-таки, — поморщился Лазарев.

— Ну, тогда для пущего аппетита на речку глянь, — посоветовал Серый. — Привыкай, уважаемый, к Зоне.

Ученый посмотрел. Семен даже усмехнулся про себя, глядя, как с лица Лазарева пятнами сходит румянец. Наконец-то пробрало невозмутимого «ботаника»…

Собственно, поперхнулся и капитан, хватаясь за автомат. Да, военный, и ты прощелкал гостей, которые вот уже минут пять стояли на речной отмели по колено в воде. Стояли, правда, тихо и даже цветом сливались с корягами и бледно-серой, в буроватых пятнах, растительностью на противоположном берегу.

— У-ух, епт… — Капитан поднял оружие, но Шелихов уверенным движением придержал автомат.

— Не хватайся за пушку, Андрюха… они там давно уже торчат и, по ходу, вылезать не собираются. Тем более они по-научному «матрицы», покойники то есть… и патроны без толку пожжешь, и не ровен час гостей рассердишь. Шут знает, сколько там их под водой лежит, может, и штабелями.

— Здрасьте вам через окно… чего ж ты, сидишь, помалкиваешь? Сказал бы.

— На фига? Может, не заметил ты, но я одной рукой ложку в рот носил, а другой пушку к себе поближе и так, чтоб в момент можно было мертвяков горохом угостить. Дробовик, капитан, куда сподручнее против таких тварей, а что вас не стал дергать, то успел бы предупредить, если что, а так вы бы и есть не стали. Голодным по Зоне не дело топать, сил много уходит.

— А мне говорили, да что там, сам видел, что ты горелый вроде как. — В голосе капитана послышалось удивление. — При виде зомбей и аномалии чуть не кончился, химией откачивали. А тут сидишь и лопаешь. Как такое получается?

— Привыкаю по чуть… да и «синь» профессорская спасает, — ответил Шелихов.

Семен немного приврал. Спокойствие его было только внешним, хотя Шелихов на этот раз был по-настоящему собран и внимателен. Но даже «профессорская „синь“», которую он, к слову, не употреблял за сегодняшний день, не спасла бы его от холодного, как придонная вода, затаенного ужаса, шевелившегося под сердцем. Тут было от чего испугаться и бывалому, не перегоревшему сталкеру. Такой нежити Семен не видел даже в той, «старой» Зоне.

Всего их было четверо. Двое стояли совсем недалеко от берега, и Шелихов хорошо рассмотрел пестро-серые облезлые тела, оплывшие, словно свечки, конечности, оголенные бледные суставы. Но хуже всего было то, что оставалось от лиц: круглые белесые ямки на месте глаз и чудовищно вывернутые в дикой, отвратительной улыбке губы, так живо напомнившие Шелихову ужас его детства. Вода и гниение сделали с этими существами то же самое, что происходило с «матрицами» в Зоне, — тела были местами очень сильно разрушены, местами же, наоборот, странным образом сохранились и даже как будто стали плотнее. По крайней мере это позволяло им двигаться… но Семен за все время так и не заметил никакого движения — ходячие трупы стояли совершенно неподвижно, словно жуткие статуи, и только дальнего, на вид совсем трухлявого, заметно мотало из стороны в сторону течением. Зомби явно не собирались выходить из воды, хотя Шелихов не исключал такой возможности. Говорил ведь Лазарев, что остатки одной экспедиции именно вот эта мерзость уничтожила.

— Ч-черт… уже второй раз это встречаем, — тихо пробормотал Ткаченко. — Сначала в лесу, на дорожке, теперь вот здесь… их что, тут так много?

— К сожалению, очень… — кивнул Лазарев. — Эвакуация была во многих районах стихийной, на грани паники — многие ведь до последнего надеялись, что пронесет, кое-кто вообще всерьез не воспринял указания. По некоторым данным, не все жители Москвы даже слышали предупреждение — мегаполис громадный, миллионы людей. Хорошо только, что не оправдались самые мрачные прогнозы — жертв все-таки меньше, чем предполагалось.

— И сколько?

— Данные засекречены и, к сожалению, не очень точны на самом деле… но по документально заверенным отчетам погибло до пятнадцати тысяч человек.

— А сколько без вести пропало? — Шелихов вздохнул. — Знаю я вашу математику, наука…

— Без вести много… очень. Данные уточняются, но примерно сто пятьдесят — двести тысяч. По самым скромным наметкам.

— Ни хрена себе… — тихо охнул Ткаченко. — Без вести столько?.. Значит, тоже трупы.

— Не факт, господин капитан. Люди находятся до сих пор, не у всех есть документы, но находятся, встречают своих родных. Работает целая поисковая система, каждую неделю по десять-двадцать человек. Дальше будет больше, когда весь этот хаос уляжется.

— Ну-ну. Уляжется, как же. — Семен сплюнул. — А приезжие, которые без регистрации? Как там, блин, было-то в дебилоящике… ага, таджики, узбеки и другие нации? Их учли? Эвакуировали?

— Ну… да. Не всех, конечно. — Лазарев вздохнул. — Привыкли бедолаги при виде несунов власти в подвалах да на чердаках прятаться, конечно, многих не нашли, а работодателям, как обычно, пофиг. Сами смотались, а этих побросали.

— Ну, вот и добавь в свою арифметику еще тысяч с полсотни, — невесело хмыкнул Шелихов.

— Она такая же моя, как и ваша, — огрызнулся Лазарев. — Если бы какие-то недоумки-сталкеры Центр в Москве не взорвали, то и эвакуировали бы всех аккуратно и без жертв, время позволяло. Зато теперь собак вешают и на нас, и на правительство, которое, по секрету, именно в этой катастрофе как раз и не виновато.

— Все, на фиг… не могу на это смотреть. — Ткаченко издал какой-то глухой, нутряной звук и отвернулся. — Твою ж мать… ну почему эта сволочь Зона даже от мертвых отстать не может? Знаете, был у нас там один батюшка странный… он ересь одну толкал, за что его потом, кстати, от служб отстранили. Так вот… он утверждал, что никакого ада и дьявола нет, и никогда не было, а то, что под адом люди понимали, есть всего-навсего отсутствие бога в душе, пустота там, где он должен быть. Э-эх… хорошо бы его сюда притащить и вот этих, что в реке стоят, показать. Интересно, что бы он тогда по поводу ада сказал. По мне, так вот он, сволочь, и есть тот самый ад, хуже которого уже не придумаешь. Слушай, сталкер, может, завалю я их? Ну, нельзя, чтоб покойники вот так в воде стояли… просто нельзя… господи… сейчас…

Ткаченко резким движением передернул затвор автомата, но Семен жестко ткнул кулаком в скулу капитана, не ударил, а именно ткнул так, чтобы не оставить синяка.

— А ну перестань, Андрюха. Успокойся. Перегоришь еще, мучайся потом с тобой. Сами со временем упадут, и земля их примет… век у зомби, конечно, немаленький, но все ж таки не бесконечный. Да и… это ведь не люди, оболочки пустые, Зоной поднятые. Душам, если они, конечно, есть, должно быть пофиг на них.

— Да… да, наверно… — Андрей потер скулу. — Только бы эта дрянь дальше МКАДа не разошлась… ведь конец нам, сталкер, если Зона весь мир схавает. Я точно не смогу бок о бок с… этими жить.

— Бог не выдаст — свинья не съест. Ладно. Попробую одну штуку. В той Зоне иногда работало. Самому, если честно, на это смотреть уже сил нет.

Семен поднялся, широко расставил руки и достаточно громко крикнул в сторону реки:

— Уходи! Нет ничего! Пошел вон! Уходи, уходи отсюда, нет еды, нет ничего, тут больно! Больно! Больно! Пшел отсюда! Уходи назад, к себе, здесь ничего нет, нет еды, нет!

Один из мертвецов изогнулся, громко, протяжно заклекотал мокрым ртом и, дергаясь, словно в припадке, побрел прочь. Вскоре он исчез в мутной воде, но оставшиеся просто шире раскрыли рты, в которых показалась грязная пена, но так и остались стоять на месте.

— Сработало, но не в полной мере, — прокомментировал Лазарев, доставая небольшой фотоаппарат. — Взять бы образец… кажется, данных по таким «матрицам» у нас еще нет. Вполне возможно, новый тип.

— Придется обойтись фотографиями, — сказал Семен. — Извини, наука, но никаких образцов. Сам не пойду и вас не пущу.

— Я, конечно, ученый, — Андрей криво улыбнулся, — но не настолько.

Семен посмотрел на ПМК. До обозначенного времени оставалось еще примерно полчаса, но аномалия, занявшая все пространство между мостом и рекой, начала меняться раньше. Сначала под мостом тяжело ухнуло с таким звуком, словно на землю свалилось срубленное дерево. После серии коротких тусклых вспышек из-под железнодорожного полотна густо посыпались сухие листья, обрывки бумаги и прочий сор, видимо, ранее притянутый статическими зарядами, а над перилами, рельсами и остатками поезда расцвели на несколько секунд кусты коротких ветвистых молний.

— Ну, вот оно и есть, — буркнул Серый, на всякий случай бросив несколько камешков под мост. — Давайте быстрее, друзья-товарищи. Не факт, что сейчас эта дрянь под мостом целый час отдыхать будет… данные карт, по ходу, уже устарели.

Под мостом то ли еще оставались легкие статические заряды, то ли просто шевельнулись волосы на голове от неприятного, морозного до мурашек ощущения, и Шелихов крепко пожалел, что воздержался от приема препарата. Зона снова начала жечь его душу, снова растеклось противное, ватное ощущение в ногах и участилось дыхание. Семен почувствовал, как пот, густо высыпавший на лбу, начал стекать к уголкам глаз, спина же взмокла так, что хоть выжимай. После того, как группа миновала аномалию, Семен остановился, глубоко вздохнул и достал шприц тюбик. Какая уж там, к черту, бережливость, когда вот-вот откажут ноги, и Серый свалится мешком прямо в воду, к тем облезлым и размокшим чудовищам…

— Что, накрыло? — участливо спросил капитан, и Шелихов, не сдержавшись, сквозь зубы покрыл его злобным матюгом. Да еще никак не хотел слезать колпачок с иглы, и Лазарев отобрал шприц у сталкера, после чего аккуратно и быстро сделал Серому инъекцию в вену на тыльной стороне ладони — времени закатывать рукав куртки просто не оставалось — Семен начинал задыхаться.

— Горелый, тво-ю ма-ать… — хрипел он между долгими, тяжелыми всхлипами, сжимая кулаки так, что на ладонях оставались лунки от ногтей. — Когда же, твою на-лево… это уже закончится…

Называется, сдержался. Геройски «сэкономил» утреннюю дозу, думая, что, раз так, то, значит, неплохо начался день, если не колотит от страха, несмотря на Зону вокруг. Что, может быть, уже избавился от своего опротивевшего до тошноты страха, что вот оно, вылетел клин, вышибли. И даже на зомби глядя, терпел, и вроде успешно так терпел, получалось не трястись, вон даже капитан удивлялся. Черт побери… видать, не судьба ему без профессорских препаратов этот поход пережить. Значит, если вернется, то и потребует не деньгами, нет, а этими самыми шприцами. Чтоб целый ящик этой благословенной дряни, и жить, жить без страха столько, сколько отпущено.

Семен тихо, но жутко, тяжело завыл от ярости и страха, проклиная Зону за то, что она есть, экспедицию, в которую имел глупость вляпаться, Яковлева за то, что уболтал горелого сталкера проводником поработать. Семен закрыл глаза, и то ли от действия наркотика, то ли от сводящего с ума, застарелого страха на черно-багровом фоне век поплыли образы необычно яркие. Детальные… вот разверстый овальный оскал свиненка, размокшего в колодце. Блеклый, внимательный взгляд Кисляка, его вечный прищур, словно от слишком яркого света, толстая, немного отвислая нижняя губа, от чего на харе бандита почти всегда застывало недовольное, обиженное выражение. Толстяк в шикарном «Мазерати» ярко-алого цвета, с трудом повернувший заплывшую складками шею и, отдуваясь, с пренебрежительно-злой интонацией интересующийся, какого х…ра торчит бомжеватого вида сутулый очкарик-заморыш возле ворот его дачи и вообще, где, б…дь, сторож. А сторожа уже нет, как нет и двух злобных, но туповатых стаффордширов во дворе, на которых пришлось потратить целый магазин патронов. И кровь, чертовски много крови из простреленной головы, настоящим потоком, словно толстяк был болезненно раздут не от жира, а переполнен этой густой, теплой жидкостью, по цвету так похожей на его дорогую машину. И еще один человек медленно оседает на снег возле своего подъезда, и из слабеющей руки вываливается магнитный ключ домофона, а Шелихов все стреляет, пока не кончаются патроны, и камера над дверью не видит лица, а только сутулую фигуру в длинном темном плаще, и соседи не слышат ватных хлопков глушителя, навинченного на ствол. Длинный, острый штырь из металлического уголка с поперечной рукоятью, спрятанный в рукаве джинсовой куртки, вокруг толпа, праздник, какой-то там день города. И клиент, чудак, любит пешие прогулки по ВВЦ, воспоминания детства, павильоны, фонтаны. И шумно вокруг, грохочут басы на временной сцене, потому никто не слышит, как тихо охнул заказанный лучшим другом-бизнесменом совладелец фирмы, как ухватился за спину, словно у человека вдруг сильно прихватило поясницу, да так сильно, что получилось дойти только до садовой лавки. А Шелихов уже далеко, уходит в сторону гостиницы, так как задание его выполнено, и «клиента» уже не спасут самые лучшие врачи даже в том случае, если «Скорая» приедет вовремя. И тот человек все еще сидит на лавочке, не осознавая того, что его только что убили, и даже не понимает, почему так страшно заболела спина и темнеет в глазах, почему разлилось горячее, странное ощущение под ребрами. И снова блеклый, внимательный взгляд, и толстая нижняя губа шлепает про следующий заказ, а на стол ложится тонкая грязная стопка импортных дензнаков, десятая, а может, и двадцатая часть того, что получил сам Кисляк. А потом снова — перекрестие прицела на чьей-то бритой макушке, плавно переходящей в шею, и хлесткий выстрел из чердачного окна старинного дома, заброшенного на реставрацию. Перед помутневшим взором Шелихова пролетали одна за другой кровавые, тяжелые картины прошлого, и над всеми ними кривлялась сгнившая свиная морда, гоготала, щелкая мелкими серыми зубами: «Жи-изнь! Это жизнь, Семка, и все здесь для тебя! Живи, Семка!» И все те смерти перед глазами — ярким, стремительным потоком, словно в адском калейдоскопе, и видно, как много их, слишком много для одного человека. «Жии-вии, Семен! Жи-ВИИИИИИ!!!!» — видение стало ярким, почти осязаемым, и Шелихов ясно услышал этот заливистый свиной визг, настолько громкий, что заломило в висках, а в мозг воткнулась тонкая раскаленная игла умопомрачительной боли. Семен потерял сознание еще до того, как упал на пыльную тропинку.

Когда Шелихов очнулся, вокруг уже немного стемнело, а Ткаченко и Лазарев, оттащившие бесчувственного Серого от аномалии, о чем-то спорили над раскрытой походной аптечкой.

— Нужен нейростимулятор, хотя бы половину дозы. У Семена тяжелый шок… боюсь, другими средствами мы его не поднимем, — вздохнул ученый.

— Нет, наука. Нельзя. Он же после той лютой «сини», сам ему вколол… так смешивать нельзя, мотор может остановиться. Было у нас, после пятого «седатина» солдатик один решил ощущения усилить и вколол себе стимулирующий состав… так и не откачали дурака. Нельзя, говорю тебе…

— Риск, это да… согласен. Но мы его не донесем.

— Да ну? — хмыкнул капитан. — Без вопросов один справлюсь. На плечо, и вперед… к утру, глядишь, оклемается.

— Не донесем, Андрей. Не потому что тяжелый, а потому что тут дорога дрянь… детектор показывает обширное поле за мостиком, а по этим каракулям на карте я ничего, к сожалению, не понимаю. Документ, скажем так, не по общепринятым системам, и что значат вот эти загогулины и звезды, я, хоть убей, не знаю.

— А если по детектору? Ведь машинка у тебя мощная, наука. Просканируй по координатной сетке, оно, может, и найдется тропинка.

— Уже пытался. К сожалению, очаг смешанный… разные типы аномалий, показания скачут, как горные козлы.

— Вот ч-черт… — И капитан сочно выругался. — Я-то думал, что за железкой путь чистый хотя бы до Рижского проезда. По беспилотникам, там сейчас должна быть не дорога, а благодать.

— По данным беспилотных разведчиков и в реке ничего опасного не найдено, и мост железнодорожный чист… ох, сдается мне, что зря мы денежку на эти летучие бестолковки тратим. Все равно ни одна из них больше трех вылетов не совершает — воздушные аномалии.

— Ведь совсем недавно не было в Москве такой… задницы, а, Лазарев? — грустно поинтересовался Ткаченко, сплюнул с досадой. — Нам на вводных говорили, что столица далеко не так опасна, как первичная Зона, потому и процветает мародерство, что можно Город по диагонали пересечь и ни в одну аномалию не наступить.

— То было раньше. — Игорь пожал плечами. — Хотя некоторые районы до сих пор имеют достаточно низкий уровень активности… другой вопрос, что очаги расходятся, хорошо, что пока внутри МКАДа — Зона, хоть и сволочь, но границ пока придерживается, за Кольцевую не лезет. Хочешь верь, хочешь нет, а в Химках, Бутово и Долгопрудном до сих пор люди живут. Совсем мало их, правда, осталось, но эвакуироваться не спешат. В некоторых районах даже коммуналку не отключили — хоть и со страшными перебоями, но вода и свет кое-где остались…

— Ну, что… э-эх, страна… сколько бы по задницам ни долбили жареные петухи, наш человек даже не чешется. А долбанет если?

— Будет «арифметика», — мрачным тоном ответил ученый. — Ну, так что с Семеном? Может, тогда четверть обычной дозы? Не поднимется он сам…

— Поднимется… — проворчал Шелихов, переворачиваясь на бок и приподнимаясь на локте. — Спасибо, айболиты, но заканчивайте ваш консилиум. Пациент оклемался самостоятельно.

— Ну, как ты?

— Хреново, — честно признался Шелихов. — Такое ощущение, что на голове дрова колют, причем тупым топором, и всякий раз промахиваются… у-ух, блин… слышь, ученый? Весьма интересуюсь, можно ли после такой химии алкоголь употреблять? А то шприц попался паленый, по ходу… таких трипов врагу не пожелаешь.

— С лекарством все в порядке… вы, Семен, попали под воздействие пси-поля второго типа. К сожалению, люди с фобиями и пережитым психологическим шоком особенно чувствительны к такого рода полям… особенно под влиянием «седатина-8».

— Иллюзы? Или, может, контра, сволочь? — Шелихов, кряхтя, принял сидячее положение. — На их фокусы похоже.

— Нет, таких зверей в Москве пока, к счастью, не видели — они, по всей видимости, эндемики «старой» Зоны. — Ученый посмотрел что-то на ПМК. — И последних данных нет по ним… это, как ни странно, именно поля, индуцированные зданиями, дорогами, машинами, всем, что имело контакт с большим количеством людей. Конечно, они многократно усилены аномальной энергетикой… впрочем, это только теория, но я ее придерживаюсь.

Семен встал. Голова, конечно, кружилась, и во рту стоял неприятный металлический привкус, но, в общем, состояние было, что называется, «рабочим» — лекарство все еще действовало.

— Где там наш маршрут, воин?

— Вот… рекомендовано перейти через пешеходный мост и дальше, в сторону улицы Галушкина. — Капитан помахал в воздухе сложенной картой. — Но, уважаемые, я уже начинаю крепко сомневаться в адекватности тех дядей, что проложили нам примерный путь до ВДНХ. Такое ощущение, что нам специально устроили экскурсию «ощути прелесть Зоны на собственной шкуре по максимальной программе. Все включено».

— Это не самый плохой путь из тех, что здесь возможны, — заверил капитана Шелихов. — Так что там насчет выпить, профессор?

— Можно, но только совсем немного.

— Напиваться и не собираюсь. Это потом, когда вернемся. — Серый принял из рук Лазарева плоскую серебристую фляжку и сделал долгий, на половину всей емкости, сладковато-жгучий глоток коньяка, с удовольствием выдохнул через нос, почти наслаждаясь слезоточиво-пряным духом крепкого спиртного. Не то чтобы Семен очень любил алкоголь, нет, но после удачной ходки, например, всенепременно брал двухсотграммовый «флянчик» простенькой недорогой водки. Который и «приговаривал» в одиночку за тарелкой толченой картохи с тушенкой или даже хорошего куска мяса, если ходка была, по меркам Серого, особенно удачной. В Зоне святое дело пара глотков горячительного, там без этого можно, конечно, прожить, но, если честно, сложно. А так раньше Семен практически не пил… черные «пике» начались после того, первого приступа нечеловеческого ужаса возле заброшенного комбината…

Серый вздохнул, секунду подумал и вторым глотком «добил» маленькую подарочную фляжку до дна, отдышался и хрипловато начал:

— Извиняй, профессор…

— Хм… я вообще-то старший научный. — Лазарев улыбнулся. — Но… благодарю. И, если мне не изменяет восприятие, коньяк весь кончился?

— Извиняй, профессор, — печально выдохнул Шелихов.

— Это ничего… в магазинах коньячок всех сортов остался, не исключая элитного. На тыщу таких вот фляжек хватит, наука, — усмехнулся Ткаченко. — ВДНХ у обычных старателей непопулярен, на ВВЦ, говорят, только бывалые сталкеры отваживались заглядывать. Вот там в окрестностях магазинчик раньше был… хороший такой. Марочные вина, редкие коньяки и всякая экзотика типа кактусовой самогонки с червяками — сам не пробовал, на фиг такое пойло, но на витрине видел.

— Если его не вывезли.

— Его не вывезли, если только заранее… — Ткаченко помрачнел. — После взрыва одного важного московского центра, связанного со всякой там аномальщиной, первичные очаги полыхнули в нескольких местах. ВДНХ досталось особенно сильно… эвакуированных оттуда мало, а число жертв уточняется до сих пор. Ну, как, Серый? Можешь проверить, что там впереди?

— Сталкер оклемался и готов к свершению возложенной на него миссии. — Шелихов откашлялся и вернул ученому пустую фляжку. — Насколько я слышал, впереди задница, а детектор сбоит.

— Ну, в общем, так и есть, — кивнул Игорь.

— Лады. Обождите немного, попробую разобраться.

Шелихов поднялся на горбатый пешеходный мостик через речку и уселся прямо на бетон. Конечно, паршиво, что с ним сейчас не было его тонко настроенной, «бывалой» машинки, пусть и не самой новой модели, но испытанной и надежной. Впрочем, Шелихов никогда особенно не полагался на технику, намного важнее было его собственное, «живое» внимание, способность подмечать зачастую почти невидимые, но жизненно важные в Зоне детали. Такой способ выжить не подводил Семена никогда, и сталкер решил положиться на него и в этот раз.

Сам мостик и примерно два метра дорожки сразу за ним были «чистыми» — об этом «знал» и научный детектор Лазарева. А вот дальше начинались неприятности…

Человек, никогда не бывавший в Зоне, не увидел бы ничего необычного на серой пыльной дорожке, засохших кустах и бетонной стенке забора, начинавшегося за густыми зарослями бурьяна. Разве что удивился бы тому, что в сухой и по-летнему жаркий сентябрь, за время которого не было ни одного дождя, у дорожки в неглубокой впадине блестела широкая мелкая лужа. Внимательный, но не знакомый с «аномальщиной» человек отметил бы, что жидкость лужи мало похожа на воду — слишком прозрачная, и дно ее выглядит таким же сухим и серым, как пыльный асфальт. И, может быть, даже подошел бы, попытавшись посмотреть на странную воду поближе, ткнуть в нее палкой или даже рукой. Откуда ему знать, что здесь так выглядит смерть, точнее, одно из ее бесчисленных лиц и когтей… но Шелихов понял это сразу. Значит, не просто не подходить, а держаться от «лужи» как можно дальше. И снова дорожка, сантиметр за сантиметром, трещинки в асфальте, иголочки давно засохших травинок, прошлогодняя листва у бордюров. Видно, что у них есть тени, что не вздрагивает плотными волнами воздух, не искажаются формы… хорошо. Сверху вот только мерещится в боковом зрении нечто, похожее на тонкую полиэтиленовую пленку, колышущуюся под ветерком медленными, пологими волнами. И черт ее знает — опасна ли, безвредна она, или просто галлюцинирует сталкер, что в любой Зоне вещь совершенно обычная даже для нормального человека. Но Семен уже в курсе, что по дорожке, какой бы чистой она ни была, идти не надо. Оно, может, сейчас только безвредным выглядит, а как вляпаешься, так по суставам тебя эта «пленочка» и раздергает, как ветхую куклу. Э-эх… Шелихов немного испугался, к счастью, нормальным, «рабочим» страхом сталкера, мобилизующим внимание, координацию и осторожность. И пошел вперед.

Под ботинком тихо похрустывали песок и мелкие камешки. В воздухе ощущался плотный зной, лицо ощутимо припекало справа, но до очага было далеко — аномалия с хорошо заметным столбом раскаленного воздуха лежала у самого забора, где потрескался и выкрошился бетон и выцвели до бледных пятен убитые жаром граффити. Еще шаг, и неприятно закололо кожу тысячей микроскопических иголочек, шевельнуло волосы на руках, а где-то высоко над головой послышалось негромкое, но тяжелое жужжание, словно кто-то потревожил большое гнездо шершней. Значит, стоп, и назад нельзя, вправо… успокоилось, стихло, только чувствуются сухие щелчки статики на одежде. Десять шагов, стоп… опять внимательно осмотреться, веером раскидать пригоршню камешков, собранных тут же… ничего. Дальше метр за метром, вытереть пот, отдышаться. Обычный сталкерский аллюр по гнилой полянке, где нельзя, ни в коем случае нельзя спешить и полагаться на авось. Не повезет в любом случае. Такие места не прощают даже малейшей дурости.

— По моим следам с той же скоростью. По одному, — велел Серый, миновав аномальный очаг.

— По одному? — переспросил Ткаченко. — Может, уже сразу и пройдем, я твой зигзаг запомнил.

— Может, и пройдете, — кивнул Семен. — А может, и нет. В некоторых местах тут как со льдом по весне — в одиночку ходить еще можно, а в кучу собираться только тем, кто любит внезапное моржевание.

— Понял, — усмехнулся капитан.

По дороге, проложенной Семеном, группа прошла без труда — конечно, бывали случаи, что в некоторых аномальных зонах пропадали люди, идущие след в след за проводником, но такое бывало редко, и Шелихов этого всерьез не опасался. По большому счету, в Зоне не было никаких гарантий безопасности, и задача любого сталкера была не исключить риски, так как это было попросту неосуществимо, а свести их к возможному минимуму. Семен пока что с этой задачей справлялся…

«Горелый, не горелый, но веду… — Шелихов даже усмехнулся такой мысли. — Мусорщик, блин… может, и правда, что Зона все равно своих бродяг метит, и прав академик Яковлев, что хоть какого-нибудь, хоть самого завалящего сталкерка, но в группу определяет обязательно. Может, и выгорит довести… хотя от этой дряни, занозы паскудной в душе уже не избавиться, похоже. Не отпускает, тварь. Не отпускает…»

— По всем параметрам снижение активности, — прокомментировал свои наблюдения Лазарев. — Впереди примерно на пятьдесят метров не регистрируется никаких возмущений, хотя… да… фоновые всплески все-таки имеют место быть.

— Аномалии на пути ожидаются? — спросил Ткаченко.

— Если верить приборам, то нет. — Лазарев поводил «Шелестом», прибор тихонько пискнул.

— Ясно… — Шелихов заметил, как опустились плечи капитана, и он немного поменялся в лице, когда группа начала подходить к улице Галушкина.

Аномалий на пути не было, но покинутая Москва внушала тяжелое, неуютное чувство пустоты и заброшенности. Город встретил Шелихова пронзительной тишиной — улица, дома, застывший на рельсах трамвай, редкие автомобили у подъездов на спущенных, продавленных шинах да еще небольшой затор на перекрестке — видно, тогда еще, в панике, случилась авария, образовалась пробка, и некоторые машины просто бросили, чтобы успеть убежать из Города. Солнце, выглянувшее было с утра, скрылось за пеленой высоких светло-серых облаков, и привычная уже летняя жара сменилась сухим теплом, и в полном безветрии казалось, что в Москве навсегда остановился, уснул даже воздух. Город был серым и пугающе пустым. Шелихов вспомнил, как в детстве его бабка, крестясь, называла заброшенную по непонятным причинам стройку на окраине города «место пусто». Кто-то говорил, что для окончания строительства банально не хватило денег. Кто-то, пожав плечами, предполагал, что у государства изменились планы и очередной проектный институт оказался ему не нужен, так как у новой власти в принципе хватало нефти, газа и никеля для того, чтобы особенно не волноваться о всяких там убыточных производствах. Но некоторые суеверные граждане, приняв чашечку водочки во время кухонных бесед обо всем на свете, сообщали полушепотом, что, дескать, место для стройки выбрали нехорошее, «пусто место». Что экскаватор при рытье котлована то и дело выковыривал из легкой песчаной земли черные рассыпающиеся доски. А вместе с досками и кое-что еще, и потом местные ребятишки носились по дворам, насадив на штакетины рыжие от долгого лежания в земле черепа, и ушлые горожане подолгу копались в песчаных отвалах в поисках изделий из драгметаллов и, по слухам, даже находили. По другим слухам, на стройке начались несчастные случаи, и что не из-за плохого бетона, а исключительно по причине «место пусто» треснула по всей длине несущая стена, и обрушился лестничный пролет, задавив строителя, и посадили проворовавшегося бригадира, и вообще плохо было там, не везло. Бабка рассказывала про бывшую стройку по вечерам, когда внуки просили «бабусь, чего-нибудь страшненького». И для Семки «пусто место» навсегда осталось брошенным, разваливающимся недостроем с залитыми колодцами, стопками ноздреватых бетонных плит, ржавой арматурой в стенах и тяжелым, сырым зловонием мокрых подвалов. Но самой яркой нотой в ощущениях было чувство гулкой, ясной пустоты в засыпанных штукатуркой коридорах, отсутствия не чего-нибудь конкретного, а просто глубокого, всеобъемлющего отсутствия во всем — в летних облаках и краешке небесной синевы, заглядывающих в пролом крыши. В отходящих от стен дверных косяках и хрусткого слоя кирпичных осколков под ногами. В захламленной лестнице, уводящей вниз, во тьму залитого подвала. Пропитавшись той самой бабушкиной «место-пустотой», паренек уходил от заброшенной стройки с щекочущим чувством легкой жути на сердце и с твердым решением не возвращаться больше в это страшное и тоскливое место. Но он возвращался… много раз. Возвращался даже тогда, когда немного отпустило от того памятного купания в колодце, возвращался, пока худощавого парня с открытым, немного напуганным взором не взяла в оборот совсем другая жизнь…

— Пусто место, — одними губами прошептал Шелихов и зачем-то крепче сжал шейку приклада.

— Пройдемся вон до того дома. — Ткаченко махнул в сторону одной из двух высоких, каким-то особнячком стоящих многоэтажек-близнецов. — Надо… глянуть кой-чего. Может… а, ладно…

И Шелихов, не спрашивая, повел отряд к указанному дому. Помалкивал детектор «Шелест», да и Семен не видел пока ни одной «подлянки» на пути — просто асфальт, тротуар, засохшие деревья, хотя местами редко, но попадались живые ясени и клены, а недалеко от разбитых витрин зеленел даже старый тополь, с которого, несмотря на осень, почему-то летел пух. У подъезда Ткаченко обошел Шелихова, открыл металлическую дверь и скрылся в темноте подъезда. Семен, запланировав будущий «разбор полетов» за такую вот самодеятельность, последовал за ним.

Поднимались долго и в полном молчании. Семен отсчитал двенадцать гулких, пустых этажей, прежде чем капитан завернул на лестничную площадку и долго стоял у обитой дерматином двери, неуверенно крутя в пальцах ключ.

— Надо же… не взломали. Почти два года не был здесь… — И Андрей, вздохнув, два раза клацнул ключом в замочной скважине.

То, что в квартире давно не было людей, уже чувствовалось. На обоях, особенно по углам, видны были следы весенне-осенней сырости, успевшей похозяйничать в неотапливаемом помещении. Пенопластовые плитки на потолке местами отошли, на окнах появились черные пятнышки уже засохшей плесени. Сыростью, впрочем, не пахло — в квартире чувствовалась только легкая кисловатая прохлада застоявшегося воздуха.

— Добро пожаловать, господа, в гости, — буркнул Ткаченко, снимая обувь и доставая из шифоньера несколько пар легких пляжных тапок. — Извиняйте, что не позволяю топать в ботинках. Жена подмела и вымыла перед отъездом все полы, так что…

— Все нормально. Понимаем. — Ученый снял ботинки. — По квартире не дело в уличном шлепать.

Шелихов, хмыкнув про себя, тоже переобулся, хотя и не мог понять капитана. Какая, к черту, квартира, какие полы? Все, это уже не дом, это Зона, и максимум, на что может претендовать бывшая квартира, так это на временный схрон между ходками. Причем хороший схрон — двенадцатый этаж, крепкая стальная дверь с толстым засовом, отсутствие следов мародерства в подъезде, и вроде бы в доме нет аномалий, а там кто знает. В зале выход на широкий застекленный балкон, и, учитывая величину здания, высоту квартиры и целую «стопку» точно таких балконов ниже, можно было использовать лоджию в качестве отличного наблюдательного пункта — ни один мародер или мутант не заметит осторожного наблюдателя, при условии, конечно, отсутствия у твари способностей к сверхчувственному восприятию.

— Извините, дома угощать нечем. — Капитан развел руками. — Хотя кое-какой припас есть… еще со времен турпоходов остался. Один я с собой забрал, второй где-то здесь валяется… ага. Вот он.

И Ткаченко установил бензиновый примус прямо на газовой плите, предварительно сняв решетку. Затем притащил из прихожей пластиковую канистру, завернутую в несколько плотно завязанных пакетов.

— На полках есть сковородки, тарелки, всякая всячина, которую не смогли забрать с собой… жена, правда, надеялась, что скоро вернемся, когда тут все уляжется. — Андрей вздохнул. — Я ее веры, признаться, ни разу не разделял.

— Правильно делал. — Шелихов потрогал плотные бархатные шторы. — Свет, если что, предпочтителен свечной и при закрытых занавесках. В городе светлое окно издалека видать, сами понимаете…

— Не думаю. — Лазарев уверенно щелкнул выключателем. Люстра, на удивление, загорелась, но очень слабым, едва ли в четверть накала, ровным светом. — В неповрежденных сетях по неясным пока причинам индуцируются слабые токи… и во многих квартирах, по данным ночных, съемок слабо светятся окна. Особенно в Очагах, где высока аномальная активность. Так что вряд ли это будет демаскировкой — мародеры, как мне кажется, должны избегать светящихся квартир.

— Не кажется мне, что здесь будут именно мародеры, — добавил Ткаченко. — Окрестности ВВЦ пользуются среди них очень дурной славой… единственно, не исключены встречи со сталкерами — по слухам, этот район может быть богат на разные аномальные штуковины. Народец этот, уж извини, Семен, тоже мутноват и непредсказуем, но по крайней мере это не бандюги, а в большинстве своем безобидные и тихие мэны, если их, конечно, не цеплять.

— Насчет их тишины и безобидности я бы лично поспорил, — хмыкнул Шелихов. — Таких нам ватрушек выписали однажды, что вся моя бригада за полчаса легла и больше не поднималась, сам дохляком до глубокой ночи прикидывался. Повезло, что поверили и поберегли проверочный патрон.

— Как это — поверили? — удивился Ткаченко.

— Санек Сипатый пулю ртом поймал. — Семен ткнул большим пальцем в подбородок. — Да не простую, а с двустволки почти в упор. Совсем не мучился, болезный, и бугра своего спас — у меня на морде было столько мозгов и кровищи, что даже глаза открыть трудно. Труп, как ни крути, зачем его проверять, видно же.

— Везунчик ты, Серый.

— Ну, это как посмотреть, насколько мне свезло, мужики. — И Семен, пока еще слушались руки и привычная одурь болезненного страха не затуманила мозг, вколол себе дозу «седатина-8». — Наука, ваша очередь о себе рассказать, благо, тихо вокруг, мирно и самое время после ходки расслабиться.

— И то верно, Игорь Андреевич. — Ткаченко достал из рюкзака две полуторалитровые бутылки с водой, набранной в одном из родничков на берегу Яузы, и начал собирать походный дистиллятор. — Я тут пока с водой разберусь, чтоб поесть-попить, заодно и послушаю. Нате вот… только много не давите. По чуть хватает.

Семен поймал тюбик «мази для чистки рук» и нанес пахучий крем на кожу. Лазарев, похоже, тоже был знаком со «сталкерским рукомойником» — размазал пасту и помахал ладонями, давая средству засохнуть в тонкие эластичные «перчатки».

— Что мне в этой штуке не нравится, так то, как она волосы дерет. Приятного мало. — Ученый снял с ладоней грязную пленку. — Но, увы, в таких местах, как это, с водой бывают неприятные перебои. В общем… друзья мои, я бы очень попросил вас не распространяться по поводу того, о чем я вам сегодня расскажу. Это бесполезно, так как вам не поверит подавляющее большинство тех людей, кто не имеет отношения к исследованиям ЦАЯ, а те, кто поверит, способны поверить во что угодно, начиная от снежных людей и заканчивая тарелками с Сириуса. Этих, как вы понимаете, всерьез воспринимать не стоит… м-да… но если мое начальство узнает по таким вот слухам, что Игорь Андреевич Лазарев поработал находкой для шпиона, меня не просто вышибут из института, но и, возможно, изолируют на некоторое время. Но я не думаю, что коллегам по экспедиции стоит врать или утаивать важные детали — я в любом случае рассказал бы вам и цели, и задачи экспедиции.

Лазарев помолчал, и некоторое время в квартире был слышен только стук капель во флягах работающего фильтра-дистиллятора.

— Я после школы поступил в МИФИ на факультет экспериментальной и теоретической физики. К сожалению или к счастью, долго проучиться там у меня не получилось. Задолго до окончания первого семестра прямо на лекции всех студентов-первокурсников пригласили посетить специальный семинар. Посещение не было обязательным, но декан прозрачно намекнул, что за активное участие в важном научном эксперименте многим студентам могут засчитать сдачу курсовых работ за следующий год и даже поставить автоматы по некоторым дисциплинам. Нужно ли говорить, что желающих было очень много, в том числе и я… эксперименты были, на мой взгляд, странными и не особенно научными — сняли электромагнитную активность мозга в то время, пока давали держать в руках странного вида штуковины. Просили угадывать фигуры в закрытых конвертах, что-то высчитывали, записывали… в среднем, на каждого студента уходило примерно десять минут, после чего приглашали следующего. Я тогда подумал, что это вроде своеобразного медосмотра, тем более, ни сути, ни целей эксперимента я так и не понял, забыв о нем через неделю. Потом, перед сессией, меня вызвали в деканат и предложили перевестись в другой институт, какой-то ЦАЯ, на что я ответил решительным отказом… декан куда-то позвонил, молча выслушал то, что ему сказали, вздохнул и поставил меня перед фактом отчисления еще до сессии.

— Ни фига себе… — охнул Ткаченко. — Закон, блин, и порядок…

— Увы, но Центру уже тогда были предоставлены особые полномочия по факту появления первой Зоны. И мнения отдельных первокурсников не значили ровным счетом ничего — это фактически был призыв куда хлеще армейского. Сразу же за отчислением за непосещение пары малозначительных лекций, — Лазарев усмехнулся, — меня удостоили чести быть тут же зачисленным в особый институт при Центре. Родителям же, напротив, прислали письмо, что, дескать, ваш отпрыск настолько гениален, что его переводят в специальный исследовательский центр при, хех, самом президенте. На мое желание заниматься именно физикой никто просто не обратил внимания.

Лазарев достал фляжку, вспомнил, что она не так давно опустела, и с укором взглянул на Шелихова.

— Так вот… желание мое сбылось в полной мере. Пять лет суровой физики мне все-таки были обеспечены, так что зря я возмущался. После выпуска сразу же зачисление на биологический факультет, где я учился параллельно с работой по специальности — у меня уже начались выезды в институт при объекте…

— Институт, я так думаю, тот самый? — предположил Ткаченко.

— Да, да, вы не ошиблись… — кивнул Лазарев.

— Но почему именно ты? — спросил Шелихов.

— Предпосылки к развитию определенных способностей и хорошая обучаемость. — ответил Лазарев. — ЦАЯ небезосновательно полагал, что специалисты такого плана будут необходимы сначала ему, а потом, в случае глобальной катастрофы, и остаткам человечества. Особый проект «Пастырь», в рамках которого руководство нашего института с одобрения правительства готовило особых… людей. К сожалению, мои способности хоть и развились, но, увы, в крайне недостаточной для участия в проекте степени. Не помогла даже, если можно так выразиться, стимуляция анобами и непосредственно воздействием Зоны во время полевых выходов. Поэтому я до сих пор в отличие от, допустим, Ярошевича и Кузнецова, с которыми проходил практику в ЦАЯ, не подхожу для работ уровня «Пастырь». Поэтому я вызвался работать полевым специалистом. Есть небольшая вероятность того, что должный уровень будет достигнут, но, честно признаться, я никогда особенно и не стремился к развитию своих экстрасенсорных способностей. Как бы это банально ни звучало, меня намного больше привлекает научная ценность Зоны, теперь уже и Московской, нежели эти странные и непонятные мне самому эффекты интровидения и ретровидения. Признаться, я был бы рад, если б они исчезли и не мешали мне работать как нормальному ученому.

— Нормальному? — Ткаченко приподнял бровь.

— Именно. — Лазарев энергично кивнул. — Меня очень раздражает тот факт, что я не в состоянии объяснить с научной точки зрения свое дополнительное… зрение, уж извините за тавтологию. Это… очень неприятно, когда что-то не просто не поддается изучению, как, например, те же аномальные образования, а принципиально непознаваемо научным способом. Поэтому я отказался от дальнейшего развития в этом направлении, а руководство Центра не особенно настаивало — я был совершенно никчемным экстрасенсом, но, смею предполагать, неплохим ученым, и в этом качестве принес бы намного больше пользы. Потому я и вызвался добровольцем.

— Проект «Пастырь»… не такой уж это и большой секрет, видимо. — Ткаченко пожал плечами. — По крайней мере название я слышал не раз, хотя и не вдавался в подробности.

— Вам бы никто и не позволил в них вдаваться. — Лазарев улыбнулся. — Могу сказать, что эти работы проводились достаточно давно, еще до первой катастрофы, хотя, конечно, и цели, и задачи, и даже название группы были другими. Сейчас ЦАЯ работает над несколькими проектами, но «Пастырь» является среди них приоритетным.

— Вы серьезно полагаете, профессор, что я бы не смог докопаться до истины? — Андрей даже рассмеялся. — У меня весьма неплохие отношения с вашими учеными, и они в курсе, что я плотно интересуюсь многими вопросами. Плюс у меня десяток подписей под очень серьезными документами и не за горами звание майора. Думаю, что тот же Яковлев вряд ли стал бы что-то от меня скрывать.

— В ЦАЯ работает несколько специалистов пятого и шестого уровней по условной шкале проекта «Пастырь». Я едва дотягиваю до второго, но при этом смог посмотреть ваше, Андрей, прошлое и найти под полом тайник. Поверьте, у Центра есть… дополнительные степени безопасности.

— То есть… — Шелихов даже приподнялся.

— Именно так, — кивнул Лазарев.

— С чем связана такая откровенность? — осторожно поинтересовался Ткаченко. — Сомнительно, чтобы ваши спецы, в легкую копающиеся в мозгах своих подчиненных, не прознали о том, что ты нам только что выкладывал.

— Они знают, — спокойно ответил Лазарев. — Мне, собственно, и было поручено ввести вас в курс дела. Вы, Андрей, и даже вы, сталкер, пользуетесь очень высоким доверием одного из далеко не последних людей Центра.

— Так, значит, они все знали о моем прошлом? — Шелихов прислонился к стене и прикрыл глаза.

— Нет, не знали. У вас совершенно точно нет никаких способностей, но застарелый страх и психическая травма создали в вашем сознании несколько мощнейших блоков, которые, мягко говоря, очень сложно пробить. Но, и это факт, вы ничем, абсолютно ничем не отмечены. В вас, уважаемый сталкер, нет следа Зоны — вы простой человек. Поэтому и представляете немалый интерес именно в качестве сталкера. Поэтому так ценны.

— А если в аномалии сдохну по дороге? — весело поинтересовался Серый, даже хохотнул. — То чё тогда?

— Тогда эксперимент провалился, и это будет нехорошо, — спокойно, с расстановкой ответил Лазарев.

— Капец. — Семен сплюнул. — Значит, я и проводник, и, на всякий случай, отмычка, и морская свинка для опытов.

— Эти роли друг другу не противоречат. И, заметьте, вы это сами только что сказали, уважаемый сталкер Семен.

— Я постараюсь выжить на этих ваших опытах. — Шелихов, кряхтя, поднялся. — Чтоб потом взять и накатать телегу в общество защиты животных. За жестокое, понимаешь, обращение с братом меньшим.

— Получается, немного подзаработать на артефактах мне не светит, — вздохнул Ткаченко. — Ладно, фиг с ним… будем рассчитывать на премию. И что с «серебряным кружевом»?

— Если найдем, то оно твое. Обещаю от лица всего Центра. — Лазарев хлопнул капитана по плечу. — С одним, правда, небольшим условием — раз в год плановый медосмотр в Самарской клинике, занимающейся специфическими заболеваниями. Весь спектр услуг совершенно бесплатно, начиная от лечебного массажа и заканчивая стоматологией. Странно, что вы раньше туда не обратились.

— Она не знает… а я сказать не могу, — помрачнел Андрей.

— Незнание ее не вылечит, капитан, — заявил ученый. — Впрочем, в наших клиниках, к сожалению, нет ни одного «кружева», так что будем надеяться на удачу и подходящую аномалию.

— Ладно, это все, конечно, безумно интересно. — Шелихов внимательно посмотрел на Игоря. — Но в чем основная соль нашей экспедиции?

— Изучение аномального очага, измерения, сбор информации, образцы. — Ученый немного запнулся. — Да… ну, так, в общем, все…

— Можно мою версию озвучить? — Ткаченко, как школьник, поднял руку. — Просто так, для общего развития. А то кое-какие мысли у меня все то время крутились, пока я в вашем ЦАЯ работал.

— Ну, слушаем, — кивнул Лазарев.

— Проекты ваши — это, конечно, очень замечательно, не спорю. То, что готовите специальных дядей на будущее, тоже хвалю, как и за научные открытия, и прочая, и прочая. Но, — Ткаченко сделал паузу, — как вы думаете, господа, какие деньги могут делаться на всяких цацках Зоны?

— Громадные, — сразу ответил Шелихов.

— Именно. Зона, теперь уже не одна, конечно, сволочь, убийца и зараза, уничтожившая, подумать только, целую столицу нашей с вами страны. Где, я вас спрашиваю, гарантии, что такая же петрушка не случится в Берлине, Токио или, чем черт не шутит, Нью-Йорке или даже Вашингтоне? А нету никаких гарантий, дражайшие вы мои, от чего у множества крупных зарубежных товарищей образовалось крайне неуютное ощущение пониже поясницы. Мысль мою пока не улавливаете, нет?

— Пока нет, — признался ученый. Но Шелихов заметил, как крепко задумался Игорь, даже головой помотал, словно отгоняя неприятную догадку.

— Ага, вижу, понемногу доходит… — Ткаченко усмехнулся. — Ладно, ускорю процесс. За многие годы первая Зона успела выпустить целый поток разнообразных вкусных и не очень пряников для человечества. Много, друзья мои. До сих пор идет производство, и народ вовсю таскает эти ваши анобы из Зоны, ибо хороший навар. А снаружи, за Периметром, чего только не научились из подарков Зоны мастерить… бесконечные генераторы с очень неплохим выходом энергии. Вопрос — сколько может стоить коробочка с кнопками, которая на неопределенный срок, а возможно, и навсегда избавляет вас от нужды платить за электричество? А как вам такая же приблуда под капотом, после чего вы забываете о том, что на свете существуют автозаправки? Чудо-лекарства и чудо-приборы для медицины, излечивающие то, что вчера гарантированно приводило к смерти. Какой доход будут получать клиники, вложившиеся в покупку артефактов и специалистов по работе с ними? Станок со встроенным анобом способен выпускать материалы с поражающими воображение механическими свойствами, укреплять кристаллическую решетку металлов. На выходе получаем экономию легирующих добавок для тех же автомобильных деталей, великолепные по качеству ножи, резцы для станков, непробиваемые стекла, особо надежные сейфы. Сверхпроводники при комнатной температуре. Плазменные ракетные двигатели нового поколения. Холодный термоядерный синтез, который не запущен в массы только потому, что нефтяные короли еще не дожали из земли остатки черного золота, хотя при этом и отслюнявили вашим ЦАЯ и прочим институтам до трети своих состояний просто за то, чтобы те немного повременили с энергетической революцией. Вот вам и периметры многокилометровые, и институты, по последнему слову техники оборудованные, и зарплаты такие, что даже шейхам, наверно, завидно. А сколько еще денежек по закромам лежит, сколько фондов всяких и счетов — это просто страшно даже подумать, какие там сейчас суммы.

— Не думаю, что все так плохо и… прозаично, — буркнул Лазарев.

— Да разве ж плохо? Нет, нисколько… хотя во всей этой медовой идиллии есть несколько ложек оч-чень горького дегтя. Первая — Москвы как города больше нет. Вопрос — почему ее больше нет? Не виноваты ли в этом разные штучки из Зоны, не они ли спровоцировали беду? Ведь если так, то пользоваться многими исключительно приятными бонусами от Зоны уже не придется. Ни генераторов, ни чудо-лекарств, ни ракет, ни даже компактного электромагнитного и лазерного оружия для войн будущего больше не будет. Потому что чревато. Какие деньги будут потеряны, ой-вэй, как это больно ударит по корпорациям и отдельно взятым толстосумам, и рядовой гражданин капстраны уже не захочет брать в кредит машину или компьютер на этих ваших новых технологиях. Какая страшная ломка будет у экономики, уверенно подсевшей на аномально-артефактную иглу. Кошмар…

— Вообще, кстати, грамотно рассуждаешь, капитан. — Шелихов задумчиво улыбнулся. — А наши бродяги все удивлялись, отчего это обычно прижимистые барыги пусть с треском, но закупочные цены повышают и за сталкеров дерутся. Хех… ларчик просто открывался, блин…

— О, это точно, друг, — кивнул Андрей. — Видишь, тут даже думать особо не нужно, треба только внимательно смотреть. Проблему я озвучил, так? Ну, не хотят владельцы газет и пароходов терять беспрецедентный доход. Так не хотят, что изо всех сил финансируют научные экспедиции в Москву, чтобы те наконец разобрались, отчего это Зона там появилась. Причем мировые кошельки более всего хотят получить убедительные доказательства того, что не анобы в беде виноваты, а что-нибудь другое, от солнечных вспышек и вплоть до тарелок с Альфы Центавра. В этом случае вашей и прочим научным организациям светят хорошие, очень хорошие гранты и премии. Нобелевки будут сыпаться дождем, к гадалке не ходи.

— Вы… я не думаю, что… — Лазарев смутился, покраснел. — Нет, это… хм…

— Признайся, наука. — Ткаченко легонько хлопнул ученого по плечу. — Ведь одной из основных задач у нас были именно поиски причин возникновения московских очагов.

— Да. Это так. — Лазарев кивнул. — Но уверяю вас… и сам уверен в том, что причины для такого задания несколько иные… определенно, Центру просто нужны информация и материалы!

— Что и требовалось доказать, — вздохнул капитан.

— Ну, ты, вояка, даешь… — Шелихов удивленно развел руками. — Башка у тебя что надо. Не ожидал.

— Ага. Спасибо, блин. — Ткаченко слегка поклонился. — Ну почему у всех, ну, почти всех такая мысль, что раз военный, то ему всенепременно голову сапогами отбили и теперь он в нее только есть может? Знаете ли, я бы вам…

— Тихо. — Шелихов поднял руку, прислушался, одним быстрым движением перехватил дробовик, и в наступившей тишине сухо щелкнул предохранитель. Ткаченко осторожно, стараясь не шуметь, стащил с плеча автомат.

— Что там? — одними губами спросил он, но Шелихов, кивнув на стену, пожал плечами. Какое-то время было совсем тихо, но меньше чем через минуту из соседней квартиры послышался шаркающий звук, кто-то поскребся в стену — слышно было, как скрипнули обои. Затем последовал охающий, сдавленный стон и бормотание.

Семен махнул капитану рукой, мол, за мной иди, и неслышно, медленно пошел к входной двери. В глазок никого видно не было, но Семен постоял еще некоторое время, прислушиваясь к шорохам соседней квартиры.

— Там сосед мой раньше жил… — едва слышно проговорил Ткаченко. — Странный немного мужик, но вроде неплохой… они вместе с нами в один день уехали.

— Квартиру, конечно, заперли… — не то спросил, не то констатировал Семен. — Но сейчас там открыто… видно, что щель.

— Что делать будем? — поинтересовался Лазарев.

— Уходить поздновато… придется проверять. Ночевка в доме, пока в соседнем помещении что-то возится, недопустима. Пошли… я первый, ты прикрывай. Лазарев, остаешься, если что, будь готов отстреливаться.

— Понял, — кивнул Игорь.

Шелихов осторожно приоткрыл дверь и тихо, аккуратно прошел по лестничной площадке, держа дробовик наизготовку. Ткаченко поразился тому, насколько бесшумным был шаг бывшего убийцы — Семен словно перетек к соседской двери и стволом дробовика медленно приоткрыл ее. Скребущиеся звуки, шорох и глухой, шепелявый бубнеж стали различимее.

— Зомби, — обернувшись, прошептал Шелихов. — Наверно. Но не воняет… от них обычно кислятиной несет, а здесь вообще ничего, только темно… у них, по ходу, жалюзи на окнах закрыты, блин.

— Посветить? — Ткаченко снял с пояса «пальчиковый» диодный фонарик.

— А давай. — И Семен поднял дробовик к плечу.

Андрей направил луч фонарика в темноту соседской квартиры.

— Твою мать, — выдохнул он. — Ну ни хрена себе…

В прихожей было темно не столько от закрытых жалюзи, сколько от мощных пластов не то плесени, не то странного пушистого мха, покрывшего сплошным ковром пол и шатрами взбиравшегося к трельяжу, настенному зеркалу и гардеробу, даже с люстры свисали густые пыльные лохмы. А у стены, прислонившись к ней спиной и почти по колено утонув в наслоениях пыльного пуха, стоял человек. Он-то и был источником звуков, услышанных Шелиховым, — тихих стонов, зажеванных, шепелявых слов, скребущих по обоям пальцев.

— Денис Иваныч? — спросил Ткаченко, и человек поднял лицо.

— Не думаю, — буркнул Шелихов и сделал несколько шагов назад. — Выходи, кто ты там есть. И без глупостей. Иначе стреляю.

И человек послушался. Он медленно, подняв руки, вышел на лестничную площадку. Шелихов понял, что относительно этого существа он заблуждался. То, что вышло на свет, человеком не являлось. Оно не было похоже и на зомби, и Семен в очередной раз подумал, что здесь явно какая-то неправильная Зона.

— Денис Иванович… — протянул Ткаченко. — Откуда…

— Посмотри внимательнее. — Шелихов так и не опустил оружие.

И было на что посмотреть. Как ни был похож вышедший на человека, но его все же выдавали странно плоские, невыразительные глаза на землистом измятом лице. Выходец из странной квартиры был чудовищно грязен — пыльная, в темных пятнах одежда словно гнила не один год прямо на теле, на расползающихся брюках видны были широкие зеленые мазки плесени, зелень была даже в спутанных волосах. И что-то странное было с кожей, похожей на упаковочный пергамент, покрытый сухой пылью.

— Это… мы… та-ам… од-ин… еле… уу… — показав угольно-черные десны и дохнув запахом старых книг, «Денис Иванович» начал глухо бубнить странную околесицу, продолжая медленно, какими-то короткими рывками идти прямо на Семена.

Шелихов направил дуло дробовика в складчатый сухой лоб и нажал на спусковой крючок.

Выстрел в узком пространстве лестничной площадки прозвучал громко и злобно. Быстрое эхо отскочило от стен с каким-то металлическим отзвуком, а по лестнице с тихим цоканьем скатилась дымящаяся гильза. Голова существа разлетелась на несколько мягких губчатых кусков, обезглавленное тело медленно завалилось на спину, с ватным звуком ударившись о кафель — словно на пол уронили большую мягкую куклу. Из серого, ноздреватого среза шеи показались несколько мелких черных жучков, начавших беспорядочно ползать по одежде. Тело тихонько поскрипывало и шелестело, руки подрагивали, шевелились пергаментные пальцы. К запаху книжной пыли добавилась вонь подгнивших сухофруктов.

Этажом выше хлопнула открывшаяся настежь дверь, откуда-то снизу послышался долгий, прерывистый скрип еще одной. И тут же заскреблось, зашелестело в двух квартирах напротив, начали вздрагивать и понемногу проворачиваться дверные ручки, со всех сторон навалились шепот, тихий, гнусавый говорок, шарканье десятков ног, поскрипывание и глухие удары в стены.

— Назад, быстро, — приказал Шелихов и, дождавшись, пока военный забежит в свою квартиру, закрыл дверь и щелкнул засовом.

— Что это было?

— Хороший вопрос. — Семен приник к глазку, но на площадке пока никого не было, хотя ручки дверей по-прежнему дергались и немного проворачивались, словно кому-то не хватало сил выбраться из квартир. На лестнице шаркали неуверенные шаги, звуки были уже хорошо различимы, тихий топот прошелестел над потолком, и снова гулко, раскатисто грохнула дверь снизу.

— Они же все… разъехались, — немного сбивчиво пробормотал Ткаченко. — Откуда?

— Это не матричные организмы, капитан, — покачал головой Лазарев. — Не было ни крови, ни костных фрагментов — я видел, как вы стреляли.

— Ну и что это было, если не зомби? — Шелихов продолжал смотреть в глазок.

— Мы… точно не знаем. — Ученый вздохнул. — С этим явлением столкнулись еще первые экспедиции в Коломенском и в районе Автозаводской — там не менее мощный очаг, чем здесь. Есть версия, что это своеобразные дубликаты, результат аномалии «петля времени». Зона как бы образует подобие тех живых объектов, что создавали здесь своего рода энергоинформационный след, отпечаток себя… а Москва очень сильно насыщена такими следами. Достаточно возникнуть временному кольцу, и выделившаяся энергия идет на создание вот этих существ… к сожалению, совершенно непонятных. Ни органов, ни даже скелета, просто грязная губка в форме человеческого тела, покрытая тонкой сухой пленкой, напоминающей кожу, одежда тоже не настоящая, копия… Химический состав тел неизвестен, к сожалению… «губка» стремительно разлагается до минералов после разрушения «дубликата», но, по косвенным данным, вещество органическое, возможно даже, что в составе есть азотистые соединения — как бы то ни было, дубликатами первого типа охотно питаются насекомые и плесневые грибы…

— Спасибо, профессор. Все очень интересно. — Шелихов отошел от глазка и загнал в магазин недостающий патрон. — Вы мне лучше скажите, людьми эти ваши тварюги питаются?

— Э… они не мои, Семен. Нет, насколько мне известно, не питаются… они вообще ничего не едят. Зубов нет, органов пищеварения тоже — экспедиция профессора Симоненко успела вскрыть несколько таких тел. По их отчетам, эти существа совершенно безвредны, у них даже вес редко достигает десяти килограммов — плотная органическая пена с газовыми пустотами на месте грудной и брюшной полостей. Удивительно, как они способны издавать звуки — ни легких, ни, соответственно, голосовых связок не найдено.

— Ну… это обнадеживает, — кивнул Семен, но дробовик не убрал. — Значит, завтра, если что, можно и прикладом растолкать, когда полезут. О, кстати, правы твои «ботаники». Начинает он гнить.

В глазок было видно, как дергающееся тело вначале замерло, а потом начало медленно разваливаться на серые дымящиеся куски. Даже через дверь послышались шипение и треск ломкой пузырчатой плоти, на глазах оседающей, растекающейся по кафелю блестящей черной лужицей. Жидкость кипела, постепенно становясь из мазутной лужи мутно-серым влажным пятном на плитках пола. Одновременно с тем, как исчез не то убитый, не то просто сломанный «дубликат», успокоился и шум в соседних квартирах — стихли шаги, никто не стучался в двери, умолкли глухие, надсадные стоны на лестничной площадке.

Шелихов прислушался, на этот раз к себе. Действие препарата он уже неплохо выучил, и сейчас, по идее, должна была идти стадия длительного мягкого воздействия. Страх обычно возвращался в это время, но почти не тревожил Семена, а просто тихо покалывал, пульсировал где-то на самых задворках сознания, подавленный, ослабленный, управляемый. Но он все-таки был. Теперь хоть сердце чувствовало адреналин и ощутимо стучало, и немного вспотели ладони после встречи с очередным порождением аномальной чертовщины, но тот уголок сознания, где раньше был страх, пустовал. Семен с надеждой прислушался к себе еще раз, постарался вспомнить то ощущение, внимательно сканируя самого себя.

Страх ушел. Не факт, что навсегда, возможно, он еще вернется, отравит жизнь, но пока Шелихов с наслаждением еще и еще раз глубоко вдыхал полной грудью, улыбаясь той приятной пустоте и спокойствию. Все вокруг показалось Серому другим, новым, что ли. Да, Зона. Да, здесь, в Москве, вокруг него. Безусловно, и смерть под каждым кустом, и твари тут есть такие, что волосы дыбом, и вообще, по грустным предположениям Лазарева, скоро не исключен и всеобщий, прямо скажем, тотальный каюк. Но страха сейчас не было… не было совсем. Шелихов почувствовал невыразимое облегчение, такое же, как если бы он, годами мучившийся от постоянной и потому ненавистной до слез, до треска кулаков боли, вдруг в одно прекрасное утро проснулся и почувствовал, что больше не страдает, боль ушла и, может быть, уже никогда не вернется.

— Ты чего улыбаешься? — с удивлением и даже некоторым беспокойством спросил Ткаченко.

— Разве это плохо? — вопросом на вопрос ответил Шелихов. — Просто… хорошо как-то.

— Э… Семен? Все у вас в порядке?

— Да… свежий клин вбит, осталось тот, первый, расшатать да вышибить.

Шелихов, оставив Игоря и Андрея недоуменно переглядываться, вышел на балкон. Щелкнув зажигалкой, закурил, осторожно открыл окно и долго смотрел, как серые струйки дыма исчезают в вечернем небе. Уже наступали прозрачные, синие сумерки, солнце наполовину ушло за горизонт, просвечивая сквозь высокие облака полосками расплавленного золота и насыщенного багрянца. Семен смотрел, как последние лучи заходящего светила подкрашивают Останкинскую телебашню, почему-то обзаведшуюся бледной, размытой радугой, полукругом тянущейся от самого шпиля до земли. Как по улицам расползается белое покрывало густого тумана, кое-где нарушенное плотными вихрями и столбами поднимающегося вверх воздуха. На здание гостиницы, на разбитые витрины продуктового магазина, откуда проросли на улицу мощные зеленовато-серые лианы, на марево у начинающего ржаветь трамвая. Тяжелое, медленное дыхание Зоны особенно остро чувствовалось здесь, на высоте, и когда солнце скрылось окончательно, откуда-то издалека, из темных улиц, донесся высокий, звенящий вой, и что-то хрипло каркнуло в ответ из серого, мертвого парка, звуки далеко разносились по притихшему городу. Шелихов докурил, выбросил окурок, проводив взглядом искрящийся рубиновый уголек. Постоял еще несколько минут и, отказавшись от мысли отравить себя еще одной сигаретой, вернулся в квартиру.

— …это не бред, уважаемый! — Ученый, мельком взглянув на вошедшего Шелихова, продолжил что-то горячо доказывать Андрею. — Да, я понимаю, что дезинформация оказалась даже надежнее, чем мы рассчитывали, но вы ведь весьма неглупый человек! Ну, поймите вы наконец, что если антинаучный бред интенсивно продвигали в массы, простите, хомяков, то значит, это кому-то было очень нужно!

— Понятно кому, — отмахнулся капитан. — Тарелки, призраки и прочие йети с лохами нессями популярны не потому, что ваше руководство якобы культивировало в народе своеобразное равнодушие ко всяким чудесным новостям, а потому, что среднему человеку, которого вы, уж извините, несколько спесиво называете хомяком, просто интересно все загадочное. И всегда было интересно. А раз так, то любой спрос тут же рождает предложение. Вот и распишитесь в получении десятков тонн весьма, к слову, востребованной макулатуры.

— Здесь вы немного не правы. — Ученый покачал головой. — В годы моей совсем уж зеленой юности подобной литературы не су-ще-ство-ва-ло! Просто от слова «не»! Я хоть и под стол пешком ходил, но уже тогда был знаком с ассортиментом книжных магазинов. Уверяю вас, вся эта книжно-журнальная чертовщина была санкционирована по просьбе как нашего Центра, так и некоторых других НИИ.

— Может быть, и так, — сказал Ткаченко. — Но тарелки, доморощенные магистры вуду и контактеры появились бы и без ваших усилий. Свобода слова, мать ее ети. Кушайте ее теперь с кашей.

— Вы еще скажите, что это плохо, — фыркнул Игорь. — Давайте уж тогда цензуру вернем.

— Главная беда в том, что мы, товарищи, меры не знаем и вечно в крайности кидаемся. Я, конечно, университетов не кончал, хотя немного и учился, но думаю, что у нас если цензура, то железная, не моги даже намеков нехороших сделать. А ежели свобода слова, то в книгах начинают заборные надписи цитировать через строчку. Середины, какой бы золотой она ни была, мы не понимаем.

— О! Четко сказано, сталкер, — усмехнулся капитан.

— Так о чем весь сыр-бор тут разгорелся? — спросил Шелихов. — А то я как-то упустил тему.

— О ненаучной белиберде, которая с любой стороны, как ни посмотри, является собачьей чушью. Или лучше даже собачачьей.

— Вы меня не поняли в очередной раз, уважаемый товарищ капитан. Видимо, не дослушали из принципа. — Лазарев сверкнул глазами. — Одно дело — цветные журналы на дешевой бумаге с колдунами и полуголыми бабами, и совсем другое — попытки научного исследования феномена.

— Ладно. Чего вы достигли в таком случае? — Ткаченко устало вздохнул. — Только не надо про ту уже легендарную группу песню заводить. Знаю, была такая, чего-то там творила, но после появления первой Зоны результаты ее работ были за каким-то чертом уничтожены.

— Просто потеряны, — возразил Лазарев.

— Уничтожены, Игорь. — Капитан покачал головой. — Информация точная и уже даже не секретная. Вам бы уж надо было знать. Я, правда, сильно сомневаюсь, что группа — внимание — советских ученых стала бы изучать подобную чушь.

— Хорошо… черт возьми, ладно… — Лазарев уже начинал злиться. — Я понимаю, что работа моей исследовательской группы в ЦАЯ в глазах коллег может выглядеть бредом. Я понимаю ваше отношение к данным вопросам. И даже способен понять, почему при официальном признании существования у человека паранормальных способностей некоторые… бараны продолжают упорно сомневаться в достаточно стройной теории энергоинформационного поля Земли в том виде, в каком представляют его мои единомышленники. Может быть… на первый взгляд, она и выглядит бредово, но если бы вы на словах попытались объяснить, допустим, Ньютону, что есть такая штука, как радиоволны, он бы вам не поверил. Не поверил, понимаете? И может быть, даже высмеял за глупость утверждать такие безумные вещи.

Лазарев даже немного покраснел. Сжав кулаки, он несколько раз прошелся по комнате, вздохнул, затем устало хлопнулся на диван.

— Между тем теория, которой я придерживаюсь, вполне способна объяснить появление Зоны. И, может быть, эта теория чего-нибудь, да стоит. Иначе Яковлев не утвердил бы эту экспедицию.

— Можно поинтересоваться, в чем состоит сама теория? — спросил Ткаченко. — Но только, пожалуйста, простым языком для несведущих в высокой науке.

— Наконец-то, — выдохнул Лазарев. — Соизволили выслушать. Теория на самом деле проста и достаточно изящна. Ранее физика изучала в основном вещество и энергию, их природу, закономерности, взаимодействие, происхождение. Но в конечном итоге все сводилось именно к энергии и веществу. Два кита мироздания, если угодно, создающие при взаимодействии сложные, стройные системы, которыми, собственно, именно физика и занималась. Иногда благодаря гениям наука делала качественно новые витки, не побоюсь этого слова, революционные прорывы в знании. Ньютон, Эйнштейн, Тесла, Резерфорд, Попов — они меняли и совершенствовали представление людей о мире, наука серьезно раздвигала горизонты, и то, что вчера казалось фантастикой, сказкой, на следующий день входило в обыденность. Пусть даже эти новые знания ломали старые, казавшиеся незыблемыми истины…

— И теория информационных полей, по-вашему, тоже является таким же прорывом? — скептически хмыкнул капитан.

— Я уверен в этом, — серьезно заявил ученый. — В начале этого века в Японии проводились странные на первый взгляд исследования. Группа ученых мысленно пыталась воздействовать на пробирки с обычной водой. С точки зрения физики воздействия не было, да и быть не могло, мысль — не что иное, как электрохимические реакции мозга, которые невозможно транслировать по воздуху и уж тем более в герметичную камеру с образцами воды. Тем не менее вода изменила свои свойства… лед кристаллизировался по-разному в опытной и контрольной группе образцов. Мало того, кристаллизация зависела от того, как именно шло воздействие, — мысли, окрашенные положительными эмоциями, превратили воду при охлаждении в правильные, симметричные кристаллы. Лед из, скажем так, отрицательно обработанной группы был аморфным, застывшим в полупрозрачную бугристую массу.

— Слышал о таких экспериментах, — кивнул Ткаченко.

— Дальше — больше, — продолжил Лазарев. — Информационно насыщенная вода влияла и на живые организмы. У некоторых экспериментаторов получались и вовсе поразительные результаты.

— Вода — она и есть вода… — Шелихов улыбнулся и покачал головой. — Извини, наука, но ваши японцы дурью маялись.

— Я не должен был вам этого говорить, но, извините, все же скажу. — Лазарев внимательно посмотрел на Серого. — Ваше чудодейственное лекарство, тот самый «седатин-8», не что иное, как простая вода для инъекций.

— Что? — Шелихов подумал, что он ослышался. — Как… вода? Там даже запах медицинский… это точно лекарство.

— Пластик шприцов немного припахивает камфарой. — Лазарев улыбнулся. — Но внутри вода. По два грамма в каждом. Единственное, с этой водой поработал один из наших специалистов проекта «Пастырь», за несколько минут обеспечив всех перегоревших ученых мощным и при этом безопасным для здоровья средством.

— Самовнушение… — хмыкнул Ткаченко.

— Нет. — Ученый покачал головой. — В отличие от плацебо оно все равно будет действовать даже в том случае, если пациент будет знать, что в шприцах на самом деле не лекарство, а вода.

— Твою-то мать… я начинаю верить в эту вашу теорию. — Шелихов достал из кармана пенал со шприцами, хмыкнул, покачал головой. — Ну, Яковлев… ну, зараза. Дал подлечиться, это без вопросов…

— Что скажешь, капитан? — с ехидцей спросил Лазарев.

— Хм… впечатляет, — кивнул тот.

— Одно из доказательств, скажем так. Информационная составляющая вселенной не показывала себя до определенного времени. Ситуация получилась точно такая же, как и с радиоволнами, — мир буквально пронизан ими, но до изобретения определенных приборов, до необходимого уровня научной мысли ни один человек даже не подозревал об их существовании. Но получилось так, что не уровень науки, а необъяснимая катастрофа послужила толчком к открытию третьего столба вселенной, ее неотъемлемой системной части — информационного поля. Материя, энергия и информация есть взаимозависимые вещи, сплетающиеся друг с другом в сложнейшие системы, одной из которых является жизнь, точнее, феномен жизни, которая из одной только материи и энергии образоваться не могла. Ни при каких условиях. Самоусложнение систем противоречит фундаментальным законам вселенной, однако оно присутствует повсеместно. Эволюционные механизмы, как я думаю, тоже не объясняются одной лишь теорией Дарвина, ни в коем случае не объясняются на все сто процентов — развитие жизни напрямую зависит от развития системы материя-энергия-информация. Мало того, по историческим меркам не так давно была доказана возможность перехода материи в энергию и наоборот. Теперь я берусь утверждать, что информация, да-да, та самая информация также способна становиться при определенных условиях как материей, так и энергией.

— Ох, и ничего себе ты, уважаемый, загнул. — Ткаченко цокнул языком. — Без обид, но это уж слишком фантастично.

— Как и то, что я увидел твое прошлое?

— Мог покопаться в анкете и домыслить остальное, — заметил капитан.

— И в той же самой анкете прочитал о том, где сталкеры спрятали тайничок с анобами?

— Э-э… м… приборы показали.

— Нет, уважаемый. Приборы тут ни при чем. «Головни» не излучают никаких особых волн, а аноб неизвестного типа попросту не определяется сенсорами «Шелеста» — детектор автоматически записывает их в фоновый шум.

— Ладно. Сдаюсь. Но все равно не верю.

— Дело ваше, капитан. Тем более в научные теории верить не надо — их необходимо проверять и по результатам либо отбрасывать как негодные либо подтверждать и развивать.

— С точки зрения этой вашей теоремы, профессор… Зона откуда взялась? Ведь мы здесь не случайно. Яковлев, сдается мне, вам немного поверил, если экспедиция таки началась.

— Не то чтобы поверил… — Лазарев приподнял бровь. — Но… определенно решил проверить. Он вообще хватается за все догадки, пусть даже самые бредовые. А Зона, на мой взгляд, не что иное, как сильнейший сбой системы, в которой перегорела информационная составляющая. И участок вселенной с подпорченной информационной прослойкой начинает выкидывать необъяснимые, то есть принципиально необъяснимые фортели. Слово «хаос», я полагаю, лучше всего подходит для объяснения Зоны. Частный случай такого хаоса — появление аномалий, анобов и тварей, только номинально подходящих под определение «мутант», ибо изменения в организмах живых существ мутациями не являются. Настолько сильные сбои, что образуются очаги, где, возможно, происходят конфликты нашей и альтернативных реальностей… возможно даже, параллельных вселенных, существование которых более чем вероятно. Но, повторюсь, это лишь теория Зоны… надеюсь, она подтвердится, и мы хотя бы будем знать, с какого бока к очагам подходить и какими инструментами воздействовать. Иначе нам хана, ребятушки.

— И много этих очагов? — спросил Шелихов. Капитан и Лазарев переглянулись.

— Вы, уважаемый, хоть бы немного новостями интересовались… хватает, скажем так. За двадцать уже, причем досталось всем континентам на нашем шарике. Поэтому-то и бьют тревогу, сталкер, и проекты делают наподобие того самого «Пастыря».

— Может, у вас, профессор, есть мысли относительно того, как Зону убрать? — поинтересовался Шелихов.

— Старший научный я, — поправил сталкера Лазарев. — Есть, пожалуй… как говорится, подобное подобным. Информационный сбой такого масштаба, к сожалению, ликвидировать уже не получится, поэтому Город скорее всего потерян надолго, если не навсегда. Но, если мои прикидки верны, Зоны можно ограничить и предупредить появление новых очагов.

— Может, есть мысли относительно того, что именно подпортило информационный слой? — Ткаченко определенно заинтересовался, по крайней мере скептическое выражение сошло с его лица.

— У меня есть один приятель в ЦАЯ. Он там работает системным администратором, поддерживает компьютеры в порядке. Допуск у него по этой причине едва ли не выше моего, поэтому обсуждать дела Центра не возбраняется. Собственно, с ним я и поделился своими соображениями. Так вот… он сказал такую вещь, что сбои в энергоинформационной системе планеты вызваны DDOS атаками.

— Э-э… чего? — не понял Шелихов.

— Когда очень много пользователей перегружают какой-нибудь сайт непрерывными запросами с множества адресов… как-то так. Я не очень хорошо понимаю в компьютерах, к сожалению. Немного не моя тема. Но смысл такой… тебе, например, нужно побеседовать с двумя-тремя людьми на какие-то определенные темы. Эти трое задают вопросы, ты отвечаешь. Справишься?

— Ну, если вопросы не очень тупые и я знаю ответы, то почему нет. — Шелихов кивнул.

— А теперь представь, что собеседников, допустим, уже десять. Двадцать. Да чего там мелочиться, пусть их будет сто тысяч. И все тебя о чем-то спрашивают с той же частотой, перебивая друг друга. Один интересуется, чего ты слопал на завтрак. Сто шестнадцатого интересует немедленный ответ, чем ты занимался на позапрошлой неделе в пятницу. Восемьсот шестьдесят девятый приказывает выразить твое мнение относительно его новых канареечных брюк.

— С ума сойти… — улыбнулся Семен. — Башка лопнет.

— Нет, не лопнет. — Лазарев покачал головой. — А просто зависнет, если ты будешь честно пытаться ответить каждому в тот же момент, в какой был задан вопрос. Система, как говорится, рухнула, не исключено, что и сгорела от перегрузки.

— Получается, что это мы перегрузили информационный компонент?

— Да. Высокими концентрациями отдельных разумов на единицу площади. Человеческий мозг, в сущности, мощнейшее устройство обработки этой самой информации, о его возможностях до сих пор можно только гадать. Теперь представьте себе миллионы, десятки миллионов таких устройств, посылающих в эфир преимущественно какофонию и деструктивные, убийственные передачи? Не спокойную, мирную мелодию счастья, удовольствия, радости, а преимущественно жесткие ноты злобы, горя, неприятностей на работе, ненависти к соседям, просто усталости от всего на свете и пожеланий, чтобы этот мир сдох наконец в мучениях. У системы при таком обилии неперевариваемых и очень колючих порций обязательно произойдет серьезное несварение. К тому же у информационного слоя планеты наблюдается забавная особенность реализовывать наиболее мощные и массовые послания.

— А как же быть с той, первой катастрофой? — тихо спросил Ткаченко. — Ведь там не было миллионов жителей, да и городу тому всего шестнадцать лет стукнуло, когда беда случилась… не клеится что-то с твоей теорией, господин ученый.

— Первая катастрофа случилась по вине исследовательской группы, вмешавшейся в ткань системы грубо и напрямую. Не DDOS-атака пользователей, а шаловливые ручки ребенка, в отсутствие родителей повыдергавшего провода в системном блоке сервера. Дополнительной причиной возникновения первой Зоны могла быть также и одна из крупнейших в истории человечества экологических катастроф — в системе все взаимосвязано, не забывайте это, и серьезное повреждение любого компонента немедленно отразится на всех остальных, сколько бы их ни было. Так что все сходится.

— Ладно… допустим, что ты прав. — Ткаченко задумчиво почесал затылок. — Но если все так серьезно, то ликвидировать Зону просто не выйдет — человечество не справляется с проблемами куда меньших масштабов.

— Согласен. — Лазарев немного помрачнел. — Убрать Зону не получится… хотя, возможно, через какое-то время система сама вернется в свое обычное состояние. А вот не допустить появления новых очагов, как мне представляется, мы сможем. Но, боюсь, придется ликвидировать все крупные мегаполисы и распределить население настолько равномерно, насколько это возможно. Большие города должны будут стать сетью разделенных определенным допустимым расстоянием городков с населением, не превышающим двухсот-трехсот тысяч человек. И, что не менее трудно выполнить, ввести жесткую демографическую политику, направленную на… как бы это сказать…

— Спад рождаемости, — хмуро добавил капитан.

— Конечно, не во всех странах, но… боюсь, что да. Если население Земли будет по-прежнему возрастать, нас ожидает не очаговый, а тотальный крах системы. Это будет не конец человечества, нет, аналитики дают почти стопроцентную гарантию, что определенный процент людей выживет и успешно приспособится к новым условиям. Но то, что это будет конец нынешней цивилизации, думаю, понятно всем нам. Так что выбор, увы, невелик.

— Хотелось бы мне, чтоб ты, профессор, заблуждался относительно этой своей теории. — Ткаченко мрачно посмотрел в уже совсем темное окно. — А то уж больно жуткая у тебя вырисовывается картинка.

— Сам бы этого желал, — тихо проговорил Лазарев. — Уж поверьте, никакой радости от этой своей теории я не испытываю… и не хочу, чтобы она подтвердилась.

— Лопать пора и дрыхнуть до завтра. — Ткаченко достал кастрюлю с полки, протер ее и поставил на примус, после чего смешал там воду из дистиллятора и два брикета концентратов. — Горячего надо пожевать обязательно.

— Согласен, — кивнул Шелихов.

То время, пока готовилась пища, все трое провели в молчании. Каждый думал о своем — Шелихов, лежа на диване и мусоля незажженную сигарету, рассматривал потолок и едва светящуюся, постоянно гаснущую лампочку. Лазарев открыл свой ПМК и поначалу что-то записывал в отчетах, но потом тоже притих и просто глядел в окно. Ткаченко разобрал свой автомат и принялся его тщательно вычищать, несмотря на то, что почти не стрелял за время экспедиции.

Каша из концентратов пригорела. Без аппетита поужинав, Ткаченко и Лазарев улеглись спать, не снимая одежды и положив оружие так, чтобы в случае внезапной побудки оно было уже под рукой. А Шелихов выключил свет, так как лампочка почти ничего не освещала, а лишь раздражающе мигала дрожащим желтоватым огоньком — какие бы аномальные токи ни оставались в электросетях, напряжения явно не хватало. И в наступившей темноте Семен слушал Зону… ощущение того, что дом, да и весь Город не покинуты людьми, стало очень ярким и навязчивым. Здание словно вспоминало те времена, когда в нем жили, любили, ссорились, ненавидели, уставали, и тихим шепотом повторяло те звуки жизни, которые помнило. Шелихов слышал, как в соседней квартире тихонько, жалобно тренькнул звонок телефона, не долгой, звонкой трелью, а всего одним слабым, одиноким звоном. И за дверью кто-то тихо, едва-едва слышно, прошел по лестницам, и потом в вентиляции долго слышен был призрачный, неразличимый шепот. Дом потрескивал, шелестел и даже плакал, если Семену это не показалось от долгого напряжения слуха, — тоненько, жалобно, казалось, прямо за входной дверью, хотя в глазок не видно было ничего, кроме густой черноты. Изредка в пустых, ржавеющих изнутри трубах и в канализации начинались какие-то ворчливые, хриплые звуки, отвернутый кран на кухне тихонько сипел, словно дышал, и из сливного отверстия раковины веяло иногда холодным, затхлым воздухом. Это было очень похоже на ту, старую Зону — многие сталкеры, ночующие в брошенных домах, слышали странные тихие звуки, не исключением был и Семен, которому не раз приходилось останавливаться на ночлег в старых школах, хуторах или железнодорожных станциях. И вот эти неслышные шепотки, едва различимые голоса, ворчание в трубах, скребущийся звук за обоями убедили Шелихова окончательно — да, здесь Зона. Та же самая, ну, разве что с какими-то местными различиями. Конечно, все эти звуки могли лишь мерещиться сталкерам после физически и психологически тяжелых рейдов, или же так звучали медленное разрушение брошенных зданий, потрескавшийся от замерзшей в щелях воды бетон, капли воды на вечно сырых потолках, ветерок в перилах пустых лестниц. Но Семену всегда казалось, что это просто брошенные дома вспоминают когда-то живших здесь людей, и достаточно только прислушаться, чтобы разобрать слова и целые фразы в тихом шелесте отставших от стен обоев, плач в ветре, заблудившемся в вентиляционных трубах и стояках канализации, жалобы в поскрипывании дверей, тревожимых холодным осенним сквозняком. Наверное, поэтому те, кто любил ходить по Зоне в одиночку, на ночлег охотно прибивались к таким же бродягам, чтобы за вечерним трепом у костерка не слышно было шепота привидений…

А вот за окном творилось и впрямь что-то такое, что никак не могло просто мерещиться. Время от времени в ночной Москве раздавались совершенно дикие, вымораживающие кровь вопли. Отраженный странным многоголосым эхом, несколько раз в приоткрытое окно балкона прилетал захлебывающийся, визгливый хохот, непрерывно повторяющийся на одних и тех же нотах, словно в каком-то адском проигрывателе заедало пластинку. Периодически прямо под окнами многоэтажки слышались влажные, басовитые похрюкивания и низкое, горестное оханье. Издалека прилетали почти мелодичные, переливчатые крики, похожие на оперное сопрано, прерываемое настоящим совиным уханьем, — Шелихов даже предположить не мог, какие твари могут так кричать. Затем на улице все успокаивалось на некоторое время, и в наступившей тишине снова становился слышен шепот дома.

Дождавшись половины третьего, Семен слегка толкнул капитана. Тот, как оказалось, уже не спал и потому поднялся со скрипнувшего дивана сразу.

— Не узнаю я свою квартиру… все чужое, — проворчал он, проверяя автомат. — Неуютно, черт побери… и жутко неприятно таким видеть свой дом.

— Твоего дома здесь больше нет, капитан, — сказал Шелихов, укладываясь спать. — Там на улице орут иногда. Если что, не дергайся, буди, если только в окно что полезет или в дверь долбить начнет.

— Сам бы я не разобрался, ага. — Ткаченко сунул дополнительный магазин в карман разгрузки. — Давай… это… спокойной ночи.

— Скажи науке, чтоб рано нас не поднимал… пусть ждет, пока туман не разойдется.

— Добро… — кивнул военный и уселся в кресло, положив автомат на колени.

Шелихов, немного помечтав о сигарете, вскоре уснул.

— Кто вы?

Шелихов моргнул и помотал головой. Нет, не похоже это было на галлюцинацию. И все-таки что-то в этом было настолько неправильное, обманчивое, что Семен еще раз «пострелял» глазами по углам лестничной клетки, надеясь уловить боковым зрением подвох — эта уловка сталкеров часто выручала во время рейдов. Галлюцинации Зоны исчезали на краю зрительного поля.

— Кто вы? — повторила вопрос пожилая женщина и переложила из одной руки в другую большую пластиковую сумку.

— Ираида Альбертовна… соседка с седьмого этажа, — сказал Ткаченко и совсем тихо добавил: — Но… она умерла больше двух лет назад, перед самой эвакуацией… сердце.

— Дубликат второго типа. — Ученый вздрогнул, посмотрев на экран «Шелеста». — Два характерных пика в графике временных возмущений… вот черт возьми. Я о них только читал…

— О чем вы все говорите? — «Ираида» обвела всех пустым взглядом странно плоских, тусклых глаз и поправила берет на седых волосах. — Где… где моя квартира? Я… возвращалась из магазина, потом… потом мне стало плохо. Теперь не могу вернуться домой. Ничего не помню.

— Твою мать… — Ткаченко отвернулся. — Ее увезли на «скорой». Ей стало плохо в булочной на перекрестке. Не довезли до больницы.

— Да… да, я ходила за хлебом. Но там почему-то больше нет магазина… и Москвы нет. Какое-то серое пространство за дверью, ничего не видно… не знаю, не помню… ничего нет.

— Вы жили на седьмом этаже, вот здесь… была ваша квартира. Она за спиной, Зинаида Альбертовна, — срывающимся голосом произнес Ткаченко.

— Да? — Женщина обернулась. Большая серая муха, сделав несколько кругов, уселась на серое, словно покрытое густой пылью манто и начала деловито потирать лапки. Еще несколько насекомых с жужжанием выбрались из-под берета и начали кружить над дубликатом.

— Надо бы… наверно, стрелять? — неуверенно произнес Лазарев.

— Ну, тогда давай ты. Я пас. — Ткаченко шагнул назад.

«Ираида» уверенно подошла к двери, подергала ручку, затем, поискав в сумке, открыла замок ключом и вошла в темную, заросшую все тем же странным «мхом» квартиру. Дверь с громким стуком захлопнулась, и, несмотря на гулкое эхо, Шелихов расслышал щелчок выключателя.

Ткаченко тихо, но с чувством выматерился.

— Не, ребята… с меня хватит Зоны. Сколько бы денег ни обещали, я больше ни за каким хреном сюда не сунусь. — Капитан вытер пот. — В горячей точке так страшно не было, как здесь… не, ребята. Я хоть покойников с детства не боялся, но вот это уже слишком. Понятно теперь, отчего сталкеры горят…

— Ты смотри, капитан, не расклейся. — Шелихов довольно сильно стукнул Ткаченко в плечо. — Тут такое бывает и даже хуже… все, давай забывай. Мимо прошли и забыли. Жене твоей «кружево» отыщем, вот тогда и расклеивайся, хоть в голос вой, я тебе слова не скажу. А пока идем, вояка.

Капитан кивнул и, поглядывая на дверь, торопливо прошел лестничную клетку. Лазарев, напротив, немного задержался, снимая какие-то данные на свой мудреный детектор.

Туман на улице уже разошелся. На небе не было ни облачка, и, несмотря на достаточно ранний час — не было еще и девяти, — солнце снова перепутало осень с летом, и зной стоял уже с утра. Росы за ночь не случилось, и поэтому ощутимый, порывами, ветер был сух, по улицам то и дело пролетали пыльные клубы. Шелихов с ходу определил несколько «нехороших» участков — обширное темное пятно на земле детской площадки, над которым было хорошо видно куполообразный холм помутневшего воздуха. Правее по тротуару асфальт выглядел почему-то влажным, потемневшим и как будто слишком ровным и чистым, без единой трещинки или отдельного камешка. Особенно бросалось в глаза отсутствие мелкого мусора на его поверхности — ни упавших листьев, ни клочка газеты — асфальт словно тщательно подмели, вымыли, а заодно и подровняли до состояния стола. Лазарев заметил взгляд Шелихова.

— А… это известная пакость. Ее еще первые старатели обнаружили… по всей Москве встречается, не только в очагах. Очень неприятное явление, надо сказать.

Ученый подобрал палку, примерился и бросил ее на темный участок. Ветка провалилась в него, словно в пустоту, без единого звука.

— Находились таланты, которые ногой пробовать пытались твердость грунта, скажем так. Ну, ступня туда легко заходила, а обратно экспериментатор аккуратный такой, ровный обрубок вытаскивал. Очевидцы говорят, что даже боли в первые несколько секунд нет.

— Вот же гадость… — Капитан бросил в аномалию раздавленную алюминиевую банку, которая, спланировав, по касательной просто задела «мокрый» участок, после чего, уже в виде обрезка, со звоном покатилась по тротуару.

— По этой причине почти все дороги Москвы, даже на участках с минимальной активностью, попросту опасны для любой техники. Даже для наших вездеходов, разработанных еще для той, старой Зоны. — Ученый что-то быстро отчертил на экране ПМК. — Итак, непосредственно первый пункт работ. Объект намбо ван. Ну, сталкер, попробуешь нас провести во-он к тому домику о девяти этажах. Сие возможно?

— Сие немного вероятно, — неопределенно ответил Шелихов. — Что за место?

— Улица Космонавтов, дом тринадцать. Бывшее общежитие. По данным с беспилотных разведчиков, обладает мощным пси-полем и обширными торсионными вихрями аж в двух плоскостях. Случай, по предварительным данным, уникальный для Москвы. Измерения необходимы, отдельные бонусы обещаны сопровождающим, если удастся проникнуть в здание. Хотя… просто нужно проникнуть. Или очень-очень попытаться.

— Уже вкусно… — кашлянул Шелихов, забрал у капитана бинокль и осмотрел все здание. Внешне ничего необычного сталкер не заметил — просто дом из желтовато-серого кирпича, видно, что старый, явно советской еще постройки, у земли кирпич облицован мрачного вида темной плиткой. Небольшие окна, частью открытые, с выбитыми, скорее всего ветром, стеклами. Но признаков аномалий видно не было, по крайней мере в бинокль… хотя…

Семен обратил внимание на одну малозаметную, но странную особенность. Окна бывшей общаги были заметно темнее, чем в соседних зданиях, — в армейский бинокль было почти невозможно разобрать интерьеры даже тех комнат, окна которых были открыты. И еще Шелихову мерещилось, что темнота эта движется, завихряясь в каждом оконном проеме темно-серым размытым колесом. Но, правда, стоило только моргнуть, как загадочное движение в окнах тут же прекратилось. Семен счел «феномен» обманом зрения или очередным зонным «галюном» — делом в таких местах вполне обычным.

— Идем? — спросил ученый.

— Пошли, — кивнул Серый.

— Ну, тогда принимайте угощение. — И Лазарев раздал каждому по маленькой пластиковой баночке.

— Это что, для анализов? — Семен потряс баночку, похоже, из-под витаминов, и внутри что-то защелкало. — Я еще не настолько напуган, чтобы прямо здесь их сдавать. Да и стесняюсь я при всех.

— Шутник. — Ученый даже не улыбнулся. — Советую съесть это угощение сейчас… препараты подействуют примерно через двадцать — двадцать пять минут после приема и будут защищать наши с вами души три с половиной часа.

— Что за дрянь? — Ткаченко высыпал на ладонь несколько разноцветных капсул и таблеток. — Мне с них не поплохеет?

— Поплохеет, если не выпьешь. — Игорь проглотил все пилюли разом и запил водой из фляжки. — Две оранжевые капсулы блокируют механизмы, ответственные за развитие синдрома Гельмана, то есть долговременных тяжелых нарушений психики после воздействия пси-полей высокой интенсивности. Маленькая серая таблетка подавляет галлюцинации, хотя, к сожалению, не на сто процентов. Янтарная, побольше, — снижает общий шок всей нервной системы без потери остроты внимания. Три зеленые капсулы — седативные и обезболивающие препараты, голова там все-таки побаливает. Ну и большая черная фиговина — недавно разработанный сложный препарат, предотвращающий очаговое разрушение лобных долей мозга — им в пси-очагах достается особенно сурово.

— Чтоб в зомби не перекинуться? — Шелихов проглотил таблетки.

— Можно и так сказать, — кивнул Игорь.

— Ох, мама… роди ты меня обратно. — Капитан с отвращением закинул предложенную «дрянь» в рот, поморщился. — Надеюсь, оно того стоит, чтобы так организм травить.

— За все измерения в доме на троих девятьсот тысяч денежек. — Лазарев щелкнул пальцами. — Если вынесем образцы, то общая сумма будет миллион пятьсот плюс по сто тысяч за каждый вынесенный оттуда аноб с пси-свойствами. Центр, господа, сейчас может позволить себе не мелочиться с вознаграждениями.

— А если мы там все помрем? — поинтересовался Ткаченко.

— За счет ЦАЯ будет поставлен красивый гранитный памятник с золотыми буквами, — немного раздраженно ответил Лазарев. — И венок от благодарного человечества, а также всяческий почет. Устраивает?

— Не очень, — улыбнулся капитан. — Ну, что ж, постараюсь не сдохнуть. Первый вариант, который с деньгами, мне нравится намного больше.

— И вообще, Андрей, ты такие разговоры здесь заканчивай, — серьезно попросил Шелихов. — Новичков в Зоне бьют больно и унизительно, если они про смерть болтать начинают. Правильно профессор говорит, что здесь слова сбываются. Даже думать не моги о таких вещах, капитан.

И Шелихов медленно, аккуратно пошел вперед. Дома у Андрея нашелся небольшой «мужской» арсенал из отверток, пассатижей, дрели и прочих инструментов, но самой полезной находкой Семен посчитал большую пластиковую банку с саморезами, болтами, шайбами и гайками. Сейчас вот и пригодились.

Небольшой болтик, цокая, подкатился к трамвайным рельсам. Подойти, взять, бросить дальше и смотреть, смотреть на дорогу, слушать все звуки, подмечать странности. Сзади, сразу за спиной, наука топает со своей чудо-машинкой, которая, может быть, и найдет на пути то, что человеческим глазом не увидеть, ведь спасал уже детектор, факт, хорошая штука. Еще бросок, и лучше обойти стороной белый «Ниссан» с вмятой от удара дверцей и выкрошившимся лобовым стеклом… авария была, гнали, но трупов в салоне не видно, значит, вылезли… ну или вытащили. А возле машины как будто пылинки морозные в воздухе на солнце сверкают ярким таким, алмазно-колючим блеском. Да еще и косточки с перьями у машины, еще кучка, и еще одна… а у спущенного колеса высохшая птица лежит, на крупную галку похожая. «Сторожат» аномалию, значит, и дорогу показывают для внимательных людей… дальше, дальше…

Всего один раз брошенная автоматная гильза повела себя «неправильно» — тюкнула в дорогу, но не отскочила от асфальта, а поднялась на попа, словно маленькая латунная неваляшка, и стала раскачиваться в разные стороны. А по дороге поползли серые змейки пыльных поземок, зашуршало песком и мелкими камешками — что-то потревожила эта гильза, какую-то дрянь, и хорошо, что Шелихов сделал дальний бросок, как чувствовал, что не стоит подходить к бордюру проезжей части.

Бывшая общага казалась тем страшнее, чем ближе подходил к ней сталкер. Клубящаяся темнота в окнах, как оказалось, не была галлюцинацией — свет действительно проваливался в дом, словно в бархатную штору, которую кто-то изо всех сил тряс и раскачивал, пуская по ткани быстрые волны. Семен ощутил характерную дурноту, похожую не то на похмелье, не то на состояние, когда просыпаешься с температурой и головной болью. Уже ощутимо тошнило, и Лазарев попросил остановиться, не доходя до порога здания примерно метров тридцати, — добрались быстрее расчетного времени, и таблетки попросту не начинали действовать.

Через несколько минут Шелихов почувствовал шум в ушах, похожий на рокот далекого прибоя. Немного отнялись ноги, и конечности стали ощутимо «ватными». Странная сонливость, от которой тем не менее вовсе не хотелось спать, приглушила эмоции и немного замедлила движения. Семен вдруг как-то особенно остро ощутил биение сердца, потоки воздуха в легких, пульс и даже трение в двигающихся суставах. Кожа как-то разом почувствовала одежду, и Шелихов поежился от неприятных, покалывающих прикосновений ткани. Еще одной неприятностью стало обильное выделение жидкой пресной слюны — сталкер начал отплевываться.

— Ничего, ничего… оно вначале всегда так, — подбодрил ученый и с трудом сглотнул. — Сейчас нормализуется… по крайней мере это обещали наши фармацевты от Зоны… а состояние и впрямь паршивое, если честно…

В глазах совсем почернело, и Шелихов с трудом устоял на ногах. Полуобморочное состояние длилось всего пару секунд, после чего Семен почувствовал себя немного лучше — эффекты препаратов стали менее ощутимы, хотя по-прежнему мутило, и в ушах стоял надсадный писк и шум, словно от сильного ветра. Серый с силой помотал головой, проверил оружие и, резко выдохнув, словно перед стаканом особенно ядовитой сивухи, уверенно пошел вперед.

— Уровень шестьдесят пять и четыре от предельно допустимой нормы… — пробубнил за спиной ученый. — Семьдесят два и два… семьдесят семь и один…

— А если сотня? — спросил Ткаченко.

— Под препаратами можно до трехсот процентов пережить без последствий… восемьдесят ровно… восемьдесят три…

«Шелест» тоненько запиликал зуммером, но Лазарев выключил сигнал тревоги:

— Да знаю я, знаю, что туда нельзя… знаю… девяносто пять и пять… девяносто восемь…

— Слушай, а надо ли постоянно докладывать, сколько там дряни в процентах набежало? — Шелихов, уже поднимаясь к дверям, обернулся. — Скажи, если крайняк и дальше нельзя… только тихо.

— Инструкциями положено… ну, ладно. И… тихо говорить не буду — не расслышишь. Там… на слух очень давит. — Ученый снова уставился в свой прибор.

— Так, значит. Кто что увидел, тут же сообщает, что и где. Если мы все видим одно и то же, долбить со всех стволов. — Шелихов сплюнул слюну, показавшуюся ему мыльной на вкус. — Если видит только один из нас, то это глюк, и топаем дальше. Патроны не жечь попусту. По мне и соседям не стрелять. Запомнить сейчас и накрепко: то, что идет рядом и впереди — напарник. Как «Отче наш» запомнить! Знали бы вы, сколько дебилов друг друга перестреляли в пси-аномалиях…

— Ясно, — кивнул ученый.

— Повторить с чувством и расстановкой, — жестко приказал Серый. — Один раз вслух и остальное время про себя, пока мы будем там. Шептать, как молитвы.

— И это тоже понятно… хорошо. Идем.

Семену показалось, что эти слова Игорь сказал уже через толстую мягкую перину — в ушах вовсю пищало на одной тонкой, пронзительной ноте. Цвета мира начали меняться, становясь кислотно-насыщенными, яркими, после чего разом терялись в сплошном сером мерцании, похожем на изображение в допотопном черно-белом телевизоре. У дверей общежития выросла вдруг длинная, неровная рука с черными пеньками обрубленных пальцев и начала медленно раскачиваться, не то подманивая, не то уже прощаясь.

— Рука у двери, — быстро и внятно произнес Шелихов.

— Нет… — ответил ученый.

— Не вижу… — послышался голос Ткаченко.

Значит, кажется… но, однако, до чего жуткая галлюцинация… рука толщиной вроде как детская, а вымахала уже на три метра, извивается, словно змея. И еще руки лезут изо всех темных углов, правда, короткие, но целыми кустами, и пальцев на них нет, только какие-то спекшиеся, подсохшие обрубки.

— Руки никто не видит?

— Нет… в фойе крысы. Дохлые. — Ученый сглотнул.

— Нет крыс. — Семен мотнул головой. — Медленно, дальше… за мной. Не спешить.

— Сто четыре и два от предельной… — доложил Лазарев, а Ткаченко, охнув, вдруг съежился, закрыл лицо руками и повернул назад, едва пройдя через двери.

— Простите, мужики… простите ради бога… не могу дальше… подыхаю просто… — издалека услышал Шелихов сдавленный, задыхающийся голос капитана. — Простите, мужики… я туда не могу…

— Дальше топаем? — спросил Серый.

— Да… да. Пошли, — с трудом проговорил Лазарев, лицо которого почему-то посинело и покрылось черными пятнами. — Идем.

И Семен пошел. Мимо павильона охраны, где через стекло кривлялась и скалилась длинная тощая рожа на неимоверно тонкой костлявой шее. К лестнице и комнатам администрации, где по полу стремительно носились плоские облезлые мыши, а с потолков свешивались занавеси клубящейся черноты. По коридору, где Шелихов выстрелил во что-то непонятное, не бывшее тем не менее галлюцинацией — коряга из сухой ноздреватой плоти на двух корявых подпорках, совсем не похожих на ноги, с шумом скатилась в подвал, теряя по дороге лохмотья слезающей шкуры и короткие, ломкие конечности. И — лестничный марш… наверх. Еще выше. Поплыли волнами стены, качнулась под ногами лестница, перила которой свернулись вдруг в гротескные часовые пружины, а с потолка и до самого пола в угольно-черном коридоре второго этажа протянулись живые глазастые сталактиты, а полуоткрытая дверь вдруг обзавелась большим вялым ртом, растянувшимся в широкой слюнявой улыбке.

— Сто сорок от допустимой… — простонал Лазарев сзади. — Первичные данные записаны.

В коридоре вдруг стало немного светлей, ровно настолько, чтобы Семен различил вылезающие из стен пустые лица, головы, руки. С потолка, почему-то бесшумно, начала целыми потоками стекать грязная, пенистая вода с кишащими в ней насекомыми, и коридор показался бесконечным, сходящимся в точку. Линолеум на полу вспучивался волдырями, опадал, в слабом свете улицы носились вихрями тени, и даже перед закрытыми глазами бессмысленно лыбились тысячи безумных лиц.

— Сто восемьдесят…

Семен почувствовал, как в его голове начали одна за другой лопаться звонкие, колючие струны, что там, внутри черепа, давит на кости холодная чугунная станина с множеством винтов-барашков, перекрученных сумасшедшим настройщиком.

— Дома проглотят зрение фиолетовых цветов, — заявил вдруг Лазарев. — Зачем танцуют точки в клетчатой бесконечности?

Шелихов обернулся как раз вовремя, чтобы поймать падающего Игоря за ворот. Серый, стараясь не попасть по очкам, отвесил Лазареву мощную затрещину.

— Просыпайся, чучело, блин… давай очухивайся…

— Ох… ч-черт… мне что-то совсем нехорошо… дальше нельзя… где, кстати, детектор?..

— Посеял? — Семен зажмурил глаза от прострелившей затылок боли. — Давай… поворачивай в комнату. Все, на фиг… заканчиваем.

Шелихов посмотрел на пол, но глаза заволокло дымящейся темнотой. «Шелест» он увидел только случайно, боковым зрением, да и то потому, что прибор часто мигал синим диодом. Рядом с ним, возле пожарного щита, лежал какой-то круглый предмет, и Семен недолго думая прихватил заодно и его.

О том, чтобы возвращаться тем же путем, не могло быть и речи — слишком далеко, да и голова начала болеть так, что поплыло сознание, и без того растерзанное пси-воздействием. Семен на себе втащил Лазарева в комнату, едва не свалившись по дороге, свободной рукой подхватил стул и с размаху запустил его в окно. Как ни странно, тот просто пролетел стекло насквозь и исчез, после чего Шелихов понял, что его руки пусты, а в комнате вообще нет мебели…

Семен подошел к окну и, натянув рукав куртки на кулак, наотмашь вышиб двойное стекло. Под оглушительный грохот осколков обои комнаты тут же покрылись тысячами длинных кровавых порезов, кто-то захохотал в коридоре, а пол просто провалился бездонным черным колодцем.

— Лазарев, твою мать, ты где?! Уходим! — насколько позволяли силы, гаркнул Шелихов, поймал вынырнувшую из темноты руку и просто перевалился через подоконник.

Падение было суровым. Шелихов приземлился на спину так, что от удара из легких вышибло воздух, и сталкер некоторое время лежал, пытаясь восстановить дыхание и корчась от боли в пояснице. Сверху к тому же прямо на него грохнулся Лазарев — отчего Семен дополнительно получил несколько очень жестких ударов. «Хорошо, что не Яковлев с нами в экспедиции, — подумалось Шелихову. — Иначе просто убило бы на месте…»

— Ничего не сломал? — спросил Семен, с трудом вставая на ноги, но Игорь только что-то нечленораздельно промычал — рядом со зданием пси-поле было еще очень сильным.

— Ладно… авось хребет у тебя целый… — прошипел сталкер сквозь зубы, взваливая Лазарева на плечо. — Счастлив наш бог, что у меня мослы крепкие, не рассыпались… хотя фанеру отбил знатно… сейчас оттащу, не мычи.

Шелихов, прихрамывая на крепко отбитую ногу, начал уходить от общежития. С каждым шагом сверлящая боль в голове стихала, прояснялось в глазах от клубящейся, дымной черноты, уходила тяжелая одурь. Недалеко от входа Шелихова встретил Ткаченко, молча забрал потерявшего сознание Игоря, уложил его на сухую траву.

— Я… вы… того, извините, парни, — запинаясь, сказал капитан. — Струсил, признаю… просто это для меня слишком, понимаете? Не выдержал. Накрыло, мужики, так, что ни охнуть, ни вздохнуть.

— Да все нормально, вояка… — тяжело выдохнул Шелихов, опускаясь на траву рядом с так и не пришедшим в сознание ученым. — Все нормально. Я понимаю. Это Зона, капитан, и я видел, как она ломать умеет. Ты, конечно, не струсил. Ты просто не смог…

И Семен закрыл глаза. Мозг отключался в тяжелом забытьи, сталкер медленно терял сознание до тех пор, пока весь мир для него не погрузился в глухую, непроницаемую тьму.

Ни странный предмет, ни детектор он из рук так и не выпустил.

— Ну, очнулся, герой? — Игорь потряс Шелихова за плечо. Семен заметил, как осунулось и посерело лицо ученого, и синева окружила запавшие, усталые глаза. — Ну, вот… и без уколов обошлось. Цел?

— Вроде цел… — Семен перевернулся на бок, охнув от боли в отбитой груди. — Мы что, уже на хате товарища капитана? Я, по ходу, что-то пропустил…

— Пропустил, сталкер… ну ты и лось, я тебе скажу. Один подъем на двенадцатый без лифта с тобой на плечах чего стоил. Пять раз отдыхать садился. — Ткаченко потрепал Шелихова по плечу. — Уж думал, кончусь на этих чертовых лестницах.

— Досталось тебе очень, друг. Даже серьезнее, чем мне. — Лазарев показал Семену какие-то цифры на ПМК. — Ты-то в сознании был намного дольше меня, соответственно, получил более длительную экспозицию.

— Что, теперь дураком останусь? — спросил Шелихов, откинувшись на диване и закрыв глаза.

— Нет, раз слова понимаешь и места узнаешь, — хмыкнул Лазарев. — До необратимых изменений, к счастью, дело не дошло, поэтому восстановишься. И, кстати, спасибо тебе, Семен. И меня вытащил, и прибор спас со всей записанной информацией, и даже аноб добыл. Нового типа. Я уже проверил его подручными приборами, он скорее всего безопасен для здоровья. Но это скорее всего.

И ученый положил на журнальный столик небольшой двояковогнутый диск синевато-стального цвета, со слабым перламутровым блеском по краю. Аноб был размером с сигаретную пачку, и, несмотря на внешнюю «металлическую» массивность, весил совсем немного. Шелихов повертел его в руках и положил обратно на столик.

— Интересная вещь… во всех отношениях интересная, сталкер, — ученый бережно поднял диск и уложил его в контейнер. — По некоторым свойствам похож на объект за номером восемнадцать, но превосходит его и по размерам, и по эффекту.

— И что он делает? — лениво, из одной только вежливости спросил сталкер, так как у него начала болеть голова и стали беспокоить серьезные ушибы, полученные при падении.

— Меняет информационный фон. И очень сильно, — уверенно заявил ученый. — Энергоинформационное поле теряет все виды возмущений, потоки становятся ламинарными и почти не способны нести в себе различные сигнатуры и образы… хм, проще, все мои способности попросту сошли на нет в присутствии этого образца. Я… иногда использую интровидение немного не в том качестве, в каком оно обычно работает. Это, пожалуй, единственное полезное свойство, которое иногда помогает в работе, ну, сродни интуиции или озарению…

Лазарев откашлялся и возбужденно продолжил:

— Так вот, когда я попытался заглянуть в объект, у меня абсолютно ничего не вышло. И чем больше я старался, тем ничтожнее был результат… и одновременно с моими усилиями «Шелест» показал поразительные графики. Аномальная активность скачкообразно снизилась во всем здании. То есть до первого этажа — я проверил. Разрушились все до единого дубликаты, видимо, временные петли перестали действовать. И это прорыв, господа… серьезный прорыв. Получается, аноб способен реагировать не на физическое, а на чисто информационное воздействие. Значит, есть возможность ограничить рост очагов. Пока не знаю как, но я по крайней мере наконец-то нащупал рычаги влияния… это прорыв.

— Не забудь добавить, что аномальные поля восстанавливаются, — мрачно отметил капитан.

— Само собой… дом находится в пределах очага, застарелого и давно установившегося. Пытаться его уничтожить — это все равно что стараться веником остановить бурю, ничего не выйдет. Но если бы воздействовать на него в самом начале, когда аномальные поля могли отображаться только на приборах, и не произошло качественных изменений пространственно-временных характеристик. Тогда да… вовремя принятая таблетка при первых симптомах, и может быть, в будущем обошлось бы без ампутации неизлечимо больного органа.

— С одной этой побрякушкой много не навоюешь, — хмуро заметил Шелихов.

— Есть целый ряд аномальных образований со схожими свойствами. — Лазарев упрямо мотнул головой. — И я уверен, что раз ты, сталкер, вот так, с ходу, подобрал эту вещь, в том здании их может быть много. Большая экспедиция, десяток маленьких гусеничных роботов с дистанционным управлением — они перероют каждый сантиметр проклятого дома… по крайней мере теперь есть небольшая надежда. Есть.

— Не знаю, мужики… сколько ни сидел я на вышках Периметра, сколько ни рассматривал Зону в бинокли и прицелы, но за все время службы не мог даже представить, что такое здесь творится. — Ткаченко вытащил из рюкзака бутылку водки. — Слушай, наука, померяй это дело своей артиллерией, можно ли употреблять? Но магазинчик вроде был не аномальный…

— Можно, — кивнул тот, поводив детектором над бутылкой. — Процент возможности помереть невысокий. Разве что от цирроза и не в этом году.

— Добро. — И капитан, отвернув пробку, сделал несколько больших глотков, даже не поморщившись. — Не знал я… эх, мужики. Совестно мне перед вами. Оплошал. Честно, если бы только знал, что оно вот так… не пошел бы.

— Что, даже ради жены? — спросил Шелихов, уверенно забирая початую бутылку. — Э, братец… нельзя так говорить. «Мама, ах, если я беременна…» Не пойдет так, капитан. Прекращай эти разговоры, а то сгоришь, как и я, а нам еще до ВВЦ топать, аномалию смотреть. Что наука с нами двоими, убогими, делать станет?

— С такими, как ты, сталкер, наука много чего сделать сможет. — И Лазарев так посмотрел на капитана, что Семену даже стало неуютно. — Вернемся, и я лично поблагодарю Яковлева за то, что отправил нас с тобой, а не с Вахом или… да или с одним Андреем.

— Не нужно, Игорь… — болезненно поморщился Ткаченко. — Не береди. Знаю, что я как последнее дерьмо поступил, и это со мной теперь останется. В Таджикистане я ведь не повернул, не свалился от страха, когда стреляли мы и стреляли в нас? Не повернул! Ох и страшно было, мужики, так, что поджилки дрожали. Но ведь не струсил я тогда… потому что понимал, где враг и что враг этот живой, предсказуемый, что враг — человек, наконец. А не поднятый из прошлого покойник и не та чертовщина, что прямо в душу залезла и начала ее по-своему переплетать. Нет, мужики… я солдат, но не такой войны. Не сталкер я, в общем.

— Ничего, капитан, не переживай… — Шелихов ободряюще улыбнулся и сделал маленький глоток из бутылки. — Это не каждому Зона — красавица. Некоторые даже в начале ходки ломаются, нервы не выдерживают. Нам тут, если верить науке, не особенно долго зависать.

— Еще три пункта, — кивнул Лазарев. — И… хотя бы издалека Ботанический сад посмотреть.

— Ну, почему издалека?

— Потому что были уже две экспедиции, — мрачно проговорил ученый. — И когда ни одна из них не вернулась, Яковлев приказал прекратить попытки изучать тот район, несмотря на то, что РАН давала несколько запросов. Так что — нет.

— Ладно, — легко согласился Серый. — Просто, по вашей системе, как раз в лесу-то и не должно быть много аномалий — домов там мало, народ постоянно не проживал.

— Аномалий немного, и экспедиции успели передать отчеты относительно локальных очагов, — согласился Лазарев. — Но вот зверья там просто швах. Такое ощущение, что оно туда со всей Москвы собирается. Если бы можно было туда как-то доставить научный вездеход… но увы. Полеты над городом практически невозможны.

— Завтра куда?

— По улице Космонавтов. Желательно дойти до гостиницы, провесив путь к выставке. Там как раз на перекрестке с проспектом Мира и разлеглась одна очень любопытная аномалия… приближаться к ней не обязательно, но вот замеры провести нужно. Просканировать воздушный участок… — Ученый достал из кармашка рюкзака нечто, похожее на большой углекислотный баллончик. — Вот это зенитный сканер для «Шелеста». Теоретически должен ловить воздушные аномалии на высоте до трехсот метров, практически я в этом сомневаюсь.

— Авиацию к ВДНХ хочешь провести, наука? — поинтересовался Ткаченко.

— Да, но только беспилотную. Центру слишком накладно терять недешевые разведчики, используемые фактически вместо гаек. Пусть хоть примерные маршруты будут.

— Не проще вот такой набалдашник на самолет посадить? — резонно спросил Шелихов. — И пусть они сами себя от аномалий спасают.

— Да, правильное предложение. Но вся проблема в том, что машины пока недостаточно умны, чтобы на фоновом уровне аномальных полей самостоятельно определять очаги и лавировать между ними, а соответствующая техника серьезно утяжеляет легкий самолет, и без того нагруженный следящей и измерительной аппаратурой. И если операторы, например, над Лосиным островом и недалеко от МКАДа могут дистанционно управлять беспилотниками, то над Городом почти все радиосигналы глушатся намертво — слишком мощные помехи. Так что, как и в старые добрые времена, ни один робот, даже сверхсовременный, не может быть лучше живого дяди с детектором. Иначе бы Центр не пустил в Зону ни одного человека.

— Живой дядя, по ходу, еще и дешевле обходится. — Шелихов нехорошо осклабился. — А чё? Бабы новых нарожают. Причем забесплатно.

— Не пойму я тебя, Семен, — вздохнул ученый. — Вот временами ты человек человеком, а временами…

— Ну что, говори, — махнул рукой Серый.

— А временами не совсем, — отрубил ученый и раздраженно отвернулся. — Бабы, если что, новых не нарожают. Таких не нарожают, как профессор Чернов, старшие научные Липин и Самойленко, полевые сотрудники Миносов и Абрамян… список длинный, если что. Это были незаменимые люди, сталкер Серый. Извини, но тебя противно слушать.

— Не слушай, — отмахнулся Шелихов. — Не заставляю.

— Опять у нас все через пень-колоду… — грустно заметил Ткаченко.

— Ладно… ходку добьем, и каждый своей дорогой, — буркнул сталкер, отворачиваясь лицом к спинке дивана. — А пока давайте ладить, потому что поодиночке Зона сожрет. Сколько раз было…

— Хорошо. Я только «за». — Лазарев протянул руку, и Серый ответил на рукопожатие. — И это, Андрей… ты тоже извини. Как-то само выскочило. Нервы.

— Не вопрос. — Капитан пожал плечами.

Выходить сегодня уже не стоило. Несмотря на то, что до вечера было еще много времени, Лазарев решил не ходить к следующей точке: состояние и ученого, и проводника оставляло желать лучшего. Шелихов достал последний ИРП-Б, вскрыл упаковку и разделил продукты на троих.

— Завтра по пути нужно будет запастись подножным кормом, — сообщил Шелихов, намазывая джем на галету. — Армейские пайки йок… те сукины дети с собой в аномалию мой запасной рацион прихватили. А голодным по Зоне бегать я лично пас — проходили, больше не хочется.

— По Галушкина есть несколько магазинов, можно пошуровать в подсобках. — Ткаченко снял с примуса сковородку с разогретой тушенкой и баночной кашей. — Наверняка есть непросроченные консервы.

— Да хоть бы и просроченные, — отмахнулся сталкер. — наши советскую тушенку лопали и не жаловались — главное, чтоб банка была не ржавая и не вздутая. Фонили они чуток, правда, да в той Зоне что только не фонило. Здесь в этом плане еще благодать, не приходится постоянно от треска счетчиков ежиться. Так радиация вроде и не пахнет, и не видно ее, и не чувствуешь даже, что дозу словил. А штука это скверная, ох, скверная… в «грязные» места я вообще не совался.

— И что, тушенкой не травились? — заинтересованно спросил ученый.

— Как ни странно, нет. — Шелихов улыбнулся краем губ. — Так, иногда дно вышибало у некоторых особо чувствительных граждан, но чтоб насмерть, по-моему, никто не травился. И тушенка, кстати, мировая была, хоть и просроченная, конечно. Реально настоящее мясо кусками, а не эта соевая хренотень с редкими шматками жестоко растерзанных кур. Не вздутая и чистая баночка у барыг по триста пятьдесят рубликов шла, и то в том случае, если барыга был добрый и отзывчивый.

— А откуда они их доставали?

— Находили склады… под землей в основном. Армейские резервы, запасы на случай какой-нибудь мировой бяки, в лабораториях секретных тоже запасы можно найти, если постараться. А один раз вообще случай был… хотя, конечно, брехня скорее всего.

— Расскажи, — попросил Ткаченко и пододвинул поближе стул.

— Даня Бандарлог рассказывал… он вообще трепло большое, хотя тогда врал очень убедительно… так вот, рассказывал, что с одним дружком набрели они в Зоне на полузасыпанный ход в земле. Вроде как научные подземелья, а лабы заброшенные частенько на ценный хабар богаты. Ну и стали они его отрывать, почти неделю конопатились. Откопали. А эта зараза оказалась не входом в лаборатории, а немецким бункером, да-да, еще с войны. Ни оружия, ни гранат, ничего, короче, чтоб можно было торгашам перетаскать, только, говорят, кучи бумажек с орлами, тюк истлевших в труху тряпок и несколько гнилых ящиков с банками да бутылками. Облазили они сверху донизу все помещение, стены простучали — ничего больше нет. Бандарлог — товарищ немного без царя в голове, ну, взял бутылку, откупорил, лизнул, а потом сразу половину и выжрал. Ром, ямайский, ага… и закусил там же. Сардинами из баночки.

— Да ну на фиг. Брешет ваш Бандарлог как собака. — Ткаченко отмахнулся, словно от надоедливой мухи. — Не могут столько времени консервы храниться. Да и насчет рома я сильно сомневаюсь.

— Скорее всего брехал сталкер, — согласился Шелихов. — Чего с макаки-то взять? Но, как бы то ни было, Слизняку он таки сторговал за неплохие шиши несколько эксклюзивных бутылочек и комплект не гнилой, вполне себе крепкой офицерской формы со всеми значками да всякими нашивками. Тот не раздумывая взял, видать, были у него на примете подходящие покупатели.

— Не исключено, что это тоже частный случай петли времени, — задумчиво проговорил Лазарев. — Но так, чтобы не дубликаты по образам, а немалые объекты переносить, тем более через столько лет… но как бы то ни было, я слышал, что сталкеры иногда продают торговцам оружие времен Великой Отечественной. И в очень неплохом состоянии… а у одного из сталкеров, по-моему, наемников, видели как-то немецкий автомат «Шмайссер».

— Пэ-пэ. Пистолет-пулемет. И не «Шмайссер», а эм-пэ сорок один. Да, говорили о таком, причем надежные, не трепливые люди говорили. Лично, правда, не видел.

— Петли… хм. Почти наверняка виноваты петли, — пробормотал ученый.

На кухне послышалось шипение кипящего сала, и капитан снял сковородку с примуса. На троих горячая каша с кусочками мяса разошлась быстро, за обедом пару раз перемолвились парой ничего не значащих фраз. Шелихов вскоре уснул — сказалась очень серьезная усталость и последствия приема препаратов. Перед тем, как забыться сном, Шелихов подумал, что Москва как-то не особо богата на мутантов. По крайней мере за целый день не встретилось ни одной серьезной твари. Сталкеру очень хотелось, чтобы и завтра не состоялось никаких непредвиденных встреч.

— Тихо, мужики. Лучше постоим немного… посмотрим, чем дело кончится. — Шелихов поднял руку. — Если что, стрелять по моему сигналу.

Просто выйти из подъезда и проследовать уже намеченной за вчерашний день тропинкой не получилось. У площади, прямо через дорогу, широким кругом сидели полтора десятка крупных псов. Здоровенные, все как один косматые, они отдаленно напоминали старых, больных кавказских овчарок. Но это если смотреть издалека… в бинокль собаки вовсе выглядели древними, сильно побитыми молью музейными чучелами со свалявшейся в грязные колтуны шерстью и стеклянными, неживыми глазами. Только в отличие от чучел собаки время от времени двигались. Движения их были неловкими, дергаными, псы вихляли задами, подволакивая тощие лапы, чесались, пуская на ветер большие клочья вылинявшей шерсти. Некоторые собаки тряслись крупной дрожью, сгорбившись, словно от сильных внутренних болей, но то один, то другой зверь приподнимал губы, демонстрируя толстые желтые клыки, и с неожиданной яростью щелкал челюстями, словно пытаясь словить невидимого врага. Из здания супермаркета, где, видимо, и было логово стаи, на площадь выходили новые собаки, и Семен внутренне порадовался тому, что вчера удалось пройти мимо магазина без приключений.

Псы собрались на площади не просто так. В центре круга, образованного серыми облезлыми спинами и ощеренными пастями, стояло нечто такое, что Семен не смог даже подобрать к нему название. Черно-багровое, перекрученное жгутами тело со штакетником выпирающих ребер и несколькими несимметричными костлявыми конечностями, было почти двух с половиной метров в высоту и издалека напоминало неровную, согнутую корягу с беспорядочно торчащими ветвями тощих, словно иссушенных лап. Откуда-то сбоку из бугристого ствола туловища отрастала короткая жилистая шея, на которой с поразительной скоростью крутилась и дергалась во все стороны длинная, отдаленно похожая на лошадиную голова. Монстр, раскрыв впечатляющую пасть с толстыми, почерневшими пнями зубов, непрерывно вопил, на асфальт падала пузырящаяся пена. Несмотря на то что глаз у существа, похоже, был всего один, так как на месте другого была просто заросшая шкурой яма, тварь умудрялась отслеживать движение всех собак. Стоило какому-либо псу хотя бы привстать, «коряга», мотая костлявыми лапами, стремительно оборачивалась, и окрестности оглашал очередной вибрирующий, ржавый скрежет и визг.

— Это… что за дрянь там орет? — шепотом спросил Ткаченко.

— Не знаю. — Ученый делал один снимок за другим. — Скорее всего не классифицируемый, так называемый промежуточный организм. Появляются, как правило, всего в нескольких, часто даже в единичных экземплярах и быстро уничтожаются местной фауной или аномалиями. Профессор Зотов называл таких выродков «пробными шарами сбрендившей эволюции».

— Мутант это, капитан. — Шелихов был немногословен. — Подождем, пока ему ласты не открутят и эти твари не нажрутся. Там их больше двадцати уже… эх, как бы сейчас граната пригодилась. Даже если бы и не посекло всех, то этот зоопарк точно разбежался бы — взрыв на таких тварей действует просто волшебно. Выстрелов-то они обычно не боятся, а вот при хорошем ба-бахе улепетывают не разбирая дороги.

— Мутанты они только отчасти, Семен. — Ученый отрицательно покачал головой. — Изменения генотипа и фенотипа настолько серьезны и всеобъемлющи, что в половине случаев не удается даже определить вид-прародитель. Причем изменения почти всегда нелетальны в отличие от мутаций, которые, напротив, зачастую приводят к смерти еще до рождения. Здесь качественно другие факторы и, соответственно, качественно другие изменения. Тем более, сколько мы ни пытались, путем мутаций не удалось создать ни одного нового вида животных и растений. Здесь же скорость видообразования потрясает воображение… и нервы в том числе.

Один из псов, секунду назад мирно сидевший и чесавшийся за ухом, вдруг с места молча кинулся в неожиданную быструю атаку. Но «коряга» оказалась быстрее — немощная с виду костлявая лапа ухватила собаку за загривок, легко подняла к разверстой гнилой пасти, и пес успел только сдавленно каркнуть в то время, пока кривые челюсти не раздавили ему череп. Двухметровая тварь, зажав зубами голову уже мертвой псины, с небольшим усилием оторвала ее от тела и далеко зашвырнула обезглавленный труп. Псы заворчали, некоторые с писклявым, сиплым лаем метнулись за останками невезучего сородича. «Коряга», неловко переваливаясь, поползла к супермаркету, но сзади ее атаковали сразу несколько собак. И снова каркающий взвизг смертельно раненного пса, костлявые лапы тут же метнулись к еще одной собаке, недостаточно быстро отскочившей назад, ухватили ее за задние лапы. Тварь, пока ее челюсти перемалывали первого пса, с размаху приложила о землю второго, да так, что на асфальте осталось большое влажное пятно. Чудовище, бешено вращая огромным глазом, сделало несколько неуклюжих выпадов, и псы тут же отбежали на безопасное расстояние. Вопль «коряги» стал особенно сильным и долгим, тварь с исступленной яростью растерзала останки собак на несколько больших кровавых лоскутов. И псы вдруг разом собрались в стаю и не спеша потопали прочь, направляясь к бывшей автобусной остановке и газетному ларьку. Шелихов заметил, что стаю вел не особенно крупный кобель со странно деформированной, уплощенной головой и заметным горбом за лопатками. Остальные собаки построились за ним гуськом и повторяли за вожаком все зигзаги и обходы. Шелихову показалось, что уродливый пес оглянулся на них, прежде чем увести свою стаю дальше по улице Константинова и скрыться за деревьями, после чего сталкера долго не покидало ощущение присутствующего рядом внимательного зверя, изучающего людей. «Тоже проводник, небось, — подумал Шелихов. — Собачий сталкер, блин…»

Тварь, избавившись от собак, некоторое время совершенно неподвижно сидела на асфальте, напоминая огромную сгорбившуюся мумию давно издохшего монстра из итальянского фильма ужасов. Семен подумал было, что тварь и впрямь отдала концы, не пережив шока, но «коряга», неловко поднявшись на все три с половиной «ветки» и помогая при ходьбе еще пятью разнокалиберными конечностями, уныло побрела к разбитым витринам магазина, после чего, горбясь и почти по-человечески охая, втиснулась в одно из черных окон.

— Получается, не она собачек выгнала, а собачки ее подловили у логова… ладно, мужики. Давайте потихоньку за мной… если вылезет эта чертова лошадь, жгите по ней изо всех стволов. Пошли.

Несмотря на то, что Семен так и не обзавелся за три года сталкерства особенным «чутьем» на Зону, но память у него работала под стать самому опытному бродяге. Вчерашний путь отпечатался в голове целой системой внешне неприметных трещинок в асфальте, особой формы или цвета камешках, вдавленных в грунт, побегов сухой травы и подсчитанных еще вчера бордюрных камней. Поэтому Шелихов уверенно и быстро провел свой маленький отряд по вчерашнему маршруту, не заметив на нем никаких изменений. За бывшей общагой по Галушкина аномалий, похоже, не было, и Семен достаточно быстро дошел до первого магазина, о котором говорил Ткаченко. Из выбитых изнутри витрин на дорогу до самых трамвайных путей тянулись не то лианы, не то корни какого-то дерева. В серовато-коричневых тонах мертвых деревьев и кустарника толстые плети аномального растения выглядели пугающе яркими. Светло-салатовая зелень молодых побегов и желтоватая, в прожилках сизого кора стволов видны были даже вечером сквозь слой тумана. Из лежащих на земле толстых, с туловище взрослого человека, стеблей вверх тянулся целый частокол похожих на восковые свечки побегов. Семен подождал, пока ученый сделает снимки и замеры, после чего обошел бывший продуктовый, что называется, десятой дорогой, хотя Игорь очень хотел посмотреть, откуда именно вырастали аномальные лианы. В следующем магазине вроде бы все было в норме, но Семен постоял у запертого входа, прислушиваясь к тишине полутемного магазина. Потом отошел на несколько шагов и бросил в толстое витринное стекло окна кусок брусчатки с трамвайных путей. Витрина с громким, почти мелодичным звоном сложилась внутрь магазина. В лицо дохнуло тяжелым, затхлым запахом плесени вместе с отчетливыми нотками тяжелой кислой вони из закрытых холодильников и витрин в потеках бурой жидкости. За стеклом на подносах лежали серые, словно подернутые пушком кости, куски целлофана, слипшиеся в сплошную черную корку, на полках в ряд стояли бутылки с маслом, позеленевшие, в сетках плесени, пакеты с мукой, хлебные стеллажи почернели и даже поросли мелкими синеватыми поганками.

— Ох и место, б-блин… — Андрей поморщился и сплюнул. — Что-то мне идея прошвырнуться по магазинам нравится все меньше, если честно. Неужели тут можно найти что-нибудь съедобное?

— Можно, капитан. — Семен прошелся вдоль полок с консервами. — Видишь ли, в Московской Зоне та же ерунда с климатом, что и со всеми остальными. Зимы, настоящей зимы не бывает… по крайней мере морозов за эти два года тут не случилось. Москва и раньше-то была теплым городом, насколько мне известно, а сейчас и подавно. Консервы не поморозило, банки не полопались, на солнце они тоже не стояли — полка вон где висит, солнцем не добивало. Здесь, глянь, у подоконника бычок в томате стоит дутый, так это солнышком его повредило. А здесь хоть пять лет будут торчать, если не заржавеют, и трескай за милую душу.

— Срок годности, наверно, вышел. — Ткаченко снял пару банок с полки, с сомнением повертел в руках. — Хотя вроде нет… у этих через месяц только истекает.

— Капитан, мы в Зоне советскими тушенками да шпротами питались, — улыбнулся Семен. — Некоторым баночкам за тридцать лет было… там уже даже не рагу, а кашка такая в густом бульоне. Понюхал, дрянью не воняет, не горькая, не кислая, банка не дутая была и не ржавая — вперед, и только за ушами свистит. Собирай банки, воин. Проверяй только, чтоб крышка не стучала при нажатии и чтоб консерву не пучило. Оно по ним видно, если что, выпирает таким вот дутиком.

— И в томате не бери, — добавил Лазарев. — Если рыбные, то лучше в масле.

— Соображаешь, наука, — одобрительно кивнул Серый. — Правильная мысль.

— О… вискасы… это не нам определенно. — Ткаченко прошелся вдоль полок. — Ага. Вот, тушенка, говядина и свинина. Сроки в порядке.

— Забирай штук пять-семь, нам хватит… — Шелихов подошел к кассе, подергал ящичек. Касса была, как и следовало ожидать, заперта, да и в магазинах не имели обыкновения оставлять деньги в аппарате в конце смены, но попытка была не пытка. Семен немного поковырялся с аппаратом, вставив в зазор лезвие мясницкого секача, нажал, и непрочный механизм не выдержал. В кассе оказалось совсем немного денег, но в столе под журналами обнаружилась коробка из-под обуви со всей, похоже, дневной выручкой — видно, не успели вывезти в суматохе.

— Мужики, первые премиальные. — Шелихов потряс в воздухе двумя толстыми «веерами» тысячных купюр. — Магазинчик нетронутый… видно, и впрямь в этот район сталкеры не забредали.

— Э-э… я не думаю, что мы можем просто взять эти деньги. — Игорь посмотрел на Шелихова и почему-то смутился. — Это ведь не наше на самом деле. Предлагаю выяснить, куда уехали владельцы магазина и вернуть им это. Я больше чем уверен, что у этих денег есть хозяин.

— Как и у этих консервов, и протухших холодильников, — с некоторым раздражением в голосе проговорил Ткаченко. — Это же мы возвращать не станем, верно? Да и сумма эта два года как ничья. Деньги эти давно потеряны и бухгалтерией, если таковая осталась, соответственно оформлены, вернуть их никто не пытался. Так что в случае, если ты, добрая душа, денежку вернешь, то ее просто по карманам рассуют и у виска покрутят.

— О, правильно мыслишь, капитан. — Шелихов разделил деньги на три одинаковые кучки. Ученый немного помялся, затем махнул рукой и тоже сгреб свою долю.

— Все равно… для меня это немного странно. — Игорь рассеянно осмотрелся. — Выбить камнем витрину, вломиться в магазин, набрать банок, да еще и кассу обчистить. Эх… знал ли я, что буду вот так найденные деньги по карманам распихивать. Да еще и во время научной экспедиции…

— Привыкай, наука… если такая катавасия и дальше будет продолжаться, то навыки очистки магазинов и складов от разных полезных вещей тебе оч-чень пригодятся. Правда, деньги, как мне кажется, это последнее, что нужно будет выносить из бывших супермаркетов. Ну, разве что на растопку костра.

— Надеюсь, до такого не дойдет, — Ткаченко подмигнул, — а мы, парни, давайте-ка не распространяться лишний раз о найденных здесь деньгах. Пользы от этого никому из нас не будет, ежели вот эти приятные бумажки у нас экспроприируют под видом материалов для изучения.

— И снова грамотная мысль, — кивнул Шелихов. — Видел я там, за прилавком, бутылки с водой, по пять литров каждая. Надо бы, мужики, их тоже прихватить — стояли-то они тут долго, вопросов нет, и пить без обработки не советую, но хотя бы фильтры дистиллятора не убьем.

— Дело говоришь, сталкер. — И Ткаченко ухватил сразу четыре бутыли, по две в каждую руку. — Поперли, что ли… надеюсь, этого нам хватит до конца похода.

Нагрузившись консервами и водой, группа вернулась по своим следам на «базу» и разгрузила припасы в прихожей. Сегодня было еще достаточно времени на то, чтобы попробовать дойти до «Космоса» и подземного перехода рядом с гостиницей, чтобы провесить путь для завтрашнего маршрута. Немного передохнув после подъема показавшихся свинцовыми бутылей на двенадцатый этаж, Шелихов прошел «своей» тропой до улицы Космонавтов и осторожно начал прокладывать новый путь.

Несмотря на то что, по данным прошлых экспедиций и беспилотных разведчиков, район считался высокоактивным очагом, группа двигалась без приключений до пересечения Космонавтов и Ярославской. Не видно было даже внешних признаков аномалий, хотя Игорь, останавливаясь через каждые десять-двадцать метров для съемки очередного «зенитного сектора», сообщал, что будущим беспилотникам придется летать по весьма извилистой траектории. Но если небо — ясное, солнечное, без единого облачка — и было по приборам очень опасным, то у земли все было тихо. И даже слишком.

Город подавлял сталкера. Город был страшен.

Непогода, аномалии, а также редкие в этих местах мародеры еще не тронули здания. Везде были целы стекла, почти не помутневшие от сырости неотапливаемых квартир, не заметил Шелихов и никаких повреждений. Казалось, что, несмотря на солнце и жару, в Москве еще было странное, затяжное утро, которому суждено было длиться еще много, много лет, и Город просто спит с тем спокойным, мирным выражением навсегда застывшего лица, какое бывает у людей, скончавшихся тихо, без боли, не просыпаясь. Пустая прозрачная дорога, по которой так недавно носились потоки машин. Тротуары, на которых больше нет прохожих, да и не будет уже никогда. Равнодушный взгляд опустевших окон в медленно умирающих без людей домах. Громадина гостиницы, такая же пустая, тихая, у здания несколько дорогих автомобилей — говорят, некоторые постояльцы до последнего не верили, что беда уже случилась, что по Городу расползается смерть. Район ВДНХ «накрыло» очень быстро, и Шелихов подумал, что в номерах осталось немало тех, кого вот уже скоро третий год дожидаются их машины.

— Здесь… — Игорь показал на бывший подземный переход. Точнее, то, что от него оставалось. Дорога провалилась вниз, кое-где из широкой длинной ямины торчали куски арматуры и большие ломти как-то странно обтесанного бетона. В центре, видимо, продавило даже грунт под переходом, так как там виднелась впадина правильной круглой формы примерно десяти метров в диаметре. Над всей ямой заметно искажались изображения дальних предметов, а над дном огромной канавы и в особенности над центральной впадиной словно собрался серый, в мелкой ряби, грязный кисель спрессованного воздуха. Сквозь дрожание и мутные сполохи видны были раскатанные в блины несколько легковушек и серебристый контур превращенного в фольгу беспилотного разведчика. Прямо по слою сжатого воздуха плавало несколько странного вида вещиц, но разглядеть их детально было невозможно — изображение дергалось и скакало.

— Вот оно. — Лазарев махнул в сторону гигантской аномалии. — По некоторым данным, самый крупный в городе гипергравитационный очаг… причем нестабильный. Периодически случаются длинные… как бы это… выбросы из центра очага. Что-то вроде струй энергии, или щупалец, или, так сказать, протуберанцев. Интенсивность их воздействия не так высока, как, скажем, на дне аномалии, но все же достаточна, чтобы захватывать и втягивать предметы. К сожалению, замеры с самолета оказались невозможны — во время выбросов образуются довольно мощные воздушные потоки, направленные к центру очага.

— Это обязательный этап экспедиции? — поинтересовался Шелихов.

— К сожалению, да… — смутился ученый. — Чем крупнее и насыщеннее аномальный очаг, тем ярче выражены все особенности данного типа аномалий. Чтобы понять полную картину всех изменений и наконец найти механизмы образования очагов, необходимо изучить наиболее… выраженные, скажем так.

Установилось неловкое молчание. Лазарев отвел взгляд, пожевал губами и, буркнув: «Ладно, чего уж там…», начал медленно подходить к проваленному переходу.

— Стой, наука… — Шелихов в два шага догнал Игоря. — Это наша работа. Ты лучше издалека руководи, что и как делать.

«Идиот, — мелькнула у Семена мысль. — Сказочный идиот… зачем? Ну зачем ты лезешь, придурок? Оно тебе надо, за какими-то измерениями в аномалию лезть? Ради чего?»

«Кончится там „ботаник“», — прошептало что-то в душе, что-то, дремавшее за грязной коростой страха и крови, серой жизни Серого, коммуналками, заказами, заплывшими буркалами Кисляка и ледяными, ясными глазами Койота, за стопочками грязных зеленых и рыжих бумажек, за беспросветом и тьмой прошлого. И еще Семен понял — там, возле этого провала, его страх умрет окончательно. Без помощи колдовских препаратов Яковлева, без каких-либо допингов, сам и навсегда. От аномалии ощутимо повеяло даже не смертью, но странной, свежей, какой-то искрящейся свободой, что была ценнее любого хабара на свете. Даже детский застарелый кошмар, колодец с трупами и прогорклой водой, что всегда незримо стоял за спиной, сам в ужасе отшатнулся от густого, дрожащего воздуха, от раздавленных в блины машин и от того света, что виден был сейчас только Серому.

— Давай свои приборы, наука. Объясни, что и как. — Шелихов глубоко вздохнул и улыбнулся.

— Э-э… — Ученый немного опешил, но Семен все-таки прочитал на его лице заметное облегчение. — Вот здесь одноразовый зонд на шпулечной катушке. Размахиваешься и бросаешь, со шпули разматывается провод. Прибор уже настроен, все запишет сам. Ты, Семен, главное, добрось до той впадинки.

— Доброшу, — кивнул Серый.

Взял «Шелест» и несколько зондов для него.

И пошел…

Аномалия была скверной. Прежде всего тем, что Семен не мог определить ее границы. Гайки и гильзы то падали так, как и положено падать нормальным предметам, то заметно отлетали гораздо дальше, чем позволяла сила броска. Упавшие на землю, они то лежали, то вдруг начинали слегка покачиваться, а то и ползти к огромной канаве провала. По мере приближения Семен стал различать утробный, густой рокот, прибоем расходившийся от мутного, трясучего воздуха, слегка покачивало почву под ногами, а как-то раз несильно, но вполне ощутимо потянуло за выставленную вперед руку. Шелихов шагнул назад, а вокруг слегка зашумело, ветер поднял пыль и песок, с шорохом загоняя серые поземки к провалу. Переждать… гайка вперед, упала нормально, не покатилась кувырком, значит, еще несколько шагов, выставив вперед руку и ощупывая ею пространство. Снова шатнуло, на этот раз все тело, и ощущение было таким, как будто в спину прилетел сильный порыв ветра. Семен уселся на асфальт, и покачивание прекратилось, хотя мелкие камешки со слабым шорохом поскакали мимо него вниз, к мутному мареву в глубоких ямах. На секунду в аномалии подпрыгнул и снова нырнул в сгущенный газ странный полупрозрачный объект, напоминающий несколько слепленных в гроздь сиреневых шариков. Семен прикрыл глаза, стараясь унять тошноту от бастующего против такого обращения вестибулярного аппарата, — пока еще слабые, но разнонаправленные гравитационные вихри вызывали у Шелихова некоторое подобие морской болезни.

— Сейчас «уклонит», — прошептал сталкер, когда тошнота прошла и он открыл глаза.

Из-за того, что недалеко от гравитационного концентрата аномально увеличивалось земное притяжение, возникала иллюзия, что весь мир вдруг становится склоном бесконечной горы, и с каждым шагом этот склон становится все круче, и сорваться в бесконечное, страшное падение все легче. Даже горизонт постепенно становится вопреки любой логике жуткой бездонной пропастью, и избавиться от этого наваждения было очень непросто. Бывалые сталкеры знали такой трюк грави-ловушек и иногда даже рисковали «ходить по склону» за артефактами, если аномалия была молодой и потому маломощной. Здесь же все оказалось сложнее…

Да, мир стал наклоняться прямо под ногами Семена, и те ямы, к которым он медленно приближался, стали казаться не дальше по дороге, а ниже по склону «холма». По мере того как усиливалось действие аномалии, Семен вначале присел, чтобы не «соскользнуть», а потом и вовсе лег на спину, цепляясь за неровности асфальта подошвами крепких ботинок. Рокот становился все громче, и временами Шелихова «схватывало» так, что ему приходилось даже немного съезжать «под уклон».

— Не захватил, дурак, в магазине моток веревки… — самому себе прошептал Семен, удивляясь полному отсутствию привычного страха. — Обвязаться бы, чтоб не стаскивало… а, ладно… свинья не съест, если шеф не захочет.

В отличие от известных Семену аномалий эта действительно не имела четкой границы, возможно, потому, что была воистину огромной. Потому и действие гравитации недалеко от провала Шелихов начал ощущать постепенно.

Вначале мир «выровнялся», почти потеряв свой кажущийся «уклон». Но взамен этого Семена прижало к земле так, словно сверху на него навалились мягкие, но тяжелые мешки. Стало намного труднее дышать, и Шелихов с усилием перевернулся на живот. Немного удивляясь тому, как проступили под кожей сухожилия и суставы на кистях, и неприятному ощущению того, как потяжелело и обвисло лицо, Семен просто лег на землю пластом, давая отдых занывшим мышцам шеи, которым стало очень тяжело держать изрядно добавившую в весе голову. Дышать, как ни странно, стало немного полегче, хотя к неприятным ощущениям добавилось жаркое покалывание прилившей к коже крови на животе и груди. Ко всему прочему закружилась голова, да еще неожиданно и буквально с медвежьей силой потянуло к центру аномалии, после чего постепенно отпустило. Протащило, правда, всего ничего, но Семен до крови содрал кожу на лбу и щеке и скорее всего изрядно попортил камуфляж.

— От… су-ка… — прохрипел Серый, силясь поднять голову. Получилось не сразу — сталкера с силой давило к земле, шея, казалось, затрещит от усилий, да еще и зрение поплыло куда-то в сторону, сознание обескровленного мозга быстро заволакивало чернотой.

«Твою мать, а… не достаю, — успел подумать Шелихов, прежде чем снова опустить голову, да не просто опустить, а пребольно стукнуться об асфальт скулой, и без того рассаженной рывком нестабильной аномалии. — Если выберусь живым… то своим придуркам скажу, особенно ученому, чтоб не распространялись о моем, блин, тупом подвиге. Засмеют свои же на фиг…»

Отдышаться. Подтащить к груди потяжелевшие руки и, упираясь локтями, продвинуться на десяток сантиметров дальше. И еще раз. И еще.

Голова уже почти не поднималась. В висках молотил пульс, отдаваясь в затылке острой, пронзающей болью, начали гореть и слезиться глаза, из носа как-то быстро, с отчетливо слышимыми шлепками начали падать и сразу растекаться в розовые круги капли крови. В легких хрипело, дышать стало совсем тяжело, и Семен делал короткие, мелкие вдохи, так как глубоко вдохнуть просто не получалось — сверху давило так, что ребра едва не трещали.

Голова уже соображала плохо, но в сознании промелькнула почти ехидная мысль: «Идиот ты конченый. Если ты сейчас и руку-то с трудом поднимаешь, то как собираешься бросать зонд? Думаешь, он возьмет вот так, да и полетит, а не впечатается в асфальт рядом с тобой? Здесь его из пушки выстреливать придется, чтобы он хоть несколько метров успел пролететь…»

Шелихов замер, распластавшись под ощутимо тяжелеющим прессом аномалии. В боку кольнуло острой, пронзительной болью. В таких случаях, когда наступал, по выражению незабвенного Кисляка, «в натуре полный аллес», Серый тихонько говорил сам с собой. Как ни странно, в критических ситуациях это ему помогало собраться и найти верное решение. Шелихов почувствовал отчаяние, именно отчаяние, что все зря, и придется возвращаться от мелькнувшей на несколько ярких секунд свободы в постылое прошлое, к надоевшим до тошноты страхам и воспоминаниям.

«Как ее, сволочь, туда забросить? Дуровинка-то крошечная, с сигарету, и весу в ней грамм десять, не больше, но это если бы аномалия, скотина поганая, ее к земле не давила. Не заброшу даже на полметра, куда на фиг, тут до центра еще двадцать с лишним хороших шагов. Как, блин?»

«Как-как… каком кверху, — подумал про себя Семен, так как даже шепотом произнести что-либо было уже невозможно. — Аномалия нестабильная, видишь, вот и опять прихватила да полметра проволокла… су-ка… давай еще, зараза… подволакивай…»

Серого снова со страшной силой рвануло к аномалии. Несмотря на то что на Семене уже лежало не меньше, чем в половину тонны незримого груза, его с громким шорохом протащило по асфальту, словно по мелкой терке. На дороге осталась метровая красная полоса.

«Ч-черт… твою мать, больно как… ничего, ничего. Давай еще, тварь».

Семен вытянул вперед руку с детектором, корпус которого стал скользким от крови, и приготовился сбросить большим пальцем цилиндрическое тельце зонда со шпули.

От следующего рывка сталкер едва не потерял сознание, но все же успел выщелкнуть на дорожку зонд. Цилиндрик лениво прокатился по асфальту десять метров и замер почти у края провала, на границе спрессованного в серое желе воздуха.

«Тва-арь… не долетело… вот же тварь…»

Шелихов уронил голову на землю и изо всех сил попытался вжаться в асфальт, чуть ли не вцепиться в него ногтями, чтобы пережить следующий всплеск аномальной энергии.

Удар был силен. В глазах заплясали алые с черной окантовкой круги, из легких на несколько долгих тошных секунд выдавило весь воздух, но Семен удержался на месте, не столько из-за собственных усилий, сколько из-за незримого пресса, давилки, под которой уже различимо потрескивали ребра и что-то нехорошо растягивалось в животе. Но этот же всплеск сбросил зонд в ямину, со шпули со взвизгом стянуло весь тонкий провод, который и оборвало со звуком лопнувшей струны. На экране «Шелеста», кроме мигающего сигнала опасности, на несколько секунд мелькнули ряды цифр, появились какие-то графики и схемы.

И Семен, мысленно крича от боли в напряженных до предела мышцах, повернул назад, вжимаясь в асфальт при каждом рывке невидимой злобной силы, пытающейся затащить человека на дно огромной канавы. Но Шелихов упрямо полз, отвоевывая у наседающей смерти метр за метром, выцарапываясь из-под мягкого, удушливого завала, почти по-звериному желая просто выжить. К тому времени, когда Семен добрался до крепких рук Ткаченко и Лазарева, он уже не помнил, зачем полез в аномалию, для чего рисковал жизнью, да и вообще забыл, где он и кто он.

Серый умер, едва придя в сознание и поняв, что все позади. Умер, осознав, что нет больше ни колодца на пустыре советского недостроя, ни давящего ужаса Зоны, ни серой, бестолково прожитой жизни. Серый умер быстро и безболезненно, как-то разом, несмотря на то, что тело Семена Шелихова болело так, словно по нему потоптался средних размеров слон, а кожа местами была ссажена до живого мяса. Это, впрочем, не помешало Семену сообщить капитану, ученому, да и вообще всему миру о том, что Серый кончился вот здесь, недалеко от гостиницы «Космос», и неплохо бы придумать для Шелихова другое имя. Перепуганный Лазарев покрутил пальцем у виска, забрал у свалившегося без чувств сталкера детектор с записанной информацией. Капитан, прикинув расстояние от гостиницы до «базы», сочно, с чувством и расстановкой выматерился, заметив, что таскание помятого местными условиями Семена становится уже систематическим. Лазарев, подумав несколько минут, решился на то, чтоб проверить путь до гостиницы и дождаться завтрашнего утра в ней. За что впоследствии едва не получил по шее от сталкера, проснувшегося в отсыревшем гостиничном номере с выломанной дверью и широким окном, открывающим вид на ВВЦ. Спасло Игоря только то, что Семен был еще слишком слаб, чтобы драться.

Похоже, что всю гневную тираду сталкера Игорь пропустил мимо ушей. Да, собственно, и тирадой-то назвать тихое, писклявое сипение и задыхающийся шепот можно было с большой натяжкой. Тем не менее Шелихов был по-настоящему разозлен, когда узнал, куда и каким образом отправились капитан с ученым, не дождавшись, пока Семен немного придет в себя и проведет отряд. Игорь спокойно выслушал хриплые матюги и обещания намылить шею, как только сталкер отлежится и будет способен поднять кулаки. После чего так же спокойно заявил, что с того момента, как Шелихова от души отходила аномалия, прошло уже больше суток, в течение которых Семен всего пару раз приходил в себя и снова отключался. Шелихов помолчал, после чего тихо поинтересовался подробностями. Лазарев кивнул и начал рассказывать.

Семен, хоть и не любил особо крепких выражений, несколько раз завернул такие сложные фразы, но, правда, тихо, про себя, что даже сам удивился. Но, конечно, это удивление не шло ни в какое сравнение с тем, что Шелихов испытал при пересказе пути до гостиницы и подъема по лестницам. То, что ученый и капитан остались живы и вроде бы здоровы, можно было отнести к редкому, сумасшедшему везению. Игорь, конечно же, проверял путь детектором и даже бросал впереди себя различный мусор, Ткаченко тащил на плече полумертвого, изжеванного аномалией сталкера, причем, насколько Семен понял, его товарищи особо не приглядывались ни к окрестностям, ни к самому зданию, ни даже к соседним номерам. Хотя оно того стоило бы.

Гостинице сильно досталось при образовании очага. Даже на глаз Семен определил, что здание по многим признакам кишит аномалиями и, вполне возможно, разнокалиберными тварями. В двухкомнатном номере, несмотря на жару и сушь на улице, стояла прохладная, затхлая сырость. Стены почти везде пропотели темными пятнами, зеленовато-серые разводы заляпали потолок, ощутимо пахло грибами, и на столике у окна подрагивали на длинных паутинистых ножках несколько прозрачных слизистых комков, а грибница оплела не только стопку журналов, но и весь угол номера, забравшись даже на потолок. Стекло, хоть и было целым, покрылось черными брызгами и волокнистыми, звездчатыми пятнами плесени, от двуспальной кровати крепко несло гнилью, ткань на ощупь была немного влажноватой. Конечно, оставалась вероятность того, что в здание натекло много дождевой воды, но Шелихов по опыту знал, что излишняя влажность и обилие плесени в доме зачастую означают, что место плохое, гиблое, и задерживаться, тем более ночевать тут не стоит. Грибы почему-то очень тянулись ко всяким аномальным очагам и отлично себя чувствовали там, где, казалось бы, и выжить-то нельзя. Если замечали сталкеры, что в заброшенной, но чистой деревеньке вдруг ни с того ни с сего начали грибы на стенах расти, а в погребах стало сыро, то, значит, пора искать другое место для лагеря. Детекторы еще молчат, и глазом никаких признаков не уловить, а грибница уже почуяла зонную мерзость, да и пошла в рост. И покрываются пушком стопки старых газет, темнеют, коробятся замшелые поленницы, в доме появляется запашок, неприятный такой, словно от болотной мокрой глины. Значит, скоро поблизости или зомби с погоста выкопаются, или «кикиморы» в погреба набегут, или «смерть-сетка» на село ляжет…

Шелихов, немного успокоившись и потрогав бинты, которых капитан явно не пожалел, переведя большую часть медицинских припасов, приподнялся на локтях и тут же, сдавленно охнув, упал обратно на кровать. Раны, синяки и ссадины, казалось, покрывали его от макушки до пяток, болело нутро, и определенно были сломаны два ребра с правой стороны. Семен с каким-то вялым изумлением понял, что в настолько плачевном состоянии его организм не был с тех пор, как его, молодого и наглого гопника, сурово отметелили бритоголовые «пацанчики» из враждебного микрорайона. Но даже после обрезков арматуры и самодельных алюминиевых кастетов, коряво выплавленных в песочных формах, а также просто неприлично твердых и тяжелых ботинок с высоким берцем Шелихов так не страдал, хотя ему тогда и пришлось две недели проваляться в районной больнице. По крайней мере тогда он был в состоянии уже на следующий день аккуратно вставать с постели и, прихрамывая, ходить в туалет на перекуры. Сейчас Семен не мог позволить себе даже такой приятной малости.

— Сигареты посмотри в рюкзаке… из кармана пачка, по ходу, выпала. — Шелихов с усилием перевернулся на бок. — Курить хочется, сил нет…

Лазарев покопался в рюкзаке сталкера, потом пожал плечами.

— Ни одной пачки. Все осталось там, в квартире Андрея. Здесь в столе есть початая, но они отсыревшие и с плесенью.

— Не, такого добра нам не надо… — Шелихов разочарованно отвернулся, сглотнул вязкую слюну. Курить захотелось еще сильнее. — Жаль, «ботаник», что ты совсем не дымишь, да и товарища капитана я с сигаретой не видел. Аж скулы сводит, блин…

— Ну, придется потерпеть, — вздохнул Ткаченко. — Я вчера пытался было пройти по нашим следам, кое-каких припасов принести, но, видать, не судьба.

— Что так? — спросил Семен.

— А вот так… помнишь собак, что чучелу одну сожрать пытались?

— Ну.

— Их там сейчас с полсотни, наверно. Урода они этого к тому времени по суставам растащили и уже сожрать успели, одна башка возле бордюра осталась, да и та со всех сторон обкусанная. Сидят, суки, облизываются, морды все в красном, и на меня смотрят. Ну, думаю, шавки, сейчас я вас угощу… тогда-то их штук десять сидело, ерунда, да и недалеко. Ну, дал пару коротких, только шерсть в воздух полетела. Три мордами в асфальт тюкнулись, даже не заорали, четвертая, тоже молча, кровящий бок лижет, а остальные поднялись и неторопливо так в мою сторону почапали. И из общаги, будь она неладна, еще десяток таких же тварей, из супермаркета целая стая, и даже от остановки, гляжу, еще одна, голов, наверно, в сорок. И все ко мне… ладно, хоть не бежали, иначе б все, без вести пропал бы. Я назад, прикладываюсь, а автомат мой разок бабахнул, и затвор офигенного такого клина ловит на полпути. Намертво, сволочь… дергал я его, дергал, он ни с места, словно его там сваркой присобачило. А псины, твари, все быстрее и быстрее ко мне подтягиваются, и я понимаю, что скоро кинутся. И хоть бы гавкнула одна, зарычала там, нет… молча так, сосредоточенно…

Ткаченко перевел дух, вытер со лба пот.

— Уф… даже сейчас, как вспомню, сразу в испарину кидает. И хоть иду я быстро, не бегу пока, хотя очень хочется, не отстают, твари. Только пасти развалили, кривые какие-то, слюнявые, похрипывают, даже стонут. Видно, что все уроды, им бегать трудно, думается, они силенки для последнего броска и берегли. Кудлатые все, заросшие, но казалось мне, что под шубой у них кожа да кости. Жутко, в общем. Отстали только у Ярославской, дальше не пошли.

— И много чего у нас там осталось? — спросил Шелихов.

— Дистиллятор институтский на мембранах, дорогой, сволочь, полторы тысячи зелеными. — Капитан досадливо махнул рукой. — И, считай, все консервы, что насобирали. С собой только банку говядины я прихватил да аптечку. Да, и ножик тот трофейный, прозрачный, я тоже там оставил, на столе. Ч-черт, хотелось мне эту игрушку сохранить, штука очень стоящая, хотя, конечно, рукоятку бы заменил. Ну, что, сегодня одна тушенка на всех?

— У меня три банки в рюкзаке, — прохрипел Семен. — Никогда в ходку, даже если на два часа, без запаса не ухожу.

— Я в этом плане пустой, — вздохнул ученый. — Как-то не подумал, что здесь застрянем.

— Деньги хоть взяли?

— А?.. ну да… с собой. — Капитан хлопнул по своему рюкзаку.

— Так что у тебя с пушкой, дружище? — Шелихов кивнул в сторону автомата.

— Да… плохо все, — вздохнул Ткаченко. — Гильзу в патроннике порвало, следующий патрон уткнулся, и затвор, зараза, заклинило. Ну, здесь-то я все сделал, затвор теперь работает, а вот кусок этой гильзы, черт бы ее подрал, сел намертво. Ни оторвать, ни зацепить чем, часа три ковырялся. И ведь что обидно, мужики. Машину свою холил и лелеял, чистил, смазывал, все перед выходом проверил, а «калаш» мой, свинюшка, возьми, да и подведи. Теперь только в мастерскую, подручными средствами не получится.

— Возьмешь мой ствол, — приказал Шелихов. — Я-то теперь не боец, ружье не удержу, отдачей из рук вырвет. Мне бы только оклематься, чтобы ходить можно было… что с водой?

— По половине фляги у каждого. В ресторан хотел заглянуть, должна у них быть минералка, но там совсем черно от какой-то дряни на стенах, и ботинки к полу прилипали. Не пошел я туда, ну его на фиг.

— Вот это хреново, — вздохнул Шелихов. — Воду экономить, но если все-таки не получится до дистиллятора дойти, придется минералку искать. Желательно, чтоб в стекле была и в темном месте стояла… не отравимся, но будет не особенно приятно.

— Выбирать не приходится. Хорошо бы и такой найти… ты как сам? Вставать сможешь?

— Смогу. — Семен приподнялся, охнув, сел на кровати. — Отлежусь немного, и можно будет идти… но, мужики, мне бы хоть денек поваляться еще. Остальное уж там, за МКАДом, долечивать буду.

— Хорошо… ладно. — Лазарев кивнул. — Но хочу предупредить, что ночи здесь… м-м… мягко говоря, жутковатые. Да еще и дверь еле держится.

— А почему в соседние номера не пробрались?

— Там… как бы это сказать… трупы. — Ткаченко вздохнул. — А дальше по коридору все непонятным мхом каким-то заросло и за дверями огоньки нехорошие.

— Молодцы, мужики. — Семен даже сплюнул с досады. — Нашли отличный схрон. Ничего не скажешь.

— Ну, извиняй. Во всех ближайших домах кто-то от большого ума двери заварил, видно, жильцы эвакуировались и проявили, так сказать, инициативу. В окна тоже не вломишься — решетки, да и как тебя, лося такого, да еще и поломанного, наверх понимать прикажете? Кушайте, что есть. Ночь пересидели и еще одну, значит, переждем.

— Соседи хоть… спокойные? — спросил Шелихов.

— Да, активности никакой… да там уже, считай, только кости остались, признаков матричных изменений не нашлось. С верхних этажей тоже пока ничего не заявлялось, хотя звуки были, кто-то ходил… ну, если что, отобьемся.

— Мне бы вашу уверенность, наука… — пробормотал Семен.

Сталкер, охая, натужно кряхтя, все-таки поднялся на ноги и, тяжело, неуверенно переступая, подошел к окну. Организм, похоже, не получил никаких калечащих повреждений, и кости, за исключением двух ребер, тоже были целы. Болело, правда, все, и ходьба давалась с трудом. «Ладно… кости целы, мясо нарастет», — подумал Семен и посмотрел в окно, тяжело облокотившись на подоконник.

Похоже, сухость и жара должны были вскоре сойти на нет. В вечернем небе собиралась могучая гроза — за Останкинской телебашней было все черным-черно, только сверху, почти в зените, тьма плавно переходила в громадные ватные клубы, разбегавшиеся на высоте в некоторое подобие наковальни. Грозовое облако полыхало дрожащим розоватым огнем, и даже через открытую форточку чувствовался удушливый мертвый штиль, каким он и бывает перед особенно крепкой грозой, когда от ветра ломаются сучья деревьев и летит шифер с крыш. Заходящее солнце еще подсвечивало золотом края облаков, но с каждой минутой на улице темнело все сильнее, а в тишине вымершего Города все лучше слышен был далекий пока еще, но густой, тяжелый рокот громовых ударов.

— Ишь, погодка поменялась… в Зоне грозы плохие были. Всегда какая-нибудь дрянь, да случалась, — поделился опытом Шелихов. — Похуже иных вспышек бывало.

— Здесь другая Зона, Семен… к великому сожалению, они все разные, — печально вздохнул Лазарев. — Еще одна беда для нашего Центра. Никакой системы, никаких постоянных закономерностей, ничего…

— Ну, вроде ты нашел зацепку, сам говорил. — Ткаченко кивнул в сторону рюкзаков. — «Диск Лазарева», чем не название?

— Ай, да ну вас, капитан. — Лазарев смутился. — Дадут буквенный индекс да номер, у нас анобы именами ученых называть давно уже перестали. Да, конечно, зацепка. Но сколько их было уже, зацепок этих? Десятки теорий, и все провалились. Думаете, моя лучше или хуже? Добро, если подтвердится, мы хоть знать будем, в каком направлении копать.

— Да подтвердится, куда она денется. Зря мы, что ли, тут столько лазили? — усмехнулся капитан.

— Надеюсь, — коротко, как-то бесцветно буркнул ученый, и на этом разговор закончился.

Блеснуло уже намного ярче, и Семен боковым зрением успел заметить, что молния попала в телебашню. Через некоторое время в небе заворочались громовые раскаты, с каким-то зубным звуком задребезжало стекло в треснувшей раме, и с волной пыли и мелких бумажных обрывков прилетел первый шквал. В приоткрытое окно с шумом и дробным грохотом крупных капель проник свежий, прохладный воздух, чистый и вкусный, словно там, за стеклом, не было Зоны, смерти, и дома не были брошены, а люди просто спали или попрятались от дождя. Из окна видно было, как после отдельных крупных капель на теплую пыль и размякший от дневной жары асфальт упали длинные, волнистые космы сильного ливня. Дождь лил настолько густо, что вспышки молний выглядели как-то тускло, а в шуме дождя смягчались раскаты грома. Ветер сотрясал стекла, шелестел в вентиляции, где-то на верхних этажах гостиницы стучало под порывами открытое окно, а в те моменты, когда между стенами ливня появлялись просветы, Шелихов различал в темноте улиц синие вспышки и тусклые радуги в черных провалах дворов. На дороге уже начал собираться мутный, пенистый поток, и тяжело, многотонным ударом в землю ахнула гигантская аномалия, втянувшая в себя серые струи несущейся по асфальту воды.

— Обмывают Город… — очень тихо проговорил Ткаченко и, словно смущаясь Шелихова и ученого, быстро перекрестился. — Знаете, как перед похоронами принято…

— Есть небольшая надежда, что очаги регрессируют, — сказал, пожав плечами, Лазарев. — По крайней мере здесь развитие Зоны идет иначе, нежели там, у Припяти. Может, оно и пронесет, и Город восстановится со временем.

— Не очень похоже на то, — буркнул Семен. — Чтоб Зона захваченное обратно вернула… как же. Держите карман шире.

Ученый хотел было сказать что-то, но потом сокрушенно вздохнул и молча отмахнулся.

За окном полыхнуло ярким синим светом, и в тот же момент, казалось, прямо над гостиницей разломилась в небесах засохшая ветвь исполинских размеров. Даже дождь притих после короткого, но оглушительного громового раската, но потом возобновился с новой силой. Семен услышал, как где-то за стеной тихонько зажурчала вода — видно, дождь проникал в само здание через прохудившуюся крышу.

Ливень постепенно сходил на нет, и через полчаса, уже в темноте, с неба падал спокойный, ровный ночной дождь, и было хорошо слышно, как звонко плюхают капли в пузырящиеся лужи — словно на улице кто-то тихонько, вразнобой аплодировал прошедшей грозе. В небе еще громыхало, вспышки далеких молний выхватывали коротким дрожащим светом контуры черных многоэтажек, блестели в умытых дождем стеклах. Изредка в темноте видны были блуждающие огоньки и жутковатые, тусклые ночные радуги над мокрым асфальтом, и слышалось частое, бессвязное бормотание и короткие взвизги какой-то некрупной твари на автостоянке. Сверху, как и говорил Лазарев, кто-то действительно начал ходить — Семен слышал тяжелые, неуверенные шаги, словно постоялец сверху решил проверить ударами пяток прочность полов. Ткаченко, щелкнув предохранителем дробовика, уселся напротив двери, подпертой на всякий случай письменным столом.

— О, опять началось… зараза, — прокомментировал он. — Еще на одну ночь, наверно… на нервы очень действует. Надеюсь, сюда не припрется. Как думаешь, наука, что за сволочь там наверху дискотеку устроила?

— Предполагаю, что матричный организм, скорее всего первого типа… — Лазарев посмотрел на потолок.

— С чего ты так решил?

— Ходит на двух ногах, это слышно. Движения неуверенные, оступающиеся, шатается по кругу… из гостиницы ни вчера, ни сегодня он не вылезал. Бормочет периодически, голос характерный…

— Ты что, и голос слышишь? — поежился Ткаченко.

— Да… иногда доносится, — кивнул ученый.

— Там не зомби, а целый слон, наверно, топчется. — Шелихов отвернулся от окна и, прихрамывая, пошел к кровати.

— Еще один довод за «матрицу»… — согласился Лазарев. — Первичная, по телу… и скорее всего либо разбухло там все, это с ними в сырости бывает, или же зарос местным лишайником.

— Это как? — опешил сталкер.

— А… достаточно распространенное явление в последнее время. — Лазарев достал ПМК и начал выводить на экран фотографии. — Вот… ксантория монстера… странная форма, быстрорастущая — за год матричный организм покрывается наростами толщиной с ладонь, и общий вес лишайника иногда достигает двадцати килограммов. Гифы прорастают по бывшим кровеносным сосудам, как и у «трута-зомбееда», но в отличие от грибковой саркофаги, которая вскоре уничтожает «матрицу», ксантория монстера как-то уживается с кадавром… тот даже в весе набирает. Думается мне, здесь имеет место симбиоз.

— Твою ж мать, а… — Шелихов сокрушенно вздохнул и отвернулся от фотографий. — Зона, паскуда, до чего же ты на выдумки богата…

— Что вы хотели от аномальной эволюции? — хмыкнул ученый. — Это, поверьте, не самый странный случай из тех, что мы наблюдали. Встречается даже множественный симбиоз и нечто такое, чему пока не найдено подходящих слов…

— Гадость это все… исключительная дрянь на нашу голову, — ворчливо заметил Ткаченко. — Где гарантии, что эта ваша ксантория не вздумает на мне прорасти, а потом и на всем человечестве? Сколько несусветной, адской заразы зреет в Зонах… эх, наука. Как же мне хочется, чтоб ваш Центр поскорее такую пилюлю выдумал, чтоб от этой дряни планету вылечить.

— Гадость, возможно… — кивнул Лазарев. — Но, Андрей, не только ведь пакости на этих землях встречаются, но и вещи, очень полезные во всех смыслах. К примеру, по версии профессора Смольянинова, именно Зона станет нашим спасением в том случае, если мы не позволим ей стать нашим гробом. Без всех этих анобов цивилизацию ожидали бы неприятности такого масштаба, что по сравнению с ними несколько аномальных пятен покажутся просто пустяками. Мы были, да и сейчас пока еще балансируем на грани, отделяющей нас от настоящих катастроф. Знаете, не астероидов надо нам бояться, не концов света и прочей чепухи, а того, что стремительно кончаются запасы ископаемого топлива. Знания и материалы, вынесенные из Зоны, помогут решить эту проблему. А сколько еще кризисов в мире? Вода, пища, загрязнение почвы — возьми любой пример и получишь такие перспективы на будущее, от которых волосы, извиняюсь, дыбом поднимаются. Если в ближайшее время не случится крупной научно-технологической революции, то на старых методах хозяйствования мы далеко не уедем… и ключ к новым открытиям и прорывам, к сожалению, только один.

— И это, конечно, Зона, так вами обожаемая… — капитан покачал головой. — Знаете, профессор, была еще там, на старом месте службы, компашка сталкеров. Вот точь-в-точь вашими словами говорила, а на деле были они раздолбаями и бандюками, каких свет не видывал. Так вот они…

— Лично знаком был? — перебил капитана Лазарев.

— Нет, но… данные поступали от командования, отчеты…

— Вот и не болтайте, уважаемый, о том, чего не знаете, — жестко, чеканя слова, отрубил ученый. — Знаете, капитан, что я полагаю под одним из самых неприятных качеств человека?

— Что же?

— Брать на себя смелость рассуждать, а то и спорить о вещах, в которых оный человек соображает ровно настолько же, сколько одно известное парнокопытное в цитрусовых культурах. — Лазарев сердитым, быстрым движением поправил очки. — Особенно неприятно, когда такое качество обнаруживается в человеке сравнительно неглупом и рассудительном в прочих вопросах.

— Эк вас, батенька, разобрало, — с усмешкой заметил Ткаченко. — Ладно, молчу… говорю же, командиры нам сверху давали именно такие данные, и у меня не было повода, да и права сомневаться в выкладках штабных аналитиков. Тем более что от вашего Центра мы никакой информации в то время вообще не получали.

Сверху в пол грохнуло особенно громко, и с потолка упали мелкие лепестки побелки. На этот раз и Шелихов услышал низкий, бормочущий голос и несколько влажных шлепков — словно на пол вывернули большую кастрюлю загустевшей каши.

— Определенно, матричный организм… — Лазарев мельком взглянул наверх. — Посмотреть бы, что собой представляет. Не исключено, что новый тип…

— Нервы у тебя, наука, просто-таки удивительные, — негромко и как будто даже с завистью проговорил Ткаченко. — Военный бы из тебя отличный получился, не вопрос.

— Не служил. — Ученый пожал плечами. — Ну, разве что инструктажи были в армейской части, да на полигон несколько раз возили перед первым выездом в Зону, с автоматом учили обращаться.

— Ну, каждому свое… — Капитан пожал плечами. — Просто такие люди в армии ценятся, учти это. А вот я, наверное, с армией, ежели вынесет нелегкая из Москвы живым и здоровым, контракт продлевать не стану. Хватит с меня Зоны… денежку заберу, и подальше отсюда. На Байкал… дядька у меня там живет, старик уже совсем. Все звал пожить, с квартирой помочь обещался и так, по мелочи. Эй, наука?

— Ну, что?

— Есть поблизости от Байкала что-нибудь аномальное?

— Насколько мне известно, нет.

— Вот и чудно.

Капитан покопался в рюкзаке, подбросил и поймал банку тушенки.

— Ну, что, друзья-товарищи? На троих?

— Да, давай, натощак ночь пережидать неохота, — согласился Шелихов, и Ткаченко, ловко орудуя складным ножом, вскрыл банку и разделил жирное, волокнистое мясо на троих.

— М-да… тут и свинины, считай, нет. Соя, чтоб ее… ну, неужели, едрена корень, нельзя сделать нормальную тушенку? — выругался военный. — Пусть и дороже, черт с ней, на нормальную консерву я бы без вопросов раскошелился. Разве трудно сделать по советским стандартам, есть ведь технологии наработанные.

— А нынче все так, капитан. — Шелихов без возражений начал уминать свою порцию, используя вместо вилки кусок галеты. — Ничего настоящего нет. Думается мне, не из экономии дерьмо в банки закатывают, а просто потому, что время такое. Ненастоящее. Ну и ведь все равно купят да сожрут, я вот, например, лопаю, чего и вам советую.

— Да ну, к черту… дрянь… шкура одна, сало да соя. — Ткаченко подошел к окну, приоткрыл скрипнувшую раму и вышвырнул свою порцию на улицу. — Пусть ее мутанты жрут… глаза б на нее, заразу, не смотрели. У нас на блокпосте с точно такой вот бурдой каждый день обеды были. Вся разница, что вчера с картошкой, а сегодня с клейстером — повар, скотина, вечно макароны в кашу разваривал.

— Зря выкинул. — Шелихов вздохнул. — Знаешь, капитан, верю я, что жизнь тебя всяко швыряла, но то, что ты ни разу не голодал, так это факт. Нам бы в схроне после недельного поста и последнего сухаря, вчера догрызенного, да вашего клейстера с тушенкой навернуть. Небось и ты бы не отказался, на сталкерской диете немного посидев.

— Уж лучше голодать, чем что попало есть…

— И лучше одному, чем вместе с кем попало, — закончил Шелихов.

— Ну, ничего себе. — Ткаченко покачал головой. — Хайяма читал, сталкер?

— У меня, капитан, неоконченное высшее, — усмехнулся Семен. — Я мог бы стать филологом, любезнейший.

— Так вроде ж ты гопничал, сам говорил…

— Одно другому, видишь ли, не мешало. — Шелихов пожал плечами. — Это уже потом совмещать не получилось.

— Ну, ясно. Я-то уж подумал, что сталкеры книжки читать начали, — хмыкнул Ткаченко.

— Это ты зря, друг. — Шелихов покачал головой. — Зона как ничто другое способствует чтению. Но, правда, опять-таки все от человека зависит… вот как с верующими, помнишь? Если верил так, потому что как бы все верят, мол, положено, то в Зоне такой про веру в неделю забудет. А вот если хоть чуть есть в душе искра — непременно разгорится. Зона, как бы это сказать, натуру человеческую увеличивает, выпячивает, что ли. Был человек дряньцо, ну, значит, будет большая дрянь. Был, пусть и глубоко в душе, ну хоть немного стоящим, не пустым — значит будет нормальным, надежным мужиком. Зона выломает и выжжет все, что было понарошку… останется только настоящее.

— Ну а если человек, скажем, сам весь «понарошку»? — поинтересовался Лазарев.

— Значит, перемолотит его самого. Быстро и жестоко, — отрубил Семен. — Придет, бывало, какой-нибудь ферт, весь из себя при снаряге, морда кирпичом, пальцы в дверные косяки не пролезают. И если он хоть десяток самолучших проводников наймет, научными детекторами обвешается с ног до головы, то он все равно покойник в тот самый момент, как внутрь Периметра зайдет. Гарантированный труп. Потому что он весь… как бы это… не такой. Не настоящий, видимость одна человека. Умрет в первой же ходке, да не просто умрет, а за собой и проводников утащит, которые по недомыслию или жадности за деньги купились.

— Так ведь это… так называемые туристы ведь бывали, факт. Сам видел, — возразил ученый. — Некоторых мы даже через НИИ утверждали, не бесплатно, конечно, институту польза.

— Было такое, — согласился Семен. — Но вспомни, наука, всех ли ваших туристов сталкеры сопровождали? Со всеми ли идти соглашались?

— Ну… нет. Не со всеми, — подумав, ответил Лазарев. — Бывалые сталкеры отчего-то с дорогими гостями наотрез идти отказывались, а другим доверять жизни таких людей как-то не с руки. Что интересно, и деньги предлагали неплохие, и солдат в сопровождение, даже техникой обеспечивали по мере возможностей, а эти упрутся, и все, ни в какую. До скандалов доходило.

— Вот видишь… там понимание человечьей натуры быстро приходит.

— А ты? — спросил вдруг Ткаченко.

— Что я?

— Ну, повел бы меня или вот Игоря, если бы мы к тебе там попросили в Зону отвести?

— Ни за что. — Шелихов покачал головой.

— Это почему?

— Потому что я вообще никогда не брал себе в Зону довесков, — ответил Семен. — Да и не особенно ко мне и подходили. Народ, видишь, в курсе был, что Серый никого с собой не берет, а кто был не в курсе, тем я популярно объяснял в вежливой или не очень форме.

— Тогда зачем в этот раз взял? — спросил Ткаченко.

— У меня особо выбора не было, капитан. Я от своего страха заживо гнил, уже вешаться собирался, сил никаких не оставалось так жить. А тут Гавриил очень кстати меня из-под следствия вытащил да вкусных шприцов отсыпал. Я ведь не хотел, хотя нет, не так, не мог сюда идти, один или с вами, но потом решился… такой клин, ребята, только клином и вышибают.

— Ну, о нас ты особо не думал тогда, верно, сталкер? — тихо поинтересовался Лазарев. — Тебе ведь главное было или помереть тут, или наконец от страха своего избавиться.

— Без обид, наука, так оно и есть, — кивнул Шелихов. — Думаешь, мне деньги настолько нужны, чтобы ради них в Зону лезть? Брось… всю жизнь малым обходился, не надо мне было ни покупных баб, ни московских квартир, ни дорогих машин. Хватает на жизнь, и то ладно. И уж тем более не ради вашего научного развития я сюда сунулся. Просто болело очень, а здесь был шанс, что либо вылечусь, либо наконец сдохну правильно, как сталкеру положено, все лучше, чем в петле висеть.

— О нас ты не думал… — повторил Лазарев после долгой паузы.

— Издеваешься, Игорь? — Семен улыбнулся. — Неужели ты считаешь, что мне, Серому, было просто-таки необходимо вас живыми и здоровыми сохранить? Конечно, интерес был за вас немного впрячься, так как, вернись я один, проблем бы нарисовалось немало, да и в незнакомые места лучше вдвоем-втроем ходить даже одиночкам.

— Фига се… — усмехнулся Ткаченко.

— А то… вы знаете обо мне больше всех ныне живущих, господа хорошие. Соответственно, иллюзий строить не нужно было, что я за фрукт и под каким соусом меня едят.

— Тогда зачем ты пошел вместо меня в аномалию, Семен? — тихо спросил Лазарев.

— Значит, так было надо, — туманно ответил Шелихов. — Захотелось вот мне вместо тебя шкурой на благо науки рискнуть.

— Ерничаешь… — вздохнул ученый.

— Не. Это он просто в хорошем поступке признаться стесняется, — предположил Андрей.

— Много ты про меня знаешь, — огрызнулся Шелихов. — Ну, да. Накрылся бы там наш профессор, к гадалке не ходи. И да, мне очень не хотелось, чтобы он там накрылся, это правда. Да только, товарищ капитан, на мне столько всего висит, что этот поступок мне не зачтется. И на сделку с совестью я не ходил, ибо с этой госпожой не имел чести быть познакомленным. Так что если ты на это намекаешь, то забудь.

— Тогда зачем полез?

— Блин… черт с вами. За свободой я полез. За чистым воздухом. Клин там валялся подходящий.

— Да-а… — Ткаченко пожал плечами. — Может, скажешь по-русски?

— Сказал уже. Отвали, капитан, все равно не поймешь.

Шелихов осторожно улегся на кровать, крякнул от боли в многочисленных синяках и ссадинах. Кольнуло в боку, Семен ощутил, как тихо хрустнуло сломанное ребро.

— Я спать, народ… не будить до утра. Уж извиняйте, что дежурить не смогу. В Зоне битый небитых вывезти не сможет.

Семен закрыл глаза. Сон не шел к нему, не столько даже из-за боли во всех суставах и жжения ссадин, сколько от предчувствия чего-то странного, что должно вскоре случиться и перевернуть его жизнь. Это чувство щекотало сердце, и Шелихов не мог успокоиться, хотя одновременно и боялся, и очень ждал перемен в своей жизни, не столько даже внешних, сколько внутренних, глубинных. Это ощущение было незнакомо Семену, хотя тот предполагал, что это не что иное, как та самая загадочная, недоступная прежде интуиция, сталкерская «чуйка», проснувшаяся в нем после безвозвратной смерти Серого.

Шелихов ощущал в себе совсем иного человека. Прошлое, конечно, оставалось с ним, но, правда, уже не имело прежней власти, а просто уныло плелось позади, изредка напоминая о себе гнусными, серыми воспоминаниями, но Семен уходил от него все дальше, почти не оборачиваясь на страшные, но такие знакомые картины. Это не было прощением, нет, да оно, в сущности, не так уж и требовалось ему — Шелихов очень хорошо понимал, что все содеянное навсегда прикипело к душе, и в мире попросту не существует той силы, что смогла бы очистить Семена от прошлого. Конечно же, не помогла странная исповедь двум чужим людям, знакомство с которыми должно было закончиться после экспедиции. Не особенно пошла на пользу и ходка эта, за исключением, пожалуй, того вынужденного геройства в аномалии. Даже этот странный препарат, чуть ли не колдовская водичка с непостижимым образом записанной на ней целебной информацией, не вылечил Семена, хотя, конечно, помог, очень помог. Шелихов понял вдруг, что это просто время пришло, свершились какие-то непонятные ему самому законы, судьба вывезла его на проложенных кем-то заранее рельсах в брошенную, зараженную Зоной Москву, к этим людям, к аномалии и даже, может быть, к резкой боли в боку от сломанного ребра. Что от него, Семена, требовалось лишь одно — согласиться на этот рейд в Зону. Что именно тогда от его согласия и зависели те рельсы, по которым медленно, но верно отстукивали колеса времени, увозя его к завтрашнему дню.

— Что-то будет… — тихо буркнул Семен и заснул.

Ему почему-то снились холодный ветер и снежная крупа над холмистой серой равниной, по которой долго и тяжело брели два закутанных в какое-то пестрое тряпье человека.

Отлежаться так, как на то рассчитывал Семен, не получилось. Утром болело все тело, да так, что Шелихову пришлось до скрежета сжимать зубы при первых попытках подняться. Встав с кровати и при помощи Ткаченко заменив повязки, Шелихов какое-то время хромал по комнате, морщась и сдавленно матерясь сквозь зубы. Все было плохо. Обычный дневной переход становился почти невыполнимой задачей — колено правой ноги вздулось и посинело, хотя вчера еще эта травма, и, судя по всему, серьезная, не давала о себе знать на общем фоне.

— Вот же сволочь… изжевала меня та поганка, мужики. — Сталкер сел на кровать и осторожно прощупал вздутое болезненное колено. — Подпортил я сустав, пока обратно выползал, помнится, что-то как будто хрустнуло в нем…

— Идти не сможешь? — спросил Лазарев.

— Попробую. Но вот мой баул тебе, наука, все же придется взять. Не думай, он тощий, хабаром наша ходочка покамест небогата. — Семен кивнул в сторону рюкзака. — Повесил бы на товарища капитана, да он, подлец, автомат свой выбрасывать не хочет. Будет, как дубиной, от тварей отмахиваться.

— Не положено неисправное оружие бросать, сталкер. За это может быть такая штука, как военный суд. В мирное-то время статья положена не слабая, а сейчас тем более по голове не погладят. Нельзя.

— Ну, таскай, мне-то что. Главное, по ошибке за него не схватись, ежели какая тварь вылезет. Все… я первый, если что. Наука за мной. Ты, Андрюха, замыкай.

И Шелихов, хромая и скрипя зубами от простреливающей колено боли, спустился по лестнице, тяжело опираясь на перила. У входа, в посадках декоративных кустов, сталкер нашел засохшую, но еще крепкую рябинку с развилкой и срубил ножом грубый костыль. Чтобы «рогатка» не сильно врезалась в плечо, Семен обмотал деревяшку запасным свитером. Идти стало намного легче, хотя Ткаченко не преминул спросить, почему Серый не нашел заодно треуголку и попугая. Шелихов посоветовал Андрею засунуть все свои шуточки в глубокую аномалию, хотя при этом сам несколько мрачновато улыбнулся. Хотя и неприятно резануло почему-то упоминание о Сером… ну, не хотели напарники признавать того факта, что сталкера с таким именем больше нет.

С другой стороны, путь на ВВЦ оказался на удивление «чистым» — хоть «Шелест» и фиксировал относительно высокий фон аномальных энергий, самих аномалий было немного, да и те Семен замечал издалека. Мало того, уже у монумента покорителям космоса, который, кстати, внешне совершенно не пострадал, хотя и находился почти в эпицентре вспышки, деревья не были мертвыми. Единственное, листва на них выглядела совсем не осенней. Листья были не грубые и пожелтевшие, а свежие, еще даже мягкие, какими они и бывают в середине мая, но уж никак не осенью. Правда, под молодой акацией даже издалека можно было заметить несколько костей и грязную болоньевую куртку, размокшую после ночного дождя, а по титановым панелям памятника пробегали цепочки тусклых электрических вспышек, которые видно было и при свете дня.

Семен остановился отдохнуть, только когда группа миновала до боли знакомый провал аномалии и вход в метро. Шелихову уж очень не понравились вымазанные густой черной слизью стеклянные двери и брызги на асфальте, тем более что из полуоткрытых створок с пугающим шумом вылетал сильный холодный ветер, а из-под земли слышался ровный и низкий, почти на инфразвуке, гул. Как ни болела натруженная нога, Семен упорно хромал мимо рядов торговых павильонов, похожих сейчас почему-то на пересохшие грязные аквариумы с прилипшей к стеклу пленкой водорослей. Из некоторых продуктовых павильонов несло тяжелой, тошнотворной вонью — Шелихов заметил сквозь мутное стекло коробки с вздутыми вакуумными упаковками и полопавшимися консервными банками — этим летом стояла жаркая погода. Особенно сильным стал запах возле брошенного грузовика-холодильника с эмблемой мясокомбината на борту, а под закрытыми дверями на асфальте растеклось большое зловонное пятно черно-бурого цвета. Семен отдышался, пощупал колено и грузно сел на ступеньку магазинчика подальше от воняющего после дождя грузовика.

— Машин побросали много… — Шелихов огляделся. — Целый грузовик остался… уж чего-чего, а такое авто в большой цене должно было быть, когда скарб хватали да из города поскорее выбирались.

— Их не побросали, сталкер… — Ткаченко вздохнул. — По крайней мере ученые считают, что люди здесь погибли мгновенно, в ту же секунду после развития очага. Надеюсь, что это так…

— Очень повезло, что, во-первых, был будний день, во-вторых выставка не работала, в-третьих, многие уже разъехались, но… — Ученый откашлялся. — Но это просто сократило число жертв. Признаться, мы не ожидали, что район метро «ВДНХ» в зонах особого риска… не было никаких признаков, что здесь появятся очаги. Никаких совершенно.

— Так наша аномалия там? Ты уверен? — в который уже раз спросил Ткаченко, поглядывая на арку.

— Уверен. Там она. Зонд разбился, не долетая Центрального павильона, но снимки и данные на спутник передал, что называется, по высшему разряду. Аномалия очень насыщенная, я бы сказал, мощная. Природа ее воздействия пока неясна, но по некоторым наблюдениям в той еще Зоне можно сказать, что она, да простят меня за это слово коллеги, хаотизирует сложные системы… стремительная энтропия, распад органики и немедленный синтез новых веществ, отказ любой техники в пределах аномалии. И, конечно же, моментальная смерть с очень быстрой минерализацией останков и какими-то еще пока совершенно непонятными процессами. Изучение отложено, наверно, насовсем, так как нынешние зонды мрут намного быстрее, чем успевают записать хоть какую-то информацию. Мы даже с названием и типом не определились — просто номер сто двадцать девять, индекс шесть. Нехороший, скажем так, индекс, очень нехороший… аномалия не поддается ни классификации, ни даже примерной оценке природы воздействия на объекты. Сталкеры ей меткое название придумали…

— «Чертова пасть», — подсказал Шелихов. — Не индекс ваш нехороший, наука, а подлянка эта зонная. Всего две штуки в ней хороши — то, что видна издалека, даже идиот заметит, и что убивает мгновенно, без мучений, если идиот настолько идиот, что лезет посмотреть поближе. В остальном кошмар… человек в секунду гниет и на ломти разваливается, только пятно грязное остается да костей кучка. И выглядит… ну, реально как черт знает что.

— Забыл о том, что в ней «серебряное кружево» появляется часто, — подсказал Лазарев.

— Не так чтобы уж очень часто. — Шелихов сплюнул. — Сам говорил, что ваши «ботаники» всего несколько штук на руках имели, да и те продали.

— Нашим «ботаникам» ваши сталкеры их редко приносили, — парировал ученый. — Хорошо, если одно «кружево» из десяти к ученым попадало, а не в лапки контрабандистов. Ваши сталкеры народ несознательный и в высшей степени на презренный металл падкий.

— Ага… было бы странно, если б они вокруг научных бункеров на цырлах прыгали и хабар по пять рублей за штуку сдавали с вежливыми поклонами и лобызанием ручки. Мол, милостивцы наши, кормильцы, а не изволите ли «серебряное кружево» принять и пятак на водку выделить?

— Не пятак на водку, а почти шестьдесят тысяч рублей плюс добавка в двадцать за особо редкие виды анобов. Итого восемьдесят. Ничего себе пятак на водку… у нас некоторые ученые столько за год не получают.

— А Слизняк, что в одном подвальчике на севере обитал, за «серебряное кружево» без лишних вопросов триста пятьдесят тысяч выкладывал. Хочешь — на руки, хочешь — сразу на счет в банке. Вот и подумай, наука, к кому сталкер с редкой лялькой побежит. Жадничать не надо было, ребята. Все равно ведь внакладе не остались бы.

— И это, кстати, правда… значит, сталкер, эта сволочь их по триста пятьдесят скупала? Вот же гнида… черт возьми… а мне цену заломил, что хоть плачь.

— Там особенная экономика, капитан, — невесело усмехнулся Шелихов. — Кстати, наука, не в курсе ли ты, случаем, сколько за одну такую штучку ваш Центр получил, когда ее за бугор сплавил?

Лазарев помялся, после чего буркнул:

— Это не совсем точная информация, но… по некоторым данным, двадцать шесть миллионов, если в пересчете на рубли.

— Патентованные, высококачественные идиоты, — с каким-то злорадством проговорил Семен. — Дайте два, пожалуйста. Что, ну, объясните мне, дураку неумному, что мешало вам, «ботаникам», закупочные цены поднять на уровень барыг? Ну, неужели бы вы проиграли, собаки страшные? И всех бандитов бы заодно перевели как вид…

— Угу. Забавно слышать от бывшего бандюгана, — вставил Ткаченко.

— Ну-ну. Укусил, ладно. — Шелихов сплюнул. — Только я не со своего интереса сейчас разговор веду, если ты еще не понял. Тем более я три года честную сталкерскую лямку тянул, с прошлым завязать пытался, причем успешно, пока недавно опять кровь пустить не пришлось. Наука вон быстро сообразил, ишь, какой вид задумчивый.

— К сожалению, есть ошибки, и с этим не поспоришь, — тихо проговорил Лазарев. — Да, я согласен с тем, что администрация Центра и НИИАЗа допускала преступные промахи и глупости… но что поделать, если управленцы оказались людьми весьма далекими от науки и слишком, слишком плохо ориентирующимися в настоящих потребностях научной работы. Но ошибки учтены, сделаны выводы…

— …и поэтому, наверно, артефакты до сих пор таскают вам сталкеры-нелегалы, ученые гибнут в Зонах целыми снопами, а ЦАЯ пытается попутно с решением грандиозных общечеловеческих задач доказать буржуинам, что наши артефактики экологичны и не просто совершенно безвредны для буржуйского здоровья, а даже полезны. И в бронированных машинах под охраной за рубеж их потихоньку отправляет.

— Вы, сталкер, слишком плоско мыслите, уж извините за прямоту, — голос Лазарева набрал громкость. — Если не будет денег, то не будет и научной работы. Да, продаем! Но не самые ценные и редкие образцы, все лучшее остается в нашей стране, и с редким, уникальным материалом работают только наши институты. Ни один, заметьте, ни один аноб, имеющийся всего в одном экземпляре, не был и не будет продан за границу.

— Ладно, верю. — Шелихов отмахнулся и тут же негромко охнул от боли в боку. — Молодцы вы… мне-то какое дело. Просто привык я, наука, что все, что человек ни делает, в конечном счете в деньги вырастает. Может, и ошибаюсь я, но пока что даже повода не было в другом усомниться… ну, почти не было.

— В смысле — почти? — Ткаченко отвлекся от бинокля, в который он внимательно изучал вход на ВВЦ. — Таки был, значит, случай?

— Может, был, может, и привирают про ту историю… сейчас уже фиг поймешь, если честно. Сталкеры что рыбаки, народ в массе своей немного брехливый, чего греха таить. Истории приукрашиваются, детальками обрастают… допустим, грохнул какой-нибудь бродяга странную тварюшку в заброшенной деревне. Убожество, а не зверь — беззубый, одноглазый, что твой циклоп, шерсть вся вылезла, ноги с подвывихом, да росту метр. Пришел, рассказал, так, мол, и так, завалил я, мужики, нового монстра. Тут же внимание… ну, неужели приятно будет похвалиться тем, что скотинка эта на ногах особо не стояла, куда уж ей кидаться, и с одной пули сразу и откинулась? Не-е, мужики… она будет ядом плеваться, и так, что зеленые струи из дырок, где зубы быть должны, в миллиметре от глаз пролетели. Второй рассказчик вспомнит, что глаз у твари гипнотизирующий, и она им глюки наводила. Третий росту ей добавит. Четвертый сфотографирует даже, причем так, что на фотке не видать ни хрена, но что и где, он пальцем покажет. И если десятый бродяга тому первому расскажет, какую крякозябру в Сафоновом Ручье видали, тот даже и не догадается, что речь на самом деле о его уродце-заморыше, очередной короткоживущей ошибке Зоны.

— Эк ты завернул, Семен, — хмыкнул Ткаченко. — С этим понятно, хорошо… ты хотел что-то рассказать про случай, когда люди не за бабки рубились.

Шелихов опустил глаза, как-то рассеянно пожал плечами и принялся разминать страдающее колено. Капитан и ученый уже успели даже перекинуться парой слов, обсуждая, как лучше будет пройти на территорию выставочного центра, когда Семен заговорил.

— История эта ходила среди многих бродяг… причем больше половины были даже знакомы с теми, о ком и рассказывали не то сказку, не то и впрямь настоящую легенду. Споров много было о том, как все закончилось, но факт, что эти люди жили в Зоне, ходили по ней вместе и, говорят, вместе и пропали потом. Мужик бывалый, очень грамотный относительно Зоны и этой же Зоной страшно битый, и девка с ним, сталкерша, значит, тоже отличным спецом была, вместе они всю Зону вдоль и поперек излазили.

— Слышал что-то такое, — кивнул капитан.

— Да, точно, не легенда это… я вот, правда, не застал, но профессор Зотов про них немного рассказывал, — добавил Лазарев.

— Не помню, как звали, да это и не суть… мужика вроде не то Сокол, не то еще как. Девку-то уж тем более не упомню. Их редко по именам называли, чаще просто — «парочка». И разговоры… мол, в Хлебникове парочка ходила, а мы фиг, даже соваться стремно. У Кривого Леса тропинка их, точно ходили они, там потом отряд Бамбучи гробанулся. Да, и в город точно заглядывали, и по Гнилым Выселкам, и на цементном заводе их схроны есть.

— В чем суть-то?

— А в том, мужики, что девка эта потащила своего мужика к знахарю за семь верст по Зоне. Не то в аномалию он влез, не то башней повредился, как я в свое время. В общем, не повезло ему, скажем так, смертельно. В Зоне дружба особая… волчья, я бы сказал. Каким бы ценным напарник ни был, но если ноги ему в аномалии оттяпало, он и сам в Зону больше ни разу не ходок, и товарищу очень, очень большая проблема. Ну, не дотащить по болотам и аномалиям. На раны, на кровь, да даже просто слабость от болезни вся нечисть Зоны сползается, и несдобровать тому, кто раненого или ослабшего на горбу тащит, — и его не спасет, и сам сгинет. Да если даже и дотащил, принес покалеченного до лагеря, пусть даже до институтских докторов — ну, кто его, скажите на милость, бесплатно лечить станет, если сталкер ни в одной бумаге не числится? А платно — он по причине потери здоровья в Зону не ходит, хабар не носит, деньги поэтому сразу йок, нету. А другой сталкер платить не будет — самому бы концы с концами свести, долги заплатить, тушенка, патроны, ремонт и хоть чуть на черный день, зря, что ли, жизнью рисковал в Зоне этой проклятой. Поэтому напарник, даже самый надежный, буде таковой перегорит или конечности потеряет, уже не напарник, не друг, а обуза, причем опасная. И все это прекрасно знают. Поэтому, когда мужика того прибило Зоной до полусмерти, сталкеры заранее поминать его еще живого стали. Никто не подписался до знахаря его тащить — денег у парочки уже к тому времени не было ни копья. Нормальная сталкерша, ну, то есть обычная, погоревала бы слегка да дождалась, когда яму копать надо будет. А потом дальше Зону топтать без печали.

— Она не бросила, верно? — Ткаченко зевнул. — Сто пудов легенда. Я свою Ленку, конечно, ценю и уважаю, но бабы они и есть бабы, пускай уж не обижаются. Нельзя им ни в Зону ходить, ни оружие в руки давать, ни мужским делом заниматься. Это не их совершенно… ну, какой из бабы сталкер или солдат? Километр по пересеченной, и язык на плечо, ой, пяточку натерло, ой, мокро, холодно, крапива, да еще комары замучили, куда мы идем, а давай домой, я не могу больше. И это не потому, что тупая или капризная, ни фига. Просто — баба. Дом, дети, борщ, стирка. В этом окружении она своя, ей просто, там ее знакомое и привычное дело. Все, что кроме вышеперечисленного, от лукавого, и оно ей реально не надо. Если баба умная, то она это понимает и не рыпается. Не ее дело мамонта домой носить, из автомата стрелять и наравне с мужиками воевать или, там, науками разными заниматься. А уж если командовать возьмется, так это полный аллес. Немцы вон верно подметили — «киндер, кюхе, кирхе», то бишь дети, кухня, церковь. Все, господа. Сколько бы всякие дураки ни кривились, но мое мнение таково, что не насильственное принуждение к такой роли, нет, а реальная возможность счастья женщины в таком качестве. Просто нужно это вовремя осознать, это уже вопрос житейской мудрости. Так что дурак ваш сталкер, что бабу с собой в Зону таскал. Ей бы дома сидеть, из Зоны его ждать, котлетки жарить да кофей варить, ибо мужик голодный вернется.

— Как от тебя твоя Ленка не свалила, просто диву даюсь. — Шелихов хмыкнул. — Хрена себе, домострой…

— Ей нравится, не сомневайся, — уверенно сказал Ткаченко. — Ты ведь женат не был, насколько я знаю, а судить о бабах берешься.

— Женщинах, — мягко поправил Лазарев.

— Баба мне больше нравится. Доброе такое, большое слово. Надежное, простое, крепкое. Женщина… ну, не то. С шипением да жужжанием каким-то, фу, с детства не нравилось. А вот баба — эх, красота! Крепко так, упруго и свежим молоком отдает. Слово такое емкое, что за него даже подержаться можно. И ничего оскорбительного я в нем не видел никогда, хотя Ленка, конечно, поначалу дулась, не сразу привыкла.

— Эх, капитан… сказал бы, да обидишься, — вздохнул Шелихов. — С одной стороны — вроде умный ты мужик. Но жене я твоей крепко не завидую.

— Присоединяюсь, — сказал ученый.

— Ну, это всегда пожалуйста, я же не навязываю свое мнение. — Ткаченко развел руками. — Только вот в чем, товарищи, фишка… я давно женат, а вы, насколько я понял, ни разу в таком качестве не были. На сем дискус предлагаю завершить и сказочку дослушать.

— Как скажешь, — легко согласился Шелихов. — А девка та мужика своего не бросила. Это не легенда, а факт, об этом даже ботаники НИИ в курсе были, а этот народец в сказки особо не верит.

— И что, тащила?

— Тащила. Спасла. Все спустила, что в Зоне они набрали, в ходках они не были долго, да и знахарю тому зонному все время лечения по хозяйству вкалывала, чтоб только вылечил… ну, тот дед и так бы помог, конечно, добряк. И перегоревший полутруп, который в Зоне однозначно не жилец был, поправился, оклемался и снова начал в ходки выбираться. И, ребята, хоть стреляйте, но я ни разу не смог помножить этот случай на привычные мне цифры… не деньги, не выгода, не выживание, наконец, так как Зоной трехнутый в Зоне уже не жилец, никогда до этого такие вот сталкеры не поднимались, жизнью их затаптывало.

— Фигня, извини. — Ткаченко отмахнулся. — Не верю. Не может, во-первых, девка мужика по буеракам на горбу переть. Физически не может, у нее организм просто не выдержит. Тем более, по Зоне… вы себе представляете девку посреди аномалий, чтоб она дорогу проложить смогла? Там, где мужики мрут по-страшному, ну, неужели она пройдет. Бред, ребята, сказочки.

— Рассказывайте дальше, Семен, — попросил Лазарев.

— Рассказывать особо нечего… ходили они после этого еще какое-то время, а потом на местную сетку сообщение разошлось, что сгинула парочка в аномалии. Только новость эта сразу непопулярной стала, не очень-то ее и распространяли… не хотелось бродягам ни слушать о том, ни говорить, хотя поминки вроде все же сочинили на нескольких сходках.

— Почему же не говорили? — удивился ученый.

— А… да просто все на самом деле, — вздохнул Шелихов. — Сталкер в массе своей человек очень усталый… нет, не физически, хотя это, конечно, тоже есть. От волчьей своей жизни устает он крепко, от денег, ходок, косых взглядов, патрулей у нейтралки, барыг. Особенно плохо бывает, если хоть чуть души есть у человека… ну, одиночество. Лютое. В Зоне ведь друзей только новичок или наивный заводит, доверять другому человеку там особенно опасно. А тут вон история, отдушина, огонек, чтоб сердце втайне погреть. Сидит бродяга у костерка, слушает, как та парочка по Зоне ходила, что делала, как они друг за друга держались, и нет-нет, да теплая такая мыслишка кольнет в сердце — «а что, мол, есть ведь тут какое-никакое, а счастье. Вдруг и мне вот так же фартанет, как тому придурку, встречу свою сталкершу». Без таких мыслей человеку ну совсем плохо… поэтому и не говорили об их смерти. Не хотелось никому об этом слушать… тошно, знаете ли.

— Ну и конечно, потом их живыми видели… — сказал со скепсисом Ткаченко. — Это уж факт.

— Да, видели… слухи были, конечно. Подхватывались и разносились сразу — мол, вон там парочка появлялась, туда заходила, видели их там-то и там-то. Только вот все разное болтали… не проверить, правда или нет… но что они пропали потом насовсем, это точно.

— Слухи покрутились, пока всем это не надоело, и о них забыли. Просто все.

— Да, капитан, может, и так… но Зона паршивее после их ухода стала. Звероватее.

— Сами вы как думаете, Семен? — поинтересовался ученый. — Может, и впрямь выжили они?

— Да ну, нет, конечно… погибли они, — хмуро буркнул Шелихов. — Сталкер один, Фреон, искал их, долго искал, потом, говорят, с горя спился и тоже пропал. Они, видишь ли, большими друзьями ему были. Вроде как настоящими даже… а то, что он их на самом деле искал, так это факт. Я этого Фреона не раз видел, хмурый такой мужик, взгляд волчий, молчун, особо ни с кем не общался, как и я, в одиночку да особнячком. Единственное, очень был классный сталкер, настоящий. Ну, пока за воротник закладывать не начал…

— Хочешь сказать, парочка и в самом деле была, так, что ли? — задумчиво спросил капитан. — Не выдумали ее?

— Да, точно была. Ну, раз уже при мне Фреон поисками занимался, говорят, чуть ли не в Мертвый Город ходил… да и, по ходу, пацан один из моей покойной ныне бригады как-то в бинокль видел их. Говорил, вдалеке проходили двое, мужик как снег седой, хотя вроде и не старый, и девка тоненькая, оба в классной защите и при стволах. Далеко шли, он и не стал стрелять или подходить. Я, видишь, его в разведку тогда посылал, одну тропу сталкерскую посмотреть, он и сидел тихонько, аккуратный был пацан, при мозгах и не брехливый. В общем, других бродяг там так и не было, потому тропу мы и бросили… а в памяти отложилось. Думал я еще тогда, откуда бы в Зоне девке взяться…

Лазарев вдруг напрягся и посмотрел по сторонам. Пробормотав «Ну, надо же…», он привстал со ступенек и долго глядел в сторону арки.

— Что такое? — Шелихов забрал у капитана бинокль и начал рассматривать машины, ларьки, асфальт и смутно видневшийся сквозь синеватую дымку главный павильон ВВЦ.

— Да… так. Показалось, наверное… словно вспышка какая-то, флэшбэк… я их так называю… да ладно. Бывает. Такое ощущение, что мир как будто вздрогнул слегка.

— Не понял.

— М-м… информационная волна. Круги на воде от брошенного камня… так было, когда нас проверяли на реакцию особого пси-аноба… при подаче на объект электрического разряда голова словно куда-то поднималась, и зрение… ну, словно руки, ноги, глаза на несколько секунд становились как бы вне тела, чужими. Вот сейчас то же самое было.

— Давайте-ка, ребята, двигаться. Иначе досидимся. — Семен, покривившись от боли, поднялся, оперся на костыль. — Вперед.

И, словно услышав, из дверей дальнего павильончика с надписью «Модная одежда на все сезоны» по лестнице скатилось странное создание, похожее на голого пузатого птенца без перьев в складчатой, словно помятой шкурке. Существо хрипло запищало и, переваливаясь на тонких лапках и обрубках щетинистых крыльев, довольно резво поскакало к грузовику. За ним по ступенькам мячиками проскакали еще несколько «птенцов» покрупнее, причем один из них был трехглавым и как-то по-особенному пузатым. В павильонах и ларьках послышалось натужное скрипение, свист и верещание. Розовых, багровых и иссиня-красных комков плоти становилось все больше. «Птенцы» собирались у зловонной лужи грязи, и Семен увидел, что они, собственно, эту самую грязь и пожирают, захлебываясь и судорожно глотая комья.

— Это что за нафиг? — спросил Ткаченко, сдергивая с плеча дробовик и отскакивая сразу на три ступеньки вверх.

— По некоторым признакам, бывшие городские ласточки, голуби и воробьи. — Лазарев начал снимать целый поток подпрыгивающих и кувыркающихся тварей. — С ними встречались наши группы у «Алексеевской», и на Ярославском шоссе, при пересечении с МКАДом есть гигантская колония бывших птиц… не опасны, хотя лучше их сильно не пинать. Тушки очень токсичны и легко лопаются от ударов.

— Не вцепятся? — поинтересовался Шелихов, отпихнув костылем особо любопытного «птенца» размером с хорошего бройлера, и тварь, размахивая длинной костлявой шеей, издала звук неисправного крана.

— Нечем. — Ученый брезгливо отпихнул еще одного бледно-синего, с тонкой просвечивающей на складках кожицей. — Не опасны, хотя, повторюсь, лучше их не разбивать. Брызги летят далеко, вонь сразу же такая, что хоть одежду выбрасывай, да еще и отравиться можно надолго и всерьез. И, кстати, лучше отсюда уходить. «Птенчики» не случайно вылезли вот к этому времени.

— Что ты имеешь в вид…

Семен не договорил. Шум ветра, вылетающего из метро, немного изменился, и вскоре из стеклянных дверей появилось несколько «дубликатов». Губчатые, неповоротливые тела, дергаясь и раскачиваясь, стали разбредаться по площадке, но их тут же густой волной атаковали мутировавшие птицы. Под громкий гвалт и писк багровые шарики быстро распустили на лоскуты ноги одной из копий, и та неловко завалилась, не меняя равнодушного выражения серого проваленного лица. Мягкая, непрочная плоть на глазах растаскивалась голодными уродцами, плюс с ветром из подземки вынесло что-то, похожее на густой жужжащий дым — Семен не сразу понял, что это на самом деле рой мелких насекомых, отдаленно похожих на помесь таракана и навозной мухи. Да и то, когда одно из них село на рукав и начало потирать длинные прямые крылышки.

«Птенцы», видимо, восприняли людей как слишком крепких и твердых, но все-таки съедобных дубликатов, и потому Шелихов шел в большой компании разнокалиберных уродцев, бессильно долбающих мягкими клювами штанины, царапающие слабыми коготками ткань и часто хлопающие голыми култышками бывших крыльев. Семену стало крепко не по себе от костлявых бесформенных голов, среди которых не было двух одинаковых, от необычно длинных и при этом до смешного тонких суставчатых шей и белых гноящихся бусинок глаз, утопленных в широких багровых глазницах. Капитан дал в воздух из дробовика и, когда «птенцов» это не отпугнуло, сжег еще два патрона по особенно густым скоплениям. Как ученый и предупреждал, бывшие птицы погибали подобно сброшенным с высоты пакетам с водой, точнее, с полужидкой смесью из кишок, тонких костей и белесой зловонной слизи. Останки были немедленно подобраны с асфальта и жадно заглотаны другими, более везучими тварями. От писка, щебетания и булькающих звуков уже начинала болеть голова, по ногам сыпались множественные бессильные удары и щипки, некоторые твари пытались даже взобраться по штанинам на куртку и ущипнуть за пальцы.

— Да твою-то мать… — охнул Шелихов и начал уходить в сторону от трех внушительных тварюг, похожих на изуродованных до неузнаваемости голенастых страусов. Твари были, по всей видимости, слепы, или же просто глаз не было видно на голых шишковидных головах, на которых вместо клювов выпирали похожие на грибы-трутовики наросты. Переростки с почти собачьим лаем и захлебывающимся карканьем быстро вышагивали в стаях мелких уродцев, на ощупь выхватывая зазевавшихся и заглатывая их тут же, от чего потом отвислые, в пучках мокрых перьев бледные животы начинали шевелиться, выпячиваться буграми и судорожно вздрагивать.

— Да етит твою… зараза, сволочь. Падла… — Ткаченко начал дергать затвор дробовика. — Да что ж так не везет, что за долбаная система…

— Пошли, пошли. — Лазарев махнул в сторону арки. — Не нападают на нас… если что, у меня автомат, стрелять умею. Поспешим, капитан.

Не доходя до арки, все бывшие птицы разом отстали и понеслись назад, неловко подскакивая и мельтеша костистыми лапками, которых иногда бывало гораздо больше двух.

Шелихов покосился на ученого. Тот был необычно бледен, напряжен, постоянно оглядывался и вопреки обыкновению автомат нес не на ремне, а в руках, забыв даже про постоянное «считывание» детектором Зоны и прочие наблюдения. Ученый определенно нервничал, и Шелихов снова почувствовал то неприятное, свербящее волнение в груди, предчувствие неожиданности, и, скорее всего, плохой неожиданности…

Но похоже, что в этот раз не повезло только Ткаченко.

Добрались до аномалии, расположившейся точно в бывшем фонтане «Дружба народов», довольно быстро — на ВВЦ, сколько хватал глаз, не видно было никаких неприятных сюрпризов, разве что со стороны Ботанического сада послышался долгий и гулкий не то вой, не то рев какой-то, судя по всему, немаленькой твари. Но когда группа обогнула центральный павильон и вышла к «Дружбе», вопль стих так быстро, словно его обрубили, только эхо несколько долгих секунд металось между пустых павильонов.

Ткаченко, посерев лицом и все еще не веря, прошелся вдоль бортика фонтана, затем сел на плиты и сгорбился, сцепив руки в замок. А Лазарев снова и снова подкручивал верньеры приборов, пытаясь уловить хоть малейший признак того, что в умершей аномалии осталось хотя бы одно, пусть даже крошечное «серебряное кружево».

Но когда-то могучая аномалия была мертва уже довольно долгое время. «Чертова пасть» оставила после себя сошедшую позолоту со статуй, почерневших, изъязвленных кавернами. Длинные витые сосульки, похожие на застывший битум, свисали со снопа колосьев в центре фонтана, дно было усеяно тонким слоем полупрозрачных хрупких косточек, залитых местами угольно-черной смолой или просто водой, прошедшего ночью дождя. Гранитное основание растрескалось и местами выкрошилось неопрятными кучами, несколько статуй свалились вниз, на разъеденное «чертовой пастью» дно.

Ткаченко молчал, вяло отмахнувшись от предложения глотнуть из коньячной бутылки. Затем просто отвернулся и долго сидел, обхватив голову руками. Семен, захвативший по дороге на ВВЦ пачку сигарет в разбитом окошке ларька, прикурил, сидя рядом с капитаном, и тот, не спрашивая, тоже вытянул сигарету. Шелихов молча щелкнул зажигалкой, и капитан затянулся синим дымком, после чего начал тихо, хрипло покашливать, но все равно делать короткие, жадные затяжки.

— Пять лет, как бросил… — бесцветно, немного растягивая слова, проговорил Ткаченко. — Теперь, наверно, заново понеслась…

— Что делать будешь? — спросил Шелихов.

— Напрошусь в ту Зону, контрактником… говорят, там есть похожая аномалия. Может, и так повезет, а может, денег накоплю…

— Не успеете, Андрей Николаевич…

— Да как будто я сам не знаю! — рявкнул капитан и приподнялся, сжав кулаки. — Ты хоть не вякай, профессор, твою мать. Или предлагаешь домой уехать и наблюдать, как у меня жена кончается? День за днем?

Ткаченко снова уселся, медленно чернея лицом, докурил сигарету в несколько глубоких сильных затяжек и зашвырнул окурок в фонтан.

— Предлагаю… кое-что другое… — Лазареву было заметно хуже. Он немного затравленно осмотрелся, еще больше побледнел, взялся за виски, тихо охнул. — Ну, хорошо. Да, разменяю… да черт бы с вами, да. Знаю. Почему? Хорошо, я согласен. Да знаю я все прекрасно! Сколько можно за нами вот так, исподтишка, некрасиво следить?!

— Как скажешь.

Семен вздрогнул от хриплого, громкого голоса, раздавшегося из-за спины. Обернулся, готовясь уже впечатать костыль во врага, так как только врагу может принадлежать такой голос и способность выныривать из небытия, словно у самой неприятной, жуткой твари, какая только и возможна в Зоне.

— Чё ты на меня уставился, как кот на сало? Ну и морда у тебя, Серый. Где же это так нашего гопничка отмудохать-то успели? Неужто опять не на тех пацанов наехал?

Шелихов опешил и от вопроса, и от вида того, кто сидел на лавке.

Старик неопрятного вида в засаленном до блеска ватнике вольготно развалился на лавке, забросив ногу на ногу. Он улыбался щербатым ртом, сверля Семена хитровато-злобным прищуром ясных, но совершенно безумных глаз. Не то борода, не то длинная рыжеватая щетина, редкие седые волосы и глубокие морщины, ухмылка, зажеванная «беломорина» в уголке губ и темный, почти бронзовый загар человека, большую часть своей жизни проводящего вне дома, если, конечно, у него вообще был дом. Резиновые, заляпанные влажной глиной сапоги с обрезанными голенищами надеты были, похоже, на босу ногу, бахромчатые, в пятнах грязи штанины вздулись на коленках и местами протерлись до дыр. Старик напоминал бомжа, хотя очень ясный, прозрачный взгляд и по-особенному крепкие, мосластые руки с мозолистыми ладонями говорили о том, что человек не деградировал, хотя и явно сошел с ума.

— Ты… вы… э-э… кто? — спросил ученый, почти забавным жестом поправивший очки. Шелихов заметил, что под глазами Лазарева почему-то легли темные круги, а руки тряслись.

— Дед Пихто. — Незнакомец склонил голову, с прищуром рассматривая ученого. — Вот Иван-простота… наделен, а толку нет. Вроде и не дурак, а дальше носа не видишь… Э-эх. Смотритель я. Игнатом Васильичем зовут… ну, раньше так звали.

— Я думал, что это наши… наши сотрудники со мной пытаются связаться…

— Эти, что ли? Да ну, куда им, далековато тянуться… видишь ли, Игорек, не так уж у них и получается владеть тем, что Зона дарит. Слепые, тупые, ленивые… а кто не ленится, тот все одно, словно оса в раму, башкой в стекло долбится, хотя рядом форточка открыта.

— Как ты здесь оказался? — Шелихов осторожно прикоснулся к рукояти ножа, спрятанного под рукавом.

— Меня здесь нет… здесь, там, далеко, близко… э-эх, робяты, знали бы вы, как с этим делом все в натуре обстоит, не задавали бы дурацких вопросов. И за ножик не хватайся, свои замашки бандюковские для других мест прибереги, скоро пригодятся. — Смотритель повернулся к Игорю. — Ну, Иван-простота, согласен, что ли? Ду-урак…

Игорь лихорадочно кивнул.

— Чучело ты, чучело, Игорек, — очень тихо и печально проговорил старик, в безумном взгляде которого промелькнуло вдруг острое сочувствие. — Ты похож на слепца от рождения, которому глаза подарили, а он их и не хочет совсем, потому боится новых ощущений, боится того, что эти самые глаза могут его изменить… жаль мне тебя. Хорошо подумал?

— Да. Мне это не нужно, мне это мешает, я этого не понимаю. Ты говорил про обмен еще там, у арки. Так давай.

— Дело твое. Знаю тех, кому твои глаза нужнее, так что согласен и все сделаю. Эх ты, дурак…

Игнат Васильевич закрыл глаза, а Игорь тоненько взвыл, ухватившись за виски и пустив носом две тонкие струйки крови.

— Ну вот ты и слепой, как и раньше. — Смотритель щелкнул грязными пальцами. — Наслаждайся.

— Спасибо. — Игорь вытащил платок, вытер кровь и долго смотрел на красные пятна. — Теперь ваша очередь.

— Вы… вы кто вообще? Как здесь? — Ткаченко словно очнулся от тяжелого ступора.

— Да пошел ты, дрянь… — равнодушно бросил старик, поднимаясь и доставая из-за лавки большую лопату с треснутым черенком. — Сделай милость, заглохни и не отсвечивай по дороге, а то вот этим вот струментом поперек горбины окрещу с нашим удовольствием.

— Э-э…

— Пованивает от вас, товарищ капитан. — Игнат отвернулся. — Может, и не гад ты сам по себе, но для меня ваша порода навроде лягух болотных. Я и вписался-то не ради тебя, харчок паршивый, а потому, что попросил меня один приятель, который рецептик-то выписал, а лекарства не дал. Теперь вот исправляет… он, вишь, совестливый в отличие от некоторых. Теперь просто заткнись и топай молча. Слышать тебя не желаю.

Смотритель, кряхтя, сунул кулаком себя по пояснице, разогнулся и уверенно пошел в сторону павильона «Здоровье», громко лязгая при ходьбе лопатой.

— До вас тут была одна девка… эх, жаль, что так у нее плохо все вышло… однако успела она «чертову пасть» в добром здравии застать да порыться в ее подарочках. Так и хранит их при себе, бедолага.

— Как звали хоть?

— Челка, — улыбнулся Смотритель. — Всего-то три года в Зоне была, да в Москве два месяца. У нее, видишь, парень там, у Мертвого Города, сгинул, она в той Зоне и не смогла больше, сюда перебралась.

— Не та ли это… — спросил Лазарев.

— О которой ты там лясы точил, ту иначе звали. — Смотритель не оглянулся. — А уж жива она или сгинула со своим мужиком, я того не знаю. Мне не все открыто.

— Скажите… а они на самом деле были?

— Да, Игорек, были на самом деле… бандит ваш, считай, и не приврал ни разу, когда ту сказку пересказывал.

Смотритель остановился возле почерневшего комбинезона из камуфляжной ткани и облезлого, в дырах, рюкзака.

— Эх, Челка… нашла, где прилечь. — Смотритель нежно прикоснулся к небольшому черепу в россыпи светлых, мокрых после дождя волос, грустно улыбнулся. — Предупреждал я тебя, дуру, чтоб завязывала да Викинга своего из Зоны выцарапывала, пока не поздно. Ладно… отдыхай теперь. Пусть и не на моем кладбище, но я теперь уполномочен к работе на всех участках…

Смотритель распрямился и стянул с головы маленькую вязаную шапочку.

— Похороните ее как следует. — Старик обернулся к Шелихову и Лазареву. — Капитан только пусть не помогает, а в сторонке постоит, не хочу я, чтоб он к этим костям прикасался. Ты, наука, поищи потом в рюкзаке, там два «серебряных кружева» лежат. Одно непременно передай Яковлеву в руки, он проследит, чтоб жену его вылечили, а другое этому слизню подари. Пусть продает, как и рассчитывал, если уж так сильно свою квартиру хочет, тоже, в сущности, нужная вещь, дочкам тоже жить где-то надо. Что, дерьмо от желтой курицы, покупатель небось уже заждался?

Ткаченко крупно вздрогнул и отвернулся, пряча глаза.

— И ведь что интересно, поначалу-то он и впрямь для жены старался, — ухмыльнулся Игнат. — А как прознал, сколько такая лялька стоит, то сразу и другие мысли в голову полезли? Что скажешь?

Капитан не ответил.

— Выведи их всех, как и тогда. Ошибается пока ваш «ботаник», но на правильную дорожку он уже шагнул и не свернет. — Смотритель вздохнул и внимательно посмотрел на Шелихова. — Надо же, и впрямь Серый помер, а ты вон в живых остался. Просто удивительно, как иногда люди в дерьмо залезать любят, да не просто залезать, а еще и сидеть там и не рыпаться. В общем, прощай, наемник. Не убивай больше никого.

— Не буду, — кивнул Шелихов. — Хватит с меня.

— Ну, вот и ладно. Похороните. — Игнат Васильевич с хряском загнал лопату в дерн у дорожки. — Вон там, под деревом, хорошая земля, мягкая.

И Смотритель исчез. Мгновенно, без звука, просто стоял — и вот его уже нет, только лопата с треснутым черенком медленно наклонялась, готовясь упасть. Шелихов, хоть и было больно, ухватился за черенок, поплевал на ладони и разметил прямоугольник метр на два, после чего вывернул первый пласт действительно мягкой, свежей земли, напитавшей ночного ливня. Потом лопату забрал Лазарев, а Семен помогал ему ножом, обрезая корни.

И до тех пор, пока над холмиком не поднялся крест из выструганных и сбитых гвоздями досок, капитан стоял в стороне и не отрываясь смотрел и смотрел на то место, где исчез неопрятный сутулый старик Смотритель. Ткаченко крепко сжимал в потной ладони серебристый узорчатый диск, похожий на толстую металлическую снежинку с зеркальными гранями.

За всю дорогу обратно ни Шелихов, ни Лазарев не услышали от него ни слова.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Семен Шелихов

По возвращении экспедиции и подачи рапорта капитаном особого отдела при ЦАЯ Андреем Николаевичем Ткаченко сталкер Семен Андреевич Шелихов, он же Серый, он же Семак, был арестован прямо в здании филиала и доставлен в следственный изолятор города Тверь. Шелихов после того, как следователь зачитал ему несколько страниц письменного отчета капитана, без возражений подписал признание и был снова отправлен в СИЗО. Прошение академика Яковлева о помиловании было отклонено на министерском уровне. Был осужден сразу по нескольким статьям Уголовного кодекса Российской Федерации, но во время этапирования к месту отбывания наказания бежал и, несмотря на оперативные розыскные меры, задержан не был.

Через полгода в «старой» Зоне появился простой неприметный сталкер, занимающийся сбором разной мелочи и периодически сотрудничающий с учеными. Сталкеру дали кличку Серый, и коллеги по ремеслу перестали его замечать.

Игорь Лазарев

Вскоре после возвращения из экспедиции блестяще подтвердил свою теорию прямого информационного воздействия на аномальные объекты, в результате чего аномальные очаги были окружены специальными вышками-антеннами, использующими поглощающие свойства пси-артефактов. Рост очагов прекратился, хотя ликвидировать последствия их развития наука не смогла. Через три года, в течение которых профессор Лазарев совершил еще несколько плодотворных экспедиций и защитил фундаментальную работу о природе возмущений информационных полей, его выдвинули в кандидаты на получение Нобелевской премии. К сожалению, кандидатура была отклонена, и премию получил американский ученый, занимающийся этическими аспектами изучения Зоны. Еще через два года ученый совет присудил профессору Лазареву звание академика. Вскоре он стал одним из первых лиц Центра и даже курировал деятельность проекта «Пастырь», хотя способности интровидения и ретровидения были Лазаревым навсегда потеряны.

Андрей Ткаченко

После сдачи всех отчетов особому отделу при ЦАЯ написал рапорт об увольнении. Уехал в Самару, где вскоре купил квартиру и машину. Жена Елена Ткаченко после лечения в клинике экспериментальной медицины подала на развод, признавшись мужу, что давно хотела это сделать. О болезни, приобретенной в Зоне, она так и не догадалась, хотя с удовольствием продолжала носить красивый дизайнерский кулон из серебра в виде сложного кружева. Андрей, оставив жене и дочерям квартиру, заключил новый контракт с администрацией ЦАЯ и несколько лет занимался патрулированием границ московского очага, был ранен в перестрелке с мародерами и отправлен на пенсию по состоянию здоровья. В последующем вел спокойную, размеренную жизнь вдалеке от Зоны, поселившись, как мечтал всегда, на берегу Байкала и оставшись единственным наследником дяди. О том, что случилось в Москве, и о тех, с кем вместе он добыл «серебряное кружево», Ткаченко старался не вспоминать.

28.02.2012

Content

Сергей Клочков
НОВАЯ ЗОНА. ВРЕМЯ ТУМАНОВ