Виктория Токарева

Просто свободный вечер

* * *

Дачное место имело свои достоинства и недостатки, но, несмотря на недостатки, дачи здесь были дорогие. Рита сняла домик для себя и для матери, которой необходим был покой и свежий воздух.

Домик стоял на краю ржаного поля, а неподалеку был лес – настоящий, почти дремучий. Там росли грибы, жили ежи, белки и, может быть, даже какой-нибудь крупный зверь.

Это было достоинство.

Но за лесом лег Шереметьевский аэродром, и над домом все время космическим гулом ревели самолеты. Они летали очень низко, и Рите казалось все время, что самолет либо снесет крышу, либо стены не выдержат вибрации и рухнут внутрь.

Это был недостаток.

Возле станции, метрах в двухстах от железной дороги, вытянулся пруд. Это было удобно, потому что любой дачник, не имеющий летнего отпуска, мог выкупаться по дороге на работу либо в конце рабочего дня, сойдя с переполненной душной электрички. Но пруд не имел нормального спуска, и, чтобы погрузиться в воду, надо было долго ползти, цепляясь за кусты, как шпион на границе.

Главной улицей дачного поселка считалась бетонка, асфальтированная дорога. Она шла от самой электрички, делала вокруг поселка полное кольцо и сильно выручала дачников в летние дожди и великие грязи. Но бетонка служила учебной трассой для инвалидов, где они осваивали свои коляски с ручным управлением. Старухи, гуляя с детьми, все время перебегали дорогу с одной стороны на другую, чтобы пропустить коляску, которая то неслась навстречу, то, сделав круг, тарахтела за спиной.

К вечеру над бетонкой зажигались высокие яркие фонари, и дачники выходили перед сном на прогулку. Все двигались в одну сторону, парами, по кругу, как в фойе Большого театра, ели что-нибудь вкусненькое и разглядывали друг друга. Молодые говорили о любви, старики о болезнях, а подростки, которым еще рано было спать и рано говорить о любви, гоняли посреди бетонки на велосипедах.

В десять часов вечера Рита сложила в пляжную сумку купальник, махровое полотенце и, накинув на летнее платье плащ-болонью, отправилась на пруд.

Она шла по бетонке навстречу общему движению, и дачники, если бы захотели, могли оставить свои разговоры и хорошенько рассмотреть Риту. Считается красиво, когда девушка высокая стройная блондинка с удлиненным лицом и большими глазами. У Риты все было как раз наоборот: лицо круглое, глаза маленькие, она была не высокая, не стройная и не блондинка. Но, несмотря на все «не», Рита всегда считала себе вполне красивой и держалась так, будто она красивая. И те, кто с ней общался, невольно сомневались: раз она так считает, может, так оно и есть…

Рита работала косметичкой. У нее была прекрасная ухоженная кожа, и от этого фона все краски приобретали свой правильный чистый цвет: глаза зеленые, как первые листья на березе, волосы черные, как антрацит, а зубы белые и перламутровые, как пуговицы на итальянских кофтах.

Салон, в котором работала Рита, был лучший в городе, а она – лучшая косметичка в салоне. И получалось, что она – лучшая косметичка в городе.

Риту собирались даже послать за границу, в Венгрию, для передачи опыта венгерским товарищам. Рита рассчитывала передать зарубежным коллегам опыт, а у них перенять технику – приобрести для своего кабинета кварцевую лампу. Тогда из-под ее добросовестных рук стройными рядами будут выходить загорелые среди зимы, прекрасные, а потому счастливые женщины. Рита сможет за смену сделать счастливыми примерно пять человек, за месяц – сто пятьдесят, а за год, исключая отпуск и бюллетень, – полторы тысячи. Полторы тысячи красивых и счастливых! У кого еще есть такая специальность?

Рита свернула с бетонки к пруду, села на громадный камень. Говорили, что этот камень пригнало сюда еще в ледниковый период и с тех пор он тут лежит.

Рита пришла на свидание к Ромео, который вез ее вчера от «Детского мира» до самой дачной калитки и не взял на чай. Он был красив по всем стандартным образцам: высокий стройный блондин с продолговатым лицом и большими глазами. На носу и на подбородке, с точки зрения косметички, было не все в порядке, но ведь что-то должно же быть не так…

Над прудом стоял туман, и в тумане слышались голоса.

– Миша! Куда ты лезешь, паршивец! Вернись обратно сию же минуту, – кричал женский голос. – Ты слышишь, что я тебе сказала…

Рита решила, что Миша ребенок, но, вглядевшись, увидела, что Миша – мужик лет сорока. Он сидел на корточках в черных сатиновых трусах и, ухватившись за куст, свешивал к воде волосатую ногу, пытаясь достигнуть поверхности пруда. У него ничего не выходило.

– Я сейчас буду нырять, – объявил Миша, возвращая ногу обратно на берег.

– Если ты будешь нырять, то ударишься головой о камень и утонешь! – торжествующе закричала женщина, так, будто она и не мечтала о другом исходе событий.

Миша постоял в раздумье, потом сделал два шага назад, разбежался, и Рита услышала всплеск, будто в воду свалился слон.

– О, не оставь меня, тебя я ум-моляю! – запел Миша в благородной итальянской манере. – Вернись в Сорренто, ля-ля, ля-ля…

– Ты простудишься! – кричала женщина, бегая по берегу и заламывая руки. – Вылезай сию минуту! Тебе вредно охлаждать печень!

Низко пролетел самолет с разноцветными огоньками на крыльях и на хвосте.

– Миша! – снова закричала женщина, пугаясь, что Миша попадет под самолет.

«Как она его любит», – с завистью подумала Рита, сидя на камне ледникового периода.

Она и сама тоже любила, было такое дело.

Его звали Володя, он учился в инженерно-техническом училище, и за выдающиеся заслуги его оставили в Москве. По этому торжественному случаю к Володе из Минска приехала бабушка-профессорша. Профессором она была не сама, а ее муж – Володин дедушка. Но дедушка никогда ни во что не вмешивался, у него было много своих дел. У бабушки других дел, кроме семьи, не было, поэтому она осуществляла в доме координацию и общее руководство.

Володя решил показать Риту бабушке и велел, чтобы она пришла знакомиться.

Рита купила на базаре хризантемы и побежала к Володе в Козицкий переулок. Она так торопилась, что, казалось, неслась впереди собственного изображения. Перед тем как позвонить в дверь, она долго остывала и охорашивала свои пышные хризантемы.

Дверь отворила бабушка. За ее спиной блеклым фоном просматривался Володя.

– Это вы и есть Рита? – строго спросила бабушка, загораживая Володю, оберегая его от сквозняка.

– А что? – смутилась Рита.

– Спрашивать буду я, – строго сказала бабушка тоном экзаменатора. – А вы только отвечайте на вопросы: «да» или «нет». Вы Рита?

– Да, – послушно сказала Рита.

– Вы работаете в парикмахерской?

– Да.

– Вы старше Вовика на три года?

– Да.

– Ну так что же вы от него хотите?

– Ничего… – растерялась Рита.

– А зачем тогда вы к нему пришли?

– Просто свободный вечер…

Этот ответ в какой-то степени удовлетворил бабушку, и она пропустила Риту за дверь.

Потом сели пить чай – Володя и бабушка по одну сторону стола, а Рита – по другую. Если бы их головы, как точки, можно было соединить прямыми, то образовался бы равносторонний треугольник, у которого все стороны равны и углы тоже равны.

– Ты помнишь дочку Поляковых? – спрашивала бабушка у внучка. Про Риту она будто забыла.

– Нет, – отвечал Володя, тоже не глядя на Риту. Он боялся бабушки.

– Красавица! – Бабушка подняла брови. – Из сферы искусства. А ты помнишь Милу, племянницу Рытовых?

– Помню, – сумрачно отвечал Володя, рассчитывая, что, если он помнит, бабушка не будет вспоминать.

– Поступила в аспирантуру! Энциклопедия! – Бабушка противопоставляла сферу науки и искусства Ритиной сфере обслуживания.

Рита допила свой чай, поблагодарила за теплый прием и ушла, разрушив тем самым равносторонний треугольник в пользу бабушки.

Володя Риту не задерживал, полагая, что с ней ему будет проще объясниться и помириться, чем с бабушкой. Но Володя ошибся. Рита не стала ни мириться, ни объясняться. Она обвела его имя в своей душе в траурную рамочку, положила сверху хризантемы и больше никогда в эту рамочку не заглядывала.

Она обиделась до глубины души, до мозга костей, обида проникла даже в состав крови и в хромосомы. И Рите казалось, что, если у нее когда-нибудь родится ребенок, он тоже будет обижен на Володю.

Шофер такси Гошка Лазутин был человек деловой. Все население Советского Союза он делил на группы. У каждой группы было свое прозвище. Например: интеллигенция – «шляпы», рабочий класс – «пиджаки», студенты – «домики», военные – «командиры», транзитные пассажиры – «чемоданы» и так далее, и тому подобное.

Маршрут своим пассажирам Гошка назначал сам, а если кому было не по дороге, он и не навязывался.

Гошка знал, что все в жизни имеет свое конкретное назначение: работа – чтобы зарабатывать, начальство – чтобы отчитывать, газеты – чтобы воспитывать, кино – чтобы культурно развлекаться.

На любовь у Гошки тоже была своя точка зрения. Любовь зачем? Чтобы дети были. Дети зачем? Инстинкт самосохранения. Чтобы жизнь продолжалась и после того, как Гошки не будет на свете. А какое ему дело до того, что будет после? Надо жить, пока ты есть. Торопиться надо! Километры на спидометр наматывать.

Невеста ему говорила: «Ты, Георгий, не романтичный! Нет в тебе взлета фантазии!»

Повела в балет для взлета фантазии. Сели на хорошие места, все видно, все слышно. Балерины на цыпочках мелко бегают, и стук от них стоит, как от лошадей. Мужик в обтянутых штанах крутится на одной ноге вокруг своей оси, будто его включили в розетку. Все хлопают, кричат: «Браво, бис». А невеста говорила: «Дивертисмент на пуантах, па-де-де, фуэте…»

И все врала. Она всегда врала, даже когда правду говорила. Говорила: «Ты лучше всех, ты единственный!» Руки целовала. А он в армию ушел, она замуж вышла. Значит, еще лучше нашла.

Все обманывают, до одной. А если какая-нибудь одна не обманывает, то временно. Значит, скоро обманет, просто случая не представилось.

Гошка остановил машину возле стрелки, прочитал: «До Ленинграда – 500 км, до Шереметьева – 20 км». В Ленинград, конечно, с выключенным счетчиком – далеко, в Шереметьево – тоже далеко, зато культурный отдых на свежем воздухе со взлетом фантазии.

Гошка познакомился вчера с одной: глаза зеленые, зубы белые, коленки круглые. Разрешила по дороге пассажиров подсаживать.

– Вы, – говорит, – на Ромео похожи…

– Почему?

– У вас, – говорит, – длинные волосы и белая рубашка.

Веселая. Спела песенку: «Не вини коня, вини дорогу». Боялась, наверное, что, если не будет развлекать Гошку, он высадит ее посреди дороги с тяжелыми сумками. Но Гошка довез до самого дома и взял по счетчику. Она стихотворение ему наизусть прочитала: «Если кто-то кого-то обнял вечером во ржи, никому до этого нет никакого дела»…

Дом выходил углом на поле, и это навело Гошку на подходящую мысль.

– Давай погуляем, – предложил он.

– В другой раз, завтра…

– И приеду, – пригрозил Гошка, оглядываясь, чтобы запомнить местность.

– Только не к дому, – говорит, – там направо пруд. У камня.

– У какого камня?

– Камень на берегу…

– Что ж я, в потемках камень на берегу искать буду?

– Ты пруд найди, – говорит, – а камень увидишь.

«Не приедет», – подумала Рита. Сидеть и ждать на камне было бессмысленно, только радикулит наживешь.

Когда у человека что-нибудь болит, портится настроение, а с плохим настроением работать неинтересно. А если нет интереса к делу, нет и результата. А без видимых результатов Рита перестанет быть лучшей косметичкой в салоне, и тогда салон перестанет быть лучшим в городе, и из кабинета директора заберут бархатный вымпел с золотыми буквами.

Рита проследила в воображении эти далеко идущие последствия и слезла с камня и в этот момент увидела «Волгу», которая разворачивалась от бетонки к пруду. В ее правом верхнем углу горел зеленый огонек.

Рита вдруг сильно обрадовалась и бросилась почти под колеса машины, которая шла на нее, важно покачиваясь на ухабах.

Машина остановилась. Отворилась дверца, и оттуда восстал Ромео в белой рубашке и с длинными волосами.

– Обрадовалась? – снисходительно спросил он.

– Я? – с пренебрежением уточнила Рита.

– Обрадовалась, обрадовалась… – уличил Ромео.

Спорить было бессмысленно. Наверное, все ему в этой жизни очень радовались, и он привык.

– Подумаешь, сокровище… – сказала Рита.

– А чего же ты меня звала? – не поверил Ромео.

– Просто свободный вечер…

Помолчали. Появились мальчишки в длинных пальто. Их головы плыли над туманом. Было впечатление, что они пришли в ночное. Где-то близко пасутся их кони.

Мальчишки хотели выкупаться, но, оглянувшись на машину, ушли, и их головы снова поплыли над туманом.

– Выкупаемся? – предложила Рита.

– Да что ты, – удивился Ромео, – в такую холодину…

– Как хочешь…

Рита ушла в туман. Она разделась и, довольно легко для здешних условий, спустилась в воду.

Вода была теплее, чем воздух. Рита села на дно, погрузившись по горло, бросила руки перед собой. На них действовала сила, равная весу вытесненной воды, руки были легкие, и все тело тоже ощущалось легким. Над ней низко млели звезды, вокруг дымился туман, и Рите казалось, что она плывет во Вселенной Млечным Путем. А в конце пути стоит Ромео. Хорошо было бы выйти к нему, а он положил бы ей на плечи махровое полотенце и сказал:

– Милая ты моя, бедная. Обидели тебя, а я пожалею…

Он положил бы руку ей на затылок, как брат, а она бы прислонилась лбом к его плечу. Спросила бы:

– А что ты во мне нашел?

– Тебя.

– А что во мне хорошего?

– Человек очень хороший. Добрый и благородный. И в Венгрию тебя посылают, а глаза у тебя, как листочки на березе.

Рита выбралась на берег.

Ромео стоял над раскрытой машиной, уйдя с головой в ее разинутую пасть.

Рита сама достала из пляжной сумки махровое полотенце, сама положила его себе на плечи.

Ромео захлопнул капот, вытер руки о какую-то пыльную ветошку и сел в машину. Рите стало холодно, она тоже села в машину рядом с Ромео.

Помолчали.

– У тебя кто-нибудь есть? – спросил он.

– Мама.

– И все?

– И все.

Говорить было как-то совершенно не о чем. Вчера в дороге им было не в пример интереснее.

Мимо пруда простучала электричка. Ее светящиеся квадратики окон разворачивались, как кадры кинопленки.

* * *

…Володя не успел поставить рюмку на стол и танцевал с поднятой рюмкой, а ее рука лежала ниже его ладони. В общежитии инженерно-технического училища праздновали Новый год. На Ритином безымянном пальце было кольцо – нарядное, как бывают нарядными ненастоящие драгоценности. И рука тоже была нарядная, праздничная. Какая у нее была нарядная, нежная, умная рука и как преданно она припала к Володиной, накрыв его пульс.

Так графически выглядит счастье: рука и рука, их венчает поднятая рюмка с растопленным солнцем, а в рюмке – радости да ошибки. Незатейливое счастье. А настоящее счастье всегда незатейливо… Эх, Володя… Кто тебя, сироту, теперь любить-то будет?

Ромео соскучился и для начала положил на Ритино плечо свою ладонь, которую он накануне тщательно вытирал пыльной ветошкой.

Рита повернулась, внимательно посмотрела в его лицо. Это было чужое ненужное лицо, красивое ненужной красотой. И Рите вдруг стало ясно, как Божий день: так же глубоко, как обида, въелась в нее любовь, и ни заменить, ни подменить, ни даже притвориться она не в состоянии.

И получалось, что жизнь бежит не по спирали, как положено, а по замкнутому кругу.

Рита поняла это и пала духом. Она сняла со своего плеча руку Ромео и вернула ее ему на колено.

– Ты чего? – удивился Ромео.

– Ничего.

– А чего же ты меня звала?

– Просто так…

Ромео обиделся.

– А зачем я приехал?

– Можешь ехать обратно.

Рита открыла дверцу и вышла из машины.

Ромео опустил боковое стекло и высунул голову. Она блеснула взором. Не посмотрела глазами, а именно блеснула взором.

– Чего же ты стоишь?

Ромео обиделся еще больше, спрятал голову, включил зажигание, и машина пошла, переваливаясь на ухабах.

День у Гошки выдался явно неудачный – весь, от начала до конца. Это всегда так: если с утра не повезет – то уже на целый день. Но сегодняшний день подходил к концу, его надо было просто выключить из жизни, повернуть, как ручку счетчика. А завтра начнут тикать новые минуты-копеечки.

Гошка был человек деловой и понимал, что все в жизни имеет свое конкретное применение, и даже солнце каждое утро выходит на работу. Отработает двойную смену – и за горизонт.

Машина выбралась на бетонку и побежала, шибко перебирая колесами. Руль крупно вздрагивал под рукой. Посреди неба повисла луна.

«А зачем луна? – подумал Гошка. – Бесполезная вещь. Люди летали, все выяснили: атмосферы там нет, жить на ней нельзя. Горы да пыль. А попробуй убери ее с неба, что же это получится за ночь без луны… Значит, луна все-таки нужна. А зачем? Ни за чем. Просто так.

А сегодняшний вечер зачем? Он приехал, она выкупалась, он уехал. Как будто не могла выкупаться одна, без него…»

Гошка увидел памятью, как она ушла в туман и вышла из тумана – странная, гордая. Никого у нее нет, и никого ей не надо.

Гошка вдруг расстроился ни с того ни с сего, и ему, вместо того чтобы ехать в парк, сдать машину сменщику, захотелось вернуться обратно к пруду. Может, она еще сидит там одна на замшелом камне величиной с избу.

Гошка было притормозил, но в этот момент прямо перед ним возник «додик» с простертой рукой.

– Куда тебе? – высунулся Гошка.

– В город.

Гошка задумался, как витязь на распутье, потом махнул рукой:

– Садись…

Рита сидела на камне, позабыв про радикулит, жалела, что отпустила такси. Ей хотелось догнать машину, схватить ее за колеса и уговорить Ромео отвезти ее в город, в Козицкий переулок.

Она взбежит по лестнице и много раз, как на пожаре, нажмет Володин звонок.

Дверь откроет насмерть перепуганная бабушка, а увидев Риту, испугается еще больше.

– Что, что, что случилось? – забеспокоится бабушка.

– Спрашивать буду я, – скажет ей Рита, – а вы только отвечайте на вопросы: «да» или «нет». Вы в своей жизни хоть один день работали?

– Нет, – скажет бабушка.

– Вы заработали хотя бы один рубль?

– Нет.

– А вы сделали счастливым хотя бы одного постороннего человека?

– Нет.

– Так что же вы от меня хотите?

А Володя выйдет из-за бабушкиной спины на крупный план, и они окажутся лицом к лицу.

– Я устала жить без любви, – скажет Рита. – Я пришла мириться…

А он положит свою руку на ее плечо и скажет одно слово:

– Помирились…

Бесполезная планета освещала дачный поселок, и в ее неверном рассеянном свете все недостатки спрятались, а достоинства выступили, восторжествовали.

Было тихо, успокоенно, прекрасно. Пруд поблескивал, как битое стекло. Дорога лежала кольцом – светлая, чистая и честная. За домами дышало поле. За полем – лес, настоящий, дремучий. В нем жили ежи, белки, а может, даже какой-нибудь крупный, меланхоличный, добрый зверь.

Content

Виктория Токарева
Просто свободный вечер

* * *