Александр Серёгин

Нереальные хроники постпубертатного периода

Тогда же я сказал ему, что непонятно, в какой момент заканчивается юность, возможно, она заканчивается тогда, когда ты начинаешь ощущать кого-то юнцами и презирать то, что этим юнцам нравится.

Евгений Гришковец

…когда знаешь человека в солидности его зрелых лет, всегда странно бывает наткнуться на юношескую фотографию, с которой вдруг глянет на тебя пронзительным, жгучим, орлиным взглядом незнакомое лицо.

Френсис Скотт Фицджеральд

Часть первая

Глава 1

Сегодня Ян Ракита снова сбежал из общаги. Нет, над ним там никто не издевался, не обижал и, конечно же, не бил, но долго находиться в этом хаосе он не мог, тем более сейчас: сессия закончилась, а практика еще не началась. У студента, как у солдата, безделье всегда вызывает одну и ту же реакцию — дурь. Дурь разнообразную, многоярусную, изобретательную. Во время семестра тоже этого хватает, но в промежуточный период, дурь переходит все границы: если пить, то значит, до умопомрачения, если играть в карты, то сутки не вставая, если заниматься любовью — до беспредельного разврата.

Правда, если говорить о разврате, то это не про Яна. Он не то чтобы мальчик совсем нецелованный, но до полного контакта с девушками у него не доходило. На этот предмет у Яна была своя точка зрения. Ему хотелось не только животной страсти, но и возвышенного чувства, а с этим пока проблемы. Вообще он мальчик мечтательный и, хотя состоит студентом технического ВУЗа, к гуманитарным предметам его тянет не меньше. Он увлекается историей, втихую пописывает стишки, посещает картинные галереи и театры. Сейчас он был увлечен историей девятнадцатого века, особенно его, интересовали события этого периода связанные с Одессой и ему, как раз накануне попалось целых две интереснейших книги об этом. Больше всего его впечатлил подвиг прапорщика Щеголева во время обороны города в Крымскую войну, а еще больше сама личность Александра Петровича и, несомненно, его возраст.

Герой отражения англо-французской агрессии был в то время совсем молодым человеком, почти ровесником Яна, буквально чуть-чуть старше. Ему, за совершенный подвиг, сам Государь Император пожаловал Георгиевский крест и произвел в штабс-капитаны, минуя чины подпоручика и поручика.

А у Яна были проблемы, не воспринимали его взрослым созревшим мужчиной. Ему даже продавщицы иногда не отпускали вино, как раз государство надумало бороться с пьянством и алкоголизмом и ввело запрет на отпуск алкоголя лицам моложе восемнадцати. Вот, если бы он подошел к такой продавщице в погонах штабс-капитана, да еще с орденом, то она бы не стала сомневаться, есть ему восемнадцать или нет.

Фактура у Яна, конечно, была не очень, росточка среднего, худощавый, если не сказать худой, а самое главное лицо. Он частенько рассматривал свою физиономию в зеркале, особенно после обидных случаев отказа в выдаче порции горячительных напитков. Пытался даже отпускать усы, но получалось только хуже. Растительность на лице росла жиденько и как-то кустисто, не всплошную. Он быстро сбрил это «недоразумение» и стал ждать лучших времен. Лицо никак не подтверждало его возраст. Большие карие глаза, розовая гладенькая кожа и мохнатые ресницы добавляли детскости и срезали сразу несколько лет, а что поделаешь — генетика. Его отец рассказывал о себе, что в тридцать, ему от силы давали двадцать с небольшим. Как говориться, против природы не попрешь.

Такой внешний вид затруднял Яну переход к серьезным взаимоотношениям с девушками, да и вообще его обижало, что частенько к нему на улице или в общественном транспорте обращались «мальчик». Андрюхе Новаковскому хрен кто скажет: «мальчик». Везет же людям, усы, как у настоящего гусара и лысина уже пробивается в двадцать четыре года, а тут не то, что лысины, усы толком не растут.

Такие невеселые мысли одолевали Яна. Он прошел мимо снова сгоревшей кирхи и по Петра Великого направился в сторону моря. Шел он, не спеша, оглядываясь и рассматривая дома. Сюда, до кирхи и до Нового базара долетали бомбы с вражеских пароходов. Толку от этого было мало, разрушений и жертв практически не было, но сам факт заставил посмотреть Яна на кирху с большим уважением, чем раньше, как-никак: настоящий свидетель исторического события.

Спешить ему было некуда, в их комнате уже сутки продолжался карточный марафон. От безделья его сосед по комнате Андрюха Новаковский и еще три дармоеда пожалели портить лист ватмана, натянули кусок простыни на чертежную доску и на ней расписывали тысячную пулю. Преферанс дело интересное, но не в таких, же количествах. К тому же, по условиям игры, участники не имели права вставать из-за игрового стола, только отойти в туалет и то, не чаще чем один раз в час. Играли затейники, не прерываясь со вчерашнего вечера, но конца еще не было видно даже на горизонте.

Вокруг стола слонялась толпа болельщиков, которые подносили игрокам пищу и питье, а так же громко комментировали происходящее. Все курили и в комнате на клубы сизого дыма давно можно было вешать топор. Оно и понятно, игроки нервничали, по правилам, кроме всего прочего, им был запрещен прием любого алкоголя, так что расслаблялись только куревом, но зато болельщики с лихвой компенсировали для себя этот недостаток, в углу выстроилась целая «батарея» пустых бутылок. Спать, читать и вообще заниматься каким-либо делом в таком дурдоме было невозможно. Обстановка слишком экстремальная для Яна и он решил покинуть этот вертеп.

Так не спеша, Ян вышел на Тещин мост, прямо перед ним простиралась территория порта, если быть точным — Практическая гавань, еще раньше её называли Купеческой. Слева она ограничена Андросовским молом, а справа Военным. Именно там на самой оконечности Военного мола и располагалась батарея прапорщика Щеголева. Ян прошел к Воронцовскому дворцу и сел на лавочку на Приморском бульваре. Ветви деревьев Пионерского парка немного заслоняли видимость на мол, но Ян внимательно вглядывался, в то, что происходило на причалах, особенно там, в конце Военного мола. Сейчас он, конечно, выглядел не так, как тогда…

Сначала он почувствовал странный сильный запах, определенно пахло дымом, причем дымом специфическим, пороховым. Такой запах бывает в тире, когда сразу стреляет несколько человек. Только там он слабенький и с кислинкой, а здесь запах был удушающим. К нему примешивалась горечь горящих черным дымом канатов.

Раздался длинный протяжный свист или вой и в метрах пятидесяти за спиной раздался взрыв. Ян вскочил на ноги. Перед ним что-то крикнул и махнул рукой офицер. Пушкари отбежали от лафета, громко ухнуло и снаряд понесся в сторону парохода, который нагло чадил трубой прямо перед батареей. На флагштоке развивался «Union Jack».

Огорошенный Ян попытался осмотреться. С трех сторон плескалось море, а впереди бегали военные люди, суетились вокруг двух пушек, две другие были разбиты и от них клубился дым, который уносился сильным ветром с моря. Ян сразу решил, что это ему сниться. Дело в том, что он был комсомольцем, потомственным атеистом, материалистом и не верил ни в какие чудеса.

Тут на него обратил внимание офицер, который оказался совсем молодым безусым, но совершенно невежливым человеком. Он с недоумением осмотрел Яна, одетого в джинсы «Lee», и светлую футболку с большими латинскими буквами на груди «S» и «A», что означало Союз-Аполлон, с утра было довольно жарко. Снова грянул залп с британского парохода, несколько ядер вздыбили море перед бруствером батареи сложенного из земли и бревен.

— Кто такой? Шпион? Что здесь делаешь?

До Яна дошло, что это и есть тот самый прапорщик Щеголев, герой артиллерист.

— Нет, я свой, я русский! — он начал жестикулировать, боясь, что прапорщик не поймет его или не услышит в этом грохоте.

Опять бухнул залп теперь уже с другого парохода, их набралось на рейде целых девять штук и все они норовили разбомбить эту маленькую батарею с двумя оставшимися пушками.

— Ты что из обывателей? Чего сюда пришел? Беги отсюда, убьют!

— А ты, — он быстро исправился, — а вы?

— А мы еще постреляем по этим иродам. Беги, говорю!

— Куда бежать, стреляют?

— Туда беги, — он махнул в сторону берега рукой, — к лестнице, к Бульварной.

Ян обернулся и в дыму увидел Потемкинскую лестницу, такую же, как сейчас, только вокруг неё зелени было меньше и от этого она была непохожей, казалась какой-то голой и нависшей над откосом.

— Может вам чем-то помочь? — крикнул Ян, но Щеголев его уже не слушал. Он командовал своими солдатами, те наводили пушку на вконец обнаглевший английский пароход. Прапорщик махнул рукой, пушка выстрелила и отскочила назад, ядро с визгом полетело над водой в гости к англичанам. Щеголев заинтересованно следил за полетом снаряда, и он достиг цели. На борту фрегата раздался взрыв, а по батарее пронеслись удовлетворенные возгласы. Щеголев обернулся и снова махнул Яну, дескать, беги отсюда.

Ян сдвинул плечами, показывая, что он старался помочь и вообще хотел, как лучше, но «раз вы так хотите». Он развернулся бежать и перецепился через большой деревянный ящик. Грохнулся на землю и тут же подскочил. Прямо перед ним лежали ноги. Людей видно не было, они были накрыты брезентом, торчали только ноги. Ян понял, что все они неживые, а мертвые, убитые. Он обернулся назад на Щеголева, но тому было не до Яна. Пальба шла со всех сторон и грохот стоял такой, что прапорщик, наверное, иногда не слышал собственного голоса. Корабли маневрировали, стараясь выпалить то одним бортом, то другим, а на батарее, как будто не обращали на это внимания. Солдаты методично заряжали пушки и по команде Щеголева стреляли в пароходы.

Вид погибших солдат поразил Яна. Он встал, отряхнул коленку и решительно повернул назад к батарее. Щеголев как раз сел на разбитую пушку и снял фуражку, утирая пот со лба, хотя погода была не летняя и с моря дул свежий ветерок, пробирающий до костей. Ян вспомнил, что сегодня должно быть только десятое апреля, если это настоящая бомбардировка Одессы, а перед ним прапорщик Щеголев.

— Чего вернулся, я же говорю, стреляют здесь, убить могут. У меня уже пушкарей вон сколько побило.

— Я должен вам помочь, Александр Петрович, обязательно.

— А мы представлены, что-то не припомню?

— Да, я вас знаю, потом объясню откуда. Я должен обязательно вам помочь. Что нужно делать? Я многое могу.

Щеголев улыбнулся и достал курительную трубку.

— Что же вы можете, господин, простите, не припомню вашего имени отчества?

— Ян Петрович.

— Из поляков, что ли будете?

— Нет из русских, просто у моего дедушки был друг венгр, его звали Янош, вот меня в его честь и назвали.

— Мудрено, — Щеголев обернулся в сторону вражеских кораблей, отдал какую-то команду своим канонирам, — значит мы с вами по отцам тезки.

— Получается, да. Я вижу, вы закурить хотите, не желаете ли, я вас угощу сигаретой, — Ян подумал и добавил, — это новая мода в курении, в Болгарии делают. Видите на пачке написано БТ — болгарский табак, значит. Считаются очень хорошими сигаретами.

Щеголев снова посмотрел на рейд и сказал:

— Пока вроде бы успокоились, можно и покурить, а то, как учнут палить не до табака будет. Из Болгарии говорите, табак, турки сейчас там властвуют и нам покоя нет. Одеты вы больно легко, мундир-то свой, где потеряли? — говорил Щеголев, принимая в руки невиданную ним ранее вещь.

— Мундир, — Ян осмотрел себя с ног до головы, — на берегу пришлось оставить, неудобно было бежать.

— Накиньте хоть шинелку пушкарскую, ему то она уже точно не понадобиться.

— Нет, нет, — слишком быстро возразил Ян, — я как-нибудь обойдусь.

— Да, не пугайтесь вы так, крови там нет. Я знаю, статские больно крови бояться. Так не пугайтесь, его, когда убило, шинель в стороне лежала. Теперь то, уже и не оденет, жаль хороший канонир был. — Щеголев никак не мог раскурить сигарету на ветру.

— Спасибо, большое, но я обойдусь. Тут еще такой бой жаркий.

Ян достал свой нетухнущий «Zippo», чиркнул и поднес к сигарете Щеголева. Прапорщик прикурил и с интересом начал рассматривать зажигалку.

— Знатная штука, это где же такое делают?

— Далеко, в Америке, в Североамериканских штатах.

— Ты смотри, такая глушь, а что умеют.

— Дарю, презент. Только не отказывайтесь, от всей души.

— Ну, если от всей души, тогда, спасибо. Артиллеристу эта вещь очень много пользы может принести.

Он положил в карман зажигалку и продолжал внимательно и подозрительно смотреть на Яна.

— Странный ты какой-то, Ян Петрович, вроде как не местный и одет не по-здешнему.

— Я приезжий из Киева, здесь просто учусь, студент я.

— Ну, если студент, то тогда понятно.

В это время с английский пароходов снова раздались залпы, часть снарядов полетели в сторону города, а часть к батарее. Сразу два ядра ударили в бруствер, взрывы были такой силы, что Ян почти оглох. Пушкари закричали, кого-то ранило, а может быть и убило. Предпоследняя пушка опрокинулась и оставшиеся в живых канониры пытались её поднять. Щеголев бросился к пушке. На полпути он остановился и крикнул Яну:

— Не знаю, сколько мы продержимся, видишь, последняя пушка осталась. Беги на бульвар, там должен быть штаб генерала Остен-Сакена, доложи ему всё, как есть. Пока будет, кому стрелять и пока будет, чем стрелять, мы этих нехристей в Одессу не допустим!

Яну не хотелось уходить, но он не знал, чем он может еще помочь, поэтому прихрамывая, пошел к бульварной лестнице. Над головой пролетали ядра с шумом и слышались разрывы, то сзади, то далеко впереди. Преодолев все двести ступеней, он добрался до памятника Дюку. На бульваре было много народу, военных и гражданских, все заинтересованно наблюдали за происходящим в бухте и на Военном молу. Ян оглядывался, прикидывая, куда идти дальше, но вдруг одно из ядер ударило в основание памятника. Большинство из находящихся на бульваре, побежало в сторону Биржи. Там было дальше от гавани, хуже видно, но безопасней. Толпа увлекла и его, он побежал оглядываясь. Нога болела, Ян хромая, нашел свободное место на скамейке.

Он отдышался и судорожно соображал, что же ему теперь делать, где искать штаб Остен-Сакена, но вдруг заметил, что мимо него прошла девушка в мини юбке и с клипсами на ушах в виде больших красных колец, её глаза от яркого света защищали модные импортные солнцезащитные очки.

Фу-у-у, Ян с облегчением выдохнул. Это ж надо такому привидится среди белого дня — задремал, наверное. Всё от недосыпа, с этими архаровцами попробуй, поспи. Всю ночь: «Ухожу без двух; семь пик; вист; а дама то третья, заложиться надо было». Тьфу!

Ян осмотрелся, вокруг него был привычный Приморский бульвар. Вот пушка, с английского «Тигра» снятая, вот Горисполком, бывшая Биржа, вот Пушкин смотрит на «благодарных граждан Одессы» и впереди внизу морвокзал в современном угловатом архитектурном стиле из стекла и бетона. Всё нормально, никаких проблем с агрессорами и пальбой из пушек.

Ян решил идти в общагу, только по пути в Горсаду выпить кружечку пива, стало как-то особенно жарко, а было вроде прохладно. Он попытался встать со скамейки, но тут же скривился от боли и снова рухнул на скамейку. Что такое? Он в недоумении поднял штанину. Приличная ссадина на голени кровила. Это не было зрительной галлюцинацией, потому что на месте содранной кожи еще ощущалось и неприятное жжение. Ян оторопело стал осматривать свои ноги и заметил, что его светлые босоножки изрядно вымазаны в черную сажу. Тротуары на Приморском, в отличие от батареи Щеголева, с утра были чисто выметены и даже промыты поливочной машиной. Было над, чем задуматься.

Понемногу прихрамывая, Ян отправился на Дерибасовскую, на троллейбусную остановку. В такой ситуации пиво не поможет, тут нужен только портвейн. Он зашел в Центральный гастроном и купил две бутылки.

Глава 2

Поутру, они пили пиво. Чем еще могут заниматься студенты, которые честно сдали сессию. Впереди маячила практика, это было ново, интересно. Одно плохо, что вставать теперь придется не тогда, когда захочешь, а в семь или даже раньше, но сегодня воскресенье, выходной. Ян и Андрей, как нормальные, рабочие люди, или почти таковые, с чистой совестью отдыхали. Первый рабочий день намечался только завтра.

Так исторически сложилось, что какой бы ты дорогой ни шел из общежития в институт, тебе никак не удастся пройти так, чтобы не попасть на пивную точку. Собственно и путей-то было только два, но по каждой из дорог было минимум три точки, по второй даже четыре.

Несмотря на то, что сегодня друзьям не нужно было идти в институт, до ближайшего ларька ноги донесли сами, даже с еще не проснувшейся головой и не совсем открытыми глазами. Вчерашний портвейн гудел в голове и требовал орошения.

Точки периодически закрывались, но, видимо, неиссякаемый поток студентов был лакомым кусочком для Одесского пищеторга и поэтому, как, ни старались парткомы нескольких окрестных институтов, после многократных закрытий, точки снова открывались и радовали посетителей пенными шапками на бокалах.

Точка, которую сегодня облюбовали Ян и Андрей, находилась в сквере у летнего кинотеатра. На местном студенческом сленге она называлась: «У Любезного». Небольшой ларёк, выкрашенный в ровный зеленый цвет, сливался с газонами сквера. Человек семь терпеливо ждали, когда подойдет их очередь. На прилавке, оббитом алюминиевым листом, стояли бокалы на отстое. За прилавком стоял седой старичок в аккуратном белом полотняном пиджачке. Долив бокал, до нормального, по его мнению, уровня, он отправлял его в полет по мокрой поверхности прилавка в сторону жаждущего соискателя. Это движение всегда сопровождалось одной и той же фразой на протяжении многих лет: «Будьте любезны», — отсюда и негласное название точки, закрепившееся в среде любителей пива студенческого городка. Все знали, что Любезный, хоть и не доливает, но и никогда не разбавит драгоценный продукт, держит марку, поэтому к дедушке всегда относились с уважением. Эта точка пользовалась доверием, в отличие от многих. Даже в «Гамбринусе» можно было наскочить на разбавленное пиво, а у «Любезного» гарантировалось качество.

— Ну что, повторим? — проговорил Ян, рассматривая дно уже пустого бокала.

— Всенепременно, неполнота впечатлений притупляет воображение, — подтвердил Андрюха.

Они пристроились к небольшой очереди. Погода была чудная, какой она бывает ранним летом в Одессе. Весна в этом году выдалась поздняя и на тротуаре кое-где еще лежали, гроздочки отцветающей акации. Сквер весь состоял из деревьев этого вида, во время их цветения голова кружилась от насыщенного сладковатого запаха. Сегодня этот запах уже только угадывался, а на аллеях, маленькие белые кисточки, которые дворник не успел смести, затаптывались прохожими, как воспоминания.

— Что это за девки у нас по коридору вчера шастали? — вопрос Яна адресовался Андрею, но взгляд его фиксировался не на друге, а на стайке девчонок проходивших мимо. Ян был парень робкий и стеснительный, но влюбчивый.

— Не знаю, Безуглый сказал, что волейболистки.

— На волейболисток они, как-то не тянут, ростом не вышли.

— Ну, не знаю, какие есть.

— Откуда?

— На практику приехали.

— А причем тут волейболистки?

— Ну, у них команда и с ними один пацан, вроде как на побегушках.

Накануне Ян, принеся две бутылки портвейна, попал в струю. После успешно закончившейся многочасовой игры в преферанс, участники которой за всё это время, согласно правилам, не имели права выпить ни капли живительной влаги, жаждали восстановить статус-кво. Естественно двумя бутылками не обошлось и Ян уверенно снял стресс от происшествия на бульваре. Говорить с кем-то в такой обстановке о том, что с ним случилось, не имело не малейшего смысла. Более того, это было чревато последствиями. Над ним и так подсмеивались за его чудачества: история, искусство, в театр на органную музыку ходит, а в этом случае его бы точно подняли на смех и наградили какой-нибудь обидной кличкой вроде сумасшедший историк или просто псих.

Сегодня с сильного похмелья Яну самому казалась вчерашняя история сном, видением, чем угодно, но только не фактом. Одно смущало — разбитая нога и босоножки, которые он сегодня с трудом отмыл от въевшейся сажи.

Они снова взяли поданные Любезным бокалы.

— Андрюха, а ты мне скажи, что ты думаешь о перемещении во времени? — начал осторожно Ян, — вообще есть в этом хоть какая-то реальность?

— Что тебе сказать, отрок, — напустил на себя важность Новаковский, — современная наука не имеет на этот вопрос окончательного мнения, но теоретически, это возможно. Только никто не знает, как это сделать.

— А самопроизвольное перемещение во времени, возможно, как ты думаешь?

— Это вряд ли, а вот перемещение в параллельный мир, говорят, что это возможно без приложения каких либо усилий.

— Это у сюрреалистов что ли? Этот Дали, по-моему, полный придурок. У него кроме понтов ничего нет. Хотя конечно техника его письма очень приличная, но вся эта околокультурная ерунда, мне кажется — полный бред, рассчитанный на оболванивание толпы. Он накушается абсента, вот ему и мерещатся параллельные миры, а он уже не мальчик, семьдесят стукнуло. Как у Сереги Воронова, когда за ним скорая приезжала.

— Ты не путай «белочку» с перемещениями в параллельные миры, там даже водкой не обойдешься, тонкие материи неизвестные науке, — Андрей мечтательно потянул пиво из бокала.

— Нет, нет, водку я сегодня не буду, — сразу завозражал Ян.

— Да, я так, вообще, абстрактно.

— Вот и отлично, давай пивком побалуемся, а потом на пляж и всё будет тип-топ?

Андрей неопределенно покачал головой. Ян чтобы сменить тему снова задал провокационный вопрос:

— Ну, а если бы с тобой такое случилось, ну, переход в параллельный мир, как бы ты отреагировал?

— Что ты имеешь в виду? — Андрей подозрительно посмотрел на друга, — я, слава богу, абсент не пью и водку только в умеренных количествах.

— Причем тут это, ты же сам говорил не надо путать.

— «Белочку» с «Галочкой»? Правильно, первая бывает, когда перепьёшь, а вторая, когда обкуришься.

— Я не об этом, ты бы поверил, если бы сам оказался там, в параллельном мире, без водки и плана?

— Ну, если б оказался, наверное, поверил бы, куда денешься …, если только в психушке не проснешься после всего этого.

Ян задумался. С одной стороны ему очень хотелось поделиться вчерашними впечатлениями, с другой — не хотелось показаться идиотом или как минимум фантазером или вруном. Андрей допил пиво, перевернул бокал вверх дном, так что последние капли упали на траву и с чувством сожаления сказал:

— Ну, что же, если не хочешь водки, тогда давай на пляж, надо только зайти в общагу покрывало взять.

В комнате, несмотря на давно проснувшееся солнце, поющих птичек, и грохот трамвая под окном, громкий храп перебивал децибелами все остальные звуки. Алик Драгой спал. Это был крупный, очень крупный молодой человек. Его крупность распространялась по всем трем изометрическим осям. При росте за сто девяносто, он имел сто десять килограммов живого веса, отчетливо наметившийся животик, широченные плечи и двадцать лет от роду. До института он занимался активно спортом, благодаря чему собственно и попал в это учебное заведение, но студенческая свобода и природная лень, отвернули его от тренировок по какой-то там борьбе, хотя природная физическая сила осталась.

Особым интеллектом он, мягко говоря, не страдал, сессии давались с трудом, но в промежутках между ними Алик предавался наслаждениям студенческой жизни. Проходить сессии помогало личное обаяние, уверенность в своей неотразимости и беспрецедентная наглость.

Яна Ракиту он не любил. Ни по одному из жизненных векторов они не совпадали, особенно Алику не нравилась заумность. Заумными он считал большинство высказываний Яна. К тому же слабых в физическом смысле мужчин он презирал в целом, ну, а если этот хлюпик из себя еще и умного корчит — это раздражало Алика вдвойне.

Сессию, в отличие от своих сокамерников по комнате, Алик не сдал, не осилил два экзамена, но до осени оставалось почти три месяца и он не расстраивался. Ему было не привыкать, каждая сессия заканчивалась примерно также. К тому же из всякого плохого, всегда можно извлечь хорошее: пока он оббивал пороги деканата с просьбами разрешить ему перенос экзаменов на более поздний период, подвернулась работа на практике вместо завода, стройотряда или еще чего похуже, в деканате и в архиве. Этот стокилограммовый увалень должен был помогать хрупким девушками, перекладывать, переносить стопки документов. Работа, конечно, пыльная, но пыль совсем не та, что на стройке или в механосборочном цехе.

Андрей с Яном зашли в комнату и начали, негромко переговариваясь собираться на пляж. Алик проснулся, недовольно засопел.

— Эй, вы, что нормальному человеку поспать не даете?

— Нормальные уже все на море, полдень скоро.

— Кто это там умничает? Андрюха ты поосторожней, а то не посмотрю, что ты после армии, дам промеж глаз и будешь ветошью в уголке пылиться.

— Про ветошь это ты у Голинея научился? — Андрей не особенно обиделся, — Ты у него и на счет армии порасспроси, а то дела обстоят так, что можешь вскорости туда попасть, вот там из тебя дурь повыбьют.

— Ой, ой, ой, какие мы крутые, мы в армии служили. Знаешь, где я вашу армию видал?

— Если бы видел, то до обеда бы в постели не лежал.

Ян уже собрал сумку и стоял у двери.

— Ладно, Андрюха, пошли, что ты с ним споришь — это бесполезно.

— А ты, сопля заумная, вообще молчи, а то пальцем перешибу и об подошву вытру. Гном сморщенный.

Ян не выдержал и зло ответил:

— Сам ты гном интеллектуальный, тупиковый отросток цивилизации.

— Что? — Алик обомлел от такой наглости, — да я тебе в порошок сотру, миллиметровым слоем по стенке размажу. — Он вскочил с постели и бросился к Яну, тот не стал дожидаться и выскользнул в коридор, Андрей выдержал паузу, с достоинством проследовал за Яном мимо самоуверенной физиономии Алика.

В коридоре Ян возмущался:

— Чего это ничтожество из себя главного корчит, деловой такой, что поклоны только отбивать осталось?

— Силу свою чует, вот и выпендривается.

— Причем тут сила, Голиней, что сильнее его? Чего же Алик перед ним лебезит.

— Голинею уже двадцать восемь, он в армии, в разведке служил.

— Значит дело не в силе?

— Так-то оно так, только если Драгой, тебе один раз в лоб засветит, ты надолго запомнишь, если вообще память останется. У него же размер головы и кулака одинаковые.

— Ну, у Голинея кулаки не больше наших, значит дело не в силе. Почему он Драгого не боится?

— Вот ты у него и спроси, но с Аликом лучше в бутылку не лезь, он тебя и так недолюбливает.

В Отраде было чудесно, теплый песок, слегка прохладное море и море красивых девушек.

Глава 3

В понедельник с утра Ракита и Новаковский поехали на практику, первым делом они предстали пред ясные очи директора завода. Директор был мужчина серьёзный, занятый, поэтому сразу спросил:

— В к нам, как дурака валять или работать?

— Работать, работать, — в два голоса закивали друзья.

— Тогда в ОГМ, там вы хоть чему-то научитесь и даже можете денег заработать.

Разговор с Главным механиком тоже был кратким, Андрея отправили напарником к Богдану, который присутствовал тут же, а Яну повезло меньше, ему еще надо было разыскать свое будущего наставника на территории завода. Он обошел один из двух больших цехов и оказался в проходе между забором, за которым уже была железная дорога и глухой высоченной стеной. Прямо перед ним стоял аккуратный, обыкновенный строительный вагончик. Ян вежливо постучал в дверь, но ответа так и не дождался. Он дернул дверь — она была открыта, тогда он медленно и осторожно начал её приоткрывать, и просунул голову в образовавшуюся щель.

На него молча, но в упор и внимательно смотрел узкоплечий мужчина маленького роста, с пышными усами, в голубоватой майке и в огромных брезентовых сварочных штанах на широких подтяжках из-под которых виднелись грубые большие ботинки с металлическими носками. Комплект одежды завершала маленькая вязаная шапочка на голове. Руки его были запущены глубоко в карманы брюк. Стоял он несколько странно: немножко ссутулившись, выпятив вперед небольшой, но кругленький животик. Ян сразу понял, кого он ему напоминал: Вовка из мультика про Тридесятое царство.

— Здравствуйте, я ваш напарник, стажер. Вы Петр Андреевич Зозуля?

— Ага, — задумчиво молвил человек, — тебя главный послал?

— Ну да, сначала директор, а потом главный механик, — Яну показалось, что его не поняли.

— Хорошо, вот деньги, сбегай, купи парочку бутылочек вина.

— Так на заводе, проходная, пропуска, — растерялся Ян.

— Зачем проходная, на проходную не надо. Ты через забор перепрыгнуть сможешь, прямо тут возле вагончика?

Ян кивнул, но не очень уверенно.

— Потом пойдешь вдоль забора до конца, повернешь налево, там будет магазин. Понял?

Ян снова кивнул.

— Ну, давай.

Ян собрался выходить, но вернулся назад:

— А, что брать?

— Что-нибудь приличное, белое, например, портвейн Приморский или на крайний случай Таврический.

— Ага, — Ян снова кивнул и вышел из вагончика.

Пока он шел вдоль забора, он постоянно вел внутренний диалог. Ему совершенно не понравилось такое начало работы и напарник, если честно, выглядел неважно. Во-первых, Ян рассчитывал, что он хоть и наставник, но все, же будет помоложе. Опять Андрюхе повезло, его Богдану чуть больше тридцати, а тут пожилой человек и с утра портвейн. Вообще он весь какой-то скрюченный, сморщенный, всё лицо в морщинах.

С поручением Ян справился быстро, до магазина метров шестьсот от силы. Очереди в магазине не было и продавщица не стала с утра портить настроение и спрашивать паспорт.

Петр Андреевич, взял обе бутылки. Одну поставил в сейф, который тут же стоял в вагончике, а вторую быстро, с помощью ножа открыл и поставил на стол два граненых стакана. Всё это он проделывал деловито и молча. Бутылку он не просто взял, а как бы взвесил на руке, оценивая полноту содержимого, затем быстро налил полный стакан. Ян стоял рядом, но отрешенно, вроде бы ему был совершенно безразличен происходящий процесс. Петр Андреевич перевел горлышко бутылки на второй стакан и вопросительно посмотрел на Яна.

— Нет, нет, — встрепенулся Ян, — я не пью, то есть не хочу, не надо.

Петр Андреевич серьезно, но укоризненно посмотрел на Яна:

— Что совсем не пьешь?

— Почему совсем, могу выпить, но сегодня, первый день на заводе еще кто-нибудь заметит и вообще я с утра не пью…, стараюсь не пить. Для здоровья вредно.

— Это спорное мнение, — Петр Андреевич, аккуратно выпил стакан до дна, отставляя в сторону мизинец.

Стакан он тут же сполоснул в умывальнике, поставил на специальную полку для посуды и взялся одевать рубашку. Ян внимательно наблюдал за ним и заметил, что наставник, хоть и худой, но жилистый. Майка, которая открывала его руки и плечи давала понять, что Петр Андреевич, хоть и мелкий, но крепкий мужчина. Сверху рубашки он набросил брезентовую сварочную тужурку, а Яну вручил держатель для электродов с кабелем.

— Ну что, студент, пошли работать?

Работать с Петром Андреевичем оказалось очень даже интересно. Он не только сам сваривал различные элементы. Он интересно рассказывал, о процессах сваривания, о том, как надо держать дугу, как смотреть на ванну наплавляемого металла. Ян получил свою персональную сварочную маску и наблюдал, как сваривает наставник, применяя различные электроды. Он никогда не мог предположить, какое разнообразие существует в этих, с виду простых, палочках. От силы, о чем он мог раньше догадываться, что они бывают разной толщины. На самом деле существовало невероятное количество различных электродов, для разнообразных работ, токов и положений.

В отличие от всех других сварщиков, Петр Андреевич не имел постоянного места работы и это было прекрасно, только за первый день они побывали в пяти разных местах на заводе. Причем Петр Андреевич умел не только работать, но и интересно провести перекур. Он знал лично всех работников и Ян отметил, что все они относились к его наставнику с видимым уважением. Особенно ему улыбались женщины, везде: и в буфете и на складе и в столярной мастерской, которая была кают-компанией для определенной категории рабочих. Он тоже не отставал, улыбался, приобнимал за талию, подмигивал.

В специальной курилке около столярной мастерской Ян познакомился с грузчиком Колей, столярами и крановщицей Галей. Оказалось, что она тоже, как и Ян только второй день работает на заводе. Галя была девушка симпатичная и молодая, с крепкой грудью. На вид ей было примерно столько же, сколько и Яну. Она ему понравилась, даже очень, такая веселая и не выламывается, как большинство девчат в институте. Петр Андреевич успевал везде и работу выполнить и покурить и даже подержаться за Галину талию и что-то шепнуть ей веселое на ушко.

В обеденный перерыв Петр Андреевич, словно выполняя ритуал, выпил второй стакан портвейна и снова предложил присоединиться Яну, тот вежливо, но твердо отказался. За Яном зашел Андрей, они вместе перелезли через забор и пошли в столовую на Судоремонтный завод.

Всё шло, как нельзя лучше, Ян был просто в восторге от практики и своего наставника. Окончательно он его покорил, когда разрешил взять в руки настоящий держатель и попробовать сделать пробный шов. Деталь была самой простой: варили петли на двери элеваторов, внакладку, без выкрутасов. Уже через полчаса Петр Андреевич сказал, что из Яна получится приличный сварщик и что ему можно доверить простую, но самостоятельную работу. После этого Петр Андреевич немного посуетился и наконец сказал, что его вызывает начальство — надо посоветоваться, а Яну был предоставлен большой фронт работ — элеваторные двери разложены по всей площадке.

До конца смены Ян в поте лица приваривал петли. Жара стояла приличная, двери лежали на самом солнцепеке, от сварки становилось еще жарче, но Ян работал с огоньком даже когда держатель уже обжигал руку. После короткого перекура, Ракита снова брался за работу, ему очень хотелось похвастаться перед Петром Андреевичем количеством приваренных петель. Ян отложил держатель в сторону только тогда, когда стукнуло пять и прозвенел звонок об окончании смены.

Весь мокрый, но удовлетворенный, с грязными потными потеками на лице он пошел к вагончику и подергал за ручку. Дверь была заперта. Яну показалось, что внутри раздался шум, он прильнул к окну, но плотно задернутые занавески не давали возможности заглянуть внутрь. Он постучал в окошко, тоже никакой реакции не последовало. «Наверное, нет еще Петра Андреевича, совещаются», — подумал Ян и решил подождать наставника. Хоть рабочее время уже закончилось, было как-то неудобно уходить домой раньше руководства и хотелось отчитаться за ударный труд.

Ян пошел за угол цеха и присел на корточки, прислонившись к стене. С этого места он обозревал все подходы к резиденции Петра Андреевича. Только он успел выкурить первую сигарету, раздался характерный звук открывания двери вагончика. Ян удивился и заглянул за угол. Дверь действительно открылась и из неё выпорхнула крановщица Галя. Она увидела Яна, засмущалась и, на ходу застегивая блузку на груди, бегом полетела к столярке, в бытовку крановщиков.

«Вот тебе и Петр Андреевич», — присвистнул Ян. Желание идти докладывать пропало. Хорошее настроение тоже улетучилось и он побрел в бытовки заводоуправления, чтобы принять душ и переодеться.

У входа в раздевалку его дожидался Андрей. Перед зеркалом он с мокрыми волосами, тщательно причесывал свою редеющую челку.

— Ну, где ты лазишь, — набросился на Яна друг, — что лавры победителя соцсоревнования не дают покоя? Давай, быстрей!

Ян неопределенно махнул рукой и пошел в душ. Стоя под душем, он раздумывал над произошедшим. Настроение испортилось еще сильнее. Он никак не мог понять, как Петр Андреевич и Галя…, в первый день знакомства? В нем заиграла ревность. Видимо, я совсем ни черта не понимаю в этой жизни или действительно маленький мальчик и до настоящего зрелого мужчины мне, как до Киева, по-пластунски. Как она могла, вот так запросто? И с кем, он же ей в отцы годиться, не говоря о том, что он не Ален Делон, а скорее даже наоборот?

У Новаковского, в отличие от Яна, настроение было бодрое, он предложил зайти в винарку пропустить по стаканчику, но Ян отказался. Андрей недоуменно посмотрел на друга:

— Да, что случилось, расскажи толком, наставник отругал или, что еще повергло нашего впечатлительного отрока в тоску?

— Нет, всё в порядке. Начальство не ругает, работа нравится, настроение дурное.

— Это значит выпить надо, если дурное настроение. Твой наставник по этому делу, кстати, большой специалист, мне Богдан про него всё выложил, но на заводе твой Зозуля человек уважаемый. Можно сказать, что он в подчинении у самого директора, даже главный механик не всегда может ему приказывать. Поэтому у него и персональные апартаменты, он ведь сюда, в общую раздевалку, никогда не ходит. Кстати еще одна пикантная подробность из жизни Зозули. Это конечно, если Богдану можно верить. Потому что по всему видно, что трепло, он еще «то». Твой Петр Андреевич — «ходок», притом еще тот «ходок». Богдан говорит, что он ни одну особь женского пола не пропускает. На заводе всех перепробовал. Брешет наверное?

— Наверное, не брешет.

— А, что заметно? — Андрей выпучил глаза.

— Еще как.

— Та иди ты, как ты за один день мог узнать?

— А, что там узнавать. Как ты думаешь, если девушка второй день работает на заводе, а с ним вообще знакома первый день и он её уже пропустил через свой вагончик, это — ходок или так любитель?

— Не может быть! А с виду сморчок, сморчком.

— Ты бы его раздетым видел — Кощей Бессмертный.

— Так ты их застал и видел…

— Ну, ты совсем уже размечтался. Просто он, когда утром переодевался, я его рассмотрел, так сказать, в неглиже.

— Вот дает, а лет-то ей сколько?

— Да, лет двадцать.

— Нормально, пенсионеры трудятся. Ну, а ты-то чего скис, неужто приревновал. Девка понравилась, так не ревновать надо, а брать уроки мастерства. Из тебя-то ходок, как из меня китаец.

— Как будто ты крупный специалист!

— На первую попавшуюся, конечно, не бросаюсь, но если попадается приличный экземпляр, то моё внимание может быть глубоким и даже беспредельным.

От захода в винарку Ян отказался, но в этот вечер от алкоголя спастись ему была не судьба. В комнате общежития гуляние было разгаре. Их появление встретили громкими одобрительными криками и звоном стаканов. Столы стояли сдвинутыми и за ними расселась многочисленная компания. Оказывается, отмечали проводы Олега Мосягина в Сибирь в стройотряд. Кроме «сокамерников»: Олега и Алика, были соседи из комнаты напротив: Жора Голиней и Женя Безуглый, а также целый выводок девчат, с ними хлюпик, тот самый, о котором накануне Андрюха говорил, что он у волейболисток на побегушках. На столе стояли бутылки вина и богатые закуски. Новаковский удовлетворенно потер руки и бухнулся на свободное место за столом. Ян стоял в раздумии, сегодня ему категорически не хотелось пить, тем более в такой шумной компании, Наоборот хотелось уйти, побродить по улицам в одиночестве.

Крепкая, мясистая девушка с ярко накрашенными губами и также сочно нарисованными глазами спихнула хлюпика со стула и обратилась к Яну:

— Что же вы стоите? Проходите за стол, вот рядом со мной и место свободное есть. — Так как хлюпик улетел, то место действительно стало свободным. Когда девушки вежливо обращались к нему, Ян не отказывал никогда. Вежливые, ласковые девушки могли из него вить веревки, хорошо, что большинство из них об этом не догадывалось. Пришлось сесть и выпить портвейна.

Очень скоро все раззнакомились. Девушку, которая пригласила Яна за стол, звали Вера. Её лицо можно было назвать миловидным, даже красивым, правда, оно было крупновато и слишком яркий макияж Яну не нравился, от него веяло вульгарностью. Кроме того, она была слишком большая, может быть и не намного выше него, но вся тугая и круглая.

За столом сидели тесно, поэтому Ян почти сразу почувствовал упругость недетской груди соседки. Она ему оказывала всяческое внимание, подкладывала на тарелку закуски, пыталась поддерживать беседу, но Ян сразу же «положил глаз» на девушку, сидящую напротив. Это была красавица блондинка, с тонким лицом и умными глазами. Она почти не поддерживала пьяные разговоры, в основном вежливо слушала, почти не отвечая. Ян узнал, что её зовут Карина.

Карина была действительно красива и умна, она не реагировала на скабрезные и неумные шутки Алика Драгого, но откровенно рассмеялась на двустишье Жоры Голинея. Алик пытался ухаживать за ней, притом очень прямолинейно и настойчиво. Он хоть и не отличался интеллектом, но многим девушкам нравился, потому что был высок ростом, широкоплеч, занимался спортом.

Некоторые особенности строения его головы, Алика огорчали, хотя он старался этого не замечать — у него нижняя челюсть сильно выдавалась вперед. То, что старался не замечать Алик, очень даже замечал Жора Голиней. Голиней был вообще интереснейшей личностью. Он считался самым мудрым среди обитателей общаги. Во-первых, из всех знакомых Яна, Жора был самым старшим, ему уже стукнуло двадцать восемь, во-вторых, он умел много такого, чего не умел никто. Самой главной его особенностью было то, что он мог выкрутиться из любой ситуации. Именно из любой, касалось ли это завала в сессии или неудобного момента в компании, опасного положения в драке и далее чего угодно. Что самое интересное, он не обладал громадной физической силой или суперобразованностью. Он просто обладал уникальной способностью приспособления к любой ситуации и все свои выкрутасы вытворял с неиссякаемым чувством юмора.

Когда взаимоотношения между Аликом и Кариной накалились: мальчик хватал девочку за руки и даже за другие части тела, настойчиво лез обниматься, Голиней это заметил и просто так, между прочим, не привязываясь ни к какой определенной личности прочитал короткое двустишье:

По молодому бурелому, опустив покатый лоб,

С огромадною дубиной наш бредет питекантроп.

Алику намек показался слишком прозрачным, он взревел, вскочил из-за стола и стал гоняться за Голинеем. В тесноте комнаты это было не просто, к тому же неуклюжему, большому Алику бегать за пластичным, как уж Жорой было затруднительно. Если бы Алик смог догнать и скрутить Жору, то последнему пришлось бы несладко, но в том и была сила Голинея, что догнать его было невозможно. Он применял всяческие вспомогательные приспособления в виде стульев, подушек и портьер, при этом издевательски хихикал. Драгой перецеплялся, отбивался, но догнать так и не смог. Жора выскочил в коридор, прихватив с собой Люсю, старшую среди волейболисток. После этого девчонки стали расходиться. Раскрасневшийся Алик еще пытался удержать Карину, но на её защиту встала горой вся волейбольная команда и Алику пришлось отступить.

Вера очень ласково, глядя Яну прямо в глаза, положила свою руку ему на ногу и сказала: «Жаль, что так рано расходимся. Ну, ничего, мы же не последний день встречаемся. Заходите к нам в гости. Мы живем в триста двадцать четвертой».

Ян тоже улыбнулся и пообещал заходить. Андрюха уже спал, скрутившись калачиком, ему было лучше всех — он смотрел второй сон. Драгой долго ходил по комнате, как тигр в клетке и поливал матом отсутствующую Карину, периодически доставалось, Жоре Голинею и всем бабам вместе взятым. Чем был недоволен Алик, Ян так толком и не понял, но слова сука и проститутки были самыми печатными в его тирадах.

Глава 4

На работу, как на праздник. Этот девиз у Андрюхи имел только одну поправку: после баночки пивка. Ян категорически отверг предложение друга и тому оставалось только недовольно бурчать, пока они шли от Большой Московской до проходной завода.

Очень правильно говорят в русских народных сказках: «Утро вечера мудренее». Наутро у Яна уже не было обиды и ревности к Петру Андреевичу. Он даже решил, по совету Андрюхи, попросить наставника поделиться опытом в амурных делах. Напрямую просить об этом у Яна язык не поворачивался, но он придумал хитрый ход. Сегодня он предложит Зозуле после работы устроить в вагончике маленький банкет по случаю начала официальной трудовой жизни Яноша Петровича Ракиты.

Не успел Ян поздороваться, как наставник протянул ему купюру и предложил сбегать за вином. Ян опешил и попытался напомнить, что одна бутылка должна остаться в сейфе, но возражения были, молча, пресечены показом пустой полки. Возражать бессмысленно, он снова отправился в уже привычный путь вдоль забора и железнодорожных путей.

Петр Андреевич в майке и огромных штанах ждал гонца с нетерпением. Быстро вскрыл бутылку и налил полный стакан, посмотрел на Яна с сомнением и выпил стакан до дна.

— Я правильно понял, ты не будешь? — спросил Андреевич, почти утвердительно, занюхивая усами портвейн.

— Нет, сейчас нет, но вечером, после смены, предлагаю сделать маленький банкет по случаю моего вступления в рабочую жизнь. Вся организация и расходы на мне, от вас только помещение. Я надеюсь, здесь будет удобно?

— Идея хорошая, банкетный зал я тебе предоставлю, только недолго, а то моя опять скандалить будет. Что-то вчера я задержался, — он испытующе посмотрел на Яна, — долго с директором совещались.

Ян согласно кивнул головой.

Рабочий день прошел, как и вчерашний. Сначала ходили по заводу по разным объектам, а после трех, Петр Андреевич позволил Яну позаниматься самостоятельной работой. Предварительно он обошел все петли, которые наварил Ян вчера и похвалил, кое-где только был подрез пластины, а в основном у стажера хорошо получалось.

Галка крановщица упорно избегала встреч с Яном. Пока он был на площадке, с крана она не спускалась, а при подходе Яна к столярке, быстро удалилась в женскую бытовку, он только увидел в спину ладную фигурку.

К застолью посвященному началу трудовой деятельности Яна Петровича приступили после смены. В вагончике было жарко и душно. За целый день яркое солнце нагрело крышу и стены этого строительного чуда до африканской температуры. К пяти часам Петр Андреевич уже пропустил бутылочку (строго по графику: по стакану утром, в обед и перед пятью). Согласно его определению, он находился в нормальном рабочем состоянии, только в разговорах его сегодня почему-то потянуло на воспоминания. После парочки тостов он стал вспоминать, о своем детстве и юности. Они пришлись как раз на войну с немцами. Рассказчиком Зозуля был великим, он так красочно и образно описывал свою жизнь до войны, что Ян заслушался и даже позабыл тему, о которой хотел расспросить наставника.

— …., а потом, в сорок первом пришли немцы. Сначала еще ничего, только коммунистов и евреев искали, кое-кого расстреливали, а зимой стали ловить молодняк: и девчат, и хлопцев. Грузили в вагоны и в Германию. Я полгода скрывался, а потом под облаву попал, завезли меня под Штутгарт в Швабию. Работал на хозяина на ферме, делал разную сельскохозяйственную работу. Сам хозяин еще ничего, немец, как немец, но его фрау…! Толстенная, даже наклониться не может нормально, только орет. Всё ей не нравилось: работаешь мало, ешь много, а работы на день дает столько, что и до утра не сделаешь. Решил я бежать, а мне отроду всего-то четырнадцать лет. Росточком я маленький, лет на десять-двенадцать выглядел. Куда идти не знаю, но сообразил, что на восток. Так и шел на восход солнца. Через месяц меня поймали. Немецкий я тогда совсем плохо знал, денег не было, а кушать хочется — начал воровать.

У немцев же воровство очень не уважают, у нас его тоже, конечно, не любят, но у них это самое страшное преступление, но куда денешься? Есть хочется каждый день, если бы это хоть лето было, я бы по огородам промышлял, а то ранняя весна. Еще холодно, на огородах пусто и воровать можно только по сараям или в магазине. Поймали меня, били. Сначала хозяева сарая, потом жандармы, потом полицейские уже под Штутгартом, а потом и сама хозяйка, к которой меня вернули.

Оклемался, отъелся чуть-чуть и снова решил бежать. Так три раза. Ловили меня, снова били, я сбегу, опять поймают, снова бьют, а я худой как швабра, что там бить. Только вытянулся, даже не знаю, с каких витаминов. В декабре сорок четвертого мне восемнадцать стукнуло. Я хоть ростом и не вышел, но на взрослого стал похож. У меня уже четыре побега было и решили фашисты такого бегунка на ферму больше не возвращать, а на военный завод отправить. Там настоящий концлагерь, это я сначала так думал, а позже понял, что там еще можно было жить. Когда мы узнали, что завод эвакуируют, уже был конец декабря.

Пока Петр Андреевич рассказывал, бутылки с вином планомерно пустели. Ян подливал регулярно, но хмеля не чувствовал, просто ему было очень интересно. После одного из выпитых стаканов, Ян перебил рассказчика:

— Петр Андреевич, вы так классно рассказываете, вам надо книжку об этом написать.

— Так я и написал, меня даже в Союз писателей приняли, но потом, как-то забросил это. Семья, работа, да и образования не хватало. Надо было учиться, а когда? Женился, дети пошли, так всё и закончилось.

Ян не поверил, что вот этот Вовка из Тридесятого царства — настоящий писатель еще и член Союза писателей СССР? Петр Андреевич порылся в сейфе и вынул оттуда небольшую книжку в мягком переплете, зачитанную так, что уголки обложки перестали быть уголками, а стали затертыми полуокружностями. Он посмотрел на неё, как будто давно не видел и передал Яну.

Вверху обложки стояло: Зозуля П. А., а внутри, на третьей странице на Яна смотрел бравый морячок в бескозырке. Пышных усов не было, но спутать было невозможно: человек на фотографии в форме моряка и тот, который сейчас сидел напротив в пропотевшей майке — одно лицо.

Ян был поражен:

— Петр Андреевич, так вы настоящий писатель? Я еще никогда не был знаком с настоящим писателем. А как же вы написали её, это же надо было к этому как-то придти?

— Всё просто. Я после войны попал сюда, в Одессу. Тогда в сорок пятом, когда нас освободили, меня мобилизовали в армию. Я конечно, страшно худой был, но упросил, так мне хотелось бить немцев. Не хотели брать, думали, что мне восемнадцати нет, но я настырный, уговорил. Пришлось еще на Вену идти, приключений было много, но осенью сорок пятого, нашего комбата переводили в Одессу на флот. Он до Новороссийска был кадровым морским офицером, а потом ранение и попал в пехоту, так до конца войны и дослужил в сухопутных.

Писал он рапорта, писал, пока не добился своего: перевели его на флот, пока в береговые части, но это уже хоть что-то. Я к нему, как клоп присосался. Я ж родом из Одесской области.

«Заберите», — говорю, — «меня с собой, товарищ капитан. Мне до демобилизации, как медному котелку, а служить на Родине, всё-таки, приятнее и легче». Так попал в Одессу в береговые части. Тогда здесь располагались тылы Черноморского флота. В Практической гавани подлодки стояли. Служба была не сахар, но по сравнению с войной, просто курорт Ессентуки. Пристрастился я в стенгазету заметки писать. Пишу не, потому что кто-то заставляет, а просто — интересно. Замполит наш заметил, поговорил со мной, а когда я ему свои военные приключения рассказал, он мне и посоветовал написать об этом книжку. Вот я её и написал, он помог, конечно, и писать и потом издать.

— Класс! Я тоже хотел бы стать писателем, только еще не знаю, о чем писать.

Петр Андреевич горько засмеялся:

— Вот, когда переживешь такое, как я, тогда будешь знать, о чем писать. Оно само пишется, только буковки подставляй. Прежде чем я в армию попал, мне такое пришлось пережить — врагу не пожелаешь. В конце декабря завод эвакуировали, а нас отправили в Аушвиц, его еще называют Освенцим, концлагерь такой, слышал, наверное, в Польше. Переодели в полосатую форму, накололи вот это, Петр Андреевич показал на внутренней стороне предплечья шрам. Это я номер вывел, чтобы кошмары не снились. Повезло мне, что я там и месяца не пробыл. Красная Армия начала наступать и решили фашисты эвакуировать наиболее трудоспособных назад, вглубь Германии. Попал и я в эту команду. Позже прочитал, что почти шестьдесят тысяч успели они увезти.

Куда нас гонят, никто не знал, многие думали, что для окончательной ликвидации. Вечером погрузили в вагон, только не в плацкартный и даже не в крытый, а в обычный железный полувагон, в котором бревна и уголь возят. Набили столько, что мы могли только стоять и то плотно друг к другу. На улице январь, восемнадцатое число, холодно, только друг об дружку и грелись. Ночь нас провезли, а потом попали мы под бомбежку на станции. Бомбили наши, так гвоздили, так гвоздили, грохот стоял, уши закладывало. Обидно было, что свои могут тебе дорогу на тот свет выложить. Каждую минуту ждали, что бомба в наш вагон попадет, но не судьба. Так часа три до самого рассвета водили наши летчики хоровод, а потом тишина и снег пошел.

Так тихо стало, слышно было, как деревья скрипят у вокзала, а больше ни звука, как будто вымерло всё. Когда только приехали на станцию, собаки гавкали, немцы орали, машины ездили, а после налета полная тишина. Эти двое суток стали для меня самыми страшными в жизни. Снег идет, холодно, все окоченели, руки, ноги отекли. Двое суток без воды и пищи. Многие умерли, просто так, стоя. Ты еще живой, стоишь рядом с ним, а он уже мертвый. Сделать ничего не можешь. Поддерживаешь его, потому что его даже положить некуда. Думал я, что и мне там конец будет. От холода уже тела своего не чувствовал, стоишь и засыпаешь, только это не сон, а смерть.

Петр Андреевич заплакал, Ян смотрел на него во все глаза и не мог поверить, что всё, о чем ему, только что рассказали, было на самом деле и в принципе не так давно.

— Как же так без еды, без воды, без туалета?

— Какой там туалет, там об этом не думал никто, если честно, вообще ни о чем не думаешь. Хочется только чтобы всё это быстрее закончилось, — наставник вытер слезы, — налей еще по маленькой.

Ян сидел пьяный и обалдевший. Он хотел поговорить совсем о другом, а получилось…

— Как же вы выжили?

— А я вообще живучий, видно на роду мне так написано. Простояли мы в вагоне весь следующий день и еще ночь. Снег прекратился, только утром услышали, те, кто не помер и при памяти был, звук моторов. Среди нас солдаты пленные были, говорят это танки: гусеницы лязгают. Потом голоса, наши русские. Мы начали кричать, хоть какие там крики, так хрип, но нас услышали. Залез одни солдатик в танковом шлемофоне на борт вагона и обомлел — мы там, как семечки в подсолнухе набиты.

— Освободили вас?

— Освободить то освободили, только нас три вагона доходяг, а их всего три танка, двенадцать человек. Из нас почти никто ходить не мог, не то что из вагона вылезти, а половина вообще мертвых, — у Петра Андреевича из глаз снова потекли слезы, — ты извини я, когда вспоминаю про это, никак сдержаться не могу. Пока писал книжку, думал с ума сойду, сердце разрывалось.

— И что дальше?

— А, что дальше. Намучились эти танкисты с нами. У них же даже покормить нас нечем было, только сухой паек на три танка, а нас больше трех сотен. Живых, конечно, меньше — человек сто пятьдесят, может даже сто.

Мертвых сложили штабелем вдоль вагонов, а нас, кто еще дышал, в здании станции обогрели. Повезло, хоть его наши не разбомбили. Немцы разбежались, а дрова и печки остались, вот мы и грелись до вечера, а вечером подошли тыловики, медицина подоспела. Начали мы оживать…, кто смог.

У Яна самого из глаз покатилась слеза. Он её стыдливо быстро смахнул, хотя чего стыдиться. Люди такое пережили.

— Как же вас в армию взяли, если вы даже ходить не могли?

— Ты знаешь, Ян, наш народ такой живучий. Слышал, как Бисмарк говорил, а может Наполеон? Русского солдата не достаточно убить, его еще нужно повалить. Вот и нас убить-то может и убили, но повалить не повалили.

Подкормили меня, смершевец нервы помотал, но отпустил почему-то, опять, наверное, повезло. Переодели в шинелку и вперед. Попал я на Второй Украинский фронт в Седьмую гвардейскую армию. Стояли мы тогда под Эстергомом на Дунае. Вернее мы на этой стороне Дуная, а Эстергом на той, там уже Венгрия, красивые места. Жизнь ничего, немцы, конечно, гады стреляют, но это ж не в концлагере, ты ж тоже стрельнуть можешь. Повоевал я трошки и даже получил медаль «За взятие Вены». Потом конец войны и я в Одессе. До сорок девятого дослужил, а потом здесь так и остался.

— Долго пришлось воевать?

— Как долго? На войне каждый день за три считай, а если по-обычному, то три месяца: февраль, март и апрель, май я не считаю. Мы пока шли на Прагу её уже взяли.

— Страшно было?

— Да, не страшней чем в концлагере. Ты стреляешь, в тебя стреляют, кто ловчей тот и молодец. И война она не такая, как в кино показывают. Ты же не каждый день в атаку ходишь или отбиваешься от немцев. Пехотинец больше всего на войне ногами воюет. У меня главное воспоминание о войне это переходы. Всё время мы куда-то идем. Только пришли, отдохнуть бы, так команда: окопаться. Копаешь окоп и стараешься копать поглубже, потому как налетят «фоккеры» или минометы немецкие начнут долбить, сразу вспомнишь, сколько сантиметров ты поленился докопать. Глубина твоего окопа — это твоя страховка, сколько выкопаешь, столько и получишь.

Пока выкопал окоп, бруствер замаскировал, снова команда: оставляем позицию и опять куда-то идем. День, ночь неважно — надо идти, а спать хочется и пожрать нечего.

— Вас что в армии плохо кормили?

— Почему плохо? Когда в обороне или на формировании, тогда хорошо, кухня рядом, а если в наступлении обозы никогда не поспевали. Повара, когда догонят, то очень хорошо, хоть объедайся. Пайки на всех положены, а многим уже не до еды, кого в медсанбат забрали, а кто и вообще сам себе на похоронку навоевал. В наступлении приходилось местное население обрабатывать, но они все перепуганные, готовы, что угодно отдать лишь бы их не трогали. Девки там были у них — кровь с молоком. Такие австриячки, что э-эх! Только я молодой был, некормленый всю войну. Мне больше кушать хотелось, хотя девок тоже не пропускал при случае.

— Петр Андреевич, ну а подвиги на войны вы видели, как люди совершали?

— Почему только видел и самому приходилось. Только ты не думай, что подвиги совершаются, потому что кому-то так хочется отличиться. Просто выхода другого нет, или в братскую могилу или медаль на грудь. Нам вот тоже тогда, случай просто. За Братиславой, это уже до Вены недалеко, поехали мы с лейтенантом в ближнюю разведку. Наступление шло, немцы отступают, между частями большие разрывы образовались — неразбериха.

Меня после пехоты к лошадям приставили, я же к ним с детства привычный. Во время войны на ферме опыт приобрел: у моего бауэра, такие лошади были, что я и до сих пор таких не видел. Ты не думай, что в ту войну воевали только на танках, да машинах. Лошадей в армии было еще о-го-го. В некоторых частях даже была специальная конная разведка. Вот и мне повезло я сначала ножками в пехоте, а потом при лошадях в разведке. Сначала просто за лошадями присматривал, а потом и меня стали брать на задания. Оно хоть и конец войны, но народу гибло, ты себе представить не можешь. А когда, то пополнение придет? Не дождешься.

Короче послали нас в разведку, мы ехали, ехали и набрели на маленький городок. Городок не городок, деревня не деревня, но кирха в центре была. Оказалось, что там штаб какой-то армии немецкой стоял, и теперь эвакуируется. У нас командир — лейтенант, отчаянный парень был, молодой, но толковый. Нас с ним еще четверо солдат…

Захватили мы этот штаб, как положено с генералом, полковников там парочку, другое офицерьё. Они не ожидали, что мы объявимся, думали, что они в глубоком тылу. Так мы их, как курей сонных на насесте. Загнали в подвал, думаем, что делать дальше. Документов горы, попробуй разберись, что важнее. Пока раздумывали, немцы в себя пришли и начали отбивать своих. Пять часов мы оборонялись, пока передовые части не подошли. Дом был двух этажный и нам повезло, что боеприпасов они приготовили, на целый батальон. Особенно гранат было много, фаустпатроны даже были. Мы первый этаж забаррикадировали двери и окна, а со второго обороняемся, гранатами их закидываем. Лейтенант, Лешка Строганов из Сибири и я живыми остались, а двое из наших погибли. Там такая мясорубка была, что я до сих пор удивляюсь, как мы додержались пока наши танки подошли.

После этого, нам сразу благодарность, почести. Оказалось, что армия, чей штаб мы захватили, потеряв управление, рассыпалась под ударами наших частей. Комдив на радостях лейтенанта к Герою представил, а нас с Лешкой к Орденам Славы. После этого говорит: «Есть, может быть, какие-то личные просьбы»? Тут лейтенант и ляпни: «Товарищ полковник, разрешите двое суток отпуска»? На фронте, на передовой это не положено, какие отпуска, наступление идет? Видно комдив в хорошем настроении был, махнул рукой, давай, говорит, лейтенант, но через двое суток, чтоб как штыки были в расположении.

Оказывается, наш лейтенант присмотрел в этом городишке немочку, когда он успел? Ничего не могу сказать — красавица, всё при ней. Стали мы у них в доме на постой. Лейтенант к ней ластится, а она, куда денешься, у нас сила и власть. Короче любовь у них приключилась скоропостижная. Мы с Лёшкой себе тоже по хорошенькой фрау прицепили, я по-немецки за четыре года бойко научился говорить. Гуляем день, гуляем два, пора в часть, а лейтенант нам говорит: «Не боись, я за всё отвечаю, ничего страшного, еще немного и поедем в часть, что там тот день». Молодые, дурные были, лейтенанту нашему двадцать два, а нам с Лешкой и того меньше.

Арестовала нас комендатура. По правилам мы дезертиры, а за дезертирство по законам военного времени положен расстрел. Короче говоря, трибунал. Тогда это дело быстро делали, раз и приговор привести в исполнение. Так бы нас и расстреляли, комдив заступился. Говорит, как же так, они же вчера герои были. Я же лейтенанта к званию Героя Советского Союза представлял, а сегодня к стенке, кирпичи пересчитывать? Дали нам штрафбат. Только я опять везучий, в первом же бою в руку ранило. Не сильно, а кровью искупил и меня снова в мою же часть. Там я войну и закончил.

Вот так вот Ян, из-за баб чуть жизни не лишился, кстати, о бабах, — Петр Андреевич близоруко и пьяно начал рассматривать свои наручные часы. Наконец он навел резкость, — кстати, о бабах. Почти двенадцать, значит, у меня опять сегодня будет не простая ночь, а Варфоломеевская.

— Почему? — Ян удивленно пьяно смотрел на наставника.

— Потому что ты моей Тимофеевны не знаешь, бой-баба. Я пока с Пересыпи до Таирова доеду, уже третий час будет, так что отбиваться будем в окопах.

— А я думал, вы со всеми женщинами легко.

— Со всеми легко, а эта такая, «с перчиком» её голыми руками не возьмешь.

— Я хотел спросить, извините, может не вовремя, а как вы так легко с ними, раз и в койку? Вот Галку завалили…, в первый же день. — Ян уже плохо соображал и язык у него заплетался.

— Понятно, значит, это ты тогда в вагончик ломился. Знаешь старый анекдот про поручика Ржевского?

Ян отрицательно махнул головой, да так сильно, что чуть со стула не упал.

— У поручика Ржевского молодой корнет спрашивает: «Поручик, как вам так легко удается добиваться женщин»? «Очень просто», — отвечает поручик, — «я, когда хочу какую-нибудь красавицу, подхожу к ней и говорю: мадемуазель, не хотите ли перепихнуться?» У корнета глаза из орбит вылезли, он возмущенно говорит: «Так за это же по морде можно получить»? Поручик соглашается: «Можно…, но чаще перепихиваюсь».

— Не понял и всё?

— Подрастешь — поймешь.

— Нет, мне расти не надо, мне надо сейчас, — вдрызг пьяный Ян пытался немедленно доискаться правды.

— Сейчас, мы по домам и быстренько, а то ты будешь под общагой своей спать. Двери закроют и ку-ку.

Глава 5

Петр Андреевич, несмотря на изрядную дозу, шел, ровно не качаясь. В отличие от Яна, ему домой добираться, нужно было далеко, практически на другой конец города. Относительно недавно, когда начали строить поселок Таирова, Зозуля наконец-то получил собственную квартиру на улице Академика Вильямса. Квартира была просторная, трехкомнатная, но жили в ней они вдвоем с Тимофеевной. Когда получали, то получали на четверых, еще жива была теща и сын прописан. Теща померла, а сын, который год моет золото в Якутии в Усть-Нере. За длинным рублем погнался, весь в мать. Квартира была ничего, просторная только очень высоко — на девятом этаже. С водой постоянные проблемы, горячую, они и так видели только по праздникам, а с холодной, тоже были постоянные перебои, особенно летом. Короче не нравилась Петру Андреевичу эта квартира. Старый барак, где они жили до этого, ему нравился больше, хоть там пешком по комнатам ходили мыши, а крышу чинить уже просто не имело смысла — дырка на дырке, но зато к работе ближе, уютнее, соседи все на виду, есть с кем словом обмолвиться, на рыбалку сходить, выпить, в конце концов.

Здесь же мертвый дом, только когда лифт не работает можно соседей увидеть, но не поздороваться. А, чего здороваться, может это и не сосед вовсе, может просто прохожий или страховой агент, страхует от несчастного случая и пожара. От тоски страховки нет. Всколыхнули сегодня душу воспоминания, где этот стажер взялся, хотя он и не выспрашивал, а тоска наплывала на Петра Андреевича регулярно. Разве же так он мечтал прожить жизнь?

Он вышел из автобуса на конечной. Посмотрел на часы, понятно было, что надеяться можно только на дежурный или какой-нибудь рабочий автобус, везущий работяг с ночной смены по домам. Промаявшись на остановке с полчаса, он вскочил в проходящий автобус, даже не спрашивая, куда он идет. Ему повезло, он шел до Ильфа и Петрова, а там уже можно и пешочком.

Около двух часов ночи Петр Андреевич тихонько вставлял в замочную скважину ключ. Провернув два раза, он толкнул дверь, она не поддалась. Зозуля крепко выматерился — жена задвинула щеколду. Он постоял, подумал, оценивая степень своего опьянения. «Хотя, какая разница — два часа ночи, сейчас начнется, но не спать, же мне под дверью, тем более, завтра на работу, точнее сегодня».

Он аккуратно вдавил кнопку звонка. В тишине зазвенело громко, громко. Послышались шаркающие шаги и глазок в двери потемнел, значит с той стороны, кто-то смотрел на площадку.

— Открывай, чего ждешь, Тимофеевна, — Зозуля с молодости называл свою жену по отчеству.

— Ах, ты алкаш проклятый, он еще требует чего-то. Иди туда, где тебе наливали, к проституткам своим иди, шлюхам подзаборным.

— Чего ты? На работе задержали, срочный заказ, как откажешь?

— Вечно у тебя срочные заказы. Иди отсюда, чтобы глаза мои тебя не видели.

— Тимофеевна, ты меня не зли, ты меня знаешь, если сейчас не откроешь, дверь вынесу.

— Не вздумай, милицию вызову.

— Вызывай, а я расскажу, как героя войны и труда не пускают на законную жилплощадь.

— Какой ты герой? Ты пьянь хроническая.

— Это спорное суждение, а ответственный квартиросъемщик я, квартиру мне давали!

Петр Андреевич разгоняется и тихонько бьет в дверь. За дверью раздаются крики: «Помогите, спасите, что же это такое делается»! Зозуля не обращает никакого внимания, разгоняется снова. Тимофеевна, покрикивая, внимательно следит за ним через глазок. Она не дает Петру Андреевичу снова удариться об дверь и резко её открывает. Тот по инерции пролетает мимо неё дальше по коридору. У туалета тормозит, включает свет в нужном заведении и открывает дверь. Презрительно посмотрев на жену, бросает: «Змеюка».

Такой псевдоним её не успокаивает и, несмотря на третий час ночи, она продолжает кричать, призывая все небесные и земные кары на голову мужа. В руке у неё деревянная качалка, которую она применяет, когда вываривает постельное белье.

Петр Андреевич открывает дверь туалета, качалка со всего размаха летит ему в голову, но он поскальзывается на скользком кафеле. Качалка пролетает мимо, а лоб мужа попадает прямо в косяк двери и сразу же вспухает синяя шишка. Петр Андреевич не выдерживает, подхватывает качалку и с криком «убью», бросается за женой. Та, имея габариты чуть не вдвое больше, чем у мужа проявляет невиданную прыть, как пушинка пролетает по коридору и запирается в спальне. Занавес.

Такие баталии не редки теперь и не были редкими двадцать лет назад, поэтому Петр Андреевич почти спокойно относит качалку на кухню, а сам направляется спать в свою спальню. Они уже давно с Тимофеевной не спят в одной постели, как-то так незаметно это произошло. То он болел, то она болела, так вот и получилось, что возвращаться не захотелось в общую спальню ни ей, ни ему.

Петр Андреевич зашел в ванную и в зеркале рассмотрел травмированную бровь. Ясно, что до утра она не заживет, придется брать отгул. Он прошел к своей постели, улегся, но сон не шел. Перед глазами проплывали давние события, сердце щемило: «Разве так он мечтал прожить свою жизнь»?

* * *

Яну повезло, он успел вскочить в почти пустой последний трамвай. Ночью стало прохладно, он сел на холодное сиденье и обхватил плечи руками, пытаясь согреться. Трамвай мерно покачивался, тянуло в сон. Он подумал: «Надо не пропустить свою остановку».

Проснулся Ян от холода и оттого, что у него затекли руки и ноги. Сон постепенно отпускал его из своих объятий, он попытался поменять позу, но у него это не получилось. В нос ударил сильный мерзкий запах, точнее вонь. Вонь от немытого тела, мочи, испражнений и еще какой-то гнусности. На лицо падало, что-то мягкое и мокрое. Ян открыл глаза и ужаснулся. Крик застрял у него в горле. Уже рассвело, он поднял голову вверх, ему на лицо падал редкий снег.

Поднимать голову и поворачивать ею, это единственное, что можно было делать свободно. Он стоял плотно зажатым среди людей в полосатой одежде, их лица были измождены, глаза закрыты. Ближайший человек обронил голову на плечо Яну, его тело было совсем холодным, а поза неестественной. Ян понял, что тело безжизненное. Он стоял рядом с трупом и поддерживал его своим телом, только поэтому тот не падал. От этого ощущения Яну стало плохо, у него подкосились ноги, но он тоже не упал, поддерживаемый окружающими. Падать было некуда.

Состояние ужаса усилилось. Его подташнивало, толи от этого запаха, толи от вчерашнего портвейна. Голова не соображала. Стояла гнетущая тишина, можно было подумать, что весь мир исчез, испарился, остался только этот вагон с сотней существ, которые пытались еще быть людьми. Он услышал шум шагов, так бывает, когда сапогами идут по чему-то сыпучему — по щебню. Значит, мир не исчез и есть еще люди на этом свете. Кто-то шел рядом с вагоном. Ян попытался закричать, но получилось только клокотание из горла. Наконец он набрался сил и закричал: «Помогите»!

Шаги у вагона затихли.

— Тебе не показалось, что кто-то кричал? — Под вагоном разговаривали по-русски.

— Точно, кто-то кричал, по-моему, из этого вагона.

— Сапунов, а ну-ка проверь, что в вагоне.

Ян снова выдавил из себя: «Помогите, пожалуйста, помогите»!

Через несколько секунд над вагоном показалась голова в танковом шлемофоне. Солдат с сержантскими погонами присвистнул от удивления:

— Товарищ, старший лейтенант, тут заключенные из концлагеря, полный вагон. — На его лице отбивалась сразу целая гамма чувств. Кроме удивления, там было сострадание и растерянность.

— Живые?

— Кое-кто живой. Что будем делать? Надо их оттуда как-то вытянуть.

— Что надо?

— Я и сам не знаю, дверей-то у вагона нет. Надо их через верх доставать. Сами они, наверное, не вылезут.

— Я могу, наверное, сам, — подал голос Ян, — ему удалось даже освободить одну руку и поднять её над головой.

— Вот и хорошо, — заметил его сержант, — только надо сначала тех, кто у бортов стоят вынуть. Ты же, как сюда доберешься, по головам?

Ян стоял в самой середине вагона и добраться до борта для него действительно было проблемой.

— Вы подождите, — подумав, сказал сержант, — мы попробуем соорудить что-то вроде лестницы, так будет легче вылазить.

Он спрыгнул с вагона и его не было очень долго, во всяком случае, так показалось Яну. Танкисты достали лестницу и дело понемногу пошло. Главной задержкой было то, что вдоль борта живых почти не осталось — они все замерзли. Тем, кто в середине, повезло больше, их хоть немного согревали тела товарищей.

Через некоторое время Яна тоже вытащили из вагона. За вагоном дул пронизывающий ветер, а у Яна была только рубашка с коротким рукавом и легкие летние штаны, его бил озноб. Правда, трудно было определить, это озноб от холода или от нервного шока. Ян никогда не видел такого количества мертвых людей. Немножко освоившись, он начал помогать танкистам. Тех, в ком еще угадывалась жизнь, относили в помещение вокзала, там растопили большую печку и, постепенно в помещении становилось теплее. Носить было совсем нетяжело. Все эти ребята, которые больше были похожи на стариков, весили килограммов по сорок.

Тех, кто не подавал признаков жизни, а таких было большинство, складывали прямо здесь, у вагонов. Постепенно их припорашивал снег. Занимаясь физической работой, Ян нагрелся и спокойнее начал осматриваться. Рядом с вокзалом стояло три тридцатьчетверки со звездами на башнях, на путях было еще много разных вагонов. Ян понял, им еще очень повезло, что танкисты пошли именно мимо их вагона.

Во время лазаний из вагона и в вагон, Ян так вымазал свою одежду, что мало отличался от настоящих заключенных, во всяком случае, танкисты ему никаких вопросов не задавали. Сержант, который первым залез на вагон, даже поделился с ним галетой, объяснив, что это союзническая по ленд-лизу.

Они несколько часов таскали живых и мертвых, Ян устал, конечно, как собака. Похмелье тоже давало себя знать, постоянно хотелось пить, он хватал снег, выбирая почище. Лейтенант подошел к нему и сочувственно сказал:

— Ты пойди в помещение, хоть погрейся, мы-то по-зимнему одеты, а ты окоченел совсем.

У Яна действительно сильно окоченели руки, они были грязные и почти синие. Рубашка с коротким рукавом из бежевой превратилась в грязно-серую, а брюки впереди и особенно на коленях стали просто черными. На предложение лейтенанта Ян кивнул и начал присматривать себе место поближе к печке, хотя это было сложно. Люди в полосатой робе облепили её, Ян просто присел у стены. Сначала на корточки, а потом сполз и сел на пол, упершись в грязную штукатурку спиной. Через какое-то время он задремал.

Глава 6

Петру Андреевичу наоборот не спалось, он не первый час лежал в кровати с открытыми глазами. Ему вспоминалась не только война, послевоенная служба. Какие надежды были, особенно когда он получил в руки первый экземпляр своей книжки. Его затаскали по всяким торжественным собраниям. Старшина первой статьи — писатель. Казалось вся жизнь впереди, все возможности перед тобой, только трудись, старайся. Все тебе рады, улыбаются, а уж девушки…, такой молодой, а уже писатель, даром, что матрос.

Петр Андреевич снова вспомнил про стажера — немножко смешной он, такие вопросы задает. С женщинами — это целая наука. Сам-то Зозуля с юности особого стеснения перед женщинами не имел, может быть, потому что жизнь заставила рано повзрослеть. Наука выживать имеет и раздел «женское обольщение». Тут, наверное, сыграло то, что выживание и стеснение — два взаимоисключающих понятия.

Уже бы давно и косточки его сгнили, если бы он стеснялся, чего угодно. Естественный отбор в явном виде. С женщинами надо, как на корриде — сразу быка за рога и в …, они это любят. У Яна просто воспитание другое, сразу видно: детский сад, школа, институт. Что и кого он видел? Врал, наверное, только когда двойки в школе получал и то краснел, как барышня. Петр Андреевич улыбнулся, впервые за эту ночь.

Везет им нынешним, всё впереди и всё на тарелочке. А у него в сорок девятом после демобилизации, всего хозяйства: бескозырка да клеша еще чемоданчик фибровый, полупустой, пара белья, носки и опасная бритва с помазком. Ни образования, ни профессии — ничего за плечами, только энтузиазм и полная уверенность в себе. Он не унывал ни одной секунды, хоть идти было некуда, село-то его, немцы еще в сорок третьем сожгли, куда мать делась, до сих пор не знает. «Дядьку дайте закурить, а то так есть хочется, что переночевать негде». Опять помог замполит, как и с книжкой. Первые дни после демобилизации он даже у него дома ночевал, а потом неудобно стало, да и место в общежитии ему выбили, на работу устроили. Короче завертелось.

Поначалу еще пытался писать, но кроме того, что он уже написал, он больше ничего не знал. В голову особых мыслей не приходило, решил, что образования не хватает — пошел в вечернюю школу, там с Тимофеевной и познакомился. Ему всегда нравились женщины статные, крупные, наподобие Мордюковой. Сам он статью не вышел, но комплексами никакими не страдал, если кто и подначивал его по поводу роста или широты плеч, Петр Андреевич, всегда находил, что сказать: «Мал золотник, да дорог или погрубее, мал клоп, да вонюч».

Зозуля еще и жениться не собирался, но девушка понесла, а по тем временам — позор страшный. Жениться надо было немедленно. Свадьба, как положено — комсомольская, отдельную комнату им выделили, правда, до тех пор, пока сын не родился, а потом пришлось на съемную квартиру идти.

Про школу, конечно, думать было некогда. Тимофеевна вечно недовольна, если рядом не было мужа, а уж если с мужиками пива или не дай бог водки…, такой скандал, что вся округа слышит. Ну и конечно, деньги. Деньги, деньги, деньги! С работы в порту пришлось уйти, платили мало, хотя в принципе, как всем.

Устроился Петр Андреевич в кооперацию. Он парень ушлый, пробивной, как говориться, палец в рот не клади, дело пошло и денежки появились. Заготавливали они различные продукты и другие товары для районов крайнего севера, в Мурманск возили.

Это сейчас двое суток и в Мурманске, а тогда поезд месяц шел, товарный, конечно. Они вагон сопровождают, охраняют, там, на месте продают в местную потребкооперацию. Всё хорошо, только попал он под следствие за растрату. Они конечно, приворовывали, кто же без этого в потребкооперации, но взяли ни за что.

Везли они в Мурманск томатную пасту. Лето, жара, а бочки деревянные. Пока доехали до места все нормально, начали сдавать взвешивать, а там недостача и еще немалая. Посадили их всех троих, пятидесятый год, кто там разбирался. Вернее разобрались, только через восемь месяцев. Бочки вскрыли, а там одна гуща. Бочки деревянные, вода вся испарилась, они по жаре по Украине недели две ехали, вот весу и не стало, чего их сразу не вскрыли, Петр Андреевич до сих пор не понимает. Ему, конечно, не привыкать, советская тюрьма тоже не сахар, но не Освенцим.

Вернулся он домой, а Тимофеевна, не очень его ждала, скучно видно ей стало, дело молодое — погуляла. Зозуля из тюрьмы пришел хахалю морду набил, сына поцеловал и ушел.

Жизнь стала налаживаться, школу вечернюю закончил, в строительный техникум поступил, парень то он смышленый, сварке выучился. На стройку пошел сначала мастером, а потом и прорабом назначили. Начал вспоминать о том, как книжку писал, наброски делать. Жизнь вокруг бурлила, было о чем рассказать.

Опять неудача. Объект, на котором он работал, стоял ну прямо напротив дома, где его бывшая проживала с сыном. Тимофеевне видеть каждый день, как её бывший муж, как сыр в масле катается, невмоготу. С папкой подмышкой, шляпу себе купил — форменный начальник.

Не стерпела она такой несправедливости. Они-то официально не развелись, Петр Андреевич алименты на сына сам приносил, без исполнительного листа. Пошла Тимофеевна по инстанциям: местком, партком. Семью бросил, сына на произвол судьбы, про аморальное поведение вспомнила, женщины всякие, хоть ей-то какая разница?

В парткоме пошли женщине навстречу. Зозуля, как раз кандидатом поступил в партию родную, коммунистическую. «Как же так, товарищ Зозуля, будущий коммунист, а ведете аморальный образ жизни. Семью бросили, с подозрительными женщинами общаетесь. Так можно не только в партию не попасть, а вообще, надо ставить вопрос о соответствии занимаемой должности». Доконали человека, дрогнул он, вернулся в семью. Только после этого пить и гулять стал в сто раз сильнее.

Петр Андреевич посмотрел на часы, половина восьмого. Пошел в коридор, позвонил механику, предупредил, что сегодня не выйдет на работу, отгул возьмет. Механик был недоволен, но куда денешься, Зозуля в авторитете. День начинался невесело.

* * *

— Эй, болезный, я смотрю, ты себе здесь уже койко-место оборудовал, а ну давай отсюда, мигом, пока милицию не позвала.

Ян смотрел ошарашенными глазами на толстую тетку в оранжевой жилетке.

— Где я?

— Нет, ну это ж надо, такой молодой, а уже алкоголик. Что совсем ничего не помнишь? Ты на себя посмотри, где тебя носило, что тебе мать дома скажет?

Ян посмотрел на себя. Он сидел на жестком пластиковом кресле в вагоне трамвая, а его одежда имела такой вид, как будто он всю ночь подрабатывал на угольном складе.

— Тебя ж лечить надо, чтоб вы смолы горячей пообпивались, — с горечью сказала тетка. — С виду такой интеллигентный, одёжа дорогая, импортная, а свинья свиньёй. Где ж ты так выкачался, от тебя ж несет хуже, чем от помойки.

Ян потянул носом запах и скривился. От него действительно пахло не французскими духами. Запах был тот самый, вагонный. Ян неуверенно встал с кресла и посмотрел в окно, вокруг было много трамваев. Понятно — трампарк. Он посмотрел на руку, часы никуда не делись и показывали без четверти пять. За окном серел рассвет и начинался летний день. «Боже мой», — подумал Ян, — «мне же сегодня на работу». Руки и ноги ныли, так как будто он всю ночь разгружал мешки с цементом, а в голове шумело. Он себя плохо чувствовал, кажется, начиналась простуда и поднялась температура.

— Как отсюда выйти? — Ян совершенно не смущался тех слов, которыми продолжала его поливать вагоновожатая.

— Вон туда, между трамваями, дальше увидишь проходную. Я одного понять не могу, как тебя не заметили, когда вагон на отстой ставили. Ты что в невидимку превратился?

— Ага, я такой, я умею.

— Ты иди, не умничай! — разозлилась тетка, — скажи спасибо, что в милицию тебя не сдала.

Ян пошел между вагонами, ему повезло — он сразу же за воротами трампарка вскочил в двадцать восьмой. В трамвае в такую рань, конечно, никого не было, но на развилке с пятым, в салон вошли первые пассажиры. Он съежился, ему было холодно и хотелось стать совершенно незаметным, но его обнаружили по запаху и с типичной одесской привычкой лезть в чужие дела, сразу начали обсуждать: это, же куда надо было влезть, чтобы так вонять. К счастью, глубокий анализ своих жизненных позиций Яну пришлось выслушивать недолго — трамвай остановился прямо напротив дверей общежития.

Вахтерша Ксения Ивановна еще спала и громкий стук в монументальные двери её разозлил. Спустя минут десять, доковыляв до задвижки, она соизволила открыть. Вид Яна её изумил, она всё-таки считала его мальчиком средней испорченности. Острый запах навел её на мысль, что студент заболел энурезом, о чем она тут же с возмущением поведала вслух, ничуть не смущаясь. Яну было не до споров и объяснений, поэтому он поскорее проскочил мимо бдительной старушки и помчался на третий этаж в свою комнату. Там конечно, еще все спали и Ракита, быстро стянув с себя всё, побежал с тазом в умывальник замачивать в стиральном порошке свою многострадальную одежду. Там же он обмылся сам, с горем пополам и только после этого прилег в постель. Часы показывали шесть.

Только сейчас он мог более менее спокойно проанализировать случившееся. Один раз — это может быть случайность, совпадение или еще что-нибудь из ряда вон выходящее, но два раза — это уже система. О первом случае он не хотел и вспоминать, а тем более кому-либо рассказывать. Всё равно никакого логичного объяснения найти не удастся. Прошло несколько дней и он убедил себя в том, что приключение в Практической гавани он придумал самостоятельно, как натура впечатлительная и возбуждающаяся. Про ссадину и сажу на босоножках он запретил себе думать, самое главное, кроме него этого никто не заметил.

Сегодня всё было иначе, его внешний вид и запах заметили все, с кем он успел с утра пообщаться. Это был не мираж, а самая настоящая реальность. Ксения Ивановна не отличалась сдержанностью языка и вероятнее всего уже через несколько часов, пол общаги будет знать, в каком виде и с каким запахом явился Ракита в пять часов утра домой.

Последний раз, когда Игорек, студент с их потока, не рассчитал своих сил и выпил несколько больше, чем мог принять его организм, о пикантных подробностях его возвращения в общежитие знали все не больше чем через два часа. Игорь не рассчитал сил и добрался только до входной двери. Открыть её, сил у него хватило, но дальше он рухнул, так что дверь с мощной пружиной зажала его лежащего, где-то в районе талии. К несчастью случился природный катаклизм — пошел сильный летний ливень. Буквально через пять минут Игоря вызволили, но было поздно. Вся его нижняя часть основательно промокла, в то время, как верхняя осталась совершенно сухой.

Свой вердикт Ксения Ивановна вынесла, когда Игоря проносили мимо вахты. Она решила, что студент так обильно обмочился, что у него все брюки мокрые. Это вызвало у неё нешуточное возмущение, которым она делилась с каждым проходящим. По всей видимость нечто подобное угрожало и Раките.

Ян вообще не знал, что делать. «Может я сошел с ума. Просто так, взял и сошел. Андрюха говорит, что я натура впечатлительная. У меня галлюцинации? Может мне к психиатру надо»? У Ракиты волосы зашевелились на голове от ужаса. Если только кто-то узнает из общаги — всё, вечный позор, тогда только отчисление и в армию.

— Ты чего тут стонешь, — над Яном стоял Новаковский.

— А, что я стонал? — вскинулся Ян.

— Стонал, людям спать не даешь. Ты где был, кстати, всю ночь? Я просыпался два часа назад, тебя не было.

— Ой, Андрюха не поверишь, даже рассказывать не буду.

Андрей наоборот заинтересовался:

— Что шеф передавал опыт? Всю ночь по бабам ходили?

— Какие бабы, что ты городишь? Я был там…, ты всё равно не поверишь.

Теперь Андрей вцепился в Яна, как клещ:

— Вы рассказывайте, штандартенфюрер, а я сам решу верить вам, Штирлиц, или не верить.

Ян закрыл лицо руками, теперь, когда ему надо было рассказывать про то, что он видел и даже был участником, его охватил ужас. Картины пережитого проходили перед ним, как наяву. Он взмолился:

— Андрюха, давай не сейчас. Выйдем из общежития потом.

— Да чего ты ломаешься, Алик всё равно еще спит. Ты его пушкой не разбудишь.

— Нет потом, — Ян уперся и Андрей заметил, что это — серьёзно.

Всю дорогу до завода, Ян отбивал настойчивые атаки Новаковского, тому до дрожи в коленках хотелось узнать о приключениях Ракиты. На заводе выяснилось, что Петр Андреевич на сегодня взял отгул, а у Богдана разболелся зуб и Главный механик отпустил его к стоматологу. Друзьям дали общий наряд: ремонтировать вентиляционные дефлекторы на крыше цеха. Место уединенное, людей там не бывает, поэтому, как только они вылезли на крышу и уселись под парапет, Андрей снова набросился на Яна:

— Хватит ломаться, не тяни кота за хвост. Можно подумать, что у тебя секреты государственной важности.

— Андрюха, по-моему, я схожу с ума, — Ян сказал это с такой мукой, что Новаковский принял высказывание друга за чистую монету. Он ждал продолжения, но Ян молчал и смотрел в пол. Андрей некоторое время с сомнением рассматривал Ракиту и понял, что продолжения придется ждать долго.

— Понятно, всё сразу стало понятно. Я даже диагноз знаю: пионерский шизофренически-параноидальный синдром третьей степени.

— Я серьёзно, я не шучу, — повторил Ян со слезой в голосе.

— Конечно, шизофренический бред на фоне постпубертатного периода.

— Может быть, — Ян тяжело вздохнул, — я в этом не разбираюсь, а что такое постпубернат… или как там правильно, период?

— У меня тетка проводником работает. Ты знаешь, она мне отдала интересную книженцию, кто-то в купе забыл. Там про психиатрию всё до буковки. Я её детально изучил, заметь, не прочитал, а изучил и теперь могу давать квалифицированные консультации по данному предмету.

— Ну и что, что такое этот постпуб…, ну ты понял, период.

— Как тебе объяснить, ты слушай внимательно, я буду по-научному говорить. Постпубертатный период — это последняя стадия.

— Что совсем, последняя?

— В каком-то смысле да, а термин шизофренически-параноидальный синдром у тебя не вызывает никаких вопросов, всё абсолютно понятно?

— Ну, более менее, я же не совсем дурак.

— Этот вопрос на данный момент мы как раз и рассматриваем.

— Да, пошел ты, я ему серьёзно, а он ржет!

— Никто не ржет, тем более, когда человек заявляет, что он сходит с ума. Просто, то, что касается тебя: пубертатный период у тебя почти завершился. Пубертатный период — это просто период созревания, когда у человека развиваются вторичные половые признаки. У тебя они развились почти в полном объеме.

— Что ты выпендриваешься, что, значит, почти, что я пацан прыщавый?

— Видите ли, коллега, — выступление Новаковского приобрело нравоучительный тон, — к вторичным половым признакам у мужчин относится и алопеция, — он сделал длинную паузу.

— Говори толком, любишь ты повыпендриваться, что это такое? То у тебя пубертатный, то алопеция. Говори толком!

— А куда ты торопишься? Я целое утро ждал, пока ты мне дуру гнать начнешь: я схожу с ума, я схожу с ума. Алопеция — патологическое выпадение волос, это я по научному выражаюсь, вам не понять, проще говоря, облысение.

— Ага, значит, пока я лысеть не стану, значит, и период созревания не закончиться?

— Примерно так, а если по-простому, я тебе сейчас все космы повыдергаю, если ты будешь мне опять байки рассказывать.

Ян с жалостью посмотрел на друга:

— Ну, Андрюха, глупости в тебе за глаза, больше не добавить, хоть и алопеция у тебя в полном разгаре. Я тебе серьёзно говорю, что со мной происходят такие вещи, что мне кажется, я схожу с ума. В нормальные рамки это никак не укладывается.

— Теперь понятно, чего сразу ругаться, какие вещи? — Андрей скорчил серьёзную физиономию.

— Я два раза был или в параллельном мире или просто в другом времени, короче где-то там.

— Ну-ка, ну-ка, пациент посмотрите направо, теперь налево, следите за моим пальцем, — Андрей водил рукой, как невролог держащий молоточек.

— Я серьёзно, второй раз сегодня ночью.

— С этого места поподробнее.

— Вчера мы с Петром Андреевичем после работы выпили.

— Ну, так это всё объясняет, я иногда в такие миры попадаю после этого, — Андрей щелкнул себя по горлу, — сам удивляюсь, как оттуда возвращаюсь.

— Помолчи, пожалуйста, а то рассказывать не буду.

— Весь внимание.

— Петр Андреевич мне рассказал, как он во время войны попал в концлагерь, как их наши освободили, со всеми подробностями.

— Баб и выпивки там не было?

— Где в концлагере? Какие бабы, что ты несешь?

— Я имею в виду в подробностях, ты же говорил, что будешь рассказывать со всеми подробностями. Вот я и спрашиваю о подробностях, бабы и водка…, — Андрей вопросительно посмотрел на Яна, — нет?

— Еще раз перебьешь, брошу рассказывать.

— Молчу, молчу.

— Так вот, сел я в трамвай, видимо задремал.

— Немудрено, выпили-то вы видимо изрядно.

Ян зло зыркнул на друга.

— Очнулся оттого, что я стою в вагоне вместе с заключенными из концлагеря. Причем так плотно, что даже повернуться трудно и рядом со мной стоит труп. Он уже умер, но не падает, потому что некуда упасть, его живые поддерживают. Ты понимаешь, я его поддерживаю и слышу холод его мертвого тела!

— Ну, Ян у тебя не пубертатный, а постпубертатный период идет, такие кошмары сняться. У тебя воображения, наверное, на всю общагу хватит, если не на весь институт.

— Я тоже мог бы подумать, что это был сон, но когда я очнулся в том, же трамвае, то был грязный как черт и запах от меня был, как будто я на мусорнике спал, а это просто такой запах был в вагоне. Они больше двух суток, вот так стояли, как селедки в бочке, голодные, холодные и немытые. Туалета, как ты понимаешь, им тоже не предоставили, даже параши. Я пока до общаги добрался, от меня все шарахались, а Ксения Ивановна точно решила, что я обмочился.

— А ты, правда, как? Ты мне как другу скажи, с кем не бывает. Перебрал, мочевой пузырь тоже не камень.

— Нет же тебе говорю, а одежда? Рубашку я тоже обмочил? Я утром очнулся совершенно измотанный, потому что там помогал танкистам носить, тех, кто еще был жив в здание станции, а мертвых мы просто слаживали возле вагона. Там было три вагона, всего человек триста. Даже живые ходить не могли, ну а про мертвых …, а нас — двенадцать танкистов и я. Пока мы всех разнесли, я уже совсем без сил остался и замерз, как собака, снег же шел.

— Какой снег, июнь месяц?

— Это здесь июнь, а там был январь, двадцатое число сорок пятого года.

— Ну, всё приехали. Янек, ты сообрази, может такое быть? Ты по пьянке попадаешь в зиму сорок пятого года, там усилено спасаешь наших заключенных, замерзаешь, вымазываешься… сильно, и всё это по правде и наяву. Нет, то, что по пьянке я верю, но всё остальное.

— Вот и ты не веришь. — Ян подумал, — а первый раз? Я был трезв, как стекло.

— Так и первый раз был?

— Был, только ты не ухмыляйся. Я попал в десятое апреля 1854 года, это день бомбардировки Одессы англо-французской эскадрой. Я просто сидел на Приморском бульваре и вдруг оказался на батарее прапорщика Щеголева. Я видел Щеголева, я с ним разговаривал, я видел, как стреляют английские пароходы по городу и батарее. Я видел убитых артиллеристов, накрытых брезентом. Пока я бегал там по батарее и дальше к бульвару я вымазал босоножки в сажу, а сам перецепился через ящик для ядер и разбил ногу. Когда я очнулся, то сидел на лавочке возле пушки, которая стоит на постаменте возле Горисполкома. У меня была разбита нога, а босоножки вымазаны в странную сажу, при этом на бульваре был совершенно чисто, даже бумажек от мороженного я не видел.

— И что с утра ни-ни?

— Клянусь.

— А с вечера сильно? — Андрей провел пальцами по кадыку.

— Ни грамма!

— Вопрос конечно интересный, если не врешь.

— Смысл мне врать? У меня голова пухнет от всех этих приключений, и я ведь никому ничего не рассказывал. Если узнают, меня точно в психушку заберут.

— Ты не паникуй, надо попробовать придумать какое-то логическое объяснение, этим выкрутасам. — Новаковский прищурился, раздумывая. — Ты туда попадаешь усилием воли каким-то, или это происходит самопроизвольно?

— Какое усилие, ты думаешь, я хотел бы туда попасть, особенно в вагон? Ты не представляешь, что там было, я за час чуть не поседел, стал старше на годы.

— Вот, может, как раз в этом объяснение? У тебя пубертатный период затянулся, не психуй, с физиологией у тебя всё в порядке, а в бестолковке полная галиматья и природа решила помочь твоему возмужанию. У нас-то сейчас войны нет, вот всевышний и решил тебя отправить туда, куда Макар телят не пас, заодно и повзрослеть тебя заставил, хотя на первый взгляд, этого совершенно не видно.

— Так бога же нет.

— Ну, это, как сказать. На зачете по атеизму ты по-другому и не говори. Его, конечно, никто не видел, но никто и не видел, что его нет. Кроме того, кто знает, бог там или нет, но какая-то высшая сила тебя перекидывала туда-сюда. — Андрей внимательно и с сомнением еще раз посмотрел на Яна, — я надеюсь, ты меня не разыгрываешь, а то, ты меня знаешь, прибью, как Барсик муху?

— Андрюха, как на духу, только ты, пожалуйста, никому не рассказывай. Драгой, если узнает, он же своим куриным мозгом всё равно ничего не поймет, а ржать будет, как лошадь и доставать по любому поводу. Ты знаешь, я сейчас подумал, Петр Андреевич еще рассказывал, как он воевал, уже в конце войны. Его даже к ордену представили, правда, потом не дали, они опоздали из увольнения и их в штрафбат. Вот было бы мне весело, если бы я попал в штрафбат.

— А, чё, там веселого, застрелили бы на хрен и вся любовь.

— Может просто ранили.

— Нет, грохнули бы точно, ты же в тактике боя не понимаешь ни рожна — салабон. Толи дело я — опытный человек, два года армии за плечами.

— Ну да, полководец хренов с огромным опытом охраны нелетающих самолетов.

Андрей хотел возмутиться, но Ян его остановил жестом.

— Ты знаешь, Андрюха, только сейчас отпустило немножко, а то ком в груди стоит, вздохнуть тяжело. Ты когда-нибудь трупы носил? Не покойника в гробу, а труп? Они все худые, легкие. За них браться страшно, а ты понимаешь, что надо. Еще этот запах. Я только теперь понял, что некоторые умерли еще раньше, сутки, двое суток назад и это был трупный запах. Запах разложения, знаешь, он такой сладковатый противный, как меня там не стошнило?

Глава 7

Целый день друзья обсуждали эту проблему, даже когда ехали домой в общежитие.

— Ты знаешь, Андрей, мне не нравиться твоё мистическое объяснение феномена перехода в другое измерение. Что, если у человека в это время, я имею постпубертатный период, проявляется особая внутренняя энергия, позволяющая ему при высоком эмоциональном напряжении переходить в параллельные миры.

— Во-первых, коллега, такого термина «постпубертатный» в науке не существует, а во-вторых, причем тут высокое эмоциональное напряжение, если ты сам говорил, что переход происходит самопроизвольно?

— Неважно, термины тоже, кто-то когда-то придумывал. Я имею в виду период, когда у молодого человека уже полное половое созревание произошло, но старение еще не началось. Может быть, это очень короткий период, я когда-то читал, что клетки начинают отмирать в очень раннем возрасте.

— Да, они начинают отмирать еще с рождения, только, когда ты растешь, у тебя их вырастает больше, чем отмирает, а когда стареешь, то наоборот.

— Но ведь наступает такой период относительного равенства, баланса, когда человек находиться в состоянии равновесия! У него золотая середина: сколько клеток рождается, столько и отмирает. Понимаешь — золотой век. Так вот такой период как раз и называется постпубертатный или период стабильности, после этого начинается период регрессии, как у тебя, ну там облысение, старческий маразм.

— Стабильный ты мой, хоть бабу разок трахни, а потом будешь рассуждать о стабильности.

— А вот это как раз и может быть началом периода регрессии. Ты посмотри на Алика Драгого, он сколько баб уже перетягал и толку. У него пубертатный период сразу перешел в период регрессии.

— Правильно. У него пубертатный период не закончился, а регрессия началась. Результатом пубертатного периода на самом деле является не только отрастание в нужном размере, крайней плоти, но и развитие интеллектуальных способностей.

— И видимо не только интеллектуальных способностей, но и биоэнергетических. Мне кажется, эта энергия каким-то образом связана с электромагнитными полями.

— С какого это рожна? Когда, кажется креститься надо.

— Все во вселенной связано с электромагнитными полями. Может быть, человек постпубертатного периода обладает полярностью особой, которая зависит от эмоционального состояния.

— Это значит, что все мы, типа электроны летаем в пространстве и куда нас притянут, там и сидим?

— Примерно так. То есть до определенного момента, пока человек развивается, он имеет определенную полярность, назовем её положительной, ведь он растет, прогрессирует. Это и есть пубертатный период, а потом он постепенно меняет полярность, но это не может происходить сразу. Как электроны, двигаясь в постоянном магните от одного полюса к другому, они какое-то время находятся на границе между отрицательным и положительным полюсами. Если говорить образно, как раз там, где в школьном разукрашенном постоянном магните синий цвет стыкуется с красным. Состояние между развитием и регрессией мы назовем постпубертатным периодом. Понимаешь, там не плюс и не минус, что-то неопределенное и человек получает способность отрываться от своих полюсов и перемещаться к другим.

— Чего ж ты тогда назад возвращаешься?

— Правильно, я возвращаюсь всегда, когда наступает усталость. Заряд вот той, постпубертатной неопределенной полярности теряется и первичный полюс притягивает снова. И в первом и во втором случае я возвращался назад, когда уставал и садился отдохнуть. Андрюха, это же открытие, глобальное, мирового уровня.

— Конечно, нам дадут Нобелевскую премию, мне, как научному руководителю, тебе как соавтору.

— Почему мне только, как соавтору?

— Дурень потому что. Весь этот бред, что ты наговорил, ничем не подтверждается. И то, что с тобой происходит, может быть лежит не в сфере электромагнетизма, а в сфере психиатрии.

— Ты что мне опять не веришь и считаешь меня психом?

— Я тебе верю, но орать на всех перекрестках, что ты здоровался за ручку с героем Крымской войны тысячу восемьсот пятьдесят четвертого года не надо — заберут, а выйти оттуда, говорят, непросто.

— Но надо, как-то пытаться это объяснить.

— Это надо хотя бы, как-то зафиксировать, чтобы тебя в психи не записали. Вот если бы ты с собой оттуда человека приволок или хотя бы предмет, тогда другое дело — неопровержимое доказательство надо, артефакт. Пока все твои рассказы до одного места, художественный свист. — Новаковский почесал в затылке, — надо ждать.

— Чего ждать, с моря погоды?

— Нет, сильных эмоциональных впечатлений. Вспомни, оба раза, когда ты был там, это было под воздействием рассказов, прочитанных, рассказанных. Ты же не лежал и от скуки не плевал в потолок, а твой мозг был чрезвычайно возбужден внешней информацией, которая послужила причиной перехода в параллельный мир. Ты должен испытать определенного вида стресс. Когда ты испытывал сильный стресс?

— Последний раз?

— Ну, хотя бы последний.

— Когда Драгой мне мышь за шиворот сунул.

Андрей задумался.

— Нет, это не подойдет. Надо чтобы стресс был связан с событием, которое в твоем мозге ассоциируется с обстоятельствами, которые были или могут быть в другом параллельном мире.

— Это не так просто.

— Конечно, хотя и не очень. Ты знаешь, я у нашего Вашингтона читал перепечатку с одного американского журнала, как раз про параллельные миры. Там была теория множественности миров. Существует множество миров, которые живут, параллельно, не пересекаясь. В чем-то они похожи друг на друга, в чем-то нет. Одни движутся в своем развитии быстрее, другие медленнее, но это все человеческие миры. В них похожие люди и часто один и те же. Ты, например, если бы попал в мир, который по времени соответствует нашему, мог бы найти своего двойника, а мог бы и не найти, потому что он мог умереть в младенчестве. Таким образом, выясняется многовариантность развития человеческого мира. То, что называется — история сослагательного наклонения. То есть один мир развивается, когда кто-то, кто определяет историю, успел захватить власть, и история побежала по правому пути, а второй, когда его перехватили и заковали в кандалы, и история побежала налево. Ты ведь мог и не родиться, если бы твои родители не встретились.

— Здорово, если всё так и есть.

— А, что хорошего? Ты попадаешь в параллельный мир лет на пятнадцать назад, а у твоих родителей другой сын.

— Это почему еще?

— Очень просто, они раньше себе завели другого ребенка или ты помер в младенчестве и в память о тебе они себе завели нового.

— Хватит тебе молоть ерунду, можешь ты испортить настроение. Надо думать, что делать, если еще раз куда-нибудь занесет.

— Понятно, что. Надо оттуда кого-нибудь с собой привести или хотя бы сувенир какой-нибудь, как подтверждение. Артефакт.

— Любишь ты козырять разным непонятными словами, что такое артефакт?

— Артефакт, юноша, от латинского «артефактум» то есть искусственно сделанное. Украдешь ты, например, подсвечник у Петра I, а он, как новый, хоть из восемнадцатого века или указ его какой-нибудь…

— Ага, а на нем чернила еще не высохли.

— Это было бы великолепно.

— Глупости, Андрюха, ты говоришь. Я там бываю считанные часы, оглянуться не успеваю, а ему сразу спереть что-то надо.

— По-другому не докажешь.

— А ты знаешь, я Щеголеву отдал свой Zippo.

— Что, правда, не жалко, такая вещь?

— Ему нужнее, он артиллерист, ему огонь в любую погоду нужен.

— Только зря зажигалку отдал.

— Это почему же?

— Как почему, а бензин он, где будет брать? Это же середина девятнадцатого века. Для них бензин, как для нас топливо для фотонного двигателя.

— Будет использовать керосин, керосинку, я имею в виду керосиновую лампу, изобрели еще лет за пятьдесят до этого.

— В принципе, да, только чадить будет.

Заумные речи друзей были прерваны прямо посреди коридора. Наперерез вышла тугогрудая Вера и кокетливо строя глазки Яну сказала:

— Мальчики, ну где же вы ходите? Ужин уже давно на столе.

Ян засмущался и даже пытался уйти от прямого контакта с встретившей их девушкой:

— Мы, как-то не рассчитывали, то есть нам, конечно, приятно, но как это будет выглядеть?

Новаковский перехватил инициативу, оттер Яна и с улыбкой во всё лицо сообщил:

— Верочка, вы его не слушайте, это он от волнения, стеснения и голода. Вы дорогу показывайте, мы же после смены, голодные, как волки и очень вам благодарны за приглашение. Конечно, нам ничего не стоит приготовить ужин самим, но вы, же понимаете, сколько на это уйдет времени. Нам надо сходить купить продукты, потом их принести в общагу, потом почистить, покрошить, полить масличком и только после этого жарить. Так и это же еще не всё, пока дождешься, когда оно пожариться, пропадет весь аппетит, потому что начнется вторая стадия голода: не ел, а есть уже и не хочется. Своим приглашением вы решаете для нас практически неразрешимую проблему — проблему питания студентов на практике после тяжелого трудового дня.

Всю эту тираду Андрюха выдал одним залпом, не давая Яну вставить даже междометия, не то, что какое-нибудь слово покрупнее. Во время её произнесения, Андрей с Верой под руку планомерно продвигался к комнате триста двадцать четыре, Яну ничего не оставалось делать, как идти за ними. В комнате стол ломился от яств и присутствовали знакомые всё лица. Голиней обнимал по-хозяйски Люсю, Женя — Иру, высокую нескладную девушку, которая впрочем, отличалась недюжинными знаниями в различных областях искусства и наук, Костик примостился на уголке, как будто ожидая, что его и оттуда сгонят. У всех были довольные и веселые лица. Только Алик Драгой снова был напряжен и зол, а Карина демонстративно отсела от него к окну.

Новаковский осмотрев обстановку, сделал вывод:

— Да, вы я смотрю, тут неплохо устроились.

— Мы-то устроились, только какого черта вы приперлись, — агрессивно продолжил Драгой.

— Алик, не возбухай, получил отворот, так сиди и кушай из своей тарелки, — это жестко отрубила Люся, — а мальчиков Вера пригласила. Проходите, ребята, рассаживайтесь.

Алику хотелось резко ответить, но он понял, что снова придется иметь дело с Голинеем, а это вариант для него явно проигрышный.

— Слушай, Янек, мы попали на праздник желудочного сока, сколько же его потребуется, чтобы всё это переварить, — проговорил Андрей в восторге. Стол, можно сказать, был изысканным. К красному вину, хоть и портвейну были поданы голландский сыр, фрукты, свежие овощи, кроме того домашняя колбаса и балык.

Активно выпивая и закусывая Новаковский приглядывался к обстановке и вслушивался в разговоры. Вера снова обхаживала Яна, Люська ластилась к Жоре, а Карина мечтательно смотрела в раскрытое окно, изредка изящно потягивая портвейн. Алик дулся на всех и искал повод для скандала. Тщательно прожевав очередной кусок, Андрей сделал вывод, придвинув замасленные губы к уху Яна:

— Янек, так Люська у них бандерша. Ты слыхал, как она Алику вставила, а у него только рожу скривило? Ну, а ты попал. По-моему, в тебя втюрилась Верка. Эта бомбочка тебе спуску не даст, но с другой стороны, без этого нас бы хрен сюда пригласили, за этот великолепный стол.

Ян это понял и без объяснений, но пока решил терпеть. Было бы верхом невоспитанности, сесть за стол, напиться, нажраться, а после всего сказать, что извините девушка вы не в моем вкусе — встать и уйти. Вера терлась своим мощным бедром о худую ногу Яна и, похоже, испытывала от этого удовольствие. Ян не имея сдержанности смотреть на это изобилие, отдался чревоугодию. Вино он также не забывал, поэтому вскоре захмелел, и Вера уже не казалась ему вульгарной, а довольно симпатичной девушкой. Плотные прижатия груди и прочих выступающих частей тела Верочки тоже казались уместными и не раздражали. Иногда он переводил своё внимание на Карину, та вызывающе скучала, Драгой скрипел зубами.

Начались танцы, Женя Безуглый поставил в проигрыватель безумно дорогой диск «Deep purple». Сначала рубил рок, а потом полилась мелодия любимой вещи Яна — «Солдат фортуны». Он жадно посмотрел на Карину, ему показалось, что он почувствовал вкус её губ и услышал запах волос. Вера встала из-за стола и как самая хозяйственная отошла к окну, докромсать чего-то на стол. Ян, воспользовался ситуацией, глядя строго в глаза Карины, поднялся, она тоже поднялась, он подошел к ней близко, очень близко, наклонил голову, приглашая к танцу. Всё происходило, как в кинофильме о девятнадцатом веке. Ян обнял её за талию и повел в танце. Вся компания следила за этим в оцепенении.

Алик Драгой стерпеть такого не мог:

— Ты чё себе позволяешь, сельдявка балтийская, да я тебя перетру с помидорами.

Ни Карина, ни Ян не обратили внимания на вопли. Они танцевали, глядя друг другу в глаза, не замечая окружающих. Голиней схватил Алика за руку и резко оборвал:

— Утихомирься ты, баклан, не видишь, люди танцуют, им нравиться, а ты орешь, как дикий вепрь.

— Это я вепрь, да его урою, он у меня будет своей сапаткой весь коридор поливать.

— Тебе же говорят, утихомирься, — вступилась Люська, — пусть потанцуют, а там разбирайтесь хоть до утра. Только не у нас в комнате.

Алик сел, нет, упал на стул. Красный, как рак, казалось, что его круглая морда сейчас лопнет от избытка крови, злости и прочей гадости находящейся в его черепке. Он еще пытался выговаривать разные глупости, его никто не слушал, но он лепетал:

— Да, он вчера нажрался где-то на работе, целую ночь дома не было, пришел домой с мокрыми штанами, а Ксения Ивановна говорит, что от него несло хуже, чем из мусорного бака.

— Слушай, заткнись, — это уже Жека Безуглый разозлился. Их двоих с Жорой, Алик боялся больше всех. Поэтому замолчал и только беспрерывно смешно двигал своей обезьяньей челюстью, наливаясь злостью.

Звучала прекрасная музыка, танцевала только одна пара, остальные наблюдали, причем все по-разному. Жора, Люся и Женька Безуглый с удовлетворением, Андрюха с любопытством, Алик и Вера со злостью.

Когда музыка закончилась, Ян церемонно поклонился и поцеловал даме руку, Карина сделала книксен. Жора Голиней медленно, напоказ зааплодировал, его поддержали все, кроме Алика и Веры. Алик вообще выскочил из комнаты. Ян вернулся на своё место. Андрей на ушко ему заметил:

— Сударь, по-моему, вы ведете неосторожную дипломатическую линию. Одним танцем сразу нажили себе двух врагов.

Ян был восторжен и пьян:

— Зато я получил массу удовольствия.

— Возможно, вы и правы. Иногда удовольствие стоит больше, чем приобретение двух врагов.

Вера уселась рядом, но уже не терлась бедром, обиженно дула губы. Ян стремительно хмелел, ему совсем не хотелось ссориться, поэтому он совершенно спокойно, как будто делал это уже тысячу раз, обнял её за шею, поцеловал в ушко и тихонечко сказал: «Я тебя очень хочу». Вера вспыхнула, встрепенулась. Она пыталась сдержать радость, но у неё ничего не получилось, и она расплылась в широкой, глуповатой, но очень довольной улыбке.

Ян резко, по-пьяному встал, резко кивнул головой, как бы это сделал прапорщик Щеголев и торжественно нетвердым языком сказал: «Извините господа, но мне пора. Набрался, как скотина». Качаясь, он вышел из комнаты.

За другом побрел и Андрей. В комнате их ожидал Алик, ходивший из угла в угол, как тигр, придумывающий всяческие самые изысканные казни для Яна.

— Ну что, сопля, проситься будешь или сразу обмочишься?

Ян был совершенно спокоен, он прошел мимо удивленного Алика к столу, как бы, не замечая его, взял со стола большой нож, которым обычно резали хлеб. Подбросил его на ладони и повернулся к Алику.

— Если ты хоть слово скажешь, туша неопрятная, я тебе этот нож воткну в живот, по самую рукоятку. Это будет больно, может смерть, мне плевать, но я его воткну, если ты скажешь хоть слово.

С ножом в руке Ян прошел к своей кровати. Не раздеваясь, он лег на кровать, закрыл глаза. Алик и Андрей оцепенели. Буквально через несколько секунд раздался легкий храп. Ян так и заснул, с ножом в руке.

Глава 8

— Ну, ты вчера чудил без баяна. Двух девок разом охмурил, Алика вообще чуть не грохнул. До смерти напугал. Откуда в тебе это взялось?

— Постпубертатный период, — ответил Ян, отмахнулся и скривился, болела голова.

— Ян, ты растешь прямо на глазах. Ты бы видел, как на тебя вчера смотрели Голиней с Безуглым, такое впечатление, что они тебя видели первый раз. Серьёзно, а как ты Карину за талию взял. Властно так, как собственник, как хищник, как вождь.

— Андрюха отпрыгни, голова раскалывается. Всё, больше пить не буду… целую неделю, может даже больше. Зачем вообще надираться? Ну, выпил стаканчик и достаточно, так нет же — пока земля не закачается.

— Это ты загнул, на счет выпивки. Ты что в Коблево не едешь?

— Причем тут Коблево?

— Смешной, там же вина, как грязи и местного и молдавского, по соответствующей цене. За одни и те же деньги, можно выпить в два раза больше, чем в Одессе.

— Это главный мотив твоей поездки в Кобелевку?

— Не главный, но и не последний, а что там еще делать? Покупался, выпил, позагорал. Можно еще глосиков наловить, если море будет спокойным. Их можно на песке острогой достать. Кстати надо будет наделать острог из электродов, я придумал, как.

Разговор перешел в чисто технологическую плоскость, что не совсем интересно читателю, зато у Яна головная боль прошла, видимо от интеллектуальных усилий.

Утро началось, как обычно. Петр Андреевич вручил Яну купюру для похода за вином. После отгула наставник не выглядел лучше, хотя казалось бы день отдыха. Над левой бровью виднелась заживающая ссадина, а нахмуренные сдвинутые брови показывали уровень настроения.

Ян быстро обернулся, продавщица в магазине встречала его уже, как родного. Петр Андреевич открыл бутылку, молча, выпил, морщины на лице начали разглаживаться, Яну даже не предлагал.

— Ну, как вы тут без меня, вчера?

— Нормально, ремонтировали с Андреем, дефлекторы на крыше. А у вас, как?

— Как обычно, гугеноты с католиками кое-что не поделили. Пришлось зализывать раны.

Он надел свою вязаную шапочку, подошел к зеркалу внимательно рассмотрел ссадину на лбу, потрогал её пальцем. Хмыкнул и натянул шапочку до глаз. От этого он перестал быть похожим на Вовку из Тридесятого царства, но стал еще смешнее. Теперь он напоминал мультяшного импортного разбойника. Не из русской народной сказки, а из чего-то европейского, не хватало косой повязки на глаз, как у пирата. Ян улыбнулся.

— Чего лыбишься? Это просто чтобы вопросов меньше задавали, а то у нас в завкоме масса любопытных бабочек. Они мою Тимофеевну знают. — Он еще раз осмотрел свою физиономию со всех сторон и пришел к выводу: «Сойдет, не на свадьбу».

Целый день прошел в трудах. Ян старался помогать шефу, тот его похваливал. Настроение у Петра Андреевича к обеду улучшилось, второй стакан портвейна прошел по графику. К концу смены Ян пришел на доклад в вагончик. Петр Андреевич уже переоделся из спецодежды и напоминал с виду сельского врача. У него вообще была мания чистоплотности, руки он мыл в течение дня десятки раз. Когда Ян обратил внимание на эту особенность, Петр Андреевич сказал, что это у него после немецких приключений, после всей грязи, которую ему пришлось перенести.

Сейчас он был одет в белый парусиновый костюм, с накладными карманами на пиджаке и широченными брюками моды начала шестидесятых годов. На голову была водружена летняя, тоже белая, шляпа в дырочку, а на кончике носа красовались очки. Наставник рассматривал какие-то чертежи.

— Вот и хорошо, что ты пришел, а я тебя жду, — он сложил чертеж, — Твой дружок домой с тобой вместе ездит?

— Да, а что случилось?

— Ничего не случилось, помощь нужна. Я угощаю.

Тут Ян вспомнил о своем зароке на счет вина, но и отказывать Петру Андреевичу не хотелось, поэтому он ответил обтекаемо:

— Я в принципе не против, но если можно перенести, то…

— Перенести нельзя, а дело нужное и доброе. Ты Колю грузчика знаешь?

— Знаю.

— А про женщин у меня спрашивал, как их окрутить, сделать посговорчивей?

— Спрашивал, — тон Яна стал более заинтересованным.

— Сегодня показательные выступления, но Коля сам стесняется. Вы с Андреем будете массовкой. Зайдем в винарку, я вас там познакомлю с двумя дамами: блондинкой и брюнеткой. Только вы рты не роззевайте — это дамы для Коли, вы для счету, как гарнир. Без обиды, просто помощь товарищу. Как только дело сложится, я моргну, и вы тихонько сваливаете. Всех делов, а винца выпьете.

— А с чего это такая забота о Коле? Он вроде бы и так парень видный и не маленький, если не ошибаюсь, ему уже двадцать восемь, сам такие вопросы мог бы решать.

— Ты не умничай, ты тоже не пацан, а вопросы задаешь наставнику, значит, тоже не все гладко на женском фронте. А у Коли особый случай. От него все бабы разбегаются.

— Не замечал.

— Он на работе шифруется, но все равно информация уже просочилась, так сказать через непрямые источники и по косвенным уликам Колю вычислят вот-вот.

— Вы что-то, Петр Андреевич, загадками говорите, непонятно. Что за информация, что он скрывает?

— Что скрывает — то секрет, так сказать информация, не подлежащая разглашению.

— Нет, Петр Андреевич, так дело не пойдет. Может, Коля какой-нибудь страшной болезнью заражен, а вы под него женщин подкладываете.

— Ну, у тебя и фантазия, Ракита, та часом в кружке юных фантастов в Доме пионеров не занимался? Ты что меня за диверсанта принимаешь, да мне майор Смерша поверил, а ты…

— Я вам верю, Петр Андреевич, — Яну стало неловко, — только в темную тоже не по-русски получается. Ведете нас, как козлов на поводке.

— Ну, у тебя и сравнения Ян Петрович, ты выбирай выражения, а то я могу ненароком обидеться, — наставник помолчал. — Ладно, только, если кому сболтнете…, можете себя считать евнухами, обрежу без надежды на восстановление.

— Обижаете, Петр Андреевич, могила.

— Ты заметил, что Коля всегда идет в баню после всех?

— Как-то не замечал.

— Правильно, потому что мало еще работаешь. Он старается, чтобы его никто в голом виде не увидел, — Петр Андреевич обернулся, как будто кто-то мог их подслушивать в вагончике, — стесняется он своей природы. Понятно?

— В каком смысле, у него, что физический изъян?

— Какой ты непонятливый, мог бы логику включить, студент всё-таки. Утром он переодевается со всеми вместе и ничего не скрывает, а после смены…, в чем отличие?

— Он в душ идет.

— И что?

— Ничего, моется, наверное.

— Так всё, — наставник разозлился, — я удивляюсь, как тебя еще с института не выгнали, такого недогадливого. Без трусов он в душе!

— Ясное дело, если б он в трусах мылся, его бы за ненормального приняли.

— Под трусами что!?

— Как что, понятное дело.

— Так вот, у него это понятное дело, очень большое. С кем из девчат не встречался, один крик выходит и никакого удовольствия.

— Неужели настолько большое?

— Настолько, сам инспектировал. Поэтому он попросил меня помочь, тут без профессионалов не обойтись.

— И как же вы собираетесь решать эту проблему?

— Я же сказал с помощью профессионалов. Девчат пригласил с Приморского, если ни одна из них не поможет, тогда только хирургия, но там тоже всё схвачено, из большого всегда маленький сделать можно. Правильно?

— Эти девчата, они кто?

— Как кто? Профессионалки. Проститутки.

— Настоящие? — удивлению Яна не было предела.

— Нет, всамделишные, — Петр Андреевич с сожалением посмотрел на напарника, — я смотрю, ты тёмный, как три подвала вместе, тебя еще воспитывать и воспитывать. Ладно, разговорился я с тобой. Пошли, Коля, наверное, уже ждет.

Винарку Петр Андреевич выбрал ближнюю, там, как всегда в это время было полно народу и накурено, что не продохнуть, тем более на улице стояла жара. Наставника здесь знали и уважали, без возражений им уступили столик в углу, уборщица грязной тряпкой протерла стол, на который поставили каждому по стакану вина и по дежурной конфетке.

Стол был, как пошутил Андрей, для стрельбы, стоя, то есть за него не садились, а становились. Это имело свои преимущества, при своей небольшой окружности за ним комфортно расположились четверо коллег. Ян нервничал, обстановка, по его мнению, не располагала к встрече с женщинами. Наставник, наоборот, был спокоен и первым подал пример: аккуратно потянул из стаканчика, культурно отставляя мизинец, предварительно предупредив: «По половинке». Конфетку трогать он пока не стал, но открыл желтую пачку папирос «Сальве», угощая, закурил сам.

Дам ждали не долго, минут пятнадцать. У Яна было мало дипломатического опыта, он не мог искусно скрывать свои внутренние «бурления». Когда появились две полногрудые с обильно накрашенными лицами «девушки» лет сорока, на его лице отразилась вся возможная гамма чувств.

Издали, а Ян их заметил еще от входа, сквозь дым обе показались ему красавицами. Собственно так и было. Блондинка ему меньше понравилась, он не любил тонкогубых, а брюнетка, произвела на него неизгладимое впечатление. Статная женщина, огромные темные глаза, длинные волосы, полные губы и такая же грудь, для любого мужчины не остались бы незамеченными.

Разочарование пришло позже, когда «девушки» подошли к столу. Обилие грима не могло скрыть ни возраста, ни потасканности. Может быть, им и не было сорока, но определенный опыт у них исчислялся в приличных величинах. Тем не менее, то, что осталось, под густо напудренными щеками и избыточно намазанными глаза, позволяло догадываться об их былой яркой красоте. Петр Андреевич галантно представил:

— Светочка и Беатрис.

Беатрис была брюнеткой, Светочка соответственно блондинкой. Ян не утерпел и задал некорректный в данной обстановке вопрос брюнетке:

— Простите, Беатрис, а вы что француженка?

— Ян, не умничай, — оборвал его Петр Андреевич.

Ян сдвинул плечами и всем видом показал: мне всё до лампочки. Коля сильно нервничал и от волнения подергивал коленкой, задевая Яна. Ракита уже хотел что-то сказать на эту тему, но услышал ответ:

— Моё настоящее имя Бронислава, Броня, но это звучит несовременно, поэтому мне больше нравится, когда меня называют Беатрис или Беата.

— Очень зря, Бронислава красивейшее имя. Оно означает славная защитница, — подхватил Ян.

Броня-Беатрис криво улыбнулась:

— Кто бы меня защитил. Вообще это меня так бабка назвала в честь моей прабабки, её тоже Броня звали. Она говорила, что я на неё, как две капли воды похожа. У бабки даже фотка была старинная, еще дореволюционная. Там мой прадед, прабабка и бабка у них на руках, маленькая еще. Моя прабабка, говорили, красавица была. Сама она из простых, а вышла замуж за богатого купца. Он был вдовый и лет на двадцать старше, но любил её безумно. Я даже фамилию помнила, — Броня нахмурила брови, вспоминая, — Каминский, точно. Потом пришло «то время» прадеда забрали в ЧК, а прабабку биндюжники убили на Привозе, пришлось моей бабке беспризорничать. Ну ладно, что мы о грустном, будут тут нас угощать или нет?

Зазвенели стаканы. Петр Андреевич шептался с Колей и кивал головой в сторону «девушек». Коля немножко повыламывался и ушел с Броней, за ним разбрелись и ребята. Ян долго провожал Броню взглядом, пока они с Колей не скрылись в толпе. У него не выходила из ума эта женщина, такая красавица и по всему видно неглупая. Почему она такая? Ей даже было нестыдно, она ведь понимала, что и Ян и Андрей знали о её профессии. Впервые близко столкнувшись с таким явлением, Ян был в шоке.

У Андрея сегодня было дело: надо было съездить к тетке. Тетка у него работала проводником и постоянно каталась между Одессой и Москвой. У неё можно было кое-чем разжиться, но и требовалось оказывать периодически посильную мужскую помощь в виде: прибития гвоздей, ремонта дверей или окон, прочей мелочи. Жила тетка в старом доме на Мясоедовской улице, ремонтировать там всегда было что.

Яну не хотелось идти в общагу, тем более самому. Он всё-таки побаивался Алика. Поэтому он довел Андрея до дома тетки и решил побродить по улицам Молдаванки. Казалось, что здесь ничего не изменилось за последние пятьдесят, а может быть и сто лет. Ян прошел чуть дальше по Мясоедовской и повернул направо, прошел еще два квартала еще направо. Он был в сердце Молдаванки, брел не спеша, рассматривая дома. Старушки, сидящие на стульях под деревьями, смотрели на него подозрительно, слишком пристально он всматривался в окна, в номера домов, как будто что-то искал.

Его внимание привлек номер дома, даже не сам дом. Перекошенная семерка неизвестно когда изготовленная и неизвестно, когда повешенная сюда, на эту стену с потрескавшейся штукатуркой. Дом был явно старый, как и всё здесь. Ян стоял и смотрел на этот номер, как будто медитируя. У него немножко закружилась голова, он прислонился к дереву.

— Эй, молодой красивый, ты откуда тут взялся?

Ян тряхнул головой, стряхивая дрему, перед ним стояла Броня.

Глава 9

Летний вечер шумел за окном листвой, потряхивал тяжелую штору. Было тихо и душновато, хотелось пить. По улице не спеша с характерным звуком, проехала повозка. Ян бросился к окну, отодвинул штору и застыл — это был извозчик, нормальный одесский извозчик с гнедой лошадью. Он натянул вожжи, лошадь встала. Из пролетки вышел франтовато одетый господин с тонкой тростью, в коротеньком кургузом пиджачке и шляпе канотье. Ботинки его блистали, а усы закручивались вверх. Он нехотя достал монеты из специального жилетного кармана, снял шляпу и аккуратно, стараясь быть изящным, указательным пальцем вытер пот со лба — жарко, парило, наверное, к дождю.

— Шо, такое, ты шо, филер? — голос Брони уже был возмущенным, — так тут следить не за кем, господа революционеры живут туда дальше, ближе к Госпитальной, а это к Йоське Самуэльсону клиент, я его давно знаю. Он или к венценосному Йосе и к мадам Друккер на Мещанскую ездит, к нам, наверное, брезгует заходить. Хотя у нас барышни ни чем не хуже, а может даже лучше, чем у них.

— А это какая улица?

— Ты, шо, заблудился? Глухая, нумер семь. У нас приличное заведение, могу по секрету сказать, у нас даже от полицмейстера приезжают. Конечно не сам, — Броня подняла огромные глаза к потолку, — но наша Марья Ивановна и с ним знакома.

— Так это, — Ян пытался подобрать слово, чтобы не обидеть хозяйку комнаты, — э-э-э… дом свиданий?

— Если по приличному сказать, то можно и так, а ты что зашел и не знал куда зашел?

— Вроде того, а ты Броня?

— Во, чудеса, господин хороший, говорите, что заблудились, а как звать меня знаете. Чувствую, вы точно из полиции, так тогда это не ко мне, у нас Марья Ивановна за всех в околоток ходит.

— Нет, я не из полиции.

— Ой, шо-то я вам не верю. Сам не из полиции, а по окнам прыгает, из-за шторки наблюдает и самое главное, откуда вы меня знаете? — Девушка грозно воткнула руки в боки.

— Броня, успокойтесь, я вам всё объясню. Я не из полиции, хотя лучше был бы оттуда. Я… прорицатель.

— Кто!? Это, как в цирке, что животом говорит, что ли?

— Нет, в цирке, там чревовещатель, поэтому и кажется, что он из утробы говорит. Я, как видите, говорю совершенно нормально.

Броня внимательно рассматривала посетителя.

— Нет, ты не из полиции, у тех одежа другая и взгляд подлый. Нет, я конечно, не про городового говорю, наш Емельяныч душа человек, если к нему по-человечески, то и он… даже конфектами меня один раз угощал.

— Приглянулась видно.

— Да уж не из последних, знаешь, какие ко мне господа ходят? — Она критически осмотрела Яна с ног до головы, — не ровня тебе. У господина Абрикосова трость одна — рублёв десять стоит.

— А, Каминский купец к тебе ходит?

— Ходит. — Броня удивилась и возмутилась. — Нет, ты точно из полиции. А, шо тебе до него, приличный господин, обходительный, небедный человек, всегда с гостинцами приходит. Тебе-то от него чего надо?

— Мне ничего, я его даже не знаю и не видел никогда, только женится он на тебе скоро.

— Ой, рассмешил, так рассмешил, — всплеснула Броня руками, — может завтра под венец? Кто ж меня отпустит? Марь Иванна знаешь, как нас держит?

— Ну, он тоже не последний человек, богатый, вдовец. Приглянулась ты ему и все. Родишь ему дочку, а потом будет у тебя внучка и даже правнучка, похожая на тебя, как две капли воды. Такая же красавица.

— Ой, задурили вы барышне голову, такие речи говорите. Кому же не хочется мужа богатого и ребеночка. Только всё это враки. Быть этого не может, потому что не было такого никогда. Где это видано, чтобы гулящая баба в барыни выбилась. Ты слышал? Я не слышала. — Броня подошла к окну, встала рядом с Яном, задумалась. — Не знаю я, какой ты там прорицатель, а мечту ты мне в сердечко заронил. Вырваться отсюда хочется, ох, как хочется. Так что на добром слове тебе спасибо, мил человек, хоть и неправда это.

— Правда! Вот когда пойдешь с Каминским под венец, меня вспомни. Меня Яном зовут.

— Если пойду, обязательно тебя вспомню. — Броня очень серьёзно глянула ему в глаза, — Яном, говоришь, то-то я чувствую, что не из наших ты. Говоришь чудно и одет… вроде не бедно, а без картуза и без шляпы, но всё равно я чувствую — ты человек хороший, добрый. У нас это редко, всё норовят друг друга на кривой козе объехать. Чем тебя отблагодарить?

— Не надо меня благодарить. За что? Это я так просто, чтобы тебе помочь, чтобы ты знала и не сбежала, куда не надо. Знаешь, у нас говорят, очень важно оказаться в нужном месте в нужное время.

Броня стояла к Яну совсем близко и конечно ему очень нравилась. Сегодня ей было лет двадцать, а может и меньше. Яна поразила красота той Брони в винарке на Пересыпи, хоть и поблекшая, если не сказать больше. Как описать восхищение Броней, пышущей здоровьем и молодостью? Она была неотразима. Ян не решался смотреть ей в глаза, от стеснения он следил только за тем, как движутся её губы, когда она что-то говорила. Эти губы приближались, приближались, пока не слились с его. Сердце Яна ухнуло в пропасть, его бросило в жар, когда он почувствовал опытные ласковые руки на своем теле.

Броня лежала на широкой кровати, раскинувшись, так что одна рука лежала поперек голой груди Яна. Он лежал с закрытыми глазами и не верил своему счастью. Ему было совершенно неважно, в каком веке он находится, в каком городе, на какой улице. Он любил её и не сомневался в этом. Только сказать об этом сейчас, было бы величайшей бестактностью и глупостью, поэтому он лежал и молчал, продлевая мгновения счастья.

— Хорошо было, очень хорошо, так никогда не было. Слушай, а может я у тебя первая? Ты такой ненасытный, как котяра мартовский, — с улыбкой перевернулась и нависла над Яном Броня.

— Сравнение может быть и лестное, но вопрос некорректный.

— Какой, какой? Мудрено ты говоришь?

— Ну, неэтичный, короче мужчине его лучше не задавать.

— Ладно, не буду. — Она снова помолчала, рассматривая его лицо в полумраке, только из окна пробивался свет. В дверь постучали:

— Броня, ты что спишь, тут к тебе господин Абрикосов пожаловали, подготавливайся. Они сейчас кофею попьют и поднимутся.

Броня вскочила, зажгла керосиновую лампу.

— Это же, сколько уже времечка, что Абрикосов пожаловали?

— Ян посмотрел на свои наручные часы:

— Скоро десять.

— Покачались мы с тобой тут Янечка, надо быстро убраться и клиента принимать. Так что ты беги и хорошо бы, чтоб тебя не видели. Марь Иванна ругаться будут, а если что заходи, я тебя по дружбе…

Ян быстро оделся, ощущение счастья приглушилось. Но, как только он понял, что сейчас уйдет и больше никогда её не увидит, у него подкосились ноги. Ему захотелось схватить Броню в объятья и никогда не отпускать, забрать с собой, убежать. Он подошел к ней, она быстро убирала постель, перебивала подушки, обнял сзади, она замерла.

— Иди, Янечка, иди, я знаю, ты хороший, но иди, не рви мне сердце.

Ян отпустил её, отошел. Она даже не повернулась и он не смог в последний раз увидеть её лица, выражения глаз. Ян подошел к двери, нащупал ручку.

— Янечка, — Броня позвала, тихо и неуверенно, — Янечка, возьми вот это. Будешь помнить обо мне. Ты ведь больше не придешь, никогда не придешь?

Ян наклонил голову и промолчал. Она сунула ему что-то в руку и перекрестила.

— Иди, храни тебя господь.

Он решительно закрыл за собой дверь и оказался в плохо освещенном коридоре. Мелькнула мысль: «Надо было хоть спросить, как отсюда выбраться».

Этаж был второй, он спустился по лестнице. В небольшой комнате, которую можно было назвать холлом, за столом сидела пышная дама лет пятидесяти, в таком же пышном и слишком вычурном платье с массой оборок и шнуров. Освещение было тусклым, но обильный грим на лице хозяйки нельзя было не заметить. Что это хозяйка, Ян понял, потому что её назвала Марь Иванной девушка, подносившая поднос с кофейником и чашками господину, сидящему в углу за столиком.

Увидев Яна, у Марии Ивановны, округлились глаза, и она даже стала немного шире в груди, как будто набрала в неё воздуха. Ян, всегда терявшийся в неудобных ситуациях, в этот раз проявил выдержку и решительность. Он повернулся к столику в углу, как старый знакомый, резким поклоном головы поздоровался с мужчиной, при этом произнес: «Bonsoir, господин Абрикосов». Не спеша проследовал дальше к выходу, напротив хозяйки сделал такое же движение, как и Абрикосову и выдал: «Au revoir, мадам», вышибала, стоявший у выхода, с поклоном открыл дверь.

Учитывая, что Ян в институте учил иностранный язык — английский, и в школе тоже, такая его реакция была удивительна. Познания Яна в французском именно этим и ограничивались: добрый вечер и до свидания. Оставив Марь Иванну с открытым ртом, Ян выскочил на улицу под сень тенистых деревьев. Единственный фонарь обеспечивал относительную видимость. Редкие тусклые окошки могли служить лишь ориентирами в движении, но вряд ли освещением.

Ян вздохнул с облегчением, но затем с тоской посмотрел на окна второго этажа, где осталась его Броня. Что делать дальше, куда идти? Ракита задумался, все его мысли были о возлюбленной и той тоске, которая к нему пришла.

Так задумчиво он проделал несколько десятков метров до угла, где торчал фонарь. Только дойдя до перекрестка и имея необходимость принимать решение, куда следовать: направо или налево, Ян остолбенел. Мысли заметались в лабиринтах обстоятельств, памяти и необходимости: «Куда же мне сейчас идти? Понятно, что домой на Комсомольскую, только где она»? Его прошиб холодный пот: «Какая Комсомольская? Сейчас такой улицы и в природе еще нет. Старопортофранковская, да, только общаги моей еще не построили». Ян растерялся.

Таким растерявшимся он бы еще долго стоял, но из-за деревьев вышло трое крепких молодых парней, одетых вероятно, по последней молдаванской моде. Высокие сапоги начищены, картузы набекрень в подпоясанных косоворотках, а на одном, в центре, был накинут пиджак, что видимо, считалось особым шиком.

Эти трое стали так, чтобы преградить Яну дорогу, явно с определенными намерениями.

— Антоша, ты посмотри сюда, какая уксусная морда. Он шо, к нам в гости пришел?

— Та, наверно, да, у нас на Прохоровской таких, шо-то я не видел.

— Зяма, и он заплатил копеечку, шоб тут ходить?

Ян понял, что сейчас у него что-то будут отнимать и, наверное, бить. Отнимать у него особо было нечего, кроме часов и мелочи в советских деньгах, которая вряд ли им понадобиться, но получить по морде не хотелось. Ян судорожно соображал. По уверенным лицам было видно, что уговаривать этих орлов бесполезно. Последней каплей в его решимости стал давно прочитанный рассказ, в котором описывалось, как в начале двадцатого века бандиты обобрали гражданина дочиста, то есть полностью, даже подштанники отняли. Вернуться домой без трусов после того, как он вернулся с букетом запахов отхожего места? Это могло сподвигнуть Ксению Ивановну на новые небылицы. Впрочем, тогда и придумывать ничего не надо будет. Такого он не переживет. Поэтому Ян стал тянуть время и вспоминать школу Жорки Голинея, тот иногда преподавал первичный курс уличной обороны, правда, Ян принимал в обучении участие чисто теоретическое, но кое-что запомнил.

Первая заповедь: ничего не бойся; вторая: не бойся показаться трусом; третья: нападай первым. Как говорил Жора: «Если их много, бей первым и делай ноги». Ян решился, полез в карман, достал оттуда мелочь, скопилось монет десять, оттягивали карман.

— Ребята, я не местный, к тетке в гости приехал. Вот всё, что у меня есть, он раскрыл ладонь с монетами.

— Кончай мне этих штучек, тоже мне Гоголь арапа запускать. Зяма, проверь ему по карманам, а то я смотрю, он хорошо грамотный и думает, что мы не можем ему сделать еврейское счастье, — распорядился Антон, в пиджаке в накидку, он у них был за главного.

— Ребята, правда, это всё что есть.

— Антоша, эта морда тошнит мне на нервы, Он, шо не понимает, что это он у себя где-то там — гройсе хухем, а кто он тут? Тут он еле-еле поц.

— Я ж и довожу, выверни ему карманы, что ты стоишь, как у архиерея на похоронах.

Зяма сделал шаг навстречу Яну и протянул руку. Ракита не стал дожидаться, когда из него сделают котлету и голым пустят гулять по улице. Он изо всех сил ударил носком туфли в коленку Зяме и бросил монеты в лицо Антоше. Дальше был топот и бег по темноте. Пробежав не одну сотню метров, петляя по темным закоулкам, запыхавшись, он присел за широким стволом дерева и затаился, стараясь сдерживать дыхание. Погоня отстала. Вокруг стояла тишина.

Ян раздумывал, что делать дальше. В такой темнотище нарваться на новых бандитов или на этих же, можно было в два счета. Здесь, под деревом, его вряд ли кто-то мог найти, во всяком случае, до утра. Утром будет видно, что делать дальше, куда идти. Сидеть в кромешной темноте тоже, конечно не сахар, но лучше чем перо в бок и похороны на неизвестном кладбище. Яну стало реально страшно, а что если он так и не вернется в своё время?

Глава 10

Петр Андреевич шлепал своими новыми штиблетами по тротуару. Домой, как всегда не хотелось идти. Пару часов он провел со старой подружкой Светочкой. Вот женщина, не только специалист по кроватной методике, с ней и о жизни можно поговорить. Отдохнул можно сказать на все сто. Он вышел из арки на улицу осмотрелся и решил проехать на трамвае до ж-д вокзала, а потом уже на автобусе до Таирова. Время детское: одиннадцатый час, но в вагоне трамвая было только три человека. Петр Андреевич выбрал кресло, которое на него смотрело и удобно уселся. Старый вагон грохотал и позвякивал, издавал странные и смешные звуки. Зозуля смотрел в окно.

За окном всё было обыденно и однообразно, он знал эту улицу с молодости. За тридцать с лишним лет она почти не изменилась. В основном стены стали более облупленными, а деревья более ветвистыми. Он смотрел, не мигая в стекло, а перед его глазами проплывали годы.

Снова вспомнилась Тимофеевна и Ян. Петр Андреевич горько усмехнулся, если бы Ян знал, как живет с единственной, законно ему принадлежащей, женщиной его наставник, он бы сильно удивился и, наверное, разочаровался. Он еще не понимает, что отношения с особями другого пола сводятся не только к постели, к вздохам, ахам, поцелуям и встречам под луной. Эти отношения слишком часто сводятся к жестокой бытовухе, ежедневной ругне и тихой или не очень тихой ненависти. Так и жизнь проходит, что интересно, быстро и совершенно незаметно.

Трамвай медленно поворачивал, покачиваясь на стрелке, вдруг из темноты выскочил чуть не под колеса вагона, молодой человек, показавшийся Петру Андреевичу очень знакомым. Он только мелькнул за окном, чуть не ударившись о борт вагона и отстал.

Очень похож на Яна, только с чего бы это ему на трамваи бросаться. Парень городской, из культурной семьи с детства мама с папой на электротранспорте катали.

Андреевич вспомнил, как вчера ходил на кладбище. Он один теперь за этой могилкой присматривает, больше оказывается некому. Похоронен там его командир, можно сказать второй отец. С самой войны они были вместе. Если бы не он, никогда Зозуля книжку не написал бы. Многого не было бы в его жизни, если бы, не замполит. Кремень человек был, никогда не отступал от своих принципов и Петра учил всегда отстаивать свою точку зрения, даже если против всех идти приходиться. Может, поэтому так рано и умер, раны военные тоже, конечно дали своё, но не они были главными.

После его смерти у Петра, как в пропасть всё полетело. Сначала Тимофеевна с парткомом, потом с работы сняли за пьянство, хорошо, хоть не посадили. Было за что: стройматериалы продавал налево и направо. Покатилось всё, покатилось, теперь вот в сварщиках, а что уважаемый человек? Только тошно от этого, как от сладкого ликера.

Петр Андреевич даже с кладбищенским начальством договорился, чтобы, если что и ему место рядом с капитаном забронировали. Обещали, хоть им соврать, что плюнуть. Приходиться задумываться о смерти, хоть кажется, еще и не жил.

Лифт в подъезде работал, он поднялся на этаж, открыл дверь. Тимофеевна чем-то занималась на кухне. Он прошел, в свою комнату не здороваясь.

* * *

Ян просидел некоторое время под деревом. Темнота была хоть и кромешная, но с течением времени зрение к этому привыкает, появляются силуэты, направление проникновения тусклого, но света. Еще больше в темноте усиливаются другие способности человека, кроме способности видеть. Ян начал более остро обонять и слышать.

Во-первых, он понял, что находится среди группы ветхих строений, которые в просторечии именуются сараями. Во-вторых, он понял, что ему крупно повезло и если бы «веселая» троица не отстала, то дальше ему бежать уже было некуда — тупик. Соответственно без штанов его бы здесь оставили точно, если не с пером в боку. Дерево, которое он подпирал своей спиной, стояло здесь единственное.

Затаившийся Ян, слушал звуки жизни в сараях. Домашней живности здесь не держали, но мыши и крысы неутомимо занимались своей подлой деятельностью. Они рыли, тащили, разгрызали и просто попискивали в своё удовольствие. Запахи здесь были еще сносными, не сравнить с «вагонными», но тоже не французские духи. Короче говоря, неуютно было Яну. Первый испуг от погони уже прошел, сколько он не прислушивался, топота слышно не было. Пришло время задуматься над своим положением.

Провести всю ночь рядом с такими настырными соседями уже не казалось приемлемым решением. Наиболее наглые из них пробегали совсем рядом, ничуть его не боясь, а даже проявляя интерес. Одна большущая крыса остановилась в полуметре и с любопытством стала рассматривать гостя, её красные глазки тускло мерцали. Ян попытался отогнать неприятное животное, махнув рукой, она не отреагировала. «Непуганые сволочи», — подумал Ян и попробовал нащупать в темноте камень, но наткнулся на еще одну крысиную спину. Это переполнило чашу терпения. Ян вскочил и отбежал по проходу между сараями.

Ситуация складывалась хуже не бывает. Идти ему было некуда даже с наступлением утра. Ни дома, ни денег, ни документов у него не было, даже родственников у него здесь, в этом мире не было. Нет, конечно, его прабабушки и прадедушки где-то жили, только где? Сто процентов не в Одессе. От отца он когда-то слышал, что их семейные корни из Житомира. Ну и где этот Житомир? Было, отчего впасть в отчаяние.

Но, по-видимому, приключения последнего времени понемногу закалили Яна. Он постарался успокоиться и трезво оценить обстановку.

В принципе, если говорить о деньгах, то можно сходить в порт и там заработать на разгрузке судов. Много не дадут, но хотя бы поесть чего-нибудь можно будет. При одном воспоминании о еде, у него началось обильное слюновыделение. Документы, вопрос важный, но в то время, тут Ян себя поправил, в это время, документов не было у большинства людей, если и были бумажки какие-то, без фотографий. Так что на первых порах проживу, а там видно будет. Может, и родственников в Житомире разыщу.

Раздумывая о плане действия, Ян медленно продвигался между сараями. Как он сюда попал, чего только со страху не сделаешь? Сарайный лабиринт ему казался бесконечным. Наконец он выбрался на подобие улицы, вымощенной большими булыжниками. По обе стороны располагались одноэтажные домишки, бараки с маленькими оконцами. Почти все они были темными, только несколько из них светились. Атмосфера наполнилась другой гаммой звуков, гавкали собаки, кто-то с кем-то громко ругался, особенно неприятным был визгливый голос женщины.

Ян, сосредоточенный на своих мыслях, не обратил внимания и только когда звук затих, ему показалось, что он слышал шум грузовика, большого, вроде КамАЗа.

Какие КамАЗы, — подумал про себя Ян, — я даже не знаю, в каком я году? Интересно, господин Бенц уже явил миру своё изобретение или по-прежнему, паровоз — главное транспортное чудо человечества? Вот, снова, галлюцинации что ли? Вдалеке ему показалось, что трамвай стучит на стрелках.

Нет, вряд ли, в Одессе трамвай построили в девятьсот десятом, но не на Молдаванке, а может я не в Одессе? После этого он вспомнил Антошу с Зямой, их жаргон и сомнения отпали. Он прислушался, вдалеке явственно слышался шум трамвая, старые вагоны дребезжали и скрипели. Ян пошел на звук.

Он осторожно выбрался из этих «шанхаев» на широкую улицу. На столбах висели фонари дневного освещения. Ян посмотрел себе под ноги — асфальт. Рядом с аркой, из которой он вышел, стояла белая «Волга» ГАЗ-24. Посреди улицы лежали рельсы трамвайного пути.

Вместе с облегчением от возвращения пришла и тоска. Ян обернулся, посмотрел в арку, как будто можно было вернуться назад. Он расстроился, опустил голову и побрел вверх по улице вдоль трамвайных путей, буцая перед собой камешек.

На перекрестке он увидел медленно поворачивающий вагон. Ян рванулся за ним, пытаясь догнать, но остановка осталась уже позади, трамвай разгонялся, он рассмотрел номер — № 5.

Это не мой, но я где-то рядом с домом. Ян еще не сориентировался с местом нахождения. Темнота скрадывала очертания зданий, а с табличками названий улиц в Одессе всегда была напряженка. Его снова выручил трамвай, на этот раз № 28. «Это мой», — решил Ракита и запрыгнул в вагон. Ни денег, ни талонов у него не осталось, до общаги он доехал зайцем.

В комнате к счастью никого не было. Андрей, по-видимому, остался ночевать у тетки, а Алик снова загулял. Ян не стал включать свет, из окна отсвечивали уличные фонари. В этом полумраке Ракита лег, не раздеваясь, на кровать, остановившимся взглядом смотрел в потолок, прокручивая в мыслях недавние события. Вдруг он встрепенулся, сел и начал ощупывать свои карманы. Наконец он нашел то, что искал. Из глубины кармана он достал маленький овальный мешочек из очень толстой, прочной ткани. Он подошел к окну, чтобы в тусклом уличном свете рассмотреть его. На нем был вышит крест и по обеим сторонам креста буквы. Ян не знал, что они означали, сам-то он был не крещенным. Он внимательно рассмотрел его и даже понюхал, от него исходил приятный пряный запах. Где-то в глубинах памяти вертелось слово, которым называют «это», но Ян так и не смог вспомнить. Зажав в ладони подарок Брони, он провалился в сон.

— Вставай, боец, чего это ты одетым стал засыпать, что вчера крепко врезал? Перегара вроде бы не слышно. — Это Андрей зашел перед работой в общежитие за другом.

Ян удивленно продирал глаза, пытаясь понять в какой действительности он находится. Всю ночь ему снилась Броня, в руке её подарок.

— Чего глазки пялим, дружок? На работу пора, вставай, — Андрей продолжал будить Яна.

Ракита окончательно понял, что предыдущие ведения были сном и огорчился. Хотелось завалиться и продлить эту невероятную радость. Прекрасное состояние, где он был силен, уверен в себе и у него на груди покоилась головка Брони.

— Расстроенный такой чего, что-то случилось пока меня не было? Где этот троглодит? — Андрюха махнул головой в сторону кровати Алика.

— Троглодит, наверное, опять в загуле. Видимо, удачно удалось «упасть кому-то на хвост», а у меня случилось, — монотонно, не повышая голоса, сказал Ян.

— Что случилось, опять, с ним поцапались или хуже?

— Даже не знаю, как рассказать. С одной стороны, всё очень плохо, просто ужасно. С другой — всё очень хорошо, даже прекрасно.

— Ракита, ты меня уже достал своими загадками, что опять куда-то вляпался? Понимаешь, целеустремленные люди поступают в аспирантуру, вступают в партию, вроде нашего Вовы комсорга, а разгильдяи, вроде тебя, обязательно норовят вступить в дерьмо. Ты не задумывался, почему это происходит именно с тобой?

— Нет, не задумывался. Всё равно тем, кому в партию, значит в партию, тем, кому в дерьмо, значит в дерьмо.

— Ты, фаталист хренов, на работу идешь или оставим это решение на волю судьбы?

— Оставим, — почти нараспев отвечал Ян.

— Так, поэт-прозаик, я, как старший товарищ, не могу допустить прогулов в моём окружении. Чеши, умывайся, а то я тебе на голову наш аквариум вылью.

Ян посмотрел на трехлитровую бутыль, в которой плавала одинокая рыбка гуппи. В ней не было ни одной водоросли или каких-либо других примет аквариума, поэтому иногда, жаждущие пить, не замечали рыбку и пили воду из этого сосуда, рыбку никто не проглотил. Ян посмотрел на рыбку и ему показалось, что он похож на неё или она на него.

— Не надо, рыбку жалко, она такая одинокая, а ты бессердечное бревно, — Ян встал и пошел умываться.

Андрей задохнулся от возмущения. Уже вслед Раките проорал: «Я его, как дитя малое с кроватки поднимаю, умываю, а он меня бревном обзывает»!

Ян вернулся умытым и посвежевшим. На него накинулся Новаковский:

— Сам ты бревно, жертва сюрреализма. У тебя в голове, постоянно какие-то брожения, а я виноват?

— Балбес ты, Андрюха, у меня сегодня женщина была.

— Да, ты что! Первый раз? Ну, так бы и сказал, а то всё загадки загадывает, что я тебе кружок смекалистых? — Андрей немного успокоился, — из этих, из волейболисток, что ли?

— Нет.

— Тогда не знаю, кто это мог тобой соблазниться.

— Не хами, а то сейчас брошу в тебя чем-то тяжелым.

— Сейчас я в тебя брошу, если не начнешь собираться. Что я тебе, прорицатель, твои загадки отгадывать?

— Вот именно, вчера я был прорицателем.

Андрей внимательно смотрел на друга:

— Слушай, может тебе температуру померить? Вид у тебя нездоровый и несешь всякую херню.

— Да, нет пророка в своём отечестве. — Ян говорил, как театральный актер с подмостков. — Когда человек говорит истинную правду, ему никогда не верят. Лучше врать, тогда всё выглядит гораздо правдоподобней.

— Всё! Ты меня достал. Ты идешь на работу или нет? — Не выдержал Новаковский.

— Иду, — Ян олицетворял собой покорность. Он аккуратно одел себе на шею, его как током пробило — ладанку. Он вспомнил, он читал в книжке про Дениса Давыдова. Ладанку одевали на шею, чтобы уберечься от всяких нечистей, а пахнет она так, потому что внутри там ладан. Он сжал мешочек в ладони и даже хотел его поцеловать, но Андрей смотрел на него, как на сумасшедшего. Ян аккуратно расправил верёвочку под рубашкой. — Я готов.

До самого завода друзья не разговаривали, Андрей рассердился. Только по дороге от Большой Московской Ян заговорил с другом.

— Чего ты сегодня такой сердитый и в такую рань, вчера тетка ликерчика домашнего не налила?

— Налила, чтоб ей пусто было. Еще и за шкуру залила. Пооткармливают себе задницы, а ты мучайся.

— Причем тут задницы? — засмеялся Ян. Тетка у Андрея действительно была дородная — килограммов на сто.

— При том, что я теперь должен покрасить все окна и двери! Ей, видите ли, нагибаться неудобно. Отрастила себе живот, а я должен пахать, как папа Карла. Там же работы недели на две, а то, что я тоже работаю, её не интересует.

— Ну, поможешь старушке, может, даже я тебе помогу, в память о съеденных теткиных пельменях.

— Какая она старушка? Ей осенью только сорок будет! Старая дева! Нет, чтоб найти себе нормального мужика. Он бы ей и красил двери с окнами.

— Кстати, должен был бы еще кое-что делать по мужской линии, а любимый племянник трескал бы пельмени, борщи и валялся на диване у телевизора.

— На счет кое-чего по мужской линии, тоже правильно, может не такая нервная была бы.

— Так она всю жизнь одна?

— Сколько себя помню, никогда у неё постоянных мужиков не было.

— Так человеку сочувствовать надо, а ты злишься.

— Я бы на тебя посмотрел, как бы ты сочувствовал. Там перед покраской надо всю старую краску ободрать, никаких рук не хватит.

Парни прошли проходную и стали подниматься на второй этаж в бытовку.

— Так ты так и не ответил, чего так рано сегодня? Мы на час раньше на работу приехали.

— Тетка рано разбудила, уезжала в рейс. Я решил вставать, чтобы не проспать на работу и, кстати, некоторых тоже разбудить. Но это не главное. Ты в Коблево едешь?

— Еду.

— Подготовиться надо?

— Что будем готовить?

— Ох, чтобы вы без меня делали. Как ты собираешься глосиков ловить?

— Не знаю, я их никогда не ловил, на удочку, наверное.

— На удочку, — Андрей скорчил презрительную рожу, — нормальные подводные охотники бьют глосиков острогой. Бинт-резину я уже вчера купил.

— Зачем бинт?

— Не простой бинт, а резиновый. На конце остроги приваривается кольцо, к нему привязываешь бинт-резину, так чтобы кусок не доходил до середины остроги. Бинт наматываешь на руку и берешь за край остроги у трезубца, бинт натягивается. Плывешь, — Андрей руками показал, как он будет плыть, — находишь глосика на дне, отпускаешь острогу — трезубец накалывает глосика. Понятно?

— В общих чертах, а ты так уже накалывал?

— Обижаешь, опыта, хоть поварешкой зачерпывай. Сейчас будешь мне помогать. Мы по два электрода встык сварим и к каждому приварим по трезубцу. Добавим кольца на концах, доварим трезубцы и заточим острия. Всё!

Друзья зашли в пустую бытовку. Обычно рабочие приходили к половине восьмого, чтобы спокойно переодеться перед работой, сейчас было только семь. Шаги гулко отдавались в пустом помещении. В душевой в это время обычно никого не было, но сейчас оттуда слышался шум падающей воды и звуки, напоминающие пение. Кто-то действительно громко и фальшиво пел.

— Что это у нас там за Шаляпин с утра пораньше объявился? — иронично заметил Андрей, Ян усмехнулся и закивал.

Шум душа прекратился и из душевой в раздевалку, шлепая мокрыми вьетнамками и продолжая напевать, зашел грузчик Коля. Шел он, не прикрываясь, приглаживая волосы и прочищая уши. Андрей с Яном застыли в неловкости. То о чем рассказывал Петр Андреевич, у Коли действительно внушало уважение.

Увидев настороженные лица ребят, Коля не смутился, а только поздоровался и прошел к своему ящику, продолжая напевать что-то веселое. Новаковский не утерпел:

— Коля, ну как, всё получилось?

— Это фантастика, — Коля мечтательно закрыл глаза, — женюсь.

Оба друга чуть не прыснули, но отказались от комментариев. Андрею очень хотелось поддержать дальнейший разговор, но Ян его одернул. На лестнице младший из друзей отчитывал старшего:

— Какой ты бестактный человек. Тебе тайну доверили, а ты лезешь за запретную черту.

— Какую на хрен черту, может быть, я хотел, чтобы он опытом поделился. Представляешь, какие там у этой Брони нюансы, коллизии, многолетний опыт?

— Да, Андрюха, нет в тебе интеллигентности, только пошлость.

— Причем тут пошлость, чисто практический интерес.

Через час Ян с тремя острогами, замотанными в газету шел к вагончику Петра Андреевича.

Зозуля уже ждал стажера с деньгами в руке. Пить собственно и не хотелось, но руки сами доставали кошелек. Похмелья тоже не было, но чего-то не хватало в нормальном течении жизни. Чего? Он даже не задумывался.

Петр Андреевич спросил, с чем это пожаловал Ян в вагончик? Со знанием дела осмотрел орудие охоты и одобрил. Потом он подозрительно и пристально осмотрел Яна.

— Ты вчера на углу Комсомольской и Дзержинского за трамваем не охотился?

— Нет, — Ян решил пока не рассказывать наставнику про свои посещения иных миров. Сегодня даже Андрюха снова начал свои подколы о психическом здоровье. Как отреагирует Зозуля, можно было только догадываться.

— Очень похож, очень. У тебя всё в порядке, а то тот парень был, кажется, сильно перепуган?

— Нет, ну как, у всех проблемы, но так чтобы серьёзно, — засуетился Ян.

— Как хочешь, если что обращайся.

— Конечно, конечно. Вы видели сегодня Колю?

— Нет, а что?

— Поёт, жениться хочет.

— Жениться, говоришь? Это, наверное, слишком, хотя чем черт не шутит, где найдешь, где потеряешь. Бронька баба хорошая, но со своими тараканами в голове, всё ей чудится, что она аристократка. Ты думаешь, почему она себе такие имена придумывает, то Беата, то Беатрис? Хочет быть похожей на даму из высшего общества. Ты бы её видел лет пятнадцать назад, не женщина — мечта.

Глава 11

В Коблево выбрались компанией немалой, но и не такой большой, как думалось. Пять девчат волейболисток, Ян с Андреем, Алик и Жорка с Женькой — всего десять человек. Поклажи было даже слишком: еда, одежда, одеяла, снасти и палаток целых пять штук. Все парни были загружены по максимуму. Девчонкам тоже досталось кое-что. Вера несла десятилитровый бутыль оплетенный лозой, Ира большой зонтик от солнца.

Бутыль был пока пустой, но ребятки очень надеялись наполнить его местным или молдавским вином. Большая часть берега была застроена молдавскими пансионатами и бывалые туристы знали, что там обязательно должны быть большие бочки-прицепы с чудным молдавским вином, по смешной цене.

От автостанции на трассе до моря, шли пешком, километра четыре. Ян упарился нести тяжелый рюкзак и палатку. Больше всего его возмущало, зачем набрали столько палаток. Могли бы взять две больших: одну для мальчиков и одну для девочек — это было бы в три раза легче. Он неоднократно выразил своё возмущение, пока Женя не объяснил ему на ухо:

— Не бухти, всё продумано, всякой твари по паре. Понял?

Ян недоуменно сдвинул плечами, Женя возмущенно покрутил головой:

— Каждой паре — палатка, теперь понял?

— А где пары? — дополнительно спросил Ян, окончательно загнав Женю в зону ступора. У того не хватило слов для объяснений, поэтому он сделал глаза возмущенными и сказал, как отрезал:

— Я тебе на берегу объясню, о’кей?

Долго шли вдоль берега, пока не кончились пансионаты. Нашли место под стоянку, начало темнеть. Быстро установили палатки, девчата организовали стол. Вино по дороге, в молдавском пансионате, всё-таки купили и оно быстро развязало языки, а обстановку сделало раскованной. В свете костра, под шум прибоя на гитаре играл Алик Драгой, остальные слушали и подпевали. Как-то незаметно от костра стали исчезать, то Жорка с Люськой, то Женя с Ирой, две новеньких волейболистки тоже не терялись и через некоторое время от костра вместе с девчатами ушли Алик, и даже Андрюха.

Ян смотрел в костер и ни о чем не думал, просто смотрел на огонь. Вера подсуетилась за столом, что-то убрала, что-то накрыла. Потом села напротив Яна и долго, молча, смотрела на него.

— Так и будем здесь сидеть, может, пойдем, искупаемся? Вода сейчас — красота, теплая, теплая.

Ян, будто бы прокинувшись от сна, глянул на Веру. Хмель брал своё.

— А, что, чего мы сюда приехали? Пошли купаться.

Они вместе прыгнули в теплую воду и долго плавали, качаясь на волнах. Вера старалась быть, как можно ближе к Яну. Касалась его, как бы невзначай. Им было весело, они смеялись. Накупавшись, сели на песок под обрывчик, упершись спинами в откос. После воды было немного зябко и Вера поближе придвинулась к Яну, их руки сами сплелись в объятья, лица сблизились.

Тут неожиданно мимо них, почти через головы, в свете лунной дорожки, с визгом пронеслось два обнаженных тела. Жорка и Люся, держась за руки, пробежали десяток шагов по мелководью, потом с шумом грохнулись в волны и, визжа от удовольствия, поплыли в сторону Турции.

Вера и Ян посмотрели друг на друга, засмеялись и впились в губы. Они были солоноватыми от морской воды и сладкими от вина, а может от чего-то другого, чего нельзя так сразу понять. Ян чувствовал себя уверенным и сильным, тело Веры было податливым под его руками.

Минут через десять Жора и Люся вернулись. Они выскочили из моря прямо на сидящих Яна и Веру. Так же весело, голышом, рука об руку они проскочили мимо, не обращая на них никакого внимания. В стороне, буквально двадцати метрах другая пара, сверкая белыми филейными частями, вспенила море, брызгаясь и визжа.

Ян стянул с Веры купальник, а с себя плавки и они также взявшись за руки, забежали в море. В воде было тепло и уютно, луна светила, как фонарь. Они уже касались друг друга телами, почти не стесняясь. Яну тут же в море захотелось овладеть девушкой. Вера это почувствовала, прильнув к нему всем телом, но осторожно отстранила и прошептала в ухо: «Не здесь, пойдем в палатку».

В темноте на берегу, они какое-то время искали купальники, потом, не одеваясь, побежали к палатке, костер догорал.

* * *

В окно квартиры Петра Андреевича тоже ярко светила луна, но на неё никто не обращал внимания. На кухне, несмотря на поздний час, горел свет. За столом сидели Зозуля-старший и Зозуля-младший. В семье событие — сын приехал на побывку. Как обычно ненадолго, не любил Зозуля-младший отдыхать на родине, в семье. День, два и ехал отдыхать в Сочи или дальше на Кавказ, в Грузию. Внешне он был похож на мать и лицом и фигурой. Он был велик во всех измерениях. К своим тридцати годам он заработал упругий круглый живот, широкое лицо и большие руки с огромными ладонями и толстыми пальцами. Волосы тоже были прямые и тонкие, как у матери, на лбу и темени обозначилась лысина.

Заседали не первый час, на дне второй бутылки водки осталось граммов сто. Раскрасневшаяся физиономия Зозули-младшего светилась почти, как луна в окне. Поредевшие потные волосы слиплись. От выпитого, движения стали неуклюжими, но он старался держаться прямо и точно попадать горлышком бутылки в граненые рюмки.

— Бать, вот ты мне скажи, от чего вы всю жизнь с матерью живете, как кошка с собакой? Сколько себя помню, всё время у вас скандалы.

— А я чего, я не скандалю. Это ей всё время что-то не нравится.

Пётр Андреевич изрядно захмелел и в принципе был настроен благодушно.

— Конечно, ей не нравиться. Когда ты уже угомонишься, перестанешь по бабам бегать?

— А я и не бегаю, так иногда, когда что-то подвернется. Я ж мужик, мне между прочим, если ты не забыл, только недавно полтинник стукнул. Я себя в старики записывать не собираюсь. Между прочим, мог бы к отцу на юбилей и приехать.

— Ну, что ты обижаешься? Я же денег в подарок прислал, а с Якутии путь, сам понимаешь неблизкий, туда-сюда мотаться.

— Зачем мотаться, приехал бы сразу в отпуск, отдохнул у нас. В мае уже можно и на море походить, вода хоть и холодноватая зато чистая, не то, что в конце лета, а загар весенний — лучший, его с летним не сравнишь.

— Да ну, мне здесь скучно.

— Восемнадцать лет скучно не было, а теперь скучно. У вас на Севере тоже, наверное, с развлечениями не сильно. Поселочек-то с гулькин нос: два барака, четыре хаты.

— Там не до развлечений, за смену так напашешься, что только бы до кровати. В выходной можно в клуб сходить, кино привозят.

— Вот именно кино, а тут кинотеатров десяток, кроме того танцы всякие для молодежи. Кстати ты скажи, почему до сих пор не женишься? Когда я такой, как ты был, ты уже в третий класс ходил, а у тебя даже невесты нет.

— Это я всегда успею, лишь бы денег поднакопить. С деньгами за меня всякая пойдет. Вот осенью подойдет моя очередь на машину, «Волгу» буду брать. Приеду кстати в Одессу, здесь покупать буду. Нам дают специальный талон и можно покупать или в Москве или в другом большом городе. Я уже узнавал, в Одессе можно. На «Волге» я буду первый жених.

Петр Андреевич скептически смотрел на сына.

— Вова, а ты не забыл, как «это» делается. Я слышал у вас на Севере с бабами дефицит, на всех мужиков не хватает.

— Бабы есть, только я же говорю, за смену так накидаешься, не то, что бабу, жрать не хочется.

— Понятно, — Петр Андреевич сжал зубы, — знаешь, а мне иногда так бабу хочется, что жратва на ум не идет.

Вова громко засмеялся:

— Артист ты у меня, батя, всё не угомонишься. Только все юбки не перещупаешь.

— Все? Нет, но стремиться к этому надо.

— Оно, когда с деньгой, то можно и стремиться, а с пустым карманом куда? Все бабы поразбегаются.

— Вы там у себя на Севере кроме денег о чем-нибудь думаете?

— Думаем, конечно, у нас знаешь какой начальник? Зверь. Каждый день долбит: план, план, план.

— Значит про план и деньги. Наверное, еще про жратву. У вас там никто не повесился?

— Ты чего бать? Там даже повеситься некогда, все время работа, — Вова снова рассмеялся над своей «шуткой».

Петр Андреевич с грустью и жалостью посмотрел на сына.

— Ты когда уезжаешь?

— Послезавтра поезд на Сочи. Я там матери денег оставил, — Вова хвастливо подчеркнул, — тысячу рублей. Купите себе чего-нибудь, деньги немалые, тебе, наверное, полгода за них работать надо.

— Три месяца… за деньги, конечно, спасибо. Твоей матушке их всё время не хватает, я всё удивляюсь, куда она их девает. Ну, ничего, думаю, и эти куда-нибудь пристроит. Значит, оставаться не хочешь?

— Нет, бать, ну куда? Билет куплен. Назад никак, теперь, если даже его сдать, много денег потеряешь.

— Конечно, как же деньги терять? Пойдем спать?

— Сейчас пойдем, только я хотел, отец, с тобой поговорить. Ты бы с матерью, как-то помягче, жалуется. Говорит, обижаешь ты её, по дому ничего делать не хочешь, на дачу не ездишь, не помогаешь.

— Про деньги ничего не говорила?

— Говорила, конечно, пропиваешь много, говорила.

— Правильно, пропиваю, но ничего, ты сынок езжай в Сочи, а мы тут разберемся сами. У тебя всё равно времени мало, что ты будешь забивать себе голову? А мы тут сами, по-стариковски, потихоньку. Иди спать.

* * *

В палатке было душно и абсолютно темно. Ян с Верой со всего размаху грохнулись на жесткий пол, укрытый только тонким байковым одеялом. Совсем рядом кто-то сопел, а кто-то постанывал. Ян понял, что это в соседней палатке, только теперь ему стало ясно, почему Женька хотел ставить их подальше друг от друга.

В полной темноте Ян не мог найти Верины губы и тыкался то в ухо, то в шею. Всё проходило в спешке, суетливо, как будто они ужасно спешили отдаться друг другу. Внутренний хронометр подгонял их и от этого их движения были бестолковы и смешны. У Яна вспыхнуло в мозге: «Совсем не так, как с Броней».

Эта мысль была последней, когда он чего-то хотел от Веры.

Наступила пауза, Вера еще суетилась, а Ян лежал на ней неподвижно. Он застыл, оплыл и растворился в другом мире. Ему уже ничего не хотелось, совсем ничего.

Из соседней палатки раздался заключительный вскрик и наступила тишина.

Тишина была такой тонкой и чувствительной, что шум прибоя показался совсем близким, будто волны плескались у самого входа в палатку.

— Что-то случилось? — Вера тоже уже лежала неподвижно.

— Не знаю, ничего не случилось.

— И всё?

— Не знаю, наверное, всё.

— Ракита я тебе так не нравлюсь?

— Почему «так», причем тут это?

— Значит, не нравлюсь. Не повезло тебе, а Карина не приехала.

— Карина вообще здесь не причем.

— А, кто причем?

— Никто не причем. Где мои плавки?

— Идиот.

Ян натянул их и выполз из палатки. Костер догорел и только угли тлели, как красные неоновые огоньки. Ярко светила луна, Ян рассмотрел брошенную кем-то у костра пачку сигарет, достал одну и закурил. Он слышал, как в палатке всхлипывает Вера.

Всю ночь, до утра Ян просидел у костра. Он нашел, брошенную кем-то спортивную, куртку, накинул себе на плечи. Подбросил в костер оставшийся хворост, раздул огни. Стало теплее, можно было смотреть на огонь, курить и думать. До утра он выкурил всю пачку, долго слышал всхлипывания Веры, ему было её жалко, она ведь ни в чем не виновата.

— Сон в карауле — преступление перед трудовым народом! Смирно товарищ матрос! — это так шутил Андрей, застав Яна, спящего у костра. На улице было уже светло, но солнце только-только поднялось из-за горизонта. Ян испуганно вскинулся, силясь подняться, ноги затекли, он так и заснул сидя. Ответив другу вместо утреннего приветствия витиеватым матом, Ян, наконец, встал, разминая конечности.

Мат совсем не смутил Андрея, у него было прекрасное настроение, человека проведшего ночь не зря.

— Чего смурной такой, Петрович? Не дали выспаться? Так дело наше такое мужское, трудное, в общаге отоспишься. Пошли глосиков бить. Сегодня погода — лучше не придумаешь. Штиль, тут это бывает редко, здесь же никакого залива нет, открытое море, поэтому волна всегда выше, чем в Одессе или в Очакове. При волне, даже не очень большой море становиться мутным, потому что берег здесь естественно песчаный. Только волна пошла, сразу песок со дна поднимается и море становится молочного цвета, а сейчас вода, как слеза прозрачная. Все глоси, как на ладони. Вот мы их и насобираем.

Андрей взял маски, трубки, остроги, потянул Яна в море. Вода действительно была на удивление чистой, прозрачной, прохладной и бодрящей. Они зашли на глубину, где им было по грудь и просто легли на воду, опустив лица в масках вниз, рассматривая дно. На дне суетилась рыбная мелочь, проскальзывали бычки и главная цель охоты — глосики. Небольшая, неширокая камбала сливалась с песком, пряталась от хищников, возлежала на песчаном дне, выбирая такие места, где её труднее всего заметить: в ложбинках, за камнями. Андрей был опытнее и первый глосик попал к нему на кукан. Ян приноровился позже, несколько раз промазал, но быстро понял эту премудрость. За час они настреляли десятка три небольших рыбешек.

Когда из палаток стали выползать, особенно любящие поспать, Андрей с Яном возвращались с охоты. Если кто-то, когда-нибудь пробовал глосика жареного на костре, тот имеет понятие о вкусе настоящей жареной рыбы. Слегка хрустящие, обжигающие руки маленькие одноглазые чудовища были настолько вкусны, что их проглотили моментально. Охотникам девушки выражали особое восхищение, Андрей его милостиво принимал, Ян смущался и отмалчивался. За двоих говорил Новаковский. Объяснял, как они их ловили и почему глосик называется глосиком, при этом рассказ его перепрыгивал с одой темы на другую. Речь шла о камбаловидных, затем неожиданно перескакивала на древнегреческий город Ольвию, который много лет назад находился недалеко отсюда, потому, что название глось, происходило от греческого — морской язык.

Вера демонстративно села за импровизированный стол, как можно дальше от Яна. За всё оставшееся время отдыха они не перекинулись ни словом, ни взглядом.

Уже в общаге лежа в кроватях, уставшие после активного отдыха, Ян и Андрей обменивались впечатлениями. Точнее опять говорил только Андрей, Ян слушал, иногда коротко отвечал.

— Классно мы отдохнули, а глосики, какие были вкусные? На рынке ты никогда таких не купишь. Надо чтобы они свеженькие были, только тогда будет вкус и только на костре, слышишь, только на костре. А, как я придумал с острогами, а, красавец? Чего ты молчишь?

— Красавец, — неохотно подтвердил Ян.

— И девчонки тоже молодцы, особенно мне Лена понравилась, а?

Ян не отвечал.

— У неё такая толковая грудь. Ты меня слышишь?

— Про грудь слышу.

— Почему только грудь, она вообще девчонка хорошая.

— Угу.

— Что ты там мычишь? Ты хоть свою «мелкокалиберную» Веру трахнул?

— Нет.

— Не дала?! — Андрей даже приподнял голову с подушки.

— Сам не захотел.

— Ну и дурак, хоть, наверное, врешь.

— Честно, сам.

— Тем более дурак. Она же тебя жениться не заставляла?

— Причем тут это, просто я её не люблю, а так просто не хочу.

— Ну, ты и кадр. Я же видел, как вы голяком по берегу бегали и ничего?

— Я другую люблю.

— А-а-а, — протянул Андрюха иронично, — давно?

— Недавно, меньше недели.

— Ты что, правда, я её знаю?

— Нет.

— Ни фига себе и ты шифруешься от своего лучшего друга? Ракита ты скотина, натуральная скотина. Где ж ты её подцепил и главное когда, мы же почти всё время вместе?

— Когда ты у тетки ночевал.

— Так, давай колись. Я, если хочешь, могу тебе всё про Ленку рассказать.

— Про Ленку не надо, а зовут её Броня.

— Какая Броня? — голос у Андрея изменился. — Я надеюсь не та, что Коля жениться решил?

— Нет, её прабабушка.

Андрей снова приподнял голову с подушки и внимательно посмотрел на Ракиту.

— Ян, у тебя уже совсем шарики за ролики заехали. Ты вдумайся, что ты говоришь.

— Ничего особенного, просто я опять был в параллельном мире. Там встретил Броню, если бы ты видел какая она красавица? Кстати действительно сильно похожа на Броню, которую Коля…

— И тоже такая же потертая?

— Нет, ты с ума сошел, ей всего лет двадцать. Такая смешная, говорит так интересно, по-старому… она девушка в публичном доме.

— Час от часу не легче. Ты из крайности в крайность. У тебя, то тургеневские барышни, то проститутки. Точно говорят, яблочко от яблони далеко не падает. У них что, семейная традиция такая — каждая особь женского пола должна отдать долг служению музе продажной любви?

— Не ерничай и не хами, она хорошая, просто жизненные обстоятельства так сложились. Тем более она всё равно выйдет замуж за богатого купца и станет солидной дамой.

— Ян, слушай, только не обижайся, может тебе это всё приснилось или ты выдумал, для того, чтобы жизнь интереснее казалась, чтобы у тебя девушка была?

— Вот, видел, — Ян поднял над головой Бронин подарок, — как ты говорил, артефакт из прошлого времени.

— Что это? — Андрей прищурился, рассматривая в полумраке.

— Ладанка, Броня подарила. Знаешь, что такое ладанка?

— Знаю, конечно, у меня бабушка очень набожная была. Что, правда, оттуда?

— Сама вышивала, тут крест и еще буквы.

— Не врешь?

— Меня там вообще подрезать хотели.

— Из-за неё?

— Нет, просто бандиты на улице хотели деньги отобрать и раздеть.

— И что?

— Как видишь, не раздели. Я одного ногой в коленку, а второму, Антоша, такой деловой, мелочь в глаза бросил. Пока они разбирались и глаза продирали, я убежал.

— Ой, вот тут уже не свисти. Ян Ракита двум бандитам надавал по морде, а они утерлись и пошли на свою бандитскую малину. В зеркало на себя посмотри, «борец с бандитизмом», ты же мухи не обидишь.

— Во-первых, их было даже трое, но третий только стоял и глазами блымал. Если меня не трогать, то — да, я очень спокойный, но в противном случае могу разозлиться. Хочешь, верь, хочешь, нет, но честно говоря, струхнул я здорово, бежал так, что сердце из груди чуть не вылетело. — Ян помолчал, Андрей тоже. Он удивлялся уверенному тону своего друга. — Самое главное, мы с ней любовью занимались. Это было что-то божественное, фантастическое, передать невозможно.

— Конечно, профессионалка.

— Новаковский, если ты еще, хоть слово плохое скажешь в её адрес — мы с тобой враги навеки.

— Я же в хорошем смысле слова.

— «Профессионалка», в хорошем? — возмутился Ян.

— А что тут плохого? Человек знает своё дело. Тебя не поймешь, в плохом — нельзя и в хорошем тоже нельзя, ты определись, чего ты хочешь.

— Иди ты к черту…, самое главное, что я к ней больше никогда не попаду и что теперь делать?

Андрей помолчал и примирительным тоном сказал:

— Ты главное не суетись, кто его знает, как дело повернется. Найдешь себе нормальную девку, в нашем, нормальном мире и всё будет хорошо. Тебе б только башку на место поставить, а то я за тебя уже переживаю.

— Ты лучше себе ёё на место поставь, а то у тебя ничего серьёзного, всё одни шуточки, даром, что после армии. У меня действительно проблема. Я теперь переживаю, а вдруг я «это» могу делать, только в том мире, с Броней, а тут нет. У меня с Верой ничего не получилось, хоть я, конечно, и не хотел. Она так обиделась.

Андрей снова поднял голову над подушкой.

— Так у тебя, что? — он показал многозначительный жест согнутым пальцем.

— Вроде того, сначала было всё в порядке, а потом бац и всё.

— Проверить это можно только эмпирическим, лабораторным путем.

— Тебе всё хихоньки, лаборант-экспериментатор, а у человека жизнь рушиться!

— Правильно, а я о чем? Надо проверять, чтобы не мучиться неведением.

Ян сердито отвернулся к стенке, показывая, что больше не слушает Андрея.

— Да ты не переживай, бабу мы тебе найдем и не такую нанафталиненую, как Петр Андреевич Коляну подсунул. Надо только Женьку попросить, он тебе десяток доставит.

— Я тебя не слушаю, и вообще жалею, что начал говорить с тобой на эту тему. Такая балаболка!

Теперь уже обиделся Андрей.

— Ну и не надо, подумаешь,… я хотел, как другу помочь, а он еще и…

Ян лежал, отвернувшись к стене, крепко сжав в ладони Бронину ладанку. Единственным желанием его было — снова перенестись к ней. Медленно погружаясь в сон, он усиленно нагонял воспоминания, стараясь вспомнить детали и нюансы.

Часть вторая

Глава 1

Расписание рабочего утра отличалось постоянством: сначала поход Яна в магазин за вином, затем дежурный стакан Петра Андреевича и наконец, выход на рабочее место. Сегодня это расписание было нарушено доверительной беседой наставника и стажера.

Петр Андреевич заметил, что настроение у Яна подавленное, невеселое. У него даже мелькнула мысль предложить стаканчик и Раките, но потом он отбросил эту мысль, выпил очень аккуратно, как обычно отставляя мизинец, будто боясь пролить капли из своего стакана на грудь и приступил к расспросам.

— Чего это ты сегодня не в настроении, вроде бы после выходного? Мало отдыхал?

— Нет, как раз много. Ездили с компанией в Коблево, купались, рыбу ловили. Глосиков.

— Это правильно, отдых тоже дозировать нужно. Тут как в водке, слишком много — можно уйти в запой. С девчатами ездили?

— А как же.

— Как-то ты это без энтузиазма говоришь. У тебя-то, хоть девушка есть?

— Можно сказать была.

— Так вот от чего ты надутый, как цыганская лошадь на продажу. Поверь мне, на твой век хватит. Спешка нужна при ловле блох, а в этом деле, надо семь раз отмерить — один раз отрезать. Сбежала, значит, туда ей и дорога.

— Я о ней не сильно переживаю.

— А что ж тебя беспокоит? Что тебя мужиком матерым не будут считать, если от тебя баба сбежала? Плюнь, потом еще раз плюнь и хорошенько разотри. Я тебе давно хотел сказать, не надо из себя никого строить. Вот скажи, как ты считаешь, Коля-грузчик, матерый мужчина?

— Наверное, да? Ему уже тридцать скоро и с женщинами у него наладилось.

— Так я тебе скажу, это он только с виду матерый, потому что здоровый, как бугай, а так дитё дитём. Жениться придумал. Один раз хорошо протолкнул и уже в ЗАГС бегом. Дурак.

— Может он её полюбил?

— Может. Только зачем себе паспорт штемпельной краской сразу портить? Завтра ему помоложе встретится и Броню побоку, а она уже мужняя жена, со штампиком. Ладно, давай, сегодня после работы посидим, как говорил мой замполит «по окаем», он из-под Владимира родом был, сильно на «о» налегал. Поучу тебя жизни. — Петр Андреевич задумался, взял в пригоршню свои торчащие усы и многозначительно сказал, — надо будет еще пару бутылочек взять.

— Не много ли будет?

— Много вина не бывает, как и водки, может быть только мало времени, чтобы их выпить, но нам ведь некуда торопиться, правильно?

Ян кивнул.

Целый день он ходил со странным настроением. С одной стороны ему было грустно при одном воспоминании о Броне, с другой, он уже с иронией смотрел на Колю, который бегал, как молодой козлик, цепляя конструкции для погрузки в транспорт. Видно было, что настроение у того распрекрасное и что, ему кажется, что все окружающие ему завидуют. Завидуют его удачному выбору, что он такой сильный мужчина, что он «Коля, которому везет».

На Андрюху Ян был еще зол, но с точки зрения мысли, выраженной Петром Андреевичем, такое его легкое отношение к жизни становилось обоснованным. Чего впадать в крайности, когда всё еще впереди? День тянулся долго. В пять часов, когда он зашел в вагончик Петра Андреевича, чтобы спросить, сколько и чего брать, стол был накрыт. Чувствовалось, что Зозуля старался не сам, только женская рука могла так заботливо разложить салфетки около тарелок и так тонко нарезать колбасу и сыр. Видимо Петр Андреевич привлек к сервировке стола, кого-то из заводских женщин.

Ян огляделся, но женского присутствия не обнаружил. Из-за перегородки, с полотенцем на голове, вышел наставник, там он себе оборудовал душ. Настроение у него было очень даже боевое, не злое, а веселое. После разговора с сыном, он сам себе сказал: «Ничего уже не изменишь, поздно жизнь менять на шестом десятке. Надо принимать то что, есть и радоваться, что оно еще есть, а не сменилось на место на кладбище рядом с замполитом». После такого мысленного приказания, ему стало легко и даже весело. Когда Тимофеевна зыркнула на него, наполняя свой взгляд, всей невысказанной злостью — он ей улыбнулся в ответ. Она опешила и ушла в свою комнату, видимо, осмысливать невероятное событие. Хотя вероятнее всего не осмысливать, в последние годы этот процесс ей давался с трудом, а просто выходить из ступора. Такое поведение жены доставило ему несравненное удовольствие и даже улучшило аппетит. Он с охотой заглотил пару бутербродов с чаем и с хорошим настроением вышел из дому, что случалось с ним в последний раз, лет эдак — надцать назад.

— Ну что супермен, готов к трапезе? Это я тебя по-модному называю. Недавно был у Светочки, так ей один моряк с сухогруза привез чудо-машину, видеомагнитофон. К нему кассеты, можно смотреть в телевизоре не то, что транслируют из студии, а кино всякое. Когда захочешь, остановил, стаканчик выпил и дальше смотришь, короче красота. У неё был фильм шпионский, только западный, не наш, за Джеймса Бонда. Его там суперменом называют. Светочка перевела, она по-ихнему понимает, давно с иностранцами путается, говорит: это по-американски сверхмужчина. Как раз то, что тебе нужно.

— Петр Андреевич, вы, конечно, можете иронизировать, по этому поводу, но я вкладываю в это понятие несколько иное значение, чем ваша Светочка.

— Что обиделся? Зря, я же так, в порядке примера, а не в порядке издевательства. Тем более, что ихний Бонд, супермен липовый.

— Видел я такой фильм. Агент 007 называется. У наших знакомых есть видик, они за границей работали — привезли. Ничего особенного.

— Вот и я о том же: ничего особенного.

Петр Андреевич вытер волосы, надел чистую рубашку, тщательно расправил отложной воротник и не спеша, по-хозяйски сел за стол. Первым делом он взялся за бутылку, Ян тяжело вздохнул.

— Чего ты вздыхаешь? Алкоголь, конечно, вред, но, если бы не он, я бы уже повесился. Секрет в одном: сколько, где, когда и с кем. Вот мы сейчас с тобой выпьем понемножку, поговорим по душам, получим удовольствие от общения. Это же тебе не чай хлебать, обжигаться.

— Три бутылки — это понемножку?

— Может, мы только одну и выпьем, а что, как вариант? И вообще, чего ты скулишь, матерый мужик скулить не должен.

— Я не скулю. Мне только очень плохо на следующий день, когда много выпью, а утром на работу.

— А ты думаешь, мне хорошо? Иногда голова так раскалывается, что хочется отдать её патологоанатому. Ничего терпим, поправимся по чуть-чуть и терпим, а куда денешься.

— Может с вечера пить меньше? Стаканчик выпили и достаточно, тем более, вы с утра уже два оприходовали.

— Не прав ты Ян, не прав. Те стаканы, то дневная норма. Я так марку держу уже лет, не помню сколько, а это у нас с тобой торжественное вечернее застолье, по-французски: суаре. Как говорится, всему свой ящичек, своя коробочка.

Петр Андреевич разлил портвейн по стаканам и поднял «бокал».

— За что пьём, Ян Петрович?

— Не знаю, давайте за настоящих мужчин.

— Хороший тост. За настоящих мужчин! Не за суперменов, а за настоящих мужчин.

Они выпили. Петр Андреевич сразу весь стакан, а Ян половину. Наставник посмотрел на это дело скептически, но комментировать не стал.

— Я ведь о чем с тобой хотел поговорить, Ян? Парень ты хороший, неленивый, таких сейчас немного. Только голова твоя забита дурью всякой, по-научному — комплексами. Всё время тебе что-то кажется, что-то мерещиться. Я жизнь прожил, многое видел и книжек за эту свою жизнь столько прочитал, что не одну библиотеку можно составить. Даже когда у фрау в Германии работал, книжки читал. По-немецки, а всё равно не могу, чтобы не открыть. От этого и язык так хорошо выучил, но дело не в этом.

Вся проблема в том, что у тебя орган уже готов работать, как швейная машина, а голова не знает, какой же ты пиджачок хочешь сшить и на себя примерить. Ты уже там созрел, — Петр Андреевич кивнул вниз, — а голова у тебя еще, если не пустая, то набита всяким хламом. Вот тебе и кажется, что эти над тобой смеются, те не замечают, а третьи вообще за человека не считают. Особенно это касается женского пола. Их ты и хочешь и боишься и стесняешься.

Хочу тебе открыть одну большую тайну, — Петр Андреевич наклонился поближе к Яну и полушепотом разъяснил, — все женщины тоже хотят, так же как и ты. Ничего не поделаешь — природа. Даже, если они фригидные, они тоже хотят, правда, не знают, чего. Говорят, это лечится, но мы их рассматривать не будем. Зачем нам больные, правильно?

— Не будем, — Ян кивнул головой, пока разговор его не заинтересовал. Они выпили еще. Петр Андреевич налил себе половину, столько же сколько осталось у Яна. Выпил, смачно занюхал корочкой хлеба и продолжил свой монолог.

— Ты, тогда с Галкой-крановщицей, удивился, даже почему-то обиделся. Я заметил. По этому поводу хочу рассказать тебе один старый анекдот.

Едет Иван с Марией на бричке. Пауза затянулась, ну Иван и говорит: «А у вас картошка уже начала цвести»? Маша сразу отвечает: «Ну, ты Иван и кавалер, только два слова сказал, а я уже согласна».

— Анекдот он и есть анекдот, жизнь она не анекдот.

— Знаешь, в жизни всё как раз гораздо проще, чем ты думаешь, и анекдоты не на пустом месте придумываются, особенно такие. Я, например, делю всех женщин на три категории.

Первая, хочет просто с тобой покувыркаться в постели, причем не обязательно с тобой. Ей нужен не ты, а просто некий индивидуум мужского пола определенного стандарта. С любым она тоже не ляжет, но и только тобой не ограничится.

Вторая, тоже хочет с тобой покувыркаться, но лично ты, ей не нужен. Ей нужно семейное гнездышко, а без мужика там никак, поэтому она тебя и тянет в койку, но опять же, ей нужен не конкретно ты, а просто мужик, который сделает ей детей, будет её содержать, ублажать и желательно далеко не отбегать от семейного гнездышка.

Наконец, третья, ей нужен именно ты, она просто не может, как ей к тебе хочется. Она ложится с тобой в постель, потому что по-другому не может. Ей, конечно, тоже хочется тихого семейного гнездышка, но в этом гнезде главным будешь для неё ты. Она даже может им пожертвовать ради тебя, чтобы просто быть с тобой. Такую трудно найти, она сама часто не понимает, что с ней происходит. Выпендривается, брыкается, не обращает на тебя внимания…, как будто. Но приходит время и она за тебя в огонь бросается. Именно такую женщину нужно иметь в своей жизни, когда не только тело рядом, но и душа. Она тебя не бросит, не продаст.

Заметь, все они хотят, хотя сразу этого может быть и не видно, открыть её желание — главная задача мужчины. Самое неприятное в этом распределении, что совершенно не понятно, какая из них та — третья, а самая главная угроза — пройти мимо, не заметить, что именно она — это та третья, когда и тело и душа.

Необязательно искать леди-совершенство, как Мери Попинс. В женщине не так важно, как совершенны полушария её груди и попы, гораздо важнее совершенство полушарий коры её головного мозга.

— Это, что, по-вашему, женщина должна быть умнее мужчины.

— Совершенно неправильно. В семье умным должен быть мужчина, а жена мудрой.

— Так это же одно и тоже, синонимы.

— Сам ты синоним. Умный человек это тот, кто к своему природному уму добавил образования и щелкает любые задачки, как семечки. Мудрый человек, может быть и не слишком образован, и с виду не очень умен, хотя конечно, у него должен быть природный ум, но это не главное. У него интуиция, если хочешь, опыт поколений. Там, где умный накосячил и только руками разводит, там мудрый находит точное и единственно возможное решение, которое не может просчитать ни какая ЭВМ. Он не анализирует ситуацию, он её чувствует и поэтому правильно принимает решение.

Мы же мужики умные, а иногда такого натворим, такого навыкручиваем, хуже, чем пожар в саванне, крыша рушиться, хоть иконы выноси. Мудрая женщина, подчеркиваю для особо одаренных, мудрая, а не шибко умная, глядя на всё это, принимает решение, которое нам непонятно. Недоступно оно нашему образованному уму, но оказывается на сто процентов правильным. Потом, всю жизнь удивляешься, как она до такого додумалась.

— Ну и где же искать этих, третьих?

— Это, как карта ляжет. Один находит в трамвае, другой на работе, третий на курорте, а большинство нигде не находят.

— Ну, вот вы, для примера, где-то нашли?

— Я? Я не нашел, поэтому всё жизнь и мучаюсь.

— Не понял, а Тимофеевна?

— С ней и мучаюсь. Мы можем неделями не разговаривать, ни тебе здрасьте, ни до свидания. Сынка тоже вырастили — весь с маму, я иногда даже сомневаюсь, от меня она его родила или нет.

— Вы шутите, Петр Андреевич. Чтобы такой матерый мужчина, как вы женился на женщине, которую не любили? У вас же выбор такой, что глаза разбегаются, даже сейчас, а я представляю, что было в молодости.

— Глупый ты, Ян Петрович, уже большой, но еще глупый. Причем тут это? Я сегодня такой умный, а когда женился, был совсем другой, да и Тимофеевна, кажется, что была другой, хотя на самом деле такой же. Девчат было вокруг море, а в ЗАГС пошел с ней потому, что она была из второй категории. Она была самая настойчивая и расчетливая, вот я сдуру и влез, потом назад, а оказывается уже поздно.

Дети пошли, в смысле сын родился, партком подключился, аморальное поведение, всякое такое. Придавили меня, думал, ладно, потом разберусь, а оглянулся — сыну тридцать и сам на пенсии.

— Если вы её не любите, почему не разведетесь? Я бы никогда не жил с нелюбимым человеком.

— Ну да, это ты сейчас так говоришь. В молодости мы все шибко грамотные. Только я пробовал и всегда, что-то мешало. Сначала общественность меня клеймила за то, что я бросаю жену с маленьким ребенком без средств к существованию, потом перед сыном стыдно было, а теперь и думать нечего. Надумаю я уходить и куда? В общагу, не те годы, а квартиру с ней делить это, как идти на Голгофу. Знаешь такую гору?

— Знаю, мы в институте научный атеизм изучали.

— Это же надо менять нашу квартиру на две. В однокомнатную она не пойдет, а при других раскладах — мне только в «шанхай» на Молдаванку. Поэтому так и живем вместе, но врозь. Я к ней в спальню не заходил с тех пор, как новую квартиру получили. Она моложе меня, а выглядит лет на десять старше. Целыми днями дома сидит, нигде не работает, а куда ей идти? Она делать ничего не умеет, даже котлет поджарить нормально и так всю жизнь. И ты думаешь, она даст мне развестись, на что она жить будет?

Ян смотрел изумленными глазами на наставника.

— Теперь я многое понимаю.

— Что же ты понимаешь?

— Почему вино, почему женщины продажные.

— Дались тебе эти женщины, как ты говоришь продажные. Среди них, между прочим, таких как Тимофеевна не найдешь. Нормальные девки, только со своими проблемами и слабостями. Ничем не хуже многих непродажных. Главное ведь не в них, а в мужиках. Ты вот, вбил себе в голову, что тебе срочно надо стать настоящим мужиком, круче, чем яйцо вкрутую. Думаешь, что тот мужик самый настоящий, который любую может на спинку положить, а дело совсем не в этом.

Настоящий мужчина тот, которого в первую очередь сами мужики уважают, который самостоятелен, при деле, многое знает и умеет. Такой, как раз и сможет уговорить практически любую. Только нужно ему это или нет? Думаю, нет. Ты думаешь, если бы у меня не Тимофеевна была, а другая нормальная жена, из третьей категории, я бы так падал на каждую мне понравившуюся? Да мне элементарно стыдно было бы перед ней, так поступать.

Не там ты ищешь мужскую матерость. Ты в себе вырабатывай силу характера, уверенность, знания добывай. Женщину соблазнить не проблема, вспомни анекдот, но конечно, смотря какую. Все те, из третьей категории, их не так просто уложить. Честно говоря, я к таким и не подхожу.

— Я что-то не пойму, как же вы могли найти девушку из третьей категории, если даже не подходите к ним?

— Нет, раньше, конечно, но теперь…, видишь ли, тут такой же секрет, если в первых двух категориях, ей всё равно с кем общаться, то третья капризная. Ей нужен только тот, единственный, суженый. Тебе мало найти девушку из третьей категории, надо чтобы ты был именно тот, который ей нужен.

— Ну, тогда вообще. По теории вероятности такое событие может произойти с вероятностью десятых, а то и тысячных долей процента.

— А ты как думал, мало найти, надо ей еще доказать, что ты именно тот один единственный. Некоторые всю жизнь доказывают и ничего, даже счастливы, так что тут математические теории не работают.

— Как же их определить?

Петр Андреевич рассмеялся:

— У них на лбу написано, учись читать.

Они снова выпили, Ян уже не замечал, сколько он пил, глотал стакан за стаканом. Откровения Петра Андреевича о собственной личной жизни его удивили. Он вспоминал, сравнивал свою семью. Раньше Ян и не задумывался о взаимоотношениях родителей, иногда они ссорились, но старались, чтобы дети не замечали этого. Отец выпивал не часто, но бывало сильно — мать его ругала. Что стояло за этим, Ян не имел понятия, даже не догадывался. Их с сестрой воспитывала мама, отец часто ездил в командировки и очень редко играл с детьми и вообще ними занимался. Он нередко ходил хмурый и задумчивый, при первой возможности уходил из дома, даже в те нечастые дни, когда у него были выходные. Он шел пить пиво с друзьями, играть в карты, на рыбалку, куда угодно, только бы из дому.

У Яна, как у каждого человека, а у подростка тем более, хватало собственных проблем, поэтому он не обращал внимания на отношения родителей. Только сейчас ему в голову пришел вопрос: «У них вообще есть любовь, и была она когда-нибудь, из какой категории его мама»?

Он не знал истории знакомства родителей, как они поженились, а что если сам Ян — продукт случайности из категории номер один или два?

Петр Андреевич открыл третью бутылку и снова налил по половинке стаканчика.

— О чем задумался, мыслитель? Жизнь это тебе не шахматы, тут действительно думать надо. Вот расскажи мне от чего ты сегодня на работу пришел такой невеселый, точнее сказать надутый?

— Да так, случай дурацкий. Я влюблен в одну девушку, но она далеко, — Ян подбирал слова, ему не хотелось рассказывать Петру Андреевичу про параллельные миры, про Броню. — Здесь есть другая девушка. Она мне не нравиться, но я с ней чуть не переспал.

— Интересно ты рассказываешь, главное всё понятно, — иронично усмехнулся наставник. — У меня только с терминологией туго, что значит «чуть не переспал»?

— Ну, чуть, это значит «чуть». — Ян занервничал. — Дело дошло уже до прямого контакта, но тут…

— Что подвел тебя?

— Кто?

— Дружок твой.

Ян смутился:

— Нет, ну не совсем так. Я не то чтобы совсем не смог, просто, как только вспомнил про Броню…, — Ян понял, что проговорился.

— Про какую Броню?

— Ну, не про Колину же, она мне в матери годиться. Просто мою девушку тоже зовут Бронислава, Броня.

— Ну, слава богу, а то я подумал, что вы с Колей на пару, тоже не всё в порядке с головой и что?

— Всё, мне уже больше ничего не хотелось и более того, эта девушка стала мне даже неприятна. Мне сразу захотелось уйти, я сильно разозлился, наверное, в первую очередь на себя.

— Понятно. Было бы неплохо, если бы эта Броня, как раз из третьей категории была, если ты о ней вспоминаешь в такие неудобные моменты.

— Для меня не это важно, я её действительно люблю, я это знаю. Я только не понимаю, как я полез к этой Верке в постель. Зачем!?

— Не переживай. Ты думаешь ты один такой? Тут причин много. Выпил, приключений захотелось, самоутверждения, как мужчины. Она тебя, наверное, провоцировала. Женские чары — это неисследованная субстанция. Иная так голову задурит мужику, что кажется — у него психическое заболевание. Потом за голову хватается, ничего понять не может, как он дошел до такой жизни, а поздно, всё уже свершилось. Хозяйственная?

— Да, очень, постоянно что-то убирает, подкладывает.

— Вторая категория, как моя Тимофеевна. Так что не переживай, ничего страшного не произошло. Иногда импотенция, как спасательный круг.

— Я не импотент.

— Кто бы сомневался, это я так заметил, вообще.

— Замечания у вас, Петр Андреевич, — Ян подбирал слово, — нелестные.

— Вот, опять закипятился. Пойми, что ты станешь уверенным в себе, только тогда, когда для тебя главным будет твоё собственное мнение, а не то, что кто-то о тебе сказал или не дай бог подумал. У тебя вся жизнь превращается в извинения, объяснения, доказательство своей невиновности. Не надо. Покажи всем, что ты сам знаешь чего стоишь. Своим спокойствием и уверенностью покажи. Тогда не придется никому ничего доказывать или объяснять.

— Я и не пытаюсь ничего доказывать.

— В том то и дело, что пытаешься, переживаешь.

— Значит, по-вашему, надо промолчать, на всё забить?

— Хороший метод, тогда от тебя точно отстанут. Молчун, всегда внушает опасения. Ты заметил, что молчуны никогда не суетятся, не объясняют своих поступков — это самые уверенные в себе люди, во всяком случае, с виду. Пока разберутся, какой он там внутри, на самом деле, уже никто и разбираться не захочет. Кстати женщины тоже больше молчунов любят, а не многословных.

— Хорошо, буду молчать, только вы почему-то не часто молчите с женщинами, чуть, что на ушко шепчете.

— Вот именно, на ушко, на ушко много не наговоришь.

Третью бутылку всё-таки допили. Домой ехали на трамвае, было уже темно. В вагоне продолжали разговор. Ян проехал свою остановку. Пришлось выйти там, где они с Андреем выходили, когда тот ехал к тетке. Яна, как магнитом потянуло вниз по улице в глубину Молдаванки. Он вышел на «ту» улицу. Нашел дом номер семь, даже нашел «то» дерево, к которому он «тогда» прислонился.

Они таки здорово напились. Яна качало, он оперся о старый тополь, смотрел в окна, дом ему казался другим, окна нежилыми. Вдруг за занавеской мелькнуло лицо, Яну оно показалось знакомым.

Глава 2

«Молодой человек, молодой человек, вам плохо»? — голос раздавался откуда-то сверху. Ян поднял глаза. Над ним стояла ветхая старушка в странной старомодной шляпке с вуалью. «Вам плохо»? — снова повторила она. Ян не спешил отвечать, он вроде бы помнил, где находился, просто осел под деревом, устав от вина и «впечатлений».

— Нет, спасибо, со мной всё хорошо, а вы кто?

— Я? — старушка удивленно и смешно сдвинула плечи, — Я, Жанна Михайловна, — тон был такой, как будто вся Одесса должна была её знать и последним, кто не был с ней знаком, оказывался Ян.

Под кроной дерева было совсем темно. У Яна не выветрился хмель, поэтому была несколько нарушена ориентация в пространстве, мысли проворачивались в мозгу туго, со скрипом. Он не мог понять толком, где находится.

— Очень приятно, а вы не подскажите, где дом Йоси Самуэльсона? — также сидя спросил Ян. Он не хотел в прямую спрашивать про Марь Ивановну.

— Что? — Голос старушки стал еще удивленнее, — вы спрашиваете про Самуэльсона?

— Нет, только про его дом, — Ян старался не конфликтовать с пожилыми дамами.

— Может вам еще рассказать про его родственников? — голос бабушки был уже просто возмущенным.

— Нет, про родственников не надо, только покажите дом, а то я немного заблудился.

— Зачем он вам нужен, ведь он давно умер?

— Бабушка, дом не может умереть, вы хотите сказать, его снесли?

— Какая я вам бабушка, молодой человек.

— Простите, мадам.

— Между прочим, мадемуазель, если вам это что-то говорит, потому что мне кажется, что вы немножечко сошли с ума. Что вам до Иосифа Самуэльсона, когда он давно лежит на приличном еврейском кладбище?

— Мне до него? — Ян нетрезво сосредоточился, — мне до него ничего и до его родственников тоже. Мне бы дом его показать, даже если он уже помер, в смысле не дом, а он сам.

— Что вы мне дурите голову?

— Я вам нет, просто покажите мне дом Йоси Самуэльсона.

— Что за фамильярность, даже если вы его родственник? В чем я лично сомневаюсь. Я наших родственников знаю всех. Так что вы меня извините, но я пошла, у меня вечерний моцион.

Дама развернулась и плавно двинулась дальше по улице. Мимо проехал «Запорожец». Ян удивленно посмотрел на творение украинского автопрома.

— Мадам, пардон, мадемуазель, а какой сейчас год?

— Что я вам говорила, — старушка обращалась к несуществующей аудитории, — он таки сумасшедший. Во всяком случае, не девятьсот первый.

С трудом поднявшись на прямые ноги, Ян двинулся за ней, скоро он вышел на Дзержинского. Теперь он примерно соображал, где находится и как добраться до общаги и самое главное: Ян уже понял, что опасаться молдаванских бандитов Зямы и Антоши ему не нужно, потому что на дворе конец двадцатого, а не девятнадцатого века.

Первая, кого он встретил в коридоре общежития, была Карина. Она тоже возвращалась из города и тоже одна. Она была не просто красива, она была очень эффектна. У Яна понемногу рассеялся хмельной туман, шел он, уже прямо не качаясь.

Карина приветливо улыбнулась:

— Привет, герой, всё общежитие гудит, как ты защищал мою честь.

— Правда, а когда?

— А ты к тому же еще и нахал, когда дама говорит, что ты защищал её честь, только нахалы и невежды могут отказываться от подобного подвига.

— Я не отказываюсь, я просто не помню.

— Как не помнишь, ты вроде бы был не слишком пьян? Ну фрукт, может, проводишь меня хотя бы до комнаты?

— А, это ты про Алика, так он скотина и хам. Защитить от его посягательств женщину — долг каждого порядочного мужчины.

— Значит у вас не все порядочные.

— Может быть, хотя в основном нормальные ребята.

— Хочешь пригласить меня в кино? — Карина хитро посмотрела в глаза Яну. Ян растерялся.

— Я?

— Кто же еще? Я кажется, только с тобой разговариваю.

— А, ну да, конечно, а когда?

— Да хоть и завтра.

— Завтра с удовольствием, только после шести, я же на работе. Согласна?

— Нет, я забыла, завтра у меня не получиться. Давай послезавтра, только идем вдвоем, никого больше. Я заметила, что у вас в моде коллективные посещения.

— Нет, я вообще люблю ходить в кино один. Меня так ничто не отвлекает от фильма.

— Так значит, я тоже буду тебе мешать, в смысле отвлекать? Точно говорили ваши, что ты странный.

— Нет, я не странный, а даже совсем обычный.

— Мне обычные не нравятся, мне нравятся необычные. Так я буду тебе мешать?

— Нет, ты не будешь, ты мне нравишься, — Ян болтнул это по инерции и осекся.

— Это признание? — Карина улыбнулась, приподняла красивые брови и даже остановилась.

Ян немного смутился, но нашел, что ответить:

— Скорее констатация факта. Ты многим нравишься и я не исключение.

— Интересно, мне об этом так просто никто не говорил, а что ты еще хочешь сказать?

— Ты эффектная и необычная, не такая, как ваши девчонки.

— Ты тоже не такой…

Они подошли к двери комнаты Карины. Ян растерялся, он не знал, как надо прощаться с девушками. Карина весело посмотрела на него, обняла за шею. Она была почти такая же, как он ростом, поэтому их лица оказались рядом, на одном уровне. Карина мягко поцеловала его в губы и тут же упорхнула за дверь. Ян оглянулся в обе стороны, в коридоре никого не было, тогда он скорчил смешную недоуменную рожу и пошел в свою комнату.

* * *

Утром в вагончик к Петру Андреевичу Ян пришел как обычно в восемь. Зозуля еще не переодевался. Он всё еще был одет в свою знаменитую пиджачную парусиновую пару и летнюю шляпу в дырочку, надвинутую на лоб. Отвернувшись спиной, он копался в железном ящике, который громко назывался сейфом. Услышав, когда зашел Ян, он повернулся и на его утреннее приветствие только кивнул, промычав себе под нос:

— А это ты.

— Я, вы сегодня отгул взяли?

— Если бы, директор не дает, срочный заказ. У одного горкомовского босса потекли трубы в ванной — надо ехать. Ты кстати, поедешь со мной, будешь помогать.

Наконец Петр Андреевич повернулся к Яну, держа в руках, какую-то «хитрую» газовую горелку.

— Черт бы побрал этот весь бардак, насилу нашел. Сколько уже раз собирался навести порядок в сейфе, всё времени не хватает. Ты как, готов ехать?

— Так и ехать в спецовке?

— Нет, возьми её с собой, а там переоденешься.

— За вином бежать? — Спросил Ян и прыснул от смеха — Петр Андреевич снял шляпу.

— Чего лыбишься? — наставнику было не до смеха, — я вчера тоже улыбчивый был, видишь, что получилось?

На лбу у наставника белел большой крест пластыря.

— Где это вас угораздило?

— Улыбался в открытую дверь.

— Опять об косяк?

— Прямо в лоб скалкой, — Петр Андреевич потрогал пальцем шишку, — главное, первый раз за неделю пришел домой, не поздно, хотя конечно, выпивши.

— И какие претензии у супруги?

— На радостях ключи утром дома забыл. Сам открыть не могу. Звоню, стучу — не открывает. Вижу, что в глазок смотрит, а не открывает. Сильнее начал стучать, ногой попробовал — она открыла. Думаю, обезоружу её улыбкой, как утром. Куда там, не успел еще и губы растянуть, как получил в лоб, хорошо, хоть ногу в дверь вставил, захлопнуть не успела.

— Боевая у вас женщина Тимофеевна.

— Больная она на всю голову, а не боевая. Ей же кроме, как кендюх набить больше ничего не надо. Она за всю свою никчемную жизнь прочитала букварь и последнюю страницу в газете «Труд».

— Ничего страшного, Петр Андреевич, сотрясения мозга нет, а шишка быстро пройдет.

— Ой, только не надо меня лечить. Лечить будешь приезжих. Успокаивает он меня, я и сам себя успокою.

— Да не нервничайте вы так. Под шляпой практически не видно, а там шапочку оденете.

— Умник, иди, переодевайся в чистое. На объект поедем в директорской Волге.

— Так за вином идти или не надо?

— Какое вино? Работу будет принимать жена этого босса. Я её уже один раз видел. Там такая фифа, что может устроить скандал на всю Одессу, тем более после вчерашнего перегар всё равно есть. Директор предупредил: ни-ни.

Ян развернулся выходить. Ему в спину Петр Андреевич добавил:

— Но про запас взять надо. Может там работы на три копейки. С этим начальством всегда так, шухеру, как во время Карибского кризиса, а рассмотреть — плевое дело.

— Так идти или не идти?

— Сходи, возьми одну, с утра выпить всё равно уже не получится, а там по месту видно будет.

Ян снова развернулся к двери уходить, но в спину опять услышал:

— Бери две, чего его потом бегать? У них там, рядом и приличного магазина нет.

В квартире у босса было, как в музее. По стенам висели картины в тяжелых золоченых рамах, в витринах под стеклом блистал хрусталь и фарфор. Их встретила красивая молодая женщина. Выдала им тапочки и провела в ванную, где произошла авария.

Как и предполагал Петр Андреевич авария была пустяшная, просто те мастера, которые недавно делали ремонт, допустили головотяпство. Обследовав аварию, Зозуля теперь уже не спешил, набивал себе цену. Женщина постояла немного рядом с ними, потом ушла, попросив её позвать, если им что-то будет нужно.

Ян чувствовал себя в этой обстановке скованно, во-первых, он никогда не был в такой богатой квартире, во-вторых, его смущала молодая хозяйка. Она действительно была молода и очень красива. Петр Андреевич разлаживал инструменты, готовился к работе. Яну делать пока было нечего и от этого он в основном глазел по сторонам. Ему хотелось задать один вопрос Зозуле, но он боялся, что его услышит хозяйка. Наконец он решился и полушепотом спросил:

— Шеф, а это действительно та фифа, о которой вы говорили?

— Нет, я спутал. Мы в квартире не горкомовского босса, а бери выше.

— Куда уже выше?

— Секретарь обкома, а это его молодая жена. Ты её узнал?

— Нет, а кто она?

— Ты что телевизор не смотришь?

— Редко, а что? Мы в общаге взяли в прокат, но он показывает хреново и только первую программу.

— Тогда понятно, это же дикторша с телецентра нашего.

— Точно, я её когда-то видел. Она совсем молодая, наверное, чуть старше меня. В телевизоре она кажется солиднее, а сколько же лет её мужу, если он уже секретарь обкома?

— Думаю, он лет на десять меня старше, так что под шестьдесят, если не все шестьдесят.

— Ничего себе, а как же она замуж за него вышла?

— Ты что не знаешь как, в ЗАГСе, в отделе записей актов гражданского состояния.

— Я не об этом. Он же старик, а она молодая девушка.

— Ну, на счет старика, это как сказать, ты меня надеюсь, за старика не держишь?

— Нет, конечно, вы у нас в этом плане герой, молодым еще учиться и учиться.

— Это правильно, учись, учись, а муженек у неё выглядит так себе, плюгавенький, но зато ты видишь, какая хата? Не хата — музей.

— Так она, что за квартиру замуж вышла? Это к какой же категории её причислять?

— Это подотдел первой, называется — суки. Такие девицы хуже проституток, вот они настоящие продажные. Наши ударницы проституции хоть честно говорят, сколько они стоят, а эти цены себе не сложат, а на самом деле им цена копейка.

— Может у них любовь, бывает же такое… иногда.

— Бывает и у неё. Иногда, наверное, раз в неделю или в месяц. Муж-то постоянно на службе, трудиться и денно и нощно. — Тут Петр Андреевич резко сменил тему, — ты что стоишь, как на именинах? Давай, поддерживай, мне же неудобно.

Ян бросился помогать наставнику. Они возились часа полтора. Место было неудобное, поэтому Яну приходилось исхитряться поддерживать, когда шеф варил. Дверь в ванную была открыта, и спустя какое-то время Ян почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Он обернулся, это, конечно, была она — хозяйка квартиры. «Красивая всё-таки», — мелькнуло в голове.

— Вы тут так тихонько работаете, я даже удивляюсь. Обычно все работники такой шум устраивают и еще столько грязи после них, а вас почти не слышно и грязи мало.

— А чего тут шуметь или тем более грязь разводить? Наше дело сделать ремонт качественно, чисто и по возможности без принесения неудобств. — Кто Яна за язык тянул, но Петр Андреевич кивнул согласно?

— Да, я вижу, вы необычные специалисты, а профессионалы высокого класса.

— Спасибо за комплимент, на том и стоим, — это уже солидно ответил Зозуля, — но хвалить нас будете после, если всё будет работать без проблем.

— Я в этом не сомневаюсь. Вам еще много работы?

— Часок еще повозиться придется, чтобы всё восстановить на место, а что, вы куда-то торопитесь?

— Нет, нет, мне на работу только вечером. Просто хотела угостить вас обедом. Я сварила борщ, а Петр Трофимович позвонил, что не сможет сегодня приехать к обеду и вообще улетает в Москву в командировку. Жалко, борщ пропадет, сама я мало ем. Я еще и котлет приготовила. Я хорошо готовлю, вы не думайте.

Всё время пока она это говорила, она смотрела на Яна, причем прямо в глаза, так настойчиво, что ему пришлось отвести взгляд. Он смутился и начал отнекиваться:

— Ой, нет, извините, это будет неудобно. Мы пришли к вам работать и вдруг обед, котлеты. Мы сами прекрасно поедим… где-нибудь.

Молчавший до поры Петр Андреевич возразил:

— Ян, нельзя обижать хозяйку, она старалась, готовила, а ты отказываешься. Некрасиво это.

Яну очень хотелось внести поправку, для кого она старалась, но он промолчал, увидев, как на него посмотрел наставник.

— Мы с Яном с удовольствием отведаем вашего вкусного борща и котлет.

— Меня кстати зовут Елена, — она несколько замялась, бросила смущенный взгляд на Яна и добавила, — Васильевна.

— Вот и отличненько, Елена Васильевна. Через час, полтора мы будем готовы трапезничать. Спасибо огромное за приглашение.

Ян промолчал, а Елена… Васильевна улыбнулась и пошла на кухню.

Досмотрев, что она скрылась в конце длинного коридора, Ян недовольно, тихим голосом высказался:

— Петр Андреевич, это неудобно, мы как попрошайки.

— Что ты в этом понимаешь, тем более что время обеда мы всё равно пропустим. Помолчи и делай, что тебе говорят. Между прочим, ты ей явно понравился, так что будь с ней поласковее.

— Ага, сейчас, как у неё подотдел называется?

— Нет, Петрович, ты всё-таки плоский дуралей. У тебя только черное и белое, всё хочешь по полочкам разложить. Категории это же так, для общего понимания системы, а там столько нюансов. Возможен, кстати переход из категории в категорию. Говорят, из бывших проституток получаются вот такие жены. — Петр Андреевич показал большой палец поднятый вверх. — Вас в институте многим премудростям учат, но и глупостей вам в мозги вкручивают, что не сосчитать. Я вот, например, в детстве много библию читал. Бабка у меня была набожная сильно и меня заставляла. Много правильных мыслей там было, не то, что в вашем научном атеизме. Между прочим, ты, наверное, думаешь, что Бог всех грешников наказывает, а он их прощает в первую очередь, а наказывают только самых отъявленных и нераскаявшихся. — Петр Андреевич оглянулся и приложил палец к губам, — ты чего это в чужой квартире раскричался?

Ян тоже выглянул в коридор, никого не было. Он сдвинул плечами и сказал:

— Я ничего, это вы про грешников рассказывали.

— Не выкручивайся, сам меня спровоцировал. На обеде веди себя прилично, улыбайся хозяйке, поддерживай разговор, а то сразу её в суки записал.

— Я записал? — возмутился Ян, — ну, Петр Андреевич, кто у нас специалист стрелки переводить, так это вы. Из любой ситуации выкрутитесь.

— Ты не умничай, старших учить. Лучше прислушивайся к умным людям.

— Что я и делаю.

— Если бы ты еще в работе помогал, а то я не пойму, кто из нас тут мастер, а кто подмастерье?

Ян проглотил едкое замечание и опустился на колени, чтобы лучше видеть, что там происходит в нише.

— Вот так вот лучше, а то стоит в дверях и умничает, еще хозяйку обсуждает.

Последние слова, Петр Андреевич сказал громко, так что Ян моментально высунул голову за дверь, к счастью в коридоре никого не было.

— Петр Андреевич, — зашипел Ян, — что вы такое говорите, да еще так громко.

— А, забоялся? Не надо человека за глаза хаять.

— Я её и не хаял, я спросил, вы мне ответили.

— Вот, вот набедокурил, а сам в кусты.

Ян уже закипал. Ситуацию разрядила Елена Васильевна, она показалась в конце коридора. Ян замахал руками, показывая Петру Андреевичу в коридор, прикладывая палец к губам, чтобы тот замолчал. Хозяйка подошла и приветливо спросила:

— Ну что, работники, подавать на стол?

— Пятнадцать минут, Елена Васильевна, мы тут немножко приберем, руки помоем и за стол, — с открытой улыбкой ответил Зозуля.

Яну было стыдно, он отвел глаза и пробормотал под нос несвязный набор слов из: спасибо, пожалуйста, конечно, обязательно.

Борщ был вкусным, котлеты тоже. Петр Андреевич усиленно нахваливал стряпню хозяйки. Ян в основном молчал, уткнувшись в тарелку. Он чувствовал, что его усиленно рассматривает хозяйка.

— Ян, а вам понравился мой борщ?

— Да, понравился, спасибо, — Ян ненавидел себя за косноязычность и смущение, он не находил в себе сил поднять глаза и открыто посмотреть на Елену.

— Вы всегда так немногословны?

— Нет.

— Из нашей беседы это чувствуется, — улыбнулась хозяйка.

— Ничего страшного, — пришел на помощь Петр Андреевич, — просто он несколько не в своей тарелке и поэтому смущается. Вообще он очень речист. Он ведь у меня на практике, а так он студент, уже четвертый курс. Наставник назвал ВУЗ.

— Ах, вот так, — обрадовалась Елена Васильевна, — я сразу заметила, что вы на слесаря не очень похожи.

Ян поднял глаза и посмотрел ей в лицо:

— Интересно чем?

— У вас глаза умные.

— А вы считаете, что умных слесарей не бывает?

— Не знаю, пусть не обижается ваш бригадир, но я не часто встречала.

— Петр Андреевич не будет обижаться, тем более что он не только слесарь, но и сварщик высшей квалификации и ко всему прочему член Союза писателей СССР.

Елена смутилась, тон Яна был вызывающим.

— Извините, я не предполагала, что к нам ванну чинить пришлют писателя.

— Петр Андреевич вас извинит, просто к каждому человеку надо относиться с уважением, особенно малознакомому, а котлеты у вас прост супер. Спасибо!

Ян первым встал из-за стола. Зозуля делал ему какие-то знаки, гримасничая сердитым лицом.

На улице у подъезда Петр Андреевич набросился на стажера.

— Ты что, ты же ей практически нахамил.

— По-моему я был абсолютно корректен, а вот вы, Петр Андреевич, пытались меня подставить. Что, если она услышала рассуждения о вашем подотделе первой категории?

— Нет, если бы услышала, она бы нам такую Цусиму устроила, всей эскадрой в их ванной пошли бы на дно. А ты с ней зря так, она на тебя глаз положила, это точно.

— Сказать, что я на неё положил?

— А ты Ракита грубиян. Женщина к тебе со всей душой, котлетами угощает, муж в командировке, а он её жизни решил учить. Да, — протянул Петр Андреевич, — учу я тебя, учу и всё без толку.

— Вот такой уж ученик нерадивый попался, извините! — Ян раскланялся в шутовском поклоне.

— Да не обижайся ты на меня. С тебя то, как с гуся вода, а мне сюда может еще не раз приезжать придется. Как я сюда бы мог вернуться, если бы она услышала, что ты о ней говорил?

— Что, только я говорил, по-моему, начали вы? Это же вы у нас специалист по женской классификации.

— Да не кипятись ты. Ну, виноват, решил подстраховаться. Ты тоже хорош, я думал, тебя разорвет от злости. Проще надо быть, мой дорогой и люди к тебе потянуться. Вот куда ты вылетел из квартиры? Теперь сиди, жди на лавочке пока машина придет. Сейчас бы еще чаи распивали и вели приятную беседу.

— Мне эта беседа не была приятной. Сначала вы, — Петр Андреевич недовольно посмотрел на Яна, тот повторил, — вы, Петр Андреевич, назвали её сукой, а потом улыбались, раскланивались и нахваливали её борщ. Мне не кажется, что неоткровенный разговор может быть приятным.

— Чего ты решил, что разговор неоткровенный? Я ей от всей души улыбался и искренне хвалил её кулинарные творения.

— После суки? Очень откровенно!

— Я мог ошибаться. Я её раньше только по телевизору видел, а теперь присмотрелся, поменял мнение. Может она за него замуж вышла искренне, по любви. Вполне возможно. Она совсем юная неопытная девушка, этот магнат вскружил её голову. Своим положением, высшим светом, умом, наконец. Ты же его не знаешь, может там ума палата. Женщины иногда восхищаются умом мужчины и принимают это за любовь.

— Если это так, то тогда она — глупа.

— А это совсем другое дело. За глупость не осуждают, к глупости лучше всего относиться снисходительно.

— Не выглядит она дурой.

— А здесь не в уме дело, а в мудрости. Она умна, но мудрости в ней еще только на донышке. Вот жизнь её поучит, за волосы подергает, может быть, она и станет мудрее.

— Так значит, Петр Андреевич, сук не бывает, бывают только глупенькие заблудшие овечки достойные исключительно сострадания?

— Вот опять, Ракита, у тебя только белое и черное, а вся жизнь состоит из полутонов. Есть такие суки, профессиональные, жалко, ты не видел ту фифу, о которой я рассказывал. Вот она действительно без полутонов, но это редкость.

Глава 3

Вечером в общежитии, у Яна в комнате снова за столом собралось компания. Сегодня был мальчишник, оказывается у девчонок — культпоход в Оперный театр, культурная программа. Рядом с Аликом и Андрюхой за столом сидел Жора Голиней, Женька Безуглый и к удивлению Яна, Дима Бухмиллер — краса и гордость института, призер чемпионата Европы по гребле. Дима и вправду был красавцем: высоченный, под метр девяносто, белокурый и голубоглазый и с такой рельефной мускулатурой, что хоть на плакат по культуризму. Он учился в одной группе с Жорой и Женькой и жил в соседней комнате. В пьяных застольях он редко принимал участие — режим спортивный надо было соблюдать, но сегодня его уговорили.

В центре внимания был Андрей Новаковский, лавры лучшего рассказчика отобрать у него никто и не пытался, потому что это было невозможно. У Андрюхи на языке постоянно что-то вертелось, в любое время дня и ночи было чего поведать, хоть анекдот, хоть случай из жизни. Сейчас он рассказывал о Коле-грузчике, его мужских достоинствах и будущей свадьбе с Броней. Рассказывал он мастерски: в лицах, красочно и подробно описывая реакции, впечатления и внешний вид причастных. Особенно досталось Коле. Андрюха в деталях описал все его физические достоинства, иногда переходящие в недостатки, телячий восторг после ночи с Броней и даже песню, которую пел Коля в душе.

Яну этот рассказ не нравился, особенно ему не нравился дружный хохот и сальные замечания Женьки и Алика. Он несколько раз пытался прервать рассказчика, но ему не давали этого сделать, наоборот подбадривали Новаковского к дальнейшему повествованию.

Наконец Андрей закончил, у Женьки и Алика болели от смеха животы и щеки, Ян сидел угрюмый, а Дима Бухмиллер смущенный. Женька обратил внимание на Диму.

— Димасик, а ты чего так засмущался? Я вот думаю, может и тебе организовать показательные скачки? Ты же у нас еще мальчик-колокольчик, а уже мастер спорта международного класса, пятикурсник. Нет, я всё понимаю, тебе учиться некогда не то, что за бабами бегать, постоянные сборы, соревнования, чемпионаты, но надо как-то этот вопрос решать. Мы твои настоящие друзья, а кто еще поможет, если не настоящий друг. — Женя обнял широкие плечи Димы. — Не переживай бабу мы тебе найдем, опытную, может не такую профессионалку, как у Андреевича, но тоже пробу ставить негде.

Дима вырвался из объятий:

— Безуглый это уже слишком, вам бы только шутки шутить и за бабами бегать. Сам как-нибудь справлюсь.

— Как-нибудь нельзя, Димасик. Надо всё организовать серьёзно с научным подходом, психологическая совместимость и всё такое. Короче готовься.

— К чему, что ты там снова придумал?

— Всё во имя добра, только волею пославшей мя жены.

— Опять ты паясничаешь, какой жены?

— Твоей будущей жены, — утробным голосом сказал Женя, встал, закрыл глаза, вытянул перед собой руки и как слепой пошел на Диму.

Ян вскочил возмущенно и проорал:

— Лечить вас нужно всех, кроме Димы. У вас устойчивые проблемы с психикой.

— Это тебя надо лечить, — откликнулся Алик, — сморчок несчастный. Строит тут из себя умника. Сам давно такой был?

— Я таким никогда не был, а заниматься сводничеством позорно. У Петра Андреевича, хоть какое-то объяснение есть, а Дима здоровый, нормальный парень, спортсмен.

— Что ты тут разгавкался, ты мне нравишься всё меньше и меньше, сельдявка балтийская, как будто, тут твоё мнение кто-то спрашивает, — даже привстал со стула Алик.

— Спокойно, ребята, спокойно. Ян абсолютно прав, именно, спортсмен, — вступил, молчавший до этого, Жора Голиней, — человек, добивающийся недостижимых нормальному рядовому человеку высот, но Ян не прав в другом, Дима у нас как раз и есть пример отклонения от нормы. Ты же не стал призером на Европе? Тяжелые тренировки, долгое пребывание на сборах, где он лишен живого женского общения, несколько деформируют его психику и физиологию. Наш долг, как его ближайшего, дружеского окружения компенсировать эту небольшую, маленькую, я бы сказал, некоторую ущербность, которую легко исправить, пока не поздно. Но может быть и поздно.

— Да, пошли вы, — Ян в сердцах махнул рукой, — вы под всякую глупость подведете обоснование. Дима, только ты их не слушай, они хорошему не научат.

— Иди, иди уже, ты хорошему научишь, — заворчал Алик, увидев, что Ян собирается уходить.

Ян вышел из комнаты, в сердцах хлопнув дверью. У него не было конкретной цели похода, просто не хотелось находиться в одной комнате с этими… он не находил слов. Нормальные ведь ребята, но как придумают какую-нибудь гадость, просто удивляешься.

Ян не спеша пошел к центру через площадь Толстого по одноименной улице на Соборку. В сквере, где всегда собираются болельщики футбола, постоял, послушал, как до крика спорили о вчерашнем проигранном матче. Пошатался вокруг, мужиков играющих в шахматы и решил пойти вниз по Дерибасовской.

Летом, особенно в вечерние часы, когда спадала жара, Дерибасовская была забита людьми. Это были отдыхающие и одесситы, любящие погулять по колоритной улице. По этой улице не ходят, а как говорила одна знакомая Яну коренная одесситка преклонного возраста, по ней гуляют не спеша.

Ян вышел на угол к Центральному гастроному и посмотрел вниз, в сторону ЧМП. Перед ним расстилалось сплошное людское море, состоящее из множества голов. В такой многолюдности ему особенно хорошо думалось. Он пошел вниз по улице. Он шел медленно, стараясь не сталкиваться ни с кем, тщательно обходя людей, деревья, киоски и афишные тумбы. В голове его крутилась мысль о подмене людьми в отношениях настоящих ценностей на низкие, меркантильные, губительные страсти. Он вспомнил о Елене… Васильевне, затем мысль перекинулась на взаимоотношения его родителей, он мучительно пытался вспомнить, хоть какие-то случаи проявления их взаимной любви.

Кто-то наступил ему на ногу и не извинился. Ян попытался найти в толпе этого хама, чтобы высказать своё возмущение, но с удивлением обнаружил, что он идет не вниз по Дерибасовской, а вверх по двору школы. То, что это школа, он понял, потому что вокруг в основном были дети в школьной форме, с пионерскими галстуками. Один из таких ретивых пионеров и наступил ему на ногу. Ян не стал делать ему замечание, это вряд ли помогло бы, к тому же он обнаружил, что идет по двору своей родной школы, которой отдал десять лет. Он стал оглядываться, пытаясь обнаружить знакомые лица. Человеческая река вынесла его на спортплощадку, которую обычно использовали для массовых мероприятий, вроде последнего и первого звонка. Пионеры побежали занимать свои места на линейке, а Ян встал в толпе родителей, расположившихся по обе стороны от трибуны. Наконец рядом с трибуной он заметил знакомые лица директора, завуча. Посреди построения всех учеников в форме буквы «П», встала шеренга первоклашек.

Ян рассматривал первоклашек, выглядели они странновато. Его взгляд уперся в женщину, несомненно, он не мог ошибиться — это его первая учительница Раиса Гавриловна. Странно, она ведь ушла на пенсию еще лет пять назад. Он начал искать в шеренге первоклашек других учителей и нашел знакомые лица. Учителя были все те же, которые учили в параллельных классах, когда он был первоклассником. Ян быстренько пробежал глазами по первому классу «А» во главе, которого стояла Раиса Гавриловна. Правильно, вот стоит его друг Юрка, вот Мишка, вот толстяк Сашка, девчонки все как на подбор, красавицы, только совсем маленькие, семилетние.

Ян начал искать себя в шеренге, но его там почему-то не было. Он пробежался глазами по другим классам, но там его тоже не было. Сердце Яна стиснула железная рука: «Его нет здесь, почему»? Ян очень хорошо запомнил тот день первого сентября, когда родители в первый раз отвели его в школу. Кое-что, конечно, забылось, но отдельные детали крепко закрепились в памяти, например, он, точно помнил место где он стоял на линейке. Рядом стоял Мишка, с другой стороны была стойка волейбольной площадки, на которую во время уроков физкультуры вешают сетку, а за ней стояли близняшки соседки в накрахмаленных белых фартуках.

Ян снова нашел первоклассника соседа Мишку, но рядом с ним стоял незнакомый мальчик, толстощекий и нахмуренный. Рядом с этим толстощеким была волейбольная стойка, а за ней действительно стояли близняшки. Ян растерянно посмотрел по сторонам, пытаясь найти ответ увиденному.

Мероприятие проходило по неизменному годами плану, пламенные речи с трибун сменились десятиклассниками, которые вышли в центр к первоклашкам. Каждому из них вручили по книжке и под красивый школьный марш будущие выпускники повели малышей в класс.

Проходя мимо трибуны, один из десятиклассников, громко сказал, обращаясь к завучу:

— Анна Максимовна, я же говорил, что у меня будет двое.

Та сменил строгость на лице на улыбку. Все десятиклассники вели по одному первокласснику, и только этот бедовый парнишка вел двоих. В одной руке у него была рука Мишки, а в другой — рука толстощекого. Яна бросило в холодный пот. Он очень хорошо запомнил эти слова. Так говорил десятиклассник, который вел их с Мишкой в класс, в их первый класс.

Ян бросился к завучу и, наверное, не очень вежливо, но настойчиво спросил:

— Анна Максимовна, в первом «А» есть Ян Ракита?

— Ракита есть только не Ян, а Вова, а вы собственно кто?

— Нет, нет ничего, извините, — Ян выставил перед собой руки, одновременно извиняясь и защищаясь. Завуч его не признала. Она его просто не знала, не могла знать.

За первоклассниками постепенно стали расходиться и родители. Толпа увлекла ошарашенного Яна. Он вышел за ограду школы и стал рассматривать всё вокруг. Казалось бы, прошло всего тринадцать лет, а как сильно всё изменилось. Деревья теперь выросли, когда он шел в первый класс они были намного меньше. «Теперь», Ян поймал себя на мысли, что такое для него «теперь»? Сейчас и здесь — там, где его не было, но сейчас он есть или в Одессе на Дерибасовской, где он только что был?

Совсем рядом он услышал голоса. Незнакомая женщина спрашивала у мужчины:

— Ты сейчас прямо на работу? Я забегу домой, а потом к одиннадцати надо Вовочку забрать. Не задерживайся хоть сегодня, я испеку торт, отметим Вовочкин «первый раз в первый класс».

— Да, я прямо на работу. Постараюсь пораньше, но ты, же знаешь, как сейчас у нас? Так что извини, как получиться, — голос мужчины был очень знакомым.

Мужчина поцеловал женщину в щечку и быстрым шагом, мимо Яна пошел к автобусной остановке. Он прошел мимо, они едва не коснулись друг друга рукавами. Он прошел мимо, не обратив никакого внимания на Яна. Этот мужчина был его отец.

* * *

На трамвайной остановке, на Пересыпи старушка продавала цветы. Яну всегда нравились цветы, но дарить их девушкам он никогда не пробовал. Сегодня вечером у него рандеву с Кариной, придти на свидание с букетом — это будет сильно. В общаге, конечно, могут засмеять. Ян не припоминал, чтобы когда-нибудь, кого-нибудь видел в коридоре общежития с цветами, даже девчонок.

Но эти цветы ему очень понравились, он не знал их названий, только вспомнил, что такие, же росли в цветнике у матери. Раздумывал он недолго, терять ему всё равно нечего, его и так считают странным, так что, если будут считать еще более странным, вряд ли это радикально изменит ситуацию.

В притихшем после семестров общежитии Ян появился с небольшим букетиком в руках. Вечный страж — Ксения Ивановна зевала от скуки на вахте. Увидев Яна, она оживилась:

— Ракита, ты, что жениться собрался?

— Я и рад бы, Ксения Ивановна, невесты у меня нет, может, подскажете кого?

— Вам еще подсказывать, охальники, тягаете тут этих девок-практиканток.

— Фу, Ксения Ивановна, как вы можете так говорить? У нас исключительно нежные, дружеские чувства. В театр их водим, в музей, в картинные галереи, сегодня вот в кино. Фестиваль французского кино у нас в городе, не слыхали?

— Ракита, что ты мне мозги пудришь? Я вас как будто не знаю? Вам бы только винища нажраться и девок пощупать, а ты: театры, музеи, фестиваль.

— Обидно мне, Ксения Ивановна, что вы столько лет служите в этом храме науки и так плохо думаете о его воспитанниках. Мы здесь изучаем высокие науки и устремления наши высоки, вот цветы для девушки купил, а вы говорите: винище, девок щупать. Недооцениваете вы нас.

— Ну, ты всегда был немножко с придурью, но не радуйся, далеко от своих дружков не ушел. Думаешь, я не вижу, как ты со «Стекляшки» бутылки таскаешь?

— Как говорил великий древний латинский мыслитель Плиний Старший: «In vino veritas — истина в вине». Как же нам убогим не следовать по стопам великих?

— Иди уже убогий, а то ты что-то разговорился сильно, тебя не переслушаешь. Умник, а как по ночам песни горланить, куда ваш ум и девается.

— В вине топим, Ксения Ивановна, истину ищем.

— Вот, вот, не там ищете, парткома на вас нету, комендантша распустила вас, а я мучаюсь.

Общение с вахтершей подняло Яну настроение, но чтобы не светиться с букетом в собственной комнате, но пошел сразу к Карине. На стук вышла волейболистка Ира. Она увидела Яна с цветами, удивилась и заулыбалась.

— Ян, ты к кому, не ко мне случайно?

— Нет, Ира, Карину позови.

— Карину, тогда понятно. Что вы все в ней находите? — Она хмыкнула и зашла назад в комнату. После этого наступила, как показалось Яну, длительная пауза пока за дверь не выпорхнула Карина. Она была одета в шортах, вьетнамках и майке с большими вырезами, которая хорошо подчеркивала её фигуру.

— Хорошо выглядишь, но для кинотеатра это будет несколько шокирующе, — улыбнулся Ян и протянул букет.

— Ой, я совсем забыла про кино, — она взяла букет, понюхала и многозначительно посмотрела на Яна, — спасибо за цветы, признаться не ожидала, даже от тебя. Мне нужно время чтобы собраться, ты подождешь меня?

— Конечно, подожду, я специально зашел заранее, чтобы ты могла подготовиться. В семь я зайду за тобой и тогда уже пойдем в кино, сегодня в Одессе фестиваль французского фильма.

— Прекрасно, ты такой умница, можно я тебя поцелую.

— Целуй, — Ян притворно вздохнул, — куда же тебя денешь.

— Нахал, — улыбнулась Карина и прижалась своими мягкими, теплыми губами к губам Яна.

В комнате Яна ожидал приятный сюрприз — Алик уехал с какой-то незнакомой компанией на рыбалку в Маяки с ночевкой, а Андрей прямо с работы направился к тетке, как он говорил «на барщину», тоже с ночевкой. Комната была всю ночь в распоряжении Яна. Он ухмыльнулся про себя и даже подумал о чем-то не совсем пристойном, но тут, же отогнал от себя такие мысли.

В комнате напротив, где жили Женька и Жора Голиней дверь была открыта и за столом сидел, кроме хозяев Дима Бухмиллер. Они играли в преферанс. Ян зашел, посмотрел, как шла игра. За столом было необычно тихо, Жора любил поболтать во время партии, подействовать на нервы партнерам. Сейчас все сидели, молча с напряженными, даже таинственными лицами. Ян покрутился у стола, посматривая на часы, на него никто не обращал внимания. Ему даже показалось, что Женька хотел, чтобы Ян побыстрее ушел и когда он собрался уходить, Безуглый обрадовался, с энтузиазмом пожелал ему удачного просмотра кинофильма. Никто не задал ни одного вопроса, хотя всегда спрашивали: куда идешь, какой фильм, в каком кинотеатре. Ситуация была странной, но Ян не стал забивать себе голову несущественными глупостями.

В семь Карина была еще не готова, Яну пришлось подождать дополнительно минут десять. Он был вознагражден с лихвой — Карина выглядела очень эффектно, просто красавица. В коротком платье, состоящем из широких белых, синих и красных воланов, с огромными клипсами в виде колец таких же цветов, а стройные ножки завершались изящными босоножками на высоком каблуке. Она была не отразима, Ян даже задумался, не слишком ли просто он будет выглядеть рядом с ней в футболке и в джинсах.

Карина была довольна произведенным впечатлением, хотя Ян вслух ничего и не сказал. Его восхищение было заметно невооруженным глазом. Она его взяла под руку у самой комнаты и так вот вместе они спустились к вахте.

Ксения Ивановна недолюбливала красивых девушек, в душе она их всех считала проститутками, просто так — по определению. Карина была действительно красивой девушкой и она так непринужденно и даже нежно держала под руку Яна, что этим очень сильно обидела Ксению Ивановну. Та не могла просто так пропустить их, не отвесив замечания.

— Что уже нашел себе невесту? Быстро ты, ну да вам чего, сегодня одна, завтра другая.

— Что же вы так переживаете, Ксения Ивановна? У нас помыслы чисты и целомудренны. Мы на фестиваль идем приобщаться к высокой культуре.

— Ага, приобщайтесь, а юбку напялила, по самое не хочу, непонятно мини юбка или макси пояс. Я знаю, как вы там приобщаетесь. Смотрите, после двенадцати не пущу и не проситесь.

Ян наклонился прямо в окошко вахтерши, широко улыбнулся и почти нежно сказал:

— Ксения Ивановна, вам так не идет злиться.

— Иди уже, женский угодник.

Ян с Кариной вышли из общежития. Ян рассмеялся:

— Честно говоря, меня еще никогда в жизни не называли женским угодником.

— Не прибедняйся, ты тихий, тихий, а ловелас, наверное, еще тот?

— Ты знаешь, — Ян рассмеялся еще раз, — ловеласом меня тоже никто еще не называл, никогда в жизни.

— Ой, не верится мне в твою простоту. В тихом болоте знаешь, кто водится?

— Про болото прошу не упоминать, я к нему не имею никакого отношения, как и к неупомянутым чертям. Вообще я атеист и не верю ни в Бога, ни в черта.

— Это зря, моя бабушка говорит, даже если не верить в Бога, то во что-то верить всё равно надо.

— Я верю в светлое будущее. Ты веришь в светлое будущее?

— Не знаю, я об этом не думала, я смотрю на жизнь проще и живу сегодняшним днем, а что там будет завтра, кто это знает. Нам обещали коммунизм, ну и где он?

— С этим согласен, а как ты относишься к параллельным мирам?

— Никак, я там не была.

— Ну, а если бы побывала?

— Ты всерьёз думаешь, что они есть? Это, как НЛО, почти все их видели, но доказать не могут. Я думаю, что это выдумки сюрреалистов, очень им прославиться захотелось. Давай о чем-нибудь попроще поговорим. Я человек реальный, мне нравятся реальные красивые вещи: одежда, автомобили, красивый берег моря.

— Понятно, тогда пойдем на фильм про красивые жизнь, море и приключения. Тебе нравиться фильм «Искатели приключений».

— Я его еще не видела, там кажется Ален Делон в главной роли, обожаю его. Конечно, хочу.

Ян взял два билета в кассе. Карина стояла в стороне, пока он стоял в очереди. Только потому, что он был у кассы один, без неё, Ян взял два билета в последний ряд. Если бы она стояла рядом, он бы постеснялся попросить у кассира билеты в «ряд для поцелуев». Всё складывалось удачно.

До сеанса они успели посидеть в сквере в кафе-мороженое. Карина не обратила внимания на то, что они сели в последний ряд. Видно было отлично, зал небольшой. Потушили свет, начался киножурнал. После журнала Ян решился и обнял Карину, она не возражала. Когда Ален Делон пытался пролететь под Триумфальной аркой, Ян уже не видел — они целовались вовсю.

После кино они гуляли по городу, целовались, болтали о всяких глупостях, Ян был счастлив. К общежитию пришли без пяти двенадцать.

— Ксения Ивановна, мы, как Берлинский экспресс, точно по расписанию.

— Проходите, проходите, еще бы чуть-чуть и я бы вас не пустила.

— Ксения Ивановна, зачем говорить о грустном, — Ян расплылся в улыбке.

— Ракита, ты хоть лимон съешь, сейчас физиономия лопнет.

— Лимон, это витамины, Ксения Ивановна, у вас нет лимона? Я хочу лимон, с чаем, со сладким. У вас нет лимона, Ксения Ивановна?

— Иди уже малохольный! — Ксения Ивановна захлопнула окошко в помещении для вахтеров.

Ян с Кариной поднялись на этаж. В коридоре было тихо. Карина хотела пойти в сторону своей комнаты, но Ян её остановил. Она оперлась спиной о стену и улыбаясь посмотрела ему в глаза. Ян, довольно долго молча, рассматривал в полумраке её глаза.

— Ты хочешь чаю? Лимона предложить тебе не могу, но печенье есть точно.

— И где мы будем пить его? У вас в комнате давно уже все храпят, у нас тоже, слышишь, какая тишина, только мы с тобой бродим?

— У нас в комнате никто не храпит и не, потому что не храпит вообще, Алик гад любит это дело очень, в смысле похрапеть. У нас в комнате некому храпеть, все разъехались, а чай с печеньем есть. Пошли?

Карина улыбнулась, еще раз посмотрела Яну в глаза:

— Пошли, если не шутишь.

— Никаких шуток, всё по серьёзному.

Они прошли по коридору до комнаты Яна. Дверь, напротив — у Голинея, была открыта, горел свет, доносились тихие голоса — продолжали играть в преферанс. Ян приложил палец к губам и тихонечко провернув ключ, приоткрыл дверь, пропуская вперед Карину.

Глава 4

В комнате было темно, но Ян не включал свет. Он обнял Карину и сказал:

— Знаешь, мне совсем не хочется чаю.

— А чего тебе хочется?

— Ты же сама догадываешься.

— Я не догадываюсь, — Карина усмехнулась, — я знаю.

Вдруг за стеной раздался грохот, что-то рухнуло: легкое металлическое и тяжелое живое. На несколько секунд всё затихло, затем упал на пол стул и громко заскрипел диван, на него кто-то прыгнул с разгона. Затем снова наступила тишина.

Ян с Кариной застыли.

— У тебя соседи веселые, они что лунатики?

— Не знаю, — засмеялся Ян, — там должен быть один Дима-спортсмен. Может это Жорка с Женькой ему спать не дают, они могут. Ладно, ну их всех к черту. — Ян нашел губы Карины.

За дверью послышались шаги, кто-то подбежал к двери и застыл. Ян недоуменно отстранил от себя Карину и прислушался.

— А ну-ка подожди.

Он подошел к двери, за дверью кто-то шушукался. Он неслышно провернул ключ в замке и резко открыл дверь. Перед его дверью не было никого. Он выглянул в коридор. Женька и Жора склонились над замочной скважиной двери соседней комнаты и усиленно прислушивались. Они так были поглощены своим делом, что не замечали Яна.

— А что вы тут делаете, а? — вопрос Яна застал их врасплох. Женька вскинулся и с виноватой улыбкой, «честно» глядя в глаза, ответил, как положено в Одессе, вопросом на вопрос:

— Ян, а ты когда пришел? Мы не слышали. Не хочешь с нами в преф скатать, а то мы с Жоркой уже задолбались «гусарика» гонять?

— А зачем вам третий, у вас же Дима был? — подозрительно спросил Ян.

— Димы нету, он спит. Давно уже спать пошел…, давай партеечку скатаем, а?

— Нет, в карты не хочу, я спать хочу, как Дима, тем более вы тут кажется, что-то мутите? — Ян вопросительно кивнул Жоре. Жора уже тоже разогнулся и напустил на физиономию весь тот единственный процент невинности, который в нём остался.

— Да ты что, мы только в преферанс. Давай пулечку, ну хоть маленькую.

— Нет, ребятки, я спать.

Ян вернулся в комнату, Карина стояла у окна. Её изящный силуэт оттенялся светом фонаря с улицы. Гормоны заклокотали в Яне, просто закипели.

— Ну что там? — тревожно спросила Карина.

— Ничего особенного, братья Гадюкины, замышляют очередную пакость.

— Какую?

— Не признаются, сволочи, но тайное всегда становится явным, а ты что испугалась?

— Конечно, так загрохотало.

— Не бойся, я с тобой.

— Теперь уже не боюсь.

Её теплые, мягкие губы прикоснулись к губам Яна и он начал проваливаться в глубокую, бездонную пропасть. Он не думал ни о чем, не вспоминал. Их движения были слаженны, синхронны, как будто подчинялись единому алгоритму. Они понимали друг друга без слов и на время забыли членораздельную речь. Её им заменяли вздохи, вскрики, стоны и глубокое молчание, как высшее проявление наслаждения. Карина подчинялась натиску Яна, затем сама жестом требовала выполнения своих желаний. Их желания раскрывались, смешивались и воплощались к обоюдному удовольствию. Эти игры напоминали Яну сильно раскачивающиеся качели, когда от высоты ощущений замирало сердце и пересыхало во рту. Он наслаждался красотой и чувственностью Карины, одно единственное нежное прикосновение её нежных пальчиков доводило Яна до сумасшествия. Он плыл по волнам наслаждения, стараясь удержаться на их гребнях, как можно дольше.

Раннее летнее утро уже показалось в окне, когда они замерли. Грудь Яна распирало от пережитого, но усталость давала себя знать и он проваливался в дрему. Карина убрала голову с его груди и соскользнула с кровати. Ян тут же проснулся:

— Ты куда?

— К себе в комнату, ты спи, рано еще.

Она не спеша одевалась, Ян бесстыдно за этим наблюдал.

— Я тебя люблю, очень, очень.

Карина в недоумении подняла бровь:

— Я надеюсь, ты шутишь? Хорошо провели время, погуляли, в кино сходили, мороженое покушали. Причем здесь любовь? Ты хороший парень и, кстати, отличный мужчина, но любовь это из прошлого. Сейчас на Западе идет сексуальная революция, вернее у них она уже прошла это у нас где-то на подходе. Знаешь, как там говорят? Секс не повод для знакомства, а мы с тобой даже хорошо знакомы и я надеюсь, останемся друзьями.

— Ты всё это серьёзно говоришь?

— Серьёзней не бывает. Просто мы здесь, в соведпии отстали в этом смысле от Запада. Ты, наверное, за границей не бывал, а я жила там с родителями пять лет, повидала кое-чего. Но это не только там, у нас тоже. Ты видел фильм «Посол Советского Союза» про Коллонтай? Так вот, знаменитая революционерка и первая советская женщина дипломат Александра Михайловна Коллонтай, была проповедницей теории «стакана воды», слышал?

— Нет, — у Яна всё больше ухудшалось настроение.

— Согласно этой теории: интим с любым партнером — то же самое, что испить стакан воды, избавляешься от жажды. Только и всего. Это уже не на Западе, это у нас в Советском Союзе и, между прочим, в первом Уставе комсомола в двадцатые годы было написано: «Каждая комсомолка обязана отдаться любому комсомольцу по первому требованию, если он регулярно платит, членские взносы и занимается общественной работой». Ты ведь платишь, комсомольские взносы? Работой общественной занимаешься. Так что всё в порядке, — Карина оделась, оглянулась в надежде найти зеркало, не нашла и снова обратилась к Яну, — ты что расстроился? Вот глупый, по-моему, всё было прекрасно. Проводи меня, пожалуйста.

Ян хотел встать с постели, но застеснялся своей наготы, нашел на стуле шорты, натянул их под простыней и только после этого встал и пошел к двери.

— До свидания, всё было чудесно. Не хмурься ты так, всё будет еще лучше. — С улыбкой сказала Карина, Ян кивнул и выглянул в коридор следом за ней. В самом начале, с широченной улыбкой, по коридору шел Андрей Новаковский. Он церемонно раскланялся с Кариной, после чего его улыбка расползлась чуть не до плеч.

— Ну, ты, Ракита, даешь. На одну ночь нельзя тебя оставить.

— Ты чего приперся в такую рань? — Недовольно ответил Ян.

— Тетка в рейс намылилась с самого сранья. Меня разбуркала, какой уже сон. Навещу, думаю, друга и застал его на горячем. Ну, ты, Ян, даешь, такую женщину охмурил, расскажешь? — Андрей оглянулся в конец коридора, но Карины там уже не было.

— Сейчас всё брошу и начну рассказывать.

— Ну, ты жмот, а еще друг называется.

На их громкий разговор в коридор высунулись заспанные физиономии Жоры и Женьки.

— А это вы, от Димки никто не выходил, а ты мы прикорнули малёхо?

— От Димки никого, но зато от нас…

— Закрой рот, Андрюха, — прервал друга Ян, — а в чем дело, кто должен выйти? Женька не темни, колись, что тут происходит у вас, еще со вчерашнего вечера, что за грохот был?

— Тихо, — Женька на цыпочках подошел к двери Диминой комнаты, наклонился к замочной скважине и прислушался. Он сдвинул плечами и сказал, обращаясь к Жоре, — тишина абсолютная даже не храпят. Может, откроем, посмотрим, что там и как? Я переживаю.

— Давай, — Голиней махнул рукой.

Женька снова на цыпочках сбегал в комнату и вернулся с ключом.

— Ну, что открываем? — еще раз спросил он Жору.

— Открывай, я тоже переживаю.

Женька осторожненько провернул ключ и так же осторожно и медленно открыл дверь. В комнату первым вошел Жора, за ним Женька. Андрюха и Ян, съедаемые любопытством, тоже, как и Женька, на цыпочках прошли за порог.

В комнате было тихо, на расстеленном диване абсолютно беззвучно лежало два обнаженных тела. Поперек дивана, раскинув руки и ноги лежала, Ян присмотрелся, Танька Слепцова с Архитектурного. Девка она была подтянутая, но крупная, с мощной грудью и такими, же крупными другими женскими прелестями. У неё подмышкой, скрючившись в позе эмбриона, лежал Дима Бухмиллер. На её фоне он казался маленьким и жалким.

Андрюха заглянул из-за спины Жорки на лежащих и тихо спросил:

— Они хоть живые?

— Типун тебе на язык, что ты несешь, видно же, что Дима дышит.

— А мадам?

— Не суетись, сейчас разберемся. Надо сначала Димку разбудить.

— А может он её того…, до смерти, я в литературе читал, бывали такие случаи, — высказал предположение Андрюха.

— Что ты гонишь, кого Таньку? — Голиней скривил презрительную мину.

Они вчетвером обступили диван и разглядывали тела.

— Ну, что долго так будем зырить? — спросил шепотом Женька.

— Будить надо, — ответил Голиней.

— Ты и буди, — ответил также шепотом Женька, — а то Димасик, сейчас как проснется, как врежет спросонья. Мало не покажется, так полетишь, что сгоришь от трения о плотные слои атмосферы.

Голиней замер в нерешительности. Помог Андрей, он среди тишины заорал, как на пожар:

— Димон, вставай, на сборы надо ехать, автобус уходит!

Все четверо от неожиданности сделали шаг назад. Голиней зашипел на Андрюху:

— Ты что сдурел? Он сейчас, как подхватится, по одному нас в окошко выкинет.

— А я что, вы все застыли, как замороженные, надо ведь что-то делать?

— Не так же резко.

Но Андрюхин ор помог. Дима начал медленно просыпаться. Он перевернулся на спину, вытянулся во весь рост и протер глаза. Над ним склонились четыре внимательные физиономии. Дима несколько секунд рассеянно их рассматривал, затем в его глазах, мелькнула мысль. Он рыкнул: «Идиоты»! После этого быстро поднялся, натянул штаны и выскочил в коридор.

— Куда это он, — удивился Андрей, — такой недовольный?

— В туалет, наверное, он же с восьми вечера из комнаты не выходил, — пояснил Голиней.

— Ага, — понятливо протянул Новаковский.

— Что, ага, что с этой будем делать?

— Может её пристрелить, чтоб не мучилась? Всё равно Димон её так отутюжил, что вряд ли выживет, — с умным видом предложил Андрюха.

— Дурак, я серьёзно спрашиваю.

— Я тоже серьёзно. Надо привести её в себя. Непрямой массаж сердца, искусственное дыхание «рот в рот», как на военке учили, — продолжал умничать Андрюха.

— Сейчас кто-то за это «рот в рот» получит в глаз.

— Как хотите, всегда так, как только начинаешь дело предлагать сразу — в глаз.

— Жень, брызни на неё водой, хотя бы, — попросил Голиней Безуглого.

Женька набрал полный рот воды и со всей дури брызнул на Таньку. Она подскочила, как будто ей на живот поставили раскаленный утюг. Несколько секунд, ничего не понимая, молча, рассматривала обступивших её мужиков, потом самый отборный мат потоком хлынул из её рта с размазанной помадой. Мужики опешили, но в ответ промолчали. Продолжая по-черному ругаться, девушка собирала свою одежду по всей комнате и по мере нахождения, одевалась под пристальным надзором четырех зрителей.

Наконец она надела платье и стянула резинкой волосы. В её длиннейшей матерной тираде наступила небольшая пауза. Женя успел вставить замечание:

— Танюша, девочке так ругаться некрасиво.

— Пошел ты…, — далее последовала сплошная нецензурщина, описывающая некоторые особенности анатомии Женьки и Жоры, а так же их отношения с разнообразными персонажами в самой извращенной форме. Высказав всё наболевшее на душе, Таня хлопнула дверью и скрылась с глаз.

— По-моему ей что-то не понравилось, — высказал глубокую мысль Андрей.

— Явно, но хорошо, что она ушла, — добавил Голиней.

— Конечно, пусть идет, чему она может научить нашего Димасика с таким словарным запасом, — согласился Андрюха.

Ян, молчавший всё это время, наконец, тоже вступил в разговор.

— Что здесь происходит, кто-то может объяснить? Меня с утра обматерили, ни за что, самыми последними словами. С каких это… такая словесная разминка?

— Ян не переживай, всё в норме. Это называется помощь другу. Мы вчера уговорили Димона на эксперимент по снятию девственности. Пристыдили, подпоили — он и согласился. Пригласили Танюху, ну, её подвиги знают все, так же, как и её профессионализм. При этом заметь, она любительница, а не профессионалка, работает за идею. Сели, выпили, потом отправили молодых на постельку, что было дальше для нас тоже загадка. — Женька задумался и выдал умную мысль, — надо Димона колоть. Чем они тут всю ночь занимались? Я глаз от волнения не сомкнул, — Женька посмотрел на сияющую хитрую физиономию Андрюхи и поправился, — утром минут на пятнадцать прилег, не больше.

В комнату вошел Дима, умытый, но еще не отошедший ото сна, с глазами странного выражения. Первое что он спросил было:

— А где эта? — в вопросе прослушивались нотки страха. Он даже оглянулся по комнате, видимо, переживая, чтобы Татьяна не спряталась где-нибудь в углу.

— Ты имеешь в виду Татьяну Михайловну? — ехидно задал вопрос Голиней, — так они ушли-с. Обматерили нас пятистопным ямбом и отбыли в неизвестном направлении. Тебе она сильно нужна?

— Нет, нет, — Дима облегченно махнул рукой, — пусть идет.

— Ну что, спортсмен-многостаночник, колись, отчего это Татьяна Михайловна улетели в таком гневе? Ты же понимаешь, на нас с Женькой тоже ответственность. Чем ты не угодил нашей любительнице поэзии? Она тебе стихи читала?

— Читала.

— Ну и что, после стихов, всё? Рассказывай, рассказывай, а то у неё был такой вид, что, если бы у неё зубки еще немножко отросли, она бы нас поперекусывала пополам, каждого.

— Я не знаю, что рассказывать.

— Димасик, ты не торопись, рассказывай с самого начала, — попытался успокоить Диму Женька.

Дима глубоко вздохнул, задумался, присел на диван и начал свой нелегкий и путаный рассказ.

— Сначала всё было хорошо, то есть не совсем хорошо, даже можно сказать плохо, но…, — Дима сделал паузу и обвел всех взглядом.

— Ты не волнуйся и не торопись, — подбодрил его Женька, — ты очень всё понятно рассказываешь.

Да? — с сомнением спросил Дима, — в общем, в начале у меня ничего не получилось, — он снова обвел всех взглядом на этот раз виноватым, — но она совсем не обиделась. Она меня наоборот поддержала, успокоила и всё пошло хорошо, даже очень хорошо.

— Не ты первый, не ты последний, — вставил своё замечание Голиней.

— Да? — радостно откликнулся Дима, — а я так расстроился, думал, что не могу, так как все.

— Я так понял, что сомнения были напрасными?

— Абсолютно, — Дима воодушевился, — дальше всё пошло, как по маслу. Мне очень понравилось, как на тренировке. Тренируешься, пот с тебя градом, а ты от этого кайф получаешь.

— Еще бы, тут даже лучше, тебе во время тренировки никто стихи не читает?

— Конечно, здесь лучше и не только потому, что стихи. Танька девка молодец, это невозможно передать. Только потом ей скучно стало, говорит: «Я пойду домой».

— А ты?

— А что я? Так я её и отпустил, — Дима снова замолчал, — она вырывается, в двери полезла стучать. — Дима снова обвел всех взглядом, ища сочувствия, — а что мне было делать? Я её аккуратно за талию взял, так вот, двумя руками и говорю: пошли еще полежим, а она за портьеру ухватилась и не выпускает. Я дернул немножко, эта портьера оторвалась и на неё упала…, вместе с багетом. Там багет — труба железная, мы в прошлом году на заводе во время практике сперли, прямо ей по голове. Она тоже упала, как подкошенная. Но ничего, я её сразу на диван и быстро привел в чувство.

— Как же ты её в чувство приводил? Она, по-моему, только утром в сознание пришла и то после того, как Жека на неё полведра воды вылил.

— Нет, нет, знаешь, как она еще сопротивлялась? Когтями своими меня всего поцарапала.

— Димон, так ты её, что насиловал, что ли? Так это ж статья? — Вставил Женька.

— Нет, она потом соглашалась.

— Димасик, это сто семнадцатая статья УК УССР — от трех до восьми.

— Ладно, — отстранил Женьку Жора, — что ты его пугаешь. Таньку попробуй еще изнасилуй…, если конечно, трубой по голове…

— Ребята, да вы что, она же сама, вы же знаете?

— Дима, — не выдержал Ян, — ну эти два клоуна, я понимаю, им всё время скучно, развлечений не хватает. Но ты же, неглупый парень, спортсмен, призер Европы и влезть в такой гембель. Ты что не понимаешь, что ты у них, как подопытный кролик, вместе с Танькой. Лабораторные испытания по снятию девственности. — Ян собрался уходить, — а на счет статьи, между прочим, это серьёзно. Только я думаю, что Танька заявлять не будет. Её тогда всё засмеют и прохода давать не будут, после всех её сексуальных подвигов, но на всякий случай ты её задобри бутылочкой винца, можно тортик еще шоколадный. Вот так вот, господа сексуальные революционеры. Пошли Андрюха отсюда, мне здесь запах не нравится.

Глава 5

— Ян, ты сегодня с утра злой, как собака. На Голинея с Жекой накинулся. У тебя настроение наоборот должно быть отличное, с такой женщиной ночь провел. Ты знаешь, я тебе даже завидую. Она по сравнению с Ленкой, намного, конечно, красивее и, кстати, умная, есть о чем поговорить. У Ленки только грудь толковая, а так пустышка.

— Зря завидуешь.

— Что опять ничего не получилось? Что же вы с ней до утра делали, стихи читали, как Танька?

— Смотря, что иметь в виду, получилось или не получилось. То, что ты имеешь в виду, получилось, даже очень, а я думаю, что главное не получилось.

— Что за «главное»? Опять ты загадками говоришь, опять параллельные миры?

— С Кариной? Никаких параллельных миров, вся просто, как пять копеек.

— Так что же у тебя с Кариной не получилось?

— То, что у тебя с Ленкой — любви. Я думал, что она ко мне питает чувства, надеялся. С ней так интересно, весело, а она утром мне сказала, что для неё интим с парнем то же самое, что стакан воды выпить. Знаешь, сколько стаканов можно за свою жизнь выпить? Вот она и пьёт, я один их этих стаканов, только и всего.

— Не может быть. Чего ж она тогда недотрогу из себя строила? Алик к ней замахался клинья подбивать.

— Ты что, она не со всяким пойдет. Ей нужно что-нибудь интересненькое, с придурью, вроде меня. Зачем ей этот питекантроп?

— Ух, ты, какие мы своеобразные.

Разговор парней прервал главный механик.

— Ракита, Новаковский, вы-то мне как раз и нужны. С сегодняшнего дня будете у меня наряд получать. Петр Андреевич заболел, жена звонила, вроде бы даже на скорой в больницу увезли, а Богдана я в отпуск отпустил. Так что каждое утро ко мне, чтобы без дела не болтались, понятно?

— Понятно, — без энтузиазма ответили ребята.

— Сегодня пойдете на мачту. Надо поменять прожектора осветительные. Только поосторожнее, возьмите обязательно пояса монтажные, соблюдайте технику безопасности. Заодно подремонтируйте там ограждения. Надо бы их, конечно, и покрасить, но это в следующий раз. Задача ясна?

Ребята дружно закивали головами.

— Вот и отлично, только повнимательнее, без глупостей. Работа на высоте требует особого отношения.

Вышка стояла посреди двора, высокая метров пятнадцать. Наверху она имела площадку, на которой размещались прожектора. Ян с Андреем обвешанные поясами и сварочным кабелем, с держателем и щитком в руках подошли к ней. Андрюхе «приспичило». Он сбросил с себя ношу, побежал в сторону столярки.

Ян не стал ожидать друга. Нацепил на себя монтажный пояс, взял конец сварочного кабеля и полез наверх. Высоты он не боялся, но когда не часто на ней бываешь, всегда страх немного щекочет нервы. Наверху в лицо приятной прохладой дул свежий ветер. Ян осмотрелся, глянул вниз, немного кружилась голова. Он на всякий случай прицепил монтажный карабин к ограждению. С высоты всё казалось другим, люди маленькими, стекла окон цехов чистыми. Отсюда даже было видно море и суда в судоремонтом заводе. Ян решил подтянуть кабель наверх, чтобы было удобно работать, но он зацепился петлей за скобу лестницы и не хотел подтягиваться. Ян уперся грудью в перила и попытался сбросить петлю, но ржавое ограждение хруснуло, Он потерял равновесие и вместе с уголками поручней полетел вниз.

Ян не успел даже толком испугаться, он рухнул спиной на гору неотгруженных металлоконструкций. Голова неестественно запрокинулась, а глаза широко открылись, но Янош Ракита уже не видел неба. Андрей, на глазах которого это произошло, застыл в ужасе, затем подскочил к другу и, хотя было понятно, что помочь уже ничем нельзя начал кричать: «Помогите, Ян разбился, вызовите скорую»!

Начал собираться народ, никто к Раките не притрагивался, только главмех с ужасом в глазах пощупал у Яна на шее сонную артерию и глухо сказал: «Поздно скорую, умер».

* * *

В небе ярко светило еще невысокое и ласковое утреннее солнце, оно ласкало веки розовыми и фиолетовыми кругами. Глаза не хотелось открывать. Его трясли за плечи.

— Ян, ну что это за мансы? Я тебя ищу уже минут десять. В туалет отойти нельзя. От кого ты тут прячешься?

Ян открыл глаза, солнце светило ему в лицо. Перед ним стоял Андрюха и иногда закрывал солнце своей фигурой. Ян сидел на корточках под стеной цеха, опершись спиной о бетонную плиту.

— Ты что заснул? Хотя не мудрено, у тебя была бессонная ночь. Я думаю, с Кариной хрен заснешь.

— Да, наверное, заснул. — Ян встал и нетвердой походкой пошел к мачте.

— Ну, ты даешь, я орал на весь завод. Ты что не слышал?

— Не слышал, — как эхо отвечал Ян. Он заворожено смотрел на гору металлоконструкций возле мачты.

— Просыпайся, а то ты, как сомнамбула, не хватает только рук выставленных вперед.

— Да, конечно, а ты где был?

— Я в туалете, наверное, теткины голубцы на свободу просятся. Мне они еще вчера показались подозрительными.

— А я где был?

— Откуда я знаю? Я нашел тебя за цехом. Ты, видно, только присел и сразу заснул.

— Я долго спал?

— Ну, ты даешь, откуда я знаю. Ты сейчас просыпайся, на высоту лезем работать, а ты как сонная муха.

Ян кивнул головой и взял в руку конец кабеля. Всё было очень привычно, даже скобы лестницы, он также на ладонях ощущал их ржавость. Ян первым вылез на верхнюю площадку мачты и огляделся, всё было узнаваемо: и вид с высоты, и ржавое ограждение и даже петля кабеля, которая зацепилась за скобу лестницы. Обстановку привычности нарушал только Андрюха влезший следом за Яном наверх.

— Янек, ты проснулся? Ау!

— Проснулся, — эхом ответил Ян.

— Точно проснулся? А то у тебя в глазах сосредоточенности, как у коровы, когда ей бык внимание оказывает.

— Ага.

— Что ага? Ты видишь, что ограждение ни к черту, вся сварка поотлетала? Надо сначала ограждением заняться, а потом прожекторами. С таким ограждением смайнать вниз можно в два счета.

— Ага, кабель зацепился.

Андрюха перегнулся через ограждение и заметил зацепившуюся петлю. Он спустился на несколько скоб вниз и отцепил кабель.

— За ограждение нельзя монтажный карабин цеплять, — роботизированным голосом сказал Ян.

— Конечно нельзя, оно само вот-вот отвалится, ты же не хочешь вместе с ним?

— Не хочу, совсем не хочу.

— Значит, давай просыпаться и работать.

Ян с Андреем трудились до обеда. Старые прожектора были срезаны, новый установлены и главное ограждение укрепили и даже покрасили. Андрей смотался в столярку и выпросил у них полбанки краски. О завершении решили пока не докладывать. Андрей заметил, что главмех снова найдет им работу, надо немножко отдохнуть. После сытного обеда в столовой судоремонтного ребята залезли на крышу цеха и уселись под парапетом. Здесь их вряд ли кто-то мог отыскать. Они спокойно курили, погода способствовала, налетели тучи, стало пасмурно и не так жарко.

— Ты знаешь, Янек, на тебя недосып плохо влияет. Ты сегодня целый день, как вареный ходишь, как в замедленной киносъемке.

— Нет, Андрюха, тут не в недосыпе дело. Я сегодня утром свою смерть видел.

— Что, опять?! Надеюсь, она к тебе явилась не в образе Карины?

— Я серьёзно. Пока ты ходил в туалет, я залез на вышку и, не заметив, что ограждение развалилось, хотел петлю от кабеля снять. Оперся о перила и полетел вниз, сломал себе что-то важное и умер.

— Янек, ты знаешь, как я тебя люблю и уважаю, ты мой лучший друг, но иногда такую пургу несешь, что стыдно слушать.

— Нет, Андрюха, это был не сон, потому что я, когда вылез второй раз на площадку, а по твоему в первый, я уже знал, где сломанное ограждение, как зацепится кабель, мне был знаком вид сверху, а ведь я там раньше никогда не был.

— Это бывает, называется «дежа вю». Тебе кажется, что ты это всё уже видел, а на самом деле, ты видишь всё это в первый раз, тебе это только кажется.

— Нет, Андрюха, слишком много деталей, множество мелочей. Даже Галка крановщица точно так же вышла из столярки и полезла на свой кран. Всё точно так же, только ты не в туалете, а полез вместе со мной на площадку. Это другой, параллельный мир, только в том мире я уже покойник, а в этом еще живу.

— Ты знаешь, Ян, вот закончится практика, поедешь домой к родителям, сходи к психиатру. Не нравятся мне твои путешествия неизвестно куда.

— Они мне тоже не нравятся, а что делать? Я, между прочим, еще раз был в параллельном мире. Попал на первое сентября того года, когда я должен был идти в первый класс.

— Да и что ты там интересного нашел? Надо было уговорить себя первоклассника перебежать в наше время. Я думаю, он бы согласился, судя по тому, какой ты сейчас разгильдяй.

— Я бы, наверное, согласился, только уговаривать было некого. Вместо меня там был другой пацан, правда, с моей фамилией, только с противным именем Вова. Толстощекое такое создание, совсем на меня не похожее. Знаешь почему? Там получилось почти так, как ты предсказывал — у моего отца другая жена, моей мамы даже близко нет, а эта некрасивая толстуха. Не понятно, как он на ней мог жениться?

Андрей слушал с открытым ртом.

— Может это тебе тоже приснилось?

— Конечно, приснилось, только я этот момент шел по Дерибасовской в толпе, а когда очнулся, то сижу на лавочке в Горсаду.

— Ян, я-то тебе верю, но больше никто не поверит. Это настолько невероятно, а как там было, люди, машины?

— Машин я не заметил, а люди, как люди. Я подошел к завучу спросить, есть ли Ян Ракита среди первоклассников — она меня не узнала.

— Конечно, как она могла тебя узнать, если в той параллельности тебя вообще никогда не было и не будет. — Андрей замолчал, задумался, потер свой живот. — Ты знаешь, мне даже плохо стало от того, что в других параллелях и меня тоже, наверное, нет, и не будет.

— Плохо тебе стало от теткиных голубцов, а мне плохо стало это точно. Я прошел мимо отца, еще совсем молодого и он меня тоже не узнал. Это ужасно обидно, когда тебя не узнает твой родной отец.

— Я думаю, — с пониманием протянул Андрей.

— Понимаешь, Андрюха, я после этого понял, что мы сейчас, каждый день делаем свою будущую жизнь. Прицепил бы я сегодня карабин к поломанному ограждению и всё — похороны и нет Яна Ракиты. Переспал бы с Веркой, она бы забеременела, родила и всё — жизнь пошла бы по другой колее, нелюбимая жена, ужас бытовухи, постоянные хождения налево, как у Петра Андреевича. Самое обидное то, что уже потом переделать ничего нельзя. В этой жизни нельзя переделать, а есть параллельные, в которых у тебя всё в порядке и от этого становиться еще обиднее, что в нужный момент сделал неправильный выбор.

— Или правильный, ты вот сегодня с вышки не рухнул — уже хорошо. С Веркой прокол — вообще отлично.

— Точно, но как мы легкомысленно распоряжаемся своей жизнью, плывем по течению, нас подталкивают, мы не хотим, а всё равно делаем. Потом жалеем и делаем еще большую глупость и снова жалеем.

— Это не обязательно, я, например, ни о чем не жалею. — Андрей скривился, — жалею только, что голубцов сегодня нарубался.

— Ну, какие наши годы, а будет тебе пятьдесят или шестьдесят, тогда посмотрим.

— Вообще-то я с тобой согласен. Вот у меня, к примеру, не нажрался бы я так в тот вечер, отец бы, не поставил бы мне ультиматум: или на работу или немедленно езжай поступать в институт. Пошел бы я слесарем на судоремонтный и крутил бы гайки до самой пенсии. Тебя охламона не встретил бы. Видишь, иногда полезно нажраться, может, после смены зайдем в винарку? У тебя столько переживаний, надо стресс снимать.

— Андрюха, у тебя бывает когда-нибудь состояние, чтобы тебе не хотелось выпить? — засмеялся Ян.

— Ты что, дурак!? Мы пьём всё, что горит, кроме нефти и этилированного бензина, от них отрыжка неприятная.

* * *

Петра Андреевича не было ни на следующий день, ни через три. Ян пытался узнать о нем у Главного механика, но тот тоже ничего не знал, кроме информации из звонка Тимофеевны, а как оказалось, что дома у Зозули телефона не было и позвонить было некуда. Практика заканчивалась, все собирались уезжать по домам. Девчонки готовили праздничный отходной ужин, ребята собирались их провожать на вокзал. Ян тоже готовился к отъезду домой, но уехать, не повидавшись с наставником, ему не хотелось.

Глава 6

Общежитие гудело, у большинства студентов на этой неделе заканчивалась практика. Их было немного, потому что основная масса разбрелась по городам и весям Советского Союза от Сибири до западных окраин, но даже эти немногие доставляли достаточно неприятностей коменданту и вахтерам. Всем хотелось отметить окончание своей рабочей практики по возможности интереснее, а значит с шумом, драками, попойками и конечно дружескими прощальными объятиями, кое-кого пробивало даже на слезу.

Андрей с Яном не были исключением, с завода они спешили прямо в комнату к девчатам, где сегодня было организовано торжественное прощание. В складчину стол получился отменным, а самое главное, как подчеркивал Андрюха, с достаточным количеством достойных спиртных напитков.

— Чего это я должен портвейном давиться, хватит, натерпелись. Я предпочитаю коньячок или на крайний случай водочку. А что? Могу себе позволить.

Андрей был таким храбрым, потому что они с Яном получили расчетные деньги и были приятно удивлены их количеством. Ян впервые держал в руках пачку денег, правда не очень толстую и купюрами небольшого достоинства, но всё равно выглядела она внушительно — пять его месячных стипендий, даже немного больше.

Чтобы не превращать праздник в прозаическую пьянку, Жора Голиней предложил тост. Он хотел сказать продолжительно и емко, но сбился и закончил коротким: «За дружбу»! Всем тост понравился, в такой день никому не хотелось вспоминать обид и недоразумений. Каждый с энтузиазмом чокался, так громко, что чуть не лопались стаканы. После нескольких тостов, компания загалдела и распалась на микрогруппы.

У Яна сегодня вечером было прекрасное настроение. Просто так без причины. Все переживания отошли на задний план, он просто радовался жизни. Так иногда бывает, так же, как накатывает беспричинная грусть, так и беспричинная радость жизни охватывает человека. Он и сам не знает, почему лицо, которое вчера он недолюбливал, сегодня ему симпатично, а толчок локтем в трамвае — ничего не значащая мелочь.

Яну было весело и ему хотелось, чтобы с ним вместе веселились другие. Обычно парни не очень охотно начинают танцевать, а сегодня Ян первым подхватил не ожидавшую этого Веру и начал крутить её в рок-н-ролле. Вера делала это не очень изящно, но ей нравилось. За Яном с Верой потянулись другие. Ян отпустил Веру и поднял со стула Иру, та потянула за собой Алика, но он уперся и остался сидеть.

Ян непросто танцевал, он дурачился, прыгал и смешил народ. Даже Карина всегда томная и отстраненная улыбалась заинтересованно. Быстрая музыка сменилась медленной и Ян тут же подскочил к Карине, галантно пригласил на танец. Он без стеснения обнял её, несколько даже дерзко, но девушка послушно плыла в танце, ведомая ним. Ян наклонился к её ушку и тихонько спросил:

— Как насчет стаканчика водички, очень жажда мучает?

— От такого напитка я не откажусь.

— У вас вечером поезд?

— Ничего, я думаю, мы успеем.

Яна кто-то похлопал по плечу. Он обернулся, рядом стоял Алик со зверской физиономией.

— Тебе чего? — ему очень хотелось добавить «питекантроп».

— Пойдем, выйдем, а то ты я вижу, сильно разошелся, пора в рамки ставить.

Девчонки набросились на Алика, но Ян отстранил всех и сказал:

— Если ему очень хочется, я могу с ним выйти…, если очень хочется.

Ян, конечно, сильно испугался, но деваться было некуда. Он прекрасно понимал, что с Аликом ему не справиться, очень уже бугай здоровый, но находясь под прицелами взглядов всей компании, особенно насмешливо пристального взгляда Жорки Голинея, который полулежал на кровати, обняв Люську, у Яна не было другого выхода — только идти с Аликом в коридор. «Придется получить по морде, ну не убьет же он меня», — подумал он.

— Ты, что, он же тебя прибьет, — возмутилась Карина, — смотри какой здоровенный, дубина необструганная.

— Женщин я не бью, но ты можешь договориться и я изменю своим принципам, — угрожающе бросил Карине Алик. После этого галдеж затих. Голиней смотрел с интересом, как Ян выкрутится из такой непростой ситуации и не вмешивался.

Драгой толкнул Яна в плечо, направляя к двери. Ян отбросил его руку и пошел впереди. За Аликом в коридор высыпали почти все из комнаты, не было только Люськи и Голинея. Алик стал напротив Яна и, чувствуя своё превосходство, решил поиздеваться:

— Ну что сельдявка, можешь даже не проситься, я тебя всё равно по стенке размажу. Очень ты мне надоел, всё время под ногами путаешься.

Он сделал шаг вперед и тут Ян изо всей силы ударил Алика кулаком в солнечное сплетение. От удара, а еще больше от неожиданности, Алик выпучил глаза и начал ловить открытым ртом воздух, который упорно не хотел проходить в легкие. Он схватился руками за живот и сложился пополам. Ян еще раз махнул теперь уже левой рукой, попал вскользь куда-то в районе уха, но Алик рухнул, как подкошенный.

— Кретин, — только и бросил Ян и пошел прочь по коридору. Настроение было безвозвратно испорчено. Его била нервная дрожь. Вслед ему кричали и звали назад, но он ушел не оборачиваясь. Теперь ему никого не хотелось видеть. Он не чувствовал себя победителем, скорее ему было стыдно.

Ян вышел из общежития и пошел, как говорят, «куда глаза глядят». С полчаса он бродил по улицам, пока не вышел к кинотеатру «Одесса». Он уже немного успокоился, хотя от испуга что-то осталось, но он перешел в другую плоскость. Теперь Ян боялся того, что он мог убить Алика, очень уж безжизненно тот рухнул на пол. Ракита пытался себя успокаивать и вспомнил случай, еще с первого курса, когда они ездили в колхоз и подрались с местными. Алику тогда досталось толстенной доской по лбу, но он только головой помотал и снова полез в драку. «Ничего с ним не станется, выживет, животное дубоголовое», — успокаивал себя Ян.

Он подошел к афише и увидел, что на 21.50 — сеанс того же французского фильма, который они смотрели с Кариной. Он его смутно помнил потому, что они почти весь сеанс целовались. «Отлично, напомню себе содержание, если сразу не дошло», — решил Ян. Он прошел к очереди в кассу и через несколько минут купил два билета в последний ряд, даже места были те же, что и у них с Кариной. Почему он так сделал, он и сам не знал. Подумал об этом только, когда вышел на улицу. Для кого второй билет? До сеанса оставалось десять минут, можно было идти в зал, но Ян чего-то ждал. «Сейчас увижу первую понравившуюся мне девушку и предложу пойти со мной в кино, неужели откажет»? — решил Ян.

Люди перед кинотеатром расходились, 21.50 — это был последний сеанс. Ни одной симпатичной девушки он так и не заметил, точнее их было много, но все уже с парой. Площадка перед кинотеатром опустела, и Ян подумывал просто выбросить билеты, ему уже перехотелось идти в кино. Наконец за спиной он услышал звонкий стук каблучков, Ян обернулся и увидел прекрасную стройную девушку, которая видимо куда-то спешила потому, что нервно поглядывала на часы.

Ян сделал несколько шагов навстречу и остолбенел. Он её узнал.

— Здравствуйте, Елена Васильевна, а я вас жду.

— Здравствуйте, а кто вы? — Удивилась девушка, — погодите, погодите, я припоминаю, вас зовут Ян, вы приходили к нам ванную чинить. — Она улыбнулась, — как вы можете меня ждать, я ведь здесь совершенно случайно?

— Это вам кажется, что вы здесь случайно, а на самом деле это судьба. Небеса подсказывают, что нам самое время сходить в кино, тем более что до начала сеанса осталось две минуты.

— Чушь какая-то, какое кино? Я тороплюсь, пообещала подруге забрать у неё кота на время, она уезжает в командировку.

— Всё понятно, это чудесное животное вы заберете завтра, утром. Всем будет хорошо — коту, подруге, мне и наконец, вам потому, что вы посмотрите отличный французский фильм в компании приличного парня.

— Вы слишком самоуверенный молодой человек. Почему это я должна с вами идти в кино?

— Посмотрите на небо, вы знаете, что такое астрология? Звезды так легли. Вы просто не можете поступить по-другому.

Ян посмотрел в небо, оно и вправду было звездным. Елена подняла голову тоже и рассмеялась.

— Ваши доводы очень убедительны, несмотря на то, что астрология — лженаука и я больше верю в астрономию.

Ян смело взял её за руку и повел по лестнице наверх в кинозал. Уже начался журнал, свет, выключили, но ряд и места долго искать не пришлось, в последнем ряду они сидели одни.

В зале было прохладно и Яна немного знобило, может быть от волнения. После того, как они сели, Ян снова взял её руку в свою и начал легонько перебирать тонкие пальцы. Елена смотрела на экран и выглядела застывшей и немного испуганной. На экране разворачивались события, нагнеталось напряжение, герой на самолете должен был пролететь под Триумфальной аркой. В темноте Ян обнял Лену и тихонько поцеловал её в щеку, потом еще раз и наконец, он нашел её губы. Она не противилась и отвечала поцелуем на поцелуй. В этот раз Ян фильма тоже не увидел.

— Вы не откажитесь, если я провожу вас домой? Поздний час, к вам могут пристать хулиганы, а я вас буду защищать. В общаге мне лучше не появляться, меня там могут просто убить. Так, что я буду очень рад прогулке на свежем воздухе.

— Почему тебя могут убить?

— Ревность, противная ревность, что обидно я к этой девушке абсолютно холоден.

— Так вы, сударь, Казанова.

— Отнюдь, сударыня. Могу вам открыться, что не далее, как месяц назад я боялся даже притронуться к женской руке, я не говорю о большем. Так что ревность по отношению ко мне это нонсенс. Просто рядом со мной живет одно ископаемое животное, сведущие люди называют его питекантропом, так вот он считает, что все окружающие женщины и девушки принадлежат исключительно одному ему. Прикосновение к руке любой из них, а тем более приглашение на танец в его глазах — ужасное преступление. Вот он и преследует меня за то, что я осмелился с некоторыми из них потанцевать.

— Так ты еще и танцуешь?

— Грешен, Елена Васильевна, люблю поэстетствовать.

Непринужденно болтая, они дошли до знакомого обоим подъезда. Дом был обкомовским, очень солидным, на первом этаже располагалась вахтерша. На её столе горела настольная лампа, но сама она куда-то отошла. Надо было прощаться. Ян замялся, он не знал, что делать дальше. Неожиданно Лена предложила:

— Сударь, а как вы отнесетесь к чашечке вкусного ароматного кофе, вашему сну это не повредит?

— Любой студент при первой возможности уснет, даже если его накормить снотворным, так что кофе не помеха. А муж, как на такой визит посмотрит?

— Наверное, убьет, как и твой питекантроп, он у меня очень ревнивый, а ты что всех боишься?

— Отнюдь, даже очень интересно будет познакомиться. Куда идти?

— Прямо и не переживай, муж уехал в командировку в Балту и Котовск. Проводит какие-то там партконференции, но может вернуться без предупреждения.

— Ничего с балкона прыгну.

— У нас третий этаж.

— Зачтется, как парашютный прыжок.

Взявшись за руки, они проскочили мимо опустевшего стола вахтерши.

В квартире похожей на музей никого не было. Лена приготовила кофе, Ян рассматривал экспозицию. Горы хрусталя и фарфора вызывали у него неприязнь. Сколько же людей можно накормить из этой посуды, человек двести не меньше. У них в общаге постоянно не хватало тарелок, занимали у соседей, если приходила в гости компания, а здесь на всех хватит. В картинах он не разбирался, поэтому рассматривал их, как дилетант, с позиции нравится — не нравится. Особенно ему понравилось небольшое полотно голубого цвета, изображающее небо и плывущие по нему облака.

— Что, нравится? Это Куинджи, не копия, оригинал, — Лена зашла в комнату с подносом, на котором стоял кофейник и две маленькие изящные чашечки.

— Оригинал, это значит настоящая, сам художник рисовал?

— Конечно.

— А это важно? Мне просто нравиться, как это нарисовано.

— Глупый, конечно важно, она же стоит намного дороже копии.

— А, в этом смысле, тогда конечно. — Ян немного помолчал, отхлебнул кофе и задал вопрос, — Лена, скажи, а всё это, — он обвел взглядом картины, витрины с фарфором и хрусталем, — всё это для денег или для красоты?

— Конечно, для красоты, но и для денег тоже. Тебе разве нравиться быть нищим.

— Я не нищий, — возмутился Ян и отставил чашку.

— Конечно, не нищий, успокойся, я совсем не это имело в виду. Я хотела сказать, что тебе ведь не понравиться быть нищим, гораздо лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным.

Ян еще раз обвел взглядом комнату.

— Скажи, Лена, а ты вышла за него замуж из-за этого?

— Ты еще слишком молод, рассуждать о таких вещах.

— Значит, ты продала свою красоту и молодость за эти черепки и безделушки, которые может быть и стоят больших денег, но всё равно только черепки и безделушки?

— Ты пришел в мой дом и хочешь меня обидеть?

— Нет, я просто хочу понять.

— Понимать можно и на улице.

— Тогда я пойду?

— Нет, останься.

Она села рядом с ним, обняла его за шею, посмотрела в глаза.

— Что ты хочешь понять? Как я согласилась променять свою комнату в коммуналке, в которой кроме меня мама и сестра с двумя детьми? Её муженек, как уехал на заработки на Север, так и пропал, а еще в нашей большой квартире кроме нас восемь соседей. Ты это хочешь узнать? Еще, наверное, почему я стала ведущим диктором на телевидении, а до этого ходила на задворках, хотя всё было точно так же и я такая же? Почему мне нравится просыпаться в чистой постели в тишине, а не на развалившемся диване под звуки утреннего туалета моих племянников? Или ты хочешь узнать, почему мне так одиноко и не хочется пожирать котлеты в одиночку на кухне, когда муж, какой он ни есть, неделями не появляется дома, потому что он в важных командировках? Я в этом разбираться не хочу, я всё уже давно поняла.

— Я тоже понял.

— У тебя есть два выхода: или мы занимаемся любовью, или ты допиваешь кофе и уматываешь в свою общагу, даже с риском быть убитым своим питекантропом.

— Сейчас допью, — Ян взял в руки чашку, поднес к губам, на донышке осталось немного жидкости и больше гущи. Лена мягко забрала у него чашку.

— Если ты думаешь, что так легко от меня избавишься, то глубоко ошибаешься. — Она впилась ему в губы, чашка упала и покатилась по мягкому ковру.

Засыпать Ян стал только тогда, когда за окном стало светлеть. Лена увидев, что он начинает дремать растолкала его и заявила:

— Сударь не надо засыпать, вам пора. Благодарю за прекрасную ночь, но боюсь, что утро может быть омраченным. Мой законный муженек имеет привычку заезжать рано утром домой сменить одежду. Он будет очень недоволен, если увидит тебя здесь. Он, хоть и не питекантроп, но в порыве ревности может убить. Живи и радуй женщин, у тебя это хорошо получается.

— Спасибо за комплимент. Водички напилась?

— В смысле?

— Да нет, это я так философствую.

— Философствовать надо не после сытного ужина в постели с женщиной, а натощак и в монашеской келье. Тогда мысль чистая и непорочная получается. Не надо во мне разбираться, ты лучше в себе разберись.

— Пытаюсь.

— Неубедительно у тебя как-то получается, после прелюбодеяния с чужой женой…

— Почему же? Пока не согрешишь и разбираться не в чем.

— Интересный ты экземпляр, Ян. Пытаешься что-то доказать, кого-то обличить, а себя не замечаешь. Ты ведь, неверное, фрукт еще тот. Я сама в шоке от сегодняшней ночи. Веришь, я никогда, ни с кем здесь… на супружеском ложе, а ты сразу сюда попал, в первый же вечер. Соблазнил несчастную женщину и теперь еще хочешь философствовать? Распять и гвоздями позора меня к столбу?

— Распять это эротично, это возбуждает.

— Дурак! Меня тошнит от твоей правильности.

— Какой правильности, я ведь ничего не сказал?

— Тебе и не нужно говорить, всё и так понятно. Ты меня презирал еще тогда в первый день нашего знакомства. Я это чувствовала, у тебя во взгляде это было написано.

— Зачем же ты меня к себе пригласила?

— Дура потому что! Надеялась на что-то. Думала ты меня поймешь.

— Не переживай, я тебя понял, но ты права мне нужно уходить. Заявится твой секретарь — скандал будет.

Лена проводила Яна до двери.

— Мы еще встретимся? — глядя Яну в глаза, спросила Лена.

— Ты это серьёзно, я же тебя презираю?

— Я себя тоже не очень люблю.

— Интересная мысль, тоже что-то из области философии. В таком случае мы можем продолжить нашу дискуссию, только не знаю, когда это будет. На днях я уезжаю и вернусь только в сентябре.

— Вот мой телефон, — Лена отдала Яну маленький картонный прямоугольник, — позвони, когда вернешься.

— Позвоню.

Дверь тихо закрылась, Ян по ступеням стал спускаться к выходу из подъезда. У стола вахтера ему пришлось притормозить. Вахтерша, грозно посмотрев на него, строго спросила:

— Молодой человек, вы из какой квартиры?

— Я не из квартиры, я из МВД, проверяем чердаки, подъезды домов, где проживает спецконтингент. Плохо службу несете гражданка, отлучаетесь с поста, как фамилия?

Пожилая женщина опешила, она не ожидала такого напора.

— Сорокина.

— Имя, отчество, — продолжал переть Ян.

— Настасья Андреевна.

— Плохо службу несете гражданка Сорокина. Вы что не знаете, какие люди проживают в вашем доме? Ответственные товарищи, а вдруг диверсия, а вахтера нет на своём посту. Иностранные разведки не спят, а если и спят, то даже во сне видят, как бы им какую-нибудь пакость утворить ответственным товарищам, нашим партийным руководителям. Выискивают слабые места в нашей обороне, а тут как раз гражданка Сорокина оставила доверенный ей пост. Именно здесь могут нанести удар вражеские агенты. Стыдно, Настасья Андреевна. На первый раз я не буду сообщать наверх, — Ян многозначительно поднял глаза к потолку, — но в следующий раз кара закона будет страшной.

Старушка замерла в страхе по стойке смирно. Ян барским взглядом посмотрел на неё и решил смягчить напор.

— В органах давно?

— Да я собственно в военизированной охране немножко, это мой муж, так он три десятка лет, верой и правдой.

— Я на вас надеюсь, Настасья Андреевна, бдите службу, она ох, как нужна нашему государству.

С этими словами Ян выскочил за порог, едва сдерживая смех.

Глава 7

Утро выдалось туманным, низкие тучи нависли над городом, стало довольно прохладно для середины лета. Яну одетому легко, было зябко, ветер продувал его футболку. Серые тучи должны были навевать тоску, но настроение у Яна, наоборот, было прекрасным, на лице расплылась улыбка.

— Ты чего это расплылся? От счастья? Бежишь, чуть ли не вприпрыжку. — Внутренний голос Яна пытался его воспитывать. — Чему ты радуешься? Ты только что совершил великое грехопадение, совратил замужнюю женщину, совершил прелюбодеяние, нарушил одну из десяти главных заповедей!

— Ну, во-первых, я атеист, официальный зачет имею, во-вторых, надо еще разобраться, кто кого совратил. Не я её на чашку кофе приглашал.

— Ты её в кино пригласил и полез целоваться еще в зале, конечно, женщина могла не устоять.

— Вины за собой не чувствую. Не надо было ей за этого пенсионера замуж выходить, она же ему в дочки годиться. Пусть бы он её и удочерял, если хотелось жить с молоденькой.

— Значит за собой вины не чувствуешь, а её, за неравный брак осуждаешь? Может быть, для неё это был единственный шанс вырваться из нищеты и получить нормальную работу?

— Нет, не осуждаю я её ни за что! Я же теперь вижу, она нормальная девка, не хищница, которая только за деньгами охотится, она девушка с душой.

— Это ты заметил, когда её обнаженную грудь рассматривал?

— Вот только не надо на морально-этический фактор давить, мы не на комсомольском собрании.

— Ты же её неделю назад презирал, сукой называл.

— Первое впечатление иногда бывает обманчивым, хотя по расчету наивные девочки замуж не выходят, стервозности ей тоже не занимать.

— Ага, ты хорошо устроился, Ракита, всем ярлычки понавесил, а сам белый и пушистый. Ты что не знал и не отдавал себе отчета, что Вера тебе не нравиться, что ты её никогда не полюбишь? Зачем же ты к ней в палатку полез? Ты же знал, что вы там будете делать и, про Броню сразу же забыл.

— Знал, не знал. Нашло на меня что-то, алкоголь, наверное, подействовал.

— Не надо всё на алкоголь валить, а если бы ты Верке ребенка сделал? Пришлось бы жениться и что дальше? Семья не в радость и за каждой юбкой бегал бы, если бы не развелся. Повезло тебе.

— Да с Веркой — была ошибка.

— А с Кариной?

— Что с Кариной? В Карину я влюбился по-честному.

— Где только глаза твои были, чему тебя Петр Андреевич учил?

— Красивая она и интересная, вот и получилось так. Дурак был, думал, что любовь, что она из третьей категории, когда на только тело, но и душа рядом.

— Вот, вот падкий ты, я смотрю до женского тела, надо, наверное, на душу больше внимания обращать, а то чуть что уже в постели ласкаешься.

— Ну, это совсем некорректное обвинение. Я еще месяц назад целоваться толком не умел. В кино за ручки подержимся и всё, до двери провожу, там максимум поцелуй в щечку.

— За то за этот месяц ты наверстал упущенное.

Сзади Ян услышал звук женских каблучков. На пустой улице они звучали особенно звонко. Под сенью деревьев, при низко наклонившихся тучах, он рассмотрел только силуэт. Фигура была странной. В длинном темном платке, завязанном под подбородок, в длинной широкой юбке намного ниже колен и в высоких черных ботиночках на среднем каблучке с длинной шнуровкой.

Ян приостановился, ему было интересно, кто это бродит в пятом часу утра в таком наряде по улицам Одессы.

Девушка подошла поближе, теперь было видно, что это девушка, а не старушка, хотя наряд современностью не отличался. Она шла, опустив глаза вниз, только изредка поднимая их, видимо опасаясь случайного прохожего. Одну руку она держала, взявшись за платок под подбородком, во второй — несла небольшой узелок.

Когда Ян остановился, чтобы лучше её рассмотреть, девушка решила не испытывать судьбу и перешла на другую сторону улицы. Ян хмыкнул, это должно было означать: «Подумаешь». Только когда мимо него проехал запоздалый или наоборот слишком ранний извозчик, до Яна дошло, что он снова оказался не в настоящем времени.

Он быстренько осмотрелся, для него это уже стало почти привычным. Дома старой части Одессы, вся эта улица, мало изменилась за десятки лет: всё та же мощенная мостовая, только тротуар не асфальтовый, а насыпанный гравием, если бы не извозчик и не появившийся из парадного дворник с большой бляхой на фартуке, то различий можно было бы и не заметить.

Девушка снова обернулась, очень её заинтересовал ранний случайный прохожий. Они встретились глазами.

— Броня? — удивленно крикнул Ян, — ты откуда здесь в такую рань. Я вижу знакомое, что-то, но в этом платке тебя сразу не признал.

— Янечка! Ты ли это? Я иду за тобой уже давно, думаю, что это за странный господин? Руками машет, сам с собой разговаривает и без шляпы, и без картуза. Думаю, наверное, ограбили ночью бандиты его, вот он и не в себе.

— В себе я, Бронечка, в себе, никто меня не грабил. Были попытки, еще тогда у вас на Молдаванке, но я отбился. Антоша и Зяма хотели с меня копеечку сбить, но обошлось.

— Ой, я их знаю, они из нашей местной шпаны. Тебе повезло, что от них вырвался, могли раздеть, еще и подрезать, если бы сопротивлялся. К нам ночью только самые отчаянные извозчики клиентов привозят, боятся. Ночью грабят, выйти страшно.

— А ты-то чего спозаранку, по темноте одна по городу бегаешь?

— Я по делу, в гавань бегу. У меня там дядечка, мамин брат, пришли они в Одессу снастей прикупить из Очакова. Дядечка у меня рыбак, человек хороший, меня жалеет. Пообещал с собой взять до Очакова, только пригрозил, чтобы пораньше пришла, а то они в море уйдут.

— Зачем тебе в Очаков?

— Это родина моя, там мои родители похоронены, уже почитай четыре года будет. От холеры померли, а я вот жива осталась, дядечка тогда меня в Одессу вывез, кусок хлеба дал, ну а дальше я уже сама.

— Понятно, проведать своих, значит, хочешь, это правильно, святое дело.

— Проведать и благословения у могилок попросить.

— Благословления на что?

Броня засмущалась, опустила глаза вниз:

— Меня Порфирий Ефремович сватают, вот я и хочу у покойных батюшки и матушки благословения попросить. Они говорить хоть и не могут, но я пойму.

— Да что тут думать! Порфирий Ефремович — это купец Каминский? Я правильно понял?

— Он самый, очень хороший человек и добрый. Спасибо тебе, Янечка, я, когда только он обмолвился об том, чтобы замуж меня взять, я сразу тебя вспомнила. Ты для меня теперь, как ангел хранитель, — она бросилась на колени и стала целовать его руку.

— Броня, прекрати, как тебе не стыдно. То же нашла ангела. Просто он тебя любит и хочет взять тебя в жены, я тут совершенно не причем. Поднимись с колен немедленно, стыд, какой!

— Как это, не причем, кто мне первый сказал, что Порфирий Ефремович ко мне свататься будет?

— Броня, это случайность. Просто я посмотрел не тебя, на купца и понял, что вы прекрасная пара.

— Врешь ты, Янечка, ты мне сам говорил, что никогда не видел Порфирия Ефремовича.

— Это я имел в виду, что я близко с ним не знаком, а так издали я его, конечно, видел, поэтому тебе так и сказал.

— Ой, крутишь, вертишь ты, Янечка, ну да ладно. Главное, чтобы всё хорошо сладилось. Вот вернусь из Очакова, Порфирий Ефремович обещал свадьбу с венчанием и белым платьем, только не в Одессе, а в какой-то деревенской церкви. Я не обижаюсь, я всё понимаю, кто он и кто я. Он человек богатый, видный, а я публичная женщина. Ему за всё спасибо. Я ведь уже в доме у Марь Иванны не живу. Порфирий Ефремович снял для меня комнаты на Малой Арнаутской, живу одна и жизни радуюсь, какое мне счастье выпало, а всё благодаря тебе, Янечка.

— Это ты себя и папу, маму благодари, за то, что ты такая добрая и красивая.

— Нет, Янечка, если бы ты мне не сказал заранее, я бы ни за что не решилась, итак страшно. Я — замужняя женщина, не верится. У нас большинство девушек жизнь свою заканчивают по притонам, от дурных болезней помирают, а я буду богатая купчиха. Никак не верится.

— Не переживай, всё будет хорошо, я знаю. Проживете вы лет двадцать в любви и согласии…

— Двадцать лет, если для хорошей жизни — мало.

— Не буду тебя огорчать, дальше просто не знаю, — соврал Ян. — Знаю только, что родишь ты ему дочку, может еще кого, но дочку точно. Она вырастет и станет взрослой барышней, такой же красивой, как и ты.

— Вот видишь, Янечка, врал ты мне, когда говорил, что не можешь будущее предсказывать. Сейчас вот всё так хорошо обсказал, мне спокойнее стало.

— Вот и отлично, беги в гавань, а то еще опоздаешь к своему дядюшке.

— Да, надо бежать, а то дядечка шибко строгий. Дай я тебя поцелую, Янечка, может, более и не свидимся… или свидимся? — Броня чмокнула Яна в щеку и хитренько прищурилась, — на свадьбу ко мне не прилетишь?

— Не знаю, Броня, пути господни неисповедимы.

— Правильно говоришь, не будем его гневить. Будет на то воля божья — свидимся. Прощай.

Она быстро пошла по улице, а Ян остался на месте смотреть ей вслед.

— Броня, — окликнул Ян.

— Что, ты что-то еще хотел сказать?

— Нет, только спросить. Ты его любишь?

— Его? — Броня задумалась. — Куда тут денешься, стерпится, слюбится, он добрый, меня обижать не будет. — Она обернулась и пошла дальше. Затем остановилась, на мгновенье повернулась, улыбнулась и бросила, — а люблю я тебя! Быстрым шагом, почти бегом свернула за угол.

* * *

Ты куда смотришь!? Глаза разуй, вот так лезут под колеса, а водитель виноват, — проорал таксист из открытого окна автомобиля.

Ян очнулся на пешеходном переходе, он шел на красный свет и прямо перед ним, скрипя тормозами, остановилась «Волга».

— Люди, посмотрите, он же обкуренный, а нам таксистам страдать, садиться на скамью подсудимых? Нет, вы посмотрите, ему даже не стыдно! Попроси, чтобы мама тебя родила обратно, хоть ей не будет стыдно за такого сына, — продолжал орать таксист.

Ян, молча, дошел до бордюра, у него еще не прошел испуг оттого, когда он увидел у себя перед носом капот автомобиля. Он был абсолютно трезв и тем более необкуренный, но в Одессе оправдываться на улице — это занятие называется «себе дороже». Всё равно тебя обольют помоями и даже не станут разбираться, надо это было делать или нет.

До общаги он добрался, как раз во время — Ксения Ивановна открывала дверь после ночи. Она не могла пропустить, раннее появление Яна в дверях общежития, без того, чтобы не высказаться на этот счет.

— Ракита, ты почему постоянно возвращаешься домой под утро. Надо сообщить в деканат. Чем ты по ночам занимаешься? Может, тоже какими-то черными делами? Я хорошо помню того активиста из вашего комитета комсомола, что шапки по ночам у бедных женщин снимал.

— Ксения Ивановна, сейчас лето, какие шапки?

— С вас станется, вы пакость всегда какую-нибудь придумаете, кроме шапок другое что-нибудь найдете.

— Ксения Ивановна, я вам открою одну страшную тайну, я по ночам сам с бандитизмом борюсь. На прошлой неделе обезвредил шайку Антоши и Зямы на Молдаванке. Вы на какой улице живете?

— На Дзержинского.

— Ну, вот, а это рядом, на Запорожской.

— Это какой Антоха, не Зельдович? У них там вся семья бандитская.

— Может и Зельдович, я у них фамилии не спрашивал.

Удивленная Ксения Ивановна застыла на своём стуле в вахтерской.

В комнате спал один Андрей. Когда вошел Ян, он проснулся и с недовольной физиономией спросил:

— Где вы всю ночь шаритесь? Алик смылся от позора, это понятно, но куда ты сбежал?

— Значит Алик живой, а то я переживал.

— Что этому динозавру жирному будет. Он только немножко повалялся, паркет в коридоре вытер и сразу смотался, раны зализывать. Чего ты не пришел девчат провожать? Они тебя так ждали.

— Ты провожал?

— А как же, мы прямо на перроне фуршет устроили. Уже поезд тронулся, а мы всё еще допиваем «на посошок».

— По твоей физиономии видно, что допивали не один раз.

— Ну, вы-то разбежались, а спиртного взяли о-го-го, так чтоб потом не бегать. Не оставлять же его, чтоб прокисло.

— Неужели всё выпили?

— Не знаю, кажется всё. Жека хотел себе оставить бутылочку вина на похмелье, но, кажется и её тоже выпили. А ты что, если выпить хочешь, так давай сейчас на пиво, а там видно будет.

— Какое пиво? Шесть часов утра, спи, пока солнце не взойдет.

— Ну да, точно, шесть часов, — Андрей поднял наручные часы, лежащие на тумбочке, — рановато будет, а ты где всю ночь был?

— Так одну знакомую встретил, — ответил Ян, раздеваясь и ложась в постель.

— Опять знакомая, Ян, ты у нас уже, как Дон Жуан — каждый день новая женщина.

— Причем тут это, она старше меня.

— Старушка что ли? И что же ты с ней целую ночь делал, чаи гонял?

— Какая разница, разговаривали о жизни, философствовали.

— Конечно, я верю, а старушке, наверное, лет двадцать, не больше. Не из наших?

— Не из ваших.

— А про двадцать лет — значит, правда?

— Андрюха, давай спать, надо хоть пару часов покемарить. Я хочу сегодня поехать Петра Андреевича проведать в больницу, надо быть в форме, а то в палату не пустят.

— Значит правда.

— Двадцать пять, — буркнул Ян, отвернувшись к стенке.

К полудню, Андрей распрощался с Яном и уехал на автовокзал, ему домой два часа на автобусе, а Ян направился в железнодорожные кассы. Длинные летние очереди навевали тоску, но Яну повезло и он удачно и достаточно быстро приобрел билет на сегодняшний вечерний поезд. Теперь надо было решить, с чем ехать проведывать Петра Андреевича в больницу. Опыта в этом у Яна не было. В кино он частенько видел, как посетители приносили больным авоськи с апельсинами, но где достать в Одессе летом апельсины, только в кино.

Ян бродил по Привозу, тыкаясь по рядам, но так и не решил, чем, же обрадовать наставника. Лучше всего, конечно, было бы купить бутылку, хорошего вина, но Яну главный механик говорил, что Зозуля попал в больницу с сердцем, а сердечникам спиртного нельзя, это он точно знал.

Обойдя почти весь рынок, Ян дошел до рядов, где продавали цветы. Летом в Одессе, апельсинов можно не найти, но цветов самых разных полно. От нечего делать, Ян рассматривал выставленные букеты, когда увидел знакомую шляпу и под шляпой усы щеточкой и бледное лицо — Петр Андреевич.

Ян подскочил к наставнику и радостно затряс ему руку.

— Петр Андреевич, а я как раз ехал в больницу, хотел вас проведать, а вас выписали.

— Сбежал, дождешься от них. Им же только в руки попадись, хуже, чем Тимофеевна. Того нельзя, этого нельзя, спасибо хоть дышать разрешают.

— Зачем же вы сбежали, Петр Андреевич, если вас не долечили?

— Сил у меня терпеть нет больше. У немцев в концлагере, наверное, лучше было. Курить нельзя, спиртного ни-ни, я у доктора спрашиваю, а как с женщинами? Знаешь, что он мне сказал?

— Нет.

— Пока не рекомендую, говорит. Это он мне не рекомендует, избыточные нагрузки на сердце, представляешь? Можно, говорит, неспешную ходьбу. Ты считаешь, что так можно жить?

— Петр Андреевич, это же временно, подлечитесь, а потом уже …

— Хренушки, этот эскулап сказал, что про курение надо забыть, а про водку можно будет вспомнить через год, если все хорошо будет и то граммов по пятьдесят в праздники.

— Болезнь, есть болезнь, докторам виднее.

— Это ты маме своей расскажешь! Если бы на фронте докторов слушали, то воевать было бы некому! — бледное лицо Петра Андреевича от бурной тирады даже раскраснелось. — Ты куда, говоришь, направлялся?

— К вам в больницу проведать?

— Вот и хорошо, считай, проведал, если хочешь, можешь со мной съездить еще одного хорошего человека проведать, надо только цветов купить. — Петр Андреевич слегка скривился и непроизвольно взялся левой рукой за грудь.

— Конечно, с удовольствием, — Ян побежал покупать цветы. Через несколько минут он уже принес большущий букет гладиолусов, розовых, красных и белых.

Петр Андреевич критически осмотрел приобретение и заметил:

— Несколько напыщенно, можно было бы и попроще, но не отдавать же назад.

— Что не нравится?

— Я вообще-то предпочитаю, цветы попроще — полевые, ромашки например.

— Надо было предупредить.

— Ничего, не расстраивайся, тот, кому мы их отнесем возражать, точно не будет.

Дальше они поехали в автобусе. Ян был удивлен, когда они вышли напротив больших кованых ворот кладбища. Зозуля шел вперед, ничего не объясняя. Ян начал осматриваться, здесь он раньше никогда не был. У ворот было много людей, кто-то чем-то торговал, кто-то покупал, кто-то ждал кого-то, подъезжали машины.

Яну стало холодно, он с удивлением заметил, что по обочинам дороги лежит потемневший снег. К воротам подъехала большая легковая машина, такой он еще не видел, высокая, с большими колесами. Из машины вышел солидный мужчина, в красивом блестящем костюме, в галстуке. Достал из машины куртку, накинул её себе на плечи. Выглядел он подтянуто и моложаво, но седина на висках говорила о возрасте. Мужчина подошел к теткам, продающим цветы, купил большой букет гвоздик и прошел в ворота.

— Ян ты чего отстал? Тут не музей рассматривать особенно нечего.

— Да, да, Петр Андреевич, я за вами, — Ян очнулся, вокруг него снова было лето, а того солидного мужчины рядом не оказалось.

— Пойдем, покажу тебе могилку моего замполита. Жаль не мог ты его знать, такой был человек! Не расскажешь!

Они подошли к невысокой оградке внутри, которой был скромный серый памятник с овальной фотографией и звездой. С фотографии смотрел плотный моложавый мужчина в офицерских погонах.

Петр Андреевич аккуратно возложил на могилку цветы, а после на столике внутри оградки расстелили газетку и достал нарезанную в гастрономе докторскую колбасу, плавленый сырок, два огурца и хлеб. Ян молча, наблюдал за этими приготовлениями. Наконец, Петр Андреевич из своего объемного внутреннего кармана парусинового пиджака достал маленькую бутылку водки — «чекушку».

— Присаживайся, помянем хорошего человека.

— Петр Андреевич, вам же нельзя, доктора запретили.

— Что они понимают в нашей жизни, эти доктора. Ты хочешь сказать, что я уже не могу помянуть своего боевого товарища, наставника? Он мне может быть больше, чем отец, я своего отца и не помню. Так что сиди и молчи и попробуй не выпить.

Зозуля достал два маленьких походных металлических стакана, разлил водку, молча, выпил.

— Это же так, наперстки, от «шкалика» мне хуже не будет, может даже наоборот. Кто знает от чего у меня инфаркт, может у меня сердце совсем от другого болит.

Ян, молча, выпил и закусил кусочком колбасы, водка была теплая.

— Ты знаешь, Ян, я, когда в больничке под капельницей лежал, сразу подумал про это место. Думаю, как только выкарабкаюсь отсюда, сразу приду к замполиту. Мне здесь, как-то легче и сердце не так болит. Может и ему приятно, что я сюда прихожу, не забываю его. Тихо тут не то, что в жизни.

Возвращаясь к воротам, они шли не спеша. Ян всё оглядывался, ему хотелось снова увидеть того солидного мужчину с сединой на висках. Что-то очень знакомое было в его лице.

— Ну, спасибо, что проведал. Ты не стесняйся, заходи. Как оклемаюсь, на завод приходи, там меня всегда найдешь.

— Конечно, буду заходить. Сейчас только вот уезжаю домой на каникулы, но в сентябре уже вернусь. Мне еще два года учиться. Честно говоря, мне очень помогают разговоры с вами, спасибо.

— Да, не за что, заходи, — Петр Андреевич сел в автобус, дверь закрылась. Яну надо было ехать в другую сторону.

Часть третья

Глава 1

Каникулы пролетели быстро, за ними осень дождливая и промозглая, наступила зима. За все это время Яну толком и вспомнить было нечего. День за днем серые будни учебы. Одни и те же стены, одни и те же лица. Как старшекурсники Андрей с Яном жили в комнате только вдвоем. Алика Драгоя таки выгнали за неуспеваемость, Олег Мосягин женился и ушел жить с женой на квартиру.

С одной стороны это было удобно потому, что наконец-то можно было начать нормально учиться, с другой — скучно потому, что шумные посиделки с вином и картами случались в этой комнате всё реже.

На личном фронте ни у Андрея, ни у Яна не было никаких происшествий или значимых событий, как сказал Андрюха: «Живем бобылями». От этого было тоже грустно, потому что, как говорил Шекспир и любил повторять Андрей: «Женское влияние облагораживает».

Ян после лета, как-то перегорел, ушел в себя, хотя теперь уже девицы всё больше обращали на него внимание, но его это мало занимало. Как только Андрей пытался обратить его внимание, на какую либо девушку, Ян критически её рассматривал и отвечал: «Она тянет максимум на вторую категорию, а мне нужна третья». Андрей злился, называл друга счетоводом, статистиком, математиком, в худшем смысле этого слова. Математиков Андрей не любил с самого первого курса, потому что ему пришлось сдавать означенный экзамен одиннадцать раз. В его лексиконе слово «математик» носило ругательный характер.

Однажды Ян случайно на улице встретил Елену Васильевну. Она еще больше похорошела. Они очень мило поговорили ни о чем, говоря друг другу «вы». Он её не пригласил в кино, а она его домой на чашку кофе. На том и разошлись с дежурными улыбками и пожеланиями всего наилучшего.

Видимо серость жизни без эмоциональных всплесков настолько убаюкала Яна, что за всё это время он ни разу не посетил те миры, куда попадал летом регулярно. Он старательно пытался вспомнить откуда он знает того солидного мужчину, которого видел у входа на кладбище, но никак не мог ухватить его имя, которое вертелась на кончике языка. Единственно, в чем он был уверен, что был с ним знаком.

Ян часто вспоминал Петра Андреевича, употреблял его определения и обороты. Он даже на жизнь всё чаще смотрел через призму его дискуссий с наставником. Неоднократно собирался его проведать, но домашний адрес потерялся, а на работу идти было как-то не с руки, поэтому Ян так и не собрался посетить его, ни осенью, ни наступившей зимой. Всегда была какая-то уважительная причина. В ноябре в Одессе начинают дуть пронзительные ветра, Черное море штормит. С неба сыплет непонятно что, толи снег, толи дождь. Часто не хочется из-под одеяла выползать не то, чтобы ехать куда-нибудь.

Незаметно подобрался Новый год, а с ним конец семестра и зимняя сессия. Надо было активизировать учебу, но предновогоднее настроение не способствовало этому. Не хотелось думать, что еще не пройдет похмельный синдром после новогодних праздников у лучших студентов, а сессия уже начнется.

На последней неделе перед Новым годом Яна затащили на новогодний бал в Дом студентов. Он совершенно не собирался проводить время в дамском обществе, поэтому не отказывался, когда они с одногруппниками перед балом интенсивно принимали горячительные напитки. Погода была отвратительная — мокрый снег, переходящий в очень холодный дождь. Яну не хотелось простудиться, поэтому доза была впечатляющая. Он не всё хорошо и отчетливо помнил и теперь казнил себя за это, потому что наконец-то встретил девушку, которая его очаровала, во всяком случае, ему так показалось. Последние дни он не мог не о чем и ни о ком думать, кроме неё. Самое прискорбное в этом было то, что он не знал точно, как её зовут, где живет и только предполагал, что она учится в технологическом.

Это было первое яркое событие в жизни Яна за последние месяцы, он немножко утомил Андрюху своими постоянными воспоминаниями о встрече с понравившейся ему девушкой. За неделю он так ничего и не узнал о ней, но постоянно искал новые возможности. Все его разговоры крутились около этой темы.

Вечером тридцатого декабря они лежали на кроватях в своей комнате и лениво перебрасывались фразами.

— Андрюха, ты знаешь, совсем учиться не хочется.

— Чего ж тебе балбесу хочется? Выпить?

— Почему сразу выпить? У тебя только бухло на уме. Мне хочется лежать, мечтать, писать стихи, надеяться.

— А я бы лучше выпил, Новый год к нам в дом стучится, тридцатое, как-никак.

— Я вот подумал, мы там видели Костика из технологического, а вдруг он её знает?

— Кого, Виолетту?

— Ну, Виолетту или Снежану, я так и не понял, когда она говорила серьезно.

— Надо было меньше пить, а то позаливают глаза, а потом не могут вспомнить имя любимой девушки. Чтоб вы смолы горячей пообпивались, — подражая голосу Ксении Ивановны, осудил Андрей.

— Ой, ты б уже молчал.

— Чего это сразу — молчал? Я если пью, то помню всё … или вообще ничего, а ты — тут помню, тут не помню, как Доцент из Джентльменов удачи. Она первый раз тебе, что сказала?

— Снежана.

— Значит точняк, Снежана, потому что второй раз ты к ней подходил уже после второй бутылки портвейна и с памятью у тебя уже могли быть проблемы.

— Ты откуда знаешь? Тебя же там не было.

— Громадный жизненный опыт, ты только после второй к девушкам смело подходишь…, но Виолетта тоже красиво.

— А сама она знаешь, какая красавица? Я вот человек натуры творческой и то не могу описать всю её красоту.

— Значит уродина. У эстетов всегда крышу рвёт от уродин. Вот скажи мне, что Дали нашел в Гала? Ни хрена хорошего или эта, как её, Софи Лорен. Губищи во, — Андрей показал характерный жест у рта, — мне было бы стыдно на улицу с такими показаться, а она туда же — в красавицы, одно только — грудь у неё толковая, а так уродина уродиной.

— Нет, Андрюха, тут всё соразмерно. Прекрасная украинская красота, кареглазая брюнетка с обалденной фигурой. Про ножки, я вообще молчу, что длина, что стройность.

— Ян, ты так рассказываешь, как будто месяц с ней в постели провалялся. За ручку два раза подержал и всё, что там можно было увидеть?

— Да, Новаковский, темный ты, дикий человек, нет в тебе ни высоты, ни тонкости.

— Не согласен, неделю назад на военке мерили, сто восемьдесят пять и семьдесят кг, так что есть и высота и тонкость. Конечно, на таких харчах разве откормишься? Вот сейчас выпить хочется, к тому же Новый год, а я лежу сухой, как лист и даже перспективы не намечается.

— Кто ж тебе виноват, что все бабки в карты спустил? Но можешь не переживать, я другу не дам от голодной смерти погибнуть. Можно, кстати, картошки нажарить.

— Ян, я вижу, тебе твоя Матрена со слухом уже что-то сделала, что дальше будет, не знаю, боюсь даже прогнозировать, если начнет болезнь в мозги проникать — труба. Я тебе говорю, выпить хочется, а он, картошки нажарить!

— Какая Матрена?

— Ну, Виолетта или Снежана, какая разница. Всё равно ты друга уже не слышишь, с ушами у тебя проблема, врубаешься?

Весь диалог происходит в положении лежа, в кроватях, в сумерках, почти в темноте. Лень даже встать включить освещение.

Открывается дверь, из коридора врывается луч света. В комнату вступает Борис — староста группы.

— Всё балдеете лоботрясы, а кто будет к сессии готовиться, курсовик сдавать?

— Борь включи свет, пожалуйста, а то так на душе темно, что выпить не с кем.

Борис дергает включатель и нехитрый студенческий интерьер освещается яркой лампой.

— Спасибо друг, ты принес нам свет, ты наш Прометей, ты наш спаситель.

— Всё дуреете? Между прочим, я из института.

— Святое дело, ты же староста.

— Вам тоже не мешало бы иногда туда появляться.

— Борюсик, не нагоняй тоску. Во рту так пересохло, что учеба на ум никак не идет, а Ян вообще влюбился и как влюбился. Такое впечатление, что дури пыхнул, такую херню несет. Тем более ты ж нас знаешь, мы, когда надо на переднем крае, а сейчас, ну никак. Так что не нервничай. Все сдадут и всё сдадут, только не все сразу и не всё сразу.

Борис еще раз окинул взглядом два ленивых тела.

— Пресняков сказал, что завтра последний день принимает «курсак», потом уезжает в командировку и до конца сессии его не будет. Так что, кто не успеет сдать, со стипендией может попрощаться.

— И что вместо него никто не будет принимать?

— Ты же знаешь Преснякова, он же деловой. Никому не разрешает принимать, так что без него никто не сунется.

— А ты сдал?

— Только что, насилу уговорил.

— Конечно, тебе хорошо, ты староста, у тебя всегда примут.

— Я еще иногда что-то делаю в отличие от вас. Знаете анекдот про старого еврея: купи билет.

Дверь закрылась. Андрей задумчиво сел на кровати:

— Меня старик за «степуху» грохнет, он же думает, что я тут передовик, если я без «степухи» останусь, придется в порту тюки разгружать. Он мне это дело никак не компенсирует. Надо что-то делать.

— Что тут делать, мы ж его еще и не начинали, а там работы минимум на неделю, это если и по ночам пахать.

— Из всякого безвыходного положения всегда есть выход, даже два. Надо выпить, чтобы мозги прояснились. — Андрей требовательно посмотрел на Яна.

— Опять ты про бухло! — наступает томительная пауза. — Только я не побегу и только одну, — сдается Ян.

— Ты имеешь в виду конфетку, — воодушевился Андрей, — я больше и не брал бы. Закуска градус крадет.

— Бутылку одну, а закуску я сам организую. У нас сало есть и хлеба немного.

— Янек, за одной ходить — подошв не хватит, — просительно прогундел Андрюха.

— Нет, только одну, — твердо стоит на своём Ян, — может, еще позанимаемся.

— Чем ты собрался заниматься, праздник на носу? Я бы тоже позанимался, но извини, женщин не приглашали. — Ян демонстративно не отвечает. — Вот уже упертый, это ж так и не почувствуешь ничего, по полтора стакана, — заныл Андрюха, но начал собираться.

Через полчаса нехитрая трапеза была в разгаре. Пили по половинке, чтобы растянуть удовольствие. «Портвейн Приморский», 0,7литра — прочищающая мозги жидкость.

— Я ж говорил, что надо выпить, — Андрей поднял глаза к потолку, — есть идея.

— Вторую брать не будем, — быстро возразил Ян.

— Это я уже понял и, кстати, записал тебе минус в свой кондуит. Нет у меня идея не хуже. У Янычара я вчера видел два аналога курсовиков по ВПП. Даже не прошлогодние, так что не засекут точно. Сейчас берем их, «стеклим», записку передираем, а завтра шуруем к Преснякову и под шумок сдаем. Там столько народу сбежится, он что, задания сверять будет?

— А если проверит?

— Не проверит, мы в конце пойдем. У него уже голова опухнет. С курса еще человек шестьдесят не сдало, так что прорвемся. Выхода другого всё равно нет. Тебе что «степуха» лишняя?

Ночь прошла в работе. В два смычка друзья «стеклили» чертежи, то есть копировали на стекле. Чертежи были большие и сложные. К семи утра только начали подписывать штамп. Заниматься запиской, просто не было времени. Андрей посетовал, что маловато было винца, но снова выдал дельную мысль: «Переписывать не будем, меняем только обложки». Тут Яна настигло разочарование. При замене обложки выяснилось, что в его пояснительной записке не хватает двух последних листов: списка литературы и черт бы с ним, но не хватало листа с эпюрами! Самого главного, того что всегда проверяют!

Уставший до оглушения Ян решил, что придется сдаться и покориться судьбе, но не тут-то было. Андрей сам перестеклил эпюры из собственного экземпляра и вставил в записку Яна.

— Ты что, а если он спросит что-то по расчетам? Эти же эпюры не сходятся с расчетами в записке.

— Какая тебе разница? Если он спросит про расчеты, ты их всё равно не знаешь, что те, что эти. Будешь делать умное лицо и совать ему в нос чертежи. В них ты хоть чуть-чуть рубишь.

— Как будто ты в них рубишь сильнее?

— Нет, но тембр голоса у меня увереннее, так что, как говорится, делай, как я!

В животах урчало и есть хотелось неимоверно. По дороге они купили по бутылке молока и большой булке прямо у водителя машины, которая разгружалась у булочной.

— Чего мы премся так рано, ты же говорил, что пойдем в конце? — делал страдальческое лицо Ян, ему сильно не нравилась эта авантюра.

— Тут надо смотреть по ситуации, как только он расслабится, сразу в атаку. Может он с похмелья или жена с утра не обслужила, может, ему все эти курсаки до лампочки — главное в командировку смыться. Или наоборот, новогоднее настроение, а мы ему: «С наступающим, Владимир Филиппович, наилучших пожеланий в Новом году», — он расслабился, по трояку нам поставил и всё «вери гуд». Ну, а если брови насупит, тогда в окопы и ждем, пока противник истечет кровью под натиском студенческих орд.

В половине девятого друзья были под дверями назначенной аудитории. Обстановка была необычная — никого. То, что Пресняков постоянно опаздывал, про то знал весь институт, удивительнее было бы, если бы он пришел вовремя, но то, что не было ни одного студента с трубкой чертежей под мышкой — это было странно.

— Андрюха, ты может, спутал аудиторию? Смотри, ни души.

— Сам вижу, аборигены оборзели. Наверное, все решили, что лучше пойти в конце и сейчас давят подушки в общаге. Вот негодяи, а с аудиторией точняк, я, пока ты по туалетам лазил, на доске объявлений проверил.

— Может, и мы пока свалим, подождем. Я пивком тебя угощу, пошли?

Предложение было очень заманчивым, но Андрей оставался крепким, как кремень.

— Ты что? Тебя родители сюда учиться прислали, а ты пиво трескать? Нет, вот, чувствуется, что человек в армии не служил, тем более во флоте. — Андрей страшно гордился тем, что два года оттрубил в морской авиации, постоянно ходил в тельняшке, а слова «беска» и «фланка», то есть бескозырка и матросская фланелевая форма, произносил с таким смаком, что хотелось сразу сглотнуть слюну.

Как промежуточный вариант, они решили отойти покурить к лифтам. На этаже тишина, 31 декабря — занятий сегодня уже не было. Вдруг по коридору пронеслись быстрые шаги Преснякова. Он всюду не ходил, а бегал и всё равно постоянно не успевал. Будучи профсоюзным боссом института, он был на особом положении и на его недисциплинированность руководство смотрело сквозь пальцы, так что опоздания Преснякова стали притчей во языцех. Он от этого, правда, ничуть не страдал, а даже бравировал этим.

Его опоздания стали нормой, но чтобы кто-то опаздывал более него — это уже слишком. Пресняков с удивлением осмотрел пустую аудиторию.

— Я не понял, а где все? — вопрос был обращен к Андрею и Яну, которые уже подтянулись к двери и неуверенно мялись в проходе.

— Владимир Филиппович, вам, что нас мало? Все двоечники храпят в общаге, а настоящие студенты жаждут знаний, — Андрей смело вступил в аудиторию.

— Настоящие студенты — это вы? — хмыкнул Пресняков и прошел к столу.

— А, что тут еще кто-то есть? — Андрей возмущенно и многозначительно осмотрелся в аудитории.

Я и, правда, не понял, где все? Мне казалось, что сегодня до ночи придется принимать проекты, а мне нельзя, у меня днем самолет. Новый год на носу, надо торопиться.

— С наступающим, Владимир Филиппович, счастливого полета и самое главное мягкой посадки и еще очень важно — не опоздать на регистрацию. Знаете, сейчас предновогодний ажиотаж, только чуть опоздал, сразу на это место, как коршуны накидываются. Всем на праздник хочется улететь, а не встречать Новый Год в аэропорту. Так что это очень хорошо, что нас так мало — вам торопиться надо. У нас примите и всё!

Пресняков задумался:

— Я еще и вещи не собрал.

— Тем более, Владимир Филиппович, надо торопиться. Чертеж показывать?

— Ну, давай, Новаковский — Пресняков раскрыл рулон чертежа и несколько секунд смотрел в него, думая, видимо, о чем-то, о своём. Потом просто отпустил концы и чертеж снова свернулся в трубочку. Андрей вопросительно посмотрел на преподавателя.

— Что у тебя, Ракита? — Пресняков обратился к Яну, тот подал чертеж. Та же процедура. Несколько секунд и бумага свернулась снова в рулон. Что можно было увидеть за такое время, сложно сказать, но увиденное преподавателя видимо удовлетворило — он потянулся к ручке. — По трояку и свободны.

— Владимир Филиппович, — голос Андрюхи звучал звонко, гордо с ощутимой ноткой обиды, — это нам, передовикам учебного производства — по трояку? Да, мы ночами не спали, не доедали, трудились, чтобы постичь могучую сущность вашего предмета.

Яну захотелось ухватить Андрея за шкирку и выбросить в коридор, но тот был несгибаем. Зачетки под рукой и он их быстро, но аккуратно положил на стол перед преподавателем.

— Вы можете поставить удовлетворительно, если, конечно, у вас рука поднимется, но я считаю, что справедливость должна восторжествовать.

— Сколько же ты хочешь, справедливый пролетарий умственного труда? Я тебя на лекциях за весь семестр всего два раза видел, да и Ракиту тоже.

— Владимир Филиппович, мы просто скромные, чего нам в глаза лезть. Мы тихонечко пришли, сели в уголочке и сидим, слушаем лекцию, а пропусков у нас нет. — Андрей врал, не опасаясь, Пресняков единственный из всех преподавателей никогда не проводил перекличек, ему всё время было некогда. — Я думаю, что по четверочке самое — то.

У Яна сердце оборвалось: сейчас начнет проверять расчеты или спрашивать и всё!

— Где ж таких бойких выращивают? — удивленно посмотрел Владимир Филиппович на Андрюху.

— На Черноморском флоте, морская авиация.

— Ну, тогда понятно, — и поставил в обе зачетки «хорошо». — Большие карие глаза Яна, которые так нравились девушкам, округлились до размеров пятака.

На улице начинался мелкий снег. Последние дни была оттепель и весь снег, выпавший ранее в городе, превратился в кашу. По колеям, сделанным автомобилями, текла талая вода. Чтобы не промочить ноги, друзья очень аккуратно пересекли улицу. Только здесь к Яну вернулась способность разговаривать.

— Ну, ты гад, Андрюха, я думал, что умру от страха.

— Это ты будешь гадом, если не угостишь друга пивом, как обещал. Я тебе стипендию спас! Темнота. Тут надо тонко разбираться в психологии преподавателя. Если б мы сразу согласились на трояки, он мог заподозрить неладное. Праведное возмущение недооценкой труда — наиболее точная психологическая позиция в данной ситуации. Она нестандартна, она удивляет преподавателя и тем самым убеждает, что ситуация редкая, но жизненная. То есть студенты в кои, то веки действительно честно потрудились и им жаль затраченных усилий. Объясняю для наиболее одаренных. В этом деле главное искренность, никакой наигранности, иначе провал со всеми вытекающими последствиями. Если хренового актера в театре в худшем случае забросают тухлыми яйцами, то студент рискует большим: он просто перестанет быть студентом. — Андрей жалостно посмотрел на Яна, — боже, кому я это всё рассказываю?

В пивбаре было людно. Весь народ еще не проснулся, но многие уже отпаивались пивом, после вчерашнего. Бар был сугубо студенческий, посторонние здесь бывали редко, только свои. Взяв по две кружечки, Ян с Андреем встали к столику, предаваться наслаждению с чувством исполненного долга. В помещение зашел Костик, тот самый из технологического, о котором вспоминал вчера Ян.

— Костя, подгребай к нам, — позвали его друзья. Яна сильно интересовала прекрасная незнакомка Снежана-Виолетта. Он сразу начал с расспросов о ней.

— Костя, помнишь ту подругу, что я тебе показывал в субботу? — Костя помнил плохо. — Ну, вспоминай, их там было трое. Две крашеных блондинки и она, черненькая в белой водолазке и глаза «во», — Ян показал какие. — Они же из вашего, из технологического?

— А, эти, — Костя не много, подумав, смачно приложился к бокалу. — Ну, с ТЗ они, а что?

— Ты знаешь, эту черненькую? Её Снежана зовут?

— Нет, Снежаны я точно не знаю, знаю, что все они из третьей общаги и комната, по-моему, семьдесят вторая. Слушай ты достал, на фиг они тебе нужны? У меня голова совсем не варит, так вчера оттянулся в вашей общаге — света белого не видно, а сегодня Новый год, надо быть в форме. Дай спокойно пивка попить.

Последних слов Ян уже и не слышал, только бросил Андрею: «Встретимся в общаге», — и полетел.

Глава 2

По дороге Ян решил купить цветы и заехал в цветочный на Соборку. Из финансовых запасов у него оставалось три червонца, но он не задумываясь, потратил целых двадцать пять рублей на букет белых роз. Путь до общежития технологического института он пролетел, как во сне, на автопилоте. Ян знал одно: ему надо её увидеть и всё, всё рассказать! Без препятствий добравшись до семьдесят второй комнаты, он спрятал букет за спину и смело постучал. Дверь открыла одна из тех двух блондинок, с полной грудью, одним накрашенным глазом, в бигудях и с зажженной сигаретой во рту. Она, молча, ждала вопроса, видимо вспоминая, где могла видеть этого кренделя.

— Здравствуйте, девушка, с наступающим! — радостно выпалил Ян.

— И тебе не кашлять, — ответила недонакрашенная, по-прежнему не понимая, чего этот малый сюда приперся.

— Мне нужна девушка… ваша…черненькая, только я не знаю, как её правильно зовут.

— Я тоже была черненькая, а сейчас беленькая. Кто тебе нужен?

— Снежана… или Виолетта.

— Может Мюзетта, Жаннетта или Генриетта?

— Нет, ну она с вами живет в комнате, вы вместе были в субботу на вечере во Дворце студентов.

— Ты хочешь сказать, что в субботу она была черненькая, значит, это точно не я. Так кто тебе нужен?

— А, кто у вас еще есть?

— Хороший вопрос, вообще или в нашей комнате?

— В вашей комнате.

— Я и Светка, но она спит и она точно не черненькая.

— Вас что всего двое в комнате?

— Сейчас да.

— А, не сейчас? — Ян начинал злиться, — Вообще, кто у вас еще есть? Черненькая. — Ян даже устал, по всему было видно, что и девица была «уставшая» после вчерашнего.

— Наташка, что ли? Так она домой уехала. Она у нас отличница. Сессию досрочно сдала и смылась… от греха подальше.

— Наташа, ну вот видишь, хоть что-то, а тебя, как зовут, радость моя?

— Анжела.

— Так что ж ты мне, Анжела, полчаса мозги выносишь, не могла сразу сказать, что её нету?

— Кого?

— Наташи, если, конечно, её так зовут. Я уже начинаю сомневаться.

— Нет, точно Наташка, отличница, сессию сдала и смылась, — Анжелу качнуло, она извинилась и запахнула халатик.

— Знаешь, что Анжела? Возьми эти цветы, поставь их в водичку, чтоб не завяли, а когда завянут, сделаешь гербарий… и отдашь Наташе или Снежане или Виолетте. Включилась? — он протянул цветы.

— Нет, Снежаны у нас нету, а кого ты еще спрашивал?

Назад в общагу Ян возвращался в невеселой задумчивости. Девушку он так и не увидел, хотя узнал, где живет. Соседки у неё, однако! Во всяком случае, одна — Анжела, пробу ставить некуда. Если и Снежана-Виолетта-Наташа с тех же полей, то мечта растворится, так и не воплотившись. Хотя Броня вообще из дома свиданий, а какая женщина. Где она сейчас, на каком свете? Ян загрустил.

Андрей валялся одетым на кровати и смотрел телевизор, увидев Яна, подскочил.

— Ну что, куда ты смылся?

— Ездил в технологический.

— И как?

— Никак. Нету её, уехала домой.

— Нету, ну и нету. Надо что-то думать с Новым годом. Тридцать первое декабря, двенадцать часов дня, а у нас всё в полном запустении, никакой подготовки. Ни бухла, ни хавки.

Только сейчас Ян вспомнил, что денег осталось пять рублей.

— Можно кому-нибудь на хвост упасть, — сказал он упавшим голосом без особой уверенности.

— В принципе можно, но для затравки надо хоть пару пузырей, чтоб до двенадцати продержаться, а там уже можно и по гостям.

— У меня всего пятерка, на три пузыря хватит, если вино брать.

— Не понял, ты же говорил, что у тебя целый полтинник позавчера был?

— Позавчера был, а сейчас нет. Пиво, то да сё.

— Ты чё сдурел, это ж сколько пива надо выпить по двадцать две копейки за бокал, чтобы пятьдесят рублей спустить?

— Цветы я еще купил.

— Ладно, согласен, еще пятерка — это если по богатому.

— Двадцать пять.

— Что, двадцать пять?

— Двадцать пять рублей за букет.

Андрей обомлел:

— Вот теперь я точно вижу, что ты больной, психушка по тебе плачет. Это что ж там за цветы такие, из оранжереи королевы английской или может, в сусальном золоте? На эти бабки можно целый вечер в кабаке зажигать, а он букет купил. Нет, тебе точно на дурку надо, притом так — небыстро, чтоб тебя хорошо прокололи потому, что может не помочь — сильно запущенная болезнь. Без всякого психиатра диагноз можно ставить.

Ян понуро молчал, перспективы не радовали. Андрей возбужденно ходил по комнате из угла в угол.

— Ладно, спасу я тебя еще раз от позора и голодной смерти в такой праздник. Собирайся, но знай, я иду против своих принципов и желаний, ты мне будешь должен по гроб жизни.

Ян ничего не понял:

— Куда собираться?

— В турне по местам моей боевой юности. Через пару часов сюда заедет мой старик, он должен мне завести шапку зимнюю, вот с ним мы и поедем.

— Может лучше у него стрельнуть рублей тридцать, даже двадцать хватит и отметим тут, в общаге, как положено.

— Ага, а я ему буду в красках рассказывать, как у меня на мизере пришло два туза и про тот «паровоз» длинной до Бухареста, что мне пристроили. Он же сразу спросит: где деньги? Нет, денег у него де добьешься. Он сам таким был так, что его на скользкое не загонишь. Придется ехать в деревню.

— Куда? — Ян подумал, что ослышался.

— В деревню, голубок мой, в деревню. Это тебе не Фундуклеевка, а приличное село с патриотическим названием Красноивановка.

— И что мы там будем делать?

— Новый год встречать, как все нормальные люди. У меня там родни полсела. У матери только родных три сестры, а двоюродных и троюродных, как собак не резаных. Она сейчас как раз там, помогала, кому-то из родственников и предложила отцу встретить Новый год на своей родине. Вся родня уже неделю готовится. Я представляю, сколько они там наготовили, нашкварили, а самогона наварили — это страшно даже подумать. — Андрей мечтательно закатил глаза под потолок, — Так что голодным не будешь и трезвым тоже, мужики там рюмок не признают, только стаканы. Сразу предупреждаю, народ закаленный, соревноваться с ними в пьянке — пустое дело. Дядя Сеня может только за первым столом раз пять по полстаканчика хлопнуть и двумя мисками холодца закусить. Едят они еще больше, чем пьют. Там собственно и делать-то больше нечего: ешь да пей. Я, почему и отказывался туда ехать — скука. Налил, выпил, закусил, налил, выпил, закусил. После первого стола пропадает память, а возвращается уже перед отъездом — «на коня» и потом всю обратную дорогу сонтренаж.

— Ты к родственникам поедешь, а я, что, вольный стрелок?

— Не переживай, версия отработана. Ты мой друг, чтоб мне не скучно было, а по-другому я не согласен. Там же молодежи нет, только предпенсионный возраст. Они все только рады будут, а если ты им еще и на гитаре сыграешь, то три моих тетки тебя до обморока зацелуют, может даже придется прятаться… Шучу. Короче собирайся.

— Может, всё-таки останемся, не пропадем? У кого-то займем, кому-то на хвост упадем.

— Нет, надоело. Ну, на хвост упадем, хотя это тоже еще вопрос, ну нажремся, ну морду кому-нибудь набьем или нам набьют. Всё одно и тоже, хочется разнообразия и я тебе скажу из моего опыта, такого стола, как в Красноивановке, ты в жизни не видел и не увидишь: колбасы и сальтисоны, голубцы и котлеты, индюки и куры, я уже не говорю про оливье и селедку под шубой. Ты не думай, что у меня родственники деревенщина неотесанная — сельская интеллигенция. Так что будут такие разносолы, что императорские фамилии могут только помечтать. Когда ты выпиваешь, стаканчик самогончика и тебе дают прямо в руку твердый бочковой соленый помидорчик, ты его еще даже не надкусываешь, а только нюхаешь и уже понимаешь, что лучшей закуски у тебя в жизни уже не будет никогда. Это невозможно передать, это можно только почувствовать и я даю тебе такой шанс.

Часам к четырем, уже начало темнеть, подъехал Николай Васильевич — отец Андрея. Мужик твердый, жесткий, воспитывавший сына в «ежовых рукавицах», насколько ему это удавалось. Он даже обрадовался, что ребята решили ехать — в дороге будет веселей.

— Николай Васильевич, а сколько до Красноивановки ехать? — спросил Ян.

— До райцентра два часа, а потом еще около часа, смотря, какая погода будет. Летом мы за три часа отсюда доезжаем. Я думаю, самое позжее, часов в восемь будем.

Они вышли на улицу, снег всё усиливался. В свете фонарей и фар автомобилей это было видно особенно отчетливо. Ребята подошли со своей нехитрой поклажей к машине. Это оказалась «Победа».

— Андрюха, ты же говорил, что отец «Волгу» купил?

— Купил, только она сейчас в отстое — заводской брак. Полуось гнутая, набираешь восемьдесят, гул сзади стоит такой, что, кажется, в задний мост вставили реактивный двигатель. Отец еле договорился, по гарантии поменяют, но ты, же сам знаешь, что у нас с запчастями, после Нового года обещали отремонтировать.

Ян с сомнением осматривал автомобиль.

— Сер, вам не нравиться средство передвижения? — иронично спросил Андрей.

— Я вообще уважаю антиквариат, но, по-моему, это чудо автомобильной техники старше меня.

— Правильно, на восемь лет. Только ты в автомобилях разбираешься, как я в астрофизике. Это не машина, а зверь. Днище луженое, металл в палец толщиной, под капотом табун лошадей. Едет она конечно, не так быстро, как «Волга», но пятьдесят километров крейсерской скорости я тебе гарантирую.

В салоне было действительно уютно и тепло. Андрей с Яном расположились на заднем диване и подсвечивая себе карманным фонариком резались в «дурака», развлекая водителя комментариями об интеллектуальных особенностях оппонентов. За окном темень непроглядная, в свете фар косыми струнами летел снег. До райцентра действительно добрались за два часа, Николай Васильевич был прекрасным водителем с огромным стажем.

— Надо немного скупиться, — сказал отец Андрея, когда подъехали к светящимся окнам магазина, — пойдемте, поможете мне донести продукты до машины.

На улице мела настоящая метель. Из машины выходить не хотелось. Пока они покупали вино, водку, колбасу и прочее, чего вероятно не хватало в селе, прошло от силы полчаса, а вся машина была покрыта приличным слоем снега, его пришлось отгребать с лобового и заднего стекла.

Выехали за окраину райцентра, за окнами воцарилась полная темнота, даже в свете фар видимость была ограничена. Андрей с Яном дремали на заднем диване, а Николай Васильевич пристально вглядывался вперед, но, ни одной живой души или автомобиля им не встречалось. Понятное дело, до нового года несколько часов и все уже предпочитали сидеть по домам, готовится к празднику.

Машина продвигалась вперед с большим трудом, иногда её заднюю часть носило из стороны в сторону, Николай Васильевич мужественно справлялся со сложностями пути, наконец, он остановил машину и задумался.

— Бать, что-то случилось? — спросил Андрей.

— Вроде бы нет, просто я не очень хорошо понимаю, куда мы едем.

— Как куда, в село, в эту, как её Красноивановку, — наивно вставил свои «пять копеек» Ян.

— Ну, да, только мы с дороги сбились, по-моему, не по дороге едем, а по полю. Надо осмотреться.

Осматриваться было трудновато. Николай Васильевич, как только вышел из автомобиля, сразу провалился в свежий двадцатисантиметровый снег. Вокруг не было видно никаких ориентиров, не то, что посадки, даже одинокого деревца или огонька. Он обошел автомобиль открыл багажник и достал оттуда саперную лопатку. Тут же не сходя с места, отрыл снег до промерзшей земли — асфальта не было. Он отошел в сторону метров на десять и сделал тоже самое, затем вернулся в машину.

— Мы едем по озимой, хорошенька такая выросла, зелененькая.

— Это что мы заблудились? — настороженно спросил Ян.

— Немножко заблудились, но я нигде резко не поворачивал, значит, дорога должна быть недалеко. Поедем не спеша правее. Надо будет внимательно следить, может, на дорогу выедем. Должен же быть какой-то кювет или знак, в конце концов, столбы.

Продвижение вперед становилось всё более проблематичным. Машина буксовала, ребятам всё чаще приходилось выходить из машины и толкать её. Проезжали сто-двести метров, снова автомобиль останавливался, его приходилось толкать, отгребать снег из-под колес. В ход пошел уже матрац, который был в багажнике, потому что колесо пробуксовывало и для лучшего сцепления Николай Васильевич бросил под него матрац.

Дорога не находилась, а метель всё усиливалась. Отойдя на десять метров от машины, её уже трудно было рассмотреть. В очередной раз, крепко забуксовав, автомобиль несколько раз хрюкнул и заглох.

— Приехали, — Николай Васильевич вышел из-за руля, — бензин закончился. С такой дорогой она жрет его, как дурная. К тому же мы уже едем, если это можно назвать ездой, четыре часа. — Он посмотрел на часы. — Одиннадцать, однако.

— Что уже одиннадцать, неужели? — Ян тоже пытался рассмотреть циферблат своих часов сквозь летящий снег.

Метель не ослабевала, била по лицу, задувала за шиворот. Пока была цель, это было неприятно, но переносимо. Сейчас все стали ежиться и забрались в салон.

— Что будем делать, бать? — Андрей задал вопрос, который мучил и Яна.

— Что делать? Ждать, куда в такую погоду идти и что найдешь?

— Нас тут до утра занесет.

— Прямо, занесет. Главное не паниковать и не спать. Я вам дам одеяло укутаетесь. Новый год встретим в необычной обстановке. Выпить и закусить у нас есть. Жалко хлеба нет, ну один раз можно обойтись.

— А мы тут до утра не замерзнем? — Яна то ли от холода, то ли от волнения начало немного колотить.

— Не бойся, не замерзнем. Мороз небольшой, только ветер противный. В машине нормально, это не то, что в войну в окопе и мороз за тридцать.

— А вы, что войну застали?

— Да, последний год и ничего, как видишь, не замерз, живой.

— До Нового года сорок минут, — Андрей присветил фонариком свои часы.

— Ты батарейку береги, мало ли, как понадобиться, — строго сказал Николай Васильевич. — Давайте, наверное, праздничный стол готовить. Чего даром сидеть.

— Да, никогда еще не встречал Новый год в такой экзотической обстановке, — Андрей застегнул замок куртки под верх. Из машины выходить в метель не хотелось.

— В общаге сейчас тепло, светло и половина уже по первому разу отблевались, — Ян сообразил, что сморозил глупость в присутствии отца Андрея и замолчал.

— Парни, чего вы раскисли? Рассветет, найдем дорогу. Бензина где-нибудь стрельнем и поедем дальше. Чего раскисли?

— Нет, мы не раскисли, только до рассвета еще часов восемь, а так все нормально, — Андрей зябко кутался в воротник куртки.

— Старший матрос Новаковский, смирно! Не раскисать! Приступить к подготовке праздничного новогоднего стола! — Николай Васильевич командирским голосом отдал четкий приказ и Андрею ничего не оставалось делать, как приступить к его выполнению.

Он открыл дверь и с удивлением отметил, что ветер и снег сильно ослабели. Пурга почти закончилась. Все вышли из машины. Метель действительно, как ветром сдуло, морозец крепчал. В прогалинах туч даже мелькнула луна.

— Вот и погодка новогодняя, — с энтузиазмом сказал Николай Васильевич, — что бойцы, проводим старый год?

Ян тоже вышел из салона и удивленно осматривался. После темени метели просторы раздвинулись и небо поднялось. Ему показалось, что вдали мелькнул даже огонек. Николай Васильевич возился у багажника, рассматривая из чего бы соорудить праздничный стол. Ян вглядывался вдаль. Точно огонек и даже, кажется, не один.

— Андрюх, там, кажется, огни, — осторожно и негромко сказал Ян.

— Где? Какие огни? Когда, кажется креститься надо, — ответил Андрей, перепрыгивая с ноги на ногу и похлопывая себя по бокам.

— Нет, точняк огни. Посмотри, вон там правее.

Андрей напряг зрение, видимость еще была не очень, но вдали, справа действительно мерцали неверные огоньки.

— Бать, смотри, огоньки. Может это село, какое, а может ферма. Пойдем, посмотрим?

— Точно огни, — Николай Васильевич напряг зрение, — можно и сходить. Только это, кажется, что они близко, а на самом деле до них может быть несколько километров. По такому снегу пока дойдешь, ноги отваляться. Я не пойду, здесь останусь, машину не брошу. Вы с Яном можете сходить, если желание такое имеется. Только вдвоем и старайтесь замечать направление пути, чтоб не заблудиться. Возьмите канистру, если бензином разживетесь — это был бы выход.

Андрей и Ян переглянулись. Оставаться здесь и мерзнуть до утра такая перспектива не прельщала. Шлепать по глубокому снегу несколько километров тоже не хотелось, но это было хоть какое-то движение вперед. Решили идти.

Через двадцать минут от ходьбы с постоянным вытаскиванием ног из глубокого снега обоим друзьям стало жарко. Канистру нес Андрей, регулярно перекладывая её из руки в руку. Сейчас она была пустая и не тяжелая, а если будет полная и двадцать килограмм? Энтузиазма это не прибавляло, к тому же Николай Васильевич, наверное, был прав — за двадцать минут ходьбы огоньки не приблизились, а продолжали мерцать где-то вдалеке.

Ветер издалека донес, слабый звук непонятного происхождения. Внимание ребят было сосредоточено на огоньках и они пропустили, что правее огоньков что-то движется. Наконец они различили, что метров за пятьсот от них по белоснежной пустыне двигалась лошадь, запряженная в сани. Тот непонятный звук, который они услышали, оказался разговором, сидящих в санях. Разговаривали громко, нетрезво, пересыпая отборным матом.

Окончательно осознав, что движется впереди, оба друга не сговариваясь, начали громко кричать и размахивать руками, как два Робинзона. В санях их услышали и секунду посовещавшись, свернули в сторону. По глубокому снегу сани шли трудно и медленно, но наступил момент, когда Робинзоны и неизвестный корабль снежной пустыни встретились.

— Андрюша, це ты?

— Я дядь Сень, я! У нас бензин закончился и мы забуксовали.

— А батько дэ?

— В машине остался, тут недалеко.

— Ну, слава Богу, а то мы уже не знаемо, шо думать.

В санях сидело три здоровых мужика в овчинных тулупах. По запаху было слышно, что на задание они выехали уже заправившись. Самогонный перегар смешивался с запахом лошади и овчины. Ребят усадили в сани, набросили на них тулупы и сразу налили по кружке пахучей домашней водки, чтоб не заболеть. В тишине снежной ночи огурец хрустел, громче снега под полозьями. Еще минут через десять добрались до машины.

Минут пять уговаривали Николая Васильевича оставить машину до утра и ехать с ними в село. Он сначала упирался, но когда ему объяснили, что они сбились от твердой дороги метров на триста в сторону, согласился, понимая, что этот путь на санях проделать гораздо легче. В сани перегрузили все запасы и с большими трудами, часто помогая уставшей лошади, выбрались на дорогу. Она внешне почти ничем не отличалась от поля озимой пшеницы, но аборигенам было виднее, да и лошадка потянула сани веселее.

После двухсот граммов отменного самогона под теплым тулупом, Ян даже на секунду задремал, но тут, же вскинулся.

— Андрей, времени сколько?

Тот присветил циферблат часов фонариком, благоразумно прихваченным из автомобиля.

— Через пятнадцать минут Новый год.

— Эх, наверное, не успеем к бою курантов.

— Кто не успеет, мы не успеем? — задал обиженный вопрос двухметровый дядя Сеня. Он пронзительно свистнул, взмахнул вожжами, лошадка с шага перешла на рысь. Санки полетели быстрее. Дядя Сеня еще подбадривал тягловую силу всякими нецензурными выражениями, обвиняя бедную лошадку во всех смертных грехах. Та видимо прониклась и через считанные минуты экипаж с пассажирами въехал во двор дома с ярко горящими окнами.

Глава 3

— Быстро за стол! — эта команда дяди Сени была выполнена с особым энтузиазмом. На ходу снимая с себя верхнюю одежду, вся компания ворвалась в комнату, где стоял длинный стол, уставленный разной снедью. В углу сиротливо притаился телевизор, но внимание всех было приковано именно к нему. Серьёзный дядя, с нехорошей дикцией, читал, запинаясь, новогоднее поздравление советскому народу.

Восторг от появления «пропавших» быстро сменился новогодней эйфорией, потому что на экране телевизора изображение шамкающего дядьки сменилось на знакомый вид Спасской башни. Характерный перезвон курантов дал толчок к открытию и налитию разнообразных спиртных напитков. Разнообразие, которых, строго лимитировалось двумя наименованиями: Советское шампанское для дам и Водка для мужиков и отдельных примкнувших к ним, самых отчаянных дам.

Всё произошло быстро, буквально за считанные секунды, Ян выглядел обалдевшим. В одну руку кто-то ему сунул стакан, в другую — вилку с наколотым огурцом, начался бой курантов, а потом истошные крики «ура» и обнимания.

Слева рядом с ним располагался Андрей, так что обнимания с ним не принесли Яну каких-либо новых эмоций, но справа располагалась дородная, его роста, тетка в белой сорочке с красивыми черно-красными узорами на груди, причем грудь эта была пятого-шестого размера. Своей статью, в «вышиванке», с косой выложенной кругом на голове, она сильно напоминала Яну солистку хора имени Веревки. Во время обниманий, она чуть не удавила его в объемах своей груди, тем более что у него и так перехватило дух от крепкого самогона.

— Вы закусюйте, закусюйте, — тетка накладывала Яну в тарелку всяческую еду. — Де ж це вы так довго блукалы? Мы вже тут вси не зналы, що й думаты.

— В снегу застряли, — отвечал Ян с набитым ртом. Они нормально не ели целый день и сейчас всё это продуктовое изобилие вызывало у него жуткий аппетит.

— Ой, лышенько, це ж вы моглы зовсим замэрзнуты.

— Спасибо, всё обошлось. Спасибо, спасибо, — это уже касалось количества еды на тарелке, размеров которой явно не хватало для того объема разносолов, который хотела положить соседка.

— Та, вы йижте, йижте, вы ж з дорогы.

Опека грудастой тетки стала надоедать, Ян постарался переключить своё внимание куда-нибудь в другом направлении. Тосты следовали один за другим. Так как он кроме Андрея и Николая Васильевича за столом никого не знал, завязать беседу было не с кем. Он стал с интересом рассматривал лица, сидящих напротив. Все они были оживленными и веселыми, рты при этом, постоянно при деле: что-то грызущие, пьющие, либо просто разговаривающие. В комнате стоял обычный гам большой компании, не первый час сидящей за столом, когда внимание всех редко сосредотачивается на ком-то одном. Образуются отдельные «междусобойчики», ведущие собственные разговоры.

В дальнем конце стола мелькнуло лицо, явно выпадающее из общего сценария. Все присутствующие, за редким исключением, были солидные дяди и тети, а Яну показалось, что на другом конце сидит совсем юная девушка. Ему было неудобно рассматривать её личико. Во-первых, было далеко, во-вторых, он мог видеть её только в профиль, к тому же видимость постоянно перекрывал своей крупной фигурой дядя Сеня, исполняющий роль тамады. Ян несколько раз бросал взгляды в ту сторону, но каждый раз дядя Сеня произносил очередной тост, для этого вставал, закрывая собой весь горизонт. Наконец он временно успокоился, выпил и сел.

Ян снова посмотрел в нужном направлении и встретился взглядом с той, которая его интересовала. Девушка мгновенно опустила глаза и стала демонстративно ковырять вилкой в тарелке. Фигура дяди Сени теперь уже совсем не мешала, он вышел из-за стола покурить. Яну стало очень удобно рассматривать красавицу, чем он собственно и занимался, не отрывая глаз. Девушка, как бы ненароком снова посмотрела в его сторону, но тут, же опустила взгляд, увидев, что он просто пялится на неё.

Андрюха, кто это? — Ян толкнул локтем Андрея.

Тот не отреагировал, потому что непрерывно болтал с соседом слева и одновременно так же непрерывно жевал. Ян еще раз, посильнее стукнул Андрюху под ребра, на этот раз сигнал дошел до абонента.

— Ты что дерешься, совсем сдурел, под ребра на полный желудок? — Возмутился Андрей.

— Это она, — Ян не обратил внимания на возмущение друга, он, не отрываясь, смотрел на девушку.

— Кто она? У тебя, что от переедания сдвиг психики? Кто она?

— Вон там возле усатого дядьки сидит.

— Ну и что? Это тетя Клава, Клавдия Андреевна — тетка моя.

— Дурак, не с той стороны, девушка.

— А, эта? Это Наташка, сеструха моя двоюродная.

— Значит, её вправду зовут Наташа, — задумчиво, как бы про себя сказал Ян.

— Точняк, я её с пеленок знаю, — подтвердил Андрюха.

— Это она.

— Ты задолбал! Кто она? Говори толком.

— Ну, Снежана, Виолетта…, Наташа, — после последнего слова Ян расплылся в глуповатой улыбке. Именно в этот момент девушка снова посмотрела в его сторону, так получилось, что улыбка, как бы была адресована именно ей. Она быстро опустила взгляд в тарелку и зарделась. Румянец выступил у неё на щеках и порозовели уши.

Андрей нетрезво, удивленно и внимательно посмотрел на Яна.

— У тебя чего, совсем черепицу побило? Она ж еще маленькая, в школу ходит.

— Не в школу, а на первый курс.

— На какой курс? Я её с вот таких помню, — Андрей опустил руку под стол. Он уже изрядно захмелел и соображал с опозданием, — что, правда, на первый курс, ты ничего не путаешь? Хотя может быть. Я её не видел уже года три или четыре. Только всё это до лампочки, губы не раскатывай. Всё равно она маленькая, что ты к ней привязался, тебе, что баб мало? — Андрюха широко провел рукой, показывая сидящих вряд крутогрудых тёток.

— Ты не понял, я её люблю, на фига мне этот ассортимент. Познакомь меня с ней.

— Нет, у тебя точно крышу сорвало. Если это она, то ты ж с ней уже два раза знакомился. Первый раз — Снежана, второй — Виолетта, тебе, что третьего раза не хватает? Слушай, Ян, скажи спасибо, что ты мне друг, а то я бы тебе сейчас морду набил. Оставь ты ребенка в покое и меня в том числе. Выпить спокойно не даешь.

— Набей! Набей другу морду за то, что он в твою сестру влюбился. Садист!

Диалог набирал обороты, хорошо, что почти все встали из-за стола на перекур и никто не обращал на них внимания.

— Ты поосторожней в выражениях, а то сразу — садист. Я просто сеструху свою защищаю, младшенькую, а ты тянешь к ней свои ручонки липкие, похотливые. Не забывай она родственница моя, — Андрюха пьяно икнул, посмотрел на Наташу, — что характерно довольно близкая.

— Это просто отлично, у тебя есть шанс отдать сестру в надежные руки.

— Это в твои, что ли? — Андрей наклонил голову и стал внимательно рассматривать ладони Яна. — Я не понял, ты, что мне в родственники набиваешься?

— Может, и набиваюсь, но прежде чем жениться, можно мне с невестой познакомиться?

— Ну, ты упертый, я ж тебе говорю: маленькая она еще.

— Андрюха, по-моему, ты просто балбес, какая она маленькая, посмотри? Ты просто не заметил, как она выросла, смотри какая красавица.

— Насчет красавицы, пардон, это мы сами разберемся, по-семейному, а вот насчет «балбеса», это ты зря. Ты ж вроде в родственники мылишься, а обидные слова говоришь и кому?! — Андрей многозначительно поднял вверх указательный палец. — Мне, двоюродному брату своей будущей жены. Это ты зря.

Андрюха хотел строго постучать этим пальцем по столу, но не попал по столешнице и чуть не свалился со стула.

— О, да ты наклюкался, корешок мой Сенечка, — заметил Ян.

— Ничего подобного, трезв, как стекло, правда, немного остекленел с морозца, но всё в пределах нормы.

— Андрюха, ты вообще можешь нормально соображать? Ну, познакомь меня с ней, сам я чего-то робею.

— Это ты выпил мало, если бы выпил нормально, как я, то не робел бы.

Ян увидел, что девушка встала из-за стола и пошла прочь из комнаты. Он тут же подхватил Андрея подмышки и потянул его вслед. Они вышли в большую застекленную холодную веранду, где группками стояли несколько человек, мужчины курили. Девушка одна, в дальнем конце веранды, отвернувшись, смотрела в окно, в котором вряд ли можно было что-то увидеть кроме морозных узоров. Ян подтолкнул Андрея к Наташе, но тот и не думал обращать на неё внимание, только шарил по своим карманам.

— Ян, я, по-моему, сигареты где-то оставил.

Наташа, услышав голоса рядом с собой, обернулась. Андрей, наконец, её заметил.

— Натаха, привет. У тебя закурить не найдется? Я свои, где-то заныкал. А это Ян, но он говорит, что бросил курить. Наверное, брешет. Ян, у тебя нету закурить?

— Нет. Может, ты меня представишь девушке?

— Тебя, а что тебя представлять? Натаха, он говорит, что в тебя влюбился.

— Андрей! — Ян лупонул Андрея под ребра и покраснел, так что уши стали, как два раскаленных вареника.

— Натаха, чего он дерется? — Андрей схватился за бок. — Сам мне уже неделю только и поет: жить без неё не могу, жить без неё не могу. Представляешь, придурок, двадцать пять рублей угробил на букет. Приехал к тебе в общагу, а тебя нету, уехала. Представляешь, двадцать пять рублей, в кабак сходить можно. Но ты не думай, я тебя защищаю, ты ж моя сеструха, хоть и двоюродная. Я ж тебя вот такой помню, за гусями с лозиной гонялась.

— Андрей, ты закроешь свой рот? — Ян уже не выдерживал.

— Чего сразу рот? Ты сам меня просил познакомить, вот я вас и познакомил. А про гусей всё — истинная правда. Скажи, Натаха? Вот такая малюсенькая, — Андрей попытался наклониться поближе к полу, чтобы показать, какая малюсенькая, но чуть не упал, — росточком, как гусь, а деловая, как председатель колхоза.

Ян увидел, что девушка возмутилась и собирается уйти.

— Наташа, вы извините его, он маленько перебрал. Мы сегодня почти ничего толком не ели, в снегу застряли, вот его и развезло, а так он отличный парень.

— Я знаю… с детства. Он вам про меня уже всё рассказал или только про лозину и гусей?

— Нет, ничего не рассказывал. Я вообще только что узнал, что вы его сестра.

— А целую неделю вы ему про кого рассказывали?

— Про вас, только я не знал, что вы это вы. То есть я знал, что это вы, только не знал, что вы с Андреем родственники.

В доме и на улице начались какие-то энергичные приготовления. Все вдруг стали искать свою верхнюю одежду, надевать шапки и шарфы. В дверях на выходе образовалась очередь. К ребятам подошел дядя Сеня, обнял их своими могучими руками.

— Наталка, забирай хлопцев, выходите на улицу. У нас тут есть один изобретатель-рационализатор, так он, растуды его, целый месяц новогодний фейерверк готовил. В область за химикатами ездил. Говорит, что будет, как в Москве на Красной площади.

Наташа, недовольно хмыкнула и упорхнула вглубь дома. Ян помог одеться Андрею, тот никак не мог попасть в рукава.

Во дворе собралась толпа, все участвующие в празднествах еще и соседи набежали. Местный «Нобель» вбил в землю приличный деревянный кол и сейчас к нему прилаживал штуку, похожую на большую конфету. Ракета выглядела празднично, обмотанная блестящей фольгой разных цветов.

— А, не гахнет? — сомневались два мужика с сигаретами.

— Та, ну, что ж вы делаете. Вы б еще костер под ней развели, — возмущался местный Эдисон, — отойдите с цигарками, ну, никакой техники безопасности.

Дядя Сеня тоже смотрел на приготовления с недоверием:

— Семён, ты хоть мне и тёзка, но ты поосторожней. Смотри, хату мне не спали. Ты эту заразу хоть бы за двором воткнул, что ли, а то сомневаюсь я что-то.

— Семён Кузьмич, вы ж меня знаете, всё будет, как в лучших домах, как на ВДНХ, даже лучше.

— Вот именно, знаю. Поэтому и предупреждаю. Ты думаешь, я забыл, как ты в прошлом годе жигуленок бригадирский из грязи вытаскивал? Так зацепил, что не только бампер, но и мотор отвалился.

— Так тож не я, то Мыкола дёрнув, а надо было потихоньку. Я ж ёму командував. А тут в меня точный расчет, на медицинских весах, усе чисто дилыв, як в аптеке — всё по полочкам и на каждой полочке бирочка. Древний китайский рецепт, они еще против Чингисхана такими ракетами воевали, я только немного усовершенствовал. Та отойдите вы с цигарками, — отгонял самых любопытных пиротехник.

— Ото ж, я и переживаю, что китайский. Может они вспомнили про Даманский и тебе гадость, какую подсунули. У нас сейчас с ними напряжонка.

— Ну, то ж сейчас, а то тринадцатый век, секретный рецепт.

— Если он секретный, то где ж ты его взял?

— Друг дал, вместе в техникуме учились на ветеринарном, а ему какой-то историк с КГБ.

— А, что в КГБ историки?

— Та, там кого только нету. Не мешайте! Уже всё — закончил.

Семён стал отгонять народ на безопасное расстояние.

— Вы не переживайте, всем будет видно. Ракета полетит, а потом еще в воздухе три взрыва, называется «хризантема».

Ян искал Наталью. В белой шубке и в накинутом на голову платке, он её сразу не узнал. Она стояла с противоположной стороны двора у каменного входа в погреб совсем одна. Ян стал протискиваться сквозь толпу, отгоняемых Семёном людей, поближе к Наташе.

Семён поджег фитиль и начал обратный отсчет: «Десять, девять, восемь, семь, шесть».

На пятой секунде так бахнуло, что все присели, а ракета заискрилась снизу, подскочила метра на два вверх, потом метнулась в сторону, ударилась об дверь погреба и упала под ноги Наташе.

У Яна в голове, как будто щелкнул выключатель. Он толкнул стоящего впереди дядьку, сделал два шага, понял, что может не успеть и прыгнул на Наталью, сбивая её с ног. Они рухнули вдвоем, а за спиной взорвалось раз, потом второй и наконец, третий.

В воздухе весело летали части праздничного фейерверка, рассыпаясь разноцветными искрами. Деревянная дверь погреба горела. Оглушенный народ в изумлении смотрел на это безобразие, многие в лежачем положении. Семён на четвереньках по снегу пробирался к калитке, чтобы побыстрей смыться.

Тишину после взрыва нарушил тихий, почти шепот, голос дяди Сени:

— Семён, я ж тебя предупреждал за эти «хризантемы», ну, держись, теперь убью.

Семён вскочил на ноги и бросился бегом в узкий проем калитки, за ним следом дядя Сеня.

Ян лежал на Наталье, в ушах стоял звон, но сквозь гарь он ощущал запах её волос и тонкий приятный запах духов. Они лежали щека к щеке, так что губы Яна располагались, как раз у ушка девушки.

— Ты жива, — он первый раз в жизни, сказал ей ты, — с тобой всё в порядке?

— Спасибо, если ты меня не раздавишь, останусь жива.

Если честно, то Яну было очень уютно и удобно. Он ощущал своей щекой бархатистую кожу её щеки и даже, вроде бы как нечаянно ткнулся носом ей в ушко. Всё было просто прекрасно, к сожалению надо было вставать.

Куртка Яна дымилась, когда они вышли из-за каменного выхода из погреба, именно он спас их обоих от взрыва. На них посыпались только искры и ошметки от ракеты, но Ян так плотно укрыл Наташу, что на её шубке не было, ни одного прожога, чего не скажешь о куртке Яна.

Они вышли из-за погреба, как из-за декораций на театральной сцене. Чадящий дым от горящей двери и вымазанная сажей физиономия Яна усиливали эффект театральности, от куртки шел толи дым, толи пар. К Наташе только сейчас пришел испуг, она с удивлением смотрела на пятачок метра два в диаметре перед дверью, на котором не осталось ни грамма снега, а только почерневшая от взрыва прошлогодняя трава.

Именно в этом месте она стояла, когда ракета ударилась в дверь. Наташа с Яном вышли, взявшись за руки, в центр этого пятака, а все на них смотрели, как на пришельцев с того света.

— А, что? Хорошая пара, — сделал невозмутимый вывод, вмиг протрезвевший Андрей, — Наташка — красавица, а Ян, он тоже ничего, только морда замурзанная.

* * *

Деньги на новую куртку Яну собрали вскладчину все родственники Андрюхи, всё-таки спаситель первой красавицы рода Кириченко. Семён тоже не остался в долгу и пообещал всем всё вернуть, конечно, когда деньги будут — обещание не есть расточительство. Но одно обещание дядя Сеня из него не только вытряс, но и заставил выполнить. Уже на следующий день с утра, несмотря на праздники, Семён строгал и пилил — навешивал новую дверь в погребе.

Ян хоть и пострадал, но был счастлив. Всё оставшееся время до отъезда он провел с Наташей, насколько позволяли приличия сельского уклада. Поцеловал он её только один раз, когда они расставались, но эйфория от этого была больше, чем от ночи бурной плотской любви.

Теперь он точно знал, что девушки из третьей категории существуют и одна из них точно для него. Ему очень хотелось встретиться с Петром Андреевичем, познакомить его с Наташей, рассказать, как он её нашел. Про метель, про взрыв, который сразу разрушил между ними все преграды, но сразу после возвращения из Красноивановки началась сессия. Ян не был отличником, как Наташа и поэтому ему приходилось в поте лица готовиться к экзаменам, досдавать курсовые проекты и задания до которых не дошли руки во время семестра. Дня на всё это не хватало, приходилось частенько просиживать ночи напролет за конспектами и чертежами. Поездка к Петру Андреевичу снова откладывалась.

Однажды он проезжал мимо кладбища, на котором они были летом вместе с Петром Андреевичем. В этот день Яну надо было срочно отвезти конспект на Черемушки к однокурснику, поэтому он сразу после экзамена, несмотря на бессонную ночь, двинулся в путь. Погода была холодной и промозглой, обычная одесская зима. В автобусе было тепло и нашлось даже свободное место у окна.

У ворот кладбища Ян снова увидел большую красивую машину и того же мужчину с седыми висками. Он никак не мог вспомнить, где же он его видел. Ян выскочил из автобуса и быстрым шагом пошел за мужчиной вглубь кладбища, чтобы подойти поближе и рассмотреть.

Мужчина шёл по аллеям, осматриваясь, видимо он плохо знал дорогу. Ян следовал за ним, не приближаясь слишком близко, ему хотелось узнать: к кому же тот пришел? Может быть, это дало бы толчок памяти.

Наконец мужчина подошел к невысокой оградке, за которой располагались два совсем одинаковых памятника со звездочками наверху. К металлическим пирамидам был привинчены фарфоровые потемневшие фотографии и таблички с фамилиями и датами прожитых жизней.

На одной было написано: «Зозуля Петр Андреевич. 1926–1978». Ян остолбенел, а мужчина положил на могилку цветы и застыл в задумчивости. Так он постоял несколько минут, достал из кармана плоскую стальную фляжку, налил себе в маленькую блестящую рюмку, выпил без закуски.

Ян стоял у него за спиной, он не мог у него не спросить: «Вы были знакомы с Петром Андреевичем»? Солидный мужчина в красивом костюме и стильном галстуке в крупную полоску повернулся и посмотрел на Яна. В его глазах отразился интерес, затем недоверие, наконец, радость. Он собрался о чем-то спросить Яна, но…

— Молодой человек, молодой человек, спать ночью надо, а у нас конечная — автобус дальше не идет.

Ян вскочил с кресла, натянул шапку, взял в руку дипломат с конспектами и вышел из автобуса. Теперь он точно знал, где он видел мужчину с сединой на висках.

Ян быстро нашел квартиру одногруппника, отдал конспект. Ему снова не терпелось вернуться к воротам кладбища. Он вышел на остановке напротив ворот, перешел через дорогу. У ворот никого не было, ни цветочниц, ни лотков с церковными товарами, ни машин. Даже сами ворота были закрыты, войти можно было только через калитку. Он по памяти прошел тот же путь и вышел к низенькой оградке, за которой помещались два памятника со звездами. Он присел на скамеечку, вкопанную рядом, и долго рассматривал фотографию, на которой был изображен тот самый бравый морячок в бескозырке и без усов щеточкой с обложки зачитанной книжки из сейфа Петра Андреевича Зозули.

Эпилог

Апрельское воскресенье выдалось теплым и безоблачным. Солнце светило так ярко, что смотреть на морскую рябь можно было, только прикрыв глаза ладонью, как козырьком. Вдалеке яхта с белоснежными парусами и светло-коричневым корпусом рассекала морские небольшие волны.

— Крейсерская, — довольным тоном сказал Андрей.

— «Александр Грин», корпус из тикового дерева, — тоном знатока подтвердил Ян, стоящий на коленях и нарезающий хлеб для импровизированного стола устроенного друзьями на склоне, ведущем к пляжу Ланжерон. Они выбрали укромное местечко с сочной яркой весенней травой, разложили газетку, на которой уютно расположились кроме батона хлеба, банка баклажанной икры, порезанная в гастрономе докторская колбаса и неизменные плавленые сырки, тут же лежали две бутылки портвейна. Ян закончил застольные приготовления и пригласил друга:

— Садись уже, памятник. Ты с ладошкой у лба, как тот матрос на площади Потемкинцев.

— Нет, там совсем другой сюжет — люди рубль нашли, а здесь просто красота природы, торжество жизни, так сказать.

Андрей откупорил вино и налил в подставленные Яном стаканы.

— Ну, давай, Ян, не чокаясь. Помянем Петра Андреевича, нормальный был мужик.

Они выпили в тишине, некоторое время молчали, медленно пережевывая колбасу, прищурившись, глядя на море, где безмолвно бороздила просторы красавица яхта.

— Рассказывай, как там было, — нарушил молчание Андрей.

— Как и везде. Людей много, каждый своим занят. Ты знаешь, я ведь раньше и не знал, что есть такой день специальный, один в году — поминальный. Случайно узнал, вот и решил пойти проведать Петра Андреевича.

— Правильно сделал и то, что помянуть решил, правильно, а то, как-то не по-людски.

— Я ведь почти полгода думал, что он жив, всё собирался поехать. Иногда так хотелось ему рассказать о чем-то, но всё время, то одно, то другое. Я с ним даже мысленно дискутировал, как с живым, а он уже умер.

— Да, жизненная суета уводит нас от главного в жизни.

— Хотя всё равно, даже, если бы я собрался поехать к нему, всё равно бы не успел. Он ведь умер сразу после нашей встречи, когда сбежал из больницы, в первую же ночь. Я как раз ехал в поезде домой.

— Конечно, с инфарктом бегать по городу, еще по такой жаре, это ведь в июле было?

— Да, в самом начале. Я сейчас так жалею, что ни разу не рассказал о своих путешествиях в другие миры, может это ему помогло бы?

— Может быть, помогло, а может, и нет. Может он сейчас вообще в каком-то из миров жив и относительно здоров. Нашелся крепкий решительный врач, не отпустил его из больницы, заставил его лечиться, соблюдать режим. Отвадил его от курева и вина…

— Может, хотя вряд ли. Мы же с ним тогда, в его последний день жизни, еще и «чекушку» прямо там на кладбище выпили, а ему спиртного после инфаркта и в рот брать нельзя было.

— Наверное, еще и покурили?

— Покурили. Попробуй его, переубеди. Он по-другому жить не умел и не хотел. Может, поэтому и умер. Странная у человека судьба вышла. Вроде бы и жил всегда так, как хотел, а жизнь получилась какая-то — через пень-колоду. Сын — стяжатель, жена — стерва, подруги — проститутки.

— Вроде бы и так, а человек хороший был, людьми уважаемый. Его все любили, даже Тимофеевна.

— Да, а специалист, какой. — Ян помолчал, ковыряя вилкой в банке с икрой. — Я ведь сегодня на кладбище познакомился с Тимофеевной — женой Петра Андреевича. Приглашала меня на поминки на годовщину смерти. Теперь ходит на могилку, плачет, а сколько она ему крови выпила.

— Слезы эти может быть — крокодильи, а может, и нет, может, это она его так любила, боролась за него.

— Боролась, пока не победила.

— Ну да…, а ты себя на кладбище больше не встречал?

— Нет, после зимы ни разу у меня такого не было. Никаких перелетов, но я всё-таки надеюсь, а вдруг попаду на свадьбу к Броне.

— Не выходит она у тебя из головы. А скажи, интересно на себя посмотреть через тридцать лет?

— Нет, всё равно — это только одна из версий развития. По другой, я к этому времени уже давно могу лежать рядом с Петром Андреевичем.

— Нет, ты так рано не ляжешь, тебе Наташка не даст. Ты, кстати, еще её не обрюхатил?

— Тебе с подробностями докладывать или только общие положения?

— Ты не умничай, я её старший брат и отвечаю за неё перед всей семьей, если что морду начищу, не посмотрю, что ты мой лучший друг.

— Ой, хранитель нравственности, ты лучше за собой смотри. Шурин, будущий. Мы с Натальей решили зимой пожениться, осенью подадим заявление, а потом и свадьба.

— Свадьба, — задумчиво повторил Андрей, — вот и закончится твой постпубертатный период. Заведешь себе жену, детей выводок и всё! Не будет у тебя других миров, только один, реальный.

— Это как сказать. По своему желанию в другой мир не перепрыгнешь, а когда это случиться одному богу известно. Так что поживем — увидим, скучно, я думаю, не будет.

10 июля 2012 г.

Content

Александр Серёгин
Нереальные хроники постпубертатного периода

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Эпилог