Диана Уинн Джонс

«Моя тетушка — ведьма»

Эта книга — для Элли

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Тетушка Мария обострилась у нас сразу после папиной гибели. Знаю, так говорят про болезнь — и это я нарочно. Крис считает, что вся наша история больше похожа на карточную игру, где проигрывает тот, кому сдают даму пик. У этой игры и название подходящее — «Черная Мария», или «Ведьма». Может быть, Крис и прав.

Это первая моя запись в дневнике на замочке, который папа подарил мне на то кошмарное Рождество, только, по-моему, тут не все понятно и надо кое-что объяснить. Папа бросил нас в начале декабря и машину тоже забрал. Нежданно-негаданно позвонил из Франции и объявил, что сбежал с дамой по имени Верена Бланд и назад не вернется.

— Верена Бланд! — отчеканила мама. — Ну и имечко!

И так она это сказала, что стало ясно: дело не только в имечке.

Крис с папой не ладил. Он прошипел:

— Скатертью дорога!

И тут же страшно обозлился на меня: ему показалось, будто я только об одном и думаю — что папа уехал вместе с романом, который я писала и держала в машине, в тайнике над радио. То есть на самом-то деле я очень горевала из-за папы, просто у меня это так проявлялось. Я тогда считала, будто пишу шедевр, и хотела получить его обратно.

Папе, конечно, пришлось вернуться. Что характерно. Дома у него осталась куча нужных вещей. Вот он и приехал за ними под Рождество. Думаю, к тому времени Верена Бланд уже испарилась, поскольку папа привез маме колье, а Крису — новый калькулятор. А мне подарил симпатичную толстую тетрадь в твердой обложке и с замочком, запиравшимся на ключик. Я ужасно обрадовалась и из-за этого забыла попросить папу отдать мне роман из машины, а потом тем более забыла: у мамы с папой случилось несколько диких скандалов с рычанием и воплями, и в конце концов мама потребовала развода. Представляете, мама первая заговорила про развод — это у меня до сих пор в голове не укладывается! У папы, по-моему, это тоже в голове не уложилось. Он жутко взбесился, выскочил из дома, хлопнув дверью, сел в машину и укатил без всех своих нужных вещей, за которыми приезжал. А с ним укатил и мой роман.

Похоже, папа поехал навестить тетушку Марию в Кренбери-он-Си. К тетушке Марии он всегда относился крайне почтительно, хотя она ему даже не родная, а просто жена дяди. Но до нее он так и не добрался: на Кренберийском утесе машину занесло на гололеде и она рухнула с обрыва в море. Был прилив, поэтому папа мог бы и выбраться. Если бы не сломанный замок на водительской двери. Он был сломан уже полгода, и даже за руль приходилось забираться с противоположной стороны. Полиция решила, что пассажирская дверь распахнулась и вода хлынула внутрь и смыла папу, пока он был в шоке. Ремень был отстегнут, но папа мог и не пристегнуться. Он часто забывал. В общем, его так и не нашли.

Назначено доследование.

Это моя следующая запись. Мама не понимает, кто она — вдова, разведенная или замужняя женщина. Крис считает — вдова. Ему стыдно, что он тогда сказал: «Скатертью дорога!» — и он прямо набросился на меня, когда я сказала, что папу, может быть, подобрала подводная лодка, где никто не говорит по-английски, или он уплыл во Францию — да мало ли.

— Вечно эта Мидж лезет со своими счастливыми концами, — сказал Крис.

Ну и пожалуйста. Да, я люблю, когда все хорошо кончается. Вот я и спросила у Криса: а что, если плохой конец, то сразу правдоподобнее? Крис ничего не ответил.

Маму мучают угрызения совести. Она дала отставку Нилу Хольстрому, а я думала, у нее с Нилом будет любовь.

Вообще-то я не знаю, так ли уж Нил нравился маме, я еще тогда про это написала, просто мне хочется быть беспристрастной. По-моему, Нил похож на уховертку. Чтобы откупиться от него, мама приобрела за бесценок его жуткую развалюху-машину, и это было, конечно, нехорошо с ее стороны, хотя я была рада от него отделаться. Совесть маму замучила — просто кошмар. Мы с Крисом тоже стали какие-то странные, одновременно вялые и взвинченные, и у нас все из рук валилось. В дневнике у меня огромные пробелы: не было сил что-либо писать.

Больше всего мама мучилась совестью из-за тетушки Марии. Мол, это все она, мама, виновата, что папа поехал по гололеду повидаться с тетушкой Марией. Тетушка Мария заставляет Лавинию — свою компаньонку и экономку — звонить нам два раза в день: это она проверяет, все ли у нас в порядке. Мама утверждает, что для тетушки Марии папина смерть стала таким же потрясением, как и для нас, и нам надо относиться к ней по-доброму. Вот мы и относились к ней по-доброму, даже слишком. А потом вдруг оказалось, что мы зашли совсем далеко и теперь по-злому уже невозможно. Тетушка Мария все названивала и названивала. Если нас не было дома или если дома был только Крис и не подходил к телефону, тетушка Мария обзванивала всех наших знакомых, даже Нила Хольстрома и всех прочих, до кого только могла добраться, — мол, мы «пропали» и она места себе не находит от беспокойства. Она звонила нашему врачу и нашему стоматологу и даже умудрилась позвонить маминому начальнику — домой. Мама попала в ужасно глупое положение, и с тех пор нам пришлось следить, чтобы после четырех кто-нибудь всегда был дома и подходил к телефону.

Обычно к телефону подходила я. Мама тогда часто задерживалась на работе, потому что хотела на Пасху взять отпуск и провести его с нами. Следующая запись в моем дневнике именно про звонки тетушки Марии.

Крис прямо нутром чует, когда звонит тетушка Мария. Говорит — телефон звонит этак мягко, но настойчиво, и под этой мягкостью чувствуется стальная хватка. Стоит телефону зазвонить, как Крис тут же сгребает в охапку тетрадки и учебники и мчится к двери с воплем: «Возьми трубку, Мидж! Я занимаюсь!»

Даже если Криса нет дома и предупредить меня некому, я сразу понимаю, кто звонит: первое, что я слышу в трубке, это голос телефонистки, злой и задерганный. Тетушка Мария не снисходит до того, чтобы посмотреть номер в записной книжке, а потом набрать его. Каждый раз заставляет Лавинию звонить через телефонистку. Сама Лавиния никогда ничего не говорит. Зато в отдалении слышен крик тетушки Марии:

— Лавиния, вы дозвонились?

А потом — шорох и постукивание: это тетушка Мария берет трубку.

— Это ты, Наоми, дорогая? — говорит она трагически-напряженным голосом. — Где Крис?

Жизнь меня ничему не учит. Вечно держу трубку слишком близко к уху. Тетушка Мария знает, что Лондон — это очень далеко от Кренбери-он-Си, и поэтому кричит. И приходится кричать в ответ, а иначе она сердится, что ты шепчешь.

— Это Мидж, тетушка Мария! — кричу я. — Пожалуйста, называйте меня Мидж, мне так больше нравится!

Я говорю это каждый раз, но тетушка Мария называет меня только и исключительно Наоми, поскольку меня назвали Наоми Маргарет в честь ее умершей дочери. Потом я переношу трубку к другому уху, а первое тру. Я и так знаю, о чем она там вопит, — желает снова осведомиться, где Крис.

— Крис занимается! — надрываюсь я. — Математикой!

Это тетушка Мария уважает. Крис умудрился внушить ей мысль, что он математический гений и Его Занятия Священны. Жалко, я не знаю, как ему это удалось. Хотела бы я тоже внушить ей мысль, что я Будущий Великий Писатель и мое время ценится на вес золота, только, кажется, по ее представлениям право на честолюбие имеют одни мальчики.

В голосе тетушки Марии появляется низкая гулкая нота упрека.

— Я очень тревожусь за Криса, — заявляет тетушка, будто это я во всем виновата. — Мне кажется, он мало бывает на свежем воздухе.

Тут начинается самое трудное. Мне надо ее убедить, что Крис вполне достаточно бывает на свежем воздухе, не уточняя, зачем он туда ходит. Если я скажу, что он гуляет с друзьями, она либо решит, будто Крис мало занимается, либо станет названивать его друзьям — проверить, не вру ли я. Когда она позвонила Энди, я чуть не умерла. Я же не хочу, чтобы Энди плохо обо мне думал. Но если я отвечу неопределенно, тетушка Мария придет к убеждению, будто Крис Связался С Дурной Компанией. Тогда она примется названивать классному руководителю Криса. От этого я тоже чуть не умерла. С тех пор мистер Норрис спрашивает у меня, как здоровье тетушки Марии, каждый раз, когда мы сталкиваемся в школьном коридоре. Похоже, она произвела на него неизгладимое впечатление.

Но теперь я уже научилась с ней разговаривать. Крис ужасно удивится, если узнает, что ежедневно ходит играть в теннис с другом, у которого нет телефона. Потом мне приходится проделать то же самое с мамой. Мама тоже играет в теннис с мамой бестелефонного друга — которая вдова, на случай, если тетушку Марию это насторожит. Затем мы переходим ко мне. По неизвестной причине мне не полагается делать вообще ничего, даже бывать на свежем воздухе. Тетушка Мария говорит:

— Ах, Наоми, какая ты хорошая девочка — трудишься как пчелка, помогаешь маме вести дом!

С этим я соглашаюсь ради мира в семье, хотя меня каждый раз подмывает ляпнуть: «Честно говоря, мне пора бежать — надо заглянуть в нудистскую колонию, а по дороге поджечь церковь».

После чего тетушка Мария развертывает последние теории о том, что на самом деле произошло с папой, а затем расписывает, как она горюет. На этом этапе я могу предпринять только одно — то и дело умиротворяюще орать: «Да-а-а!» От этой части разговора мне становится ужасно тошно. Но все равно надо слушать, поскольку следующим пунктом тетушка Мария перейдет к тому, что у нее, кроме нас, не осталось родных, а потом — «ну когда же вы наконец приедете в Кренбери навестить меня?»

Вот тут я вынуждена вертеться как уж на сковородке. Тетушка Мария начинает нас завлекать. Она говорит:

— Крису будет очень удобно на диване, а если Лавиния переберется вниз в маленькую комнату, вы с Бетти можете устроиться у нее в спальне.

— Ужасно мило с вашей стороны! — отвечаю я. — Но у Криса, к сожалению, экзамен…

Вы себе не представляете, сколько у Криса бывает экзаменов. Крис не против. Он сам мне подсказывает, как наврать тетушке Марии. В чем мы с Крисом единодушны, так это в том, что ни за какие коврижки не поедем в Кренбери-он-Си. У нас сохранились кошмарные воспоминания о том, как мы туда ездили, когда были маленькие.

Теперь-то, конечно, у нас другие причины. Вот вам бы захотелось поехать туда, куда не доехал ваш отец перед смертью, да еще и пожить там? Нет. Вот и я откладывала тетушку Марию на потом изо всех сил. Получалось у меня блестяще. Несколько месяцев я отвечала ей вежливо, но неопределенно, и мы вовсю предвкушали пасхальные каникулы, и тут однажды вечером меня не было дома, к телефону подошла мама — и за несколько секунд все мои старания пошли насмарку. Когда я вернулась, то обнаружила, что она согласилась — даже не спросив у нас! — поехать втроем на Пасху к тетушке Марии.

Мы с Крисом были в бешенстве. Я сказала, что тетушка Мария, по-моему, думает только о себе, а совсем не о нас. Крис сказал:

— Мама, с какой стати мы должны ее ублажать? Тетушка Мария — папина тетка, и то не родная. Она не имеет права нам указывать!..

Но мамина совесть отдыха не знает. Мама сказала:

— Свинство не ехать, если она хочет нас видеть. Она несчастная одинокая старушка. Папа был ей очень дорог. Если мы приедем, она будет на седьмом небе от счастья. Мы едем. Отказаться — полный эгоизм, честное слово.

Вот потому-то мы все и очутились в доме тетушки Марии в Кренбери-он-Си. Приехали мы только сегодня вечером, и я уже в такой депрессии, что решила все записать. Мама сказала: если я всерьез намерена писать всякие гадости о тетушке Марии, то, уж пожалуйста, с условием, что тетушка никогда ничего не узнает. Поэтому я тяжело вздохнула и решила взять тот дневник в твердой обложке с замочком. Вообще-то я собиралась составлять там списки рыцарей Круглого стола и любимых поп-групп — я же не хочу, чтобы Крис добрался до них и потом издевался надо мной, — но пусть лучше на меня напустится Крис, чем тетушка Мария. Когда я это допишу, то запру на замок.

К несчастью, мама повезла нас на машине Нила. Она маленькая и медленная, а места для пассажиров в ней совсем мало, и гитара Криса всю дорогу больно упиралась мне в бок, к тому же когда машина нагружена, то подвеска жутко скрипит. Мы с Крисом предпочли бы поезд. Тогда не пришлось бы ехать по дороге через Кренберийский утес. Но мама пренебрегла нашими чувствами и напустила на себя этакий храбрый и жизнерадостный вид, который жутко бесит Криса, и мы покатили. Мы с Крисом старались не глядеть на новую, светлее соседних, секцию заграждения на краю обрыва, и мама, наверное, тоже старалась, но все равно мы видели ее, даже когда не смотрели. В деревьях и кустах там большая прогалина: весна еще толком не началась, и ветки без листвы совсем прозрачные. Папу, наверное, швырнуло через всю дорогу, слева направо. Я думала о том, каково ему было — ну, в последнюю секунду, — когда он уже понимал, что сейчас свалится. Но я ничего не сказала. Все мы притворились, будто не обратили на это место внимания.

Дом тетушки Марии ничуточки не улучшил нам настроения. Он старый-престарый и стоит на улице таких же старых домов, которые выглядят с ума сойти как живописно — всех оттенков кремового цвета. Дом не очень большой, но внутри кажется, будто он гораздо больше — можно сказать, даже роскошный и внушительный. Наверное, дело в массивной мрачной мебели. Правда, все комнаты почему-то темные и запах затхлый — похожий на привкус, какой бывает во рту, когда просыпаешься и понимаешь, что простыл. Мама запаха вроде бы не чувствует или не сознается, но все время удивляется, отчего тут так темно.

— Вот, может быть, если бы тетушка повесила нарядные занавески, — рассуждает она, — или сделала перестановку… Наверняка со стороны сада в дом попадает много солнца.

Тетушка Мария встретила нас известием, что Лавиния была вынуждена уехать, поскольку у нее заболела мать.

— Ничего страшного, — заявила она, тяжело топая к нам: ей приходится опираться на две палки. — Значит, Крис займет маленькую комнату. Я вполне способна обслуживать себя сама, если только кто-нибудь поможет мне одеваться и мыться, — и, Бетти, дорогая, вы же не будете возражать, если вам придется взять на себя приготовление еды?

Мама, естественно, ответила, что возражать не будет.

— Разумеется, это же ваша обязанность, — сказала тетушка Мария. — Вы ведь сейчас не работаете, не правда ли?

По-моему, подобное заявление огорошило даже маму, но она только улыбнулась и списала все на то, что тетушка Мария старенькая. Мама вечно так делает. Постоянно напоминает нам — мол, тетушка Мария выросла в те времена, когда у всех были слуги, и не вполне сознает, чего требует. А мы с Крисом думаем, тетушка Мария вообще выставила Лавинию в отпуск, только когда удостоверилась, что мы точно приедем. Крис говорит, Лавиния наверняка собирается увольняться. Он считает, всякий, кому придется жить с тетушкой Марией, и часу не вытерпит, захочет унести ноги.

— Обойдемся сегодня без ужина, — объявила тетушка Мария. — Мне достаточно стакана молока с кусочком сыра.

Мама увидела, какие у нас сделались лица.

— Мы можем пойти купить жареной рыбы с картошкой, — сказала она.

— Как?! В Кренбери?! — воскликнула тетушка Мария: можно подумать, мама предложила пойти прирезать миссионера или там почтальона. Потом она помычала, похмыкала и сказала, мол, если бедняжка Бетти так устала с дороги и не хочет готовить ужин, пожалуй, где-то там, у моря, и вправду, кажется, был лоток с рыбой и картошкой. — Хотя, полагаю, в это время года он не работает, — добавила она.

Крис вышел в ночь искать лоток, бормоча под нос нехорошие слова. Через полчаса он вернулся — побитый ветром и с пустыми руками: у пирса все было закрыто.

— И закрыто, по-моему, уже сто лет, — сказал он. — Ну что?..

— Какой хороший мальчик, так о нас заботится, — сказала тетушка Мария. — Мне кажется, у Лавинии где-то были вегетарианские ореховые котлетки.

— Я не хороший мальчик, я просто голодный, — отозвался Крис. — Где эти ваши треклятые котлетки?

— Кристиан!.. — ужаснулась мама.

Мы пошли и обыскали кухню. Там оказались две ореховые котлетки, яйца и еще кое-что, но только одна кастрюля и очень маленькая сковородочка, а больше почти ничего. Мама диву давалась, как Лавиния умудрялась тут готовить. Я решила, что она забрала с собой всю посуду, когда уезжала. В общем, мы приготовили что-то вроде ореховой яичницы с хлебом. Когда я накрыла на стол, тетушка Мария сказала:

— Сегодня у нас прямо пикник. Салфетки класть не нужно, дорогая. Поесть прямо кухонными приборами будет чрезвычайно интересно!

Я-то решила, она и правда так думает, поэтому не стала доставать салфетки, пока мама на меня не зашипела:

— Не глупи, Мидж! Она дает понять, что привыкла к салфеткам и к парадному столовому серебру. Пойди и найди.

Мама очень хорошо понимает вежливые способы, которыми тетушка Мария высказывает свои пожелания. Из-за этого на нее, на маму то есть, сразу навалилась уйма работы. Если она не побережется, то вообще не сможет отдохнуть. Например, именно из-за этого она начистила столовые приборы средством для полировки, скатала ковровую дорожку в передней, чтобы ночью никто не запнулся, поставила комнатные растения в ванну, заставила Криса завести все часы в доме (а их тут целых семь штук) и проводила тетушку Марию наверх, где мы с мамой раздели ее, заплели ей волосы в косички и взбили ей подушки именно так, как тетушка Мария сказала, что не нужно, раз Лавинии все равно нет, а потом аккуратно разложили ей одежду на утро. Тетушка Мария, конечно, сказала, что и этого от нас не требует.

— Завтрака мне тоже не нужно, раз Лавинии нет и некому принести мне его в постель, дорогая, — таков был последний запрос тетушки Марии.

Мама пообещала принести ей завтрак на подносе ровно в восемь тридцать. Отличный метод доведения до ручки. Я спустилась вниз и испытала его на Крисе.

— И вовсе не нужно приносить чемоданы в дом из машины, — сказала я. — Мы прекрасно поспим на полу, не раздеваясь.

— Ой! — вскинулся Крис. — Тьфу ты, забыл про чемоданы!

Он вскочил и бросился за ними и только потом понял, что я смеюсь. Он никак не мог решить, как ему быть — тоже смеяться или рычать на меня, — и тут сверху послышался вопль тетушки Марии. Мама, которая уже спустилась на полпролета, в панике метнулась обратно, испугавшись, что тетушка упала с кровати.

— Когда Лавиния здесь, я прошу ее всегда отключать газ и электричество ровно в десять, — прокричала тетушка Мария. — Но вы мои гости, так что можете оставить все включенным.

В результате я пишу это при свечке. По другую сторону свечки сидит мама и составляет длиннющий список всего, что мы завтра купим для тетушки Марии. Я читаю его вверх ногами: там есть и сковородки, и картошка, и рыбное филе, и садовые ножницы. Очевидно, в саду маму тоже попросили «не трудиться».

Вообще-то электричество мы не отключали до четверти одиннадцатого, чтобы при свете устроиться в комнатах. Маленькая комната Криса выходит на лестничную площадку и битком набита книгами. Я ему завидую. Конечно, я не против жить в одной комнате с мамой, но кровать там не очень большая и полно вещей Лавинии. Как сказала мама — не без лукавства, — похоже, Лавиния уезжала в большой спешке. Шкаф и комод набиты одеждой. Она оставила на подзеркальнике серебряные щетки для волос, а под кроватью — тапочки, и мама жутко разволновалась, как бы не нарушить у нее порядок. Серебряные щетки и фотографию Лавинии с матерью в серебряной рамке она переставила на верхнюю полку. Лавиния из тех людей, которые всю жизнь выглядят старенькими. Помню, когда я в первый раз приезжала сюда и была совсем маленькая, то думала, будто Лавинии лет девяносто. На фотографии Лавиния с матерью кажутся двойняшками — две сияющие старушки. На одной надпись фломастером «Мама», на другой — «Я», значит, точно не двойняшки.

А потом, в десять пятнадцать, когда мама доставала из ванны горшки с цветами, чтобы засунуть туда Криса — Крис считает, будто в ванне он моется, а по-моему, просто мокнет в собственной грязи, — кто-то замолотил в заднюю дверь. Крис открыл ее, мы с мамой подбежали к нему. Там стояла какая-то женщина и светила в нас ярким фонарем. Она была мамина ровесница, а может, и моложе, сами понимаете, как трудно бывает разобраться, и вся такая чистенькая и накрахмаленная, словно монашка.

— Вы, должно быть, Бетти Лейкер, — сказала она маме. — Меня зовут Элейн. Я ваша соседка, — добавила она, когда поняла, что нам ее имя ничего не говорит. И прошагала мимо нас с Крисом, будто мы были пустое место. — Я принесла вам фонарь, — объяснила Элейн, — поскольку решила, что к этому времени вы наверняка уже выключили электричество. Она на этом настаивает. Опасается ночных пожаров.

— Крис, — проговорила мама, — найди рубильник.

— Он здесь, за дверью, — сказала Элейн. — Дерните его, когда я уйду. Я пробуду недолго, только проверю, все ли вы правильно делаете. Мы очень рады, что вы смогли приехать ухаживать за ней. Вопросы есть?

— Нет, — ответила мама; вид у нее был несколько ошарашенный.

Элейн прошагала мимо нас в столовую, где прошлась туда-сюда, повертела своим фонарем, посветила на мамино вязанье, на мой дневник, на тетрадки и учебники Криса, сваленные стопками на стульях. Элейн была в черном макинтоше, туго перетянутом поясом, и еще очень худая. Я подумала: она, наверное, служит в полиции.

— Она не одобряет такой беспорядок, — сказала Элейн.

— Мы только начали распаковывать вещи, — униженно пробормотала мама.

Крис поглядел на нее волком. Он терпеть не может, когда мама перед кем-то оправдывается.

Элейн улыбнулась маме. От улыбки по обе стороны рта у нее появились складки, но я не назвала бы это настоящей улыбкой. А странно — ведь на самом деле Элейн даже красивая, честное слово.

— Вы уже поняли, что ее необходимо одевать, раздевать, мыть и готовить ей пищу, — отчеканила Элейн. — Вы сумеете втроем выкупать ее, да? Хорошо. Когда захотите вывезти ее подышать свежим воздухом, я прикачу вам кресло на колесах. Оно стоит у меня, поскольку здесь мало места. Пожалуйста, внимательно следите, чтобы она не упала. Я рассчитываю, что вы оправдаете доверие. Впрочем, мы все будем время от времени заходить к вам узнать, как идут дела. Итак… — Элейн снова огляделась. — Счастливо оставаться, — сказала она. И почему-то наградила Криса очередной странной улыбкой, после чего промаршировала прочь, бросив через плечо: — Не забудьте выключить электричество.

— Ничего себе раскомандовалась! — проговорил Крис. — Мама, ты знала, ради чего мы сюда приехали? Если нет, похоже, нас не за тех держат!

— Но ведь тетушке Марии действительно нужна помощь, — растерянно пролепетала мама. — Где этот рубильник? А свечи тут есть?

Свечей оказалось две. Мама добавила свечи в свой список, перед тем как лечь в постель — вот только что. Теперь она сидит на кровати и говорит:

— Постельное белье несвежее. Надо будет завтра все перестирать. Стиральной машины у нее нет, но поблизости наверняка найдется прачечная. — И дальше: — Мидж, ты уже, наверное, тысячу страниц исписала. Хватит, ложись спать, а то тетрадка кончится. — И как раз начала говорить: — И свечка тоже кончится, — когда в комнату ворвался Крис в одних трусах.

Он сказал:

— Я не знаю, что это. Оно лежало у меня под подушкой.

Швырнул что-то с размаху на пол и умчался.

«Оно» оказалось розовым, в рюшечках и с этикеткой «Св. Маргарита». Мы с мамой решили — это, наверное, ночная рубашка Лавинии. Последние пятнадцать минут перед сном мама потратила на удивленные охи и ахи по этому поводу.

— Похоже, ей пришлось уехать второпях, — сказала мама и хотела еще немного помучиться совестью, только сил у нее уже не было. — Она перебралась в ту комнату, чтобы освободить нам место. Ой, мне ужасно неловко…

— Мама, — сказала я, — если тебе становится неловко от вида чужой старой ночнушки, что же с тобой сделается, если тебе на глаза попадутся Крисовы носки?

От этого мама засмеялась. Уже забыла, что собиралась мучиться совестью, и теперь грозится задуть свечу.

ГЛАВА ВТОРАЯ

У Криса в комнате призрак.

Это я написала два дня назад. С тех пор события развиваются просто ужас как стремительно — по сравнению с ними даже улитки и те так и мелькают мимо на бешеной скорости. Я еле шевелюсь от скуки, мама зачем-то связала три рукава для одного свитера, а Крис ведет себя все хуже и хуже. Тетушка Мария тоже. Элейн и прочие миссис Ктототам уже сидят у нас в печенках.

Не понимаю, как тетушка Мария выносит жизнь в Кренбери без телевизора? Все дни похожи друг на друга — начинаются с того, что мама вскакивает с постели и будит меня, ведь ей нужно успеть приготовить завтрак, пока тетушка Мария не забухала в пол своей палкой. Пока я встаю, слышно, как тетушка Мария говорит за стенкой:

— Ничего страшного, дорогая. Очень интересно для разнообразия попробовать недоваренное яйцо — обычно я велю Лавинии варить яйца пять с половиной минут, но это, конечно, неважно…

Так было последние два дня. Сегодня мама сумела приготовить яйцо правильно, поэтому тетушка Мария переключилась на «Очень интересно есть сыроватые тосты, дорогая». От шума просыпается Крис и является — мрачный и грозный, будто потревоженный зверь из клетки: ррр, ррр! Вообще-то Крис совсем не злой. В первое утро я спросила его, в чем дело, и он ответил:

— У меня в комнате призрак. А так все нормально.

На второе утро он мне ничего не сказал. Сегодня я сама ничего у него не спросила.

Мама едва успевает проглотить чашку кофе, и тут тетушка Мария опять бухает в пол палкой — это мы должны помочь ей подняться. Наша обязанность — застегнуть ее на крючки в штуковину вроде корсета, похожую на блестящие розовые доспехи, а уж трусы у нее — это надо видеть. Крис видел. Говорит, из них вышли бы отличные шальвары для арабской танцовщицы — только для танцовщицы в шесть футов ростом и с очень, очень добропорядочной репутацией. Я представила себе тетушку Марию с самоцветом в пупке и чуть не померла со смеху. А тетушка Мария подлила масла в огонь — она сказала:

— Мои дорогие, у меня отменное чувство юмора. Поделитесь, что вас так позабавило.

Это было, когда мы с Крисом вели ее вниз. К этому моменту она была при всех регалиях, в твидовом костюме и двух нитках бус, а мама пыталась застелить постель тетушки Марии так-как-это-должна-была-бы-сделать-Лавиния-но-это-неважно-дорогая.

Потом тетушка Мария шествует в гостиную и царственно усаживается там. Почему-то гостиная — самая темная комната в доме, хотя из сада туда попадает много солнца. Один из нас обязан сидеть с тетушкой Марией. Это мы обнаружили в первый день, когда собирались втроем пойти по магазинам с длинным маминым списком. Крис ехидно проехался насчет того, что ждет не дождется познакомиться со всеми злачными местами в Кренбери, и тут тетушка Мария уловила, о чем мы говорим.

И заявила — своим особенным напряженным тоном на грани скандала:

— Нет, вы никуда не пойдете!

— Пойдем, — сказал Крис. — Мы сюда, знаете ли, отдыхать приехали.

Мама заткнула его — воскликнула: «Кристиан!..» — и объяснила про список.

— А вдруг я упаду? — воскликнула тетушка Мария. — Вдруг кто-нибудь позвонит в дверь? Как я открою?

— Вы же открыли нам, когда мы приехали, — напомнила я.

Тетушка Мария тут же превратилась в смиренную мученицу и заныла: мол, никто из нас не знает, что такое старость, и неужели мы не понимаем, что иногда она месяцами не видит ни одной живой души.

— Идите, мои дорогие. Подышите свежим воздухом.

Мама, естественно, тут же начала мучиться совестью — и, что не менее естественно, дома осталась я. Следующие триста часов я проторчала в коричневом кресле лицом к лицу с тетушкой Марией. Она обычно сидит на желтом парчовом диване с деревянными шишками, а к деревянным шишкам привязаны шелковые шнуры, чтобы у дивана не отвалились ручки. Ноги у нее тяжело стоят на ковре винного цвета, а руки тяжело лежат на набалдашниках палок. Тетушка Мария — женщина крупная. Я привыкла считать ее высокой и все время удивляюсь, что она гораздо ниже Криса и даже ниже мамы. Может быть, она вообще всего с меня ростом. Зато характер у нее великанский — до самого потолка.

Она говорит. Исключительно о своих приятельницах из Кренбери.

— Коринна Уэст и Адель Тейлор рассказали Зое Грин — у Зои Грин, дорогая, блестящий ум, она прочитала все книги в библиотеке до единой, — а Зоя Грин рассказала Эстер Бейли — Эстер пишет очаровательные акварели, с натуры, все говорят, не хуже Ван Гога, — и Эстер сказала, что я совершенно справедливо обиделась на слова мисс Фелпс. А ведь я столько сделала для мисс Фелпс! Раньше я посылала к ней Лавинию, а теперь даже не знаю, стоит ли. Мы рассказали Бените Уоллинс, и она говорит — ни под каким видом. Сельма Тидмарш передала ей все, что сказала мисс Фелпс. Сельма и Филлис — то есть Филлис Форбс, а не Филлис Уэст — хотели пойти поговорить с мисс Фелпс, но я сказала — нет, я подставлю другую щеку. Тогда Филлис Уэст пошла к Энн Хэвершем и сказала…

И та-та-та, и бу-бу-бу. В конце концов возникает такое чувство, словно тебя запихнули в какой-то пузырь, где стоит тот самый затхлый предпростудный дух, и в этом пузыре — только Кренбери с тетушкой Марией, и больше на свете ничего и нет. Слушаешь, слушаешь — и волей-неволей забываешь, что кроме Кренбери есть еще целый мир. От скуки я впадаю в одурь. В ушах у меня звенит. Тут уж и самое обычное вдруг покажется до боли интересным. Вот, например, когда я оглянулась и увидела снаружи на карнизе кота, это было прямо Рождество, или мой день рождения, или когда друг Криса Энди обращает на меня внимание. Настоящее чудо! Кот был серый, пушистый, с глупой приплюснутой мордой — обычно такие коты бывают до смерти скучные. Он таращился на нас сквозь стекло, открыв пасть и пуская слюни, а я глядела ему в плоские желтые глаза — они чуть-чуть косили, — будто кот был мне задушевным другом.

— Дорогая, ты меня совсем не слушаешь! — сказала тетушка Мария и повернулась поглядеть, на что это я уставилась. Побагровела. Тяжело поднялась, опираясь на одну палку, и затопала к окну, размахивая в воздухе второй палкой. — Кыш! Не смей сидеть у меня на окне!

Кот вытаращился на нее тупо и испуганно — и удрал. Тетушка Мария, отдуваясь, уселась обратно.

— Повадился в мой сад, — сказала она. — Охотится на птиц. Так вот, как я говорила, Энн Хэвершем и Роза Брислинг были очень дружны, пока мисс Фелпс это не сказала. Нет, только не думай, будто я сердита на Амариллис Фелпс, но мне было обидно…

После этого я могла думать только о том, как жутко она напустилась на этого кота. И ни слова не слышала. А потом стала ломать голову, что это за призрак у Криса в комнате. Может, Крис решил пошутить. А если нет — я сама не знала, чего хочу: чтобы это оказался призрак папы и он сказал бы Крису, где искать его тело, или нет. При этой мысли зубам у меня захотелось застучать, и от страха и волнения все прямо зачесалось.

— Дорогая, слушай меня, — сказала тетушка Мария. — Это интересно.

— Я слушаю, — ответила я. Она говорила про Элейн, которая соседка. Оказывается, я даже кое-что услышала. — Мы уже познакомились с Элейн, — добавила я. — Она вчера вечером заходила с фонарем.

— Дорогая, тебе не следует называть ее Элейн, — сказала тетушка Мария. — Ее зовут миссис Блэкуэлл.

— Почему? — удивилась я. — Она сама сказала — Элейн.

— Это потому, что я всегда ее так называю, — ответила тетушка Мария. — А тебе нельзя, это невежливо.

С тех пор я называю ее только Элейн. Элейн снова примаршировала к нам, в черном макинтоше, но без фонаря, одновременно с мамой и Крисом. Я услышала голос Криса, потом мамин и даже подскочила — счастливая, словно меня из тюрьмы выпустили. Наконец-то произошло хоть что-то настоящее! Потом дверь в гостиную отворилась — а там Элейн.

— Не уходи, дорогая, — сказала мне тетушка Мария. — Я хочу, чтобы ты осталась и я могла тебя представить.

Пришлось мне стоять на месте, а Элейн не обратила на меня ни малейшего внимания, как и вчера. Она подошла к тетушке Марии и поцеловала ее в щеку.

— Они купили вам продукты, — сказала она, — и я им показала, где что лежит. Разъяснить им еще что-нибудь?

— Они очень стараются, — сказала тетушка Мария. Теперь она стала вся веселая-веселая. — Изо всех сил. Не могу же я рассчитывать, что у них с первого раза все получится как надо.

— Ясно, — сказала Элейн. — Тогда я пойду и велю им стараться лучше.

Она не шутила. Вылитый Шеф Полиции, получивший указания от Великого Диктатора.

— Пока вы не ушли, — бодро сказала тетушка Мария, — хочу познакомить вас с моей маленькой Наоми. У меня очаровательная внучатая племянница!

Элейн повернула ко мне лицо.

— Мидж, — сказала я. — Мне больше нравится, когда меня называют Мидж.

— Здравствуй, Наоми, — сказала Элейн и промаршировала вон из комнаты. Я вышла следом и увидела, как она нависает над мамой с Крисом и горой пакетов с покупками и говорит: — Ваша задача — ни в коем случае не оставлять ее одну.

Мама — очень расстроенная и обиженная — сказала:

— Но ведь Мидж была дома.

— Я знаю, — угрюмо ответила Элейн, показывая, что именно этим она и была недовольна. После чего повернулась к Крису. Рот у нее превратился в черточку с двумя складками по бокам. — Ты, — сказала она. — Кажется, ты галантный юный джентльмен. Не сомневаюсь, в будущем ты охотно составишь тетушке компанию, не правда ли?

Мы решили, наверное, это она так кокетничает. Когда задняя дверь закрылась за Элейн с отчетливым щелчком, мы уставились друг на друга.

— Ну и ну, — процедила мама. — Похоже, Крис, ты сразил ее наповал. Кстати, насчет сразить: если она еще раз вздумает мне приказывать, я ее сражу, это точно. Что она о себе возомнила?!

— Думает, она шеф полиции при тетушке Марии, — сказала я.

— Вот именно! — воскликнула мама.

Потом мы разгрузили все мешки — и знаете что? Оказалось, в шкафчике у мойки есть морозильник, набитый продуктами под завязку. Там были и мороженое, и хлеб, и сосиски для хот-догов, и малина. Половина маминых покупок, как выяснилось, у тетушки Марии уже была. Крис все тщательно перерыл. Мама всегда поражается, сколько он ест: «Ты все еще голодный? Не может быть!» Я пыталась ей все объяснить на собственном опыте. Это самая настоящая одержимость, даже когда совсем сыт. Дело не в том, что ты голоден, а в том, что ты все время хочешь съесть еще что-нибудь.

— Да, — сказала мама. — Я именно об этом. Куда только в вас помещается? Как стыдно. Мы опять были несправедливы к бедняжке Лавинии. Она ведь оставила тетушке Марии столько припасов.

За ланчем Крис предъявил тетушке Марии претензии. Тетушка Мария надменно ответила:

— Я не сую нос в кухню, дорогой. К тому же замороженные продукты очень вредны для здоровья.

Крис, конечно, собрался указать на то, что в данный момент тетушка Мария ест именно замороженный горошек, но та опередила его и напустилась на маму.

— Дорогая, мне было очень неловко, когда Элейн зашла к нам. Подумать только — она застала вас с Наоми в таком виде. И ведь вы вышли так на люди!

— В каком виде? Как «так»? — хором спросили мы.

Тетушка Мария потупилась.

— В брюках! — прошептала она в смятении и ужасе.

Мы с мамой поглядели сначала на наши джинсы, потом друг на дружку.

— И прическа у Наоми очень неопрятная, — продолжала тетушка Мария. — Должно быть, она забыла сегодня заплести косы. Но ведь вечером вы обе переоденетесь, правда? На случай, если зайдут мои приятельницы.

— А как же я? — сладким голосом поинтересовался Крис. — Мне тоже юбочку надеть?

Тетушка Мария притворилась, будто не слышит его, и он добавил:

— На случай, если зайдут ваши приятельницы?

— Удивительно вкусный горошек, — громко сказала тетушка Мария маме. — Мне казалось, сейчас не сезон. Где вы его нашли?

— Он замороженный, — сказал Крис даже громче, чем она, но она притворилась, будто и этого не слышит.

Разобраться, насколько плохо слышит тетушка Мария, очень трудно. Иногда кажется, будто она глуха как пень, вот сейчас например, а иногда она сидит в гостиной и слышит шепот в кухне через две закрытые двери. Крис говорит, что главное — она всегда слышит именно то, что ее не касается. Это доводит Криса до белого каления. Он все пытался поиграть на гитаре. Когда он играет в комнатке на полпути наверх, закрыв дверь, мы с мамой его почти не слышим, однако стоит ему взяться за гитару, как тетушка Мария вся вскидывается и верещит:

— Что это за шум? В дом ломятся воры!

Крис бесится, и я его прекрасно понимаю: тетушка Мария ведет себя точно так же, когда я надеваю наушники от плеера. Даже если я совсем убавляю звук, чтобы из наушников шел только шорох, тетушка Мария все равно вопит:

— Что это за шум? Прорвало резервуар на чердаке?!

Мама заставила нас с Крисом пообещать, что мы не будем раздражать тетушку Марию.

— Это ее дом, лапоньки, — сказала она, когда мы попытались возразить. — Мы всего-навсего у нее в гостях.

— Ага, и вовсю отдыхаем на галерах! — огрызнулся Крис.

Мама как раз начищала бронзу тетушки Марии, поскольку тетушка Мария сказала, что Лавиния обычно чистит бронзу в этот день и она-конечно-совсем-не-рассчитывает-что-мама-станет-этим-заниматься.

На тех же основаниях мама переоделась в приличное платье и заставила меня надеть юбку. Юбка у меня с собой только одна — плиссированная, — и мама сказала:

— Мидж, я куплю тебе еще. Мы ведь у тетушки Марии в гостях.

— Круто, — сказал Крис. — А что, есть такое правило — гости должны во всем слушаться хозяина дома? В следующий раз, когда ко мне зайдет Энди, я прикажу ему поцеловать Мидж.

За это я стукнула Криса, а тетушка Мария заверещала, что с крыши падает черепица.

— Вот видишь? — сказал Крис. — Это же ее дом. Когда ты меня лупишь, от него отваливаются куски. Ах, злая, вредная Мидж — из-за нее рушится хорошенький тетушкин домик!

Наверное, он хотел меня посмешить, но тетушка Мария уже и меня допекла, и смешно мне не стало. Я на некоторое время перестала разговаривать с Крисом. Из-за этого, а еще из-за одури от скуки я сумела нормально поговорить с Крисом только несколько дней спустя. Ужасно глупо с моей стороны. Я же хотела спросить его про призрака — и не спрашивала.

По вечерам заявляются все приятельницы тетушки Марии. Это те самые, про которых она рассказывает каждое утро. Я думала, они старые карги, а оказалось — обычные женщины, почти все в элегантных нарядах и с элегантными прическами. Некоторые даже, можно сказать, молодые, вроде Элейн. Коринна Уэст и Адель Тейлор, пришедшие первыми, ровесницы Элейн и очень нарядные. Бенита Уоллинс, которая пришла с ними, больше похожа на то, что я ожидала, — у нее тяжелая походка, ноги под чулками забинтованы, и на ней шляпа и блестящая стеганая куртка. Судя по тому, с каким жадным интересом эта Бенита нас разглядывала, она заранее знала, что мы здесь, и не могла дождаться, когда можно будет нас проинспектировать. Все они — миссис Такие-то, и нам положено к ним так обращаться. Крис называет их всех миссис Ктототам и нарочно путает фамилии.

В общем, они заявились, и мама сделала всем по кружке кофе. Тетушка Мария беззаботно рассмеялась.

— У нас сейчас походные условия, Коринна, дорогая. Вот это Бетти, это Крис, и я хочу познакомить вас с моей племянницей, моей милой маленькой Наоми.

Она всегда меня так называет, и от этого мне сразу хочется говорить гадости, как Крис, только я никогда не успеваю придумать, что бы такое сказать, пока все эти тетки не ушли. Я — ничтожество и лицемерная тварь: ведь на самом деле я злюка не лучше Криса. Просто слова не выходят наружу.

Наверное, когда миссис Ктототам ушли от нас, сразу двинулись в соседний дом. Десять минут спустя к нам примаршировала Элейн в черном макинтоше, вооруженная своей улыбкой в две складки и стальным смешком. Когда Элейн смеется, это похоже на бой самых больших часов тетушки Марии — сначала низкий рык, а потом звяканье. Видимо, это она так проявляет общительность и дипломатичность. Элейн отбросила волосы назад и приперла маму к стене.

— На вас очень обидятся, — сказала она, — если вы станете подавать чай и кофе в кружках.

— О! Как же мне в таком случае поступать? — спросила мама, бросая все силы на противостояние Элейн.

— Советую найти серебряный чайник и лучший фарфоровый сервиз, — ответила Элейн. — И подать торт, если он у вас есть. Вы же знаете, какая она деликатная. Она будет сидеть и сгорать со стыда, но сама ни слова вам не скажет. — Элейн снова выстрелила в маму улыбкой в две складки. — Это намек. Провожать меня не надо, — добавила она и ушла.

— Она что, носит только этот черный макинтош? — спросил Крис громко, когда задняя дверь со щелчком закрылась. — Кажется, отращивает его, будто змея кожу.

Мы надеялись, что Элейн это слышала. Но все равно она победила — как всегда. Когда вскоре после этого заявились Эстер Бейли и еще три миссис Ктототам, мама достала лучший сервиз. Тетушка Мария не позволила мне помогать — она хотела представить всем свою «милую маленькую Наоми», — а когда помочь вызвался Крис, тетушка Мария сказала, что это женская работа.

— Я не доверяю ему свой лучший фарфор, — добавила она громким шепотом, обращаясь к Филлис Форбс и прочим миссис Ктототам.

Мама носилась туда-сюда как одержимая, а Крис молча бесился. Мне пришлось сидеть и слушать Эстер Бейли, которая на самом деле была вполне ничего и даже милая. Мы говорили о картинах и живописи и о том, какая ужасная, безнадежная задача — писать воду.

— Особенно море, — сказала Эстер Бейли. — То место, где прибой накатывается на песок и волна вся прозрачная и с кружевными краями.

Я хотела согласиться, но тут все перекрыл голос тетушки Марии. С чего Элейн взяла, будто тетушка Мария скорее сгорит со стыда, чем что-то скажет?!

— Ах! Прошу вас, простите меня! — закричала тетушка Мария. — Этот торт — покупной!

— Вот ужас-то! — тут же встрял Крис с другой стороны комнаты. — Я вам больше скажу, мама заплатила за него сама, и теперь мы едим фунтовые бумажки!

Бедная мама. Она свирепо взглянула на Криса, а потом кинулась извиняться, но Сельма Тидмарш и прочие миссис Ктототам хором загалдели, что на вкус он очень натуральный и для покупного торта «весьма неплох», однако тетушка Мария отодвинула тарелочку в сторону и демонстративно отвернулась от нее.

А Эстер Бейли сказала мне:

— Или волну с зелеными тенями и пенным гребнем.

Будто вообще ничего не произошло.

Когда она собралась уходить, то дала мне альбом.

— Это тебе, — сказала она. — Такие картины обычно нравятся девочкам вроде тебя.

— Простите меня, — сказала мама тетушке Марии, когда они ушли.

Я решила, что она извиняется за Криса, но тетушка Мария ответила:

— Ничего страшного, дорогая. Наверное, вы просто не нашли, куда Лавиния поставила формы для выпечки. К завтрашнему дню вы их обязательно отыщете.

На миг мне показалось, что мама сейчас взорвется. Но она глубоко вздохнула и вышла в сад, под дождь и ветер. Мне было видно, как она свирепо подстригает розы — вжик-щелк, словно каждый побег — это палец тетушки Марии, а я тем временем положила альбом Эстер Бейли на стол и стала его рассматривать.

Кошмар. По-моему, Эстер Бейли на самом деле чокнутая хуже Зои Грин. Или не соображает, что делает. На картинках были в основном феечки — маленькие, с крылышками, — или прехорошенькие девушки в чепчиках, но некоторые рисунки оказались непонятные и ни на что не похожие, и у меня от них в животе стало мерзко. Например, улица, запруженная толпой с какими-то оплывшими лицами, и по меньшей мере два лесных пейзажа, где у деревьев были злобные рожи и руки-ветви, будто в страшном сне. А одна картинка называется «Наказание непослушной девочки», и она хуже всех. Вся темная, кроме самой девочки, поэтому не видно, кто именно ее наказывает, но ее четкую светлую фигурку словно бы вдавливают чем-то под землю, а еще что-то схватило ее за длинные волосы и затягивает вниз, и в этом участвуют тонкие-тонкие черные щупальца. Лицо у девочки перепуганное — и неудивительно.

— Просто прелесть! — сказал Крис, роняя мне на плечо крошки — это он доедал остатки торта из фунтовых бумажек. — Смотри, маму опять пропесочивают.

Я выглянула в сумерки за окном. И правда — над мамой высилась Элейн, руки на поясе развевающегося черного макинтоша, а у мамы опять огорченный и униженный вид.

— Честное слово… — начала я.

Но тут тетушка Мария закричала:

— О чем вы там шепчетесь, мои дорогие? Когда больше двух, говорят вслух. Неужели опять этот кот? Кто-нибудь, позовите Бетти в дом. Ей уже пора готовить ужин.

Вот, в общем-то, почему я так и не поговорила с Крисом и ничего не писала в дневнике. Когда я ездила в скаутский лагерь, там и то было больше уединения, чем в доме тетушки Марии. Но я дала Торжественный Обет с сегодняшнего дня писать в дневнике хоть что-нибудь. Мне необходимо выпускать пар.

На следующий день все было то же самое — только утром мы с мамой ушли, а Крис послушался приказа Элейн и остался с тетушкой Марией. Представьте себе. Я еще даже моря не видела, кроме того дня, когда мы приехали и когда было уже почти темно и я старалась не смотреть на кусок нового заграждения на Кренберийском утесе. В то утро мы сначала долго бродили кругами — искали форму для торта, — а потом вверх-вниз по холмам и даже за город, где фермы, поля и леса, — искали прачечную. В конце концов мама сказала, что чувствует себя воровкой с добычей, и нам пришлось тащить тюк с грязным постельным бельем обратно домой.

— Отдайте мне, — сурово сказала Элейн, встретив нас на тротуаре перед домом. И протянула руку в черном рукаве. Мама встала в оборонительную позицию и прижала белье к себе, твердо решив не давать Элейн ничего. Это было глупо и смешно. Подумаешь, грязное белье.

Элейн улыбнулась в две складки и даже засмеялась — послышался рык без звяканья.

— У меня есть стиральная машина, — сказала она.

Мама вручила ей тюк и даже улыбнулась, и это выглядело, можно сказать, нормально.

Днем на лучший сервиз и торт заглянула Зоя Грин, а еще Филлис-не-помню-которая и еще одна миссис Ктототам, кажется, Роза. Мама испекла торт. Весь ланч тетушка Мария твердила маме — мол, это совсем ни к чему, — чтобы уж точно заставить маму это сделать, и все равно, расцеловавшись с Зоей Грин, крикнула:

— Вы испекли торт, дорогая Бетти?

Крис из своего угла громко ответил:

— Да. Она. Испекла. Торт. Вам по буквам проговорить?

Все сделали вид, будто не слышат, что было нетрудно: Зоя Грин токует, как глухарь. Она произносит длинные тирады с таким шепелявым пришлепыванием — можно его изобразить, если все время держать кончик языка между зубами.

— Внатит, это нафа довогая мавенькая Мамоми! — шлепает она. — Нет-нет, не говои, не говои! Я юбью фама догадыватьфя. Ты водилафь в конфе моябвя. Ты — Фтьевеф!

— Нет, она не Стрелец, а Весы, — сказал Крис. — А я Лев.

Но Криса никто не слушал — Зоя Грин все болтала и болтала про гороскопы и про Стрельцов, громко и долго, и к тому же еще и слюной брызгала. Она носит прическу из двух кичек — по одной над каждым ухом — и длинную развевающуюся юбку с лоскутным жакетом, все сильно засаленное. Она единственная из миссис Ктототам, которая и правда похожа на сумасшедшую. Я несколько раз пыталась втолковать ей, что родилась не в ноябре, но она впала в экстаз — из нее безудержно сыпались управляющие планеты и фазы перехода — и не слышала меня.

— Она мой драгоценный друг! — сказала мне тетушка Мария.

А Филлис Ктототам нагнулась к нам и прошептала:

— Душенька, мы ее очень, очень любим! Она, конечно, изменилась с тех пор, как ее сын… ну, об этом мы говорить не будем. Но она весьма уважаемый член общества Кренбери.

Они имели в виду, что мне положено закрыть рот и дать 3. Г. выговориться. Я посмотрела на Криса, а он посмотрел на меня, а потом завел глаза к потолку. Он хотел сказать — ненормальная. Потом я сидела и слушала и думала о том, почему же у меня до сих пор не вышло поговорить с Крисом, если мне так интересно узнать про призрака.

Потом мама принесла торт. Крис посмотрел тетушке Марии прямо в глаза и поднялся, чтобы обнести тортом гостей.

Тетушка Мария — тихо и обреченно — произнесла:

— Он его уронит.

Если это и не стало для Криса последней каплей, доконало его то, что Зоя Грин подалась вперед и уставилась на кусок торта, который он хотел ей передать.

— Фто это там? Надеюфь, там нет нифево, на фто у меня авейгия?

— Не знаю, не знаю, — ответил Крис. — Вон те штучки, похожие на изюм, на самом деле кроличьи какашки, так что если у вас аллергия на кроличьи какашки, лучше не ешьте.

Все, в том числе Зоя Грин, вытаращились на него, а потом стали делать вид, будто он этого не говорил. Но Крис схватил чашку с чаем и протянул Зое Грин и ее.

— Конской мочи не желаете?

Все разом застрекотали о чем-то другом, и посреди этого стрекотания мама сказала:

— Кристиан, я тебя…

К несчастью, я в это время отхлебнула чаю. И поперхнулась, и пришлось выбежать в кухню — прокашляться над раковиной. Сквозь кашель я снова услышала голос Криса. Очень громкий.

— Точно-точно. Притворяйтесь, будто я ничего не говорил! А еще можно сказать: «У него же переходный возраст и к тому же травма, ведь его отец свалился с Кренберийского утеса!» Да, свалился! Плюх!

А потом за ним захлопнулась дверь.

Скандал. Это был полный кошмар. У тетушки Марии сделался истерический припадок, и она визжала. Зоя Грин ухала совой. Я слышала, как мама плачет. Это был такой ужас, что я осталась сидеть в кухне. И дальше тоже был ужас.

Я стала громко кашлять и двинулась к входной двери, думая сбежать, как Крис, но дверь распахнулась, и в дом промаршировала Элейн — естественно, в черном макинтоше.

— Мне надо поговорить с твоим братцем, — сказала она. — Где он?

А у меня в голове вертелась только одна мысль: неужели между ее домом и тетушкиным налажена радиосвязь. Иначе откуда бы она узнала? То есть она могла услышать крики, но откуда она узнала, что все именно из-за Криса?!

Я смотрела ей в ясное суровое лицо. Глаза у нее жуткие, фанатичные — и не захочешь, а заметишь.

— Не знаю, — выдавила я. — Наверное, ушел куда-то.

— Тогда я пойду разыщу его, — сказала Элейн. И вышла за дверь, бросив через плечо: — Если я его не найду, передай ему от меня: чем выше заносишься, тем ниже падать. Правда. Я серьезно.

Зря она сказала про «ниже падать». Подобрала бы лучше другие слова.

Когда крик утих, я вернулась в столовую. Обе миссис Ктототам похлопали меня по руке и сказали:

— Ничего, дорогая, ничего.

Кажется, они решили, будто я расстроена, потому что мне стыдно за Криса.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Теперь я мучаюсь совестью не меньше мамы. Уже стемнело, а Крис до сих пор не вернулся. Тетушка Мария не закрывала рот.

— Вдруг он шел по берегу и поскользнулся на камне! — твердила она. — Если он сломал или подвернул ногу, никто даже не узнает! Дорогая, я думаю, вы должны позвонить в полицию — а ужин, конечно, можно не готовить!

К чему полиция, подумала я, если по его следу идет Элейн. А мама сказала особенным тоненьким и бодрым голосом, каким она всегда говорит с тетушкой Марией:

— Ах, тетушка, все будет хорошо. Мальчишки есть мальчишки.

Тетушка Мария не желала утешаться. Она утробно, зловеще нудила:

— И на пирсе в темноте очень опасно. Вдруг его унесло течением? Благодарение небесам, наша маленькая Наоми дома!

— Сейчас не удержусь и попрошусь купаться, — шепнула я маме.

— Только попробуй! — ответила мама. — Мало мне Криса — еще и ты туда же!

— Тогда заткни ее, — сказала я.

— Как вы сказали, мои дорогие? — вскинулась тетушка Мария. — Что нужно заткнуть?

Все это продолжалось, пока не хлопнула задняя дверь и в дом не промаршировала Элейн, размахивая фонариком, и не привела Криса. Она держала Криса за плечо, будто арестанта.

— Вот он, — сказала она маме. — Я сделала ему выговор.

— Как замечательно! Спасибо за помощь! — сказала мама и быстро и встревожено взглянула Крису в лицо. Вид у него был такой, будто он изо всех сил сдерживает смех, и я сразу поняла, что у мамы гора с плеч свалилась.

Тут наконец включилась и тетушка Мария.

— Ах, Элейн! — прокричала она. — Я с ума сходила от беспокойства! Вы его привели? Где вы его нашли? С ним ничего не случилось?

— На улице, — сообщила Элейн. — Как раз по дороге домой. Он цел и невредим. Верно, молодой человек?

— Да, если не считать раздавленного плеча, — пробурчал Крис.

Элейн выпустила Криса и притворно замахнулась на него фонариком.

— Больше ему такого не разрешайте, — сказала она маме. — Вы же знаете, она очень волнуется.

— Побудьте со мной, Элейн! — крикнула издалека тетушка Мария. — Я пережила страшное потрясение!

— Извините, не могу! — крикнула в ответ Элейн. — Мне пора кормить Ларри ужином!

И удалилась.

Прошла целая вечность, прежде чем я смогла спросить Криса, что сказала ему Элейн. Тетушка Мария усадила его рядом с собой и двадцать раз подряд поведала, как она беспокоилась. Она допытывалась, где он был, но времени ответить не давала. Крис воспринял все это более или менее юмористически, не то что раньше, и я решила — Элейн, наверно, успела стукнуть его по голове фонариком, не иначе.

— Да нет, просто схватила за локоть, и все, — сказал Крис. — А я говорю — вы что, арестуете меня именем закона? А она — грубите мне сколько хотите, молодой человек. Мне-то все равно. А ваша тетушка волноваться не должна, я этого не допущу.

— Не слышу! — встряла тетушка Мария. — Кто-кто волнуется?

— Я, — ответил Крис. — Элейн запугала меня, и я теперь трясусь, как заяц.

— Думаю, Ларри ходил на охоту, — рассудила тетушка Мария. — Он часто приносит зайцев. Интересно, не угостит ли он нас зайчатиной на этот раз? Люблю заячье жаркое.

Крис завел глаза к потолку и покорился судьбе. Сейчас он играет на гитаре, а тетушка Мария делает вид, будто и этого не слышит. То есть вроде бы Все Прощено и Забыто. Именно от этого меня жутко мучает совесть. Мы с мамой уложили тетушку Марию в постель, и она сидит, опершись на подушки, вся такая чистенькая и розовенькая в белой кружевной ночной рубашке, кудряшки заплетены в косички, и слушает по маминому приемнику передачу «Почитаем перед сном». Вылитый плюшевый мишка. Просто душечка. Мама попросила ее сказать, когда она захочет выключить свет, и она улыбнулась самой сахарной улыбочкой и ответила:

— Ах, когда вы соберетесь спать, тогда и выключим. Дадим нашей маленькой прилежной Наоми закончить сочинение.

Мне от этого ужасно тошно. Я перечитала дневник — и в нем полно диких грубостей в адрес тетушки Марии, а она считает, будто я пишу сочинение. Я даже хуже Криса — ведь я позволяю себе быть гадкой тайком от всех. Вот была бы я сострадательная, как мама! Мама — мой идеал. Она у нас хорошенькая-хорошенькая — и при этом веселая. У нее аккуратненький носик кнопочкой и красивый, чуточку выпуклый лоб. Глаза у нее всегда сияют, даже когда она устает. Крис очень похож на маму. У них у обоих огромные глазищи с длинными изогнутыми ресницами. Я им завидую. У меня ресниц раз-два и обчелся, и те какие-то тускло-коричневые, того же цвета, что и волосы, и совсем не украшают скучные карие глаза. Лоб у меня плоский. Я ни капельки не милая, и мне бы очень хотелось, чтобы тетушка Мария перестала наконец называть меня «милой маленькой Наоми». От этого я чувствую себя распоследней негодяйкой.

После этого меня окончательно скрутило, и нужно было обязательно поговорить с мамой, пока мы не задули свечку. Мы обе сидели в кровати. Мама курила, а я ревела, и мы боялись, что тетушка Мария вот-вот проснется и завопит, что в доме пожар. Было слышно, как она храпит, а Крис внизу мятежно терзает гитару.

— Бедненькая моя Мидж! — сказала мама. — Я тебя понимаю!

— Ничего ты не понимаешь! — всхлипнула я. — Ты сострадательная! А я даже хуже Криса!

— Тоже мне «сострадательная»! — фыркнула мама. — Да я полдня только и мечтаю зарезать тетушку, а Элейн я бы с удовольствием задушила хоть сейчас! Сначала мне было дико неловко, совсем как тебе, ведь тетушка действительно очень старенькая и иногда умеет быть чудо какой славной, и я держала себя в руках только потому, что мне вообще-то нравится ухаживать за старичками. А потом Крис сделал мне одолжение — устроил этот скандал. И я поняла: на свете есть вещи, которых я стараюсь не замечать. Знаешь, Мидж, жестокие чувства бывают у кого угодно.

— Но когда у тебя жестокие чувства, это же… плохо! — прорыдала я.

— Никуда не денешься, они все равно есть у всех, — пожала плечами мама, прикуривая вторую сигарету от первой. — И у тетушки тоже. Вот почему мы все так дергаемся. Она жуткая эгоистка и большая мастерица заставлять других работать на себя. Пользуется тем, что людям совестно замечать за собой жестокие чувства. Ну как, полегчало тебе?

— Не очень-то, — сказала я. — Она ведь вынуждена просить о помощи, потому что сама не все может, правда?

— А вот в этом, — отозвалась мама, выпустив облако дыма, — я, Мидж, сильно сомневаюсь. Я пристально за ней наблюдала — и, по-моему, не такая уж она и дряхлая. Вполне могла бы себя обслуживать, если бы захотела. Мне кажется, она просто убедила себя, будто не может. Завтра я попробую заставить ее сделать кое-что самостоятельно.

Тут мне стало легче. Наверное, маме тоже, — но особых успехов в том, чтобы заставить тетушку Марию делать что-то самой, она не достигла. Хотя старалась целое утро. Например, тетушка Мария говорит:

— Я оставила очки на буфете, дорогая, но это неважно.

— Так пойдите возьмите, — отвечает мама громким бодрым голосом.

Пауза, после чего тетушка Мария стонет с мягким укором:

— Я стала совсем старая, милая Бетти.

— Попробуйте, вдруг получится, — подбадривает ее мама.

— А вдруг я упаду? — предполагает тетушка Мария.

— Падайте, — говорит Крис. — Падайте носом вниз, и мы хорошенько посмеемся.

Мама свирепо глядит на него, а я иду и приношу очки.

Так все и шло, пока не объявился серый кот — он замяукал на нас из-за окна, чуть ли не расплющив о стекло уродливую плоскую морду. Тетушка Мария без малейших затруднений вскочила с дивана и прямо-таки побежала к окну, размахивая в воздухе обеими палками и истерически вопя «брысь, брысь». Кот ретировался.

— Что это вы? — поинтересовался Крис.

— Не потерплю, чтобы этот кот шастал по моему саду! — заявила тетушка Мария. — Он душит птиц.

— Чей он? — спросила мама. Она любит кошек, и я тоже.

— Откуда мне знать? — ответила тетушка Мария. Она так обозлилась на кота, что на обратном пути к дивану позабыла хотя бы раз опереться на палки. Мама подняла брови и поглядела на меня. Видала, мол?

Потом мы опрометчиво оставили Криса дома и пошли в сад поискать кота. Кота мы не нашли, а когда вернулись, Крис весь кипел от ярости. Тетушка Мария нежно его журила.

— Дорогой, я-то потерплю, но мои приятельницы огорчились до глубины души! Прошу тебя, дай слово, что больше не будешь так говорить!

Крис, конечно, получил по заслугам, но мама тут же вмешалась:

— Крис и Мидж, я сейчас наделаю вам бутербродов, и отправляйтесь дышать свежим воздухом. До вечера будьте любезны быть на улице!

— До вечера? — воскликнула тетушка Мария. — Но сегодня днем у меня здесь соберется Кружок Целительниц! Детям было бы очень полезно поприсутствовать на нашей встрече!

— Свежий воздух еще полезнее, — отрезала мама. — Крис очень бледный.

И точно. Крис выглядел так, словно сильно не выспался. Он был совсем белый, и у него опять вылезли прыщи. На протесты тетушки Марии (сегодня ветрено, скоро будет дождь, мы промокнем) мама не обратила внимания и силком вытолкала нас из дому с теплой одеждой и огромным полиэтиленовым пакетом еды.

— Сделайте мне одолжение, отдохните для разнообразия, — сказала она.

— А как же ты? — спросила я.

— Да ничего. Пока у нее будет это сборище, повожусь в саду, — ответила мама.

Мы вышли на улицу.

— Мама опять корчит из себя подвижницу, — сказала я. — Терпеть этого не могу.

Крис ответил:

— Ей нужно отработать свое чувство вины из-за гибели папы. Пускай, Мидж. — И улыбнулся — как обычно, будто все-все понимал. Казалось, стоило нам выйти из дому, и он снова стал самим собой. — Хочешь, скажу, что я вчера заметил на этой улице? Видишь дом напротив?

Он показал, и я сказала «да» и посмотрела. И тут тюлевые занавески на переднем окне дома дернулись, словно кто-то поскорее за них спрятался. А вообще это был домишко кремового цвета, мрачный, как и вся остальная улица, с крупными цифрами «12» на парадной двери.

— Номер двенадцать, — сказал Крис, шагая по улице. — Единственный дом на всей улице с номером, Мидж, если не считать номера двадцать два в дальнем конце, по той же стороне. Значит, сторона тетушки Марии — нечетная, да? А следовательно, дом тетушки Марии — номер тринадцать, как ни считай.

Крис всегда обращает внимание на числа. Раз замечает номера домов, значит, пришел в себя, решила я. И ответила, что да — наверное — номер тринадцать, и мы смеялись всю дорогу до берега моря. Там было очень ветрено и пустынно, но при этом почему-то очень аристократично. Крис крикнул, мол, даже бетонные сараи и те изящные. И правда. Мы прошли мимо детского бассейна и унылой площадки с качельками и вышли к морю. Был прилив. Волны вовсю бились о набережную, серые, свирепые, и то и дело захлестывали тропинку. Ноги у нас промокли, а грохот стоял такой, что мы перекрикивались, а потом во рту долго было солоно. Нам встретился только один человек — только один на всей набережной, — и тот у самого начала: пожилой господин, застегнутый в твидовое пальто, который попытался вежливо приподнять перед нами твидовую шляпу, но только притронулся к ней рукой, чтобы ее не унесло ветром.

— Доброе утро! — прокричали мы.

— Добрый день! — прокричал он в ответ.

Очень точная поправка. Было уже за полдень. Правда, мне всегда казалось, что «день» начинается только после ланча, а мы еще не ели.

Когда мы оказались возле пирса, я заорала Крису:

— Этот призрак у тебя в комнате — он кто, он или она?

Хуже места для важных вопросов я найти не могла. Море билось и хлюпало вокруг стальных опор, а постройки вдоль пирса заслоняли нас от ветра, и мы то оказывались в тихом закутке, где было теплым-тепло, но в ушах звенело, то выходили обратно в ледяной грохот.

— Мужчина! — заорал Крис. — И не папа, — добавил он, когда мы снова оказались в тихом закутке. — Я видел, ты подумала, что это он, так вот не он. Ну и физиономия у него — будто помесь шута с попугаем.

Ветер взвыл, и я плохо расслышала конец фразы.

— С бугаем? — завопила я.

— С попугаем! — заорал в ответ Крис. По-моему, после этого он закричал что-то вроде: «Пиастры! Красотка Полли! Долговязый Джон Сильвер! Я призрак Аделины-Молодчины! Смех без причины — признак дурачины! Бред соседа до обеда!»

Когда кричишь на ветру, всегда кричишь чушь, и я думаю, Крис кричал все это, чтобы заглушить страх. В общем, я совершенно запуталась и решила, будто он пытается сообщить мне, как зовут призрака.

— Сосед? — завопила я. — Джон?!

— Какой еще сосед Джон? — взвыл в ответ Крис.

— Призрака так зовут! Его зовут сосед Джон? — проорала я.

Когда мы снова оказались на островке тишины и разобрались, кто что от кого услышал, то чуть животы себе не надорвали от смеха и решили, что «сосед Джон» — отличное имя для призрака. Так мы его теперь и называем. Я все время представляю себе огромного красного пиратского попугая, только Крис говорил еще и про шута, и когда я об этом вспоминаю, то поправляю картинку и делаю из красного попугая другого, белого, с желтым хохолком — ну, какаду. По-моему, хохолки у них похожи на шутовские колпаки, а призракам положено быть белыми. Но вообразить, чтобы так выглядел человек, я не могу.

Крис рассказывал мне про призрака весь день — в час по чайной ложке, урывками. А кое-чего он мне вообще не рассказал, я уверена, и теперь я ломаю себе голову, почему и чего именно.

Он сказал, что в первую ночь вдруг проснулся от испуга — решил, будто забыл задуть свечу. Но потом он понял, что это светит в окно уличный фонарь. На фоне окна было видно очертание человека, он стоял, ссутулившись, спиной к Крису. Похоже, человек рылся в одном из стеллажей.

— Ну, я его окликнул, — сказал Крис.

— Страшно было? — спросила я. При одной мысли об этом у меня сердце прямо бухало.

— Конечно было, просто сначала я подумал, будто это грабитель, — ответил Крис. — Я сел и вспомнил, как много людей убили, когда они вспугивали грабителя, и решил притвориться, будто сплю с пистолетом под подушкой. Ну и сказал: «Руки вверх и медленно повернитесь». Он развернулся и как вылупится на меня. Вид у него был совершенно потрясенный — по-моему, он вообще не ожидал никого тут застать, — вот мы и таращились друг на друга некоторое время. Тут я уже сообразил, что он не грабитель. Не то выражение лица. Ну, то есть чокнутое, конечно, но не грабительское. Еще я почему-то сразу понял, что он потерял что-то нужное и теперь ищет, поскольку оно должно быть в этой комнате. Тогда я спросил: «Что вы потеряли?» — а он не ответил. Сделал такое лицо, будто сейчас заговорит, но не заговорил.

Крис сказал, он даже тогда не понял, что этот человек — призрак. Сначала он заявил, будто до него это дошло вообще только на следующее утро, когда он сказал мне, что у него призрак в комнате. А потом поправил сам себя: нет, кажется, он это понял, когда человек только собрался повернуться. В комнате было потустороннее ощущение, сказал он. Потом опять стал сам себя поправлять. Наверное, призраки — такая штука, что, когда их видишь, в голове все путается. Крис еще сказал, что начал удивляться сразу, как заметил, что на человеке такой странный темно-зеленый плащ, весь изодранный и в грязи.

Когда Крис дорассказал до этого места, мы уже зашли по пляжу далеко-далеко, мимо всех лодок, сложенных на бетонном откосе, почти до самого Кренберийского утеса. Мы посмотрели снизу вверх на огромный, высокий розоватый утес. Он был даже немного похож на дом — весь зарос плющом. Наверху было видно дыру в плюще и немного нового ограждения. Тут мы оба почему-то стали очень рассудительные.

Крис сказал:

— Некоторые скалы внизу видны даже в прилив. — Да, но была же ночь, — ответила я. — Машину заметили только утром.

Тогда Крису стало интересно, как достали машину. Он решил, ее выволокли вверх по утесу на лебедке. Я сказала, что было бы проще поставить ее на плот и подплыть к бетонной набережной.

— Или отбуксировать ее по песку в отлив, — согласился Крис. — Бедная старенькая машинка.

После этого мы повернули и пошли обратно через город. Я все думала о машине. Я же знала ее как свои пять пальцев. Это была наша семейная машина, пока полгода назад папа не увез на ней во Францию даму по имени Верена Бланд и не позвонил сказать, что не вернется. Интересно, думала я, осталось ли еще пятно на заднем сиденье, где я раздавила коленкой яйцо, когда подралась с Крисом. Может, морская вода выводит пятна от яиц? И тут я опять вспомнила про роман, который оставила в тайничке над радио. Все смыто морской водой. Мне было противно думать, что в машине теперь пахнет морем и ржавчиной. Там всегда пахло по-особенному. Однажды папа случайно сунулся в чужую машину и понял, что она чужая, именно по запаху. Крис никогда не ладил с папой. А я всегда ладила — когда папа не был в очень уж мерзком настроении.

— Когда же ты понял, что это призрак? — спросила я.

— Да наверное, только под конец, — ответил Крис. — Он ничего не сказал, лишь улыбнулся — такой, знаешь, классной, обалденной улыбкой, хитрющей-прехитрющей. А пока я думал, что тут смешного, вдруг смотрю — а сквозь него видно книжки на полках и он вроде бы тает.

«Итак, у нас уже четыре разные версии», — подумала я.

— А тебе не было страшно?

— Да нет, не особенно, — сказал Крис. — Он мне вообще-то понравился.

— Он приходит каждую ночь?

— Да, — кивнул Крис. — Я каждый раз спрашиваю, что ему нужно, а он вроде бы собирается сказать — но не говорит.

Ветрено было и среди домов — кремовых домов, розовых домов, высоких серых домов со скрипевшими на ветру вывесками «Полупансион», — и песок все стелился по мостовой, словно потоки воды.

Утром в городе было шаром покати, но тут мы стали везде натыкаться на разных миссис Ктототам. Первой мы увидели Бениту Уоллинс, она вытряхивала коврик на крыльце очередного «Полупансиона» — пуфф, пуфф.

— Привет, мои дорогие! — прокричала она.

Потом появилась Коринна Уэст — она вышла из-за угла с корзиной для покупок, еще через улицу — Сельма Тидмарш с шарфом на голове, а потом, за следующим углом, Энн Хэвершем с собачкой. И каждый раз: «Здравствуйте, как поживаете? Как здоровье вашей тетушки?»

— Этак тетушка Мария запросто сможет проследить наш маршрут, — заметила я. — Ну или Элейн. Сколько их еще осталось?

— Девять, — ответил Крис. — Она рассказывает про тринадцать миссис Ктототам. Я вчера, пока она болтала, читал книжку и считал про себя.

— Только если считать мисс Фелпс и Лавинию, — уточнила я. — А что ей сказала мисс Фелпс, что она так злится? Она тебе не говорила?

— Нет. Наверное, «Хватит долдонить, тоска берет», — отозвался Крис. — Слушай, давай сядем на автобус и уедем отсюда, а?

Оказалось, автобусы не будут ходить еще целый месяц. Мы пошли на вокзал и спросили там. Носильщик в огромных резиновых сапогах сказал нам, что сейчас не сезон, но можно сесть на поезд до узловой станции Айтам, и тут выяснилось, что у нас не хватит денег на билеты. И мы пошли по тропинке, которая начиналась у стоянки возле вокзала, через бурые вспаханные поля к лесу.

— По-моему, на следующий день после этого я заметил, какой грязный у него плащ, — сказал Крис, глядя на вспаханную землю. Вот так он и говорил про призрака — по капельке. — А светится, похоже, он сам. Я поставил эксперимент. Вчера пошел спать без свечки — вообще ничего видно не было, еле кровать разглядел.

— Ты что, каждый раз просыпаешься? — спросила я.

— Первые две ночи — да. Вчера решил не спать, хотел застать, как он появляется. — Крис зевнул. — Слышал, как пробило три, а потом, наверное, отрубился. И тут раз — и он уже здесь, а примерно когда он стал исчезать, пробило четыре.

Ланч мы устроили в лесу. Там было хорошо — много невысоких деревцев, и все наклонились в одну сторону из-за ветра с моря. Их всю жизнь так гнуло, что теперь у них у всех стволы одинаково скрюченные. От этого лес выглядит будто шествие гоблинов, и стоит углубиться в эти гоблинские деревца, как открытые поля вокруг уже не видны. Поэтому мы едва не заблудились.

— Что он ищет, этот призрак? — спросила я.

Точно помню, это было за ланчем, — когда я говорила, то слышала, как скрипят скрюченные деревца, — и еще помню опавшие листья под коленями, холодные и чистые, словно звериный нос.

— А мне, думаешь, не интересно? — сказал Крис. — Я все книжки перерыл на этом стеллаже. Вынимал, глядел за них — вдруг у призрака не хватает сил их передвигать? — но ничего там нету, только стенка.

— Может, это книга? — предположила я. — Там нет книжек под названием «Знаменитые привидения» или «Кренберийские мертвецы» — чтобы можно было догадаться, кто он такой?

— Куда там! — махнул рукой Крис. — Собрание сочинений Бальзака, собрание сочинений Вальтера Скотта, сборник Рескина и полное собрание сочинений Джозефа Конрада. — Он немного подумал, а деревья немного поскрипели, и потом сказал: — По-моему, призрак насылает на меня страшные сны, только я их потом не помню.

— А еще говоришь, он тебе нравится! — закричала я, вздрогнув.

— Он же не виноват, что они мне снятся, — сказал Крис. — Видела бы ты его — сама бы поняла. Пожалела бы его. Это же ты у нас добренькая, а не я.

Мне и так уже жалко призрака — не лежится ему, бедному, потому что он что-то потерял и приходится каждую ночь вставать из могилы и идти искать. Вот мне и стало интересно, давно ли это с ним. Я спросила Криса, не догадался ли он по одежде призрака, когда именно тот умер, но Крис ответил, что не сумел ее толком рассмотреть.

К этому времени от скрипа деревьев меня уже колотило. Ланч мне было все равно не осилить — вечно мама кладет слишком много. Крис сказал, что даже под дулом пистолета не будет таскать с собой пакет с недоеденным пирогом со свининой, а я вообще терпеть не могу полиэтиленовые пакеты. Поэтому Крис запихнул кусок кекса в карман на потом, а пакет мы затолкали между скрюченных корней ближайшего деревца. Мы — враги окружающей среды, вот кто мы такие. В лесу было как-то удивительно воздушно и прозрачно и стоял по-весеннему мшистый запах. Деревья казались еще прозрачнее оттого, что на гнутых ветках совсем не было листьев, только-только почки проклюнулись. Нам обоим было стыдно за брошенный пакет, вот мы и шутили шуточки по этому поводу. Крис сказал — какой-нибудь прохожий барсук еще скажет нам спасибо за пирог со свининой.

Вот тогда-то мы и заблудились. Лес шел то круто вверх, то круто вниз. Ни полей, ни даже моря видно не было, и мы не понимали, где очутились, пока я не сообразила, что ветер всегда дует на берег. Значит, если мы хотим вернуться в Кренбери, надо встать лицом к ветру. Если бы мы этого не сделали, то плутали бы до утра. Я сказала — это колдовской лес и он хочет заманить нас в чащобу на веки вечные. Крис сказал: «Ерунда!» Только, думаю, он тоже здорово напугался: лес был просто жутко пустой и скрюченный.

В общем, по-моему, мы сделали вот что: прошли по всей долине за Кренбери, а потом вдоль холма по другую сторону. Когда мы наконец спустились по крутому склону и увидели внизу Кренбери, то оказались прямо напротив Кренберийского утеса, а сам город был похож на скопление кукольных домиков, выстроившихся полукругом вдоль берега туманного серого пустого моря.

Я подумала, что отсюда город выглядит очень даже симпатично. Крис заметил:

— А как мы, интересно, рельсы-то перешли?! Железная дорога тянется ровнехонько поперек долины!

Как — понятия не имею, но перешли же. Рельсы тоже было видно внизу. Последний большой дом в Кренбери, полускрытый за тем самым холмом, где мы стояли, был у самой железной дороги. Мы решили, пусть он будет ориентиром, и пошли прямо на него. К этому времени понемногу надвигался вечер — еще не темнело, а как будто тихонько тускнело, и все сделалось блеклое и зябкое. Я уговаривала себя, что именно поэтому мне стало так странно. Сначала на крутом склоне было поле, поросшее очень мокрой травой. Ветер стих. Большой дом стоял среди деревьев, но мы подумали, что за ним должна быть дорога, поэтому взобрались на круглый бугорок у подножия холма с полем посмотреть, где она, эта дорога. Бугорок весь порос низкими кустами с длинными упругими ветками, на них набухли большие блеклые почки, и там повсюду вились узенькие протоптанные тропки. Помню, я еще подумала — там хорошо играть. Похоже, на бугорке и правда играли дети. Потом мы забрались на вершину и увидели этих детей.

Они гуляли в саду возле большого дома. Это было скучное здание из красного кирпича — такими часто строят школы. Сад, в который мы заглядывали сверху через ограду, тоже был по-школьному скучный — одна трава и круглые клумбы с вечнозелеными кустами. В саду и гуляли дети — очень тихо и степенно. Это было противоестественно. Ну то есть, разве могут сорок детей вообще не шуметь? Те, которые играли, ни разу даже не крикнули. Большинство детей просто ходили по саду шеренгами по четыре-пять. Если девочки — за ручку. Если мальчики — просто маршировали рядом. И все выглядели одинаково. На самом деле они были вовсе не одинаковые. Все девочки — в разных клетчатых платьицах, у всех мальчиков — свитера разных цветов. У некоторых были светлые волосы, у кого-то — темные, четверо-пятеро детишек чернокожие. И лица тоже различались. И тем не менее они были одинаковые — я понятно объясняю? Они все одинаково двигались с одинаковым выражением на разных лицах. Мы глядели на них. В полной оторопи.

— Клоны, — проговорил Крис. — Иначе быть не может.

— Клоны вроде бы должны быть как близнецы, нет? — спросила я.

— Это секретный эксперимент по созданию клонов, которые не похожи друг на друга, — нашелся Крис. — Ученые добились, чтобы тела у них были разные, а разум один на всех. Сама же видишь.

Эта шутка была из тех, которые на самом деле вовсе и не шутки. Зря он так сказал. Вряд ли дети нас слышали, все-таки мы стояли далеко, но, когда Крис говорил, позади меня из кустов кто-то появился, и я уверена, что он все слышал. К счастью, в этот момент в сад вышла женщина, похожая на медсестру.

— Идемте, дети! — крикнула она. — Уже темнеет и холодает. Все в дом!

Женщина была одной из миссис Ктототам. Когда дети послушно потянулись к ней, я вспомнила, кто это: Филлис Форбс. Хотела сказать Крису, но сначала оглянулась на человека из кустов — мне было неловко, что он тут стоит. Тот куда-то пропал. Поэтому я посмотрела на Криса — лицо у него было белое, изумленное, растерянное и таращилось на меня.

— Ну у тебя и лицо — словно призрака увидел! — сказала я.

— А я и увидел, — отозвался Крис. — Призрака из моей комнаты. Он стоял у тебя за спиной секунду назад.

Тут я бросилась бежать. Не могла заставить себя остановиться. Проломилась через кусты до самого подножия бугорка, помчалась в поле, потом — в другое поле. Помню, как тренькнула колючая проволока, как я вся исцарапалась об изгородь, как на меня из сумерек вдруг уставился неведомый огромный Черно-белый зверь. Думаю, это была корова. Я дико метнулась в сторону, чтобы обогнуть ее, и бросилась дальше. Хотела завизжать, но от ужаса могла только тоненько скулить.

Через некоторое время я услышала, как рядом несется Крис и кричит:

— Мидж, остынь! Погоди! Он же на самом деле совсем не страшный!

Я хотела заорать на него в ответ: «Сам-то небось тоже перепугался!» — но по-прежнему была способна только мяукать по-дурацки.

— Ы! Ы! Ы! — сказала я Крису и помчалась дальше.

Я бежала сама не знаю куда, а Крис гнался за мной и кричал, чтобы я остановилась. Темнело. По-моему, я некоторое время бежала по огородам на задворках Кренбери, потому что там было холодно и ухабисто и я все время спотыкалась о какие-то большие влажные шары, которые делали «хряп» и остро пахли капустой. Ноги у меня тяжелели, словно в страшном сне. Я видела, как сбоку мерцают огни города, а впереди ровно светит оранжевый фонарь, и я рысила к оранжевому фонарю, топая тяжелыми ножищами, грудь у меня ныла, и я скулила — «Ы! Ы! Ы!» — пока Крис не догнал меня, а я внезапно не выбилась из сил.

— Ну ты даешь! — протянул он.

Ему было противно.

Мы стояли возле сетчатого забора у самой автостоянки около вокзала, вся сетка была в росе, и роса мерцала на всех машинах в оранжевом свете. К вокзалу как раз подъезжал, грохоча, поезд. У меня кололо в боку, я еле дышала. Подняла к свету сначала одну ногу, потом другую. Обе стали великанские от налипшей земли и пахли капустой. Мы посмотрели на них — и захохотали. Крис прислонился к забору и стонал от смеха. Я икала и пыхтела, на глаза у меня навернулись слезы.

— Это на самом деле был не призрак, — проговорила я, когда обрела дар речи. — Да?

— Я специально так сказал, чтобы тебя напугать, — сказал Крис. — Впечатляющий получился результат. Соскреби грязь, хотя бы немного. Тетушка Мария всем растрезвонит, что мы утонули, а Элейн устроит маме жуткий разнос за то, что милая тетушка так переволновалась.

Теперь, когда я это пишу, то понимаю: Крис соврал, чтобы мне полегчало. Тогда я этого не понимала, и мне не полегчало. Стоя на одной ноге, я по очереди сняла туфли и оттерла их о сетчатую ограду. Крис тоже оттер ботинки, хотя он запачкался гораздо меньше меня. Смотрел, куда наступает.

Пока мы этим занимались, поезд остановился, и из здания вокзала показались первые пассажиры. Они цепочкой проходили мимо забора под фонарем. На нас они не смотрели. А смотрели они прямо перед собой и шагали одинаково деловито — одинаково унылые и усталые.

— Толпа в час пик, — сказал Крис. — Странно, что тут тоже так бывает. Интересно, куда они все ездят на работу.

— Прямо зомби, — сказала я.

Почти все они были мужчины, почти все — в деловых костюмах. Примерно половина из них строем двинулась в ворота на дальнем конце стоянки. Было слышно, как они шагают — «топ-шлеп, топ-шлеп, топ-шлеп» — по дороге в Кренбери. Другая половина — также ничего кругом не замечая — разошлась по машинам на стоянке. Кругом в одну секунду стало тесно от проезжающих огней и шумно от гудков.

— Зомби, усталые после работы, — сказала я.

— Мужья миссис Ктототам, — сказал Крис. — Миссис Ктототам высосали у них души, а потом отправили в виде зомби зарабатывать деньги.

— А мистеры Ктототамы ничего и не заметили, — подхватила я. — Они уже сто лет как зомби, и никто ни о чем не подозревает.

К этому времени со стоянки уже выехали все машины; «хрусть, хрусть» — проезжали они мимо нас по щебенке, вспыхивая нам в лицо фарами. Одна машина, другая… Меня это загипнотизировало, пока очередная прохрустевшая мимо машина не оказалась синей, с одной фарой тусклее другой и вмятинами в знакомых местах.

— Эй! — закричала я. Вцепилась в забор — даже руки заболели. — Крис, это была…

— Нет, не была, — отрезал Крис. Он тоже вцепился в забор. — Номер не тот. Я тоже сначала решил, что это наша машина, но это не она, Мидж. Честно.

Когда речь идет о цифрах, Крису можно верить. Он всегда оказывается прав.

— Похожа на нашу — просто жуть, — прошептала я.

— Ага, прямо дрожь пробирает, — согласился Крис. — Я даже подумал, неужели ее высушили и починили дверь и кому-то продали — на секунду подумал, пока не поглядел на номер.

К этому времени все машины уже уехали, носильщик в огромных сапогах шаркал перед вокзалом — судя по всему, запирал его на ночь. Мы перелезли через забор и нога за ногу вышли через ворота стоянки.

— Давай маме ничего не скажем, — предложила я.

— Не скажем, конечно, — кивнул Крис. — Про клонов и зомби — сколько угодно, а про машину — нет.

В конце концов мы не рассказали маме почти ничего. Нам крепко досталось: обоим — за то, что явились так поздно, а мне — за измазанную одежду. Тетушку Марию моя одежда вывела из себя.

— Как неосмотрительно, дорогая. Я же не могу взять тебя на собрание в таком виде.

— Я думал, это ваше собрание было днем, — сказал Крис.

Мама на него зашикала. Ее трясло. Миссис Ктототам проторчали тут весь день, устроили свой Кружок Целительниц, жрали торт, будто голодные волчицы, а потом тетушка Мария провозгласила, что в Зале собраний Кренбери в семь тридцать будет собрание и она туда пойдет. Вот почему я смогла написать такой большой кусок автобиографии. Я впала в немилость и была оставлена дома, поскольку порвала свою единственную юбку и вся перемазалась в грязи. Быть в немилости мне нравится. Еще есть немножко торта. Тетушка Мария применила ко мне свой негромкий скорбный тон, а потом сказала Крису, что вместо меня должен пойти он. Мама один-единственный раз поглядела Крису в лицо — и опять принесла себя в жертву: сказала, что пойдет с тетушкой Марией.

Зачем тетушке Марии понадобилась мама, ума не приложу. Когда приблизился час икс, явились Элейн с мужем и притащили пресловутое кресло-каталку. Мистер Элейн — которого зовут Ларри — ниже Элейн ростом, и я, кажется, видела его в веренице зомби, приехавших на поезде. В общем, он бледный, изможденный, зомбиподобный — и делает все, что скажет Элейн. Они вдвоем разложили широкое сверкающее кресло в кухне и водрузили в него тетушку Марию. Крису пришлось пойти просмеяться. Он говорит, тетушка Мария была вылитая папесса.

Когда настал час икс минус один, тетушка Мария заставила маму облачить ее в огромное бордовое пальто, вокруг ворота у которого пришита дохлая лиса. Голова у лисы совсем как настоящая, с красными стеклянными глазами, и она испортила мне весь ужин (тетушка Мария поужинала перед уходом на тот случай, если они вернутся очень поздно). И еще тетушка Мария надела шляпку — высокую, узкую, с бордовыми перьями. Восседала в кресле-каталке, будто на троне. И отрывисто отдавала приказы:

— Бетти, мой зонтик, не забудьте мои перчатки. Ларри, помните про коврик в передней. Осторожно, ступеньки.

А Элейн всегда отвечала вместо Ларри:

— Не беспокойтесь. Зонтик у Ларри в руке. Ларри может спуститься по ступенькам с завязанными глазами.

Сам Ларри ни разу ничего и не сказал. Только глядел на нас с Крисом, как будто мы ему не нравимся. Потом они с мамой и Элейн спустили тетушку Марию по крыльцу — бум, бум, бум — и покатили по улице, словно королеву с небольшой свитой.

Собрание было по поводу кренберийского приюта. Оказалось, дом, где мы видели миссис Ктототам и клонов, — это кренберийский приют. Вот скучища. Теперь весь день показался ужасно скучным — ведь дети всего-навсего сироты, а не экспериментальные клоны. Мама говорит, собрание тоже было очень скучное. Я только что спросила у нее, как все прошло, и она ответила:

— Не знаю, лапонька. Я почти все проспала — но, по-моему, они там голосовали, делать пристройку к приюту или нет. Помнится, один унылый старикан по имени Натаниэль Фелпс был категорически против. Нудил, нудил, а потом тетушка Мария вдруг как стукнет по полу зонтиком да как заорет — конечно, мы выстроим для бедных сироток новую игровую комнату! Похоже, это все и решило.

По-моему, тетушка Мария — тайная королева Кренбери, не то чтобы «некоронованная королева», а скорее «шляпоносная». Хорошо, что я не сирота в здешнем приюте.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Серого кота мы теперь прикармливаем. Из-за этого произошли поразительные события, и еще мы познакомились с мисс Фелпс — той самой, которая что-то «сказала». Крис говорит, призрак является каждую ночь. Но все по порядку.

Сначала — призрак. Я спрашиваю про него Криса каждое утро. Крис смеется и отвечает:

— Бедный старина Абель Сильвер! Я к нему уже привык.

Вчера я спросила, почему Крис не хочет спать на диване внизу. У него усталый вид. Представляю себе, как бы я себя чувствовала, если бы меня каждую ночь будил призрак. Но Крис говорит, призрак ему нравится.

— Роется на полках, и все. Он же не делает мне ничего плохого!

После этого на подоконнике снова возник тот кот. Пришел, прижал к стеклу дурацкую плоскую морду и отчаянно замяукал. Крис сказал, вылитый пекинес.

Тетушка Мария стучала в пол наверху и орала, что ей поджарили неправильный тост, а мама летела по комнате к лестнице, чтобы разобраться. Однако, увидев кота, она остановилась.

— Бедняжка! — сказала она. — Нет, Крис, не пекинес. Что-то он мне напоминает… кого-то… эта морда… — Тут наверху снова застучали и заорали. Мама крикнула: «Иду-иду!» — и как раз выходила из комнаты, когда Крис изобразил тетушку Марию.

— Этот кот охотится на моих пти-и-чек! — заорал он. Подпрыгнул и замахал на кота руками — ну точно тетушка Мария.

Кот уставился на него. Было видно, что он ужасно обиделся. А потом убежал.

Мы с мамой хором сказали:

— Вот зачем было это делать, а?!

Пока я жарила еще тосты для тетушки Марии, Крис попросил прощения и сказал, что почему-то не мог удержаться. И что кот сам напросился. Я-то Криса понимаю. Но мама ужасно возмутилась. После этого мы одели тетушку Марию — а на это теперь уходит уйма времени, поскольку мама пытается заставить тетушку Марию сделать хоть что-нибудь самостоятельно. Она говорит:

— Тетушка, ну перестаньте, какой артрит! Попробуйте застегнуть крючки.

Тетушка Мария притворяется, будто возится с крючками, а потом говорит тихим сокрушенным тоном:

— Я старая женщина.

Мама говорит:

— Да, но вы великолепно сохранились для своих лет! — своим нарочитым бодрым голосом.

Тетушка Мария сияет:

— Спасибо, дорогая! Очень мило с вашей стороны. Вы необычайно преданная сиделка!

В результате не кому-нибудь, а мне приходится застегивать крючки или еще что-нибудь, иначе она до вечера не оденется.

День был ясный. Солнце косо светило через сад, и от него среди коричневого для разнообразия появилось зеленое. Мама поставила радио на стол возле перевязанного шнурами диванчика тетушки Марии, твердой рукой положила ей на колени «Телеграф» и сообщила, что все мы пойдем поработать в саду и будем очень заняты.

Тут тетушка Мария, конечно, сказала: «Дорогая, мне совсем не с кем поговорить!», а Крис, конечно, пробурчал: «Да, всего только с тринадцатью миссис Ктототам!», но мама их растащила и выпихнула нас в сад. Я уже было подумала, что дело двинулось с мертвой точки и маме надоело приносить себя в жертву. Но мама никогда не врет. Она мигом заставила нас с Крисом вешать белье, будто рабов на галерах, — всю одежду, которую мы с Крисом испачкали в темноте, и целую веревку мешковатых небесно-голубых панталон тетушки Марии, которые Крис прозвал «багдады». Пока мы этим занимались, мама сказала:

— Пойду поищу того кота. Он далеко не уходит.

И нашла. Она тихонько окликнула нас от сарая на заднем дворе, за крыжовником. Мы с Крисом в это время танцевали арабский танец с тазиком и парой багдадов. Когда мы подошли к маме, Крис так и не снял багдады с головы. Он увидел крыжовниковые кусты и сказал:

— Вот из чего клонируют сирот!

Призрак на пару с тетушкой Марией плохо влияют на Криса. Он совершенно не в себе, пока не уходит в город.

— Тсс! — сказала мама и выпрямилась с пушистым котом в руках. — Крис, хватит корчить из себя придурка! Бедное животное совсем оголодало. У нее под пухом одни кожа да кости!

— Это она? — спросила я.

— Да, это девочка, — ответила мама и перевернула кошку, чтобы показать нам.

Не кошка, а размазня. Делай с ней что хочешь. Она лежала пузом кверху у мамы в руках, поджав передние лапы и урча, словно грузовик. Ее все на свете устраивает, кроме тетушки Марии и Элейн. Элейн в этот момент как раз высунула голову над садовой оградой. Кошка вывернулась из маминых рук и укрылась под крыжовником. Элейн ее не заметила. Она поглядела на Криса с головой, обмотанной парой багдадов, и засмеялась своим смехом, в этот раз особенно похожим на бой часов.

— Боже мой, молодой человек! — сказала она. — Ну вылитый призрак придворного шута!

Тут Крис немного побледнел и уставился на нее. Но Элейн уже смотрела на маму.

— Зачем вы стираете? — спросила она. — Я же вам сказала — отдавайте все мне.

— Ох, да ничего, — ответила мама. — Мидж ужасно перемазалась, и пришлось стирать вручную.

Она имела в виду, что не хочет одалживаться у Элейн.

— В следующий раз обязательно приносите стирку мне, — скомандовала Элейн. Улыбка в две складки — то есть Это Приказ. — Я зайду сегодня днем посидеть с ней, пока вас не будет.

— Что, простите? Я вроде бы никуда не собиралась, — сладко улыбнулась мама.

— Вам надо купить одежду для Наоми, — сказала Элейн и скрылась за стеной.

— Мне надо!.. — пробормотала мама. — Мидж, хочешь дырявый мешок?

— Ей и коврика из передней хватит, — сказал Крис, — нам все равно велено каждый вечер его скатывать.

— Точно, надо только дырку для головы прорезать, — сказала я.

Мама нагнулась, протянула руки и стала жестами выманивать кошку из крыжовника.

— Ослушаться Элейн! — процедила она. — О небо! Она же дух из нас вышибет своим фонариком. А если мы разозлим ее по-настоящему, чего доброго, натравит на нас Ларри.

Я в жизни не слышала, чтобы мама так язвила — честное слово, ни разу! Шипела прямо как кошка. Кстати, о кошке — та запрыгнула маме прямо на руки и действительно умирала от голода. Она слопала две сырые котлеты и вылакала блюдце молока ровно за три минуты. Когда мы пошли за покупками после ланча, мама первым делом купила Целую картонную коробку кошачьего корма. Говорит, мы заберем кошку с собой в Лондон. И твердит: «Не понимаю, как она оказалась на улице! Я слышала, дымчатые персидские кошки дорого стоят». Еще она сажает кошку на сушилку и целую вечность чешет ей бакенбарды по сторонам приплюснутой морды. «Киса, киса, киса, — воркует мама, заглядывая кошке прямо в глупые желтые глаза. — Нет, кого-то ты мне определенно напоминаешь, только вот кого?»

Это безумно скучная кошка. Махровое полотенце — и то интереснее. Но мы с Крисом ухаживаем за ней почти так же усердно, как мама. Мы все понимаем, что это акция неповиновения Элейн и тетушке Марии.

Но в том, чтобы пойти купить мне новую юбку, мы Элейн, конечно, послушались. Жалко, что мама не устроила еще одну акцию неповиновения тетушке Марии и не разрешила Крису пойти с нами. Но тетушка Мария опять заговорила скорбным гулким низким голосом: «Мои приятельницы так любят общаться с молодежью» — и Крису пришлось остаться и помогать Элейн нарезать бутерброды. Судя по его лицу, он представлял себе, что вместо буханки хлеба медленно пилит ногу тетушки Марии.

По-прежнему было ясно-ясно и почти безветренно. Море было серо-голубое, начался отлив. Мы-то думали, что хоть кто-нибудь выйдет на берег прогуляться, но Кренбери — настоящий город-призрак. На пляже не было ни души.

— Может, сегодня у всех короткий день? — предположила мама.

Нет. Магазины были открыты. Мама плыла по улице с коробкой кошачьего корма и болтала самым веселым, самым звонким голосом.

— Очень странное место, — заметила она. — Кажется, здесь совсем нет детей.

Кружевные занавески по всей улице разом дернулись.

«Кроме клонов», — подумала я и сильно отстала, чтобы сделать вид, будто я вообще не с мамой. Когда на нее находит, она становится хуже Криса. А все из-за Элейн.

Ну и конечно, мама затеяла долгую беседу с продавщицей в магазине одежды — и все о том, что в Кренбери ах как спокойно. Я сразу поняла, что продавщица смутилась — по тому, как она промямлила:

— Ну, понимаете, у нас тут много пенсионеров…

— А детей вообще нет? — спросила мама. — Должны же быть. Вы торгуете детской одеждой.

— На нее почти нет спроса, — призналась продавщица. — Вот только приезжие вроде вас…

Потом мама долго и мучительно объясняла, что мы живем у тетушки Марии. Зря это она. Честное слово, мне кажется, надо окружать себя хоть каким-то ореолом загадочности. А продавщица заинтересовалась, стала сочувствовать, твердила: «Трудно с ней, наверное, да?», и было понятно — это она нас провоцирует. Тогда мама рассказала ей про те времена, когда была жива тетушка Марион, сестра тетушки Марии, и они не разговаривали. Они обе требовали, чтобы мы их навестили, и при этом делали вид, будто другой сестры не существует. Поэтому, когда мы ездили в Кренбери, приходилось пить чай два раза: один раз с тетушкой Марион, другой — с тетушкой Марией. Я вспоминаю об этом с ужасом. На обратном пути меня всегда тошнило. Продавщица засмеялась и сказала:

— Да, она всегда такой была. Последняя история — с мисс Фелпс. Жалко мне мисс Фелпс. Раньше Элейн, подруга вашей тетушки, много помогала мисс Фелпс — вывозила ее погулять на кресле-каталке и вообще, — но я слыхала, с тех пор как у вашей тетушки с мисс Фелпс вышла размолвка, миссис Блэкуэлл приказано больше ничего для нее не делать.

Тут у мамы случился припадок рыцарственности и подвижничества, и она преувеличенно звонко спросила продавщицу, не будет ли мисс Фелпс рада нашему визиту. А продавщица ответила:

— Будет. Она в номере двенадцать живет, точнехонько напротив вас.

Как все-таки трудно, когда у тебя мама — рыцарь и святая подвижница в одном лице. Она забыла юбку в магазине, и мне пришлось возвращаться. Мама вспомнила про нее, только когда мы оказались на другом конце города. Она сказала, что сегодня на редкость славная погода и пусть-ка Элейн сама разбирается с миссис Ктототам, а мы для разнообразия подышим свежим воздухом. Вот мы и тащили кошачий корм по всему пляжу, пока не дошли до бетонного откоса с лодочками. Только там нам повстречались живые люди. Возле лодок возились четверо или пятеро мужчин в больших сапогах.

— Ах! Редкое зрелище — исчезающий вид гомо сапиенс! — сказала мама и крикнула: — Добрый день!

Головы подняли только двое, кивнул только один.

— Медвежий угол! — поморщилась мама.

Я заметила, что она бросила взгляд на камни под Кренберийским утесом и быстро отвернулась.

— Так я и не выяснила, из-за чего поругались тетушка Марион с тетушкой Марией, — заявила она с леденящей душу веселостью. — Интересно, что же ей сказанула мисс Фелпс.

Тут мама вспомнила про юбку. И сначала сказала, пусть за юбкой сбегаю я. Потом увидела мое лицо и смягчилась.

— Это я ее забыла, — сказала она. — Сама схожу. Бери кошачий корм и жди на главной площади. Кажется, я припоминаю, что в этой уютненькой живописненькой дыре было кафе. Куплю тебе мороженое, а потом — обратно на галеры.

Это, конечно, показывает, что мама — вполне человечная святая. Только кошачий корм весил целую тонну. Когда я доползла до главной площади, то поставила его на ступени памятника героям войны и пошла осмотреться. Кафе было закрыто. Еще бы. Поэтому я двинулась по улице, по которой мама должна была выйти на площадь: хотела помахать ей, когда увижу, — тогда ей не пришлось бы делать крюк. Вместо мамы я увидела машину, припаркованную возле парфюмерного магазина, он же аптека, он же хозяйственный. Синюю машину со знакомыми вмятинами. Ту самую, которую мы видели на вокзале вчера вечером. Она была так похожа на нашу старую машину, что сердце у меня прямо запрыгало и заколотилось, хотя я прекрасно видела, что номер у нее другой. У нас он начинался с Y, а этот — с H, и пластинка была вся старая и ржавая. Но все равно «форд» той же модели и точно того же цвета. Я поймала себя на мысли, что хочу обойти машину по мостовой и посмотреть, такие же там вмятины на водительской двери или нет. Когда замок заело в первый раз, папа пнул ее со всей силы. Не успела я додумать, как уже оказалась на мостовой и уставилась на дверь.

Дверь была совсем гладкая. И немножко другого оттенка, чем остальная машина. Стекло было опущено, за рулем сидела блондинка и увлеченно красилась, глядя в зеркальце в пудренице. Сзади я ее не увидела: спинки кресел у машины были очень высокие, будто надгробия, — опять же совсем как в нашей. У блондинки были надутые губки и ухоженные крашеные волосы. И вообще я именно так представляла себе Верену Бланд, с которой сбежал папа, поэтому в голову мне закрались самые жуткие подозрения. Сердце у меня забухало еще сильнее, и я подошла поближе — то есть попыталась. Но оказалось, что я стою согнувшись и опираюсь руками о коленки — ужасно глупо. А если еще и идти в такой позе, получается еще глупее. Тут я вспомнила, как шпионки следят за людьми в пудреницы и зеркала заднего вида. Я подумала — она же следит за мной в это зеркальце!

От страха, что она заподозрит, о чем я заподозрила, я даже выпрямилась. Подошла прямо к окну машины и сказала:

— Прошу прощения, мисс.

Когда я говорила, то пыталась принюхаться, чем пахнет в машине, — морской водой или как раньше, — но в нос мне ударило только блондинкиными духами. Она вздрогнула и обернулась.

— Да? — спросила она удивленно и настороженно.

Я понятия не имела, что мне ей сказать, но тут поймала себя на том, что спрашиваю — этак мило и застенчиво:

— Скажите, пожалуйста, мисс, вы купили эти чудесные духи вот в этом парфюмерном магазине?

Даже и не знала, что я такая находчивая.

Она солнечно улыбнулась и помотала головой.

— Они с Бонд-стрит, из Лондона. Очень дорогие. Тебе это не по карману, деточка.

— Я из Лондона, — сказала я. — А вы здесь живете, мисс? — Я практически сюсюкала. Наверное, она решила, что у меня совсем нет мозгов. — Вы такая красавица. Как вас зовут?

Ей понравилось, что я считаю ее красавицей. Она вся изогнулась от удовольствия и сладенько заулыбалась.

— Меня зовут Зенобия Бейли, — сказала она. — Я живу здесь, и мне пора домой.

И она завела машину и укатила по улице.

Я хотела умильно помахать ей на прощанье, но передумала. Опять все обернулось смертной скукой, как приют. Это не наша машина. Блондинка не Верена Бланд. А с другого конца улицы бежала мама с кошачьим кормом и новой юбкой и кричала:

— Мидж, ну ты даешь! Нельзя же бросать свои вещи где попало! Что ты тут делаешь?

— Дурака валяю, — отозвалась я.

И все равно я до сих пор думаю, что это наша машина. Не могу отвязаться от этой мысли. Крис говорит, даже если она наша — а он так не считает, — наверняка всему есть рациональное объяснение. Страховая компания списала ее и продала на лом, а на свалке обнаружили, что она на ходу, починили и продали Зенобии. Почему тогда номер поменяли? Потому что это больше не наша машина? Ай, ладно…

И вообще у Криса плохое настроение. Зря мы оставили его с тетушкой Марией и всеми миссис Ктототам. Он опять Сказал Что-то Ужасное. А что именно, никто не объясняет. Тетушка Мария только твердит: «Я так обижена, мне так стыдно. Но я его, конечно, прощаю». Потом мягко добавляет: «Я буду молиться за тебя, Кристофер». Прекрасный способ разозлить Криса. Он бесится, когда его имя перевирают, но еще больше бесится, когда приходится объяснять, что на самом деле его зовут Кристиан. Если он пытается это сделать, ему приходится в полный голос орать: «КРИСТИАН!!!» — поскольку тетушка Мария тут же изображает глухую.

Маму с Крисом примерно наказали, и уже поздно вечером она вытянула из Криса, что он натворил. Похоже, среди прочих на чай пришла та чокнутая Зоя Грин. И все остальные стали шепотом предупреждать Криса, чтобы он был особенно добр к ней из-за ее сына.

— Я всего-навсего спросил, что стряслось с ее сыном, — невинно сказал Крис.

— Правда? — подняла бровь мама. — Знаю я тебя, Крис. Прямо слышу, как ты это говоришь: «А что такого случилось с ее сыном? Умер? Сидит в тюрьме за убийство? Может, он сексуальный маньяк?» Все громче, громче, и в конце концов тебя слышно, наверно, аж в городском совете. И еще я вижу, с каким лицом ты это говоришь. Больше так не делай.

Мама попала в точку. Крис покраснел и забормотал:

— Ну да, вроде того — а иначе почему у нее шарики за ролики заехали?

С тех пор мама то и дело объявляет, что Крису нужен свежий воздух. Она отправляет его на улицу с самого утра, стоит ей заметить, что он оказался в комнате наедине с тетушкой Марией. Она отправляет его на улицу днем, едва только начинают подтягиваться миссис Ктототам. Крис не против. А я — да. Мне-то приходится быть «милой маленькой Наоми» и слушать жалобы миссис Ктототам на то, как Крис огорчает бедненькую тетушку Марию.

— Ты же знаешь, какая она ранимая, — говорят они. — А вдруг она заболеет на нервной почве?

Все, кроме Элейн. Элейн прямо и откровенно заявила:

— Говорила я тебе — приструни своего братца. Не то хуже будет.

Я заступилась за Криса — сказала, он, мол, плохо понимает старушек.

Элейн впилась в меня своими фанатичными глазами угрюмо-преугрюмо.

— Ничего подобного, прекрасно понимает, — сказала она. — Он знает, что делает. И у него ничего не выйдет. Только не здесь. И только не сейчас. — А потом добавила — бросила через плечо своего черного макинтоша, маршируя за дверь: — Жаль. Он мне, знаешь ли, нравится.

Самое забавное — Элейн все правильно говорит. Думаю, Крис ей действительно нравится, и думаю, он действительно что-то затеял. Кто тут ничего не понимает — так это я. Это я выяснила, когда утром пошла повидать мисс Фелпс. Я пошла с Крисом, поскольку маме до смерти надоело мое нытье, что все самое интересное достается ему.

— Интересно тебе не будет, — сказала мама. — Она несчастная старая женщина, а твое дело — выяснить, чем мы можем ей помочь. Кроме того, не давай Крису грубить — если удастся, хотя это, по-моему, все равно что просить тебя отгрести море веником.

Вот мы с Крисом и двинулись через улицу к номеру двенадцать. Когда мы постучали в дверь, кружевные занавески на окнах дернулись, словно от испуга. Мы проторчали у двери целую вечность и уже собрались уходить ни с чем. Когда мисс Фелпс все-таки открыла нам, мы вылупились на нее.

— А-а, здравствуйте. Крис и Мидж, надо думать, — сказала она.

На вид она самая настоящая гномиха. Крошечная, гораздо ниже меня, и к тому же горбатая. Глаза у нее словно бы вырезаны в лице сикось-накось, а очки, которые она носит, словно бы сикось-накось приделаны к глазам. Сразу видно, что она еле ходит. Держится за все подряд, шаркает. Зато с мозгами все просто отлично. Она резкая, прямая и… лучше всего, наверное, сказать, что люди и предметы интересуют ее сами по себе. Она ни от кого ничего не требует. Вы себе не представляете, какая это отдушина после тетушки Марии.

Все это непостижимым образом стало ясно только по тому, как мисс Фелпс сказала «Здравствуйте». Крис перестал изображать вековечного страдальца и уставился на нее сверху вниз с тем же интересом, с каким она смотрела на нас.

— Мама послала нас узнать, не нужно ли вам чего, — сказал он.

— Очень любезно с ее стороны, — ответила мисс Фелпс. — Нет, пожалуй, особых неотложных нужд у меня нет, разве что хотелось бы ноги получше. Может быть, зайдете? В местах вроде Кренбери слухи разносятся быстро, и я о вас наслышана.

Немного смутившись, мы вошли в длинный коридор. Откуда-то доносился дичайший шум. Сначала «тум», потом «бубух», потом кто-то завопил отчаянным голосом: «А-а-а-а!», будто его убивают. Сначала я здорово испугалась, но потом вспомнила — на свете есть такая штука, как телевизоры. Я уже столько дней прожила без телика, что забыла, какие звуки из них доносятся. И подумала: «Вот здорово! Наконец-то мы попали в нормальный дом!»

— По коридору, потом в дверь направо, — сказала мисс Фелпс. И, шаркая за нами, пояснила: — Я хожу довольно медленно, потому что иногда почему-то падаю. Врач не понимает, в чем дело. Называет это «нырками».

Комната оказалась самая обыкновенная, с простеньким диваном и каким-то особенным высоким креслицем у окна, где стоял стол. Мы сели на диван лицом к телику. Телик был выключен. Вот странно, подумала я. Мисс Фелпс прошаркала к креслицу и вскарабкалась в него, словно обезьянка или маленький ребенок. Отсюда ей открывался замечательный вид на улицу. Наверняка она из этого гномского креслица наблюдала, как мы весь день носимся туда-сюда.

— Нет-нет, я еще много читаю, — улыбнулась мисс Фелпс, угадав мои мысли. — Обычно я стараюсь не вмешиваться в дела соседей — и в ссоры тоже, по возможности. Предпочитаю держаться в стороне.

— Но вы ведь что-то сказали тетушке Марии.

Мисс Фелпс хихикнула:

— Еще бы! Однако это было совершенно объективное замечание общего характера, которое я не собираюсь повторять при вас. Это произошло после того, как она избавилась от бедняжки Лавинии.

— Кажется, Лавиния уехала к матери, — сказала я.

— В любом случае она не вернется, вот увидите, — сказала мисс Фелпс. — Как вам нравится в Кренбери?

Она заставила нас говорить о Кренбери довольно долго. Мы не сказали, что думаем на самом деле, и Крис вел себя на удивление вежливо, но мисс Фелпс и так поняла, что мы имеем в виду.

— Иными словами, дыра, — подытожила она. — Но знаете ли, дыра с весьма полезным для здоровья климатом. Местные жители доживают до невообразимых лет, однако детям не в сезон предложить особенно нечего, тут я соглашусь.

Похоже, Крис только и ждал, когда она это скажет. И спросил:

— Что случилось с сыном Зои Грин?

Мисс Фелпс повернулась в креслице и поглядела на меня. Потом повернулась всем туловищем в другую сторону и посмотрела на Криса.

— О нем почти никто ничего не говорит, уж поверьте мне, — заметила она. — А теперь будьте любезны рассказать мне о Лондоне.

Крис уперся:

— А мне интересно. Это было давно — и вообще, что случилось-то?

— Не могу тебе сказать, — ответила мисс Фелпс. — Так вот, мне бы очень хотелось услышать про Лондон. Как я уже упоминала, об Энтони Грине рассказывают лишь немногие. Признаться, вообще всего один человек — мой брат. Наверное, вам бы хотелось побеседовать с моим братом?

— Да, спасибо, — сказал Крис. — Где…

— Тогда идите сюда. — Мисс Фелпс слезла с креслица и прошаркала к двери. Отворила ее и прошаркала через коридор, а там отворила другую дверь, — а мы все это время высились у нее за спиной и думали, что же там такое. Мисс Фелпс обернулась. — Входите же, — сказала она и протянула руку, жестом приглашая нас внутрь. То есть я сначала так решила. Только рука почему-то потащила за собой всю остальную мисс Фелпс. Когда мы вошли в комнату, оказалось, что она почти пустая, а посреди нее стоит, словно статуя, человек в халате и грозит нам мечом, занесенным над головой на самурайский манер. Тут гномообразное тельце мисс Фелпс взмыло в воздух, описав плавную дугу, и бедняжка шлепнулась на пол. Выглядело это так, словно она разучилась летать.

Мы с Крисом хором закричали: «Какой ужас!» и «Мисс Фелпс, вы не ушиблись?».

Человек с мечом не шелохнулся. Он раздраженно заметил:

— Опять ты за свое, Амариллис!

— Да. Сегодня снова день «нырков», — отозвалась мисс Фелпс, слегка запыхавшись. Встать она не пыталась. Так, с полу, и произнесла церемонно: — Мой брат Натаниэль. Натаниэль, это Кристиан и Маргарет Лейкер.

Мы переводили взгляд с мисс Фелпс на полу на мистера Фелпса с мечом. Мистер Фелпс был тот самый человек, который поздоровался с нами у моря в то утро, когда Крис рассказал мне про призрака. У него были седые волосы, седые усы и узкое сердитое лицо. Он провозгласил:

— Искусство владения мечом и строгие правила тренировок предписывают мне сохранять это положение еще минуту.

— К этому времени любой уважающий себя противник давно уже проткнет тебе живот! — заметила мисс Фелпс, по-прежнему с пола.

— Не стойте столбом, поднимите же ее наконец! — сердито сказал мистер Фелпс.

Мы присели и начали неуклюже ползать вокруг мисс Фелпс. Но она возразила — очень вежливо:

— Благодарю вас, не нужно. Думаю, мне лучше полежать некоторое время, пока я не пойму, что сломала на этот раз.

Ну, мы и встали; и чувствовали себя по-дурацки. Я смотрела сначала на длинные сизые лодыжки мистера Фелпса под халатом, потом на меч. Крис откашлялся.

Мистер Фелпс сказал:

— С какой стати, спрашивается, ты привела ко мне в дом двух лазутчиков из стана врага?!

— Это не лазутчики, — возразила мисс Фелпс, по-прежнему лежа. — Я проверяла.

— Они из номера тринадцать! — отрезал мистер Фелпс. Он ощерился и поглядел на меч.

— Мы тоже терпеть не можем тетушку Марию, как и вы, — сказала я.

— Сомневаюсь, — заметила мисс Фелпс у меня из-под ног.

— Я хочу знать, что случилось с Энтони Грином, — сказал Крис.

— Зачем? — спросил мистер Фелпс. Он наконец опустил меч — медленно-медленно — и стал смотреть вдоль него, словно думал, что меч мог погнуться.

— Когда это было? — спросил Крис. — И… и что именно случилось?

— Когда? — протянул мистер Фелпс, хмурясь на меч. — Думаю, лет двадцать тому назад. И больше я ничего сказать не готов — проясните сначала свои мотивы, молодой человек. — И принялся делать выпады мечом, громко топая по полу тапками, и каждый раз, когда топал, выдыхал: «Аа-ах-ах!» Вот что я приняла за телевизор. Наверное, мисс Фелпс, лежавшей на полу, было очень неприятно, когда рядом так топали.

Крис осторожно обогнул крошечное гномье тельце мисс Фелпс — и очутился прямо перед мечом, который запросто мог его задеть. Пытаясь поймать хмурый взгляд мистера Фелпса, он сказал:

— Сэр, у меня в комнате призрак.

Мистер Фелпс замер, не успев топнуть. Он опустил и меч, и тапок и уставился на Криса.

— Почему ты раньше мне этого не сказал, юноша? — спросил он. И вдруг напустился на меня: — Подними ее и вытащи отсюда! — велел он, указывая на мисс Фелпс кончиком меча. — Женщинам здесь не место!

Мисс Фелпс сказала:

— Похоже, я уже могу встать.

Я нагнулась и потянула ее вверх. Мисс Фелпс была совсем легонькая. Поднялась, словно воспарила, — и с таким достоинством, что я выпустила ее, как только она встала на ноги.

— Благодарю, — сказала мисс Фелпс, шаркая в коридор. Потом, когда мы вернулись в ту, первую комнату, она добавила: — Ты знаешь, в этот раз я славно полетела! Ничего не сломала.

После чего взгромоздилась в креслице и заставила меня битых полчаса рассказывать про Лондон, пока Крис беседовал с мистером Фелпсом.

Да, Элейн права: Крис явно что-то затеял. Он вышел очень задумчивый и отказался говорить мне, что сказал мистер Фелпс.

— Не суй нос не в свое дело, Мидж, — сказал он.

— Чего?! Женщин и детей просят покинуть зал, да? — рассвирепела я.

— Ну, примерно так, — сказал Крис.

Иногда мне кажется, что в Кренбери все сумасшедшие, даже я.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Сумасшествие набирает обороты. Может быть, тетушка Мария — Шляпоносная Королева Кренбери, потому что она Королева Безумных Шляпниц. С порога раскусила, что мы побывали у мисс Фелпс.

— Презабавная чудачка, не правда ли? — сказала она. — Я все время стараюсь проявлять к ней доброту, но она упорно сопротивляется… Думаю, вы заметили, как тяжело с ней разговаривать. — Тетушка Мария уставилась себе в колени, как всегда, когда считает, будто ее вынудили сказать что-то ужасное, и добавила: — Чрезвычайно жестокосердная!

Крис посмотрел на меня со значением. Я сказала, что мисс Фелпс упала.

— Ах, бедняжка! — сказала тетушка Мария своим особенным искренним тоном. — Пусть это отучит ее говорить грубости. Впрочем, больше вы туда не пойдете, а значит, все хорошо.

После ланча, когда мы с Крисом мыли посуду, примаршировала Элейн и сказала нам то же самое.

— Ты и ты, — отчеканила она. — Знакомство с Фелпсами порвать, ясно? У нас нет ничего общего с номером двенадцать!

И не успел Крис сочинить подходящую гадость, как Элейн удалилась в сад, где мама играла с кошкой и притворялась, будто садовничает. Кошка удрала, а Элейн стала расхаживать кругом и запрещать маме подпускать нас даже близко к мисс Фелпс. После чего сообщила, что за розами мама ухаживает хорошо, но сорняки нужно выполоть еще раз, пока не разрослись, и нудила, и нудила, — не понимаю, почему мама до сих пор ей не двинула! Крис говорит, у него тоже не хватило бы духу стукнуть Элейн. Она такая высокая и жилистая. Но я же видела, как мама несколько раз набрасывалась на папу, когда он хотел побить Криса или меня. Мама храбрая. Просто ей воспитание не позволяет стукнуть Элейн.

Вот почему мама вечно оказывается в стратегически невыгодном положении. Тетушка Мария и Элейн — и некоторые миссис Ктототам — могут не сомневаться, что воспитание не позволит маме дать им отпор. И какой тогда, скажите на милость, смысл быть воспитанной?! Воспитанность — это когда всем можно, а тебе нельзя!

В общем, я дождалась, чтобы все миссис Ктототам сбежались на чай, и решила притвориться, будто мне тоже кое-что можно. Оказалось это не так просто, как кажется. Их было семь штук, и, следовательно, в столовой набилась толпа, а мне почти не досталось кекса. Крис прикарманил огромный кусок, когда мама пинками выгнала его из дома. Меня втиснули между Эстер Бейли и Филлис Форбс, но это не помешало остальным пяти нагибаться ко мне и говорить:

1. «Наоми, дорогая, нам не нравится, что ты связалась с дурной компанией».

2. «Наоми, дорогая, я слышала о тебе кое-что, надеюсь, это неправда».

3. «Наоми, дорогая, не надо расстраивать тетушку».

4. «Наоми, дорогая, я очень огорчилась, когда услышала, что ты побывала у мисс Фелпс».

5. «Наоми, дорогая, мисс Фелпс — это неподходящее знакомство».

6. А это Филлис Форбс: «Она еще ничего, но ее брат!..»

Сначала я попробовала громко, как Крис, спросить:

— А что вам сделала мисс Фелпс?

И услышала меня, похоже, только тетушка Мария:

— Кто мне сделал этот кекс? Милая Бетти, разумеется. Он весьма неплох, хотя бедняжка Лавиния пекла немного лучше. Ах, Лавиния! Она была на удивление преданной компаньонкой…

Тогда я потеребила Филлис Форбс за рукав и поинтересовалась, как поживают бедные сиротки. Я сказала:

— Эти очаровательные малютки, за которыми вы присматриваете…

Она взяла и отвернулась. Никогда не говорит про сирот. Потому-то я и спросила.

Оставалась только Эстер Бейли. Благоразумная, заурядная Эстер Бейли, которая дала мне тот альбом. Я спросила:

— Миссис Бейли, а у вас есть дочь по имени Зенобия?

— Да, честно говоря, есть, — произнесла она, как всегда, благоразумно. А потом, только мне стало интересно, протянула руку и показала фута на два от пола. — Примерно такого роста, — сказала она. — Прелестное дитя, с очень живым воображением. Жаль, — добавила она с самой здравой улыбкой, — что такая дочурка — всего лишь плод моей фантазии.

— Э-э, — выдавила я, — лучше воображаемая дочь, чем никакой.

— Да-да, я согласна, — кивнула она. По-моему, она тоже сумасшедшая, даже хуже Зои Грин.

Кажется, мама тоже заразилась всеобщим сумасшествием. Она протащила серую кошку в нашу комнату и прячет ее там. Это несложно. Во-первых, кошка, похоже, только этого и дожидалась. Когда я открыла входную дверь выставить бутылки из-под молока, кошка сидела на крыльце, словно сбежавшая из церкви подушка, которую подкладывают под колени во время молитвы. И вошла себе в дом, задрав хвост, преспокойно, по-хозяйски. Мама попросила Криса отключить электричество, подхватила кошку и помчалась наверх так резво, что у нее погасла свечка.

Мама боролась со свечкой, пытаясь ее зажечь, когда я вошла со своей.

— О, отлично, свет! — сказала мама. Схватила мою свечку и едва не погасила и ее, когда зажигала от нее свою. Потом метнулась к полке и схватила оттуда фото Лавинии с матерью в серебряной рамке. — Точно! — воскликнула мама и сунула фото и свечку мне под нос. — Смотри, они же похожи как две капли воды!

— Лавиния с мамой? — сказала я. — Ну да, я же говорила. Прямо близняшки.

— Да нет, нет! — воскликнула мама. — Кошка, Мидж!

Тут, конечно, тетушка Мария пробудилась и заверещала:

— Ложка? Пропала серебряная ложка?!

Я посмотрела на кошку. Она лежала на подушке и была даже больше обычного похожа на махровое полотенце. И ответила мне безмятежным взглядом.

— Все хорошо, тетушка! Я просто говорила Мидж, что пополнела немножко! — И — шепотом — мне: — Ну, разве не похожа?!

— Да-да, милая Бетти, у моего кресла нужно починить подножку! — крикнула тетушка Мария.

— И сороконожку в соседской сторожке пришлепнуть гармошкой, — продекламировал Крис, который слушал нас у двери.

— Конечно, вымести крошки! — завопила тетушка Мария.

К этому времени меня уже разбирал смех, а у мамы был вид трагический и непонятый. Я поскорее закивала — мол, кошка и правда вылитая Лавиния. Мама вздохнула с облегчением. Крис пошел спать, тетушка Мария снова захрапела.

— А что ты так разнервничалась из-за того, на кого похожа кошка? — спросила я.

Мама уже легла, и кошка тоже. Надо обязательно купить порошок от блох.

— Понимаешь, по-моему, это кошка Лавинии, — сказала мама. — Лавиния, наверное, оставила ее здесь, понадеявшись, что тетушка Мария будет ее кормить, а может быть, держала ее тайком… да мало ли.

— Мама, с чего ты это взяла?! — удивилась я.

— Животные со временем становятся очень похожи на хозяев, — серьезно сказала мама. — Все это знают.

Надо бы мне захохотать во все горло, только я понимала, что от этого тетушка Мария опять проснется. Вот я и промолчала и стала просто писать дальше. А пока я писала, меня осенило: я тоже чокнутая, как мама. Точно так же подняла шум вокруг синего «форда», который очень похож на нашу старую машину.

С тех пор кошку зовут Лавиния. Кажется, это имя ей подходит. И она на него отзывается — и к тому же с именем почему-то стала поинтереснее.

А вот сейчас произошло нечто сверхъестественное! Неужели кошки бывают такие умные? Не верится. Но все равно наутро я написала про это очень подробно.

Воскресенье. Тетушка Мария отбыла в церковь вместе с дохлой лисой, высокой шляпой и креслом на колесах — и со своей обычной свитой: Элейн, ее неозвученный Ларри и мама. Тетушка Мария хотела и нас с собой потащить, но мама сказала, у нас нет подходящей одежды. Кстати, об одежде: сегодня на Элейн черное пальто, которое представляет собой искусную копию черного макинтоша, и черный берет. Не хватает только высоких армейских ботинок и винтовки, хотя Крис считает, что с чулком на лице будет еще лучше. Крис ушел на море.

Мне пришлось отвлечься и выпустить Лавинию. Она очень просилась. А я боялась, вдруг они вернутся не вовремя и обнаружат в доме кошку. Но Лавиния не пожелала выходить в сад без меня. Я сто раз открывала дверь, а она сто раз пятилась и глядела на меня и мяукала, чтобы я ее выпустила, стоило мне закрыть дверь — рехнуться можно от этих кошек. В конце концов я потопала наружу — с ручкой за ухом и сердитая. И Лавиния от меня удрала. Наверное, чуяла, что я сержусь.

— Тьфу ты! — вздохнула я. — Она думает, я как Элейн. — И почувствовала себя настоящим чудовищем. Из-за этого я долго звала ее, звала, и кошка показалась из-за крыжовникового куста неподалеку. Когда я побежала к ней, она опять удрала — в садовый сарайчик. Я зашла туда и огляделась. Лавиния сидела на покосившемся стеллаже, забитом цветочными горшками и занавешенном паутиной.

— Давай слезай оттуда, — позвала я. — Я совсем не такая, как Элейн, честное слово. Извини.

Но она ко мне не пошла. Только забилась глубже, когда я попыталась ее снять. Пришлось взять старое ведро, перевернуть и встать на дно, чтобы дотянуться до нее.

— Не понимаю, зачем я это делаю, — сказала я кошке, когда взяла ее за бока. — Наверное, хочу доказать, что ты мне нравишься, ну вроде того…

Только я решила, будто крепко держу ее, как она попыталась вывернуться, а я потеряла равновесие и ухватилась за полку, чтобы не упасть. И весь стеллаж рухнул — лавина цветочных горшков, пыли, Лавинии и оплетенных паутиной журналов по садоводству. Я стояла среди руин, глядя на толстую тетрадь, которая оказалась в груде журналов. Она выцвела и вся покрылась бурыми точечками, которые всегда появляются на бумаге в сараях, но я узнала ее еще до того, как протерла глаза от пыли и увидела собственный почерк на первой странице.

Наоми Маргарет Лейкер

История принцесс-двойняшек

Это был мой роман, который лежал спрятанный в машине, когда папа укатил на ней во Францию с Вереной Бланд. И он лежал спрятанный в машине, когда папа хлопнул дверью после того, как приезжал к нам на Рождество, и укатил в Кренбери, потому что из-за постоянных скандалов я все время забывала попросить его у папы.

— Значит, папа тут побывал! — проговорила я.

Тут я поглядела на Лавинию. Она сидела снаружи у двери сарайчика и основательно, дотошно вылизывалась. Раньше я не видела, чтобы она вылизывалась. Вид у нее был страшно самодовольный. Домой она не пошла, пока я сама не вернулась с тетрадью. По-моему, Лавиния откуда-то знала, что скоро все вернутся из церкви.

С тех пор я раз сто смотрела на тетрадь. Все думала и думала. Тетрадь очень запылилась и отсырела, но по-настоящему, я уверена, никогда не промокала — как промокла бы тетрадь, которая была в машине, свалившейся в море. Тот роман, который я уронила в ванну, — он, когда высох, стал весь волнистый, с коричневыми подтеками, и линейки на некоторых страницах размылись вместе с чернилами. А эта тетрадь плоская, и чернила в ней не потекли. Она даже морем не пахнет — зато чуть-чуть пахнет, кроме грязи и плесени, салоном нашей машины. Что же она делала в садовом сарайчике тетушки Марии, спрятанная среди журналов? Кто-то ее спрятал — кто-то высокий, кто мог дотянуться до той полки, и я бы нипочем ее не нашла, если бы не Лавиния.

Этот «кто-то» — наверняка папа. Думаю, он все-таки доехал до дома тетушки Марии и возвращался назад, когда упал с утеса. Почему же тетушка Мария скрыла от нас, что он тут был? Да, мама, конечно, скажет, будто тетушка Мария все забыла от пережитого потрясения и все такое прочее… А может, папа прокрался в дом тайком? Не знаю. Первое, что мне пришло в голову, — может, он оставил мне в тетради какое-то послание. Я потрясла ее — вдруг туда вложен листок, — но ничего не выпало. Тогда я тщательно перелистала все страницы. Тетрадь была очень хорошая, толстая, поэтому я писала свой роман только на одной стороне листа, а обратную оставляла, чтобы потом записывать туда исправления и замечания. Это был новый экспериментальный метод сочинительства, который, похоже, не подходил для гениев моего склада. С этим романом я совершенно застряла, в жизни такого не было — ни туда ни сюда. Зато осталось много места, где папа мог что-нибудь написать, если хотел. И не написал. Я даже посмотрела каждую страницу на просвет — вдруг там остались вдавленные следы, как в детективах, когда пишут невидимыми чернилами.

К сожалению, именно потому, что застряла и ни туда ни сюда, я и сама писала вдумчиво, с нажимом, но честно попыталась найти на страницах вдавленные отпечатки записей, которые были бы не мои. В общем, теперь я ничего не понимаю. Прячу тетрадь, чтобы показать Крису.

Крису я тетрадь показала, но только среди ночи. Элейн проторчала у нас весь вечер со своим Ларри, мистером Элейн. Ларри даже подал голос — два-три раза. Он вручил тетушке Марии пачку официального вида писем и сказал: «Это из налоговой службы. Это от брокера» — негромко и почтительно. Я думаю, он юрист. Элейн сняла черное пальто и повесила на спинку кресла, но от этого почти ничего не изменилось. Под пальто на ней черное платье. С Крисом она разговаривала в основном громким жизнерадостным голосом и говорила что-то вроде: «Ну и где же вы сегодня пропадали, молодой человек? Слышала, ты побывал и на Кренберийском утесе, и у приюта, и в Волчьем лесу, — я уж решила, ты был в нескольких местах одновременно!»

От этого Крис ерзал и ухмылялся, но вроде бы не злился. Мама начала вязать еще один рукав для свитера. По-моему, она вяжет наряд для осьминога. Я попыталась нарисовать портрет тетушки Марии, но его никому нельзя показывать, потому что получилось плохо и тетушка Мария вышла похожей на насекомое. Маме я его все-таки показала, когда мы ложились спать и Лавиния опять мурчала у меня на подушке. Надо, надо купить порошок от блох!

— Ну, Мидж! — с укором воскликнула мама, держа рисунок возле свечки.

Мне стало стыдно. Когда мы укладывали тетушку Марию в постель, она опять была вылитый плюшевый мишка.

— Хотя я понимаю, что ты имеешь в виду, — добавила мама. И улыбнулась — своей светлой и щедрой улыбкой. — Тетушка и есть большое золотое пушистое насекомое. Пчела-царица. Я уверена, именно такой ее видят все миссис Ктототам. Меня просто поражает, как они все носятся вокруг нее и ублажают — ну точно рабочие пчелы, а она — их царица. Забавно.

— Не вижу ничего забавного, — буркнула я, спихнула Лавинию с подушки и притворилась, что сплю.

Дождавшись, когда тетушка Мария захрапела, а мама задремала, я поднялась в темноте. Слышала, как Лавиния шлепнулась с кровати и засеменила за мной, но это не помогло. Страшно было — неописуемо. Руки у меня сжались в кулаки и заледенели, хотя ладони были мокрые, и сердце колотилось в груди — даже больно стало. «А вдруг я натолкнусь на призрака?» — думала я. На площадке было еще хуже: в щели вокруг двери в спальню тетушки Марии светил ее ночник. Света хватало в самый раз, чтобы я поняла, какая тут темнотища. Я чуть не бросилась бежать, спасаясь от напольных часов, где спрятала тетрадь. Приняла их за человека. «Клац!» — сказали они, когда я вытащила из них тетрадь. С перепугу я кинулась к лестнице.

— Наоми, это ты? — окликнула меня тетушка Мария. — Что ты там делаешь, дорогая?

Поскольку я уже спустилась на полпролета, соврать «иду в туалет» было нельзя.

— Я проголодалась, тетушка, — сказала я. — Возьму печеньице.

— Осторожнее, не упади, дорогая, — крикнула тетушка Мария.

По-моему, я чуть ли не год простояла на лестнице, дожидаясь, пока она снова захрапит. Сохранила рассудок только благодаря Лавинии, которая пушистым боком терлась о мои ноги, и то я все время думала: а вдруг сейчас загорится свет и окажется, что Лавиния — всего лишь ком костей и паутины! А еще через полгода после этого донеслось знакомое скрежещущее похрапывание тетушки Марии. Вот жужжит пчела-царица — «ззз-ззз», думала я, мчась вниз по ступенькам.

Дверь у Криса была полуоткрыта. Чирк, пых — Крис зажег свечку.

— Входи и закрывай дверь, — шепнул он. — Что случилось?

А когда я закрыла дверь, он сказал:

— Ты весь вечер сидела оцепенелая, будто заяц в свете фар. Я сразу понял — с тобой что-то стряслось. Училась бы хоть немного скрывать свои чувства.

А вообще комната у Криса очень славная, несмотря на призрака. Уютная. Золотые буквы на всех корешках мерцают в свете свечей, и пахнет книгами. Крис тут кое-что усовершенствовал — в кашпо над кроватью он держит спички, печенье и книжку, завел себе керосиновую лампу, протянул к шторам леску, чтобы удобнее было задергивать, а на полке у окна пристроил градусник.

— Для призрака, — объяснил Крис. — Говорят, когда они являются, на этом месте возникает островок холода, но у этого, по-моему, все иначе. Зачем ты притащила кошку?

— Я ее не тащила. Она сама пришла, — сказала я. И показала ему тетрадь. — Узнаешь?

— «Н. М. Лейкер. Полное собрание сочинений», — прочитал Крис. — Ты писала это в прошлом году, и тебя еще укачало в машине… Ой! — Тут его пробрало: даже лампу зажег. — Значит, папа все-таки доехал до этого дома, — проговорил он. — Дай-ка тетрадь сюда. Там нет записки?

Крис тоже не нашел в тетради никакой записки. Я подробно рассказала ему, как нашла тетрадь, когда лазила на полку за Лавинией, и что положил ее туда наверняка кто-то высокий, вроде папы.

— Элейн бы дотянулась, — заметил Крис.

— Ну да, только зачем?! — сказала я. — И почему тетушка Мария не сказала, что папа к ней приезжал, если он приезжал?!

— Совесть замучила, наверно, — пожал плечами Крис.

— Совесть?! О чем ты говоришь?! — зашипела я. — Может, нам пойти в полицию?

Крис все листал и листал тетрадь, через страницу исписанную моим романом. И сказал этаким обычным тоном:

— Что-то я не видел в Кренбери ни одного полисмена, а если мы его разыщем, спорим, он окажется зомби вроде Ларри. Хочешь — попробуй, Мидж. Но я бы тебе советовал подождать. Эта тетрадка что-то да значит, надо только разобраться, что именно. Вот, например, откуда про нее знала кошка?

— Ничего она не знала, — ответила я. — Наверное, просто раньше жила в сарайчике, а я ее напугала, и она туда вернулась.

Крис повернулся и посмотрел на Лавинию. А она посмотрела на него — сидела, чинно выпрямившись, точно посередине Крисовой подушки и глядела глупыми плоскими желтыми глазами на глупой плоской серой морде. Хвост она аккуратно обернула вокруг толстых передних лап, слегка вывернутых наружу.

— Будто ноги у старушки, — сказала я. — Кошка — старая дева.

— Слу-у-шай! — протянул Крис. И хохотнул, словно не верил самому себе. — Слушай, Мидж! Мама-то правильно говорит! У Лавинии ведь тоже широкое плоское лицо и серые волосы с проседью? И ступни у нее вывернуты наружу, я помню! И распухшие большие пальцы на ногах.

Я уже совсем собралась сказать, мол, шутки шутками, но нельзя же превратить человека в кошку, но тут у меня возникло очень и очень странное чувство. Сейчас попробую его описать. Во-первых, это было словно какой-то частью сознания, в самой его глубине, я оказалась на улице. Да-да, ощущение открытого пространства. Там — то есть где-то в глубине сознания — было прохладно, и это напоминало листья, на которые я встала коленками в лесу. Одновременно я вроде бы ощущала шелест травы, дуновение ветра, запах земли, и все это мешалось с тем прямо клейким на ощупь ароматом, какой бывает иногда у проклюнувшихся почек. Потом я заметила, что ветер, который приносит все эти ощущения, кажется, дует мне в спину. В результате я вся покрылась мурашками, а землей запахло еще сильнее. И лампа, и свеча слегка пригасли — будто луна скрылась за облаком. Кошка вскочила на все четыре лапы и замерла, выгнув спину дугой, заурчала и стала вдвое больше, потому что дико распушилась.

— Это призрак? — выдавила я.

— Да, он сейчас явится, — ответил Крис. — Уйди отсюда! Скорей, скорей, скорей!

Не помня себя, я соскочила с кровати Криса. Сразу очутилась у двери, рывком распахнула ее, а Лавиния чуть не опрокинула меня — прямо рвалась выскочить первой. Она метнулась вверх по лестнице, в темноту, а я метнулась за ней, и темноты я не боялась ни капельки. Помню, я думала, какой Крис отважный, когда забиралась в постель под бок тепленькой-тепленькой мамы, а потом чуть не выскочила обратно с воплем, но сообразила, что это Лавиния тоже забралась в постель. Она там и осталась — свернулась у меня в ногах, и сколько я ее ни отпихивала, не сдвинулась ни на дюйм. Утром она обнаружилась на том же месте.

— Надо обязательно купить порошок от блох! — сказала мама.

Крис тоже пришел к завтраку почесываясь. Но вид у него был посвежее, чем у меня.

— Мы с Мидж пойдем купить порошок от блох, — вызвался Крис. Он хотел что-то мне сообщить, это было по лицу видно. Мама тоже это заметила и велела мне пойти.

— Как ты сказал, дорогой? Какой петушок оглох? — всполошилась тетушка Мария. — Наши соседи не держат кур!

— Ремешок очень плох, а гребешок вообще подох, — буркнул Крис.

Мама проговорила очень громко и отчетливо:

— Крис и Мидж купят к обеду морских гребешков, тетушка.

— Крис может пойти один, — заявила тетушка Мария. — Я хочу, чтобы моя маленькая Наоми всегда была рядом.

— Тетушка, — сказала мама, — мало того что я прикована к дому и прислуживаю вам круглые сутки, теперь вы еще хотите посадить Мидж под арест!

И так посмотрела на тетушку Марию, что стало ясно: наша взяла.

— Вы меня пристыдили, — сказала тетушка Мария со смущенным смешком. — А вы, оказывается, строгая сиделка, Бетти! Хорошо, дорогая, пусть идут и покупают фасоль и горох. Только имейте в виду — мидий по понедельникам не привозят.

Споры с тетушкой Марией всегда кончаются одинаково. Перестаешь понимать, о чем идет речь. Мы с Крисом хохотали всю дорогу до моря. Туда мы пошли, потому что Крис думал, будто там удобнее всего говорить без посторонних ушей. Куда там. Сначала мимо прошла Эстер Бейли, вся закутанная, с собачкой на поводке; потом протопала Бенита Уоллинс с полиэтиленовым мешком продуктов; потом Филлис и Сельма Ктототам — и каждый раз: «Здра-а-вствуйте, как здоровье вашей тетушки?»

— Кажется, всех подняли по тревоге, — сказал Крис. — Интересно, знает тетушка Мария, что ты нашла, или нет. Боже мой! Теперь идет мистер Фелпс. Давай спустимся на пляж, подождем, когда все стихнет.

Чокнутый мистер Фелпс прошагал мимо нас, поигрывая тросточкой.

— Доброе утро, Кристиан, — поздоровался он, даже не поглядев на меня.

— Доброе, — сказал Крис — неохотно, через плечо: он как раз спускался к воде.

Был отлив. Крис побежал к морю, спотыкаясь и хрустя галькой под ногами, а потом выскочил на вылизанный прибоем коричневый песок за грядой камешков, шлепая по лужам и рассыпая веера брызг. Когда я его догнала, он сидел на камне, смотрел, как прибой катает водоросли, и отдувался. И был жутко доволен собой.

— Здорово, — сказал он. — Наконец-то Фелпс знает, что я кое-что нашел.

— Откуда? — удивилась я. — Почему? И вообще роман нашла я, а не ты.

— Бросай камешки, — велел Крис. — Глупо улыбайся. Никто не должен заметить, что мы говорим о важных вещах.

Я стала бросать камешки. На ветру было холодно, хотелось двигаться. А еще я разозлилась, что Крис такой довольный и загадочный.

— Рассказывай, — сказала я, — а то я буду бросать камешки в тебя.

— Он говорит: «Доброе утро», — объяснил Крис. — Я говорю: «Доброе». Это значит — внимание, я кое-что нашел. Если я скажу: «Доброе утро», это будет значить, что я нашел то самое. Мы так условились в тот день, когда мисс Фелпс упала.

— Какое еще «то самое»? — спросила я. — Ты о чем вообще говоришь?!

— О том, что ищет призрак, конечно, — ответил Крис. — Это что-то очень нужное. Там содержится почти вся сила Энтони Грина, а мистер Фелпс — последний, кто остался. Он имеет на нее право. Он был первым помощником Энтони Грина, пока с Грином не покончили.

— Кто покончил с Энтони Грином?! — взмолилась я.

— Те же, кто покончил с папой. Очевидно, — ответил Крис. И зашагал по песку, швыряя в море камешки. Ветер был гораздо тише, чем в первый день, но все равно я едва расслышала, как Крис добавил: — Все эти миссис Ктототам.

Я побежала за ним.

— Мистер Фелпс — полнейший псих, — сказала я.

— Ничего ты не поняла, так я и знал, — сказал Крис. — Ты женщина, а значит, автоматически на другой стороне.

Это меня здорово задело.

— А вот и нет. У меня нейтралитет, как у мисс Фелпс, — сказала я. — И я тоже хочу все знать. Или ты нагородил всю эту загадочность на пустом месте?

Мы брели вдоль воды и переругивались, пока ноги у нас не покрылись коркой мокрого песка. Крис выдавал секретные сведения по капельке, урывками, совсем как раньше про призрака. По-моему, ему было одновременно и страшно, и стыдно думать то, что он думал. Он тоже склонялся к мысли, что мистер Фелпс ненормальный.

— Помешан на здоровом образе жизни, — сказал Крис. — Знает дзюдо так же хорошо, как эти его фокусы с мечом. А по пляжу он возвращается знаешь откуда? С купания! В любую погоду. Говорит, это возвышает его над толпой.

Хуже папы, честное слово.

— Да, но какое отношение имеет мой роман в сарае к мистеру Фелпсу, и Энтони Грину, и призраку? — сказала я.

— Раз тетрадка здесь, следовательно, папа, вероятно, повидался с тетушкой Марией. Логично? — ответил Крис. — Папа родился в Кренбери, не забывай. Он наверняка знал всю историю с Энтони Грином, и он наверняка знал, что именно разыскивает призрак. Предположим, папа приехал и жил у тетушки Марии. В комнате, где живете вы с мамой, жила Лавиния, поэтому папа занял бы комнату, где живу я, согласна?

— Значит, это все-таки призрак папы! — закричала я.

— Да нет же, дурочка! — взорвался Крис.

И убежал поверх собственного отражения, сиявшего вверх ногами в мокром песке. Я все никак не могла догнать его. Но в конце концов он остановился и сказал — и это было очень обидно:

— Ну, успокоилась? Прекрасно. Тогда, предположим, папа видел призрака и стал искать то, что искал призрак, и нашел. Как бы он тогда поступил? Не забывай, это ценная вещь, и он бы не хотел, чтобы тетушка Мария узнала, что он ее нашел.

Мы стояли лицом друг к другу поверх своих отражений, и ветер трепал наши куртки. Вид у Криса был ужасно серьезный. В точности как у мистера Фелпса, когда он стоял с занесенным мечом. Ну вот, теперь Крис тоже спятил, подумала я. И сказала:

— Он спрятал бы это в машине, в том же месте, где я прятала роман. Но ему понадобилось бы вынуть роман, чтобы освободить место под ту штуку. Крис, что было дальше?

— Кто-то об этом узнал, — сказал Крис. И опять умчался, крикнув через плечо: — Упала ли наша машина с утеса? Упала ли? Йо-хо-хо!

Я застыла на месте. И подумала: вот и я тоже спятила. Синяя машина. Я побежала за Крисом.

— Крис! Я видела машину еще раз возле хозяйственного магазина. Пошли купим порошок от блох!

— Пошли, — сказал Крис. — Я умею открывать замок багажника. В два счета.

Машину мы не нашли — ни у магазина, ни в других местах, нигде. Меня только что осенило, где надо было посмотреть. На стоянке у вокзала, где мы видели ее в первый раз. Вот завтра и посмотрим, хотя я по-прежнему считаю, что все посходили с ума.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Мы нашли машину. Не знаю, как про это написать. Все так странно. Мне пришлось уйти наверх и писать, пока тетушка Мария ждет, когда к ней заглянут миссис Ктототам. Мамы дома нет. Она сказала, это по-честному, ведь она отпускала нас с Крисом гулять два утра подряд. Поэтому я ушла и бросила Криса, и тетушка Мария сейчас делает ему выговор. Как бы чего не вышло. Наверняка он опять Что-Нибудь Скажет. Когда услышу, что начинается скандал, спущусь вниз и притворюсь, будто достаю торт. Но не писать я не могу.

От блошиного порошка я чихаю, зато он, кажется, действует. Сегодня Крис уговорил маму опять отпустить меня с ним. Ему тоже пришло в голову насчет стоянки.

Тетушка Мария снова завела свое негромкое укоризненное жужжание.

— Я почти никого не вижу. Бетти, дорогая, вам не кажется, что Наоми меня избегает?

— Нет, конечно, — находчиво сказала мама. — Я попросила Мидж выбрать мне пряжу в магазине товаров для рукоделия. Когда речь идет об оттенках, я не доверяю Крису.

— Да-да, это сугубо женское дело, — согласилась тетушка Мария. — Милая маленькая Наоми. Настоящая маленькая женщина.

Пришлось мне волочить мешок пушистой нежно-зеленой шерстяной пряжи по всему заковыристому маршруту, который Крис проложил до вокзала. Сначала мы прошлись вдоль моря. Сегодня там были только Эстер Бейли с собачкой.

— Мелкая противная шавка, — обозвал собачку Крис.

Никого, кроме Эстер Бейли, мы не встретили, и Крис сделал вывод, что миссис Ктототам сочли, будто мы не поняли, что означает тетрадка в сарае. По-моему, это все фантазии — ну, про миссис Ктототам, — но возражать Крису я не стала. А потом навстречу нам прошагал мистер Фелпс, ловко поигрывая тростью и нагнувшись против ветра. И Крис сказал ему:

— Доброе утро.

Мистер Фелпс чуть с шага не сбился. Я даже испугалась, что сейчас он споткнется о трость и упадет. Трость замерла в воздухе, не закончив маневра. Но мистер Фелпс притворился, будто просто кивнул в мою сторону, хотя на самом деле смотрел куда-то мне за спину. Глаза у него были фанатичные, прямо как у Элейн, и того же серого цвета, что сегодняшнее небо, — две фанатичные дыры в голове. Потом он зашагал дальше, не проронив ни слова.

— Крис! — прошипела я. — Мы же еще не нашли машину!

— Ничего, она наверняка там, — ответил Крис.

Мне-то шестое чувство подсказывало совсем другое — мол, машина совершенно точно спрятана где-то в запертом гараже, — но я опять не стала возражать Крису, и мы кружили и кружили по Кренбери, пока не добрались до огородов, по которым я бежала в тот день, когда мы видели клонов и зомби. Мы попали туда через перелаз — такие делают на пастбищах, чтобы люди могли пройти, а коровы и овцы — нет, — и двинулись вдоль ограды, пока не увидели крыши машин на стоянке. Крис сказал — тут мы должны сесть, чтобы нас не было видно со стоянки, и разведать местность. Оттуда, конечно, ничего было не разглядеть. Пришлось опять перелезть через ограду и петлять между машинами, пригнувшись, чтобы нас не заметил носильщик в сапогах. Я чувствовала себя полной дурой. Не понимала, с чего я так разнервничалась — мы же ничего плохого не делали. Когда из-под ноги у меня вылетел камешек и звякнул о машину, я вздрогнула и решила — сейчас на нас набросится носильщик с криком: «Эй, кто там шастает?!»

Носильщика мы так и не увидели. Зато увидели машину — посередине второго ряда, между двумя автомобилями гораздо новее и чище. И сели на щебенку рядом с ней, в укромном месте вроде ущелья между машинами, где пахло шинами и бензином.

— Наша, точно, — шепнул Крис. — Ржавое пятно, похожее на Австралию.

— На другой стороне новая дверь, — шепнула я в ответ.

— Ясное дело, — шепнул Крис. — Она не отпиралась, и папа так ее пнул, что она чуть пополам не треснула. Пошли. Я сейчас открою багажник.

Он ползком обогнул машину. Я поволокла за ним мешок с пряжей и, присев на корточки, наблюдала, как он ковыряет в замке карманным ножом — у нас хетчбэк, багажник соединен с салоном. По-моему, это были самые напряженные пять минут в нашей жизни. Крис весь пошел белыми пятнами, но тут замок издал жестяной «бзымм!», и багажник открылся. С очень знакомым скулящим скрежетом и «блямс» с одного боку. По одному этому скрежету мне сразу стало ясно — да, это наша машина. Крису, по-моему, тоже. Он точно все понял, как только заглянул внутрь. Крышку багажника он придерживал, чтобы она не задралась над крышей машины, и вдруг от волнения покраснел по уши. Он сказал:

— Ой, мамочки. Это наша машина. Вон и тянучка прилипла к коврику.

Голос у него был весь на одной ноте.

Я заглянула внутрь. Когда я увидела тянучку, у меня даже дыхание перехватило. На ней были следы моих зубов, и она вся была в ворсинках от коврика. Но главное — запах. В машине не пахло ни морем, ни ржавчиной. Только нашей старой грязной машиной. По-моему, Крису стало нехорошо именно из-за запаха.

— Ничего, — сказала я. — Я сама.

Я поставила мешок с пряжей возле тянучки и вползла в машину через заднее сиденье, где мы с Крисом дрались с самого раннего детства, через пятно от яйца, через выступ на полу — и протиснулась между передними сиденьями, похожими на надгробия. Там духи Зенобии Бейли перешибали запах машины. Я несколько раз глубоко вдохнула, как бывает, когда недостает воздуха, и сунулась под приборную доску, в тайник. Нащупала там что-то похожее на портсигар. Было такое ощущение, будто меня душат. Я схватила портсигар и изо всех сил рванулась назад.

— Суй в мешок и побежали! — зашипел на меня Крис.

Вот я и запихнула портсигарную штуковину в нежно-зеленую пряжу и выбралась наружу задом наперед. Крис опустил крышку багажника с сильным глухим стуком — иначе ее не закроешь. Потом мы побежали. Согнувшись пополам и отдуваясь, мы бежали и бежали. Это было совсем как когда я бежала сломя голову от приюта с клонами, только теперь в противоположном направлении, а еще мы все время старались, чтобы нас не заметили. Когда мы выбежали на коровий выгон, я уже совсем запыхалась.

— Куда?.. — спросила я; мне казалось — вот сейчас выдохну, а обратно уже не вдохну.

Мы спрятались за кустом боярышника, на котором уже пробилось много зеленых почек, и поэтому нас было не видно.

— К тому… холму возле… приюта, — просипел Крис. — Мистер Фелпс должен ждать нас там в двенадцать. Он говорит… время — это важно.

— Почему там?.. — спросила я.

— Из-за Энтони Грина, — ответил Крис, и мы снова бросились бежать.

Когда мы оказались на холме, было всего без четверти двенадцать. Мы поднялись по узким глинистым тропкам, сели на вершине и стали ждать. Сидели мы в гуще кустов с такими длинными прямыми гибкими ветками и большими светлыми почками, и из приюта нас не было видно — получился островок тишины, безветрия и покоя.

— Давай посмотрим, — сказал Крис.

Я вынула ту штуку. Это оказалась плоская шкатулка, а не портсигар. Из чего она сделана, не знаю, но точно не из дерева или металла, а для пластмассы она слишком теплая, хотя на звук, когда я постучала по ней ногтем, была вроде бы пластмассовая. Может, костяная. Она вся была в резных узорах — в извилистых переплетающихся картинках, раскрашенных всеми оттенками зеленого, какие только можно себе представить: серо-зеленым, блеклым желто-зеленым, ярким змеино-зеленым, всеми-всеми зелеными красками до самого грустного темно-зеленого, который почти черный. Просто чудо. Мы сидели и разглядывали ее. И в ней уже почти-почти угадывался смысл, словно зеленые картинки должны были о чем-то рассказать. И я почти-почти его угадала.

Вот тогда-то и объявились клоны. Мы подняли голову и обнаружили, что вокруг нас молча стоят дети из приюта и тоже глядят на шкатулку.

— Красивая, — сказала девочка, которая стояла ближе всех, едва увидела, что я заметила ее.

Они меня здорово перепугали. Такие тихие, такие похожие друг на друга, даже вблизи, хотя все разного роста и с разными лицами, как положено детям, — и они не двигались и не переминались с ноги на ногу, а нормальные дети так не могут. Крис сердито пробормотал нехорошие слова. Я его не виню. Это жутко раздражало — то, как они стояли и пялились.

— Что вы с ней сделаете? — спросил другой клон.

— Отдадим ее одному человеку. Отойдите, — сказал Крис.

Они всё стояли.

— Здесь нет ничего интересного, — сказал Крис.

Вот уж сморозил глупость. Интереснее этой шкатулки я в жизни ничего не видела. Она была прямо как живая. И чем дольше смотришь, тем интереснее она становилась. Я согнулась, словно хотела ее прикрыть, а все клоны повытягивали шеи в разные стороны, чтобы смотреть на шкатулку мимо меня.

— А открывать не будете? — спросил кто-то из них.

Едва он — или она — это спросил, мне стало яснее ясного: нам обязательно нужно открыть шкатулку. Я видела замочек на одной стороне крышки, маленькую зеленую защелку с зубчиками, и подтолкнула ее большим пальцем. Она легко подалась.

Крис сказал:

— Мидж, тебе нельзя! Не трогай!

Но я уже подсунула пальцы под крышку, и она поднялась — мне показалось, сама собой.

По-моему, изнутри крышка была еще красивее, зеленее и затейливее. Правда, я ее толком не рассмотрела: то, что было в шкатулке, тут же полезло наружу. Оно было не совсем невидимое. Было заметно, как оно взбухает и валит из шкатулки облаками, буйное, напористое, нетерпеливое. Все клоны разом, будто по команде, расступились, освобождая ему место. Оно обволокло меня со всех сторон. Воздух сгустился, поэтому двигалась и даже дышала я с усилием, и он странно шипел и пузырился на лице и в волосах. Не знаю, что это было, но сразу стало понятно: оно — запретное.

Крис завопил:

— Вот дурында!

Одна рука у меня была под шкатулкой, а второй я уже давно давила на крышку, налегала изо всех сил, стараясь захлопнуть. Но то, что выходило из шкатулки, не давало ее закрыть и яростно напирало на меня, и казалось — петли у шкатулки вообще не прокручиваются. Я понимала: вещество это чудовищно опасное. Вернее, теперь мне кажется, будто я тогда понимала, что выпускать его просто так — чудовищное расточительство, и налегала, налегала, а шкатулка не закрывалась. Крис подсел поближе и положил свои руки на мои, и мы в панике давили на крышку вдвоем. Крышка даже не начала поддаваться, пока шкатулка не опустела по крайней мере наполовину. А потом стала опускаться — медленно-медленно, — и из-под нее все время вытекало и вытекало это могущественное вещество. Наверное, закрывали мы ее минут пять, не меньше.

Между тем с вытекавшим веществом творились разные странности. Куда оно летит, было сразу заметно — везде, где оно чего-то касалось, по нему проходила рябь, но не как от горячего воздуха, а так, что становилось ясно: вещество меняет саму сущность кустов, людей или земли, сквозь которые просачивается. Мы с Крисом рябили как бешеные. Часть вещества тяжелой спиралью поднялась в небо. Еще больше — я видела — медленно впиталось в землю. Но еще больше осталось, закрутило кусты, принялось складываться в смерчи и узоры, причудливые, как картинки на шкатулке, и в затейливые завитушки пустоты. Некоторые узоры были очень страшные, и одна из девочек-клонов, попавшая в их гущу, закрыла голову руками и захныкала. Но много было величавых и прекрасных. Клоны неуклюже и удивленно отмахивались от них, а завитушки пустоты взмывали, вились и вертелись вокруг, пока, наверное, вещество не развеяло ветром. В общем, его не стало. Один из клонов вдруг расхохотался. Между его ладоней парил завиток пустоты — помесь поземки и невидимой птицы. Клон держал его и хохотал, а остальное вещество уходило в землю тающими завитками, и тут к нам сквозь кусты, размахивая тростью, проломился мистер Фелпс.

Он был в бешенстве. Сироты вытаращились на него, а потом удрали — будто кошка от тетушки Марии. Только мистер Фелпс набросился не на них, а на меня — и на меня, а не на них замахнулся тростью.

— Безмозглая мелкая самка! — процедил он. Получился низкий рык, который хлестнул меня по лицу — гораздо страшнее любого крика. — Половину упустила! — сказал мистер Фелпс. — Моя последняя надежда одолеть эту уродливую диктатуру женщин — и именно самка ее растранжирила! Высечь бы тебя, девчонка. Да и тебя, мальчишка, за то, что ты ее не остановил!

В воздухе свистнула трость. Наверное, Крис меня заслонил. Раздался удар, и Крис сказал:

— Не надо! Мы хотели помочь!

— То есть украсть — по примеру папаши! — прорычал мистер Фелпс. — Прочь. Прочь с глаз моих. И не подпускай ко мне больше свою сестрицу, а не то я за себя не ручаюсь!

Мы с Крисом рывком поставили друг друга на ноги и побежали. Про пакет с пряжей вспомнил Крис, а не я. Помню, как он тащит его и пыхтит:

— Ох, Мидж, ну и каша! Я-то думал, он хороший, а тетушка Мария плохая, а теперь и не знаю! Эх, зачем ты только открыла шкатулку!

Я тоже об этом жалела и поэтому промолчала.

А сейчас еще больше жалею. Не знаю, что делать. Кренбери не просто город сумасшедших. Это какой-то страшный сон.

Я все дописала. Спустилась вниз. Наверное, я не очень топала, поскольку все еще думала про ту поразительную шкатулку. Крис с тетушкой Марией меня не слышали. До меня донесся ее голос:

— Прекрасная посуда, дорогой? Да, у меня хорошие сервизы. Не беспокойся, стол накроет наша маленькая Наоми, это не мужское дело.

— Зануда! — сказал Крис. — Вы у-жас-на-я за-ну-да — вот что я говорю!

Ужас, подумала я. И поскорее побежала к ним. Тетушка Мария — скорее печально, чем сердито, — заметила:

— Бедный мальчик. Я буду молиться за тебя, Кристофер.

— Выучите наконец, как меня зовут! — рявкнул Крис. — Я Кристиан, слышите, вы, убийца?!

Тетушка Мария сказала «что?!» тоненьким, ломким голоском. Я почувствовала, что слабею и словно тону, и мне пришлось прислониться к косяку. Я сказала:

— Крис, закрой рот.

То есть, кажется, сказала, но меня никто не услышал.

— Убийца, — проговорил Крис. — Мне на бумажке написать?

Он стоял лицом к тетушке Марии. Она сидела в кресле, как всегда после ланча, положив руки на рукояти своих палок, и глядела на него. Вид у нее был оскорбленный и беспомощный — на ее месте кто угодно бы остолбенел, — а Крис продолжал:

— Вы убили папу, когда он узнал про зеленую шкатулку и хотел забрать ее обратно, — скажете, нет? Не знаю, что вы с ним сделали, зато знаю — ни с какого утеса он не падал, как бы там все ни думали с вашей легкой руки…

— Не смей так говорить! — сказала тетушка Мария. — Я в жизни никого не убивала, ты, несчастный, заблудший…

— Так или иначе, вы от него избавились. Какая разница, — перебил ее Крис. — Я уверен. И от Лавинии тоже — она слишком много знала. И…

— Остановись, — произнесла тетушка Мария нетвердо, но грозно. — Ни слова больше!

— Нет, я договорю, — возразил Крис. — Вы все время прикрываетесь глухотой и вежливостью, но я-то знаю, что произошло. Дело в зеленой шкатулке, да? Задолго до папы и Лавинии вы избавились от Энтони Грина, чтобы завладеть этой шкатулкой и заключенной в ней силой…

Тут тетушка Мария поднялась — без всяких затруднений.

— Я услышала достаточно, — сказала она. И нацелила на Криса резиновый наконечник одной из палок. Вторую она держала наготове, чтобы стукнуть в ковер. — Силой, дарованной мне, — сказала она, — заклинаю тебя, юнец: встань на четыре ноги и обрети тот облик, какой велит тебе природа.

Да-да, так она и сказала — и ударила второй палкой в ковер.

А Крис — Крис взвизгнул и согнулся, будто нацеленная палка ударила его в живот. Помню, как его ладони стукнули в пол, а потом скрючились и подобрались, и он стал опираться на восемь пальцев. Большие пальцы въехали по запястьям к локтям, съежились, и на них отросли изогнутые розоватые когти. Остальное тело стремительно забурлило — так стремительно, что не уследить. Он уменьшился, но не сильно. Это мне до сих пор непонятно. От бурления он превратился в другое существо — розовая кожа переплавилась в серую, желтоватую и бурую шерсть, а его собственные волосы скукожились под большими отросшими ушами. Потом с него свалилась одежда. Существо, в которое он перерос, рычало, и билось, и бешено отпинывало джинсы и свитер, и наклоняло голову, щелкая длинными белыми зубами, чтобы сорвать трусы, в которых застряли задние лапы. Под трусами оказался толстый серый хвост.

Дверь в кухню с грохотом распахнулась. На пороге стояла Элейн.

— Ну вот, опять вы за старое! — простонала она.

Существо, которое было Крисом, пятилось от нее, губы на острой морде раздвинулись, показывая зубы. Он стал похож на некрупную немецкую овчарку. Я увидела, какое у Элейн стало лицо, когда она увидела его, и готова поклясться, что она чуть не заплакала.

— Это волк? — произнесла она чересчур громко и хрипло.

Тетушка Мария подалась вперед, опираясь на палки, и внимательно рассмотрела Криса.

— Пожалуй, да.

Он все пятился и пятился под стол, подальше от нее.

— И по заслугам, — отчеканила она.

Тут Крис запаниковал и помчался кругами по комнате — низкий, длинный, — не зная, как выбраться. Он метнулся к двери, увидел меня, кинулся в другую сторону. Я отскочила с порога в переднюю. Отчасти из-за того, что я увидела его лицо — светлые, вытаращенные от ужаса волчьи глаза. Он был зверь — но по-прежнему выглядел как Крис. Мне даже захотелось открыть входную дверь и выпустить его, но колени у меня ослабели, и пришлось прислониться к стене. Из столовой доносился грохот и треск, и я услышала голос тетушки Марии:

— Откройте окно. Выгоните его вон.

Элейн сказала:

— Да гори все огнем, я не желаю, чтобы меня покусали, сами разбирайтесь! Он же дикий!

Потом раздался громкий удар, Элейн выругалась, а дверь в кухню хлопнула. Наверное, Элейн оставила открытой заднюю дверь, и Крис в нее выбежал. Я услышала голос Элейн:

— Убежал. Скатертью дорога. Как вы сообщите об этом его матери, а?!

Тут-то я и сообразила, что меня никто не видел, кроме Криса, да и тот на долю секунды. Очень уж они были заняты — и еще озлоблены. Я доковыляла до лестницы и села, вцепившись в перила. Меня трясло. Я не верила своим глазам. До сих пор не верю.

Тетушка Мария сказала:

— Милая Бетти. Такая понимающая. Элейн, дорогая, это не составит ни малейшего труда.

— Поверю вам на слово. — Элейн вроде бы всхлипнула. — А его сестра? Где она?

— Наверху, дорогая, — сказала тетушка Мария. — Думаю, ей известно о шкатулке, но и только. Ничего плохого они сделать не успели. Прошу вас, дорогая, довольно плакать. Всякое бывает. Очень уж он стал опасен, знаете ли.

— Да понимаю я, понимаю! — сказала Элейн. — Вы что, за дуру меня держите? — Она всхлипнула, откашлялась и добавила: — Если хотите, я тут побуду.

— Посидите со мной, — попросила тетушка Мария. — Я устала. Вы поможете мне с милой Бетти.

Я взобралась наверх — тихонько-тихонько, на четвереньках — и села на пол в комнате Криса, пытаясь представить себе, как она выглядит снизу — то есть как теперь будет видеть ее Крис. Все Крисовы приспособления остались на месте. Леска прорвала занавеску, а градусник свалился на пол, но все это были человеческие приспособления, результаты разумных действий. Я стала думать о том, каково это — быть сейчас Крисом. Потом я подумала — нет. Наверное, я все сочинила. А может быть, она превратит его обратно, пока мама не узнала. И мне по-прежнему в это не поверить. Ни за что.

Еще труднее стало в это верить, когда заявились миссис Ктототам. Поначалу, когда позвонили в дверь, я не собиралась спускаться вниз.

— Наоми, дорогая! — закричала тетушка Мария. — Будь добра, открой дверь!

А Элейн завопила:

— Не надо! Я же здесь! Я сама открою.

Тут мне стало страшно оставаться наверху: вдруг они поймут, что я знаю про Криса? Вдруг и меня превратят в волка? Поэтому я решила спуститься. Элейн — по которой было вообще не заметно, что она плакала, а тем более что гонялась за волком по чужой столовой, — радушно приглашала в дом веселую компанию, состоявшую из Зои Грин, Эстер Бейли и Филлис Форбс. От каждой из них меня крючило по-своему, но я все равно прошла в кухню и достала торт, который испекла мама. При этом я изо всех сил старалась вести себя как обычно.

Когда я внесла торт, то сказала:

— Тетушка Мария, а где Крис?

— Пошел подышать свежим воздухом, дорогая, — отозвалась Элейн. Это была истинная правда, не поспоришь, но чтобы она говорила мне «дорогая» — такое случилось впервые. Я подумала: надо быть очень осторожной!

— Не забудь серебряный чайник, — приказала тетушка Мария. — Побудешь сегодня маленькой мамочкой, дорогая Наоми?

Вот я и заварила чай и вообще старалась вести себя, будто ничего не случилось. Остальные тоже вели себя, будто ничего не случилось. Это было жутко. Сплошная вежливость, жизнерадостная трескотня и разговоры о том, как прекрасно выглядит сегодня тетушка Мария. Я решила, что все они, конечно, знают про Криса. Вот Элейн — она ведь сразу обо всем догадалась. Однако никто не подал виду, и тетушка Мария вела себя совсем как обычно. Я чувствовала себя настоящей предательницей — ведь я тоже притворялась, — но чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что, если я хочу помочь Крису, надо притворяться, и тогда меня ни в кого не превратят.

Однако думала я очень много. Когда происходит катастрофа, всегда много думаешь. Я много думала о папе, когда нам сказали, что он упал с утеса. Теперь я думала о Крисе и о его намеках. Я думала: между мужчинами и женщинами в Кренбери что-то происходит, и женщины побеждают. Это делает зеленая шкатулка. Я посмотрела на безумное кривляющееся лицо Зои Грин. Она говорила про манифестации эктоплазмы. И я подумала: тетушка Мария покончила с твоим сыном. Как ты можешь после этого с ней дружить? Я посмотрела на Эстер Бейли и подумала: неужели она знает все про старую машину и Зенобию Бейли? Эстер была такая благоразумная, — коричневый твид, практичные толстые чулки, — что не верилось, будто у нее может быть родственница вроде Зенобии, но ведь и тетушка Мария нам вроде бы родня. Потом я посмотрела на Филлис Форбс. У нее сияющее румяное лицо с острым носиком и короткая светлая стрижка в стиле школьницы тридцатых годов. Я подумала, знает ли она, что половина ее сироток получила сегодня дозу облучения из зеленой шкатулки. Думаю, нет. Думаю, об этом знает только мистер Фелпс, а никто из них, надеюсь, так и не догадается.

Мама пришла, когда они уже расходились. Розовая, посвежевшая и бодрая.

— А куда девался Крис? — спросила она.

— Кажется, вышел, дорогая, — неопределенно ответила тетушка Мария.

— Я видела его на улице, — прикрыла ее Элейн.

— Ладно, захочет есть — вернется, — сказала мама.

Она немного удивилась, когда ужин был готов, а Крис так и не появился, но тут я тоже прикрыла тетушку Марию и сказала, что Крис, наверно, взял с собой остатки вчерашнего кекса.

— Вернется, когда пора будет спать, — сказала я.

Мне было не по душе прикрывать тетушку Марию, но об этом я тоже много думала и поняла, что объяснить все маме проще, если она не на взводе. Расскажу ей все перед сном.

Мама сказала:

— Тьфу. А я хотела снять с него мерку для нового свитера. — И начала набирать петли из нежно-зеленой шерсти. — Ладно, наверно, спинку можно сделать и на глаз.

От этого свитера мне стало тошно.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Мама мне не верит.

Вчера вечером я дождалась, когда тетушка Мария захрапит, и потом сказала:

— Мама, знаешь, а Крис до сих пор не вернулся. Мама сидела в постели и вычесывала Лавинию.

Она подложила под нее газету и сказала:

— Надо стараться, чтобы не осталось даже блошиных яиц… Вернулся, конечно, Мидж. Не говори глупостей.

— Ну и когда же он вернулся? — спросила я.

— Десять минут назад, пока мы укладывали тетушку, — ответила мама. — Ты же сама слышала. Он крикнул, что возьмет ужин к себе в комнату.

Меня прямо накрыло волной облегчения, и я схватила свечку и бросилась в комнату Криса. Мне даже на секунду показалось, что Крис — там. Одеяло и подушка лежали на кровати ворохом, как он всегда их оставляет, и поэтому показалось, будто там кто-то есть. Но я хлопнула рукой по самому большому бугру — и он провалился. Тогда я поставила свечку и сдернула одеяло, и простыня была холодная и смятая.

— Что ты там делаешь, дорогая? — как всегда, крикнула тетушка Мария.

— Ищу К… книгу, — ответила я. И вернулась в нашу комнату.

Мама с улыбкой на лице и клоком серого пуха в руке посмотрела на меня:

— Я же тебе говорила!

— Нет, его там НЕТ! — прошептала я. Тетушка Мария еще не захрапела снова, и больше я ничего сказать не могла.

— Он внизу, набивает брюхо, — засмеялась мама. — Я слышала, как он спускался. Надеюсь, он оставит нам на завтрак хоть чуть-чуть хлеба.

Я забралась в кровать, и тут тетушка Мария наконец захрапела. Я сказала:

— Мама, Криса нет дома. Я понимаю, тебе трудно в это поверить, но его нет дома, потому что тетушка Мария превратила его в волка.

Мама отпихнула Лавинию и повернулась на бок, устраиваясь поудобнее.

— Миджи, я тебя обожаю, — сказала она тихим-тихим, сонным-сонным голосом. — Но сейчас я ужасно устала и не готова участвовать в твоих фантазиях. Давай спать.

— Это правда! — сказала я. И встряхнула маму, чтобы она не спала. — Мама, Крис теперь волк. И я не знаю, что делать!

— Придумай какой-нибудь другой финал рассказа, — сказала мама. — А еще раз меня тряхнешь — я тебя стукну. Я устала.

И заснула.

«Ладно, — подумала я, — утром она все заметит, никуда не денется». Легла и попыталась заснуть, но у меня целую вечность ничего не получалось. Я все время думала, где же Крис, каково ему сейчас. В довершение всего полил дождь. Было слышно, как он молотит по крыше. Пришла Лавиния, свернулась у меня на подушке и замурчала. Наверное, ей было приятно, что она не под дождем, но я подумала — ах ты эгоистичная тварь! У тебя-то все прекрасно! Зря я так — я и сама эгоистка не меньше Лавинии, а поделать мы с ней все равно ничего не можем. Я стала думать, может, встать и пойти в гоблинский лес поискать Криса. Ему ведь наверняка пришлось убежать в лес. Я подумала — надо мне пойти и скормить ему тот пирог со свининой, который мы оставили под деревом. Но мне было так страшно, что я даже не встала. Все время твердила себе, мол, у диких зверей есть шерсть для защиты от непогоды, хотя дикие звери ведь привыкли бегать под дождем, а Крис — нет. Я стала думать, неужели и мысли у него стали волчьи и знает ли он, что он на самом деле Крис. И еще я думала и думала, как заставить тетушку Марию превратить его обратно. И до сих пор не придумала. Ведь Крис с самого начала ей не нравился.

Сегодня был полный кошмар.

Я совсем забыла, сколько маминого времени отнимает тетушка Мария и как она орет, чтобы узнать, что происходит, стоит заговорить о чем-то своем. Поэтому я ничего не могла поделать — только сказала:

— Мама, ты видишь? Крис не завтракал.

— Пойди вытащи эту ленивую тварь из берлоги, — сказала мама, пролетая мимо меня с вазочкой варенья.

Когда она вернулась, я сказала:

— Криса нет в его комнате, постель не тронута.

— Эх, когда он наконец научится застилать кровать? — ответила мама. — Он в гостиной!

Тут тетушка Мария опять заорала, и мама вскочила.

— Скажи ему, пусть перекусит перед уходом, — сказала мама и снова унеслась наверх.

Когда она спустилась, я сказала:

— Мама, его нет в гостиной. Он — волк.

— Да, ест он много, — сказала мама. — Он пошел гулять, я слышала, как хлопнула дверь. Зря он, конечно, — на улице жуткий туман.

Туман висел весь день — густой, голубоватый, ну прямо шерсть Лавинии. Я все время думала, как Крису сейчас, наверное, мокро и холодно. Было видно, что Лавиния тоже грустит. Она весь день просидела в садовом сарайчике, покрытая крошечными капельками, и вид у нее был несчастный. Я все пыталась рассказать маме про Криса, и она то считала, будто я говорю о чем-то другом или сочиняю рассказ, то, кажется, была уверена, будто Крис в соседней комнате или только что вышел.

Когда мама наконец присела поесть, я плотно закрыла кухонную дверь, чтобы тетушка Мария не слышала, и сказала:

— Мама, послушай меня. Крис. Превратился. В волка. Понимаешь? Поэтому его здесь нет. Его не было дома со вчерашнего дня.

— Глупости, Мидж, — сказала мама. — Он сделал себе бутерброды и ушел. Ты же сама знаешь.

До этого она ничего о бутербродах не говорила. Я спросила:

— Когда он взял бутерброды?

— Наверное, пока мы помогали тетушке Марии одеться, — сказала мама. — Весь белый хлеб израсходовал.

— Нет. Это мы доели батон за завтраком, — сказала я.

— Тогда, значит, он взял черный, — сказала мама. — Мидж, раз ты все равно тут торчишь, почисти картошку, а я потушу брюссельскую капусту.

Наверное, именно тогда до меня дошло: мама никогда не заметит, что Крис пропал. Ее специально заколдовали, и теперь ей все время кажется, будто Крис за углом. Она не понимает и не замечает, что совсем его не видит. Ума не приложу, как я раньше не сообразила. Если тетушка Мария смогла превратить Криса в волка, у нее наверняка хватит сил проделать такое с мамой — только это какое-то иное колдовство, гораздо естественнее и обыденнее, а мне почему-то кажется, что вряд ли она умеет и то и другое.

А еще все это заставило меня понять, что тетушка Мария вполне могла превратить человека и в кошку. Чистить картошку я не стала. Вышла в серо-белый сад и двинулась в сарайчик, промокнув по дороге от тумана и капель с кустов. Лавиния свернулась в углу сарайчика. Завидев меня, она уныло мяукнула.

— Значит, вы и в самом деле Лавиния? — спросила я. — Если да, мяукните три раза.

И стала ждать. Кошка пялилась на меня круглыми желтыми глазами — и пялилась, и пялилась. Это была просто кошка, причем из глуповатых. А может быть, действительно Лавиния. Тогда Крис, скорее всего, тоже не знает, что он Крис. Он сам себе будет казаться просто диким волком, а мне надо умудриться его поймать и превратить обратно. Он будет кусаться. Это будет ужасно. Ох, если бы это и в самом деле был рассказ, который я сочиняю! Я бы тут же написала счастливый конец. Но это не рассказ, это по-настоящему — и длится, и длится дальше!

За ланчем я обнаружила, что тетушка Мария говорит со мной и с мамой, как будто мы собираемся остаться у нее навсегда. Она говорила, например: «Запланируйте генеральную уборку не позднее мая, хорошо, дорогая? Обычно весной у нас стирают все шторы, но вам трудиться не нужно. Шторы могут подождать и до лета, когда у вас выпадет свободное время». А потом сказала: «Я бы хотела, чтобы у маленькой Наоми этой осенью была конфирмация. Я позвоню викарию».

— Мама! — шепнула я, когда мы мыли посуду. — Мы же не останемся жить у тетушки Марии, правда?

— Ты знаешь, я начинаю думать, что у нас нет другого выхода, — ответила мама. — Лавиния не вернется, это ясно, а одна тетушка не может.

— А как же твоя работа? И вообще нам с Крисом через две недели в школу! — сказала я.

Я постоянно напоминаю ей про Криса. Она не обращает внимания.

— В школу можно устроиться и здесь, — отмахнулась мама. — А работу мне, само собой, придется бросить.

Просто не верится, как весело она об этом сказала!

По спине у меня побежали мурашки — словно кто-то положил сзади на шею ледяную ладонь: я поняла, насколько основательно тетушка Мария поработала с мамой.

— Мама, — проговорила я. — Она совсем не беспомощная. Ты же сама говорила. Устрой ее в дом престарелых.

— Мидж! Разве можно быть такой злючкой! Если вырвать ее из привычной обстановки, она будет ужасно страдать! — сказала мама.

— Да ну? Я вот уже страдаю, потому что меня вырвали из привычной обстановки! — сказала я. — Мама, я хочу домой!

— Ты еще маленькая, — рассмеялась мама. — Ко всему приспособишься.

Проще с туманом за окном бороться, честное слово. У тумана, правда, оказалось одно преимущество. Сегодня миссис Ктототам к нам не нагрянули — одна Бенита Уоллинс. Она уселась, вытянув толстые забинтованные ноги через ковер, и сказала мне:

— Я слышала, ты все что-то пишешь. Собираешься стать журналисткой, да, дорогая?

— Я собираюсь стать знаменитым писателем, — ответила я.

Очаровательная Бенита засмеялась. Из всех миссис Ктототам она самая жизнерадостная, но от ее смеха такое чувство, будто она только что обругала тебя последними словами.

— Я учусь этому искусству у других знаменитых писателей, — добавила я, словно отвечая на оскорбление. — Я знаю наизусть сотни стихов и всего прочего.

— Давай послушаем какое-нибудь стихотворение, — недоверчиво предложила прекрасная Бенита.

— Во дни моей юности нас учили художественной декламации, — сказала тетушка Мария. — Встань прямо, как полагается, дорогая, и не опускай голову, когда говоришь.

По-моему, они были уверены — сейчас я опозорюсь. Поэтому я встала и прочитала мое самое любимое стихотворение под названием «Лепанто», его написал Честертон. Оно ужасно длинное. Я знаю его с начала до конца. В нем полно прекрасных строк — например, «Смех его, знак радости, предвестник беды» и «Встал с сомнительного трона невеликой страны, встал последний рыцарь, снял доспех со стены». У меня прямо сердце щемит, когда дон Хуан Австрийский отправляется на войну, куда не хотят идти все остальные короли. Жаль, что здесь, в Кренбери, нет последнего рыцаря Европы и некому прийти к нам на помощь. Разве что мистер Фелпс.

Когда я дочитала стихотворение, повисло ледяное молчание. Тетушка Мария сказала:

— О, у тебя, оказывается, завидная фотографическая память, дорогая. Может быть, вспомнишь что-нибудь более уместное?

В жизни ей больше ни строчки не прочитаю! А впрочем — нет, еще как прочитаю. «Тэма О’Шентера» Бернса. Там все про ведьм, правда, шотландский акцент дается мне плохо.

Глубокой ночью в сад пришел Крис и стал выть.

Я не сразу его услышала. Разбудил меня не он, а Лавиния, которая от ужаса вонзила в меня полный набор когтей. Она стала словно гнутые спицы в клубке мохера — так перепугалась. Я перекатилась на бок — чего она теперь-то боится?! А потом услышала. Это самый зловещий и потусторонний звук на свете. От него у меня внутри все перевернулось, а волосы встали дыбом. Я подумала: «Призрак!» — и юркнула под одеяло, как Лавиния.

Потом я снова услышала вой, тоненький, переливчатый, и поняла, кто это. Наверно, в гены человеческой расы встроено что-то такое, что подсказывает: это воет волк, даже если последнего волка в Британии застрелили двести лет назад.

Я выпрыгнула из постели. «Замолчи, дурачина, — подумала я. — Разбудишь Элейн, а она прикажет Ларри застрелить тебя из своего заячьего ружья!» Я так боялась Элейн, что забыла про страшных призраков и темноту. Вой раздался снова, когда я была уже на лестнице, и у меня словно крылья отросли. Я ринулась в темноте в комнату Криса, оббежала стол с лампой, даже не заметив, и очутилась у окна.

Комната Криса как раз над кухней, и эркер выдается в сад. Туман рассеялся, осталась только ясная темно-синяя ночь и луна, яростно метавшаяся среди облаков. Мне было хорошо видно Криса — он стоял посреди лужайки. Светлый узкий силуэт, похожий на собачий, ноги немного длиннее, чем у немецкой овчарки, голова небольшая и заостренная. Он поднимал голову — собирался завыть еще раз. Я в панике боролась с окном, чтобы открыть его и заставить Криса замолчать.

Он меня услышал. Я увидела, как голова у него склонилась, когда уши уловили шорох. Поневоле забываешь, насколько чуткие у зверей уши. Я думаю, он ждал меня, надеялся, что я услышу его. Мне удалось поднять оконную раму, только когда он бросился к дому — все быстрее, быстрее. Сначала я перепугалась. Потом вовремя сообразила, что он собирается делать, и успела посторониться. На краю кухни есть угольный погреб с покатой крышей, куда Крис недели две назад таскал уголь — почти полдня на это потратил. Я услышала сильный удар лапами о деревянную крышу, а потом Крис уже до середины оказался в комнате. Он едва не промахнулся задними лапами и на миг заскреб ими по стене, и я уже собиралась его хватать и втаскивать. Но потом у него все получилось, и он спрыгнул на пол, прижался ко мне и стал тихонько поскуливать.

— Ой, Крис! — шепнула я. — Вот здорово!

Он такой несчастный, просто ужас. Я сразу это увидела. Шкура у него была еще мокрая от дождя и тумана, и я понимала, что он мерз целый день и целую ночь. Но это не главное. Главное — ему стыдно. Он знает, что он волк, и его это бесит. Его бесит, что он так сильно пахнет, когда мокрый. Я это поняла, потому что, пока я зажигала лампу, он то и дело переставал поскуливать и с омерзением лизал себе шкуру там и сям. Его бесит, что у него есть хвост. Когда я зажгла лампу, он крутанулся на месте и цапнул себя за хвост, чтобы я поняла, как он его бесит.

— Я знаю, — сказала я. — Только мне не придумать, как заставить ее превратить тебя обратно.

Это он и сам понимал. Посмотрел на меня так, словно ничего другого не ждал и знает, что обречен. Хотя у него серые волчьи глаза и черный нос, он по-прежнему вылитый Крис, и выражение лица у него как у Криса. Он очень молодой, тощий, всеми брошенный волк.

— Есть хочешь? — спросила я.

Уши у него сразу встали торчком. Он умирает от голода. Не уверена, что у него хватает духу убивать зверей и птиц и есть их сырыми.

Печенья в кашпо не осталось, и пришлось красться вниз. Я жутко боялась, что тетушка Мария проснется, но она не проснулась. По-моему, к середине ночи она спит гораздо крепче. В ту ночь, когда я удирала от призрака, она тоже не проснулась.

В кухне Крис выхлебал миску молока, очень шумно и неопрятно — наверное, еще не научился толком лакать, — а я натащила ему разной еды, все, что нашла. Салат он отпихнул носом, но все остальное съел, даже помидор. Он съел сырые сардельки, сырой бекон, мороженую котлету, холодный йоркширский пудинг и кусок сыра.

— Тебе плохо не станет? — прошептала я.

Он помотал головой и с надеждой посмотрел на меня. Еще не наелся. Я попыталась скормить ему кукурузные хлопья, но их он только расчихал по всему полу. Похоже, с кукурузными хлопьями волки не в ладу. Тогда я нашла сардины, которые мама припасла для Лавинии, и много остатков торта. Крис слопал все, пока я ползала по полу, подметала хлопья и следила, чтобы на линолеуме не осталось следов от лап. Я уже привыкла так делать — из-за Лавинии.

И тогда Крис великолепно потянулся — качнулся назад, вытянув передние лапы, а затем медленно поднялся, и словно бы волна прокатилась по всему его телу и по обеим задним лапам по очереди. И встряхнулся, чтобы показать мне, как ему полегчало. Мех у него распушился, стал гуще и даже вроде бы заблестел. Крис не серый, скорее пестрый, сверху шерсть у него темнее, а снизу желтоватая, а на остальной шкуре цвета перемешаны. Он дернул головой — пойдем, мол, со мной — и проворно и деловито затрусил через столовую. Я услышала, как он мягко скачет по лестнице наверх, и задула свечку и бросилась следом.

«Хорошо тебе, ты в темноте видишь, — подумала я. — Подожди меня!»

Я была уверена, что он сейчас выпрыгнет из окна своей комнаты. Но когда я добежала туда, он лежал на боку на кровати, свесив все четыре длинные худые лапы и умоляюще глядел на меня. Он ужасно устал, и ему страшно надоело быть одному.

— Ладно, — сказала я. — Я побуду с тобой.

На самом деле я поняла, как соскучилась по Крису, только когда испугалась, что сейчас он опять убежит. И даже собралась попросить его остаться. Поэтому я оставила окно открытым — пусть уйдет, когда захочет, — и подобрала с пола одеяло, покрывало и простыню и закуталась в них вместе с Крисом. Крис положил вытянутый нос мне на колени, шумно вздохнул и заснул. Звери так умеют. А поспать Крис всегда был мастер.

Я не спала долго-долго — стерегла его. Если понаблюдать за волками в зоопарке, то заметишь, что один из стаи всегда не спит. Я вспомнила: когда мы были маленькие и я боялась темноты, Крис часто меня сторожил, а теперь вот я его охраняю. Иногда я поглаживала его, будто собаку. Жутко тощий. Прямо все ребра чувствовались под шкурой, а косточки на крупе торчали, как ножи. Может, все волки тощие. Внутри, у самой кожи, мех у него мягкий, а снаружи гораздо жестче. Правда, когда я его трогала, ему не нравилось, он сердито ежился, и пришлось перестать. От него пошло восхитительное тепло, и я, наверное, от этого и уснула. Не помню, как погасила лампу, но погасила, это точно: когда я проснулась, она не горела.

К этому времени я начисто забыла про призрака. А вспомнила о нем прямо посреди сна, который мне снился, но после этого сон стал такой страшный, что я ничего не запомнила. Я проснулась от запаха земли и растущих корней. Мне было прямо слышно, как шуршит трава и листья, и я подумала — я где-то на улице. Но нет, все-таки не под открытым небом: шуршало где-то над головой, будто на крыше росло дерево. Я ужасно замерзла, вот и решила, будто я на улице. Потом по крыше, где росло дерево, пробежали чьи-то ноги — было слышно твердое топанье. И вот тут я поняла: меня зарыли в землю.

Тянулось это много лет. Иногда я билась и кричала. Никто меня не слышал, да и шевелиться не получалось. Иногда я лежала, засыпанная холодной комковатой землей, и предавалась отчаянию. Это длилось так долго, что иногда я впадала в панику. Я кричала, металась, билась и плакала. И тогда я чувствовала, как с моря налетают страшные бури. Было слышно, как воет ветер и как град хлещет деревья над головой, и ветви у них то и дело трещали и ломались. Я чувствовала, как длинные гряды грозовых туч тянутся от меня далеко-далеко в глубь суши и беснуются там, где я никогда не бывала. А когда прошло много-много лет, я подумала — если у меня хватает силы на все это, наверное, хватит сил и на то, чтобы выбраться отсюда. И я начала соображать, соображать — медленно, терпеливо, — как бы освободиться. И уже почти додумалась — и тут проснулась и обнаружила, что комната залита тусклым светом, словно от уличного фонаря.

Уф, я не под землей! От радости я даже ничуточки не испугалась, когда увидела у окна какого-то человека. Он вообще был не из страшных. Я уснула, привалившись плечом к стене, и теперь сидела, и мне было его прекрасно видно. Он был очень странный. У него были густые, отброшенные со лба волосы и очень широкие черные брови, выгнутые двумя домиками, будто у клоуна. А лицо узкое и острое — и все какое-то нервное, переменчивое, изумленное. Человек барабанил пальцами по краю книжной полки и в растерянности потирал острый подбородок, будто забыл, зачем пришел. Потом он кивнул. Вспомнил. Повернулся и двинулся к кровати. Нагнулся — совсем близко от меня, — и я поняла, что он хочет поговорить с Крисом.

«Ой, да это же тот призрак», — подумала я. Сбоку было видно, что нос у него крючком, словно совиный клюв. Или попугайский. Помесь шута с попугаем, подумала я. Крис описал его точно, но наяву призрак оказался симпатичнее.

Крис свернулся тощим калачиком у моих коленей. Но стоило призраку склониться над ним, и он тут же проснулся. Поднял голову, насторожил острые уши и заскулил, тихонько и тоскливо.

Призрак замер, протянув одну руку, словно хотел потрясти Криса за плечо. Он только сейчас сообразил, что Крис теперь волк. Он стоял и глядел на Криса, и лицо у него от жалости и ужаса перекосилось и задергалось еще больше. Потом он беспомощно уронил руку и повернулся обратно.

— Стойте, стойте! — шепнула я. — Можете сказать мне. И Крис все понимает.

Призрак уставился на меня. По-моему, он вообще только сейчас сообразил, что я тут. Одна клоунская бровь взлетела вверх, и он снова вытянул руку, будто загораживался.

— Ничего, — сказала я. — Да, я девочка, но я не на их стороне. И даже не соблюдаю нейтралитет — после того, что она сделала с Крисом. Вы кто? Вы знаете, как нам быть?

На миг мне показалось, будто он сейчас заговорит. Лицо у него вроде бы собралось, чтобы произнести слово. Потом он потряс всклокоченной головой и улыбнулся. Он имел в виду — прости, но тебе не скажу. Улыбка у него была широкая и ясная, но такая же странная, как он весь, — будто длинная-предлинная дуга пролегла от уха до уха. Знаю я эту улыбку — видела у Криса. Раньше Крис так улыбался, когда ему случалось влипнуть и надо было выпутываться.

— Из-за меня вы никуда не влипнете, честное слово, — сказала я.

Но он уже таял. Сквозь него — всего, кроме улыбающегося лица — было видно книги. Потом лицо мигнуло и пропало — и вместе с ним погас и свет. Мне было видно только очертание Криса на фоне окна — он встал на все четыре ноги и снова заскулил.

— Крис, — сказала я, — вдруг он знает, как превратить тебя обратно?

Крис повернулся и ткнул в меня носом, потом ткнул еще раз.

— Ладно, — сказала я. — Я приду сюда завтра ночью и попробую заставить его говорить. А тебе, наверно, пора.

Крис еще раз ткнул в меня носом и двинулся к окну. На миг он замер в проеме. По-моему, его волчьи мускулы знали, как легко спрыгнуть на крышу угольного погреба, а вот Крисова голова — еще нет. Потом он прыгнул — царап, бум — и тоже исчез. Я в полной тоске вернулась на свою холодную половину маминой постели, тихонько всхлипывая. У меня было такое ощущение, что я совсем-совсем ничего не могу. Наверное, и сон, который мне приснился, был про это.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Сегодня утром я застелила постель Криса — хотела доказать маме, что Крис в ней не спал. В комнате немного пахло волком — примерно как собакой, но не совсем.

Когда я показала постель маме, она улыбнулась блаженной улыбкой.

— Неужели он для разнообразия убрал постель? А может, за него это сделала одна моя знакомая? Мидж, не надо его баловать!

И послала меня по магазинам.

— Крис у нас все подъел, — сказала она. По-моему, она не поняла, что он съел все сырым.

Я прошла по опрятному, пустому, выметенному ветром берегу моря. Мне повстречался мистер Фелпс, шагавший со своего купания в любую погоду. Я попыталась его остановить:

— Мистер Фелпс! Прошу вас!

А он просто взял и прошел мимо меня, глядя в пространство своими фанатичными глазами.

Я понуро побрела по песку и стала смотреть, как бьется прибой. Море было пустое, голое, мощное и настоящее. Казалось, оно — самое разумное, что есть в Кренбери. Только на самом деле оно, наверное, не разумное — стоит вспомнить, как луна с каждым приливом и отливом таскает воду туда-сюда, словно раскидай на резинке. По-моему, жизнь вообще такая — сплошная кошмарная скрытая неразумность.

Хорошо хоть нашлось место, где подумать. Тетушка Мария постоянно трещит и кричит, и дома нечего и мечтать собраться с мыслями. Я думала обо всем, что случилось, и мне показалось — вроде бы что-то брезжит. Но не совсем. Волна накатила мне на туфли. Надвигался прилив, и у меня снова появилось ощущение, что я ничего не могу, и я пошла по магазинам.

А ведь Крису наверняка было еще хуже — он злился и чувствовал свое бессилие куда сильнее. Вот он и решил, что терять ему нечего.

В общем, мама все утро стирала. Она выстирала все вещи Криса, в том числе те, которые свалились с него, когда он стал волком, и не заметила при этом, что сейчас ему не в чем ходить. Еще она выстирала целую груду нижних юбок и монументальных голубых багдадов тетушки Марии. Она развесила их все на прищепках, и они весело развевались на ветру.

— Дорогая, их видно из окна столовой! — заявила тетушка Мария. — Нет, я не могу допустить, чтобы мои приятельницы сидели и смотрели на такое!

Мама возразила, что день нынче ясный и все быстро высохнет. Куда там. Едва первые миссис Ктототам позвонили в дверь, как меня отправили в сад снять все белье и занести в дом. Я нарочно копалась изо всех сил. Вот глупость — волноваться из-за такой ерунды. Правда, если бы я носила голубые багдады, то, наверно, тоже не хотела бы, чтобы об этом знали мои подруги. Так я и сказала Лавинии. Она сидела в декоративном папоротнике и таращилась на меня. Я сняла примерно половину белья и аккуратно сложила его в корзину.

И сказала Лавинии:

— Наверное, вы привыкли складывать его по-другому, да?

А она вылупилась мне за спину и сиганула прочь — только мелькнуло у земли серое пятно. Я обернулась, уверенная, что это Элейн нависла над каменной садовой оградой и велит мне немедленно снять все багдады. А это оказался Крис. Он стоял на ограде — наверное, он и ночью пришел оттуда же — и прямо-таки смеялся, глядя на меня сверху вниз и вывалив длинный язык.

— Ой, уходи, уходи! — переполошилась я. — Не дури. У нас тут все миссис Ктототам.

По-моему, он именно это и хотел выяснить. И тут же спрыгнул в сад — грациозным мягким текучим прыжком. У него уже лучше получается быть волком. Он научился двигаться быстро, как молния. Я и пошевелиться не успела, а он прыгнул мимо меня на бельевую веревку и приземлился с парой голубых багдадов в зубах. А потом бросился к задней двери. Я, конечно, оставила ее открытой. А дверь из кухни в столовую открывается на раз, стоит только толкнуть. Крис это знал. Поэтому я за ним не побежала. А подошла к окну столовой и заглянула внутрь.

Зрелище было волшебное. Крис кругами носился по забитой гостями комнате, и голубые багдады так и развевались. Серебряный чайник опрокинулся набок, и из него на ковер текла горячая заварка. Разбилась по крайней мере одна чашка. Все кричали и визжали, а тетушка Мария размахивала в воздухе палками. Зоя Грин стояла на стуле, стиснув руки и зажмурив глаза. Молилась, наверное. Остальные прилагали жалкие усилия остановить Криса, поймав его за багдады. Я успела увидеть, как Бенита Уоллинс их схватила. Крис просто с презрением тряхнул головой и вырвал багдады у нее из рук. Бенита Уоллинс повалилась на спину, задрав ноги. Она тоже носит багдады, розовые.

После этого Крис бросился к столу. Он вытянул лапу и смахнул торт на пол. Потом поставил переднюю лапу в торт, а багдады так и не выпускал из пасти — подходите, мол, и отбирайте, если сможете. Храбрости хватило только у мамы. Она подкралась к нему, протянув обе руки вперед, и я прочитала у нее по губам: «Славный песик. Кто у нас тут хорошая собачка». Крис пристально смотрел на нее. Конечно, он надеялся, что мама его узнает, — но она не узнала.

Все это время тетушка Мария голосила:

— Вон отсюда! Прочь с глаз моих! О! О! О-о-о!

Эти вопли, похоже, придали отваги тем из миссис Ктототам, кто помоложе. Они ведь и вправду на все готовы ради тетушки Марии. Коринна Уэст и Филлис Уэст по флангам, а Адель Тейлор — в центре выдернули промокшую от чая скатерть из-под чашек. Потом взяли ее за углы и на цыпочках двинулись на Криса, что твои тореадоры, — все в опрятных юбках в складку и начищенных туфлях. Они хотели набросить скатерть на Криса.

На миг возникла полнейшая неразбериха. Скатерть вздыбилась, опрятно одетые дамы полетели во все стороны. Адель Тейлор на моих глазах наступила в торт и въехала прямо в стул Зои Грин. В результате они вцепились друг в друга как безумные. В гуще событий Крис, судя по всему, попал лапой в лужу горячего чая. Я услышала отчаянный вой, перекрывший даже визг тетушки Марии. Зато у мамы под покровом воспитанности, оказывается, таятся здоровые инстинкты. Она скользнула спиной по стене и распахнула дверь в переднюю, чтобы Крис мог туда выбежать.

Громко хлопнула боковая калитка. Я отпрянула от окна и заглянула за угол кухни, рядом с угольным погребом. Это Элейн промаршировала по боковой дорожке и ворвалась в заднюю дверь. «Ой-ой», — подумала я. Едва она скрылась внутри, я выскочила через калитку на улицу. Надо было открыть парадную дверь и выпустить Криса. Я решила — позвоню-ка в дверь, и кто-нибудь подойдет, увидит меня и отопрет.

Но когда я подбежала к парадной двери, мама уже открыла ее. Крис проскочил рядом с мамой и пулей вылетел на улицу. В пылу схватки голова у него застряла в огромной мешковатой штанине голубых багдадов. Багдады были все в дырах, но Крис из-за них ничего толком не видел. Когда он проскочил мимо, в прорехе мелькнул один бешеный вытаращенный волчий глаз. Мама высунулась в дверь и увидела меня.

— Мидж, помоги ему! — крикнула она громче доносившегося из дома гвалта. — Сними с него эти панталоны!

Мимо нее на улицу повалили миссис Ктототам. Адель Тейлор размахивала зонтиком, у Коринны Уэст была клюшка для гольфа, а Бенита Уоллинс бестолково пыхтела у них за спинами, грозя Крису пустым полиэтиленовым мешком. Я кинулась по улице за Крисом и на бегу заметила, как дернулась кружевная занавеска на окне мисс Фелпс.

Он скакал на трех лапах, пытаясь передней стряхнуть багдады. Три свободные лапы постоянно спотыкались об остальные багдады. Крис то и дело останавливался и свирепо крутился на месте, пытаясь выдраться из голубых лохмотьев. Хвост и спина все взъерошились от злости. И все равно он бежал в два раза быстрее, чем я.

— Стой! Подожди! Я их с тебя сниму!

Наверно, он так разъярился, что не слышал меня. У самого конца улицы вторая передняя лапа сильно наступила на волочащуюся голубую тряпку, и Крис чуть не рухнул носом вниз. Зато резинка на поясе соскользнула ближе к шее. Я увидела, как из-под багдадов выскочили уши. Крис помчался галопом вдоль моря, а багдады развевались у него на шее, словно дурацкий голубой воротник.

Я побежала вдоль моря за Крисом. Из домов валили люди — кричали, махали, глазели. За эти полчаса я увидела больше жителей Кренбери, чем за все время со дня приезда. Почти все они были женщины, но попадались и старики, и двое-трое еще не старых мужчин в болотных сапогах. Крис шарахнулся от них и бросился на пляж, где опять начался отлив. Я видела, как он все удаляется и удаляется — безумный силуэт на фоне моря, — как он скачет, спотыкается, вертится на месте и останавливается, чтобы потереться шеей о камни. Пробежав до половины бухты, он все-таки сумел стряхнуть багдады. Они полетели в море и качались там на волнах прибоя — туда-сюда, туда-сюда. После этого Крис помчался во всю прыть — будто борзая, то складываясь пополам, то вытягиваясь. Он исчез вдали задолго до того, как я добежала до багдадов. За ним гнались всего несколько человек — но и те, обогнав меня, махнули рукой и разошлись по домам.

Я посмотрела на разодранные голубые панталоны, болтавшиеся на волнах, и решила забрать их домой как реликвию — на память о Крисовом мятеже. Наверное, он так поступил, поскольку ему было нечего терять. А еще он, наверное, рассчитывал — может, мама его узнает. Даже думать не хочу, каково ему теперь, ведь мама его не узнала. Еще ему, чтобы попасть в лес, надо было перебежать шоссе и железную дорогу. Надеюсь, он смотрел, куда бежит.

Зато знал бы Крис, какой учинил переполох! У тетушки Марии приключился нервный припадок, и толпа миссис Ктототам любовно уложила ее в постельку. Остальные нагрянули к нам удостовериться, что она жива и здорова, а Эстер Бейли отвела Зою Грин домой. До этого Зоя Грин сидела и смотрела в стену и все повторяла: «Ва-ва-вовда-яние, вот фто это такое!» Остальные миссис Ктототам голосили: «Огромный, страшный пес! Ужасное потрясение для твоей тетушки!» Меня подмывало сказать, что тетушка Мария получила по заслугам, но я не решилась.

Элейн марширует по дому и выкрикивает приказы. У нас побывал врач. Он зомби вроде тех, с поезда, тихий, серый, в полосатом костюме. Только что вызвали викария. Это брат Филлис Уэст, холостяк. По-моему, он как раз не зомби, но все равно ничего не понимает.

Мы с мамой носимся туда-сюда, хлопочем вокруг тетушки Марии, подчиняемся приказам Элейн, прибираем в доме и наливаем еще полсотни чашек чаю для всех на свете. Пока я ползала в столовой с тряпкой и ведром и отмывала заварку, которую Крис опрокинул на ковер, пришел доктор-зомби и поговорил со мной. Для разговора он присел на корточки, чтобы не смотреть на меня сверху вниз. Это мягкий и чуткий зомби.

— Расскажи мне, — попросил он. — Ты же все видела. Это действительно была собака?

Я посмотрела на свои руки — коричневые и блестящие от чая.

— Собака ей не померещилась, если вы об этом, — сказала я. — Была. Вроде немецкой овчарки.

— Спасибо, — сказал он. — Я вижу, у тебя очень много дел, но, если можно, сбегай в аптеку вот с этим рецептом. Пока она не закрылась, хорошо?

Тогда я вытерла чайные руки и взяла рецепт. Сначала я на него посмотрела. Врача зовут доктор Бейли. Это было напечатано, а все остальное накарябано врачебным почерком, и я ни слова не разобрала. Аптекаря зовут А. С. Тейлор. Так написано на пузырьке с лекарством. Наверное, это зомби Адели Тейлор. Он кожа да кости и три волосины. И откуда-то уже все знал.

— Кошмарная история, — сказал он. — Ей нужно успокоительное, да? Не задержу и двух минут.

И ушел в свою норку под вывеской «Рецептурный отдел», улыбаясь и напевая себе под нос какой-то занудный мотивчик. Вот интересно, известно ли ему, что его жена наступила в торт?

Ждать было долго и скучно. По-моему, мистер зомби Тейлор звонил кому-то по телефону, пока отсчитывал таблетки. Поэтому я отошла к двери и постаралась все обдумать.

Снаружи уже стемнело, но я заметила, как мимо промелькнула наша старая машина. Только на миг — но теперь-то я узнаю ее где угодно, это точно. Я глядела ей вслед и думала — ну и дура же я. Ясно же, что надо делать. Тут мистер Тейлор крикнул, мол, таблетки готовы. Я поплелась домой, злясь на саму себя. Я же горжусь своей находчивостью, а с тех пор, как мы приехали в Кренбери, перегрузила всю настоящую, серьезную умственную работу на Криса. Наверное, все потому, что он на год меня старше. Но я не всегда такая. А здесь, по-моему, все убеждены, будто находчивость и сообразительность — не женское дело и вообще как-то некрасиво. Клянусь с этой минуты думать своей головой.

Ночью Крис домой не приходил. Похоже, ему хватило того, что было днем. Когда придет, будет, наверное, жутко голодный.

Когда мы ложились спать, я оставила окно в его комнате открытым. Мама мгновенно заснула с Лавинией, обернутой вокруг шеи, примерно как тетушка Мария носит свою дохлую лису. Я тайком встала и пошла в комнату Криса. Призраков я больше не боюсь. Забралась в постель Криса и заснула там. Решила, если мама спросит, скажу — а кровать Криса теперь пустая и нам ни к чему тесниться. Но она утром даже ничего не спросила. По-моему, она потихоньку забывает, что на свете есть Крис.

Мне опять приснился тот сон. Я вспомнила: Крис говорил, что призрак насылает сны. Перечитала свои записи. Было так же страшно, как в тот раз, только еще реальнее. Я прямо чувствовала, как давят на меня глинистые комья земли, стоит пошевелиться. Я пыталась уговорить себя, будто я — Крис и сплю в холодном лесу под гоблинскими деревьями. При этом мне было почему-то очевидно, что надо мной растут другие деревья, легче и раскидистее. И на свободу я пробивалась еще отчаяннее, чем в тот раз.

Потом я словно выскочила наружу и села; комната была залита неярким светом. С меня струился пот. Призрак стоял и смотрел на меня — задумчиво оглаживая пальцами подбородок. Сущее огородное пугало. На нем был длинный зеленый плащ, который выглядел так, словно провисел в поле целый год. Было видно, что на него налипла трава, грязь и коровий навоз. И вообще призрак даже лицом похож на резную репу — из таких пугалам и делают головы. Когда он увидел, что я проснулась, одна из клоунских бровей скользнула вверх. Да, к Крису он относится серьезно, а вот ко мне — нет.

— Это нечестно! — сказала я. — Мне нужна ваша помощь. Прошу вас! Вы же знаете, что случилось с Крисом…

Он улыбнулся своей длинной-длинной улыбкой — и растаял.

От злости я схватила подушку Криса и зашвырнула туда, где секунду назад стоял призрак. Она чуть в окно не вылетела — и хорошо, что не вылетела. На улице опять лил дождь. Бедный Крис.

Сегодня утром тоже льет как из ведра, и Лавиния забилась в сарайчик. Честное слово, я не виню маму в том, что ей не удается подумать про Криса — некогда. Телефон трезвонит без умолку. Весь Кренбери спрашивает про тетушку Марию. А тетушка Мария вовсе не умерла. Вообще-то я надеялась, что она умрет и в тот самый миг, когда последний вздох сорвется с ее губ, Крис снова станет Крисом. Размечталась. Тетушка Мария сидит на своем утреннем диване со шнурами и верещит: «Бетти! Телефон, дорогая!» — каждый раз, когда телефон звонит. Можно подумать, мама сама не слышит. Ненавижу тетушку Марию. Правда ненавижу.

И все это очень страшно. Вчера все говорили про Криса как про собаку. Сегодня пошли разговоры про «волка».

— Дорогая, скажите им, что он, должно быть, сбежал из зверинца! — кричит тетушка Мария маме.

А ведь она знает, откуда взялся волк, и знает получше меня. Мне обязательно надо предупредить Криса, чтобы днем он больше ничего не вытворял. Только бы он пришел сегодня ночью.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Сегодня меня чуть не стошнило от всех этих миссис Ктототам. Они уселись в кружок вокруг тетушки Марии и принялись встревожено расспрашивать, как она себя чувствует после всех этих ужасных переживаний. Все-все пришли, даже Элейн. И ведь наверняка они знают про Криса, вот готова поспорить, знают, — но до его ужасных переживаний ни одной из них и дела нет. Только и знают, что трещат о своей тетушке Марии да о том, не пострадала ли их драгоценная пчела-царица. Правильно мама назвала тетушку Марию пчелой-царицей. А зомби — ее трутни. Получается, клоны — это личинки пчел, которые еще не превратились во взрослых насекомых. Интересно, так это или нет.

Я сидела и думала об этом, опустив голову на грудь и глядя на ноги сидящих миссис Ктототам — толстые ноги, тощие ноги, ноги с красными шелушащимися пятнами, изящные ноги в красивых чулках и мамины ноги в джинсах. И мои — в синих колготках, сморщенных на коленках. Двадцать шесть ног — а значит, нас тринадцать, и все женщины. Едва это до меня дошло, мне захотелось убежать.

— У дебя уставый вид, довогая, — сказала мне Зоя Грин. — Фтванно. Твоя ввевда сейсяс в асценденте.

— Благодарю вас, я превосходно себя чувствую, — ответила я.

Она поглядела на меня озадаченно — не могла взять в толк, откуда такая ледяная вежливость. Похоже, ничего она не поняла.

Потом Коринна Уэст сказала:

— Бедняжка Филлис Форбс просила ее извинить. Кажется, в приюте произошел кошмарный несчастный случай. Из лесу выскочил волк и покалечил кого-то из бедных малюток.

Я подумала — ой, только не это! Все прочие немного поахали, а тетушка Мария сказала:

— Это было неизбежно: дикий кровожадный зверь — и на свободе. Неужели никто ничего не предпримет?

Кто-то из миссис Ктототам сказал:

— Надо провести по этому поводу собрание.

— Да, дорогая, — согласилась тетушка Мария. — Обязательно. Элейн, проследите за этим, дорогая. Скажите Ларри, пусть организует мужчин.

Я была сыта по горло. Встала и сказала:

— Мама, что-то мне здесь очень душно. Можно, я пойду погуляю?

Элейн взглянула на меня с подозрением, но тетушка Мария сказала:

— Конечно-конечно, дорогая. У тебя нездоровый вид. Выйди, подыши свежим воздухом.

В этом ее свежем воздухе висело полным-полно мелких капелек, но мне было все равно. Стоял такой день, когда почему-то на улице вдруг становится теплее, чем в доме. Из-за дождя от моря пахло нежнее обычного. В воздухе разлился клейкий аромат почек и даже немножко пахло цветами. Море скрылось за белой пеленой дождя. Я подумала про звериное обоняние: может, когда так влажно, Крису в лесу и неплохо.

Собрание по поводу Криса организовали, пока меня не было. Я и пишу в дневнике именно сейчас потому, что тетушка Мария вместе со своей свитой, креслом-каталкой и дохлой лисой удалилась в городской совет. Надеюсь, у Криса хватит здравого смысла прийти сюда, пока все ушли его обсуждать. Не знаю, что они там решат, мое дело — его предупредить. Поэтому я и оборачиваюсь все время к окну — вдруг он в саду? Каждый раз, когда я это делаю, Лавиния вонзает в меня когти: я чуть скособочиваюсь, и она начинает съезжать у меня по юбке. Как только услышу, что тетушка со свитой возвращаются, сразу выпихну ее в окно.

А днем я обошла весь Кренбери вовсе не ради разминки. Я ходила, как когда-то Крис — чтобы везде засветиться и всем примелькаться. Миссис Ктототам были при тетушке Марии, но на самом деле они просто ее главные помощницы. По тому, как колышутся кружевные занавески, когда проходишь мимо, сразу понятно — на нее шпионит весь город.

Я обошла все дома до единого и только потом притворилась, будто возвращаюсь. Вместо этого я юркнула в огороды — той же дорогой, какой мы уже ходили — и ужасно промокла и исцарапалась, пока шла вдоль изгороди к стоянке у вокзала.

Дело того стоило. Старая синяя машина, которая раньше была нашей, снова стояла там и ждала. К тому же припаркована она была гораздо удобнее прежнего — стояла задом к самой железной ограде. Мне даже не пришлось перелезать через ограду — я просто достала кухонный нож, который прихватила перед выходом из дома, и подковырнула замок багажника.

Он не был заперт. То ли Крис сломал его в прошлый раз, то ли кто-то его не закрыл. Крышка багажника взмыла вверх с такой скоростью, что я еле-еле успела ее поймать, пока она не показалась над крышей машины и носильщик в сапогах не заметил, что машину кто-то открывает. Труднее всего было залезть внутрь, придерживая крышку, а потом захлопнуть ее изнутри. Раньше я это умела. Папа вечно забывал где попало оба комплекта ключей. Но я утратила навык, и крышка два раза взмывала кверху, пока я не вспомнила, как ее надо держать.

Я немного посидела на заднем сиденье возле своей тянучки, прилипшей к полу. Потом пересмотрела первоначальный план и пролезла с заднего сиденья на переднее пассажирское кресло. Пусть всякий, кто подойдет к машине, сразу меня заметит, это ничего не меняет. Я пошарила в тайнике — вдруг там что-то есть, — нет, пусто. В воздухе по-прежнему пахло духами Зенобии Бейли, но не так сильно, как в прошлый раз. Я сидела, ждала и продумывала, что я скажу, если в машину сядет не Зенобия.

Когда пришел поезд, еще не стемнело. Заслышав его перестук и скрежет, я нарочно откинулась на спинку и немножко сползла вперед, а то от страха я сидела прямо, как палка. Только поди не испугайся, когда по щебенке захрустели шаги и кругом захлопали автомобильные дверцы — это зомби рассаживались по своим машинам и разъезжались восвояси. Чтобы не трястись, я стала сосредоточенно считать, сколько машин зажгли фары, а сколько нет, увлеклась и увидела человека, который отпер дверь нашей машины, только когда он уже сел за руль.

Он был такой зазомбированный, что вообще не заметил меня. Сел и защелкал зажиганием. Когда я сказала: «Здравствуй, папа», он прямо подскочил — чуть головой крышу не пробил.

Повернулся. Вытаращился. Вид у него был ошалелый. Сказал:

— Кто… что?!

А потом, конечно, разозлился.

— Совсем спятила, да? Какая нелегкая тебя принесла? — заорал он.

Этой своей злостью папа вечно маскирует все другие чувства. Я не обратила на нее внимания и улыбнулась.

— Тебя жду, — сказала я. — Пролезла через багажник, как обычно. Что ты тут делаешь, ведь ты же вроде бы погиб?

— Погиб? — злобно переспросил он. — Погиб?

Папа всегда прикидывается, будто не понимает, — но тут, по-моему, он действительно меня не понял, когда я стала объяснять:

— Машину нашли на дне под Кренберийским утесом, но тебя там не было. Мама считает, ты утонул.

— Эту машину?! — сказал он по-прежнему злобно. — Эту машину?! Да я на ней ездил все это время!

— Я знаю, — сказала я. — По-моему, никакой аварии не было, а была иллюзия. Ты бы лучше сообщил маме, что жив. А то для нее все это ужасно неудобно.

— Да, — сказал он. — Еще бы.

Звучало это разумно, но на самом деле ничего разумного в папиных словах не было. Вечно он говорит про маму этак со смешком, с издевкой. Я пристально разглядывала его. Он почти не изменился. То есть, конечно, был вылитый зомби, но при этом все равно выглядел совсем как я, только на три размера больше.

— Ты ради этого заявилась сюда? — продолжал он по-прежнему с издевкой. — Ах, Мидж, ловец человеков, любительница счастливых концов!

— Нет, — ответила я. — Мне надоело, когда люди притворяются, вертят друг другом и ведут себя нечестно. Я бы могла оправдаться этим, если бы захотела вертеть и тобой тоже, но не буду. Меня интересует зеленая шкатулка.

— Зеленая шкатулка! — сказал папа. Он пригладил волосы обеими пятернями и поглядел на потолок машины. — Очередной роман сочиняешь?

Я подождала, пока он поймет, что я не шучу и об этой зеленой шкатулке мне известно на самом деле. И сказала:

— Ты сейчас живешь у Зенобии Бейли?

Папа застыл, запустив обе руки в волосы, и посмотрел на меня.

— Хватит, Мидж. Один из способов вертеть людьми — убеждать их, будто ты ведешь себя честно.

— Я знаю! — с нажимом ответила я. — Почему всем обязательно нужно вертеть друг дружкой? Неужели нельзя быть просто людьми?

— Там, где речь идет о мужчинах и женщинах, это, видимо, невозможно, — сказал папа еще с большей издевкой. — Вырастешь — поймешь.

— Нет, не пойму, — отрезала я. — Рассказывай про зеленую шкатулку.

Папа гнул свое, словно не слышал меня.

— В этом-то и беда с твоей матерью, Мидж. Она тоже считала, будто это возможно. Вечно предполагала, будто мы с ней думаем одинаково, и обманывалась. Никогда не знаешь, с какой стороны к ней подступиться — жуть какая здравомыслящая! Общепринятые факты ничего для нее не значат, — а потом она взяла и внушила такие же представления вам с Крисом. Я же тебе говорю, Мидж!..

— Не накручивай сам себя, — потребовала я. — Вроде бы все уже в прошлом. Папа, скажи, тебя заколдовали, чтобы ты не мог ничего сказать о зеленой шкатулке, да?

Похоже, я попала в точку. Он подпрыгнул и сказал:

— Что за… Какая еще зеленая шкатулка?

— Вся в странных зеленых узорах и со страшно сильной штукой внутри, — ответила я. — Раньше принадлежала Энтони Грину. Он ведь умер, да?

— Бедный старина Тони, — сказал папа. — Бедный старина Тони Грин. — Он свесил голову — совсем как я — и уставился на пустую стоянку. — Мы с ним вместе учились в школе, — сказал он. — Каждый день ездили на этом самом поезде в Майнхерст, в школу, я тебе рассказывал? Он всегда был способный, это все говорили. Я-то учился не хуже, но круглого отличника сделали именно из Энтони. Не мог решить, куда податься, — в физику или в философию. По-моему, в результате он решил учиться на археолога, и тут ему вручили зеленую шкатулку и сказали, что это ему положено остаться в Кренбери. А мне положено уехать. А по-моему, это нечестно. Я-то всегда считал — шкатулка должна была достаться мне, ведь я ее ценил, а Тони — нет.

— От чего он умер? — спросила я.

— Откуда я знаю, — ответил папа к моему огромному разочарованию. — Вообще-то меня всегда убеждали, будто он вовсе и не умер — хотя, наверное, все-таки умер, если судить по тому, что сталось с его матерью, Зоей Грин. Когда я той ночью увидел в гостевой комнате у тетушки Марии его призрак, то очень испугался. Призрак заговорил со мной, сказал, шкатулку ищет. Бедный старина Тони. Шкатулки там отродясь не было.

— А вот и была, — сказала я. — Ты ее взял.

— Мидж, клянусь, не брал! — сказал папа. Он злился, значит, считал, будто говорит правду.

— Взял, — сказала я, — но теперь это неважно. Что делает эта шкатулка? Из-за чего ты решил остаться здесь и никому не говорить?

Зря я задала оба вопроса разом. Папа не ответил ни на тот ни на другой — прямо как Крис не отвечал мне, когда я расспрашивала его о призраке. Он сказал:

— Когда встречаешь старую подружку, Мидж, которая, когда ты видел ее в последний раз, была голенастой девчонкой… в общем, сама понимаешь. Вот тебе один ответ, а второй тебе, не сомневаюсь, даст старый Нат Фелпс. А я уже сказал…

Пока он говорил, на парковку с ревом влетел «лендровер», и все лобовое стекло у папиной машины забрызгало грязью и забросало мелкими камешками. «Лендровер» резко затормозил в нескольких ярдах справа от нас. От его фар все кругом внезапно потемнело, по лобовому стеклу сползала грязь, но все равно я различила, что из «лендровера» выскочили Эстер Бейли и Зенобия Бейли. Они замаршировали к папиной машине совсем по-элейновски.

Я тут же открыла свою дверь. И сказала:

— Пойду-ка я.

— Давай-давай, — сказал папа. Голос у него был ужасно нервный, и мне стало его жалко. — Передай Бетти, что я по-прежнему в царстве живых, — добавил он полушепотом.

— Ага, а ты скажи этим, что у тебя опять прихватило живот, — шепнула я в ответ. — Не выдавай меня. Пожалуйста.

— О’кей, — отозвался он.

Я думаю, это было настоящее обещание. То есть надеюсь. Он точно ничего им не сказал, пока я ползла на четвереньках по грязному гравию, прижимаясь к ограде. Но потом — странная мысль! — я подумала, ведь папа теперь зомби и, наверное, боится меня не меньше, чем Зенобии Бейли.

Я слышала, как она открыла водительскую дверь и сказала:

— Грег! В чем дело? Мы с мамой чуть с ума не сошли, когда ты не приехал вовремя!

Папа пробормотал что-то со словом «живот».

Эстер Бейли сказала:

— Если дело только в этом, отец, конечно, подберет ему какое-нибудь лекарство. — По голосу было понятно — у нее прямо гора с плеч свалилась.

Зенобия заворковала:

— Ой, бедненький мой мальчик! Подвинься, я поведу.

Я ползла и ползла вдоль ограды, и колготки, и юбка у меня промокли до нитки. Я была рада, что эти тетки поверили папе. Мне не хотелось подводить его, а если бы они меня увидели, было бы только хуже. Вставать на ноги я не решилась, пока обе машины не уехали. Потом я побежала обратно к дому тетушки Марии, стуча зубами, и проскочила в заднюю дверь. После ухода миссис Ктототам тетушка Мария всегда перебазируется в темную гостиную, поэтому она меня не видела. Мне пришлось переодеться с ног до головы. Даже со свитера и то капало.

— Где тебя угораздило так промокнуть? — спросила мама.

— Бродила по городу, думала, как помочь Крису — ответила я. Напоминать ей я не перестала. — Кстати, папа жив. Я его видела.

— Ах, Мидж, опять ты со своими счастливыми концами! — рассмеялась она. — Ты же понимаешь — даже если он вот сейчас войдет в дверь, ни к чему это не приведет, правда?

Я обдумала ее слова. И ответила:

— Да. Понимаю.

Когда я была маленькая, то воспринимала маму с папой как одного человека — маму-и-папу — или как небо и землю, части одного пейзажа. Теперь я знаю, они — отдельные люди, которые не ладят между собой. Разница между ними в том, что я по-прежнему напоминаю маме про Криса, поскольку от этого может быть толк. Но папе я про Криса даже и заикаться не стала. Он просто оборвал бы меня, а потом разозлился бы и выпихнул из машины.

Мама тоже думала про папу. Она чистила картошку, передвинувшись к сушилке, — пустила меня прополоскать грязные колготки над раковиной. Подняла голову, посмотрела на меня со своим бодрым и храбрым видом и сказала:

— Перед тем как ты родилась, Мидж, я упала с лестницы. Скатилась до самого низа. Я ужасно испугалась, что навредила тебе, закричала, позвала Грега. Он пришел, поглядел и сказал: «Тоже выдумала, с лестницы падать», — и ушел. Я просто ушам своим не поверила. Но ведь он такой, Мидж. Если все идет, как он рассчитывал, — все нормально, а если нет — не желает об этом знать.

— Я понимаю! — воскликнула я. Лишь бы она больше ничего не рассказывала.

А она стала рассказывать. По-моему, ей тоже надо было облегчить душу и забыть о папе. Она задумчиво проговорила:

— Надо мне было тогда от него и уйти, честное слово. Но ты была на подходе, а я всерьез надеялась, что он исправится, поймет, что людей не загонишь в рамки, или, по крайней мере, поймет, что это можно понять… А он не исправился, Мидж.

Спасибо маме за эти слова. Теперь понятно, почему Зенобия Бейли забрала над папой такую необъяснимую власть. Зенобия из тех девушек, которые за рамки никогда не выходят, это ясно по каждому ее слову.

Папе это нравится. Готова спорить, что Зенобия пользуется рамками в точности так же, как тетушка Мария, — заставляет папу чувствовать себя виноватым, а потом вьет из него веревки. Только он, наверное, по-другому не может. Мне захотелось сказать: «Бедный старина Грег!» — как папа говорил «Бедный старина Тони». И папе тоже спасибо. Теперь я знаю, кто такой призрак. По-моему, это немало.

Слышу-слышу — тетушку Марию втаскивают в дом. Лавиния, брысь. Ох, надо предупредить Криса!

Что постановили на собрании, никто не говорит, но, похоже, решили задействовать всех жителей Кренбери до единого. Хорошо хоть Криса я предупредила.

Я снова ускользнула в комнату Криса, как только мама заснула.

— Наоми, это ты? — окликнула меня тетушка Мария.

— Пойду попью молока, тетушка, — отозвалась я. — Пить хочется.

— Коврик в передней закатали? Не споткнись, дорогая!

— Закатали, а мне еще не девяносто лет! — заорала я.

Просто зла не хватает: из-за нее мне пришлось и правда тащиться в кухню в темноте, а то тетушка Мария заподозрила бы неладное. Поэтому я спустилась вниз, бродила там ощупью и на все натыкалась, но в конце концов нашла запасную свечку. Затем, в надежде, что все пойдет по плану, вытащила из холодильника кучу продуктов, чтобы потом не тратить на это времени. И потрусила наверх.

— Спокойной ночи, дорогая! — прокричала тетушка Мария.

Ну вот, теперь мне надо было пойти и лечь куда полагается — возле мамы. Я мгновенно провалилась в сон и, конечно, проспала бы до утра, если бы не Лавиния. Она почуяла Криса — и так проворно полезла ко мне под одеяло, выпустив все когти, что поцарапала мне руку. Царапины я заметила только утром. А тогда вскочила, полусонная, и помчалась вниз, в комнату Криса. Он стоял посреди комнаты, насторожив уши, и ждал меня. Я упала на колени и обняла его. Я думала, он будет совсем мокрый, но нет. Наверно, нашел себе убежище от дождя. Крис неловко положил мне лапу на плечо — показывал, что тоже рад мне.

— Ой, Крис! — сказала я. — Ну и начудил ты с багдадами! Зато смешно было — просто умора. Видел, как Адель Тейлор поскользнулась в торте?

Крис запыхтел, вывесив язык. Это он смеялся.

— Послушай, это важно, — сказала я. — Тут все говорят, что из зверинца сбежал дикий волк и покусал кого-то из клонов. Ты кусал клона? — Я положила обе руки на его косматые лопатки и заглянула ему в глаза. — Кусал?

Крис помотал головой и уставился на меня. Он хотел сказать «нет», и я поняла — он не врет.

— Ясно. Но они постановили, что ты опасен, — сказала я. — Собираются тебя искать, а то и поймать, по-моему, завтра, а может быть, и в субботу, и в воскресенье. Дай мне слово, что больше не натворишь ничего вроде багдадов. Дай слово, что спрячешься. Если тебя отдадут в зоопарк, я не смогу сделать так, чтобы ты превратился обратно!

На это Крис насторожил уши.

— Я сейчас пытаюсь разобраться, как тебя расколдовать, — сказала я. — Долго не могла ничего сообразить и всерьез взялась за дело только недавно, но я придумаю, честное слово. Только для этого веди себя благоразумно.

Крис кивнул. И уныло потерся носом о мой нос.

— Знаю, знаю, тошно тебе, — сказала я. — Ненавижу ее за это. Пошли вниз, я тебя покормлю.

Мы пошли в кухню, и Крис съел все, что я достала. Он опять умирал с голоду. Вряд ли для волчьего пищеварения полезна еда вроде хлеба, паштета с шампиньонами и варенья, но он и их съел. И все равно, хотя он умирал с голоду, ел он аккуратно и даже вежливо. Это был уже не Крис. Это был волк. Волки — звери очень чистоплотные и педантичные, что бы о них ни рассказывали. Я смотрела, как он ест, и вспоминала все книги, где говорится, что если человек слишком долго пробудет в обличье какого-то существа, он переймет его натуру, и мне стало страшно. Надо срочно расколдовать Криса.

После этого мы вернулись наверх, посидели при свечах на кровати у Криса и поговорили. То есть говорила я. А Крис смотрел, шевелил ушами и челюстями — это он показывал, что понимает меня. Это было почти как нормально разговаривать — почти, да не совсем, и мне было ясно, что Крису ужасно худо.

Потом я ничего не помню, а дальше свеча погасла, и я снова проснулась после страшного сна — после долгих лет жутких подземных страданий. Помню, я еще подумала, когда проснулась, — нипочем не хотела бы оказаться на месте этого призрака! Неужели быть мертвым — это такой кошмар?!

А призрак уже тут как тут — стоит себе посреди комнаты и тихонько светится.

Мне было его жалко. Но вот что удивительно — судя по его лицу, это ему было нас жалко. Мы с Крисом лежали на кровати, прижавшись друг к другу: нам обоим нужно было утешение.

Я посмотрела на странное дерганое лицо призрака. Крис тоже поднял голову и насторожил уши. Странно, подумала я. Судя по наружности призрака, нас с ним разделяет не двадцать лет, а гораздо больше. И точно. Отброшенная со лба грива выглядела так, будто ей лет сто, не меньше, а потрепанный зеленый плащ немного напоминал средневековый разбойничий. И вообще призрак был похож не только на пугало и шута: таким мог бы стать после смерти король — человек очень значительный, но умерший много веков назад и уже полураспавшийся в прах. Я сильно засомневалась, что папа сказал мне правду.

И выдавила — голос у меня дрожал:

— Вы… вы ведь Энтони Грин, правда? Пожалуйста, ответьте нам, скажите, как мне расколдовать Криса!

Он повернулся ко мне — уже без улыбки. У меня появилось такое чувство, будто он и рад бы что-нибудь сказать, только не знает, что именно. Но он молчал.

— Вы говорили с Крисом и с папой, — сказала я. — Вы разговариваете только с мужчинами, да? Ой, нет! — Тут меня осенило. — По-моему, вы и с Лавинией говорили! Да? Она была здесь, в этой комнате. Оставила ночную рубашку.

Он кивнул — полушутливо, с этакой комической грустью.

— Вы имеете в виду — со всеми, кто с вами разговаривает, потом что-то случается, да? — догадалась я. — Крис спас вашу зеленую шкатулку, но его все равно одолели. Теперь она у мистера Фелпса — вы это знаете? Он со мной тоже не разговаривает.

На это призрак заулыбался своей широченной улыбкой. Думаю, это его позабавила мысль о мистере Фелпсе с зеленой шкатулкой, но тогда я испугалась, а вдруг он сейчас исчезнет, и затараторила:

— Прошу вас! Я… я вижу, вы тоже попали в беду. Я знаю, вам очень плохо быть мертвым и погребенным! Если вы хотите, чтобы ваш смятенный дух обрел покой или как там это называется, я вам помогу, только верните Криса!

Тут его широченная улыбка стала печальной. Он слегка покачал головой и, кажется, пожал плечами, будто хотел сказать: «Я сдаюсь!» Но пока он таял, улыбка из печальной стала очень даже доброй.

— Ой, Крис! — шепнула я. — Опять я все испортила! Жалко, что ты не можешь сказать мне, чего он на самом деле хочет, когда приходит сюда. Как ты думаешь, он теперь пойдет к мистеру Фелпсу и будет являться ему?

Бедный Крис. Может только жестикулировать — в точности как призрак. Лизнул меня в щеку, слез с постели — очень неохотно — и собрался выпрыгнуть в окно.

— Не забудь! — крикнула я. — Ты мне обещал! Берегись, когда все начнут тебя разыскивать!

Его узкая собачья голова повернулась и кивнула мне, а потом он прыгнул. «Тум», — стукнула крышка угольного погреба. Прыжок удался гораздо лучше, чем в прошлый раз. Слишком уж хорошо у Криса получается быть волком.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Суббота. С тех пор как я в последний раз писала в дневнике, прошло, по-моему, несколько веков. На самом деле — три дня. Записывать придется целую вечность.

В субботу была охота.

Все время, пока мы одевали тетушку Марию, она твердила не переставая:

— Бетти, дорогая, вы обязательно должны остаться дома, со мной.

— Я всегда дома, — кисло отозвалась мама. — А дети?

— Я отпущу маленькую Наоми с Элейн и Ларри, если она пообещает вести себя примерно и очень осторожно, — снизошла тетушка Мария.

Я отметила про себя, что о Крисе никто не упомянул.

Вскоре после этого в дом с громким топотом вломилась Элейн — к обычному черному макинтошу она надела огромные зеленые сапоги, а голову повязала черным платком.

— Мы готовы отправляться, — сказала она. И улыбнулась мне в две складки. — Насколько я понимаю, ты тоже идешь, — сказала она. — Тебе надо надеть резиновые сапоги.

«Тоже мне, любезное приглашение», — подумала я и побежала собираться.

Ларри стоял у своей машины на улице. Машина у него дорогая, шикарная, я такие еще у вокзала видела. Он, само собой, не сказал ничего. А Элейн за всю дорогу открыла рот только один раз:

— Я положила тебе пакет с бутербродами, он в багажнике вместе с нашими. Может, дело затянется на целый день.

Кстати, ехать пришлось недалеко, только до стоянки у вокзала. Я могла бы и пешком дойти. Стоянка была уже битком набита. Кто-то открыл ворота, которые вели в поле на другой стороне шоссе, и Ларри, хлюпая колесами по лужам, осторожно проехал через стоянку и припарковался в дальнем ряду. Там были машины всех цветов и размеров, а еще микроавтобусы, «лендроверы», мотоциклы, велосипеды. У всех машин были открыты багажники, и над ними деловито и решительно склонились мужчины. В жизни не видела столько зеленых резиновых сапог сразу. На Ларри тоже были зеленые резиновые сапоги и твидовая тирольская шляпа. Он пошел и открыл багажник своей шикарной машины. Когда он выпрямился, то бережно держал в руках два длинных ружья.

К нему быстрым шагом подошел серо-розовый Доктор Бейли, тоже с ружьем в руках.

— Мы поставили по человеку через каждые пятьдесят ярдов вдоль всего поля за вокзалом, — сказал он Ларри. — Через такой кордон ему не пробиться. Надеюсь, вы в хорошей форме и не утратили меткости.

Мышиное личико Ларри расплылось в довольной улыбке.

— В отменной, — сказал он. — Женщины и дети будут загонщиками. Верно?

— Этим занимается Нат Фелпс, — сказал доктор Бейли. — Вам я отвел самое хорошее место. Пойдемте посмотрим.

Они зашлепали в ворота, а я осталась стоять возле Элейн, и мне было худо. Элейн, правда, тоже выглядела не особенно радостно. Но потом она зашагала прочь — отдать кому-то какие-то приказы, — а я так и осталась стоять.

Был славный весенний день — вот что самое ужасное. Солнце лезло и лезло на небо, яркое, ласковое, теплое, а люди прибывали и прибывали. Приехали просто все. Я видела мистера А. С. Тейлора, аптекаря, — он быстро шел через поле с ружьем, — и людей в сапогах, которые были возле лодок, и почтальона, и молочника, и носильщика с вокзала. Все были с ружьями. Бенита Уоллинс раздавала бумажные стаканчики с чаем из задней двери старого микроавтобуса. Адель Тейлор и Коринна Уэст разгуливали в шикарных брюках и модных курточках. Рано или поздно я увидела всех миссис Ктототам, в том числе Филлис Форбс, которая прошествовала в ворота во главе строя сирот. У одного из мальчиков-клонов рука была на белой-белой перевязи. Пришли целые толпы и других людей, и все топтали пробившиеся в поле одуванчики. Похоже, не видела я только двоих — папу с Зенобией Бейли.

Я с возмущением подумала, почему папу-то не пустили. До сих пор не понимаю.

Мистер Фелпс въехал в ворота на маленькой высокой черной машине с открытым верхом. Он громко просигналил клаксоном и начал командовать, не успев даже остановить машину.

— Все женщины и дети — ко мне! Шагом марш! Не копайтесь!

Сначала мне казалось, будто на его приказы никто не обращает внимания, но понемногу все вроде бы занялись делом. Мужчины бегали или ходили вдали, выстраиваясь в длинную цепь, которая протянулась чуть ли не до самого Кренберийского утеса. Многие вышли за ворота следом за Ларри и доктором Бейли — я думаю, они выстроились в другую цепь, до приюта, а может и дальше.

Мистер Фелпс расхаживал туда-сюда и выкрикивал:

— У всех с собой сухой паек? Глядите, чтобы не подмок, ха-ха! Шагом марш, стройся! Накроем зверюшку в норке!

Главная была, по-моему, все-таки Элейн. Она то и дело поглядывала на мистера Фелпса белыми от презрения глазами, пока рассаживала сирот в микроавтобус и два «лендровера», а прочих женщин — в вереницу машин поменьше. В результате я оказалась рядом с Эстер Бейли в ее «лендровере», набитом сиротами. Она вела машину, но постоянно поворачивалась ко мне, улыбалась и говорила всякие разумные слова, например: «Не пугайся, не стоит. Нас много, так что охота совершенно не опасная. Ты же знаешь, наша задача — загнать зверя навстречу стрелкам».

Я возмущенно подумала про папу и про ее дочурку Зенобию двух футов ростом. И сказала:

— Зачем обязательно его убивать?

— Дорогая, это же опасный зверь, — резко ответила Эстер Бейли. — Может быть, даже бешеный.

Мы въехали прямо в холмы, на поле над гоблинским лесом. Там все вылезли из машин с пакетами с едой в руках, и сердце у меня бешено заколотилось. Я глядела на холмы, на поля, на фермы, которые тянулись у нас за спиной от моря, и думала только об одном — вот бы у Криса хватило ума убежать куда-нибудь туда и не возвращаться.

Потом мистер Фелпс произнес организационную речь в стиле «все будет тип-топ». Мне было так худо, что я не могла его слушать. Какая-то тягомотина про фланги, стягивающиеся к основным силам, и наш санитарный кордон (это он зачем-то сказал по-французски — cordon sanitaire), и тщательный выбор места встречи, и опасность перекрестного огня.

По-моему, он имел в виду, что мужчины с ружьями выстроятся на холмах по обе стороны от бухты Кренбери. Это и есть фланги, они будут сходиться к нам, а мы должны заполнить промежуток. Потом мистер Фелпс принялся раздавать палки — толстые палки, лежавшие на заднем сиденье его машины, — и очень подробно объяснял нам, что надо делать.

Я подумала — прорваться сквозь цепь сирот с палками для Криса пара пустяков.

Но потом через поле к нам приехал, трясясь на ухабах, трактор с прицепом, набитым мужчинами с ружьями.

— А, фермерский контингент, — закивал мистер Фелпс. Он был в восторге. — Мое подкрепление. Один вооруженный человек на каждые десять загонщиков. Теперь можно быть совершенно уверенными, что зверь не пройдет.

У мужчин с ружьями были вязаные шапки и лисьи лица. Даже и не поймешь, старые эти фермеры или молодые. Все попрыгали из прицепа — очень деловито и так пружинисто, что сразу стало понятно: они предвкушают охоту на настоящего дикого зверя, — предвкушают, как и Ларри.

— Он там, — сказали они. — Его видели утром.

Потом мы наконец приготовились выходить. Пока мы толкались, распределяясь между фермерами, кто-то взял меня за плечо железной полицейской хваткой. Я повернулась. Это оказалась Элейн. Она была землисто-серая.

— Надеюсь, ты его предупредила, — сказала она рычащим шепотом. — Без подготовки ему не прорваться.

Я так и вытаращилась на нее, по-прежнему повернув голову. Она все знала. Наверное, слышала, как Крис той ночью выл в саду.

— Да, — сказала я.

— Хорошо, — отозвалась она. — Будь на его месте кто-то другой, я бы с тобой разделалась по-свойски.

Она отпустила меня и зашагала в цепь к Бените Уоллинс.

— Все в лес! Марш! — проревел мистер Фелпс.

И все мы медленно двинулись вниз по склону среди скрюченных деревьев. Большинство размахивало палками и кричало. Я — нет. Я хотела улизнуть, но за мной все время медленно шел хоть кто-нибудь из мужчин с ружьями, и мне никак не удавалось спрятаться от взгляда Сельмы Тидмарш справа и сироты с перевязью слева. То и дело за спиной длинными скачками проносился мистер Фелпс, крича: «Держи дистанцию в десять футов! Равняй цепь!» Он был на седьмом небе, это прямо в глаза бросалось. Мне хотелось заорать на него, крикнуть: ведь Крис хотел вам помочь, как вам не стыдно на него охотиться! Но я понимала, что ни к чему хорошему это не приведет.

Мы спускались все ниже, огибая скрюченные стволы и пробираясь под скрюченными ветками, сплошь в желто-зеленых почках, спотыкались о валежник и с треском ломали сухие побеги. Сначала было жарко. В полосах туманного света кружились мошки. Помню, мы вломились в заросли таких блестящих ярко-желтых цветов, потом смяли высокие ветреницы. Мы наступали на мухоморы и вытоптали целые акры плотного серо-зеленого мха. Сирота слева вынул руку из белой перевязи, чтобы хвататься за ветки на крутых участках.

Мы распугали всех птиц и кучу зверей. В первый раз, когда из-под ног у меня выскочил заяц и метнулся вниз по склону, меня чуть не вытошнило, хотя я сразу поняла, что это не волк, а кто-то маленький. Некоторые фермеры палили по вспугнутой дичи. Когда первый выстрел в первый раз прогрохотал эхом среди деревьев, лес вокруг меня весь посерел и закачался. Но потом я привыкла и уже ничего не чувствовала.

— Это просто заяц. Вперед, вперед! — кричал мистер Фелпс, пробегая мимо.

Время от времени по цепи передавали приказ остановиться, если кто-то слишком сильно отставал или заходил вперед. Тогда Сельма Тидмарш и сирота доставали еду из пакетов и ели. Я не могла. В первый раз я вытащила бутерброд, он оказался засохшим, и пришлось его выбросить. Во время одной остановки, когда Сельма Тидмарш заговорила с другим своим соседом по цепочке, я отошла к сироте.

— Сильно рука болит? — спросила я.

Перевязь болталась у него на шее. Он посмотрел сначала на правую руку, потом на левую и наконец с озадаченным видом закатал рукав. Рука у него была совершенно целая. Сирота явно удивился. Иллюзия, как с машиной, подумала я.

— Да ладно. Я так, просто спросила, — сказала я и вернулась на свое место.

Мы все шли и шли вниз. Солнце склонилось к скрюченным вершинам деревьев. Из-под ног ползла сырость, пахнущая листьями, землей и грибами. К этому времени я словно оглохла и перестала слышать крики, приказы и редкие выстрелы. Когда слева от меня раздалось сразу три выстрела и поднялся крик, я поначалу даже внимания не обратила.

Потом мимо промчался мистер Фелпс, крича:

— Равняй цепь, равняй цепь! Мы его подняли, нельзя, чтобы он прорвался!

Все вдруг напряглись. Поступь у шагавших по лесу людей стала резче. Вскоре я различила, что внизу, впереди нас, действительно двигается какое-то крупное животное. Слышался шелест и треск побегов. Один раз мелькнула тяжелая серая тень — зверь в отчаянии метнулся вниз по склону, чтобы обойти цепь. Ой, Крис, подумала я, Крис, я же тебя предупреждала!

Мы шли вниз. И внезапно оказались на опушке и увидели поле проросшей кукурузы, а за ним спускалось туманно-розовое солнце, и птицы, которых мы вспугнули, кружились и кружились в небе — черные лесные птицы и белые морские, — кружились, кричали и каркали. Мистер Фелпс тоже каркал, кричал и приказывал, но что именно — не помню. Помню только цепочку мужчин лицом к нам по другую сторону поля. Одни стояли на одном колене, другие выпрямились. По-моему, кто-то даже лежал — и все они нацелили ружья в лес.

А еще я помню, как серое, похожее на собаку существо выбежало из-за деревьев далеко слева от меня. Оно остановилось, увидев мужчин, повернулось к лесу, поняло, что туда тоже нельзя, и метнулось вбок вдоль поля — перепуганная, трясущаяся стрела, летящая низко над землей. Ружья начали палить. Бам! Бам! В голубой воздух взмывали клубы белого дыма. И волк прыгнул вверх, весь перекрутившись. Потом рухнул наземь, и ноги у него задергались.

С другой стороны поля донесся громкий крик.

— В яблочко! Я ее застрелил!

Я увидела, как Ларри, мистер Элейн, плясал вдалеке, размахивая ружьем над головой, — и побежала к волку. Не пробежала и половины, когда он затих. За мной бежал мистер Фелпс и кричал, чтобы я остановилась. Краем глаза я видела длинную черную фигуру Элейн — она тоже бежала. Но я не обратила на нее внимания и бежала, пока не добралась до волка, который вытянулся на боку, открыв остекленелые глаза.

Зверь был крупный, гораздо больше, чем я думала, и гораздо костлявее. Я тупо смотрела на крутой изгиб брюха с двумя рядами маленьких сосков. Я смотрела на челюсти, оскаленные в рыке, и на розовую пену на серых щербатых зубах. И думала: глазам своим не верю! Это же не Крис!

— Ага! Старая волчица! — сказал мистер Фелпс, потирая руки.

Мужчины с ружьями пожимали руки Ларри и друг другу и зычно обменивались поздравлениями. Кто-то уже семенил по краю поля с кружками пива для них.

— Ох, обошлось, — сказала у меня за спиной Элейн. Она опять улыбалась в две складки. — Пошли. Отвезу тебя домой.

За всю дорогу мы не проронили ни слова. Я была как во сне, словно с черепа сняли крышку и мозги проветривались. Улыбалась и не могла удержаться. Элейн остановила машину у садовой калитки тетушки Марии и отконвоировала меня в дом через кухню. Тетушка Мария с мамой были в столовой. Завидев нас, тетушка Мария тут же поднялась из кресла, опираясь на палки.

— Ну что, дорогая? Его застрелили?

— Да, застрелили — старую волчицу, — сказала Элейн.

Тетушка Мария рухнула обратно в кресло, вытаращив глаза.

— Наоми, — проговорила она дрожащим голосом, словно задыхаясь. — Неужели моя Наоми…

— Ну, вы же сами велели застрелить волка, — сказала Элейн, развернулась на каблуках зеленых резиновых сапог и промаршировала вон из дома. Я слышала, как она хлопнула задней дверью, не обращая внимания на крик, который подняла тетушка Мария.

Она к этому времени визжала так, что нам с мамой стало плохо.

— Наоми! Ох, Наоми! — голосила она.

— Мидж здесь, вот она! — твердила мама. — Тетушка, прошу вас, перестаньте!

Мы нипочем не могли ее утихомирить, как ни умасливали. Впервые в жизни я обрадовалась, когда в дверь позвонили и в дом хлынули миссис Ктототам.

— Ах, бедняжечка! — запричитали они, заслышав крики, и помчались через переднюю прямо в грязных резиновых сапогах.

— Мужчины не виноваты, — сказала мне, пробегая мимо, Адель Тейлор. — Что им велели, то они и сделали.

В столовую набилась такая толпа, а тетушка Мария по-прежнему так голосила, что мы с мамой попытались улизнуть, но тут входная дверь распахнулась, и на пороге возникла Зоя Грин и стала оттирать сапоги о коврик. Она была закутана в засаленное вязаное одеяло. И единственная из всех решила вытереть ноги. Она поглядела на нас и вытянула шею посмотреть, что за шум.

— Оговтилась, да? — спросила она.

Мама кивнула, хотя ничего объяснять было не нужно.

Зоя Грин тоже кивнула в ответ — на свой безумный манер — и зашаркала по передней, будто ехала к нам по льду.

— Вот и ховофо, — прошептала она. — А мувтины вделали это фпефиально, да, да!

Мне пришлось рукавом вытереть с лица слюну — она меня всю заплевала.

Пока я вытиралась, Зоя Грин пинком распахнула дверь в столовую и закричала:

— Ах, беднявка! Вато теперь вы меня понимаете!

Тетушка Мария завизжала на нее:

— Я проклинаю вас, Зоя Грин! Проклинаю, безжалостная вы женщина!

— Ну, ну, ну, дорогая! — сказали все остальные.

Мы с мамой ушли в гостиную, подальше от них.

— Ну как, лапонька, очень было страшно? — спросила мама.

— Да, — ответила я. — Я сначала думала, это Крис. Только, по-моему, Зоя Грин правду говорит. Я слышала, Ларри кричал: «Я ее застрелил!» — хотя был далеко и еще ничего не видел.

Мама ласково, хотя и с недоумением улыбнулась мне и взяла свое нежно-зеленое вязанье.

— Уехать бы отсюда поскорее, — сказала она.

У меня даже забрезжила надежда.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Ночью Крис не приходил. Наверняка тоже перепугался. А я не просыпалась, и Лавиния всю ночь не слезала с маминой шеи. Утром еда, которую я оставила, никуда не делась. Я много скормила Лавинии — и чуть не плакала при этом от одиночества.

Тетушка Мария по-прежнему была в кошмарном состоянии. Лицо у нее побелело и опухло. Она все хваталась за меня дрожащей старческой рукой и твердила:

— Моя дорогая маленькая Наоми. Ты мне ее заменишь, да-да, дорогая!

Я не понимала, о чем это она, поэтому просто отвечала:

— Да, наверное. — И каждый раз старалась поскорее высвободиться.

Потом она пожелала, чтобы я вместе с ней пошла в церковь. К счастью, у меня к тому времени уже не осталось одежды, не вымазанной в глине. Мама уговорила тетушку Марию оставить меня дома. Я обрадовалась. Дело не только в том, что, когда тетушка Мария ходит в церковь, это лицемерие, — а это не совсем лицемерие или, по крайней мере, какое-то недоделанное лицемерие, ведь я-то вижу, что тетушка Мария всерьез убеждена, будто она хорошая, набожная и милосердная. Дело в том, что мне надо было повидать мисс Фелпс. По возможности тайно. Надо было поговорить с нейтральным человеком, который во всем разбирается.

Ларри пришел один и привез кресло-каталку.

— У Элейн мигрень, — сказал он.

Выглядел он по-прежнему вдвое веселее, чем раньше, — можно сказать, бесшабашно. Они с мамой погрузили тетушку Марию и ее дохлую лису в кресло и укатили.

Я собиралась уходить и была уже в кухне, и тут вдруг открылась задняя дверь. Там стояла Элейн.

— Нет, нельзя, — отчеканила она. — Я позволила тебе его кормить, и на этом все. Вернись в дом и сядь.

Она отконвоировала меня в гостиную и заставила сесть на шнурованный диван тетушки Марии. А сама уселась напротив в кресло, где обычно сижу я, после чего вытащила из кармана маленькое беленькое вышивание, наперсток и ножницы, аккуратно поставила ноги коленками вместе и принялась вышивать. Смотрелось это жутко неуместно. Она вырезала крошечные дырочки, а потом их обметывала.

— Вы это зачем? — спросила я.

— Я сюда не разговаривать пришла, — ответила Элейн. — Займи себя сама.

Занять себя дневником я не могла. Тетушка Мария не снисходит до того, чтобы посмотреть, что я пишу, но Элейн, конечно, поинтересуется. Я угодила в ловушку на целое утро, делать мне было нечего, вот я и решила особенно не сдерживаться.

— Откуда взялась эта волчица? — спросила я. — Дочь тетушки Марии?

Элейн не ответила, но я все равно поняла, что правильно догадалась.

— Почему вам так нравится Крис? — спросила я.

— Мне вообще нравятся мужчины, — сказала Элейн. Я увидела, как широко она улыбнулась, хотя она скрыла улыбку, склонясь над вышиванием. — Нравится, когда я им нравлюсь. Крису я нравлюсь.

— И даже мистеру Фелпсу? — спросила я.

Элейн рассмеялась своим механическим смешком.

— Нат Фелпс меня боится — он ведь знает: в конце концов я и до него доберусь, — сказала она.

— Ну вы и жадина, — заметила я. — У вас уже есть Ларри.

— Да, — сказала Элейн и перестала улыбаться. — У меня есть Ларри.

— Он же из-за вас стал такой скучный. Вы сами его довели, — продолжала я.

Она подняла голову и обожгла меня разгневанным взглядом.

— Замолчи, — сказала она.

Мне было наплевать. Все равно она меня ненавидит.

— До Энтони Грина вы тоже добрались? — спросила я.

Элейн еще не успела опустить голову и как глянет на меня своими фанатичными глазами — я даже пожалела, что спросила. Но потом она снова склонилась над шитьем и спокойно ответила:

— Это было еще до меня. Правда, я слышала, с ним пришлось нелегко.

— Почему? — не унималась я.

— Почему да почему, — насмешливо бросила Элейн. — С ума сойти можно, какие дети приставучие! Да этот глупый, беззлобный человечишка, насколько мне известно, не желал понимать, что не все на свете такие, как он!

— Что в этом плохого?! — закричала я.

— Ничего, если, конечно, ты такой, как все, — ответила Элейн. — Лично я не желаю, чтобы со мной обращались как с Ларри, нет уж!

Я ее не поняла. И хотела спросить, но она рявкнула:

— Я тебе сказала — я сюда не разговаривать пришла! Еще одно слово — и я заставлю тебя замолчать! Думаешь, не смогу?

Я так не думала и разговаривать перестала. Утро тянулось несколько лет, пока Ларри с мамой не втащили тетушку Марию обратно в переднюю. Элейн угрюмо глянула на меня и ушла, когда услышала, как они открывают входную дверь.

Вот мне и пришлось ждать до после ланча, когда все наверняка будут сидеть за кружевными занавесками и шпионить за мной. Но в итоге получилось совсем неплохо: тетушка Мария дала маме свободный вечер.

— Пойдите подышите свежим воздухом, дорогие, — сказала она нам с мамой. — Я прекрасно справлюсь одна.

Думаю, она хотела поговорить со своей свитой о мертвой волчице с глазу на глаз.

Опять был теплый и ясный весенний денек, но я предусмотрительно захватила ветровку. Мы с мамой прошли мимо дергающихся кружевных занавесок, а потом по пляжу к ближнему концу набережной. Я провела маму за гряду округлых валунов и устроила ее посидеть на одном из них. Потом я сняла ветровку и напялила ее на соседний валун поменьше — теперь, если кто-нибудь посмотрит с набережной, ему покажется, будто рядом с мамой, сгорбившись, сидит кто-то немного ниже ростом. Потом я села на песок, чтобы меня не было видно из домов, и сказала:

— Мама, ты можешь исполнить один мой каприз? Можешь посидеть тут и притвориться, будто разговариваешь с этим камнем, переодетым в меня?

— Ладно, — сказала мама. — Потому что все подсматривают и сплетничают, да? А это надолго?

— Может быть, меня не будет часа два, — сказала я. — Ничего, посидишь?

— Предупреждать надо, Мидж. Я бы захватила вязанье, — сказала мама. А потом засмеялась и потянулась — руками вверх и в стороны. — Отлично посижу! Не гляди так испуганно! Я давно мечтаю просто спокойно посидеть пару часиков. Тетушка Мария все нервы мне вымотала. Станет скучно — пойду пособираю ракушки.

Я привстала, чтобы метнуться под прикрытие валунов у конца набережной. Но перед этим попробовала еще раз напомнить маме про Криса.

— Правда, без Криса как-то странно? — спросила я.

— Правда, — согласилась мама. — Зря мы оставили его в Лондоне.

Значит, вот до чего дошло, думала я, пока бежала к валунам, а потом поднималась по крутой лесенке — я видела, как по ней ходит мистер Фелпс. По маминому мнению, мы просто не взяли Криса с собой. Наверное, это придало мне храбрости. Стоял очень славный тихий денек, солнечные лучи падали наискосок и были золотые-золотые, на море танцевали плоские блестки, и у меня возникло сильнейшее искушение посидеть с мамой и подождать, когда все уладится само собой. Только не надо думать, будто счастливые концы приключаются сами.

На этой стороне бухты были в основном валуны, а не настоящие скалы, и к морю выходили ограды садов. Я была уверена, что один из садов — фелпсовский, но который — не знала. Прошлась вдоль оград, тщательно пересчитала сады и высматривала в них намеки на фелпсообразность, но вскоре мама скрылась из виду где-то внизу, и я поняла, что забрела слишком далеко. Лучше дойду до конца изгородей, решила я, а потом вернусь и по дороге еще раз тщательно их пересчитаю. И прошла еще немного, но тут тропа впереди стала какой-то не такой хоженой. Я посмотрела на садовую калитку у последнего хоженого участка. Она была выкрашена в простой темно-синий цвет. И не показалась мне очень уж фелпсообразной, но я все равно подергала за задвижку, и она открылась.

Сад внутри был просто великолепный. Весь в узеньких дорожках, выложенных ракушками, а посередине миниатюрная ветряная мельница. Между дорожек были клумбы, полные нарциссов и голубых гиацинтов. «Будто в стишке про Мэри, у которой „все не так, как у людей, — в цветнике ее не розы, а ракушки из морей, а в саду колокола из литого серебра“», — думала я, подкрадываясь к дому по самой прямой дорожке. И не сразу собралась с духом, чтобы позвонить в серебряный колокольчик у синей задней двери, — вдруг это чей-то совсем не тот сад?

«А вдруг это вообще сад кого-нибудь из миссис Ктототам?!» — подумала я и едва не унесла ноги, но тут услышала, как изнутри отодвигают засов.

Дверь распахнулась, за ней стоял мистер Фелпс в своем неизменном халате. Он свирепо поглядел на меня, а потом повернулся и свирепо поглядел через плечо.

— Разрази тебя гром, выиграла-таки пятьдесят пенсов! — заорал он. — Это девчонка!

Мистер Фелпс дернул подбородком в знак приветствия и посторонился, пропуская меня. Когда я вошла, то увидела крошечную фигурку мисс Фелпс — та пробиралась ко мне по коридору.

— Добрый вечер, — сказала она. А потом снова упала. На этот раз она просто полетела прямо вперед — как падаешь, когда бесишься и скачешь на кровати. Только она рухнула на пол — шмяк!

Я бросилась ее поднимать. Мистер Фелпс заметил: «Хватит уже падать, надоело» — и закрыл заднюю дверь. Потом перешагнул через меня и мисс Фелпс и удалился по коридору в одну из комнат. Совсем как папа, когда мама упала с лестницы, думала я, стоя на коленях в темном коридоре.

— Я предпочту немного полежать, — произнесла мисс Фелпс. — На этот раз я слышала хруст и хотела бы подождать и посмотреть, что это было. Приоткрой ту дверь, которая у тебя за спиной, тогда станет светлее. Поговорить мы можем и здесь, почему бы и нет.

Когда я открыла дверь и увидела, что мисс Фелпс лежит, положив подбородок на руки, с гномьими очочками на носу, и при этом умудряется выглядеть очень приветливо, она сказала:

— Не суди моего брата слишком строго. Ему ведь теперь приходится и готовить, и вообще вести почти все хозяйство. А мы оба придерживаемся того принципа, что если о помощи не просят, значит, в ней не нуждаются. Итак, зачем ты пришла?

— За помощью, — ответила я. — Прошу вас, помогите мне. Я понимаю, у вас нейтралитет. У меня — нет. Крис теперь волк, вы же знаете, да? А Лавиния — кошка!

— Весьма вероятно, — кивнула мисс Фелпс. — У нее всегда хорошо получалось с животными. Впрочем, у нее много с чем хорошо получается. Надеюсь, ты была осмотрительна, когда шла сюда.

— Да, — сказала я. — Призрак Энтони Грина — что, только он может превратить Криса обратно? Или зеленая шкатулка тоже может?

— Гм. — Мисс Фелпс поджала губы. — Когда я говорила тебе, что об этом человеке никто ничего не рассказывает, то имела в виду — буквально. Она за этим следит. Я думаю, для нее это больная тема, поскольку из-за упомянутого человека ее Наоми постигла та же участь, что и твоего Криса. Придется нам спросить моего брата об этом и о зеленой шкатулке. Поговори о чем-нибудь другом, пока я не буду готова встать.

— Тогда — клоны… то есть я хочу сказать — сироты, — сказала я. — Почему здесь нет детей, кроме них?

— Само собой, потому, что они и есть здешние дети, — ответила мисс Фелпс. — Она хотела, чтобы следующее поколение взрослых прошло соответствующую подготовку. Только не надо думать, будто это единственная попытка в истории. В прошлом некоторые мужчины, владевшие зеленой шкатулкой, заходили еще дальше и посягали на то, чтобы вывести целую расу покорных рабов.

— Так ведь некоторые сироты вообще чернокожие, — сказала я.

— Они по-прежнему делятся на особей мужского и женского пола, независимо от цвета кожи, — сказала мисс Фелпс. — Нескольких пришлось завезти из-за границы. Она вынудила городской совет все оплатить. Однако — и я ей на это указывала — в прошлом эксперимент всегда терпел неудачу и непременно провалится и в этот раз, поскольку у нее нет подходящей преемницы. Элейн не годится. Могущество — врожденное свойство личности, оно не воспитывается.

— Это самое вы ей и сказали? — спросила я. — Она за это на вас обозлилась?

— Нет. Еще я сказала ей, что ее методы устарели, — резко ответила мисс Фелпс. — Ты хочешь еще что-то узнать или мне можно подниматься?

— Про папу, — сказала я. — Зачем все притворяются, будто он погиб?

— А ты и вправду многое разузнала, — заметила мисс Фелпс. И начала медленно и с трудом вставать на четвереньки. — Я бы назвала это дурацкой мелодрамой, — прокряхтела она. — Полагаю, чтобы раз и навсегда оборвать связи с внешним миром. Видимо, они считают, будто он может пользоваться зеленой шкатулкой. Не так много людей способны к ней прикоснуться, знаешь ли. Впрочем, все это мужские дела. Подожди, я сейчас…

Я рывком подняла ее на большие отекшие ноги. Было видно, что она очень удивилась.

— Ну как, ничего не сломали? — спросила я.

— Время покажет, — ответила она. — По всей видимости, Натаниэль в большой комнате.

Я взяла ее под руку и изо всех сил постаралась доставить в большую комнату без приключений. Мистер Фелпс растянулся на диване, где сидели мы с Крисом в прошлый раз, и крепко спал — с булькающим храпом, от которого вздрагивало его тощее сизое горло. Наверное, устал после охоты — и после приготовления воскресного ланча. Ланчем пахло еще в коридоре. Будить мистера Фелпса было бы свинство.

Но мисс Фелпс, похоже, не знала жалости. Она подшаркала к брату, по-прежнему цепляясь за меня, и сильно ткнула его пальцем прямо в середину халата. От этого мистер Фелпс с воплем задрал ноги в воздух.

— Натаниэль, храп — не способ уйти от ответственности, — отчеканила она. — Ты же знал, что Маргарет обязательно захочет с тобой посовещаться. Давай-ка сядь и веди себя прилично.

Мистер Фелпс сел, разгневанный и оскорбленный, и пригладил редкие седые волосы.

Мисс Фелпс сказала:

— Маргарет, не бойся его. Ты нужна ему не меньше, чем он тебе. Если ты поможешь мне сесть в кресло, пока он привыкает к этой мысли, мы начнем совещание.

Я помогла ей забраться в креслице; она вскарабкалась туда, словно обезьянка, а потом сказала:

— Ну что, Натаниэль. Рассказывай ей про своего зеленого человека. Ты же знаешь, я не могу.

— Про Энтони Грина, — сказал мистер Фелпс. — Нам неизвестно, что с ним случилось на самом деле, и ты это знаешь не хуже меня. Только теперь, когда мы покончили с волчицей, у нас появилась надежда. — Он улыбнулся очень довольной улыбкой. — Она очень редко допускает в своих указаниях такие серьезные промахи.

— Стареет, — заметила со своего креслица мисс Фелпс.

— И скоро снова настанет время мужчин, — кивнул мистер Фелпс. — Но прежде всего нам нужен кто-то, кому можно поручить зеленую шкатулку. — Он фанатично поглядел на меня. — Она стара, как само время, эта шкатулка. Стара, как эта земля. Ты знаешь, что ты наделала, девчонка? Ты развеяла половину. Я-то еще надеялся сделать твоего брата следующим хозяином шкатулки, а он на тебе — в волка превратился! Что он себе позволяет?

— Объясните, как превратить его назад, — отозвалась я. Что бы ни говорила мисс Фелпс, мистера Фелпса я боялась. — Это может сделать призрак Энтони Грина?

— Призрак? — сказал мистер Фелпс. — Энтони Грин не умер.

— Расскажи ему о призраке, — распорядилась мисс Фелпс, словно председатель.

Вот я и рассказала мистеру Фелпсу, как видела Энтони Грина три раза. Он положил сизые руки на тощие колени и весь подался вперед и то и дело спрашивал:

— А еще? Ты уверена, что он мог говорить? Опиши свет в комнате. Поточнее, будь любезна.

Я постаралась поточнее. Когда я договорила, он повернулся к мисс Фелпс. Они вопросительно поглядели друг на друга.

— Призрак, — сказала мисс Фелпс, — как мне достоверно известно, всякий раз, когда является, производит одни и те же или почти одни и те же действия. А этот делал разные вещи.

— И, судя по всему, поначалу замечал лишь юного Криса, — добавил мистер Фелпс, потирая колени и напряженно размышляя.

— Однако затем переключил внимание и на Маргарет, — напомнила ему мисс Фелпс. — А еще свет, Натаниэль.

— Да, свет — это решающий довод, — пробормотал мистер Фелпс.

— Твой призрак, — обратилась мисс Фелпс ко мне, — по нашему мнению, не призрак. Это проекция личности, послание, если тебе угодно, в котором живой человек переносит некую часть себя из одного места в другое. Свет в таком случае вызывается силой, которую прилагает отправитель и которая меняет частички воздуха, чтобы сформировать изображение. Подобные изображения могут и говорить.

— Да, у Энтони есть и свои таланты помимо того, что дала ему шкатулка, я всегда так считал, — заметил мистер Фелпс. — Девочка, твоя задача — добиться, чтобы он заговорил. Заставь его назваться. Тогда мы сможем его вытащить. Иди и разговори его. Это единственный шанс для твоего брата.

— Да ведь он не желает говорить! — взвыла я. Плакать я не собиралась — просто так получилось. По лицу у меня вдоль носа покатились огромные слезы, и я захлюпала: — А главное — мне никак не убедить маму, что Криса нет! Сначала она думала, его просто не видно, а теперь вообще считает, будто мы оставили его в Лондоне!

Мистеру Фелпсу стало противно смотреть на меня.

— Женские штучки! — сказал он. — Хватит причитать! Подумаешь, важность — твоя маменька!

— Натаниэль, не будь таким черствым, — сказала мисс Фелпс с другого конца комнаты. — Бедное дитя очень расстроено. Ей пригодится любая помощь. Ясно, что на ее мать оказано определенное воздействие. Как ты думаешь, есть ли способ его снять?

— С женщинами дела не имею, — отрезал мистер Фелпс.

— Тогда считай это исключительно интеллектуальной задачей, — предложила мисс Фелпс.

Воцарилось молчание. Мистер Фелпс сложил руки на груди и сидел очень сердитый. Но потом все-таки заговорил:

— Поглядим. Она пыталась привлечь внимание матери к отсутствию брата. Не правда ли, девочка? А это, судя по всему, лишь подкрепляло воздействие, и теперь мать убеждена, будто юноша находится вообще в другом месте. Расскажи мне, что и как ты ей говорила.

Я вытерла нос единственным драным бумажным платочком, который завалялся у меня в кармане, и выложила ему, как было дело.

А он на все повторял:

— Гм, выходит, это тоже не помогло.

Наконец он сказал:

— Не знаю… Как правило, чары можно снять, но представляется, что именно это заклятье наложено особенно хитроумно. Интересно почему.

— Миссис Лейкер очень много делает по хозяйству, — сухо заметила мисс Фелпс. — В качестве прислуги она несравнимо лучше Лавинии.

Мы опять немного посидели и помолчали, а мистер Фелпс качал головой.

— Заставь ее поглядеть на это каким-то косвенным образом, а не с точки зрения Криса, — проговорил он. — Больше я ничего не могу посоветовать.

Мисс Фелпс, которая тоже все взвесила, сказала:

— Предположим, ты попробуешь показать ей призрака, если он снова придет. Или она его уже видела?

— Нет, — ответила я. — Она… да она же вообще почти не заходит в комнату Криса! Ой, спасибо огромное! Попробую.

— Только не надо слишком на это уповать, — сказала мисс Фелпс. — А теперь, пожалуй, тебе пора идти, пока никто не заметил твоего отсутствия.

Мистер Фелпс проводил меня через сад и на этот раз вел себя очень галантно, хотя ветер вовсю трепал полы его халата. Я сказала:

— Какой у вас прелестный сад, честное слово!

Было видно, что ему это ужасно понравилось. Оказалось, он сам выложил все дорожки ракушками. Наверное, мне надо было раньше попробовать ему польстить. Только не хочу я вертеть людьми при помощи подобных приемов. Правда, сам мистер Фелпс применяет именно их и, похоже, ждал этого и от меня.

Мама уже озябла на вечернем ветру, пока собирала ракушки, но все равно была довольна.

— Мама, исполнишь еще один мой каприз, хорошо? — попросила я.

— Ну, давай. Если только для этого не надо еще два часа просидеть на пляже, — ответила мама. — А что?

— Я тебе вечером скажу. Обещаешь?

— Обещаю, — сказала мама.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Наоми Маргарет Лейкер. «История принцесс-двойняшек».

Только поглядите, что написала тетушка Мария на титульном листе моего романа:

Дорогая Наоми!

Судя по последним нескольким страницам твоего второго сочинения, Элейн совершенно права. Я была чересчур доверчивой. Деточка, тебе не следовало навещать Фелпсов. Это ничтожные люди, которые видят все в ином свете, нежели мы с тобой, и могут лишь сеять раздоры — впрочем, в своей злобе они больше ни на что не способны, а значит, ничего плохого сделать не успели, в этом я уверена.

Я возвращаю тебе этот роман и советую завершить его, размышляя тем временем, как больно ты меня ранила.

С любовью,

тетушка Мария

Иными словами, разразилась катастрофа. Я вынуждена дописывать все это на пустых страницах, оставшихся в «Принцессах-двойняшках». Бумага вся в ворсинках и пахнет плесенью, а меня заперли под замок. Зато я сохранила человеческое обличье. И тетушка Мария не знает, что еще произошло, до того как Элейн украла мою автобиографию. Хорошо хоть у меня не было времени это записать.

Ночью после моего визита к Фелпсам я ждала Криса, но он не пришел. Кажется, он вообще исчез. Я ужасно боюсь — вдруг он попал под машину или его застрелили фермеры, которые живут дальше от моря.

Короче говоря, вечером, как только тетушка Мария захрапела, я шепнула маме:

— Мама, ты обещала исполнить мой каприз.

Бедная мама. Она падала с ног от усталости. Сказала, мол, она рассчитывала, что я все забуду, но все равно вылезла из постели, тяжко вздыхая, и спросила, чего я от нее хочу.

— Набрось куртку, спустись и посиди со мной в комнате Криса, — сказала я.

Она была такая сонная, что, кажется, забыла, что Крис, по ее мнению, в Лондоне. И разнервничалась, поскольку Лавиния ни в какую не желала идти с нами. По-моему, это все от того самого воздействия. Лавиния поцарапала нас обеих и забилась под кровать.

— Зайди ей с тыла! — зашипела я на маму.

— Что остыло? — немедленно крикнула тетушка Мария.

— Мидж слегка простыла, тетушка, — крикнула в ответ мама, поспешив мне на выручку. — Мы сейчас пойдем вниз, поищем лекарства. А вы спите, спите!

— Вызовите доктора Бейли! — сонно велела тетушка Мария.

— Утром, — успокаивающим тоном откликнулась мама.

Это помогло. Пока мы спускались в комнату Криса, тетушка Мария снова захрапела. Мама подняла свечку и огляделась с недоуменным видом.

— А где Крис? — спросила она. Я уже начала надеяться на лучшее, но тут она добавила: — А, наверное, внизу, ест наш завтрашний ланч. Только посмотри, в каком виде его постель. Ну, Мидж, что у тебя за каприз?

— Каприз такой: посидим здесь и подождем Криса, — сказала я. — Мне нужно кое-что с вами обсудить.

Мама села на кровать Криса. Она зевнула, потом поежилась.

— А окно обязательно оставлять открытым?

— Да, — отозвалась я. — Это важно.

Я все еще надеялась, что Крис в него запрыгнет. Повезло мне, что мама у нас такая кроткая и покорная. На все согласна. Она накинула нам на плечи одеяло Криса, и мы сидели, прислонясь спинами к стене, смотрели, как трепещет на фитиле свечи маленький заостренный огонек, и, наверно, задремали.

— Чего мы ждем? — спросила мама, вскинувшись.

Времени прошло немало. Это было видно по свече — она уже догорала и с одной стороны от нее натек длинный полупрозрачный водопадик воска.

— Дона Хуана Австрийского, — сказала я. — Надеюсь.

Мама даже хохотнула.

— Я все еще исполняю твой каприз? — уточнила она.

— Да, — ответила я, и мы снова задремали.

Мне опять приснился тот сон. С каждым разом он все страшнее — ведь с самого начала понимаешь, что теперь будет. Годы и годы заточения в земле, бесплодные вспышки отчаянной ярости и лихорадочные попытки выбраться. А еще — полный ужас оттого, что наверху слышны шаги. В конце концов я вырвалась из сна и увидела призрака в странном тусклом свете. Свеча потухла. Призрак поднял одну бровь и выжидательно смотрел на меня.

— Я стараюсь, — сказала я ему. — На этот раз я выяснила… — Тут я оглянулась и обнаружила, что мама спит без задних ног. Такая мирная, очаровательная, свет отблескивает на выпуклом лбу и аккуратном носике, а морщинок совсем не видно.

Я со всей силы пихнула ее локтем, и она вскинулась, схватилась за голову и закричала:

— Ох, ну и кошмар мне приснился, просто жуть!

Тут она увидела призрака, а он увидел ее. Они вытаращились друг на друга в полном изумлении.

— Кто… кто? — пролепетала мама.

— Это призрак, — сказала я. — То есть на самом деле не призрак. Он живой. Это его проекция… э-э… послание оттуда, где он сейчас находится.

Тут призрак поглядел на меня. Лицо его засветилось самой настоящей надеждой.

— Кто это? — проговорила мама.

— Его зовут Энтони Грин, — ответила я.

На это призрак отвесил нам с мамой по короткому поклону. Грива его взметнулась. А потом он выжидательно повернулся ко мне.

— Мистер Фелпс сказал, вы должны заговорить, — сказала я. — Он сможет вас вызволить, если узнает, где вы.

— Да, вы ведь умеете говорить? Или нет? — спросила мама.

Он перевел взгляд с меня на маму и обратно и разулыбался своей длинной-предлинной улыбкой.

— Ой, вот это улыбка! — восхитилась мама.

— Да, только осторожно, — сказала я. — Он обычно улыбается перед уходом. Это такая хитроумно-обманная улыбка, вроде Крисовой.

— Вижу-вижу, — кивнула мама. — Бедняжка, он здесь не весь, правда? Нет, постойте, — добавила она.

Призрак начал таять. Сквозь него было видно книги. Мама соскочила с кровати Криса и бросилась к призраку, спотыкаясь, — она запуталась в одеяле Криса. Призрак попятился — и в результате просочился спиной в стеллаж, прямо в книги.

— Не уходите, — опять попросила мама. — Дайте мне на вас поглядеть. Постойте спокойно… Энтони Грин.

Он застыл на месте, глядя на маму с обиженным и вопросительным выражением на дерганом лице. Непонятное было выражение. Мама стояла, чуть подавшись вперед, и рассматривала его — наполовину увязшего в книжках.

— По-моему, у вас неправильное представление о самом себе. — Вот первое, что сказала мама после долгого молчания. — Такого чудаковатого вида ни у кого не бывает. Просто вы показываете, каким сами себя представляете, правда ведь? Пожалуй, видеть это — своего рода честь. — Она посмотрела на него еще немного и сказала: — А сон тоже наслали вы, правда? Если вы — там, наверное, вам очень худо… Я угадала, да? — Призрак медленно кивнул. — И вы — вы живы? Мидж говорит, вы живы, — сказала мама. Призрак все еще не закончил кивка. Мама сердито обернулась ко мне через плечо. — Мидж, неужели нельзя было сразу все объяснить? Как только вы с ним познакомились! Мы бы вызволили его чуть ли не месяц назад! — Она снова посмотрела на призрака. — Вам надо обязательно сказать мне, где вы, — раздельно произнесла она, — и тогда мы придем и выпустим вас. Прошу вас, объясните, где вы!

Призрак пожал плечами и развел руками. Я решила, это он сообщает, что не может сказать, но мама проговорила:

— Поняла. Как нам это выяснить?

Призрак поднял прозрачную руку и показал — сначала куда-то вдаль, потом более или менее на меня.

— Кажется, да, поняла, — кивнула мама.

Призрак уже давно таял и таял.

Мама сказала:

— Видимо, это все. Теперь можете отдохнуть. Мы придем, как только сможем.

Призрак уже превратился в дымку. Видно было только его острое издерганное лицо.

— Мама! — сказала я. — Попроси его подождать! Но пока я говорила, он уже исчез.

— Мы же не спросили его про Криса! — взвыла я во мгле.

— Мидж, он уже не мог задержаться. Ты же сама видела, — сказала мама. — Ему невероятно трудно даже появляться здесь, а тем более оставаться. — Она споткнулась в темноте. — Где свечка? Почему она погасла?

— Он всегда ее тушит, — ответила я. Нашарила спички и мамину руку и вложила одно в другое. — У меня к нему срочное дело, — сказала я.

— Нет ничего более срочного, чем он сам, — отрезала мама, зажигая свечку. Лоб у нее собрался в сердитые морщинки. — Разве можно найти человека, погребенного заживо, и о чем-то его просить! — воскликнула она. — Ну ты даешь, Мидж! Неужели сама не понимаешь? — Тут она села, закрыв лицо руками. — Дай мне немного подумать. У меня в голове все перемешалось!

Я дала ей подумать. Теперь, когда мама представила все в таком свете, мне стало ужасно стыдно: Энтони Грину гораздо хуже, чем нам, а мне это и в голову не приходило! И я вздохнула. Если его тоже нельзя попросить помочь Крису, значит, нет на свете никакого дона Хуана Австрийского — и что мне теперь делать?..

На сей раз это мама с размаху пихнула меня локтем.

— Мидж, просыпайся! Я только что сообразила: я уже неделю не видела Криса! Где он?

Значит, встреча с призраком ей помогла и воздействие ослабело! Я обхватила ее руками и путано объяснила, что и как. Сначала она мне не верила. Я швырнула в нее подушкой.

— Понюхай! — сказала я. — Волком пахнет!

Я хотела в доказательство дать ей почитать автобиографию, но это бы не подействовало. По-моему, мама считает, будто все, что я пишу, — художественный вымысел. Поэтому я сказала:

— Ты веришь, что Энтони Грин — призрак, погребенный заживо. Почему же ты не можешь поверить про Криса?

Получилось. Мама сказала:

— Только ведь это означает, что вчера, когда ходили охотиться на волка… Мидж! Неужели они застрелили Криса?!

— Нет. Это был другой волк, вообще волчица, — сказала я. — Но тетушка Мария хотела, чтобы застрелили именно Криса.

Мама рассвирепела. Ох и рассвирепела же она. Той ночью все наконец пошло на лад — да еще как пошло!

— Подумать только, я тут не покладая рук прислуживала этой… этой злобной старухе! — проговорила она. Ее колотило. Она стала ругать всех подряд такими словами, которых я даже и не знала. — Молодец Крис, правильно он разделался с ее мерзопакостными панталонами! — сказала она. — Мидж, я решила, это собака. Хорошо, что я его выпустила из дома. Слушай, когда можно будет пойти поговорить с этой твоей мисс Фелпс? Сейчас-то она, наверное, спит. Давай-ка сходим к ней прямо с утра.

— Постой, — перебила я ее. — Мне надо тебе сказать еще кое-что. Папа не погиб. Я с ним разговаривала.

— Он всегда был чересчур привязан к этой жуткой дыре, — заметила мама. — Впрочем, неудивительно. Рассказывай.

Я и рассказала.

Мама фыркнула:

— Ну и вкус у него. Зенобия Бейли не сильно лучше этой Верены Бланд. Бедный Грег. Мидж, он хочет выпутаться или его все совершенно устраивает?

— Устраивает, — ответила я. — Но не совершенно.

— Ну и пожалуйста, — сказала мама.

Потом мы вернулись в нашу комнату досыпать, а то не успеем мы и глаз сомкнуть, сказала мама, как тетушка Мария заколотит палкой, требуя завтрак. Лавиния страшно нам обрадовалась. Вот дурочка, она, наверное, решила, что призрак нас сожрал.

Утром я от зевоты ничего кругом не видела, зато мама проворно втиснула и застегнула тетушку Марию в ее одеяния.

— Сегодня вы завтракаете внизу, — объявила она.

— Знаю, дорогая, — сказала тетушка Мария. — Элейн придет к десяти и заберет меня. Вы пойдете с нами?

Это, кажется, немного обескуражило маму, но она быстро оправилась:

— Нет, у нас с Мидж другие планы. Мне бы хотелось расставить все точки над «i». Мы здесь отдыхаем, у нас пасхальные каникулы.

— Разумеется, дорогая. Очень любезно с вашей стороны, что вы решили провести их со мной, вы необычайно почтительные родственники, — ответила тетушка Мария.

Мама скорчила мне из-за ее спины раздраженную гримасу. А я в ответ тоже скорчила гримасу — мол, ну ее, не возражай.

Пока Элейн катила тетушку Марию по передней, она наградила меня несколькими свирепыми взглядами, будто что-то запрещала, но я не стала об этом даже думать. Не могла дождаться, когда они уйдут. И, едва за ними закрылась дверь, сказала маме:

— Надо пойти по той тропе позади садов.

— Почему? — удивилась мама. — Я намерена просто перейти улицу и постучать в дверь. Никто меня не остановит.

— Зато потом нас могут в кого-нибудь превратить, — сказала я.

— Да, угроза серьезная, — согласилась мама. — Но мне хочется устроить демонстрацию протеста, Мидж. Вот Крис же устроил. А ты записываешь все, что на самом деле думаешь…

— Да, только тайком, — возразила я. — А говорить вслух не решаюсь.

— Отлично, тогда я заставляю тебя перейти улицу вместе со мной, — высказалась мама.

Так мы и сделали. Я была в ужасе. Мне казалось, будто улица стала шириной в милю и из-за каждого кружевного окошка на нас нацелились телескопы, но помешать нам никто не попытался. А едва мы дошли до двери, мистер Фелпс сразу же нам открыл.

— Добрый день, мэм, — сказал он. — Мы вас ждали. Моя сестра в доме.

Он провел нас в комнату, где мисс Фелпс сидела в своем высоком креслице, словно гномиха. Они ждали нас — и не просто ждали, а до такой степени, что на столе оказалось четыре чашечки кофе и тарелка имбирного печенья.

Мама подошла к мисс Фелпс и пожала ей руку, и мы долго вели жутко вежливую светскую беседу. Потом мама начала:

— Итак, что касается Энтони Грина…

Тут Фелпсы разом подались вперед, и мисс Фелпс едва не вывалилась из креслица.

Мама сказала:

— По-моему, хоть кто-нибудь из вас вполне мог бы сказать кому-нибудь, что Энтони похоронили заживо! Сколько времени он числится пропавшим?

— Двадцать лет, — сказала мисс Фелпс.

У мамы пар повалил из ушей. Мисс Фелпс предостерегающе протянула вперед обезьянью лапку.

— Заверяю вас, мы с братом не знали, что с ним произошло, — сказала она, — пока Маргарет вчера не описала его.

— Кристиан не упоминал о снах, — добавил мистер Фелпс. — Впрочем, это понятно.

— Ты хочешь сказать, для мальчиков естественно скрывать неприятные чувства, — уточнила мисс Фелпс. — Мы пытались выяснить, что произошло с интересующим вас человеком, в течение двадцати лет. Ни мне, ни брату не нравилось наблюдать, как женщины правят городом, ни в чем не зная ограничений.

— О боже, — сказала мама. — Я надеялась… Понимаете, этой ночью он сказал мне — выпустить его должен именно тот, кто и заточил.

— Правда?! — удивилась я. — А я ни слова не слышала!

— Он говорил очень тихо, — сказала мама. — Можно было разобрать, только если сильно сосредоточиться.

— Ой, — сказала я. — А выглядело будто телефонный разговор. Мне было слышно только тебя. Что же нам теперь делать? Мы даже не знаем, где он, не говоря уже о том, кто его туда упрятал.

— Где он, я знаю, — ответила мама. — Во сне видела. Это тот бугорок с кустами, через него все время все бегают.

— О! — хором воскликнули мы с Фелпсами.

— У старого дома Гринов, — сказала мисс Фелпс. — Там теперь приют, но девочкой я играла на этом холмике.

Я поймала себя на том, что разглядываю мисс Фелпс. Мы с ней смутились.

— Крис это знал, — сказала я. — Неужели он вам не говорил?

— Э-э… гм. Возможно, когда мы с ним беседовали, он этого еще не знал, — сказал мистер Фелпс. — Теперь вопрос в том, кто его туда заключил. — Он поглядел через стол на мисс Фелпс.

— Путешествие во времени, полагаю, — резко ответила она. — Надеюсь, вас не укачивает? Натаниэль обнаружил, что способен путешествовать лишь в обличье животного, но это, наверное, не очень важно. Кошки и собаки обычно никому не бросаются в глаза — и им не грозит оказаться одетыми не по моде.

Мы с мамой вытаращились друг на друга.

— Мэм, нам практически точно известно, в какой день и час пропал Энтони Грин, — сказал мистер Фелпс. — Однако определить место нам не удалось. Мы полагали, это где-то в Волчьем лесу. Видите ли, там нашли его плащ. Более того, я не сомневался, что это было в лесу, хотя к настоящему времени обошел его весь до последнего дюйма.

Мама все таращилась.

— А может быть, они нам не доверяют, Натаниэль, — сказала мисс Фелпс. — Вот почему я предложила Натаниэлю отправиться с вами. Я бы вызвалась и сама, только, боюсь, из меня получится крайне немощная кошка и я буду вам только мешать. Ты ведь вызывался, верно, Натаниэль?

— Разумеется, — ответил мистер Фелпс, хотя по его виду не казалось, что эта мысль ему нравится. — Я старший помощник Энтони Грина, поэтому его судьба заботит и меня.

— Понимаете, — сказала я, — мы с мамой к этому не привыкли — к путешествиям во времени и вообще.

— А вы говорите об этом так… так непринужденно, — проговорила мама и робко добавила: — Вы сказали — кошки?

— Демонстрация, мэм, — сказал мистер Фелпс.

Он поднялся и сорвал с себя халат. Пока халат летел — мистер Фелпс бросил его на диван, — сам он исчез. Зато на полу на том месте, где он стоял, лежала груда одежды, а на ней сидел полосатый кот со слегка фанатичными глазами и смотрел на нас.

— Видите, совершенно безболезненно, — сказала мисс Фелпс. И чуть повысила голос: — Натаниэль, я могла бы отправить вас прямо сейчас. А то мы опоздаем. — Она повернулась к маме: — Это, конечно, была шутка. Вы — следующая?

Все немного затормозилось из-за меня. Мне очень понравилось быть кошкой. Сначала, когда я выбралась из одежды, было немного непривычно — мышцы несли легкое тельце вдвое быстрее, чем я рассчитывала. Я пулей выскочила на середину комнаты и шлепнулась на живот, растопырив лапы во все стороны. Было слышно, как где-то высоко высоко засмеялась мисс Фелпс. Слышать я стала по-другому. А видеть — совсем по-другому.

Я моргала и моргала, пока не привыкла к увеличительному кошачьему зрению, которое показывало мне всякие занятные комочки пыли в дальней дали, в темных уголках под диваном. Я чуяла запах пыли.

Зрение и обоняние перемешались и слились, и я чуяла такое, что и не поверите, — например, что халат мистера Фелпса на самом деле официальное одеяние вроде судейского плаща или ризы священника, а в кармане у него лежит зеленая шкатулка.

Я собиралась подбежать к нему и понюхать, но путь мне преградил диван. Представляете, если вонзить в него ногти, то есть когти, то можно бегать по нему всему — туда-сюда, и вверх, и вниз, и вдоль спинки, быстро-быстро. Невероятно увлекательно! Хвост мотается из стороны в сторону и помогает удержать равновесие. Потом я прыгнула на кофейный столик. Пара пустяков. Выбираешь место посадки — возле тарелки с печеньем, — перелетаешь через полкомнаты — и ты уже там. После этого у меня появились честолюбивые замыслы. Я увидела каминную полку с часами и безделушками — высоко-высоко и на дальнем конце комнаты. Тщательно прицелилась. Повиляла задней частью, чтобы настроиться — и прыгнула. Взмыла вверх. И можно сказать, долетела — по крайней мере, передними лапами. В зеркале за часами я на миг увидела пушистого черного котенка с перепуганными синими глазами, и не успела я сообразить, что котенок — это я, как уже полетела на пол. Я перевернулась в воздухе и приземлилась на лапы возле камина — очень сердитая.

— Пожалуй, хватит, — сказал высоко надо мной голос мисс Фелпс — он грохотал и жужжал у меня в ушах. — Должно быть, ты уже освоилась.

Тут я повалилась на бок — хлоп! — и очутилась на бугре возле приюта.

Я почти сразу поняла, почему мистеру Фелпсу удобнее путешествовать во времени в обличье кота. Первым делом я задрала черную пушистую заднюю лапу и вылизывала ее, пока нос сам не рассказал мне обо всем вокруг. Я сидела в бамбуковой роще — нет, в траве, — окружавшей высоченные деревья, покрытые большими светло-зелеными сердцевидными почками: эти деревья, как я узнала по запаху, были на самом деле кусты на бугре. Наверное, сирень. В тот же миг я сообразила, что попала в теплый день в каком-то другом году, — судя по солнцу, дата была примерно та же самая, просто весна началась гораздо раньше и все уже расцвело и зазеленело. От птичьих перепалок в кустах у меня потекли слюнки. Я встала и задумалась, не поохотиться ли.

Изящная взрослая черная кошка тоже поднялась — до нее был примерно фут. Из мамы получилась просто восхитительная кошка, вроде маленькой пантеры. Когда она встала, из ближайших деревьев-кустов вышел вразвалочку полосатый кот и, похоже, решил, что мама — его очередная подруга жизни. Такие уж они, коты.

— Ну как, красотка, ты не против? — спросил он на кошачьем языке жестов.

Мама без лишних слов выбросила вперед бархатную лапу, утыканную когтями. Хрясь! Точный молниеносный удар угодил полосатому прямо по уху. Это было великолепно. Потом мама не спеша двинулась ко мне, а полосатый припал к земле, прижав уши. Бедный мистер Фелпс. Он же всего-навсего вел себя согласно кошачьей природе. Правда, мама, наверное, тоже. Она мимоходом лизнула меня шершавым языком — хотела показать полосатому, мол, у нее есть материнские обязанности и она пока не готова стать чьей-то подругой жизни. Мистер Фелпс отполз на почтительное расстояние и уселся там с надменным видом.

Потом мы все сообразили, что с поля рядом с бугром доносятся человеческие голоса. До этого мы увлеклись своими кошачьими делами и не замечали их. Мы побежали туда — ровной бесшумной рысью на полусогнутых лапах, когда переставляешь их по одной, как будто пробираешься через болото, и бежали, пока в просвет узенькой тропинки не стало видно поле. Кошки — мастера прятаться. Мы с мамой присели на хвосты. Мистер Фелпс, существо многоопытное, устроился на кочке, удобно подобрав передние лапы.

Возле холма стояли два человека. Когда мы их увидели, они надрывались от хохота. Одна из них была девушка, примерно ровесница Зенобии Бейли, с длинными-длинными распущенными черными волосами, которые занавешивали ей лицо, и ее саму было не разглядеть. Второй был молодой человек, на мой взгляд, похожий на студента, по крайней мере, того же возраста.

— Это просто невозможно! — сказал он, когда выпрямился и попытался унять смех.

Я его едва узнала — даже тогда, — но тут он перестал смеяться, и осталась только улыбка. И тут я увидела, что у него такая же длинная-длинная улыбка, что и у призрака. Волосы у него оказались светлые, мышиного цвета. Он отрастил длинную гриву и зачесывал ее назад со лба. Нос и правда был длинный и с горбинкой, но совсем не крючковатый попугайский клюв. И на королевского шута Энтони не очень-то смахивал, точнее, шута в нем можно было разглядеть, только если ты уже видел призрака. Думаю, мама правильно догадалась. Призрак был такой, каким Энтони Грин считал самого себя, а не такой, как он на самом деле выглядел. А выглядел он почти по-нормальному — стоял себе на солнце в старомодных брюках и смеялся вместе с девушкой.

— Неужели человек способен вернуться из могилы? — сказал он. — В смысле — с того света, ты это хотела сказать, да?

Девушка тоже выпрямилась и отбросила длинные прямые волосы назад. Лицо у нее было узкое, изможденное, — похожие лица бывают у манекенщиц, — а от ее наряда меня саму чуть не разобрал смех: этот фасон уже давным-давно не носят. Наверное, она была красивая, просто мне не понравились ее глаза.

— Это ты так говоришь, а не я, — возразила девушка. — А я говорила о традиции. Я хочу знать, можно ли в самом деле увеличить колдовскую силу, если уйти в землю, а потом вернуться. Неужели тебе не интересно попробовать?

Энтони Грин пожал плечами.

— Честно говоря, нет.

Она рассмеялась и погладила его по руке.

— Ладно, по мне ты и такой хорош. Забудем.

Тут я даже застеснялась на них смотреть — он взял ее за плечи и произнес:

— Вовсе я не хорош. Но я все равно люблю тебя, Наоми.

Она поцеловала его и сказала:

— Любишь — да, но ты же мне не доверяешь. Все время твердишь — все люди одинаковы, между мужчинами и женщинами иначе не бывает, а на самом деле я тебе доверяю, а ты мне нет, иначе позволил бы мне заточить тебя в холм, а потом выпустить обратно.

— Ну, тогда позволю, просто чтобы ты понимала, — сказал Энтони Грин. И улыбнулся своей длинной улыбкой, хитроумно-обманной, и я решила, что это он не всерьез.

Но мама думала иначе. Она тигриным прыжком выскочила на склон и помчалась вниз, к подножию бугра. Очутившись в траве на поле, она перешла на шаг, а потом стала осторожно пробираться к ним.

— Гляди-ка, кошечка, — сказал Энтони Грин. Наверное, был рад, что можно отвлечься.

Наоми покосилась на маму.

— Черная кошка — хорошая примета, — сказала она. В ее глазах мне, кроме всего прочего, не нравилась расчетливость: она все время прикидывала, какую пользу извлечь из всего, что ей попадалось. Вот и от мамы ей была польза. — Она тебе показывает, что в моем испытании нет ничего плохого.

Мама попыталась показать Энтони Грину, что плохое очень даже есть — она стала выписывать восьмерки вокруг их ног. Он посмотрел на нее сверху вниз и заметил:

— А в Америке, наоборот, плохая. Черная кошка — это к несчастью.

— Значит, ты мне не доверяешь, — сказала Наоми. — После всех этих разговоров только и ищешь предлога увильнуть.

— Нет, — сказал он. — Я это сделаю. Я же говорил.

Он нагнулся и подобрал зеленый плащ, который до этого лежал на траве. И надел его — словно пожал плечами. Плащ был длинный, просторный и темно-зеленый. Энтони Грин стоял и улыбался Наоми своей неповторимой улыбкой. И вдруг стал гораздо больше похож на призрака.

— Но при одном условии: потом ты сделаешь то же самое, — проговорил он.

И опять в глазах у Наоми вспыхнуло то, что мне не нравилось, — проверка на полезность.

— Да, конечно, — сказала Наоми. — Как только ты выйдешь.

Тут она посмотрела на него ясно-ясно, честно-честно, а Энтони Грин попытался и дальше улыбаться, но лицо у него стало такое, как бывает, когда внутри холодеет от страха. Я видела, что он и в самом деле сейчас поверит этой ужасной девушке, и метнулась вниз по склону спасать его.

— Ой, смотри! — воскликнул он. — Еще и котенок. Красота. — Он опустился на одно колено и протянул ко мне руку, чтобы я ее понюхала — наверное, хотел отвлечься от мыслей о том, что собирался сделать.

Для кошек нюхать человеческую руку — особое тонкое удовольствие. Мне понравился его запах, но я от него чихнула. Появилась мама и грозно двинулась на Энтони Грина.

— Я не обижу твоего котенка, — сказал он.

— Котенка нельзя обижать, а меня, значит, можно? — воскликнула Наоми. — Тебе только бы с кошками играть, а мою простую просьбу выполнить не хочешь!

Энтони Грин убрал руку и встал.

— Это не простая просьба, — проговорил он.

— Знаю-знаю, — тут же закивала Наоми. — Доверять — это непросто.

— Поэтому я сделаю, что ты просишь, — сказал он.

Мы с мамой сидели рядом и не сводили с них глаз. Обе понимали, что толку от нас никакого. Я еще раз чихнула. Подул ветерок — и принес откуда-то сильный запах тетушки Марии. Кончик маминого хвоста дернулся, и я увидела, как она повела одним ухом, чтобы уловить не только запах, но и прилагающийся к нему звук.

— Ну, ты будешь или нет? — сказала Наоми с явным нетерпением.

— Начинаю, — ответил Энтони Грин.

И достал из кармана зеленого плаща зеленую шкатулку — яркую, сияющую, манящую. Мама изумленно проводила ее взглядом. Энтони Грин приоткрыл шкатулку самую малость, и из нее вырвался один-единственный густой завиток и закружился вокруг него.

— Не смотрели бы вы на меня так, а? — сказал Энтони нам с мамой. — Вы меня смущаете.

— Кошке можно смотреть на короля, — засмеялась Наоми.

— И то правда, — отозвался Энтони Грин и попытался вручить ей зеленую шкатулку.

Наоми поспешно попятилась.

— Прости, — вздохнул он. — Забыл, что ты не любишь к ней прикасаться. — И он беспечно бросил шкатулку на траву.

Маму одолело любопытство, и она даже встала и понюхала шкатулку. Никто из людей этого не заметил — они стояли лицом к лицу. Энтони Грин проговорил:

— Силой, заключенной во мне, я даю тебе право вызвать меня из-под земли — моим именем и твоим именем.

— И поместить тебя туда, — подтолкнула его Наоми.

— Лучше я сам, — ответил он. — Хочу посмотреть, получится ли.

Потом он снова снял зеленый плащ — видимо, это тоже было такое официальное одеяние наподобие халата мистера Фелпса — и бросил его на шкатулку.

— Вот, — сказал он.

И состроил Наоми нервную, но дружелюбную гримасу — будто я Крису, когда собираюсь прыгнуть с вышки в бассейн, — и пошел к бугру.

— Думаю, — протянул он, — примерно так.

Что это было за «примерно так», я не заметила: мама метнулась к нему, а я побежала следом — это была последняя жалкая попытка ему помешать. Мы более или менее бросились ему под ноги — у него были замшевые ботинки — и повалили его. Ну или он сам споткнулся, потому что боялся на нас наступить. Когда я видела Энтони Грина в последний раз, он падал — почти как мисс Фелпс в первый раз, — выбросив в сторону одну руку, словно загребал воздух. Не было ни треска кустов, ни даже удара о землю — а должны были быть. Энтони Грин взял и провалился сквозь покрытые почками кусты и траву и отрезок глинистой тропинки прямо в склон бугра, будто всего этого просто не существовало. Когда я развернулась в кустах, в которые мы убежали, от Энтони Грина не осталось ни следа — и ни следа на склоне бугра тоже не осталось.

Мы вжались в землю и смотрели на Наоми — она прошагала к тому месту, где он исчез. Улыбнулась — чуть-чуть изогнув губы. Тщательно осмотрела склон и кивнула. Потом раскинула руки в стороны и старательно произнесла:

— Силой, дарованной мне, я замыкаю этот холм отныне и навек и заточаю тебя в нем. И быть тебе в нем, пока я, Наоми Лейкер, не призову тебя обратно.

Потом прямо-таки вприпрыжку бросилась к зеленому плащу и хотела схватить его.

— Хо-хо! Эге-ге-гей! — услышала я ее голос.

Из-за бугра выбежала тетушка Мария. С тех пор она не сильно изменилась, только двигалась тогда гораздо проворнее, а кричала, очевидно, ничуть не меньше.

— У тебя все получилось, дорогая! О, мое дорогое дитя! Моя милая, послушная, артистичная доченька! Я было подумала, что тебе не удастся заманить его туда. Никому в Кренбери не удалось бы его очаровать!

— Сила любви, мама, — сказала Наоми.

— Ты ведь не сожалеешь об этом, правда, дорогая? — с нажимом проговорила тетушка Мария.

— Ничуть, — сказала Наоми. — Но это было некрасиво и к тому же трудно. Ничего, возьму себе зеленую шкатулку в награду за старания.

— Зачем, дорогая? — удивилась тетушка Мария. — Ты же сама знаешь, что тебе с ней не совладать.

— Тебе тоже, — сказала Наоми. — Милая мама, я считаю, тебе пора удалиться от дел и передать все мне. Теперь я вдвое сильнее тебя.

Тетушка Мария отшатнулась, прижав руки к груди, и уставилась на дочь. Наоми улыбнулась. Черты ее лица заострились. Глаза у нее были фанатичные, как у Элейн, и вовсю выискивали у тетушки Марии уязвимое место. Тетушка Мария изобразила свой «скорее огорченный, чем рассерженный» голосок. Должно быть, много лет тренировалась.

— Я так обижена, дорогая. Так обижена. Я ведь вложила столько стараний, чтобы ты набралась сил, и уже объявила тебя своей преемницей. Неужели этого мало?

— Мало, — заявила Наоми. — Ты, мама, отстала от жизни, а я хочу делать дела по-новому. Думаешь, я не заметила, что ты, как обычно, хитришь и словно бы не слышишь, когда я говорю, что у меня есть сила? А она у меня есть. Зеленая шкатулка — только начало. Она дает мне мужчин. Еще у меня есть он. — Она показала на бугор. — А значит, и ты в моей власти, ведь выпустить его могу только я. Если ты с этой минуты не будешь слушаться меня во всем, я попросту сниму заклятие. И тогда он сделает тебе очень плохо, правда, милая мама?

— Змея, — сказала тетушка Мария особым тоном, который давал понять, что здоровье у нее уже не то. — Испорченная девчонка. После всего, что я для тебя сделала!..

— Хватит, замолчи! — закричала Наоми. — Хоть на секунду прекрати выделываться!

Тетушка Мария тоже закричала:

— Испорченное, вульгарное, злоязычное чудовище!

Тут у них разразился жуткий скандал — они стояли посреди ярко-зеленого поля и орали друг на друга. Наоми обзывала тетушку Марию такими словами, что чуть не начала мне нравиться. Она выкрикивала почти все то, что и я всегда хотела сказать: «ханжа», «лицемерка», «старая белоручка — я всегда всю работу за тебя делала!» А тетушка Мария называла Наоми, например, «блудницей вавилонской», а это, возможно, было не менее обидно. И кстати, наверняка не менее справедливо.

И вот в конце концов Наоми завизжала:

— Все! Все! Я скажу слово и сию минуту вытащу Грина! И он тебе устроит!

Тетушка Мария показала ей дрожащий кулак.

— Ах ты поганая тварь! Ни единого слова, тем более того самого, — ни-ко-гда! Силой, дарованной мне, заклинаю тебя — никогда больше не говорить человеческим языком!

И Наоми рухнула наземь и съежилась, совсем как Крис, и старомодный наряд свалился с нее, и она превратилась в длинноногую тощую волчицу и ощерилась на тетушку Марию. Она и тогда еще не сдалась. Припала к земле и двинулась на мать, все так же щерясь, готовая наброситься на нее. Из открытой пасти свисала нитка слюны.

— Назад! — сказала тетушка Мария. — Назад, паршивка! Убирайся в Волчий лес, и пусть тебя ждет смерть, если ты посмеешь сделать шаг за его пределы!

Выходит, тетушка Мария сама во всем виновата. Мы с мамой совсем распластались по земле, а волчица Наоми перебежала через бугор — прямо рядом с нами — и кратчайшей дорогой кинулась в лес. Теперь я понимаю, каково было Лавинии, когда рядом оказывался Крис. Все равно что человек зашел в гостиную и обнаружил там сбежавшего из зоопарка тигра.

Между тем тетушка Мария, похоже, не слишком огорчилась. Может быть, до нее только потом дошло, что она наделала. Она подняла зеленый плащ и посмотрела на шкатулку, которая лежала на траве под ним. Потом — не без натуги — нагнулась и взяла шкатулку через плащ и завернула в него, чтобы не касаться ее руками.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Мне было тяжело, неловко и даже грустно снова стать самой собой. Мама тоже приняла форму мамы и натягивала джинсы.

— Бедный глупый мальчик! — твердила она. — Сущий младенец! Неужели он не понимал…

— Маргарет, прошу тебя, оденься, — перебила ее мисс Фелпс из своего креслица. — Натаниэль ждет за дверью, пока вы не примете приличный вид. Нам нужно многое обсудить.

Я одевалась, а мама все продолжала сокрушаться.

— Мидж, а ведь мы с тобой тоже виноваты. Если бы мы не спустились с бугра, он бы отказался. Теперь я это понимаю!

— Это все равно произошло бы, — отозвалась я изнутри свитера. — Потому что произошло.

В комнату, прикрыв лицо белоснежным платком, вошел мистер Фелпс и подтвердил мою правоту.

— Изменить прошлое невозможно в принципе, — сказал он.

— А я рассчитывала что-то сделать, — призналась мама. — Думала…

— Неужели вы не понимаете, мэм… — произнес мистер Фелпс. Он отнял платок от лица и взмахнул им. Мы все притворились, будто не видим четырех длинных царапин на его левой щеке. — Двадцать лет назад две кошки спустились по склону, а следовательно, именно это и произошло двадцать лет назад. Вам пришлось спуститься по склону, потому что иначе вы просто не могли поступить.

— Пожалуйста, расскажите, что случилось, — попросила мисс Фелпс. — Меня ведь там не было.

Мы рассказали. Это заняло некоторое время. Мама то и дело прерывала рассказ, чтобы посокрушаться или сказать, например: «Они вообще не думали про бедного Энтони Грина, ни капельки, ты заметила, Мидж? По-моему, им даже в голову не приходило, что у него тоже есть чувства!»

А мистер Фелпс твердил: «Я взял себе за непреложное правило никогда не вмешиваться в прошлое. Так безопаснее всего» — и страшно раздражал этим нас с мамой.

В это время по улице пробежали несколько человек. Для Кренбери это было незаурядное зрелище. Один из них что-то крикнул — далеко, в конце улицы. «Ой-ой», — подумала я. И тут меня прямо подбросило: только бы не Крис!

Мама сказала:

— В общем, я не понимаю, как быть дальше. Наоми заточила его в холм, а теперь, насколько мне известно, она мертва. А он, честное слово, достаточно поплатился за свою глупость!

— Подумайте немного, — велела нам мисс Фелпс.

— Провалиться мне, если я понимаю… — начал мистер Фелпс. Тут позвонили в дверь. — Проклятье! — сказал мистер Фелпс и пошел открывать.

Мисс Фелпс чуть-чуть отодвинула кружевную занавеску и выглянула наружу. Очевидно, никого интересного там не оказалось.

Тогда мисс Фелпс снова повернулась к нам и сказала:

— Не люблю, когда теряют надежду. Мне представляется, вы приложили руку — или лучше сказать лапу? — к тому, чтобы молодой человек оказался там, где сейчас пребывает. Однако, поскольку вы отвечаете некоторым условиям…

— Каким еще условиям?! — воскликнула мама.

Могла бы и сдержаться ради приличия.

— Точно! — сказала я. — Мама, меня тоже зовут Наоми Лейкер.

Маму осенило, и она вскочила с места.

— Побежали, Мидж. — Она бросилась к мисс Фелпс и потрясла ее обезьянью ладошку. — Пожалуйста, попрощайтесь за нас с братом. Спасибо вам. Мы пошли на бугор. Вернемся через полчаса.

— Только не думайте… — сказала мисс Фелпс.

Мама уже вытащила меня в коридор. А когда она открывала входную дверь, кто-то сказал:

— Неужели это так важно?

Мама обернулась и сердито посмотрела на меня.

— Конечно важно!

— Я ничего не говорила, — сказала я. — Это кто-то из тех, кого впустил мистер Фелпс.

— А, прости, — сказала мама.

Она захлопнула входную дверь дома Фелпсов, и мы помчались по улице.

Потом мы заблудились — ужасно глупо, ведь Кренбери такой крошечный, — а все потому, что я всегда ходила к приюту только задворками, а мама вообще ни разу там не была. И ведь на улице вечно ни души и не у кого спросить дорогу. Мы дважды выходили к морю и уже во второй раз топали по какому-то проулку, когда увидели Зою Грин, которая бежала нам навстречу, кутаясь в свое вязаное одеяло. Невзирая на ее безумие, мама бросилась к ней со своим рьяно-общительным видом и спросила, как пройти к приюту.

По лицу Зои Грин, похожему на мятую репу, потекли слезы. Я невольно искала в ней черты Энтони Грина — и не нашла. Правда, и я совсем не похожа на маму, а вот Крис — да.

— К приюту? — переспросила Зоя Грин. И взметнула одеялом в ту сторону, откуда пришла. — Carthago delenda est.[1], — провозгласила она. — Ах, мой милый Августин, все прошло, все!

Она была даже безумнее, чем обычно.

— Пошли, — сказала я маме, и мы обе быстро зашагали вперед.

По пути мама делала мне круглые глаза. По-моему, она только сейчас поняла, что Зоя Грин совсем чокнутая.

Приют оказался чуть выше по склону. Не успели мы туда добраться, как услышали рокот больших машин и треск деревьев. И в недоумении переглянулись. Когда мы свернули за угол, то обнаружили, что на одной стороне дороги разобрали ограду, а чуть ли не все женщины Кренбери стоят к нам спиной и смотрят в поле, где был бугор. Мы побежали. И протолкались в толпу.

— Пристройка к приюту, дорогая, — сказала продавщица из одежного магазина.

Мы посмотрели на плоский участок глины и пеньков и увидели, что два желтых экскаватора разравнивают бугор. Половины уже не было. Кусты сирени полегли на вершине туда-сюда, а их корни торчали из красноватой земли на срезанной стороне, словно перекрученная черная проволока. Все, кто стоял кругом, подались вперед и напряженно смотрели, как экскаваторы примериваются срезать еще кусок бугра. Возглавляла зевак тетушка Мария в своем кресле-каталке — и я увидела, что она подалась вперед так же напряженно, как и остальная толпа. Один экскаватор отхватил очередной большой кусок бугра. Другой выбрал ком глины с того самого места, где провалился сквозь землю Энтони Грин. Мы поняли, что все так высматривают. И когда экскаватор подался назад, мы также напряженно, как и остальная толпа, глядели на сырую красную глину оставшегося бугра. Там не было ничего, кроме корней и земли. Мы перевели взгляд на ком земли, который экскаватор нес в ковше, а потом внимательно смотрели, как ковш накренился, и ком соскользнул с него и разбился вдребезги на груде земли, нагроможденной в стороне. Но и там не было ничего, кроме земли.

— Ничего, — пробормотала продавщица из одежного магазина.

Мама попятилась на дорогу и потащила меня за собой.

— Не могу больше смотреть! — сказала она. — Пошли обратно к мисс Фелпс. Быстро.

Мы опять побежали через весь город.

Я сказала:

— По крайней мере, мы не видели оторванных рук и ног.

— А я, кажется, видела, как на ветру дрожала тряпочка. Но не уверена, — отозвалась мама.

— Может, он так сможет выбраться? — спросила я. Но по тому, как напряженно все глядели, было ясно — нет, не получится.

— Ерунда, — сказала мама. — Они собрались уничтожить его раз и навсегда. Иначе могли бы обойтись лопатами. Ну и лицо было у тетушки Марии — ты видела?!

Мы замолотили в дверь номера двенадцать и целую вечность дожидались, пока мисс Фелпс — медленно-премедленно — откроет нам.

— А, я так и думала, что вы вернетесь, — сказала она.

— Они срывают бугор бульдозером, — сказала я.

— Поэтому нам нужно действовать быстро, — сказала мама и ринулась в коридор.

Мисс Фелпс опять упала, когда впускала меня, но в самый последний момент мама развернулась и подхватила ее. Она крепко взяла мисс Фелпс под локоть и препроводила в гостиную. По-моему, мисс Фелпс была этим не очень довольна. Она любит делать все сама, в том числе и падать. А мама привыкла к тетушке Марии и не понимает этого. Я закрыла входную дверь, пока мама говорила:

— Ваш брат очень занят? Нам нужно устроить срочный военный совет с участием вас обоих.

— Маргарет, позови его, — попросила меня мисс Фелпс. — Нет, благодарю вас, я могу сесть в кресло без посторонней помощи.

— Мистер Фелпс! — закричала я.

Мистер Фелпс был наверху. Он деревянными шагами поспешил вниз — мокрый и встрепанный, словно только что из душа.

— В чем загвоздка? — спросил он. И, не дожидаясь, когда я отвечу, вошел в комнату. — На этот раз я пойти не могу, — заявил он. — В котором часу вы видели проекцию минувшей ночью? Женщина, не надо на меня смотреть. Отвечайте. Это важно.

Мама сказала:

— Не хочу показаться глупой, но я вас не поняла.

Мисс Фелпс ответила:

— Мой брат несколько опережает собственные мысли. Чтобы ваш друг избежал гибели от экскаваторов, необходимо, очевидно, извлечь его из прошлого в какой-то момент между тем, когда вы видели его в последний раз, и временем, когда рабочие начали копать.

— Путешествие в прошлое, мама, — пояснила я.

— Только недалеко, — кивнула мисс Фелпс. — Мне представляется — в нынешнее утро, сразу после рассвета. Все ли согласны?

В такого рода логике мама не сильна. У нее на лбу появились морщинки.

— Я… ясно, — проговорила она. — Тогда… нельзя ли отправиться поскорее? Пожалуйста!

— Можно отправиться хоть вечером, хоть завтра и все равно поспеть вовремя. Да хоть через год, — покривился мистер Фелпс. — Женский мозг меня просто ужасает. Полное отсутствие логики. Впрочем, если это вас обрадует, отправляйтесь хоть сейчас. Я, знаете ли, несколько занят.

Мы успели увидеть, как он шагает из комнаты, — и исчезли. Меня затошнило. Мама нетвердой походкой подбежала ко мне, и мы обе задрожали. Маме все не давала покоя мысль про «назад в будущее». Она сказала:

— Как нехорошо получилось, мы, кажется, ему ужасно помешали. По-моему, его сестра гораздо симпатичнее. Вот это да! И правда рассвет!

Да, занимался рассвет. Небо было все розовое. Через поля лентами протянулся туман, лес наверху посерел от него. Бугор перед нами был весь черный и промокший, если не считать редких бело-зеленых почек на кустах.

— Хочешь немного подождать и прийти в себя? — спросила я. Я-то хотела.

— Когда придут рабочие? Который час? — Мама поглядела на часы. Они, конечно, показывали полдвенадцатого. — Давай попробуем, — сказала она.

Мы подошли к бугру. Ноги у меня промокли от росы. Все время становилось светлее, и я как следует огляделась — я не забывала, что вижу в зеленом поле бугор и кусты в последний раз. Я посмотрела вверх, на леса на холмах, где оседал туман, и подумала: где же сейчас Крис?

— Пошли, Мидж. Все придется делать тебе, — сказала мама и снова посмотрела на часы.

— Знаю, — отозвалась я. — Наверно, надо теми же словами, что и она, да?

Мама кивнула.

Тогда я вытянула руки вперед и сказала:

— Силой, дарованной мне, я отпираю этот холм и… э-э… выпускаю тебя из него, Энтони Грин.

— Скажи, как тебя зовут! — прошипела мама.

И я сказала:

— Это Наоми Лейкер. Я вызываю тебя, Энтони Грин.

На миг мама сникла — решила, будто у нас ничего не вышло. Потом мы увидели, что кусты стали другие. Нужное место было ближе к вершине и немного справа. И там земля и кусты словно бы распались на сотни прозрачных точек. При этом они — эти точки — не двигались. Они просто сделались такие — как бы сказать — неплотные, и из них поднялась высокая бледная фигура человека. Человек всплыл на поверхность, словно из воды, — он лежал на боку и несколько секунд оставался в той самой позе, в которой упал в прошлый раз, когда мы, кошка и котенок, бросились ему под ноги. А потом он поднялся — очень медленно и нетвердо.

— Ничего себе! — прошептала мама в смятении.

Он был тощий как скелет, и от этого казалось, будто росту в нем футов девять. Волосы у него отросли в огромную гриву. И длинная неопрятная борода тоже. А еще за все эти годы одежда на нем почти вся истлела, а кожа под ней стала жуткого глинисто-белого цвета, грязная и вся в морщинках. Он вытаращился на нас в рассветных лучах солнца, и я увидела, что брови у него по-прежнему темные и такими же домиками, как у призрака.

— Кто… вы кто? — спросил он голосом, который его еле-еле слушался. Словно ветер просвистел в горлышке бутылки.

— Мы — Бетти и Маргарет Лейкер, — сказала мама.

Это, конечно, совершенно сбило его с толку. Он опустил голову, чтобы подумать, и сразу, конечно, увидел и бороду, и остального себя — тощего как скелет. Тогда он поднял голову и посмотрел на нас, будто глазам своим не верил.

— Я стал старый, — проговорил его скрипучий голос-ветер. — Что произошло?

Он был в ужасе. И от ужаса не слышал, как мама сказала:

— Если хотите, пойдемте с нами!

А он произнес, перебивая ее:

— Кошмар! Я стал старый! Что произошло?

А потом взял и убежал. Его было не остановить. Он ринулся вниз по склону и помчался через поле, словно олень, то скрываясь в тумане, то выныривая из него и взмахивая руками. Вылитое бегущее пугало. Каждый раз, когда он взмахивал руками, лохмотья на нем развевались. Когда он нырнул в первую полосу тумана, лохмотья казались белыми. Когда вынырнул — позеленели.

— Давай-ка его догоним, — сказала я.

— Да, как бы он не покалечился. Он, наверное, в шоке, — отозвалась мама.

И мы гонялись за Энтони Грином все утро. Половину времени он был на холмах, в лесу, и мы карабкались, соскальзывали, пыхтели, пытаясь не потерять из виду безумное бегущее пугало, которое почему-то всегда оказывалось выше нас по склону. Когда у меня хватало дыхания, я звала Криса, чтобы он пришел и помог нам. Но никаких волков не появилось, а Энтони Грин все мчался и мчался вперед, будто сумасшедший. То и дело он останавливался, иначе мы вообще не догнали бы его. Потом он что-то кричал — и лес звенел в ответ, и птицы тучами взмывали в небеса. А иногда скакал в дикой пляске. Кажется, именно от пляски его одежда меняла цвет, хотя по-прежнему висела лохмотьями. Мы не знали, за каким пугалом будем гоняться в следующий миг — за зеленым, белым или красным.

— Может, это такой обряд? — пропыхтела я. — Слушай, давай спустимся на поле и подождем, пока он сам не выйдет из леса, а?

Мама и слышать об этом не хотела.

— Он в любую минуту может сломать ногу! А вдруг вообще потеряется в лесу? Я за него в ответе! — заявила она.

— Ну еще бы! — огрызнулась я.

Вскоре после этого Энтони Грин вышел из леса по собственному почину — и некоторое время казалось, что он окончательно спятил. Он проскакал через поле, где застрелили волчицу, и сплясал рекордно безумный танец на свободном месте между машинами на стоянке у вокзала. На этот раз его лохмотья окрасились сразу в несколько цветов, вроде шутовского костюма, и, когда он размахивал руками, взметывались целые вихри черного и белого, красного и зеленого.

— Да он же чокнутый, весь в мать, — прохрипела я, когда мы с мамой хромали по тропинке через поле.

— А что, Зоя Грин — его мать? Ой, как же я ее понимаю, повредишься тут в уме, пожалуй, — сказала мама и метнулась, хромая, вперед, словно мысль о Зое Грин придала ей решимости.

Тут бы мы и догнали Энтони Грина, если бы на стоянку не ворвался носильщик в сапогах. Мы были еще далеко и не видели — то ли носильщик хотел схватить Энтони Грина, то ли еще что-то случилось, но вдруг безумно кружившаяся фигура отскочила от протянутых рук носильщика и помчалась в сторону Кренберийского утеса.

А мы из последних сил побежали за ним. Поравнявшись с последними домами, мы увидели, как он скачет на дороге над обрывом.

— Мама, — сказала я, — я поняла, что он делает. Он обходит Кренбери — размечает границы. Пусть размечает. Поймаем его потом.

Похоже, я правильно догадалась — более или менее. Энтони Грин спустился с утеса, когда мы еще и близко не подошли, и некоторое время бежал по песку, уже поспокойнее, только все время подпрыгивал и взмахивал руками. Потом побежал между домов. Мама все равно потребовала, чтобы мы не теряли его из виду, поэтому мы и дальше таскались за ним.

— А почему город такой пустой? Кто-то же должен его заметить! — удивилась мама.

Я объяснила ей, что к этому времени все, кто не на работе, уже пошли смотреть, как срывают бугор. Мама посмотрела на часы. Нипочем не могла отучиться. На них было уже почти три, и это страшно ее озадачило.

— Теперь ты представляешь себе, каково ему, — сказала я.

Тут мы снова его увидели — он бежал, уже гораздо медленнее, по той улице, где парфюмерный магазин. Мы потянулись за ним собачьей рысью.

— По-моему, он сбавляет ход, — сказала мама. — Когда поймаем, давай-ка отведем его к Фелпсам. Он явно не в своем уме.

— Да, — ответила я, — только… не знаю, поймешь ты это или нет, мама, но постарайся, пожалуйста: сейчас, в этот самый момент, у Фелпсов сидим мы — и обсуждаем, как его вызволить. Вот почему нам туда нельзя. Нас там не было, когда мы там были, неужели ты не понимаешь?

— Да, но когда мы были кошками, то нас не было чуть ли не полдня! — сказала мама. И поглядела на часы, будто от этого был прок.

— Нет. Нас, скорее всего, не было только то время, которое ушло на то, чтобы нас отправить и вернуть, — возразила я. — Если у тебя на часах было полдвенадцатого, когда мы были у бугра на рассвете…

— Ой, не надо! — ужаснулась мама. — Это даже хуже, чем переход на летнее время!

— Ладно. Но если ты еще раз посмотришь на часы, я заору, — предупредила я.

Мы уже оказались на той улице, где жила тетушка Мария. Энтони Грин бежал впереди нас — и прибавил ходу. Я застонала. У него был этакий целеустремленный вид, которого я теперь жутко опасалась.

Тут мама вдруг сказала:

— Беги, Мидж! Он хочет обратно к бугру! Не пускай его!..

И точно. Это я тоже видела во сне. Энтони часто представлял себе, как выходит из-под земли и пляшет вокруг Кренбери — так он и сделал, — но всегда, очнувшись, обнаруживал, что он по-прежнему в могиле. Вот и решил, будто сейчас тоже надо вернуться туда. А значит, он попадет прямо в объятия тетушки Марии.

К этому времени я уже и шага не могла пробежать, но пришлось. Мы с мамой помчались по улице. Энтони Грин обернулся и тоже побежал быстрее. Я думала — ну все, сейчас рухну. Мама тоже едва не рухнула. Когда мы добежали до конца улицы, она обессилела и прислонилась к стене. Энтони Грин в это время сворачивал на улицу, ведущую к приюту.

— Стоп! — взвизгнула я.

А мама завопила:

— Энтони Грин! Стойте! Вернитесь, вы, недотепа!

Он остановился и замер спиной к нам.

— Идите сюда, я вам все объясню! — крикнула я.

Он повернулся и двинулся к нам, очень медленно и неохотно, запахнувшись в свои отрепья. Он тоже хромал. И немного изменился, пока бежал. То есть он по-прежнему был похож на чокнутого Робинзона Крузо, но выглядел моложе, чем раньше. Борода стала короче, в ней проступили темные пряди, хотя грива осталась седой.

— Что вам от меня нужно? — спросил он. Дышал он тяжело, но голос у него стал уже человеческий.

— Хотим уберечь вас от беды, — пропыхтела в ответ мама. — Как вы смотрите на то, чтобы пойти к Натаниэлю Фелпсу?

— Пожалуй, — сказал Энтони Грин не без удивления. — Он ведь живет на этой улице? Он еще жив? Какой сейчас год?

— Тысяча девятьсот девяностый, — сказала я.

— Вас не было всего двадцать лет, — сказала мама. — Вам, наверное, показалось — целую вечность.

Мы с мамой глядели на Энтони Грина в тревоге: вдруг он от такого известия впадет обратно в помешательство?

— Всего?! — протянул он. — Для вас-то, может, и «всего»…

Тут он посмотрел на нас — в первый раз посмотрел по-настоящему.

— Я вас знаю, — заявил он. — Вы мне недавно приснились.

— Точно, — кивнула я. — Пожалуйста, пойдемте к Фелпсам. Я не знаю, сколько времени прошло и который сейчас час, и не хочу, чтобы вас обнаружила тетушка Мария.

После этого он пошел за нами послушно-послушно, и мы позвонили в дверь номера двенадцать. Нам открыл мистер Фелпс. Вытаращился. Глянул через плечо на дверь в гостиную.

— Сюда, — велел он. — Все. Быстро.

Мы набились в коридор, и высоченная тощая фигура Энтони Грина — скелет скелетом — нависла не только над нами, но и над мистером Фелпсом. Мама пошла вперед, чтобы открыть дверь гостиной, но мистер Фелпс открыл другую дверь, напротив.

— Сюда, сюда, сюда, — поторопил он и прямо-таки втолкнул нас внутрь. — Не туда, — шепнул он. — Вы сейчас уже там — в прошлой ипостаси. Вам нельзя встречаться.

Тут мы услышали, как дверь в гостиную распахнулась и кто-то пробежал по коридору. От этого у меня возникло странное чувство.

— Неужели это так важно? — спросила мама. Вот кто, оказывается, это сказал.

Входная дверь хлопнула.

— Вероятно, — сказал мистер Фелпс. — Мне не хотелось рисковать. — Тут он посмотрел на Энтони Грина, который стоял, свесив голову, и спросил: — Как он — нормально?

Вид у Энтони Грина был совсем не нормальный, но мама ответила:

— Да, конечно. Он хочет поесть, вымыться, переодеться и… послушайте, если мы с Мидж сейчас выскочили за дверь, значит, нас теперь всегда будет по две?

Мистер Фелпс завел глаза к потолку и скрипнул зубами.

— Сил моих нет, мама! — воскликнула я. — Еще на часы не забудь посмотреть!

Энтони Грин рассмеялся.

— Нет, — сказал он. — Ваши прежние ипостаси просто дойдут до того момента, когда вы отправились в прошлое. Это же на самом деле вы и есть.

Это были исключительно разумные слова. Похоже, мама случайно сказала именно то, что нужно. И потом все, что она говорила, тоже оказывалось ужасно кстати — и тоже случайно: ведь мама и вправду совершенно ничего не понимала. Мистер Фелпс принес поесть в столовую, где мы, как выяснилось, очутились. Все время, пока я жадно, по-крисовски, заглатывала свою порцию, мама задавала вопросы про путешествия во времени, а Энтони Грин отвечал — очень понятно и разумно. А съесть он смог совсем чуть-чуть.

— Желудок сжался, — сказал он. — Наверное, это неизбежно.

Вошла, шаркая, мисс Фелпс и смущенно пожала ему руку.

— Рада снова видеть вас с нами, — сказала она. — Я только на минутку. Маргарет с мамой скоро вернутся.

— Но мы же здесь! — возразила мама. Ну вот что с ней делать, а?

После этого мистер Фелпс увел Энтони Грина наверх, принять ванну. Ванная была над столовой. Мы услышали оглушительный всплеск, раскаты громкого невеселого смеха и отрывистые команды мистера Фелпса, ясно оставшиеся без внимания.

— Ну вот, у него опять помрачение, — заметила я.

В дверь позвонили. Мы услышали, как мисс Фелпс шаркает открывать. Теперь я понимала, почему мисс Фелпс сказала: «А, я так и думала, что вы вернетесь». Вот уж не знала, что блею, будто овца. Потом шаги наших прежних ипостасей прошуршали в гостиную. Очень скоро я-прежняя снова пробежала по коридору, и мой голос проблеял: «Мистер Фе-елпс!» Все это время из ванной доносились жуткие вопли и всплески — не понимаю, как мы не услышали их в первый раз.

Едва мистер Фелпс спустился по лестнице, мама бросилась к двери.

— Его нельзя оставлять одного! — сказала она. И помчалась наверх, а я помчалась следом, шепча: «Мама, мама, мы не у себя дома!» — и пытаясь ее унять.

Вообще-то у Энтони Грина все было совсем неплохо. Он сидел по шею в ванне — борода у него плавала в пене — и лепил из этой пены разные разности. Когда мы вошли, он улыбнулся своей длинной улыбкой, извлек из-под воды костлявую руку и коснулся ближайшей пузырчатой горки. Тут вся пена разом окрасилась в блеклые туманные цвета. Вдруг стало видно, что это холмы и поля — и на холмах стоят замки, а в долинах — кучки домиков. Совсем как бывает, когда видишь пейзажи в смятом одеяле.

Мама сказала:

— Вот это да! Очень красиво.

Я сказала:

— Вам пора вылезать. У вас вся кожа сморщилась.

Тут вернулся мистер Фелпс и был страшно шокирован, застав в ванной дам. Он выгнал нас на лестничную площадку и захлопнул дверь. После чего снова принялся выкрикивать отрывистые команды.

— Зря это он. Так его не заставишь слушаться, — сказала мама, прижавшись ухом к двери. — Пустил бы лучше меня.

— По-моему, вообще нельзя никого заставлять слушаться, — сказала я.

— Да, но он же обращается с Энтони будто с ребенком! — воскликнула мама: она пропустила мои слова мимо ушей.

Я мрачно облокотилась о перила и стала думать, удастся ли мне когда-нибудь превратить Криса обратно в человека, если Энтони Грин, судя по всему, спятил, но тут мистер Фелпс распахнул дверь ванной и сказал:

— Кто-нибудь из вас умеет стричь? Мне он не позволяет.

— Попробуем, — ответила мама.

Энтони Грин сидел на пробковой табуретке, и вид у него был ниже шеи нормальный, а выше — еще нет. Ниже шеи он был в приличных светло-коричневых брюках и свитере, а голова могла бы принадлежать пирату, потерпевшему крушение. Он глядел на себя в зеркало над раковиной.

— Бен Ганн, — сказал он.

— Робинзон Крузо, — сказала я.

Он посмотрел на нас с длинной вопросительной улыбкой.

— Вот я какой, — произнес он. — Могу ли я измениться?

— Вы уже изменили сами себя, пока танцевали вокруг Кренбери, — ответила я.

— Ш-ш, девочка, — вмешался мистер Фелпс.

Он все пытался не дать мне говорить о подобных вещах. Шикал каждый раз, стоило мне упомянуть о бугре или о безумствах, которые учинил Энтони Грин, — а сам Энтони Грин не возражал, и мама меня не останавливала.

— Надо бы состричь бороду, — сказал он, глядя в зеркало.

— Хорошо бы, — ответила я. — Она ужасная.

— А волосы? — спросил он.

— Конечно, — сказали мы с мамой.

— Тогда, Нат, не найдется ли у вас ножниц? — спросил Энтони Грин.

Мистер Фелпс завел глаза к потолку и вытащил ножницы из кармана халата. И протянул их маме, но мама замахала на него руками — пусть, мол, отдаст Энтони Грину. Мистер Фелпс поднял брови, однако все-таки вложил ножницы в бледную изможденную руку Энтони Грина. Энтони Грин несколько секунд смотрел на них с сомнением, а потом сказал:

— По правде говоря, буду признателен, если мне немного помогут.

И мама подстригла ему бороду и волосы. После этого он, прямо скажем, похорошел. Я решила, что под землей волосы у него выцвели — у корней они оказались гораздо темнее. А может, он сам сделал так, чтобы они стали темнее. После этого он стал совсем похож на себя и сказал, мол, теперь надо побриться. Тогда мы стали суетиться в поисках бритвенных принадлежностей мистера Фелпса. В разгар суеты мне пришло в голову, что мы попросту сменили заботы о тетушке Марии на заботы об Энтони Грине. Я так и сказала маме — на ухо, конечно.

— Мидж, это несправедливо! — возмутилась мама. — Разве можно сравнивать! Нельзя же ожидать, чтобы человек, который был погребен заживо, пришел в себя за каких-то полдня!

— По-моему, он никогда не придет в себя, — сказала я. — Как нам теперь вернуть Криса, скажи, пожалуйста?

Мы неосмотрительно шептались обо всем этом прямо на пороге ванной. Когда я это сказала, мы обе сообразили, что Энтони Грин наверняка все слышал. Он смотрел на нас, занеся бритву, и поллица у него было вымазано белым кремом. Мы виновато посмотрели на него в ответ.

— Две черные кошечки! — сказал Энтони Грин. — Так я и знал, что уже видел вас где-то еще до сна! Вы хотели меня предостеречь, да?

Я сказала:

— Да. И это из-за нас вы оказались под бугром: мы бросились вам под ноги и вы споткнулись.

Мистер Фелпс сновал туда-сюда и резкими движениями собирал все до единого клочья волос Энтони Грина — мне кажется, это был такой ритуал, — и, конечно, зашикал на меня. Но я не обратила на шиканье внимания и сказала:

— Если бы мы этого не сделали, вы бы поняли, что замышляет Наоми, и отказались?

— Нет, едва ли, — ответил Энтони Грин. — Не мучайтесь, вы не виноваты.

Он снова повернулся к зеркалу и стал бриться. Остальное он рассказывал урывками — пока ополаскивал бритву или поворачивался перед зеркалом и проверял, чисто ли он отскоблил щеки.

— К сожалению, я рвался это сделать со всей пылкостью влюбленного. И дело не только в том, как повела себя Наоми. Я хотел силой сделать ее достойной моего доверия, а ведь подлинное доверие не требует доказательств. Я это понял… — Чтобы сказать это, он перестал скрести верхнюю губу под своим забавным крючковатым носом. — Несколько долгих месяцев спустя.

— Но ведь вы в самом деле любили Наоми, — сказала я, — а она, к сожалению…

— Ш-ш! — вмешался мистер Фелпс.

— Умерла, — договорил за меня Энтони Грин вполне спокойно, поднял голову и поскреб под подбородком. — Конечно, ее нет в живых, иначе я не вышел бы на волю. Я почти сразу понял, что она за человек. Когда прошел час, а она меня так и не выпустила. Но ее мать жива, верно?

— Да! — гневно взорвался мистер Фелпс.

— Однако случилось еще кое-что, — сказал Энтони Грин.

Он говорил — и у меня возникло чувство, что с каждым словом он становится все разумнее и разумнее. Может быть, ему было полезно видеть, как из-под пены для бритья проступает его собственное лицо. Лицо было не из обычных и к тому же ужасно худое, но никак не лицо безумца, брошенного на необитаемом острове, и не шутовское лицо призрака. Оно было чем-то средним между ними — и еще лицом того молодого человека, который нагнулся и протянул ко мне руку, когда я была котенком.

— Некоторое время назад я откуда-то получил немного силы, — продолжил он. — К этому времени я уже почти сдался. А тут вдруг снова смог и отправлять проекции, и видеть сны, и путешествовать во времени.

Мистер Фелпс многозначительно покосился на меня.

— А, — сказала я. — Это из-за меня. Я открыла зеленую шкатулку, и оттуда много вылетело.

Энтони Грин поймал мой взгляд в зеркале.

— Спасибо тебе, — сказал он. — Твой брат стал волком, да?

Вот видите, что я имела в виду, когда говорила «становится все разумнее»?

— Откуда вы знаете? — спросила я.

— Видел тебя с ним в той комнате, — сказал он. — К этому времени я уже вернулся в настоящее. Первым делом нацелился на зеленую шкатулку и стал ее искать. Она много лет пролежала там на полке, и я упорно просматривал все эти годы, хотел найти кого-то, кто мне поможет. Дошел до периода примерно в четыре месяца назад, до того, как в этой комнате появилась живая душа, но это, к несчастью, оказался Грегори Лейкер…

— Папа, — кивнула я. — Что он сделал?

— Забрал шкатулку, — ответил Энтони Грин. — Я сумел все ему объяснить — то есть я так думал. Но он, похоже, ничего не понял. Только разволновался.

Я решила — раз Энтони Грин способен воспринять неприятные новости, то и я это переживу.

— Папа хотел забрать ее себе, — призналась я. — Он вам завидовал. Сам мне сказал.

Мама присела на край ванны с несчастным видом. Я добавила — в основном ей в утешение:

— После этого до него добралась тетушка Мария — и он, я думаю, забыл, что видел вас.

— Поэтому мне пришлось предпринять следующую попытку, — сказал Энтони Грин. Он кончил бриться и повернулся к нам. — Что-то и в самом деле произошло: я по-прежнему считал, будто зеленая шкатулка лежит в той комнате. Следующего человека я обнаружил при дневном свете — это была незнакомая пожилая женщина, она застилала кровать.

— Лавиния? — спросила мама у меня.

— Я перепугал ее до полусмерти, — продолжал Энтони Грин. — Она истерически рассмеялась и выбежала из комнаты с криком: «Миссис Лейкер! Вы приютили бродягу?! Все, я от вас ухожу, ни минуты больше не останусь!» С тех пор я ее не видел.

— Она теперь кошка, — сказала я.

— Ну а потом я обнаружил твоего брата, — сказал Энтони Грин. — И только добился, чтобы он начал меня понимать — а я уже совсем обессилел, — как вдруг оказалось, что он стал волком, а вместо него появилась ты.

Я подумала над его словами и сообразила: просто все ночи для Энтони Грина слились в одну. Еще бы — он столько пробыл под землей. Он нахмурился и закончил:

— Мне надо сейчас же все исправить.

— Наконец-то! — воскликнула мама.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Они пошли искать Криса, а я осталась. К этому времени я сидела на краешке ванны Фелпсов и на девять десятых спала. Два утра подряд составляют почти целый день, а мама упустила это из виду. Похоже, не понимать, что такое путешествовать во времени, даже полезно. Она была свежа, будто майская роза. И я даже не представляла себе, как сильно она волнуется за Криса. Она сказала Энтони Грину:

— Пока вы носились по городу, мне все время хотелось визжать! Я только и думала, что про беднягу Криса!

Он посмотрел на нее со своей длинной хитроумно-обманной улыбкой.

— Простите меня.

— Не извиняйтесь, — бросила мама. — Вы радовались жизни. Нет, я вас не обвиняю, что вы.

Энтони Грин тоже был свеж, но по-другому, легко и спокойно. Пока я сидела и клевала носом на краю ванны, мне пришло в голову, что он двадцать лет отдыхал, хотя теперь я понимаю — дело не только в этом. И когда он снова стал нормальным, в нем появилась какая-то сила — внутри. Он повернулся к мистеру Фелпсу и протянул руку.

— Я возьму зеленую шкатулку, Нат.

Мистер Фелпс достал из кармана восхитительную, сверкающую, сияющую шкатулку и поставил ее на ладонь Энтони Грину, очень быстро, словно ему было больно держать ее. Потом бросился к шкафчику и вытащил оттуда огромный зеленый разбойничий плащ, похожий на пальто. Плащ пах нафталином.

— Я нашел его в лесу и сберег, — сказал мистер Фелпс.

Энтони Грин поднял голову — до этого он нежно оглаживал пальцами резьбу на шкатулке, — и длинная его улыбка стала немного смущенной. Вообще-то она часто становится смущенной.

— Спасибо, — сказал он. — Только мне, наверное, еще рано принимать его обратно. Подержите его у себя, и пусть все думают, будто я его принял, хорошо? — С этими словами он чуть-чуть приоткрыл и захлопнул шкатулку.

От такого расточительства мистер Фелпс болезненно охнул и произнес:

— Конечно. Но…

— Сейчас я огорчу вас, Нат, я понимаю, — сказал Энтони Грин. — Я ведь часто вас огорчал, верно? Под землей у меня было время подумать. И теперь я не уверен, что мне так уж хочется сохранить здешнее мироустройство. Мужские дела — и созидательная сила, заключенная в шкатулке. Женские дела — и благодетельная сила, заключенная в Царицах…

— Благодетельная сила?! — воскликнула мама. Она чуть не взорвалась при этой мысли. — Да как вы можете! После всего, что с вами случилось, — как вы можете тут сидеть и говорить, будто тетушка Мария наделена благодетельной силой?!

— Это в другом смысле, мама, — пояснила я.

Энтони Грин посмотрел на маму — я бы сказала, ласково.

— Да, в другом, — сказал он. — Это старинное слово, и оно просто означает определенную разновидность силы. Здесь, в Кренбери, мы так говорим уже веками. Это восходит к тем временам, когда кто-то из местных жителей решил, будто если женщины и мужчины — разные, то и законы, которые регулируют, как им применять свою силу, тоже должны быть разными. Думаю, это произошло в раннем Средневековье. Тогда все поделили на мужское и женское, а потом стали придумывать все больше и больше правил — хотели, наверное, сделать разницу еще заметнее. Женщины отдали мужчинам внешний мир на откуп при условии, что мужчины замкнут созидательную силу своих честолюбивых замыслов в эту шкатулку — они боялись, как бы эти замыслы не вышли из-под контроля и не наделали вреда. А мужчины передали все тайное, внутреннее женщинам — с тем, что основную силу получат на хранение несколько выдающихся женщин, способных соблюдать правила. Этих женщин мы и зовем Царицами.

— Будто муравейник описываете, — заметила мама.

— Муравейник и есть, — кивнул Энтони, — особенно когда все идет наперекосяк, как, видимо, и шло последние двадцать лет. Да и все подобное устройство, в сущности, чушь. Я хочу, чтобы все были вольны применять силу, как им нужно. Понимаете, вещество в шкатулке когда-то по праву принадлежало всем живым существам на свете.

Мистер Фелпс выслушал все это, замерев по стойке «смирно» с преданным видом, и сказал:

— Мой долг — следовать за вами, Энтони. Я понимаю.

— Нет, — возразил Энтони Грин.

Примерно на этом месте я задремала и свалилась в ванну. До мамы наконец дошло, как я устала, и меня оттащили в постель мисс Фелпс.

— Скоро мы вернемся и приведем Криса, — сказала мама. — А ты, Миджи, отдыхай. Ты совершила настоящий подвиг.

Я немного поспала, не знаю сколько. Когда я проснулась, солнце вовсю светило, и я подумала, что вечер еще не наступил. В доме было тихо, только откуда-то доносился негромкий булькающий храп. Проснувшись, я поняла, что к тетушке Марии мы не вернемся, а там остались все мои вещи. А еще я подумала: как же мама без нежно-зеленого вязанья? А еще — моя биография! Ведь если тетушка Мария найдет дневник с замочком и прочитает, что я там про нее понаписала, будет катастрофа. Надо срочно его забрать.

Я перепугалась и бегом побежала вниз. Ворвалась в гостиную рассказать мисс Фелпс про свой дневник. Но она свернулась на диване, словно гномский младенчик-переросток, и сладко спала. Утро у нее выдалось трудное. А я об этом и не подумала.

Я на цыпочках вышла вон.

Домой к тетушке Марии я решила проскользнуть через заднюю дверь. Ведь тетушка туговата на ухо. Если не шуметь, то можно незаметно войти и выйти, а она ничего не услышит.

Ну я и проскользнула. Дверь в кухню открыла без единого звука. Прошла на цыпочках по пустой столовой через пустые квадраты солнечного света на мрачном ковре. Мне и в голову не пришло заподозрить неладное. Хотя в это время дня столовая должна была быть битком набита миссис Ктототам, роящимися вокруг серебряного чайника. Но меня это не удивило. Я тихонько прокралась через переднюю и бесшумно кинулась наверх, крайне довольная собой. Мой дневник с замочком лежал не под ковром в спальне, а на столе. Почему-то меня это совершенно не насторожило. Я вытащила мамино нежно-зеленое вязанье и предусмотрительно положила на кровать, чтобы потом не забыть. Потом села и отперла замочек. «Мне нужно столько всего записать», — подумала я.

Я сидела и писала, писала… Это было очень странно. Я точно помнила все, что произошло, и не забывала, как это для меня важно, и знала, что это все всерьез и по-настоящему, но при этом мне, похоже, ни разу не пришло в голову, какая глупость — сидеть и писать в доме тетушки Марии. Я подробно описала охоту на волка и помню — меня ужасно раздражало, что получается длинно, — мне ведь нужно было написать еще про Энтони Грина, — но мне ни разу не пришло в голову связать это с тем, что я сейчас делаю и как себя веду.

Потом, когда чуть-чуть стемнело, я вздрогнула, подняла голову и увидела на пороге высокую черную фигуру. Это была Элейн.

— Иди вниз, — приказала она. — Тетушка хочет с тобой побеседовать.

Сердце у меня прямо стиснулось. Стало трудно дышать от дикого страха. Когда я встала, колени меня не держали. Элейн подошла к столу и забрала мой открытый дневник.

— Я возьму его, — сказала она.

Помню, как ручка тихо скатилась на ковер, а Элейн сказала:

— Если тебе приспичило изливать собственные мысли на бумагу, прятала бы свои каракули получше. Я их нашла в две секунды. Ты мелкая грубая тварь, вот ты кто. Надеюсь, она заставит тебя поплатиться за то, что ты тут понаписала.

После чего отконвоировала меня из комнаты по лестнице, держа за плечо полицейской хваткой. Когда мы спускались, она спросила:

— Где твоя мать?

От ужаса у меня гремело в ушах, но все же я нашлась:

— Понятия не имею. Она куда-то ушла без меня.

— Разыщу ее потом, — сказала Элейн. Пихнула меня в гостиную и захлопнула за мной дверь.

— Входи, дорогая, — сказала тетушка Мария.

Она сидела на своем державном диване со шнурами, розовая настольная лампа уютно освещала ее лицо. Палки лежали рядом, прислоненные к дивану, будто тетушка Мария не собиралась ими воспользоваться. Но на самом деле она держала их под рукой на всякий случай. Она указала на кресло, пододвинутое лицом к дивану.

— Милая маленькая Наоми, — сказала тетушка Мария. — Я очень люблю с тобой беседовать.

Вид у нее был добренький-добренький, словно у плюшевого мишки. Смотришь на нее и волей-неволей думаешь, до чего она приятная и очаровательная.

Я села, слушая, как Элейн где-то чем-то лязгает. Убежать не было ни единого шанса. Я смотрела на приторное розовое лицо тетушки Марии — и вдруг поняла, от чего сошла с ума Зоя Грин. Здесь творятся непостижимые ужасы, и ты обо всем знаешь и хочешь кричать, визжать, плакать — и при этом вот она, тетушка Мария, такая обходительная, приятная, воспитанная, и поверить во все эти ужасы просто невозможно. О них и думать-то стыдно. А еще стыднее считать все это правдой. Когда тетушка Мария заговорила, я всерьез подумала: наверно, это со мной что-то неладно, раз я воображаю, будто она нехороший человек.

Она говорила и говорила. И как ни безумно, как ни невероятно — завела свою обычную шарманку: что Адель Тейлор сказала Эстер Бейли — которая пишет необычайно талантливые картины, дорогая! — и что обе они сказали Бените Уоллинс. И та-та-та, и бу-бу-бу — обо всех миссис Ктототам до единой. Помню, у меня мелькнула мимолетная мысль: главные чары, которые насылает тетушка Мария, — это скука. У меня то и дело мелькали мимолетные мысли. Они были словно легкие уколы разума посреди бескрайней отупелой пустыни скуки, а голос тетушки Марии все бубнил и бубнил. А при этом ее надо слушать. У нее есть этакая манера говорить: «Слушай, слушай, дорогая. Это же интересно!» И приходится слушать, а это и есть самое скучное.

Потом Элейн принялась пылесосить переднюю, отчего у меня в ушах загудело еще сильнее. Среди прочих мимолетных мыслей мелькнуло: какая же отменная глупость с ее стороны — оставлять Ларри без присмотра, когда Энтони Грин на свободе. Но от этого ничего не изменилось — я по-прежнему сидела и обязана была слушать. В ушах и в голове все ужасно затуманилось, и я едва успевала заметить все то важное, что говорила тетушка Мария. Это важное незаметно проскальзывало внутрь вместе с общим гулом.

— Дорогая, ты меня очень обидела, но мы не будем об этом говорить. Я люблю мою милую маленькую Наоми и знаю, что она любит меня…

Тут она пустилась на все лады вздыхать о том, какая красивая и добрая была та, первая Наоми и какой у нее был блестящий ум.

— У тебя тоже блестящий ум, дорогая! — сказала тетушка Мария.

И меня кольнула мимолетная мысль — неудивительно, что Наоми хотела заставить тетушку Марию удалиться от дел. Наверное, ее давно тошнило от собственной матери.

Потом протекли еще века и эпохи болтовни — будто по пустыне ползешь, честное слово, — и вдруг до меня дошло, что тетушка Мария говорит:

— Ты не доверяешь мне, дорогая, и мне больно это видеть. И право, очень обидно, что ты решила сама разыскать отца. Я ведь готовила тебе чудесный сюрприз — на потом, когда ты все поймешь. Теперь-то ты, конечно, понимаешь: ему нужно было воскреснуть из мертвых, иначе эта странная зеленая шкатулка не повиновалась бы ему в полной мере. От души надеюсь, в дальнейшем мы с тобой будем работать вместе, в тесном союзе…

Ага, вот оно, подумала я. Только Энтони Грин тоже воскрес из мертвых.

Правда, до меня все равно тогда не доходило, что тетушка Мария собирается сделать из меня свою преемницу, — и дошло только потом, спустя еще век-другой унылой болтовни о миссис Ктототам, когда пылесос Элейн удалился в столовую. Тетушка Мария понизила голос и подалась вперед.

— Так вот, Энн Хэвершем пошла к Сельме Тидмарш, и они договорились поработать с бедняжкой Элейн по моей просьбе. Видишь ли, бедняжка Элейн очень ревнива. Она хотела занять место моей Наоми. Но на самом деле я избрала тебя, дорогая, — уже много лет назад, еще в тот раз, когда отец впервые привез тебя ко мне. Очень жаль, что твои родители не сошлись характерами. Я собрала вас здесь, чтобы воссоединить. И само собой, отослала Лавинию, и теперь ты сможешь стать одной из тринадцати, как только будешь готова.

Стоило ей это сказать, и меня затрясло мелкой дрожью от ужаса. Стать одной из миссис Ктототам?! Стать похожей на Элейн?! Мне сделалось нехорошо. Последовал еще один заход тетушкиного унылого гула, но я его вообще не слышала. Когда я включилась в следующий раз, тетушка Мария уже щебетала со мной шаловливо, по-приятельски.

— На самом деле это твой первый урок, дорогая. Понимаешь, как это делается? Основное заклинание — просто разговор, а это очень просто, но, конечно, главная работа ведется под прикрытием разговора: ты внушаешь собеседникам все, что тебе нужно, и придаешь их мыслям необходимую форму. Со временем ты и этому научишься. Жаль, тебя не было здесь во время моей долгой беседы с бедняжкой Зоей Грин. Я была тогда на высоте.

Я вытаращилась на нее. Просто ушам своим не верила.

— Да, дорогая, да. Ты все понимаешь, — сказала тетушка Мария. — В тебе заключена сила. Она покинула бедную Наоми, когда мужчины совершили эту ужасную ошибку. Думаю, сегодня утром ты впитала эту силу. Да, ты все понимаешь, дорогая.

Ужас, подумала я. Чтобы вызволить Энтони Грина, мне пришлось стать одной из них. Как же я сразу не сообразила?

— Ты, наверное, устала, дорогая, — сказала тетушка Мария.

Я действительно очень устала. И мгновенно заснула. Что было потом, не знаю, — только на следующее утро я проснулась в приюте.

Это была серая комнатка с одним серым оконцем, выходившим на туманный лес. Разбудил меня рев экскаваторов, которые начали разравнивать остатки бугра. По шуму я сразу поняла, где очутилась. Даже если бы я не слышала экскаваторов, то поняла бы и по запаху — пахло как в школе, только гуще и холоднее. Я подскочила. Первое, что я увидела, — это собственную заплесневелую тетрадь, лежавшую на серой тумбочке у кровати, а рядом — ручку. «История принцесс-двойняшек». Я схватила ее и открыла — и обнаружила записку тетушки Марии под названием на титульном листе. Почерк у нее тоже был приторный и плюшевый. По всей видимости, тетушка Мария считала, будто от этой записки я стану сокрушаться и каяться. Ну уж нет! Чары с меня спали. Наверное, если я должна была превратиться в ее следующую Наоми, мне полагалась свободная воля. Я подошла к двери и подергала за ручку.

Дверь оказалась не заперта. Я выскочила в коридор и лицом к лицу столкнулась с Филлис Форбс. На ее румяном личике школьницы читалось явное раздражение.

— Звонка не слышала, что ли? — сказала она. — Вставай, лентяйка! Завтрак скоро кончится!

— С какой стати? — возмутилась я. — Я здесь не живу!

— Теперь — живешь, — сказала она. — Одевайся или останешься голодной!

Есть я хотела. Одежда лежала на стуле. Я вернулась в комнату и оделась, а Филлис Форбс стояла у меня над душой. Она меня бесила. А к концу завтрака она взбесила меня еще сильнее.

Сироты были внизу, сидели в длинной серой комнате, тихо ели мюсли и запивали их водянистым молоком из одноразовых стаканчиков. Филлис Форбс пихнула меня на скамейку у ближайшего длинного стола и сердито удалилась. Сироты разом посмотрели на меня с абсолютно одинаковым серьезным клонским выражением. Я была тут самая старшая. И от этого почувствовала себя совсем лишней.

— Хватит сидеть! Делайте что-нибудь! — крикнула я им. — Вы же наглотались вещества из зеленой шкатулки. Неужели ничего не изменилось?

А они все смотрели на меня, а потом одновременно перевели взгляд на Зенобию Бейли. Она тоже была в белом халате, как и Филлис Форбс. Подбежала ко мне, цокая каблуками, и со стуком поставила передо мной на стол миску мюсли.

— Молоко в кувшине, — сказала она. — Ложки вон там, в лотке.

— Вы тут работаете? — спросила я.

— Я безвозмездно уделяю сиротам три утра в неделю, — ответила она. С большим достоинством.

Мне стало интересно, узнала она меня или нет.

— Какая щедрость, — сказала я. — А тут что, кормят одними мюсли? Терпеть не могу мюсли. Они похожи на мышиные какашки.

— Ешь, — велела она. — Они полезные.

— Не буду. Меня вырвет, — отчеканила я. — Сухая корка и то лучше.

Зенобия Бейли вздохнула.

— Филлис! — крикнула она усталым голосом. — Тут одна упирается.

Из глубины серой комнаты на меня надвинулась сердитая Филлис Форбс.

— А, само собой, — сказала она. — Эта у нас с претензиями. Слишком много о себе воображает. Будешь есть, как хорошая девочка? — спросила она у меня.

— Нет, — ответила я. — Терпеть не могу мюсли.

— Придется тебе съесть все до крошки, — сказала она с легким подобием улыбки.

И мне почему-то пришлось. Я совала в рот полные ложки колючей серой массы, и давилась ею, и опять зачерпывала ложкой, и изюм казался мне даже больше похожим на дохлых синих мух, чем обычно, но есть все равно пришлось. С моими чувствами Филлис Форбс ничего не сделала. Она просто запихнула их во что-то вроде прозрачного мешка, и там они бились и бурлили, а я не могла до них обраться. Мне надо было послушно сидеть за столом и есть мюсли.

Когда я все доела, Филлис Форбс хлопнула в ладоши.

— Дети, идемте, — крикнула она. — Активные занятия.

Все сироты послушно встали и строем зашагали из серой комнаты, а Филлис Форбс стояла у стены, скрестив руки на груди. Выходит, Элейн у тетушки Марии не единственная полицейская надзирательница, подумала я. Встала и подошла к ней.

— Что такое активные занятия? — спросила я. Потом рыгнула с запахом мюсли и подумала, что меня сейчас вырвет.

Она зло улыбнулась мне.

— Мальчики занимаются гимнастикой, — сказала она. — Девочки — танцами. Тренируют мускулатуру.

— Я хочу заниматься гимнастикой, — заявила я.

— А будешь — танцами, — сказала она. — Так полагается воспитанным девочкам. Тебе туда.

Я уже понимала, что она может меня заставить, поэтому пошла, куда она показала, но с мятежным видом — насколько осмелилась.

Танцевальные занятия происходили в пустой комнате, а девочки-сироты выстроились по стенам. Миссис Ктототам по имени Энн Хэвершем сидела за пианино в углу.

— Все здесь? — крикнула она.

Я подошла к ней.

— Вы тоже безвозмездно уделяете сиротам три утра в неделю? — спросила я.

— Нет, я здесь каждый день, дорогая, — ответила она. — Встань к остальным.

— Тогда потребуйте зарплату, — сказала я. — Иначе это рабство.

Она не обратила на меня внимания и крикнула:

— А теперь мы все станем феечками!

И заиграла легкомысленный фейный мотивчик. Я отошла в сторонку, встала у дальней стены и начала смотреть, как девочки-сироты семенят маленькими шажками, размахивая руками.

Филлис Форбс снова улыбнулась мне мерзкой улыбочкой.

Я обнаружила, что тоже вынуждена танцевать. Мои чувства снова засунули в полиэтиленовый мешок. Тяжелая и нелепая, я бежала, размахивала руками и скакала в такт фейному мотивчику. По сравнению с другими девочками я была огромная. Я злилась все больше и больше — но мои чувства были спрятаны в прочный полиэтиленовый мешок, поэтому я ничего не могла, только пухла изнутри. Я понимала, каково было Крису, когда он говорил гадости тетушке Марии. Когда все мы стали размахивать руками с тошнотворной грацией, мюсли растопырились у меня в животе большим серым комом, и мне стало еще хуже. А ведь Энтони Грин тоже плясал, подумала я. Чтобы выразить свои чувства.

Тут мне пришло в голову, что ведь я полна веществом из зеленой шкатулки — во мне его гораздо больше, чем в сиротах, — а еще впитала силу, которую тетушка Мария дала Наоми, хотя сама я этого и не заметила. Значит, у меня хватит сил — хоть на что-нибудь. Я вся напряглась. И полиэтиленовый мешок лопнул, и я заплясала, словно Энтони Грин, заскакала и закружилась, вскидывая ноги и подняв руки над головой. Это было чудесно. Сироты замерли на месте и уставились на меня.

Музыка смолкла. Через всю комнату ко мне метнулась Филлис Форбс и схватила меня за руку. Больно.

— Злая, неблагодарная, недостойная девчонка! — сказала она. — Теперь тебя накажут!

Я попыталась взглядом выразить, что я ей достойная противница. Но она больно стиснула мне руку, и у меня ничего не получилось.

Тогда я сказала:

— Какое же это наказание, если вам нравится смотреть, как других распирают чувства, — а вам нравится, правда ведь?

Она выволокла меня из комнаты — стало еще больнее.

— Я тебя сломаю! — сказала она.

— Вы это любите, да? — выдохнула я.

Но когда у кого-то мышцы сильнее, сделать что-нибудь очень трудно. Она протащила меня всю дорогу наверх и швырнула в серую комнатку.

— Будешь сидеть здесь без еды, пока не научишься себя вести! — сказала она. И захлопнула дверь, и заперла ее.

Наверное, даже хорошо, что она заставила меня съесть мюсли.

На самом деле на страницах «Принцесс-двойняшек» я написала не очень много. Не решилась. Первый отрывок я написала, как будто хотела что-то кому-то доказать, но потом у меня очень заболела рука — в том месте, где ее стиснула Филлис Форбс, — и писать стало невозможно. Я сидела на кровати и смотрела в лес за окном, терла руку и старалась держать глаза открытыми широко-широко, чтобы слезы впитались обратно. И уже стала думать, будто меня и вправду сломали.

Потом кто-то тихонько заскребся у двери. Я невольно посмотрела туда. И увидела, как в щель под дверью въезжает печенье. Потом чуть-чуть в стороне подсунули второе печенье. Это были сироты. Я сначала решила и дальше сидеть на кровати, но все-таки слезла. И подошла к двери.

— Спасибо, — сказала я. — Почему вы это делаете?

— Мы всегда так делаем, когда кого-то наказывают, — шепнул из-за двери кто-то из них. — Ну пока. — Шаги тихонько удалились.

Во мне по-прежнему пухла ярость пополам с мюсли, и есть я не хотела, но печенье взяла и спрятала под матрас, чтобы сирот из-за меня тоже не наказали. Печенье мне подсовывали все утро. Когда я села на кровать, она захрустела. Я уже уныло подумала, что сидеть придется на полу, а печенье приберечь на вечер, но тут увидела, как за окном в лесу что-то шевелится. Я пригляделась, но это «что-то» уже скрылось в кустах.

Ну дела, подумала я. Очень похоже на Ларри, бессловесного мужа Элейн.

Я подошла к окну и успела заметить одного из лодочников — он юркнул в сторону, за другой куст. Только бы они не вздумали опять охотиться на Криса, подумала я. Потом я всмотрелась в лес — и увидела, как из-за деревьев приближаются люди, трое. Во-первых, это была мама — она шагала, с решительным видом засунув руки в карманы ветровки. На улице было холодно и все еще немного туманно. Рядом с ней шел Энтони Грин — в зеленом разбойничьем плаще. А за ними — Крис. Он опять стал человеком, а одежду, наверное, одолжил у Ларри — на нем она висела мешком. Они втроем вышли на поле, а затем скрылись за высокой стеной приюта, но мама к этому времени уже пустилась бежать.

Я ждала и слушала — и до сих пор не знаю, как все было. Я услышала громкий грохот — будто тяжелую дверь распахнули так резко, что она ударилась о стену. Даже пол задрожал. Потом я услышала маму. Слов слышно не было, но голос гремел вовсю. Когда маму всерьез разбирает, она кого угодно перекричит. А разобрало ее всерьез. Я стояла посреди комнаты и слушала, как хлопают двери, летают предметы, другие голоса пытаются перебить маму, а мамин голос становится все громче и громче, все ближе и ближе. К тому же кто-то вопил — это были сироты. Почему-то мне сразу стало понятно: это они подбадривают маму. Потом раздался торопливый топот нескольких пар ног — и мамин голос, все ближе и ближе:

— А я вам говорю, она моя дочь, и вы не имеете никакого права держать ее здесь!

Потом ключ царапнул в замке, и дверь в мою комнату распахнулась, и там стояла мама в толпе взволнованных сироток и трясла Филлис Форбс за воротник белого халата.

— Мы не сделали ей ничего плохого… — завела было Филлис Форбс.

— Ничего плохого?! — воскликнула мама. — Вы только посмотрите на нее!

Я была так рада видеть маму, что сама не заметила, как заплакала. Крис потом сказал мне, он тоже плакал, когда Энтони Грин превратил его в человека.

— Ничего плохого! — прогремела мама. — Вы, жестокая, злая женщина!

И к моему полному восторгу, стукнула Филлис Форбс головой о косяк. Судя по виду Филлис Форбс, мама делала это не в первый раз, но когда я потом спросила, мама сказала:

— Не помню, лапонька. У меня прямо в глазах потемнело. Я думала только о том, как бы поскорее тебя забрать.

Я бросилась к маме. Мама отшвырнула Филлис Форбс в сторону и обняла меня. Сироты закричали:

— Заприте миссис Форбс!

Было видно, какое это искушение для мамы, но она сказала:

— Нет, мы уходим. Пойдемте с нами. Спасибо, то показали мне, где Мидж.

Мы оставили Филлис Форбс сидеть в коридоре в толпе улюлюкающих сирот побежали вниз, в вестибюль. Массивная входная дверь перекосилась, сорванная с петель, а проем обрамлял, словно на картине, компанию мужчин, среди которых были Ларри и Крис, стоявший рядом с Энтони Грином. Я не понимала, почему они не входят. Оказалось, что и Крису, и Энтони Грину — по разным причинам — было тогда трудно войти в приют.

Когда Крис увидел меня, он все-таки сделал три шага в вестибюль. Я еще не знала, какая это жертва с его стороны. Он выволок меня наружу, и мы только и могли что кричать друг другу:

— Рассказывай, рассказывай, рассказывай!

Тут Энтони Грин улыбнулся мне длинной хитрой дружеской улыбкой. За спиной у Ларри и прочих стояла другая компания мужчин — те, кто работал на экскаваторах. Потом кто-то сказал мне, что они приехали из Майнхерста и вообще были ни сном ни духом. Но потом все-таки заподозрили неладное. Они обалдело смотрели то на меня — всю зареванную, — то на маму. Мама гордо выплыла на улицу в окружении сирот.

— Ты ведь хотел, чтобы я их тоже привела, да? — спросила она Энтони Грина.

— Да-да, — сказал Энтони Грин. — Идем.

И повел нас с территории приюта, и все потянулись за ним, словно за гаммельнским крысоловом. Вообще-то Энтони Грин и правда немного похож на гаммельнского крысолова, как я его себе представляла, а теперь, когда за ним шли мы с Крисом и все сиротки, особенно.

— Откуда взялись Ларри и все остальные? — шепнула я Крису.

— Ждали в лесу, когда мы пришли туда утром, — ответил Крис. — Они принесли одежду для меня и этот зеленый плащ для Энтони и, по-моему, все уже знали. Ларри подошел к Энтони Грину и — представляешь? — поклонился! «Наверное, вы меня не помните, — говорит. — Мне было всего десять лет, когда вас заточили, но я старался, чтобы все тут шло по-вашему». И вручил ему зеленый плащ.

— Метит в мистеры Фелпсы. Вот увидишь, — кивнула я. — Рассказывай, как тебя нашли.

Крис сам точно не знал как. Думал — может, это, наоборот, он их нашел. В волчьем житье ему кое-что даже нравилось, например, бегать по ночам, поэтому он и убежал на много миль от моря, подальше от Кренбери. И чем дальше он убегал, тем страшнее и непонятнее ему становилось. Я думаю, это тоже было воздействие. В общем, примерно на рассвете его прямо стукнуло — нужно срочно бежать в Волчий лес. Вот он и побежал.

Видели его многие. В каком-то поле его пытался сбить тракторист, а Крису было очень страшно бегать при дневном свете, и он устал. Поэтому он очень обрадовался, когда добежал до тумана, который принесло с моря, и нашел сеновал на опушке Волчьего леса, где всегда прятался от непогоды. Он пролез туда в дыру в задней стене — а там оказалась мама, она уснула на соломе, где обычно спал Крис.

— Я глазам своим не верил. Ткнул ее носом, — сказал Крис.

Мама шла между нами, обняв нас обеими руками. Она засмеялась.

— Я заорала, — призналась она. — Бедный Крис! Отпрыгнул, жутко перепуганный. А я говорю — Крис, все нормально. Я тебя узнала. Просто нос у тебя ужасно холодный! А потом пришел Энтони.

— Он сказал: «Здравствуй, Крис. Мне тебя очень жалко». И тут же превратил меня обратно.

— Как? Раз — и все? — спросила я.

— Ну да, без всяких песен и плясок, — кивнула мама. — Положил руку Крису на голову. Потом пробежала тень, и вот он стоит и держит руку на голове у настоящего Криса, а Крис весь дрожит. Бедный Энтони. С него пот лил градом. Не может даже находиться под крышей. И Крис пока тоже.

— А теперь ты рассказывай про приют, — потребовал Крис.

— Ты еще не рассказал мне про охоту, — возразила я.

Наша процессия уже дошла до Морской набережной, где с одной стороны набегает море — мягкое, серое, туманное.

— Так, рассказы придется отложить, — объявила мама.

Навстречу нам по променаду двигалась тетушка Мария — с дохлой лисой, в высокой шляпе и в кресле-каталке, которое катила Элейн. Все остальные миссис Ктототам, по крайней мере девять из них, шли позади, и с ними еще целая толпа женщин.

— Ага, началось, — сказал Крис.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Мы с ними остановились лицом к лицу. Энтони Грин достал из кармана зеленую шкатулку и побарабанил по ней пальцами. Все уставились на нее. В сером морском воздухе она казалась вдвое ярче всего остального. Почти все миссис Ктототам быстро отвели взгляд. Тетушка Мария прикрыла лицо перчаткой.

— Элейн, — сказала она низким скорбным голосом, — у них моя маленькая Наоми. Какая трагедия!

Элейн смотрела поверх шляпы тетушки Марии на Энтони Грина. Когда она решила, что поймала его взгляд, то улыбнулась.

Ради него она расстаралась. Эта ее улыбка была не чета прочим — не в две, а по крайней мере в три складки. Я испугалась, что у нее сейчас треснет лицо. Энтони Грин тоже улыбнулся — и его улыбка, само собой, была ничуть не хуже, чем у Элейн. А мне стало ясно, почему тетушка Мария хотела от него избавиться. Его улыбка была безупречно-дружелюбной, но показывала, что он не уступит ни дюйма.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я вернулся восстановить справедливость. Из-за этого произошло две смерти и очень многие стали несчастливы.

— Элейн, о чем он говорит? — спросила тетушка Мария. На этот раз она применила уязвленный голос. — Мы все живем вполне счастливой жизнью, не правда ли, дорогая? А я сроду и мухи не обидела!

— Нет, вы пользовались другими людьми, будто пинцетом, чтобы они убивали за вас! — крикнул Крис.

— Тсс, дорогой, — крикнула в ответ тетушка Мария. — Это взрослый разговор.

Если она и не ожидала увидеть Криса в прежнем обличье, то ничем этого не показала. Да, хладнокровия ей было не занимать. Мама тоже об этом подумала. Я слышала, как она бормочет: «Нахалка! Надеюсь, он ее в порошок сотрет!» — пока Энтони Грин не произнес:

— Больше вы ничего не хотите сказать? Правда?

Голос его прозвучал очень тихо, но заглушил все, что бормотали кругом.

— Хочу добавить лишь одно: я крайне удивлена, — сказала тетушка Мария, — что человек с вашим образованием оказался замешан в подобные дела. По-моему, вам уже многовато лет, чтобы позировать на фоне моря.

Ой, подумала я. Это наверняка был сигнал. Услышав его, все миссис Ктототам разом принялись за дело. От них волнами стало расходиться снисходительное неодобрение. Мама немедленно побагровела. А они принялись напускать на нас еще и раскаяние, стыд, угрызения совести, неловкость — все то, что наваливается на тебя, когда в тишине гремит твой голос, произнесший нехорошее слово, — причем с такой силой, что через несколько секунд всех уже скрючило. Один сирота рядом со мной беззвучно разрыдался.

Элейн сказала:

— Ларри, что ты делаешь?!

И Ларри сразу скукожился, будто хотел уползти в море.

Тетушка Мария мягко окликнула меня:

— Наоми, иди сюда, дорогая, подальше от этих людей!

— Нет, — сказала я. Чувствовала я себя словно в приюте. И понимала, что фальшивые угрызения совести, которые они на меня насылают, — это тоже такой полиэтиленовый мешок. — Вы плохой человек, — добавила я.

Многие потрясенно ахнули — в том числе и мама и некоторые из сирот, а не только миссис Ктототам.

Энтони Грин вздохнул и открыл зеленую шкатулку.

— Если хотите, вот, пожалуйста, — сказал он.

Кажется, тут все посмотрели на него. Он настолько выделялся из толпы — со своим удивительным лицом и странным зеленым плащом. Помню, я взглянула на его профиль, когда струйка из шкатулки обвилась вокруг него, и подумала, что яркий глаз, который мне было видно, больше похож на ястребиный, чем на попугайский. От миссис Ктототам по-прежнему исходили волны угрызений совести, и всем нам, по-моему, было неловко смотреть, как это невидимое могучее вещество вьется кругами вверх, прямо в небо, закутывается в туман, набирается еще больше сил от гладкого серого моря. Но все равно мы смотрели. И видели, как оно всей своей тяжестью накрывает тетушку Марию и всех миссис Ктототам.

К этому времени оно стало серое — а еще густое, тяжелое и полное видений. Их были сотни — для каждой свои. Я видела, как огромная серая волчица крадется по воздуху к тетушке Марии. Поначалу она истекала слюной и скалилась, но потом дернулась, подпрыгнула и упала на бок — мертвая. Потом на ее месте появился другой волк, поменьше, бурый, он с несчастным видом жался под дождем и совсем отощал. Я видела, как Элейн пятилась от огромной бурлящей фигуры Ларри, сотканной из тумана. Этот призрачный Ларри был обижен, измучен, чуть ли не в слезах. Элейн по-настоящему расстроилась.

Крис протолкался к Энтони Грину.

— Элейн спасла меня на охоте, — сказал он.

— Знаю, — кивнул Энтони Грин.

Несмотря на это, вид у облачного Ларри стал еще более горестный. Энтони Грин посуровел. Наверное, он разговаривал с кем-то еще, кроме Криса и мамы, а может быть, видел кое-что, когда отправлял проекции из своего заточения. Видений было очень много. Разные люди — несчастные, отчаявшиеся, виноватые, растерянные, — по десятку на каждую. Среди видений маячили и облачные плачущие сироты. Несколько раз я смутно видела в сером тумане папу — он стоял, шатаясь, по колено в море и глядел в лицо смерти. Наверное, он все-таки падал с утеса. Я видела даже саму себя — вот уж не ожидала. По-моему, Энтони Грин хотел показать, как со мной обращалась тетушка Мария, но у него получилось похоже на картинку в альбоме, который дала мне Эстер Бейли, — я была в виде девочки, которую тянули и пихали под землю страшные тени.

Я понимала, чего он добивается. Он хотел показать им, что они на самом деле творили. Только, по-моему, у него не очень получилось — как не получилось сделать Наоми достойной доверия. Некоторые миссис Ктототам огорчились не меньше Элейн. Но большинство стояло себе, даже не глядя на видения, которые вихрились вокруг них, — по-моему, эти тетки вообще старались, наоборот, заставить нас мучиться совестью. Бенита Уоллинс сидела, свесив ноги, на краю набережной, рыдала и выла. Но мне кажется, это была просто психологическая защита. А тетушка Мария сидела, отвернувшись, в своем кресле-качалке, и вид у нее был печальный, непреклонный и плюшевый.

Энтони Грин предпринял последнюю попытку достучаться до нее. На тетушку Марию прямо-таки нахлынули видения. Там были Крис, я, сироты, папа, перепуганная седая старушка, которая съеживалась в перепуганную серую кошку, сотни всего — даже сам Энтони Грин, раздавленный, задыхающийся. А в самом-самом конце снова появилась огромная серая ощерившаяся волчица — только на этот раз, когда ее застрелили, она превратилась в женщину с длинными черными волосами, окутавшими ее всю с ног до головы, и стала очень ярким образом Наоми, какой ее, наверное, знал Энтони Грин.

Тетушка Мария по-прежнему непреклонно смотрела на море.

— Нет, — сказала она, когда и Наоми тоже растаяла. — По зрелом размышлении заявляю: я не сделала в жизни ничего, за что могла бы себя упрекнуть, молодой человек.

По-моему, видения расстроили Энтони Грина даже больше, чем тех, на кого они были нацелены. Он побледнел и стал похож на пугало.

— Очень хорошо, — сказал он и со щелчком захлопнул зеленую шкатулку.

Миссис Ктототам ахнули.

Тетушка Мария застыла на месте. А потом вдруг исчезла. Энтони Грин повернулся ко мне и протянул мне зеленую шкатулку, на крышке которой стояло что-то малюсенькое.

— Подержи ее, пожалуйста, секунду, пока я сниму плащ, только не урони, — попросил он.

Я бережно взяла шкатулку. Все, в том числе и я, разом простонали: «О-о-о!» — когда поняли, что стоит у нее на крышке. Это была крошечная-прекрошечная старушка в лисьей горжетке и высокой шляпке, сидевшая в крошечном-прекрошечном креслице-каталке. Она не шевелилась. Я не удержалась и дотронулась до нее кончиком пальца, и она оказалась твердая, будто игрушка, только холодная как лед.

Энтони Грин перебросил зеленый плащ через плечо, держа его одним пальцем за воротник, и протянул другую руку за шкатулкой. Когда я бережно вернула ее, появился мистер Фелпс. Он вез мисс Фелпс — крошечную и согбенную — в другом кресле-каталке. Не кресло, а прямо ископаемое, подумала я. Оно было плетенное из ивовых прутьев и с диковинными колесами. Мистер Фелпс старательно делал вид, будто не имеет к нему никакого отношения и вовсе его и не катит.

— Все население собрано на площади согласно распоряжению, — отчеканил он совсем по-военному.

Потом они с мисс Фелпс увидели тетушку Марию в миниатюре на крышке зеленой шкатулки. Остолбенели. Кадык у мистера Фелпса скользнул вверх и вниз.

— Не знал, что такое возможно, — проговорил мистер Фелпс.

Мисс Фелпс сказала:

— Жаль, вы не сообразили сначала вернуть мне мое кресло-каталку.

— Ой, значит, оно было ваше? Простите, — сказал Энтони Грин. И улыбнулся ей самой длинной своей улыбкой. — Пойдемте на площадь, — пригласил он.

И мы пошли — и мы, и миссис Ктототам — беспорядочной озадаченной толпой. Энтони Грин шел во главе и чуть-чуть улыбался, плащ висел у него на плече, а шкатулку он держал очень осторожно, чтобы крошечные колесики не укатили миниатюрную тетушку Марию за край крышки.

На площади собрался весь Кренбери. Люди сидели на крышах машин и толпились на мостовой, стояли на скамейках и теснились в дверях. Я и не знала, что в городе живет столько народу. Никто из мужчин в тот день не пошел на работу. Повсюду мелькали зомби в костюмах — и женщины, которых я никогда раньше не видела. Очень многие показывали пальцами и удивленно восклицали при виде сирот, которые проталкивались через площадь вслед за Энтони Грином. Пока Энтони Грин прокладывал себе путь к памятнику героям войны посередине площади, бережно держа над головой зеленую шкатулку, я успела увидеть и продавщицу из одежного магазина, и носильщика в сапогах, и доктора Бейли, и мистера Тейлора, аптекаря. Мистер Фелпс и Ларри шли следом за ним, подталкивая сирот. А Элейн, которой, очевидно, обязательно нужно было о ком-то заботиться, катила мисс Фелпс в ее невообразимом кресле, и потом обеспечила той хорошее место у самых ступеней памятника.

А вот мы с Крисом остались на краю площади, потому что там на каком-то крыльце стоял папа. Мама издалека заметила его и ринулась через толпу, распихивая всех локтями. И протолкалась, я видела. Но все мои тайные надежды на счастливый конец развеялись, едва только я увидела, как страшно смутился папа, когда заметил ее. Он чуть не убежал назад, за дверь, к которой прислонился, лишь бы унести ноги. Правда, когда мама заговорила с ним, он немного пришел в себя. Но тут с другой стороны к нему пробилась Зенобия Бейли и с видом законной владелицы взяла его под локоть. Мама заговорила и с ней, а не только с папой. А потом мама протолкалась обратно к нам, и лицо у нее было раскрасневшееся и даже довольное.

— Ну вот, — сказала мама, — не знаю уж, что там у него стряслось, но какая-то авария точно была. Говорит, теперь вспомнил, как вылезал на берег из моря. Наверное, частичная потеря памяти. Зато он согласился подписать нужные документы, а значит, все в порядке.

Ничего себе в порядке, подумала я. Но тут Энтони Грин начал говорить со ступеней памятника. Голос у него негромкий, поэтому все волей-неволей перестали шуметь, чтобы послушать его.

— Спасибо всем, что пришли, — сказал он. Бросил плащ на ступени памятника и обеими руками поднял над головой тетушку Марию на крышке зеленой шкатулки. — Так-то лучше, — сказал он. — Мне надо сказать вам вот что. Во-первых, надо решить, как поступить с этой дамой. — Он еще выше поднял шкатулку с тетушкой Марией на крышке. — Последняя из Цариц, — добавил он.

По всей площади раскатились яростные крики:

— Запереть!

— Зарыть!

— Убить!

И несколько голосов, которые кричали:

— Нет-нет. Она такой занятный персонаж. Отпустите ее на все четыре стороны.

Крис рядом со мной орал:

— Растопчите ее! Дайте мне на ней попрыгать! Дайте я!

А мама — она же у нас рыцарь и святая подвижница! — вопила:

— Энтони, не будь с ней слишком суров!

Энтони Грин смотрел вокруг, пока все снова не стихли.

— Кажется, большинство из вас за наказание, — сказал он. — Но ведь вы сами понимаете, что это будет не наказание, правда?

На это все оторопели. Наверно, лица у нас стали смешные, и Энтони Грин улыбнулся.

— С точки зрения самой этой дамы, — объяснил он, — она всегда была права, всю жизнь. Ничто на свете не заставит ее признать, что она заблуждалась. А единственная цель наказания — указать человеку на его ошибки. Если он этого не поймет, любое наказание обернется, в сущности, местью. Верно? Осмелюсь предположить, многие из вас хотят именно отомстить. Но ведь если вы будете мстить, то станете ничем не лучше самой миссис Лейкер. Я хочу остановить несправедливость в Кренбери. Поэтому я не собираюсь мстить. Я просто без шума удалю ее отсюда. Она, вероятно, даже не узнает, что я сделал. Это понятно?

Кто-то что-то мрачно пробормотал, но в конце концов все буркнули, мол, пусть сам решает. Энтони Грин оглядел всех с улыбкой и сунул зеленую шкатулку в карман брюк. Пока он засовывал тетушку Марию в другой карман, то рассеянно оглянулся. По-моему, забыл, что хотел сказать. Мама считает — он стал забывчивым после подземного заточения, а Крис думает — всегда такой был.

— Ах да, — сказал Энтони Грин. — Теперь следующее. — Он показал большим пальцем на сирот. — Некоторые из этих детей — наверняка ваши. Кто хочет их забрать?

Все те, кто до этого взволнованно показывал на сирот, закричали:

— Мы! Мы!

И ринулись к сиротам. Две трети сирот мгновенно расхватали и стали обнимать и целовать. Сироты, по-моему, от этого совсем растерялись, особенно оставшиеся. Они приуныли, но тут на ступени рядом с Энтони Грином взобрались мистер Фелпс и Ларри. И устроили что-то вроде аукциона.

— Хорошенькая маленькая девочка! — рокотал мистер Фелпс. — Есть предложения? А этот интересный маленький мальчик? Сними перевязь с руки, мальчик. Тебя никто не кусал. А вот эта славная крепенькая девочка…

Удивительно, но очень многие на это откликнулись. Как только очередного сироту, сияющего и растерянного, забирали, Ларри втаскивал на ступени следующего. Если на кого-то из сирот претендовало сразу несколько человек или семей, рассудить их просили Энтони Грина. Он оглядывал всех претендентов — с мягким юмором, подняв одну бровь домиком, — и рассеянно показывал на кого-то большим пальцем. Мне кажется, его больше занимало то, как ему жарко. Он все время теребил рубашку на груди, и я видела, что лицо у него блестит от пота. Вообще-то погода была даже прохладная, просто от толпы стало жарче, а сквозь туман уже пробивалось серебристое солнце. Но все равно я думаю — Энтони Грин правильно подбирал приемных родителей. Он разрешил мистеру Тейлору и его миссис Ктототам — Адели — взять мальчика с перевязью. А нескольких раздал одиноким мужчинам и женщинам, отказав женатым парам. И почему-то становилось понятно: у родителей-одиночек все получится хорошо. А Бените Уоллинс он не дал ни одного сиротки, хотя она очень просила.

Последней оказалась крошечная негритяночка с волосами, заплетенными в двести косичек. Ларри сказал:

— Не выставляйте ее, Нат, я сам ее возьму.

Это было неожиданно. Во-первых, все сироты были ужасно похожи друг на друга и нужно было сильно приглядеться к этой девчушке, чтобы увидеть, что она чернокожая. Во-вторых, Ларри явно шел наперекор Элейн.

Элейн так и подскочила со своего места рядом с креслом мисс Фелпс:

— Ларри! Это даже не обсуждается! Я ненавижу детей!

— А я их люблю, — сказал Ларри. — Да ладно тебе, Элейн. Давай попробуем.

Элейн поколебалась, пошумела, чуть было не отказалась наотрез — но потом вдруг посмотрела снизу вверх на Энтони Грина, который обливался потом на ступенях памятника.

— Ой, ну хорошо, хорошо, — сказала она и даже улыбнулась. И хотя это была всего лишь улыбка в одну складку, Ларри испустил победный клич и обнял девчушку. По-моему, она растерялась больше всех остальных сирот.

— Ну, Энтони, с делами покончено? — спросил мистер Фелпс.

— Нет, — ответил Энтони Грин. — Еще третий пункт.

И когда все обнимания с сиротами наконец утихли, он сказал:

— Сегодня я отрекаюсь от зеленого плаща и ухожу от вас.

По толпе пронесся стон. Кто-то в ужасе воскликнул:

— Неужели вы вернетесь под землю?

— Нет-нет! — сказал Энтони Грин и задрожал — затрясся как осиновый лист. — Я проторчал там двадцать лет, будто репа, и теперь хочу попутешествовать и отоспаться. Согласитесь, мне надо наверстать упущенное. Но самая главная причина — вот.

Он выпрямился и снова достал из кармана сияющую, сверкающую зеленую шкатулку. Нам сразу стало ясно: сейчас он скажет что-то очень важное.

— Я никогда не хотел брать шкатулку, — сказал он. — И уверен, что это правильно. Она ведь разделяет людей. Может быть, когда-то и не разделяла, но в наши дни те, у кого ее нет, похоже, считают, будто без нее они какие-то неполноценные, и в результате готовы на все, лишь бы доказать обратное. Поэтому… — Видимо, он утратил нить и немного постоял, глядя на многозначительно сияющие узоры на шкатулке, а мы все ждали. — Поэтому, — сказал он, — я сейчас раздам то, что в ней осталось, всем вам.

Он откинул крышку шкатулки — и теперь она лежала в его ладонях, словно раскрытая книга. Вещество из нее разнеслось по площади увесистым неторопливым вихрем. Очень многие присели — хотели увернуться от него. Только, по-моему, оно накрыло всех и каждого, кто бы что ни делал. Я чувствовала, как оно прокатилось по мне, и видела, как тугая спираль окружила маму и как мама изумилась. В мерцающем облаке над головой Криса на миг проступили волчьи уши. Все вокруг заахали — вещество было шипучее, — и я заметила, что тот сирота, кому в первый раз, еще у приюта, достался завиток, похожий на птицу, теперь получил такой же и тоже засмеялся.

В разгар всего этого Энтони Грин сошел со ступеней и тихо направился прочь.

Мы догнали его только благодаря Крису — он случайно заметил, что Энтони Грин шагает по дороге к морю рядом с одним из лодочников.

Мама сказала:

— Крис, он хочет поговорить с другом!

Но Крис не стал ее слушать и бросился догонять.

По-моему, Энтони Грин не возражал, что мы уплыли на катере вместе с ним. На самом деле мы вышли в море в первый раз за все время, которое пробыли в Кренбери, и это было чудесно. Море состояло из пухлых соленых волн с серебряными искорками, мягких-премягких: даже маму не укачало, как она ни старалась. Она побледнела и заявила, мол, дело в запахе от мотора, который пыхтел на корме.

Правда, Энтони Грину действительно хотелось поговорить с лодочником. Лодочника звали Джордж, и в прежние времена они дружили. Они много хохотали и сплетничали на корме, у руля, и при этом волосы Энтони Грина загадочным образом снова отросли в гриву. Джордж заставил его спрятать гриву под выцветшую вязаную шапку, вертел самокрутки себе и ему, придерживал руль локтем и улыбался.

Я воспользовалась случаем и спросила Криса, как Элейн пропустила его за цепь загонщиков, когда он был волком. Я-то решила, ему просто повезло, а оказалось — не совсем.

Крис сказал:

— Я, знаешь ли, не безнадежный дурак. Думаешь по-волчьи, но все равно думаешь.

Тем утром он попытался уйти подальше от моря, спасаясь от охоты, но на какой-то ферме в него стреляли, и он, не успев ничего сообразить, кинулся обратно в лес. А потом еще сильнее испугался, когда увидел, что в полях на холмах собираются люди.

— Я успел добраться только до опушки, — сказал он. — Крался вдоль поля, смотрел, куда вы все расходитесь. На самом деле я высматривал тебя, Мидж, я же понимал, что, если спрячусь у тебя на пути, ты притворишься, будто не видела меня или еще что-нибудь. Но когда вы растянулись в цепь, с одной стороны от тебя оказалась какая-то миссис Ктототам, а позади — стрелок. Вот я и пополз дальше, пока не обнаружил Элейн, и решил попытать счастья. Залег у подножия холма за поваленным стволом и ждал. А она перешагнула через ствол и сказала: «Лежи тут. Не поднимайся на холм, пока он не пройдет мимо». Потом погладила меня по голове и говорит: «Удачи!» И ушла дальше вниз. Я ждал, пока мимо не промчался с криками мистер Фелпс, а потом прокрался обратно на луг и спрятался там в кустах.

Получается, Элейн очень даже ничего — если ты мальчик, конечно.

Потом мама немного рассказала нам, как они с Энтони Грином бродили кругами по лесу и звали Криса.

— Теперь я знаю там каждое дерево, — похвасталась она. — Я бы, наверное, просто бегала и орала, но, к счастью, Энтони Грину нужен был вменяемый собеседник. Поэтому я держалась и просто очень устала. Тогда Энтони посоветовал мне поспать на сеновале, а сам отправил свои проекции в разные стороны искать Криса. Мне кажется, именно они привели тебя в конце концов на сеновал.

— Может быть, — кивнул Крис.

К этому времени мы вышли из бухты далеко в открытое море. Было видно Кренбери на берегу — словно беленькая игрушечная деревня, полукруг крошечных домиков.

— Годится, Джордж, — сказал Энтони Грин.

Джордж заглушил мотор, и мы стали дрейфовать. Тут Энтони Грин вытащил из кармана брюк пустую зеленую шкатулку и пустил ее по тихо вздымавшимся волнам, которые шлепали в обшивку, раскрыв, словно книгу, так что получилось два зеленых квадрата с бортиками. Потом он достал из другого кармана малюсенькую тетушку Марию в кресле-каталке и осторожно поставил на раскрытую шкатулку. После чего сильно подтолкнул шкатулку, и она мягко поплыла прочь.

— Скатертью дорога, — сказал Джордж.

Мы описали полукруг и двинулись обратно в Кренбери.

— Она что-нибудь понимает? Вообще ничего? — спросила мама, глядя вслед маленькой плывущей шкатулке.

Энтони Грин кивнул, и его большой рот растянулся в хитрой усмешке.

— Она считает, будто по-прежнему живет в Кренбери и все идет как обычно.

— Ой, а не может быть такого, что история про Кренбери начнется заново — ну, у нее в голове? — спросила я. — А все мы станем плодами ее воображения и нам придется все делать по ее велению?

Мама была сражена наповал. Для нее это было все равно что рассуждения про путешествия во времени. Энтони Грин снова кивнул.

— Вынужден рискнуть, — сказал он.

— А все-таки что за вещество было в зеленой шкатулке? — спросила я.

— Ты знаешь, — протянул он, — это непросто объяснить. — Нет, я не знала, поэтому он продолжил: — В общем, у всех и так немножко есть. Именно поэтому Крис понял, чего хочет моя проекция, а твоя мама поняла, что я погребен заживо.

— Ой, — сказала я. И вдруг не сдержалась и взвыла. Все уставились на меня, кроме Джорджа, который отвернулся с мистер-фелпсовским видом. — Я не гений! — стонала я. — А раньше думала, гений, а теперь — я же знаю, в шкатулке был эликсир гениальности, а мне его не досталось, а то бы я тоже поняла вашего призрака! Дело в силе мысли, правда?

Крис тоже застонал и заохал — передразнивал меня. Ну и пожалуйста. Он-то в своей гениальности не сомневается.

Мама сказала:

— Мидж, не дури!

— Она не дурит, — сказал Энтони Грин. — Ты ведь не видела, чтобы у моей проекции двигались губы? — спросил он меня. Я замотала головой, хлюпая носом во все стороны. — А когда кто-то говорит, ждешь, что губы у него будут двигаться, — сказал он. — И не видишь происходящее на самом деле, поскольку тебе мешает то, что ожидаешь увидеть. Вот и все. — И пресек мои попытки зарыдать громче прежнего, добавив: — Зато теперь ожидания будут тебя обманывать уже не так часто. Те, кто сразу все понял, в другой раз могут и обмануться, а ты — нет.

Тут Джордж сменил тему разговора:

— У тебя-то самого этой штуки пруд пруди, Энтони. Мне всегда казалось, что ты обойдешься и без зеленой шкатулки.

— Посмотрим. — Энтони Грин задумчиво провел руками вдоль бортов.

Там, где прошли его руки, белая пластмассовая обшивка лодки вдруг засверкала разноцветными огнями. Будто ее утыкали осколками цветного стекла. Энтони Грин внимательно посмотрел на нее.

— По большей части бриллианты, — сказал он. — Изумруды, рубины, сапфиры и все такое прочее. — Он посмотрел Джорджу в глаза. — Я тебя не дурачу. У меня же это двадцать лет внутри копилось, Джордж.

— А ну убери, чтоб тебя приподняло да шлепнуло! — закричал Джордж. — Зачем мне, трам-тара-рам, корона какая-то вместо катера… пардон, мадам, — добавил он ради мамы.

Энтони Грин еще раз провел руками вдоль бортов и со стуком ссыпал две горсти камней на зеленое плесневелое дно катера.

— Так лучше?

Джордж нагнул голову в шляпе и угрюмо уставился на драгоценности.

— Слушай, может, превратишь их в жемчуг? — попросил он. — Жемчуг, понимаешь, ясно откуда берется, да и продать легче.

Тогда Энтони Грин снова просеял камни сквозь пальцы — и они посыпались на дно, словно горошины, только беловатые, розоватые и сливочно-переливчатые (вот это эпитет! Только гений мог его придумать!). Мы оставили Джорджа сортировать их по размеру, а сами высадились и пошли вдоль моря к дому тетушки Марии. Энтони Грин пошел с нами, чему я немного удивилась, а по дороге мы встретили Фелпсов. Мисс Фелпс была очень бодра, а у мистера Фелпса вид был настрадавшийся.

— Жаль, что вы не можете остаться, — деревянным голосом сказал он.

Мы двинулись по улице все вместе. Очень удачно, что у дома тетушки Марии нет пристройки для гаража, как у дома Фелпсов напротив, иначе пропала бы мамина развалюха-машина. Дома тетушки Марии больше не было. И никакого просвета на его месте. Дом Элейн стал соседним с домом по другую сторону от тетушки Марии. Машина стояла у тротуара между ними.

— Ничего себе! — воскликнула мама, подумав про нашу одежду, которая, видимо, пропала навсегда.

— Кое-что самое важное мне удалось спасти, — сказала мисс Фелпс.

Да, в некотором смысле, удалось. На капоте машины лежало нежно-зеленое мамино вязанье, а еще — гитара Криса и его священные учебники. Мой драгоценный дневник с замочком съехал с капота и шлепнулся на тротуар, когда с вязанья соскочила перепуганная серая кошка и бросилась к нам с громким мявом, требуя помощи и утешения.

— Лавиния! — воскликнула мама. — А я о ней начисто забыла!

Лавиния тут же плюхнулась на спину на тротуар и замахала лапами в воздухе. Энтони Грин сказал — очень устало:

— Надо и ей заняться.

Он присел на корточки и положил руку Лавинии на пузо. Та с черной неблагодарностью вонзила в него все когти на передних лапах и замолотила по его руке задними. Потом запищала и примерилась его укусить. К тому времени, как Энтони Грин заставил серую кошку расплыться и вытянуться в фигуру женщины, рука у него была исцарапана даже сильнее, чем щека мистера Фелпса. Да и сил это отняло много. Стоило Энтони Грину перевести дух, Лавиния съеживалась обратно в пушистую серую кошку.

Наконец он добился, чтобы ее голова стала похожа на голову старушки с плоским круглым лицом и растрепанными седыми волосами.

— Вы не хотите превращаться? — спросил он у старушки.

— Нет! — ответила Лавиния. — Дайте мне побыть кошкой. Прошу вас. Такой покой!

Энтони Грин посмотрел на нас снизу вверх. Мама сказала:

— Наверное, тетушка все нервы ей вымотала.

Крис добавил:

— Бегать по ночам было здорово.

— Мне ужасно понравилось быть кошкой, — сказала я. — Если хочет, пусть будет.

Тогда Энтони Грин отнял руку, и Лавиния с радостью скукожилась обратно в кошку.

— Бедная женщина, у нее совсем не было мозгов, — произнесла мисс Фелпс, когда я поцеловала ее на прощание — ведь она спасла мой дневник. Что бы ни говорила мама, мисс Фелпс спасла самое необходимое.

Мама, естественно, взяла Лавинию с нами в Лондон. Теперь Лавиния обожает маму и бегает за ней будто пришитая. Мы с Крисом относимся к ней со всем презрением, какого заслуживает кошка-полотенце, но мне кажется, Лавиния скрашивает маме те дни, когда Энтони Грин где-то пропадает. Энтони Грин попросил нас подбросить его в Лондон. А потом взял и исчез. Сказал, не может долго находиться под крышей.

У него вообще не все ладится. Постоянно появляется снова, иногда усталый и помятый, иногда обычный, а один раз — невозможно элегантный: сказал, что прилетел из Нью-Йорка на «конкорде». И все время говорит со всеми нами — и говорит, и говорит. Еще у него беда: Зоя Грин, оказывается, покончила с собой в то утро, когда срыли бугор. Энтони покорился судьбе, поскольку считал, будто провел под землей лет сто, и свыкся с мыслью, что больше никогда не увидит мать. Но он все время думает о том — ведь в Кренбери все было устроено до ужаса причудливо, — не отдала ли она свою жизнь за его.

Я говорила ему — глупо тратить на это время и силы. Если бы мы встретили ее раньше — ну или позже, — в общем, после путешествия во времени, — то могли бы показать ей, что он жив. И вообще я не понимаю, неужели Зоя Грин умудрилась не заметить его, когда он отплясывал по всему городу? Но все равно я рада, что, когда пропадали мы с Крисом, мама не повредилась в уме, как Зоя Грин.

Еще Энтони Грину трудно приспособиться к тому, что он пропустил двадцать лет. Он говорит, все словно скакнуло вперед, и постоянно ходит на разные курсы и лекции. Когда он приезжает к нам, то припадает к телику, будто это обучающая машина. Но самая главная его трудность — ему постоянно снится, что он опять под землей. Все мы знаем, каково это. Мама считает, вряд ли Энтони когда-нибудь станет совсем нормальным.

Иногда я так же думаю про Криса. На вид-то он нормальный. Но иногда у него появляется тоскливо-задумчивый волчий взгляд — и он заводит речь о том, как восхитительно бегать по ночам.

— Скажешь тоже, — говорю я, — а если дождь?

И Крис вздыхает — да, мол, знаю, — но все равно ему надоело быть математическим гением. Хочет снимать кино о дикой природе. Маме пришлось купить ему на день рождения профессиональную кинокамеру, и она жалуется, что чуть не разорилась.

P. S. С тех пор прошло целых полгода. Все это время я переписывала автобиографию и вот дошла до конца. В некоторых местах я кое-что добавила, в некоторых капельку схитрила, и теперь кажется, будто писала я больше, чем на самом деле. Крис говорит, если бы я в самом деле писала всю эту тягомотину у тетушки Марии, ничего бы больше не успела. А я хочу, чтобы автобиография получилась хорошая, поэтому надо ее закончить. А закончить я хочу поскорее — ведь когда к нам приезжает Энтони Грин и он в хорошем настроении и мы идем куда-нибудь все вместе, всегда бывает интересно. Об этом я тоже хочу написать книгу.

Мама с папой развелись. Вчера папа звонил сообщить, что женится на Зенобии Бейли. Вот дурак.

Сегодня опять приехал Энтони Грин. Пока я писала P. S., они с мамой пришли и сделали свое Важное Объявление. Крис поднял голову от папки с фотографиями животных, и мы состроили друг другу рожи. По-моему, мы — единственные люди на свете, чья мама собирается замуж за бывшего призрака.

Крис говорит, в этом тоже виновата тетушка Мария. По-моему, он это не всерьез.

Примечания

1

Зоя Грин цитирует слова римского политического деятеля Катона Старшего: «Карфаген должен быть разрушен». По легенде, Катон заканчивал так любые свои выступления, пока не добился того, что Рим пошел войной на Карфаген и сровнял этот город с землей. — Примеч. пер.

Content

Диана Уинн Джонс
«Моя тетушка — ведьма»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Примечания