Старинный лад

Собрание стихотворений

(1919 - 1940)

СТАНСЫ

1923

Кладбище над морем

Памяти А. Блока

Хожу один между могильных плит,

Внимая тихому лобзанию волны.

Незримый дух молчание хранит,

В вечерних сумерках белеют валуны.

Не здесь ли, странник, соловьиный сад?

Ты видишь сам: здесь край земли.

Пускай не приплывают корабли –

Ты не пойдешь назад.

Останусь здесь, у моря, до луны.

Темнеет в сумерках лепечущий тростник.

К нему, таинственно немотствуя, приник

Ревнивый челн, возлюбленный волны.

Останусь здесь, а за моей спиной

Могильною очерченный стеной

Печальный сад, не соловьиный сад,

Где вечный страж у незакрытых врат.

Рыбачья Деревушка

Туман

На город пал туман, и вежды я смыкаю,

И, как слепой, иду – кто скажет мне – куда?

И слышу долгий звук, и в смысл его вникаю,

И мыслей тянется туманная чреда.

Неверный шаг томит, и, сыростью охвачен,

Я страху поддаюсь, – и вот передо мной

Безликий призрак плачет, что утрачен

Великий дух в туманности ночной.

И плачет он, и руки простирает,

И хочет все обнять – и город, и меня,

И тихо вдруг в тумане умирает.

И сердце ждет взволнованное дня.

И день опустится, быть может, и туманный,

Но призраки не страшны будут мне:

Я в град иной уйду обетованный,

Где ждет Она в прозрачной пелене.

Пушкинскому Дому

В старинных комнатах мы шутим иногда,

Благоговенья к ним исполненные дети.

Нет ничего для нас отраднее на свете,

Как вспоминать минувшие года

Не нашей жизни, нет. – Столетьем отдаленны,

Мы возвращаемся в мечтах, как наяву,

В век Александровский, священный, просвещенный,

Судивший нам и лиру, и сову.

Иных годин настигла нас чреда.

И, современные, мы – что ж – несовременны.

Но ждут нас подвиги. И в мыслях неизменны,

В старинных комнатах мы шутим иногда.

* * *

Красота твоя проникновенна,

Как весенняя природа,

Осененная нежной грезой.

Посмотри же умными очами,

Как трава растет, – послушай,

Озаренная лаской солнца.

Ты сказала мне, что жизнь прекрасна,

В ней печаль – очарованье,

Безысходной нет в ней боли.

Красота твоя проникновенна,

Красота твоя нетленна,

Осиянная Чистой Девой.

Стансы

Гр. А. Г[уковско]му

С тобой, о друг, поем, поем,

Старинной лирою бряцая,

И, Серафимов созерцая,

Творим восторженный псалом.

Парнаса знойные цветы

Мы в первой юности срываем

И своевольно призываем

Сантиментальные мечты.

Горим божественным огнем

В часы Венеры и Авроры;

На красоту взирая Флоры,

Мы слезы радостные льем.

И мы храним старинный лад,

Всегда торжественный и стройный,

И, бег времен следя спокойный,

Желанный празднуем возврат.

Стилизация

Луна плывет над маяком,

А Посейдон с трезубцем спит.

Но кто-то город сторожит

В очаровании ночном.

Русалки тихою чредой

Вокруг томятся маяка,

Но усыпленная река

Над их не сжалится тоской.

И вечно им томиться там,

Храня чугунные ладьи

И перси хладные свои

Являя северным ночам.

Стансы

Вдыхаю благовонный клевер,

Томлюсь о призраке полей.

Не очарованный ли север

Душе пригрезился моей.

Замолкла страстная рулада

Вдали промчавшейся грозы.

Алмазна роскошь Водопада

Блеснула волею Мурзы.

Спешу к тебе на север, Улла,

Воспламененный негой од.

Меня, быть может, Мариула

К мечтам о счастье не вернет.

Стансы

Н.Е.П.

Петровских линий огоньки

По-прежнему глядятся в мглу.

Ты снова видишь маяки,

Адмиралтейскую иглу.

Перед тобою вновь снега

И чаша северная звезд,

Возносит Ангел к небу крест,

И Всадник мчится к берегам.

Сбылось пророчество мое:

С тобой полярная звезда.

И пусть душа твое поет,

Пока цветут твои года.

Элегия

Опять сомненья и тревоги

В душе моей,

И блеск очей

Потух,

Черты лица недвижно-строги,

Теснится дух.

О чем, о чем

Из милых уст, не ожидая,

Услышал я!

О, как мечом,

Душа моя

Задета вдруг. И, не рыдая,

Рыдаю я.

Перемениться?

Мне все равно?

Нет! Чему молился, тому молиться

Мне суждено!..

Опять тревоги и сомненья

В душе моей,

И блеск очей

Потух…

Она презрела мои мученья

И гордый дух!

Элегия

Пройдет немного лет,

И маленький мой столик одиноко

В старинных комнатах затихнет без меня.

И, золотым лучом с лазури осеня,

Напомнит солнышко: Ужели нет,

Ужели нет его, беспечного пророка!

И грустную чернильницу рука

Не оживит приветливым движеньем.

С торжественно-спокойным выраженьем

Не потечет певучая строка…

Но, может быть, настанет череда –

И затрепещет стих проникновенный,

Воспомнивший минувшие года,

И явственно прослышится тогда

И без меня мой голос вдохновенный.

Стансы

К.Н.А.

Все отдал, ничего не беря.

И мне стало вдруг так хорошо.

Я под темные своды вошел,

Незаметно молитву творя.

Постоял в тишине у икон,

Побеседовал с нищей в углу

И ушел через чащу колонн

В невечернюю тайную мглу.

И опять заблестели снега,

И опять мне сверкнула звезда.

Я теперь полюбил навсегда

Одинокой мечты берега.

Странник

По глазам мне ударили плетью,

Я ослеп. Но Господь простил. –

И опять я любуюсь сетью,

Золотою сетью светил.

И хожу от порога к порогу,

Говоря с улыбкой: мир вам!

И, внимая пастушьему рогу,

На заре ухожу к полям.

Не один, – но юноши, дети

И старцы идут за мной.

Рыбаки оставляют сети

И жнецы свой урок дневной.

И на светло-зеленой поляне

Я учу до вечерних зарниц.

И один за другим поселяне

Предо мною падают ниц

И уходят. А я одиноко

Дожидаюсь последней звезды.

Уж в реке зашумела осока,

Вышел пахарь взрывать борозды.

И опять я сбираюсь в дорогу,

Далеко ли – не знаю и сам.

И хожу от порога к порогу,

Говоря спокойно: мир вам!

1922

СТИХОТВОРЕНИЯ

(1919–1940)

Античные двустишия

В.В. Петуховой

Тысячи бедствий на землю рассыпала щедро Пандора.

Только Надежда одна скрылась в ларце у нее.

Строг судия подземного царства теней Ахеронта.

Знают грешники все: строг судия Радамант.

Смотрит в море Эгей, корабль ожидая Тезея.

Горе, горе, отец! – черный парус вдали.

Чтит дочь Хаоса – Ночь сам Зевс – властитель Олимпа.

В жертву ей приношу я вдохновенье свое.

Не торопись с приходом своим, стоустая Осса!

Смертному легче прожить, вовсе не зная тебя.

Брачный обет позабыв, Атамант покинул Нефелу.

Гневною Герой за то безумием был поражен.

Геба, пришли мне с Иридою нектара чудного каплю.

Я обещаю: тебе гимны мои посвятить.

1919

Зимние стансы

Крепости–Собора

Четкий силуэт.

Высится мечети

Стройный минарет.

Маяки Петровы

Биржу стерегут.

Белые колонны

В темноту бегут.

Зимняя канавка,

Арки полукруг.

Огонек туманный

Замигает вдруг.

Шпиль адмиралтейский –

Светлая игла.

Корабли ночная

Скрыла полумгла.

Здания родного

Профиль–силуэт:

Первенец науки

Университет.

Редких пешеходов

Пятна вдалеке.

Снежные дороги

Видны на реке.

Темной полосою

Вдоль реки гранит

Урну ледяную

Стережет-хранит.

В белом покрывале

Спящая Нева.

В золотых созвездьях

Ночи синева.

13 февраля 1921

Псалом

Скажи мне, Господи, путь:

Им я пойду

К Тебе, взяв душу мою.

Мочь Твою познаю.

Ты говоришь: гряду

Мир миру вернуть.

Скажи мне, Господи, путь:

К Тебе приду.

Узнать начало конца

Мне не дано:

Не зная, лишь можно жить.

Повели же Тебе служить,

Веруя в Имя одно.

Промыслом Творца

Узнать начало конца

Мне не дано.

Во веки веков – аминь,

Бог Савваоф!

Лице Свое покажи,

Волю Твою скажи

Во веки веков!

Господи, не отринь!

Во веки веков – аминь,

Бог Савваоф!

Скажи мне, Господи, путь:

Им я пойду

К Тебе, взяв душу мою.

Мочь Твою познаю:

Ты говоришь: гряду

Мир миру вернуть.

Скажи мне, Господи, путь:

К Тебе приду.

26 мая 1921

Псалом

Господи! Сколько путей! –

И лишь один к Тебе.

В борьбе? Нет, не в борьбе.

Страду рыбачьих сетей

Оставь, оставь судьбе,

Сердца уловляя людей.

Господи! Сколько путей!

И лишь один к Тебе.

4 июня 1921

* * *

Девушка, слезы невольные выпить мне дай поцелуем.

Слезы твои глубоко в сердце запали мое.

Ими оно навсегда, как живительной влагой, омылось.

Сладостно в сердце звучат тихие слезы твои.

1921

* * *

Чтоб начертить в один присест

Стихи на случай, нужно ль много?

Нет – лишь бы улеглась тревога,

А там – пиши: привет, Модест,

Тебе от младшего собрата!

Хоть для тебя уж нет возврата

К беспечной юности, но ты,

Ты не прогнал еще мечты,

Животворящие легенды;

Ты не отвык еще в тиши

Внимать волнениям души,

Встречать урочные календы,

Благословляя их приход;

Ты не забыл тетради нот,

Подаренной тебе Каменой,

Еще клянешься Ипокреной

И чтишь еще священный грот.

Что ж больше? Кажется, довольно!

Живешь ты юношески вольно;

Ты – правоверный пушкинист;

Дух времени тебя не сгубит,

И уж наверно не полюбит

Тебя двуличный коммунист.

Тебя... Но с Ангелом когда же

Поздравлю я? Учтивый он,

Твой Ангел! «Вот уж, вот уж, – скажет, –

Неисправимый ветрогон!»

Прости! Ведь дело поправимо:

Привет – мой первый будет стих.

Отменных доблестей твоих

Пройти мне не хотелось мимо.

<1921>

Романс

Душа спешит на звездный водопой,

Спешит уйти от ослепительного снега.

Девушка, в ласковых встречах с тобой

Радость и томная нега.

И звезды сыплются из чаши золотой,

И не прервать душе мечтательного бега.

Девушка, в ласковых встречах с тобой

Радость и томная нега.

И звуки льются влагою ночной,

И не достичь душе томительного брега…

Девушка, в ласковых встречах с тобой

Радость и томная нега.

1921

Из поэмы «Малинники»

Не знал я сельской тишины,

Но мил мне стройный Петроград.

Я искренно скажу, что рад

И век в нем жить. Хотя даны

Мне свыше скромные мечты

О тихой жизни без тревог

Среди проселочных дорог,

Где нет безрадостной тщеты,

Где нет бездушной суеты.

Забыть ли мне мой город! Нет:

Невы державная струя,

И золотые острия,

И прибережный парапет,

И старожилы-маяки,

И крепость – первенец Петра…

Я рад от утра до утра

Стоять недвижно у реки,

Всю ночь считая огоньки.

Сказать ли только: ты возник

По воле чудной, Петроград.

С небес сияющий каскад

На твой задумавшийся лик

Спадает влагой золотой;

Твоей реки дремотный дух

Ласкает тайной речью слух,

И дышит Всадник над рекой,

Хранящий город вековой.

И дышат город и Нева,

Завороженные навек.

Голубоватый легкий снег

Земли касается едва,

Покров набрасывая свой;

И жемчуга его горят,

Лаская утомленный взгляд,

И тучки грезят над водой,

Затканны призрачной луной.

Иду в полночной полумгле

Пустынным берегом реки.

Уже потухли огоньки,

И только отблеск на стекле

Дворцовых окон от луны,

И спит Растреллевский дворец.

Лишь я – полуночный певец, –

Не пробуждая тишины,

Касаюсь дремлющей струны.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Скажи: ты помнишь Летний сад

С его решеткой кружевной?

Как ты искал в полдневный зной

Тенистой неги у дриад,

Как любовался ты игрой

Детей, и дедушка Крылов,

Казалось, говорил без слов

Народной мудростью с тобой,

И безыскусной, и простой.

Не нам, не нам забыть цветы

Невинной юности своей,

И не отнимет Гименей

От нас беспечные мечты.

Казанский помнишь ли Собор?

О, сколько вдохновений в нем

Сожгли мы жертвенным огнем.

И я, как ты, всё до сих пор

Сентиментальный вояжер…

1921

* * *

Далеко я иду от моей избы

Через лес весенней тропой.

Уйду ль, не уйду ль от моей судьбы –

Но вернусь не с пустою сумой.

Насбираю я песен в родном краю,

Запасусь мечтами навек.

И вернусь богатым в лачугу свою,

Лишь первый выпадет снег

<1921–1922>

* * *

«Не может сердце жить покоем»[*],

Доколь покоя не дано.

Псалмы читаю пред налоем…

Не стало б в жизни мне все равно:

Боюсь бездомного скитанья,

Боюсь удушливой тоски.

Не дай, Господь, без упованья

Остановиться у реки,

Чтоб заглянуть в немое лоно

И броситься, перекрестясь.

О, дай мне мудрость Соломона,

Чтоб не порвать святую связь…

Но скажет Бог: царя Давида

В пустыню гнал Авессалом –

Какая ж смертная обида

Твой возмутит ко мне псалом.

10 февраля 1922

Из недоконченной поэмы

Он заглянул в ночное море –

Звездное море – и зарыдал.

«Девушка пела в церковном хоре»…

О, если б я судьбу разгадал…

Он полюбил свою мечту,

Певец мечтательный и нежный,

И дружбе с жизнью безмятежной

Он изменил. Но красоту

Постиг душой своей безбрежной.

Июль 1922

Из элегии

Я возвращусь восторженный и страстный

К спокойным ларам, и в тиши ночной

Придешь ко мне и ласковой, и властной

Таинственно беседовать со мной.

Я посвящу тебе сокрытые виденья,

Моей камены знойные цветы,

И до зарниц тревожных пробужденья

Со мной, любимая, пробудешь ты.

И ты уйдешь – но за тобою следом

Пойду с тоской, понятною лишь мне.

Пусть будет жизнь тогда безумством или бредом,

Пусть я сгорю в мучительном огне.

30 ноября 1922

Осень в Петергофе

Л.В. Николаеву

Много красок на кусты и деревья

Наложила художница-осень,

А влюбленный в нее ветер

Все дороги убрал коврами.

И застыли в осенней истоме

Молчаливые изваянья.

Но дворцы пустынные рады

Вдохновенному пиру ветра,

И умолкнувшие фонтаны,

Затихающие водопады

Вместе с ними грустят о прошлом.

И дубы вековые, и клены,

И березы, и даже ели –

Вместе с ними грустят о прошлом…

И вдали на могучем органе

Божественные фуги

Играет извечно море,

Никакой не зная печали…

1922

Мечта

Обрывок черный вуали,

Обрывок белый письма…

А сколько тайной печали!

Какая на сердце тьма!

Казалось – счастие близко.

Казалось – любовь без конца.

Но тучи нависли низко,

И некуда спрятать лица.

И ходишь, как будто потерян,

Как будто без крова живешь;

Ни в ком и ни в чем не уверен,

Ничего ниоткуда не ждешь.

Только песни остались и звуки,

Только слово одно – мечта…

И бесстрастные тронут руки

Ту вуаль и обрывок листа.

1922

* * *

Д.М. Потемкину

На улице, в ночи, явилась мне она

При блеске матовом петропольской луны:

Под крестной ношей согнута спина,

И вдаль безумные глаза устремлены…

Ты не видал ее на стогнах городских,

Стоящую одну по вечерам?

Ты не видал ее на торжищах людских?

Ты не видал ее, входящую во храм?

Нет, ты видал, но ты спешил пройти,

Боясь узнать ее, заблудшую жену.

Нет, ты видал, но ты искал пути

В далекую, туманную страну.

И не нашел… И вот опять она,

Как нищая, явилась за тобой,

Сияньем мертвенным луны окружена,

Под крестной ношей согнута спина,

В глазах упрек жестокий и немой.

17 февраля 1923

С.А.Ш.

Я песен не жалел. Но, чуждыми друзьями

Обманутый, я песни затаил.

И жил один. И дни текли за днями.

И грезился ночами Азраил.

И полный страсти, полный искушений,

Я прежний путь уже не находил

И тщетно ждал таинственных свершений,

Следя бесстрастное течение светил.

Но друг иной пришел с заветными словами

И скорбь мою и страх не осудил.

И снова отдых полн бестрепетными снами,

И снова мне не страшен Азраил.

2 апреля 1923

С.Ш.

Жемчужину в долине океана

Добыть искателю жемчужин легче,

Чем на земле, то солнечной, то темной,

То радостной, то скорбной и туманной,

Найти такую душу, как твоя.

12 апреля 1923

Воспоминания в Губаревке

Посвящается памяти А.А. Шахматова

I

Померкнул синий блеск таинственных ночей,

Уюта старого иссякнул аромат…

Стою в безмолвии у затворенных врат

И слышу мерный звон обманчивых ключей.

Где ты, родимый дом, родимый мой очаг?

Пять лет уже прошло, как двадцать-тридцать лет…

Какой тяжелый сон, какой кошмарный бред!

О, как, цветок весны моей, ты не зачах!

К тебе спущусь опять, зеленый мой родник.

Ты примешь ли меня, как прежде принимал,

И будешь ли журчать, как прежде ты журчал,

О, если б твой шумок мне в душу вновь проник!..

Сойду под сень твою, густой старинный сад,

В прохладном сумраке таинственных аллей

Детьми играли мы в подводных королей,

И нашим царством был в овраге водопад.

Дорожки скрытые, о, сколько, сколько раз

Меня спасали вы от шумных-нудных встреч,

И в тишине глухой вели со мною речь

Осина, липа, дуб, ольха, береза, вяз.

Я посещу и вас, крестьянские дворы,

Спугну гусей и кур и скученных овец,

Введут ли там меня, как прежде, в погребец,

Чтобы спасти меня от тягостной жары?..

Певучие я вновь услышу голоса

И много вспомню вдруг я прозвищ иль имен,

И повесть скорбная из дедовских времен

Пройдет передо мной, как тучек полоса.

Не с этой ли горы Емелька Пугачев

Оглядывал простор саратовских полей

И, буйною гордясь победою своей,

Нетерпеливо ждал разосланных гонцов.

Здесь пушки вижу я, свидетелей борьбы

Помещиков степных с разбойничьим главой.

Тогда повешен был и прадед бедный мой

Мятежником лихим и баловнем судьбы.

Емелька был казнен. Но пугачевский род,

Пройдя через века, восстал в стихийный век

И на брегах святых великих русских рек

В дворцах и хижинах зажег переворот.

Квадриги пронеслись родной моей страны,

Столетьями мелькнув, – им нет пути назад.

Но, той же страстию объятые, горят

Потомки бледные великой старины…

II

Какой роскошный взмах косматых облаков!

И словно райских птиц непостижимый взлет!

И, к небу схвачена, душа твоя замрет,

Свободная от зла и от земных оков.

Ночь. Степь. Деревня спит. И только путь стрелой

Летит чуть видимый неведомо куда,

И в горнем храме одинокая звезда

Горит, небесный освещая аналой.

За ночью ночь и день за днем плывут-растут,

Все для меня равно мгновенны и легки:

Я их сбираю, словно в поле васильки,

И в память связываю лентою минут.

Прости, мой дом, опять ты без меня

Застынешь, сирый и разрушенный в глуши,

Но знай, что будут жить отныне две души,

Святую память о покинутом храня.

Как не хранить! Не ты ли охранял

Труды и дни того, кто в глубь веков проник,

Кто лучше всех познал российский мой язык,

Кто знал, что значит Русь и русский идеал.

III

Не тем ли, русские, мы славны и горды,

Что с честью выплыли из гибельных веков,

Что Русь избавили от варварских оков

Гостей непрошеных из Золотой Орды.

Татары! Горе нам! И села вмиг пусты,

И с воплем Русь бежит в заволжские леса,

И за селом село горит, и небеса

С землей сливаются в кровавые мосты.

Теперь смотрю кругом с саратовской горы

И вижу: там вдали рассыпался Увек

Равниною степной. На ней в татарский век

Сурово высились ордынские шатры.

А ближе – вот она, широкой полосой

Царица русских рек теряется меж гор.

Не ты ли, матушка, и счастье, и раздор

Вселяла много раз в стране моей родной!

Не по тебе ль ходил отважный атаман

На челнах расписных. Не ты ль хранишь утес,

Где он, разбойничьих и страшных полон грез,

Готовил вольности несчастливый обман.

Но все же ты теперь свободную волну

Победно мчишь чрез Русь и русским городам,

Покорным, как и ты, мятежности годам,

По-прежнему даришь несметную казну.

И я помчусь, как ты, свободная река,

Когда моя душа с душой слилась другой.

И снова зазвенят под расписной дугой

Все колокольчики под песню ямщика.

Нам замелькают вновь златистые поля,

Тысячеверстные, открытые ветрам,

И сладкой свежестью упьемся по утрам,

Когда росой лугов нас окропит земля.

Нам позабыть ли вас, о Волга, Жигули!

Вы снова верой в Русь наш воскресили дух.

И шума вашего так жаждать будет слух,

Когда мы будем жить вдвоем от вас вдали.

22 июля / 4 августа 1923 Саратов. Волга

* * *

<Д.Н. Марковичу>

Ты слышишь Лермонтовской грусти чарованье,

Нездешних песен благостный порыв,

И чувств нечеловеческий надрыв,

И на небесную обитель упованье?

Мятежным Демоном таинственно томим,

Он в горы уходил, чтобы молиться звездам,

И там слетал к нему Хранитель-Херувим,

Когда, измученный, он приближался к безднам…

Ты слышишь Пушкинской гармонии волненье,

И Музы царственной волшебную свирель,

И мирных струн классическую трель,

И чувств возвышенных небесное томленье?

Смятения и звуков горних полн,

Он убегал в широкошумные дубровы,

И с берегов вечнозвучащих волн

Неслись его восторженные зовы.

4 сентября 1923

К жене

Теперь не скрою я тайной маской

Свое лицо.

На безымянном сверкает лаской

Твое кольцо.

Не буду петь я с тоской суровой

О злой судьбе.

С душой воскресшей, с душою новой

Иду к тебе.

Ты не отвергла мольбы безмолвной,

Раскрыв печаль.

Душою чуткой, любовью полной

Манила вдаль.

И снова верить могу отныне

Былым мечтам.

И никому уж моей святыни

Я не отдам.

11 сентября 1923

Ломоносов

Он в Конференцию вошел, крича:

– От Академии меня отставить?!

Элементарнейших не знаете начал!

А без меня – и Академия пуста ведь! –

И, хлопнув дверью, он ушел к себе,

В лабораторию химических открытий,

Чтобы с таинственной Натурою в борьбе

Найти ее невидимые нити…

Утихнул гнев, и горечь всех обид

Забыта вмиг. И, вдохновенья полный,

Он чисел ряд восторженно чертит

И вдаль глядит, Нева где катит волны.

И грезится ему полярных деревень

Суровый круг, и он бросает числить…

Текут в стихах взволнованные мысли:

«Лице свое скрывает день…»

15 сентября 1923

Элегия на половину

<Д.Н. Марковичу>

Ты жертвуешь уже поэту лист второй

Бесспорно объективного альбома,

Чтоб стариной тряхнуть и помечтать порой,

Как за стихами грустными Прюдома.

Ведь ты мечтал не раз, не раз и разбивал

Мечты свои о каменные плиты,

И снова мчал к тебе мечтанья страстный вал –

Ты верно скажешь – моря сын сердитый.

Не утихает жизнь… Но, друг, прости меня!

Ты не грустишь теперь. Зачем пучиной

Пугаю я тебя средь солнечного дня

И заменяю солнца свет – лучиной…

27 ноября 1923

* * *

О чем еще грустить. Вечерней тишиной

И лаской неожиданных стихов

Так успокоено взволнованное сердце.

Оно простит недавние обиды,

Простит незаслуженные страданья

И упрекнуть не сможет никогда.

И все ему прелестно, как и прежде:

И ветра невесенние порывы,

И пенистые радостные волны,

И набережных стройные граниты,

И улиц бесконечные ряды.

А дома что? В старинных переплетах

Столетием взлелеянные томы,

И на столе рабочий беспорядок,

И по стенам старинные портреты,

Дневная и ночная тишина.

Прелестно всё. И хочется работать,

Жаль погасить глубокой ночью лампу,

Жаль отложить перо, бумагу, книги,

Немых друзей оставить для постели,

И трудно оторваться от стола.

И нет усталости. И сон не клонит вежды,

И ждешь зари, и ей стихи готовишь

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

1923

* * *

Душа цветет, когда любовь украдкой

Покой дарит.

Душа цветет, когда надеждой сладкой

Любовь горит.

Душа поет, и песен рой стыдливый

Летит к полям.

Душа поет, и песни звук пугливый

Уж млеет там.

В душе порыв, покой смущен волненьем

Любви в груди.

В душе порыв – не заглушай сомненьем,

Люби и жди.

<1923–1924>

Е. Шахматовой

Двадцать один! – начертал на заветном пергаменте Хронос.

Не изменись! – пожелал солнечный бог Кифаред.

19 июля 1924

Ей же

Мудрым извечно словам великого мужа Эллады

Светлой и чуткой душой, чуждая страха, внимай.

<1924>

Жорж Санд

Вл. Каренину (В.Д. Комаровой)

Весь мир преображен. Где ты, моя земля,

Страна мятежности и славы и позора?

Летят мечты мои в Беррийские поля,

В леса и пастбища, где расцвела Аврора.

И сказки древние святых монастырей

Я с нею слушаю и с ней в молитвах таю,

И жажду жизни смысл понять, раскрыть скорей,

И птиц в полях небес слежу так жадно стаю.

Я плачу над Руссо, я Байроном пленен,

Недавно вырвавшись из чащ Шатобриана.

В Париж! В Париж! Мой ум и дух мой воспален.

Прости, о Лелия, о Жак, о Индиана!

Но жизнь течет, как кровь, бунтуя гордый ум.

Где тишина, где одиночество Ногана?

Где сельские мечты? В томленьи страстном дум

Я революции так жажду урагана…

Иль лучше хижина и деревенский люд,

И зелень, и цветы, спокойные долины,

Где сладко вспоминать шопеновский прелюд,

И нежный стих Мюссе, и арии Полины.

Декабрь 1924

Девичья зимняя песенка

Китежской сказкой окутан,

Город замрет.

Перенесись на минуту

В звездный ночной хоровод.

Душа моя – безгрешна.

Звездная ночь к ней прильнет,

Очарованьем нездешним

Ласково обовьет.

Ой, одиночество люто,

Отзвуков нет на земле.

Жизни считаю минуты.

Слезы блестят во мгле.

Ой ли, весенняя нега!

Знаю: придешь – но когда?

Тает медленней снега

Павшая в душу беда.

Песня за песней вьется.

Эх, была – не была!

Мне ль эта песнь поется –

Дева весной у колодца

Милого друга ждала.

Март 1925

Жемчужина

Жемчужину глупец увидел на дороге.

– Проста она, – сказал, – бедна, оправы нет.

Вот если бы нашел я золотой браслет,

Куда как заплясали б ноги!

Осталась бедная жемчужина в пыли,

Прохожие ее чуть-чуть не раздавили.

Но, к счастию, ее увидел издали

Мудрец бесхитростный. Подняв ее из пыли:

– Вот то, – воскликнул он, – вот то, что я искал

И все найти не мог! – и бережно и нежно

Стал он с жемчужины пылинки все сдувать

И к сердцу радостно, любовно прижимать.

Нечаянна была та радость и безбрежна.

Жемчужинам подобные сердца

Так часто брошены с презреньем, без вниманья.

Но жизнь не властна их затмить очарованье,

И Провидение пошлет к ним мудреца.

Апрель 1925

А.А. Достоевскому

Сладко от старшего друга услышать приветное слово.

В Пушкинском Доме давно музам я робко служу.

5 ноября 1925

Страдание

Е.П.Н.

Много слез вам не я напророчил.

Жизнь – не шутка, любовь – не браслет.

Больше дней вы полюбите ночи,

Больше сна вы полюбите бред.

Больно мне. Сердце кровью точится,

Как подумаешь: гибнет сестра.

Мне улыбка страдания снится:

Знаю, вам не уснуть до утра.

Как помочь? Люди! Закоченели.

Сердце сердца бежит. О, прости!

Так и бросят средь снежной метели,

А метель замела все пути.

Люди! Что ж? Тишина лишь лесная.

К сердцу бьет неутихшая кровь.

Только Бог, только Он и узнает

Ваши слезы, тоску и любовь.

1925

Жене

Ты разрешила жребий твой высокий,

Когда его раздался первый крик:

Алешенька к груди твоей приник

И жадно пьет живительные соки.

30 декабря 1925

* * *

Люди идут и думают –

Каждый – про себя.

Лица у всех угрюмые,

Словно живут не любя.

Я же люблю вселенную,

Каждый атом люблю.

Душу ль мою нетленную

Здесь на земле загублю!

Нет. Для любви и нежности

Разве не стоит жить? –

Чтобы потом в безбрежности

Не умирая парить.

24 апреля 1926

Преображение

Нет, сердце мое не закрылось

Для песен и нежных слов.

Я в церкви взошел на клирос,

Чтоб шесть прочитать псалмов.

В тот вечер душа захотела

Улететь в небозвездную высь.

Я не чувствовал бренного тела,

Не томила недольная мысль.

И весь трепеща в молитве

О тебе и сыне моем,

Я увидел на звездном жнитве

Христа с золотым серпом.

Колосья – то были звезды,

А серп – то месяца лик.

Как радостно капали слезы,

Когда я к траве приник!

В тот миг я был полон тобою,

О нежный мой друг – жена!

Фаворскою светлой тропою

Пройти наша жизнь должна.

20 августа 1926 н./ст.

С польского

М.Д.Б[еляеву]

Что на сердце грустно?

Что опять оно

Снов невоплощенных,

Тщетных грез полно?

Стонет песня-греза,

В сердце грусть-печаль.

Вздох мой уплывает

Невозвратно вдаль.

Снова налетели

Чары юных дней,

Пламенных желаний,

Призрачных теней.

Тщетны все желанья:

В вечной тишине

Навсегда умолкнем

В непробудном сне.

1926

Медовая песенка

У отца Василья

Пасека и мед.

Много и усилья,

Много и хлопот:

Раннею весною

Караулить рой,

Чтоб не скрыться рою

С маткой за горой.

И поймать в лукошко,

Посадить в домок.

(Для гостей – немножко –

Должен быть медок.)

И они, вощину

Превративши в сот,

Полетят в долину,

Соберут в ней мед.

И с цветочной данью

На подлет улья

Чуть не без дыханья

Упадет семья.

Закипит работа –

Только гул пойдет.

Важная забота –

Мед заправить в сот.

На ущербе лета

Пчелке взятка нет;

В улейке согрета,

Не глядит на свет.

Долгою зимою

Хорошо с медком

Поболтать порою

С другом за чайком.

Сентябрь 1926 с. Арпачево

Осенние частушки

Медь и золото купил

Старый лес у осени.

Только силы бы меня

Никогда не бросили.

Собирала я грибы

В чистое лукошко.

А теперь смотрю с тоской

В тусклое окошко.

Тучи небо облегли:

Приказала осень.

Не страшатся лишь ее

Боры елей-сосен.

Прошуми мне древний сказ,

Черный лес-кудесник.

Я спою тебе за то

Городские песни.

17 сентября 1926 Тверь

На смерть Е.Л.П.

Ты мне привиделась, Елена,

На белокрылом корабле.

Знать, твоего избегнуть плена

Не суждено мне на земле.

Но ты ушла, и нет возврата

Тебе к моим погибшим дням.

Я знаю, что придет расплата

И оба встретимся мы там.

Но ты ушла. Я жить остался,

Безвольной жаждою объят.

Над головой моею стлался

Тумана саван. Я ж был рад

Туману, боли, ослепленью.

Мутился ум и стыла кровь.

Не верилось успокоенью,

Я не надеялся на кров.

А там вдали звала сирена,

Терялся брег в морозной мгле…

Ты мне привиделась, Елена,

На белокрылом корабле.

Декабрь 1927

* * *

М.Н. Мотовиловой

Природа ждет весны,

Душа твоя – любви.

О, были бы скорей напоены

Любовью и весной

Душа твоя и дух лесной.

Внимай душе своей

И друга назови,

Как трелью затрепещет соловей,

Влюбленный в тишину.

Поэту верь и жди весну.

1927

Смерть Изадоры

На столах и полу шелкотканей

И парчи расстелились узоры.

Среди них никогда не устанет

Танцовать апашом Изадора.

И безвольный смотрит Есенин,

И уйти от нее не может,

И кричит ей: я гений! Гений!

Неужель пред тобой ничтожен!

С красным шарфом слилась плясунья,

И к ногам упадают косы.

Льются тихие струи луньи

На тропические кокосы…

Нет, тоски избыть невозможно.

Никуда не уйти от страха.

И любовь была – ложь-ложью,

И слава – горсточка праха…

Ты ж не знала тогда, Изадора:

Красный шарф апаша смертоносен –

Вихрем выхватил из мотора

И тебя на асфальты бросил.

25 января 1928

Печаль

Отрезви меня, зимнее поле,

От любви – от отравы избавь.

Жить не стало мне силы боле.

Уж не знаю: где сон, где явь.

Хоронить мне себя захотелось

Оттого, что не знаю, как быть,

Оттого, что измучено тело,

Оттого, что устало любить.

Обманула весенняя зорька,

Клеветою мне села на грудь,

Душу залила радостью горькой,

На безвременный вывела путь.

Я иду не путем – не дорогой,

Заблудилась в миру, как в лесу;

Стала нищей, бездомной, убогой

И с собою лишь крест свой несу.

Друга милого больше не встретить,

Пошутило, знать, счастье со мной...

Расстели ж мою песню, ветер,

Безмятежной в полях пеленой.

Зима 1928

* * *

В Мурановский альбом Тютчевых

Что может быть в жизни лучше

Забвенья сует и обид?

Ты дал мне почувствовать, Тютчев,

Что дух мой усталый не спит;

Что жажду единственной встречи

Средь тихих пустынных снегов,

Что снова певучие речи

Без отдыха слушать готов.

Февраль 1928 Мураново

Элегия

Мне не раскрыть своей печали,

Мне не понять своей любви.

Куда дни юности умчались,

И отчего душа в крови?

Что с каждым днем душа стареет,

И меркнут очи, видя тлен,

И так мне хочется скорее,

Скорей познать бессмертный плен.

Не в силах раннюю усталость

Трудом и волей побеждать.

Что ж в этой жизни мне осталось?

Признанья ль позднего мне ждать,

В друзьях ли разочарованья,

Или духовной нищеты,

Иль рокового расставанья

У заколдованной черты?..

Март 1928

* * *

Дни без счета трачу,

Жизнь мне нипочем.

Отчего же плачу

О себе самом?

Отчего в исходе

Тяжело дышать?

Отчего исходит

Кровью вся душа?

Оттого, что выше –

Голубая твердь.

Оттого, что слышу –

Как ликует смерть.

Март 1928

* * *

Было нам хорошо идти

Рука об руку в даль времен.

Вихри знойные закрутить

Не могли горящих знамен.

Ударяли литавры в грудь,

Трубы славили жизнь-борьбу…

Как бы в будущее заглянуть –

Разошлись бы морщины на лбу…

Май 1928

Жене

То не чайки сверкают вдали

На раздолии Волги широкой,

Не сребристые корабли

На восток убегают далекий –

Улетают мысли к тебе,

Белокрылые мысли о неге,

И высок их полет, как Тибет,

И быстрей самолета элегий.

То не темные Жигули

К облакам простирают ладони,

Не крикливые журавли

Вдаль стремятся от хищной погони –

Устремляются взоры мои

В ту страну, где я слышу: одна я…

Я вернусь и скажу: напои,

Утоли мою жажду, родная.

24 сентября 1928 Волга

* * *

Н.Н. Столову

Загорелась полночная искра

Над ушедшим во тьму курмышком.

Из далекой страны до Симбирска

Эта искра пришла пастушком

Златорунного стада овечек,

Бесконечных ночных луговин,

Чтобы горе принять человечье,

Как велел Человеческий Сын.

Город спит – и не видит, не слышит,

Что творит в поднебесье Пастух,

Как стремится туда – всё выше,

Обитает где горний дух.

28 сентября 1928

Детские стишки

1.

Стало в комнатке светло,

Стало в комнатке тепло,

А на нашей улице

Высохли все лужицы.

С крыши снег не будет капать.

Санки надо спрятать, папа.

А на крыше воробушки – чик-чирик;

Хорошо им на солнышке – чик-чирик.

2.

Мячик беленький скок-скок

Укатился в уголок.

Зайка-паинька с звоночком

Раньше бегал по лесочкам,

А теперь сидит, дрожит,

Колокольчиком звенит.

С ним барашек очень дружен.

Раньше бегал он по лужам,

А теперь кричит: бе! бе!

Я бегу, Лоло, к тебе.

3.

Посмотрите на картинки:

Вот плетеночки-корзинки,

Вот лопатка и совок,

Ослик, козлик и цветок.

4.

Распустились в канавках кувшинки,

Запушились ивы и вербы,

Первоцветы сронили росинки

На весенние травы-былинки,

И росинки блестят, словно перлы.

<Конец 1920-х годов>

Волжская песенка

Машет мельница крылами,

Словно спорит с облаками.

Ай-люли, ай-люли –

Многоцветны Жигули.

С нетерпеньем пристань ждет,

Пароход как подплывет.

Ай-люли, ай-люли –

Пароход идет вдали.

Хлебом полон пароход,

Капитан его ведет.

Ай-люли, ай-люли –

Не застрянет на мели.

Чайки реют над волнами,

Отдыхать садятся на мель.

Ай-люли, ай-люли –

Любят чайки Жигули.

9 октября 1929 Симбирск

Шавань

I

Сказать так много нужно мне,

А я молчу, как лес.

Ты там мечтаешь о весне,

Чтобы твой друг воскрес.

И я воскресну, может быть,

Скорей, чем жду я сам.

А ныне, волею судьбы,

Брожу я по лесам.

Зеленых звезд полярный путь

Томительно далек.

Но сладка скорбь, но сладка жуть

Среди лесных дорог.

И встреча зорь, и блеск снегов

В долах глухих озер,

И вереницы облаков

Чаруют жадный взор.

Карелия, изгнанья край

Ты мне на много ль лет?..

Придет, придет моя пора

Сказать неволе: нет!..

Дух бодр мой, плоть пусть немощна! –

Я тяжесть дней снесу…

Я о тебе, моя жена,

Молюсь один в лесу.

II

Душа и мысли дома, далеко;

Взор грязных нар совсем не замечает,

И шуму, крику слух мой не внимает,

И словно предо мной волшебною рукой

Раскрыта дверь туда, где дышится легко.

Я вижу милую: она меня ласкает;

С ней мальчик наш – любимый наш сынок…

И музыка в ушах поет и не смолкает,

И – я не здесь лежу – лежу у милых ног,

И вновь жена меня на радость обрекает.

19 апреля 1931

III

У истоков реки я о чуде молил,

Заклиная и небо, и землю;

И безумными были заклятья мои;

Я молился, рассудку не внемля.

Мне казалось, что ветер и солнце со мной

Разделяли безумье и горе;

И река посылала волну за волной

На скитанье в холодное море.

Вся природа внимала страданьям моим…

Ты слыхала ль, подруга родная,

Как у тихой реки я о чуде молил,

Небо, землю и всё заклиная…

21 мая 1931

IV

Мгновеньями я был в вражде,

В бореньи с фатумом пугливым;

Я ночь будил немым призывом

К забытой в космосе звезде.

22 октября 1931

V

Мы стоим в первобытном тумане

На заброшенной в космос земле…

9 ноября 1931

VI

Шавань, Шавань! Эпохой Мадлэн

Мы назвали тебя в горькой доле.

Там впервые в болотистой мгле

Нам мерещился призрак воли.

Мы за призраком этим гнались,

Об этапной тоске забывая,

И душою парили ввысь,

О чудесном спасенье мечтая…

Жутко вспомнить: на озере Выг

Я тебя дожидался в изгнанье;

Умереть я готов был за миг,

Лишь за миг вожделенный свиданья.

20 августа 1932

Симбирск

Посвящается Софьюшке

I

Мне хочется только с тобой говорить,

С тобою читать и смотреть на мир.

Без тебя – я в тоске от зари до зари,

Без тебя – я беден и сир.

Довольно разлуки! Я был не прав,

Бросая упрек в небеса:

Мне не надо искать тепла у костра

И рвать на себе волоса.

Я жду… Ты придешь, великий мой друг,

Чтоб лаской меня согреть.

Угрозы не страшны мне зимних вьюг,

Далеко болотная бредь.

Я жду, чтобы новую жизнь начать

(И ты, и Алеша – со мной),

Чтоб конец положить одиноким ночам

И вражду прекратить с землей;

Чтоб в любимом труде снова радость узреть,

Чтобы с Фатумом кончить игру.

Я жду… Ты придешь, чтобы лаской согреть,

Мой великий, мой солнечный друг.

25 октября <ноября> 1931

II

К ногам твоим упасть с мольбою –

Простить меня за тяжкий бред;

И в тихом городке с тобою

Забыть обиды мутных лет;

И так зажить, чтобы ты знала

Лишь радость неги и труда,

Чтобы душа твоя звучала,

Как не звучала никогда.

16 декабря 1931

III

Ветер траурным сторожем мчится

По кладбищу, качая кресты.

И встают незнакомые лица

Из-под снежных могильных простынь.

И истленными машут руками,

Отгоняя предутренний сон,

И чуть слышно звенят венками,

Вспоминая печаль похорон.

Стая воронов спит на ограде –

Гости частые сирых могил –

А над ними мигают в плеяде

Очи ясные горних светил.

Там в овраге завыла волчица…

Или это почудилось мне?..

Стынет кровь… Сердце пойманной птицей

Бьет тревогу в ночной тишине.

Но смотри! Фиолетовой зорькой

Заиграли венки и кресты:

Это солнечный луч небостворки

Распахнул для земной нищеты.

Стало радостно в городе мертвых.

Никнут страх и тревога в груди.

У могил, в пробудившихся ветлах,

Ветер, утро встречая, гудит.

23 января 1932

IV

Всё разумно в подлунной природе:

Оттого я и духом не пал,

И служу на крахмальном заводе,

И не сетую: жизнь глупа.

Привыкаю в космическом плане

На судьбу человека взирать.

Волга течь никогда не устанет, –

Мне же время придет умирать.

Я умру не в Симбирске, конечно:

Жизнь (пусть трудная) – вся впереди,

Лишь бы совесть была безупречна

И любовь не иссякла в груди.

Часто путь моих мыслей мне странен,

И грядущее вижу во мгле,

Словно я – в первобытном тумане

На заброшенной в космос земле.

Это – тягостный след одиночки,

Но и он пройдет, как зима,

А теперь – зеленеют почки

И весенний струят аромат.

Рано утром иду за Свиягу

На завод, а жена – на базар.

На реке серебристою влагой

Хорошо освежить глаза.

И отрадно домой возвращаться

(Пусть устала от цифр голова) –

Я не знаю большего счастья,

Как с любимыми бытовать.

Я решаю: изгнанье – награда,

О какой я мечтать не смел.

И видение Ленинграда

Словно было мне только во сне.

14 мая 1932

V

Всей прелести не передать

Ни стихами, ни полотном:

Вечерняя Волга! Вода

Трепещет в ковше золотом.

Неслышно плывет пароход –

Феерический транспорант, –

И тянутся в небосвод

Затопленные острова.

Невестами реют сады,

Весенний пьют аромат;

Навстречу им с каждой звезды,

Как с лиры, струится романс.

И чудо творит соловей –

Великий контрапунктист, –

И вторит ему Лорелей,

И в трелях рождается Лист.

В такие минуты забудь

Обиды и суету!

Восторженно дышит грудь,

И жизнь, и любовь – в цвету.

16 мая 1932

Мелекесские ноктюрны

I

Ночь сошла. Но не хочется лечь.

Побеседовать, что ли, с собой,

Или сон моих милых стеречь?

Тишина. Лишь сверчок за трубой

(Русской печи певец-соловей)

Развлекается речью своей.

Вдохновенно пирует луна

На космическом празднике звезд.

Опьяненной душе не до сна:

Чует творчества сказочный рост,

Приближение чует поэм.

Я стою, очарован и нем.

Vita nova… Скажи, Мелекесс,

Ты случайно ли встал на пути,

Или волей благою небес

Суждено, наконец, мне найти

В дни изгнанья спокойный очаг,

Словно в бурю желанный маяк.

Далеко суета городов

С «человеческою клеветой».

Снова верить я жизни готов,

Упиваться ее красотой;

Больше плесени нет на душе.

Хорошо мне в моем шалаше.

Пусть шалаш, пусть изба – всё равно:

Бог с тобою, богатство столиц!

Солнце ласковей смотрит в окно,

Веселей щебетание птиц

Здесь – в деревне, где счастье – со мной,

Где живу неразлучно с женой.

Чуждый зависти, чуждый измен,

Я дышу полной грудью теперь.

Я забыл ужас каменных стен,

Мне не снится чугунная дверь…

Здесь, где светлый течет Черемшан,

Отдохнет от тревоги душа…

А потом – снова, жизнь моя, в путь,

За миражною славой труда!

Снова к людям, в столичную муть

(Неизбежная то череда).

Но – мужайся! Достанет мне сил,

Что в изгнании я накопил.

17 ноября 1932

II

Вечер входит в избу стариком.

Здравствуй, дед! мы тебя ожидаем.

Сядь, погрейся за нашим чайком!

Побеседуем иль помечтаем.

А не то – почитаем Завет –

Пятикнижие или Пророков;

Иль послушай скрипичный концерт,

Или «Снежную маску» Блока.

Сказку нам расскажи перед сном,

Поделись своим опытом старым.

Тридцать минуло лет: о былом

Нам пора начинать мемуары.

Ладно, дед, ты, как видно, устал, –

Сладко дремлешь под мирное чтенье,

И во сне что-то шепчут уста

И с улыбкой встречают виденья.

(Сны)

…Тени милые реют вдали,

Словно прячутся за облаками.

В беспредельность идут корабли,

Неземными водимы руками…

Вдруг зеленые вспыхнут глаза

Зверя страшного. Огненным шаром

Пронесется, грохоча, гроза,

И земля вся займется пожаром.

Но нежданно сады расцветут,

Соловьи запоют о любимой,

И душа улетит в высоту

За Легендою, вечно творимой.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вечер в ночь превращенье свершил.

В окна блещут снегов аметисты;

Звезды каплют с небесных вершин,

Лунный свет – на иконе Пречистой.

11 декабря 1932

Зимний фрагмент

Палитра неба – в красках Апеллеса.

Экстаз зари, художник, нарисуй!

Горит заря на стогнах Мелекесса,

И над рекой, и в поле, и в лесу.

И сердце зажжено – надеждою какою?

Не той ли, что Пандора спрятала в ларце?

Не знаю! Только бьется, слышу, под рукою:

Я жить еще хочу, не мысля о конце…

29 января 1933

Весеннее раздумье по случаю десятилетия моей свадьбы с Софьюшкой

Май встал у пульта. Начался концерт:

Симфония весны. С участием кукушек,

Солиста-Соловья и хора из лягушек.

Ты слышишь? – лейтмотив – декада наших лет.

Не кукуй, кукушка сера! –

Не на ту березку села;

Пой, соловушка, весну! –

Под березкою усну…

Декада лет! Суровых, как зима,

Но и прекрасных, как весны рожденье.

Печаль утрат, и в сыне наслажденье,

И тишина, и кутерьма:

Так жизнь велит. Иного нет веленья.

Декада лет! Она равна полжизни.

А много ль сделано для вечности? – скажи:

Ты не клялся ль стать гордостью отчизны,

Добиться славы иль не жить?..

Могу ль ответить – да – без укоризны?..

Соловьиная песня – весне.

Для тебя – соловьиный экстаз.

Навсегда ты поверила мне:

Нераздельность – спасенье для нас.

Вечно что? – соловьиная песнь.

Гордость в чем? – в нашей чуткости, друг.

Счастье где? – счастье в этом и есть,

Что в жене нахожу и сестру –

Мою гордость, и славу, и честь!

28/15 мая 1933 Мелекесс

Вечерние тени легли

Вечерние тени легли

На избы, на купы деревьев.

Коровы и овцы пришли,

Зажглись огоньки на деревне.

Запахло парным молоком.

Поужинать время, хозяйка!

Хозяин дымит табачком,

Сын тренькает на балалайке.

Придет покалякать сосед

(Шабёр – говорят в районе),

Расскажет про новости все,

Сыграет потом на гармони.

И скоро деревня уснет,

Закроются ставнями окна.

Далеко зарница блеснет,

И месяц взнесется высоко.

Лишь светятся окна мои:

Не сплю я, пишу и читаю.

Раздумий вечерних рои

Вслед милым моим отлетают…

5 сентября 1933 Мелекесс

К автопортрету

Портрет правдив – мне зеркало не лжет.

Я постарел, осунулся немного,

Морщины говорят, что сердце что-то жжет,

Что позади – тяжелая дорога.

Глаза горят. В них суеверный страх,

В них скорбь любви – сопутница разлуки.

Уста немотствуют в невыразимой муке,

И седина блестит в усах.

Каков ни есть, – а твой, мой незабвенный друг.

Ты веришь, ждешь (упреков мне – ни слова),

Что я вернусь к тебе ещё до зимних вьюг.

Вернусь! И молодость моя вернется снова.

15 сентября 1933 Мелекесс

Осенние пентаметры

Падают жёлуди с дуба, – то значит: окончилось лето.

Роща сменила убор, и обмелела река.

Рано домой с оскудевших полей возвращается стадо.

Ночи темней и длинней; легкий мороз по утрам.

Было бы невыносимо тоскливо мне в ссылке далекой,

Если б не книги мои, не скрипка и не акварель,

Если бы Муза ко мне не являлась вечернею гостьей,

Если б единственный друг там не мечтал обо мне.

24–25 сентября 1933 Черемшан

Осенние скрипки

Загадка жизни стала проще,

Я понял смысл душевной муки,

Когда я в мелекесской роще

Осенних скрипок слушал звуки.

Рыдали скрипки, но рыданья

Моей души не возмущали:

Я слышал в них песнь увяданья,

Созвучную моей печали,

Печали светлой, чуждой тлена.

Грустит ли дуб с листвой в разлуке, –

Он знает лета перемену.

Он знает, что зиме на смену

Весенних арф польются звуки.

12 октября 1933 Черемшан

Из моей одиссеи

Шел я вечерней порою из храма домой мимо рынка.

Было темно и безлюдно. Вдруг – свет: грузовик мне навстречу.

Мчался на станцию он из совхоза, как видно по грузу:

Свежих капустных вилков гора на нем возвышалась.

Только успел отскочить я, как прямо к ногам моим бухнул

С самой вершины горы один вилок преогромный.

Скрылся вдали грузовик, а я, ничтоже сумняся,

Поднял с неба свалившийся мне чудесный подарок.

Зевс помогает исполнить мне просьбу моей Пенелопе:

Скрасить мой стол сиротливый хоть раз пирожками с капустой.

15 октября 1933 Мелекесс

В.Н.М.

Прожито много лет

и в радости и в горе.

За радость радостью,

слезами за печаль

Мы отдали судьбе,

не думая о споре,

С терпеньем гордым

дни свои влача.

И только память,

яркую до боли,

О невозвратных

сладостных

друзьях

Храним

своею неподкупной волей,

Как память

о счастливых днях.

Мы пережили их,

и нам одним осталось

Продолжить летопись –

завещанный нам долг.

Не смеем мы

испытывать усталость,

Когда их голос

навсегда умолк.

Во имя их

мы бодрость

нашим детям

Должны,

как светлую надежду,

передать,

Чтоб им жилось

отраднее на свете,

Чем жили

их отец и мать…

Прожито много лет

и в счастьи, и в страданьи.

За счастье радостью,

слезами за печаль

Мы отдаем судьбе,

не требуя признанья,

И с волей гордою,

без страха,

смотрим вдаль.

17/4 декабря 1934

* * *

Москва. Что делать в эту пору,

Когда мой ФИВ, наверно, спит,

Когда Музей еще закрыт

И, верно, Б[онч] не поднял штору.

Сижу за столиком, пью чай

В союзнарпитовском буфете

(Я бутерброды, невзначай,

Принес из поезда в пакете)…

Уж стрелка близится к восьми:

Могу я ехать на Тверскую…

Друзья мои, уж я тоскую

Без вас любимых… Votre ami.

Весна 1935

Н.Н. Столову

Падает хлопьями снег и тает на черном асфальте.

Ветер осенний летит бодро навстречу зиме.

Друг мой душевный! Я скоро приеду в твою Салтыковку.

Наши восторги тогда будем мы вместе делить.

26 октября 1935

* * *

Москва. И мне теперь не рано,

Минуя своды ресторана,

Сойти в Аид и сесть в метро,

Чтобы домчаться вмиг до ФИВ’а

И крепким чаем, вместо пива,

Согреть застывшее нутро.

26 ноября 1935

* * *

Похоже ли на то, что я в Музее,

Что предо мной старинный манускрипт?

Моя не кончилась, как видно, Одиссея:

Я слышу шум морей и корабельный скрип.

Шумит, я знаю, только вентилятор,

И от него ли скрип, или перо скрипит, –

Не все ль равно, о дивный Пантократор, –

Мечты творю я сам: недаром я Пиит.

28 ноября 1935

Московский отрывок

Хожу я с другом закадычным

Вокруг московского Кремля…

Каким блужданьем необычным

Мне кажется вся жизнь моя!

Давно ль я мнил: покой немыслим,

Мне пристани не увидать.

Теперь смотрю: сном летописным

Спит вековечных башен рать…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

<Ноябрь 1935>

Княжич

Посмотрите, посмотрите ж

Вдоль Невы на Петроград, –

Говорите: это Китеж,

Обретенный Китеж-град.

Говорите, китежане:

Ты – наш княжич, город – твой.

Посмотрите: княжич ранен

Половецкою стрелой.

Долго-долго я скитался,

Из полона убежав.

Ночью – Волгой, днем – скрывался

В чаще керженских дубрав.

Не догнали половчане;

Только меткою и злой

В грудь навылет был я ранен

Половецкою стрелой.

Но не знают в вражьем стане,

Что остался княжич жить;

Никогда не перестанет

Княжич Китежу служить…

Посмотрите, посмотрите ж

Вдоль Невы на Петроград, –

Говорите: это Китеж,

Обретенный Китеж-град.

1920 15 января 1936

От имени В.К. Кюхельбекера Ю.Н. Тынянову на случай его возвращения из Парижа

Простите же, Лютеция, Секвана!

Давно мне грезится домашний мой уют.

Петрополь и Нева меня к себе зовут,

И дали вдохновенного романа

К Пенатам Пушкинским влекут.

Апрель 1936 Греческий проспект

Утро в Коктебеле

Я вышел из дому пораньше,

Взглянул, – протер глаза свои:

Султан прощается с султаншей

В вершине Сююрюкаи.

Туманом облаков летучих,

Как белоснежною чалмой,

Одеты Карадага кручи

И дремлют в тишине немой.

И бухту в изумрудном лоне

Ласкает песнью волн прибой,

И тени на Хамелеоне

Сменились дымкой голубой.

И веет утренняя влага

На безмятежный Коктебель, –

Он лег в долину Карадага,

Как в голубую колыбель.

И киммерийский профиль строгий,

Навек прикованный к скалам,

Хранит кокайские чертоги,

Доступные одним орлам.

20 июня 1936 Крым

Могила Поэта

М.С. Волошиной

Вечная память и вечный покой…

Плачет вдова над могилой родной…

Черное море шумит под горой…

Солнце последним лучом золотит

Скрывший навеки Поэта гранит.

Он Киммерию свою сторожит…

Жизни конец – и начало стихий, –

Их не вместить ни в какие стихи, –

Люди пред ними немы и глухи.

4 июля 1936 Коктебель

Из письма

Mon oncle! Не большое горе,

Что долго не писали Вы,

А горе, что, простившись с морем,

Я еду к берегам Невы,

Что от мечтательной Тавриды,

От киммерийских гор и скал,

Где волн прибой меня ласкал,

Где слышал песнь я Нереиды, –

Я возвращусь на Север мой

(А просто говоря, – домой).

2 августа 1936 Коктебель

Может ли так быть, или Праздное воображенье

По метрошке

К Ферапошке

Я приехал невзначай.

Пью внакладку

Очень сладкий,

Очень крепкий вкусный чай.

За беседой

До обеда

Быстро время пролетит.

По бульварам

Мы недаром

Нагуляли аппетит.

За бутылкой

Очень пылкий

Разгорится разговор:

Анекдоты,

И остроты,

И невинный легкий вздор.

Коль устанем, –

На диване

Подремать немудрено.

Как проснемся,

Понесемся

В гости, в театр или в кино.

Иль до ночи

Во все очи

Мы на шахматы глядим:

К пешкам прямо

Конь упрямый

Скачет, горд и невредим.

Еле-еле

Встав с постели,

Утром сядем за еду…

…Что толкую?

Жизнь такую

Я не вел и не веду.

12 декабря 1936 Москва

Волжская пастораль

Колхозница, будь милой:

Продай мне молока.

Я выбился из силы:

Иду издалека.

Устал я от неволи

Бездушных городов;

Мне хочется до боли

Приволья средь лугов.

Мне хочется уюта

Твоей простой избы;

Мне хочется, Анюта,

С тобою по грибы.

Хочу купаться в Волге

И перед вечерком,

Отдавшись думе долгой,

Следить за поплавком.

Под ивою плакучей

Хочу я встретить ночь,

От тайны звезд могучей

Хочу я изнемочь.

Колхозница, будь милой, –

Дай выпить молока.

Я выбился из силы:

Иду издалека.

Я отдохну в деревне

На волжском берегу –

И после в Углич древний

С восторгом побегу.

С улыбкою отрадной

Кувшин дает она.

Беру кувшин прохладный

И – жадно пью до дна.

Август 1937 Углич

Воскресенье в деревне

Воскресенье в деревне – день отдыха.

Накануне в избе полы моются,

И по-черному банька топится,

И крестьяне идут в баньку париться,

Чтобы пот трудовой выбить веником.

В воскресенье, чуть свет, пироги пекут,

Пироги пекут с пшенной кашею,

Пироги пекут с земляникою,

Иль с черникою-голубикою,

Со смородою или с вишеньем.

За чайком вся семья прохлаждается,

О крестьянских заботах беседуя:

С сенокосом управились вовремя,

Аржаные давно в скирды убраны,

Долгунец теребить уже начали.

Огурцы, помидоры, все овощи

Хорошо дозревают на солнышке,

Медом липовым улья полнятся,

Нагуляли жирок гуси-уточки

И к реке ковыляют вразвалочку.

Воскресенье в деревне – день отдыха.

Молодежь на реке забавляется:

Ловят рыбу, купаются, плавают.

Старики же сидят на завалинке,

На детей и на внуков любуются.

Вечерком под гармонь-балалаечку

И фокстроты, и вальсы, и полечки

Пляшут парни и девушки истово,

А потом хором песни любовные

И частушки поют дервенские.

Любо-дорого мне, горожанину,

Восхищаться картинами сельскими…

25 июля 1938 Деревня Бор на Оредеже

На концерте Буси Гольдштейна

Пальцы падают мощно на гриф,

И смычок по струнам проплывает.

Это – музыка, это – порыв.

Это в жизни не часто бывает.

Он играет, – четыре струны,

Как моря, как миры, необъятны.

Для нее – для великой страны

Родился этот юноша статный.

Он играет. Искусство его –

Это труд непрерывный, упорный.

Он величья достиг своего

Только Родины зову покорный.

Я – в тревоге. Что стало со мной?

Что ты сделал со мной, Паганини?

Захлестнуло певучей волной,

Я не знаю покоя отныне…

Ты хотел бы трудиться, как он?

Да, трудись! Каждый труд вдохновенный

Даст свой плод. Ведь таков неизменный,

Самый жизненно важный закон.

15 октября 1938

Вспоминаю

Вижу я любимый город

Из высокого окна.

Вспоминаю: там «Аврора»

Вдруг возникла на волнах,

Чтоб оплоту униженья,

Угнетенья и оков

Дать последнее сраженье

Возле невских берегов.

Вижу я счастливый город

Из высокого окна.

Вспоминаю: был я молод –

(Шла двадцатая весна) –

В первый раз проник я в Зимний –

Маяковский выступал.

Там внимала новым гимнам

Восхищенная толпа.

Вижу я мой славный город

Из высокого окна.

Вспоминаю: смело, гордо

Шла Советская страна

На врагов Октябрьской славы.

Закипал народный гнев.

Бились невские заставы

На гражданской на войне.

2 ноября 1938

* * *

А.С.

Я заострил свое перо

На преждевременных утратах.

Знать, високосный год суров,

Не ждать нам радостей крылатых.

Минутой сельской тишины

Я дорожу тем суеверней,

И тем несбыточные сны

Успокоительны безмерней.

<Лето 1940>

* * *

Плещется у пристани

Невская струя.

Что так смотришь пристально,

Милая моя?

Смотришь, что замаялся

Твой сердечный друг,

Рано так состарился

От житейских мук?

Ничего, любимая, –

Жить я не устал.

Благодать незримая

С нами от Христа.

Сердце не изверилось…

30 сентября 1940

«И МЫ ХРАНИМ СТАРИННЫЙ ЛАД...»

М.Л. Гаспаров удачно заметил: «Есть поэты известные, есть забытые, есть безвестные». Известные никуда от нас не уходили, даже если их запрещали; забытых возвращали потомки. Хуже всего пришлось безвестным, зачастую не уступавшим по таланту тем, «кому быть живым и хвалимым». Борис Коплан – из их числа.

Автор этой книги родился 22 июля (4 августа нового стиля) 1898 г. в Санкт-Петербурге в мещанской семье караима-скорняка. По настоянию матери Марии Андреевны Клещенко был крещен и остался православным христианином до конца жизни. Интеллигент в первом поколении, Борис Иванович получил начальное образование в городском училище (к сожалению, неизвестно в каком), среднее – в 9-й (Введенской) гимназии Императора Петра Великого, носившей это имя с 1913 г. Окончив гимназию в 1917 г. с золотой медалью, Коплан в том же году поступил на историко-филологический факультет Петроградского университета. Он специализировался на истории русской литературы XVIII века, но сохранившиеся конспекты пестрят фамилиями выдающихся ученых разных специальностей: Л.В. Щерба, С.Ф. Платонов, Н.О. Лосский, Ф.Ф. Зелинский, А.И. Введенский, А.К. Бороздин и другие[*]. Уже в студенческие годы Коплан работал библиологом в Книжной палате (1919–1920), а позднее принял участие в сборнике памяти ее основателя С.А. Венгерова, преподавал историю русской литературы в трудовой школе им. В.Г. Белинского (1920–1924). По окончании университета в 1921 г. он был оставлен при кафедре русского языка и литературы «для подготовки к профессорской деятельности» (т.е. в аспирантуре) и некоторое время работал научным сотрудником созданного в 1921 г. при университете Исследовательского института сравнительного изучения литератур и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ), которому в 1923 г. было присвоено имя А.Н. Веселовского. В 1919 г. в жизни Бориса Ивановича произошли два события, имевших особое значение: он поступил на службу в Рукописное отделение Пушкинского Дома при Российской академии наук, как только были утверждены новое Положение об этом учреждении и его штаты, на должность ученого хранителя[*] и начал писать стихи.

В филологической ипостаси Коплана нельзя считать полностью забытым, хотя из трех подготовленных им монографий – о Николае Львове (закончена в 1928 г.)[*], Федоре Каржавине (закончена в 1932 г., доработана в 1934 г.)[*] и Иване Крылове (закончена в 1941 г.)[*] – в свет не вышла ни одна, а только положенные в основу первой и третьей статьи. Результаты его разысканий были использованы исследователями позднейших поколений, хотя не все из них ссылались на первооткрывателя. Как историк литературы Коплан – кроме перечисленных выше авторов – писал о Пушкине, Капнисте, Хераскове, семье Бакуниных, готовил к печати и комментировал их тексты. Начиная с 1921 г. он публиковал в изданиях Пушкинского Дома и других научных учреждений сочинения и письма Жуковского, Милонова, Некрасова, Короленко[*]. Если его историко-литературные работы будут переизданы, вклад Бориса Ивановича в науку станет очевидным.

По долгу службы он также составил описание «пушкинодомских» материалов XVIII века в 11 томах, использовавшееся на протяжении многих десятилетий и до сих пор не потерявшее значения. «Записи в нем произведены в алфавитном порядке с обозначением чинов, званий, должностей или профессиональной принадлежности авторов, часто с указанием дат рождения и смерти, в том числе месяца и дня. Среди разных сведений в каталоге иногда можно найти данные о месте публикации документа, пояснения об авторе (преимущественно биографического характера) и даже литературу о нем… Кроме архивных здесь учтены и библиотечные материалы: например, в каталоге отражены все хранившиеся в то время в библиотеке книги с надписями деятелей XVIII века»[*]. Творческий подход проявился в избрании 1816 г. верхней датой описания: год смерти Державина определил конец «осьмнадцатого столетия» не как календарного века, но как этапа в истории литературы. Не случайно в 1924 г. именно Коплану было поручено написать о Рукописном отделении для «исторического очерка и путеводителя» по Пушкинскому Дому, издание которого было приурочено к 200-летию Академии наук.

Борис Иванович любил Пушкинский Дом, который до переезда в 1927 г. в здание бывшей главной Морской таможни на набережной Макарова на Васильевском острове располагался сначала в перегороженном шкафами Большом конференц-зале главного здания Академии наук, «под сенью диплодока» (выражение самого Коплана) – слепка со скелета динозавра, который нигде больше не помещался, а затем в здании бывших таможенных складов на Тифлисской улице. Это видно и из его стихов, среди адресатов посвящений которых много «пушкинодомцев»: А.А. Достоевский, В.Д. Комарова («Вл. Каренин»), М.Д. Беляев.

В старинных комнатах мы шутим иногда,

Благоговенья к ним исполненные дети.

Нет ничего для нас отраднее на свете,

Как вспоминать минувшие года

Не нашей жизни, нет. – Столетьем отдаленны,

Мы возвращаемся в мечтах, как наяву,

В век Александровский, священный, просвещенный…

«Безграничная любовь и преданность Пушкинскому Дому была, кажется, основной чертой его характера и составляла смысл его жизни, – вспоминал о бывшем сослуживце Н.В. Измайлов. – Очень маленького роста, с большими черными глазами, он всегда был в работе, всегда радел об интересах Дома. Вскоре он стал его секретарем, сохраняя звание ученого хранителя, а так как ученого секретаря в Пушкинском Доме по штату не было, писался на бумагах “ученый хранитель-секретарь”»[*].

Самые ранние из сохранившихся поэтических опытов Бориса Ивановича датированы 1919 г. С 1921 г. и до конца 1930-х годов он записывал их в тетрадь, озаглавленную «Стихотворения Б. Коплана»[*], которая чудом пережила два ареста, ссылку и смерть владельца и его семьи. Она положена в основу настоящего издания вместе с единственным прижизненным сборником «Стансы Бориса Коплана», отпечатанным в 1923 г. в Академической типографии тиражом 1000 экземпляров на средства автора и при содействии его старшего друга и коллеги по Рукописному отделению И.А. Кубасова. «Между ним и Копланом, – вспоминал Измайлов, – шла многие годы дружеская, юмористическая «переписка» в стихах, очень забавная, а иной раз и очень серьезная под юмористической оболочкой. Но переписка эта, к сожалению, не сохранилась». На протяжении нескольких лет Борис Иванович дарил книжечку друзьям[*] и разносил по редакциям[*] и магазинам, однако ни одного отклика на нее не выявлено, кроме беглого упоминания у Измайлова о попытке автора «воссоздавать в русской просодии трудные античные метры». Интересно, что ни одно из стихотворений «Стансов» не вошло в рукописный сборник; автографы их неизвестны.

Коплан начал записывать стихотворения в тетрадь примерно тогда, когда познакомился со своей будущей женой – Софьей Алексеевной Шахматовой (1901–1942), «такой же маленькой ростом и серьезной, как и он сам», дочерью академика А.А. Шахматова, занятия которого он посещал в университете[*]. Знакомство состоялось в хоре университетской церкви, где оба пели. Позднее Борис Иванович, которого друзья тогда называли просто «Боб», был регентом хора «малой» университетской церкви Всех Святых в земле Российской просиявших, переместившейся из здания Двенадцати коллегий в квартиру покойного академика И.И. Срезневского (Биржевая линия, дом 8, кв. 1), где она действовала до 1924 г.; ее настоятелем был протоиерей Николай Кириллович Чуков (будущий митрополит Ленинградский и Новгородский Григорий), затем священномученик Владимир Константинович Лозина-Лозинский, брат поэта Алексея Лозины-Лозинского[*]. Так что «Псалмы читаю пред налоем…» – это не метафора.

Молодые люди были и коллегами по Пушкинскому Дому. Софья Алексеевна служила там с 1920 г. научным сотрудником, а с 1924 г., когда окончила факультет общественных наук этнолого-лингвистического отделения Ленинградского университета (как поменялись все названия!), ученым хранителем. 28 мая 1923 г. они поженились и поселились в квартире Копланов на Петроградской стороне (ул. Гулярная (ныне Лизы Чайкиной), дом 23, кв. 6). В июле-августе молодожены совершили путешествие на Волгу, посетив бывшее имение Шахматовых Губаревка, которое ученый считал своей родиной, хотя появился на свет в Нарве. Здесь росла и его дочь, от имени которой Коплан написал поэму «Воспоминания в Губаревке». 30 декабря 1925 г. у них родился сын Алексей.

«Это была прекрасная супружеская пара», – вспоминал Измайлов. Супруги очень любили друг друга, что видно из дневника Софьи Алексеевны, который она вела, порой со значительными перерывами, в 1926–1940 гг.[*] Несмотря на камерность и даже интимность многих страниц, он заслуживает хотя бы частичной публикации. Наиболее подробные записи относятся к 1926–1929 гг., до первого ареста мужа, и к 1931–1933 гг., периоду его ссылки. Судя по ним, Копланы, внешнюю сторону жизни которых можно определить выражением «скромно, но достойно»[*], старались дистанцироваться от «будней советской недели». Замкнутый от природы, Борис Иванович с головой ушел в работу, а круг его личного и эпистолярного общения определялся преимущественно профессиональными интересами. Кроме упомянутых выше это «пушкинодомцы» во главе со старшим ученым хранителем и «домовым» Б.Л. Модзалевским, московские музейщики и архивисты Н.И. Тютчев, К.В. Пигарев, Н.В. Арнольд, А.Н. Греч, киевский библиограф В.И. Маслов, свидетели прошлого вроде А.Ф. Кони и С.Д. Дрожжина, которые через него передавали в Пушкинский Дом свои архивы или материалы из них[*]. Ни с «формалистами», ни с «марксистами» он почти не общался. Неотъемлемая часть жизни – книги любимых поэтов, гравюры и рукописи. Недаром на экслибрисе Коплана приведена пушкинская фраза о книгах: «Со мной они живут»[*].

А дома что? В старинных переплетах

Столетием взлелеянные томы,

И на столе рабочий беспорядок,

И по стенам старинные портреты,

Дневная и ночная тишина.

Другой отдушиной стали стихи. После молчания, которым были встречены «Стансы», Борис Иванович, похоже, не прилагал усилий к публикации плодов своей музы, хотя иногда записывал их в альбомы знакомых. То, что он писал, было публикабельно до второй половины, если не до конца 1920-х. Влияние любимых поэтов конца XVIII – начала XIX веков здесь почти не чувствуется, влияние современников тоже. Исключение – Блок, которому посвящено первое стихотворение «Стансов» «Кладбище над морем»; перепечатанное в 1982 г. в «блоковском» томе «Литературного наследства» в подборке «Блок в поэзии его современников», оно стало первой посмертной публикацией стихов Бориса Ивановича. «Прав Коплан: из современных поэтов он (Блок – В.М.) – “единственный”», – записала в дневнике в ночь с 20 на 21 августа 1921 г. его сослуживица Е.П. Казанович – та самая, по просьбе которой Александр Александрович в начале того же года написал знаменитое стихотворение «Пушкинскому Дому»[*].

Во второй половине 1920-х годов Коплан часто ездил в командировки на розыски материалов для Пушкинского Дома. В августе-сентябре 1926 г. он побывал в Твери, Торжке, Новоторжском и Старицком уездах, разыскивая архив и библиотеку Львовых; в феврале 1928 г. в Москве (с заездом в Мураново), откуда привез подлинное письмо Пушкина; в сентябре-октябре того же года – в Казани, Ульяновске и Самаре, собрав много документов, а также в Тверской губернии, где в деревне Низовка проживал поэт С.Д. Дрожжин, завещавший Пушкинскому Дому свой архив; во второй половине декабря 1928 г. – в Торжке и Твери, откуда в канун нового года привез сборник стихотворений Пушкина 1829 г. с дарственной надписью Е.Н. Ушаковой; в сентябре-октябре 1929 г. – в Казани, Ульяновске и Самаре, где исследовал обширный архив Аксаковых, в итоге приобретенный Пушкинским Домом[*]. «Прощай, Волга! Я видел тебя и утром, и вечером, и ночью – и всегда ты красавица: многоводная с многоцветными берегами»[*]. Во время поездок Борис Иванович почти ежедневно писал жене, и эти письма, исполненные искренней любви и трогательной заботы, «новую Элоизу» ХХ века следовало бы издать в наше несентиментальное время. Но это еще и переписка двух ученых, живущих близкими профессиональными интересами. Потом Софья Алексеевна на основании этих писем составляла для мужа служебные отчеты.

Шахматовы не сразу приняли зятя «из простых». Однако Е.А. Масальская, сестра и биограф академика, писала 22 марта 1932 г. В.Д. Бонч-Бруевичу: «Сонечка была любимицей отца и вызывает всеобщее восхищение, а Борис Иванович сумел даже покорить свою тещу и стать искренно любимым зятем»[*]. Софья Алексеевна, в свою очередь, не ладила с властной свекровью. «Помни, моя женушка, – писал ей муж 10 октября 1929 г. из Ульяновска, – мы с тобой – вдвоем; нам не на кого рассчитывать, кроме как на самих себя; вся наша сила – в крепкой, сознательной любви друг к другу… Мы с тобою замкнемся в нашей дружбе, которой нам с тобой будет всегда достаточно для перенесения и обид, и непонимания, и внешних разочарований. Кто отнимет от нас эту дружбу, побеждающую уныние? Никто».

За этими словами память о единственной, насколько известно, туче, омрачившей семейное счастье, – «увлечении» Софьи Алексеевны зимой 1928/29 гг. историком литературы С.П. Шестериковым, перебравшимся в Ленинград из Одессы. Даже десять лет спустя М.А. Цявловский говорил своей ученице К.П. Богаевской про Шестерикова: «Когда он приедет в Москву, вы обязательно в него влюбитесь – красив, молод (на пять лет моложе Коплана – В.М.), пушкинист, библиограф, и в Соловках был»[*] (так и вышло). Исполняя волю Б.Л. Модзалевского, скончавшегося 3 апреля 1928 г., Коплан – написавший очерк деятельности покойного учителя к заседанию Академии наук в годовщину его смерти – пригласил Шестерикова на работу в Пушкинский Дом, о чем тот давно мечтал. К апрелю 1929 г. отношения в семье накалились настолько, что глубоко верующий Борис Иванович даже подумывал о самоубийстве, чтобы вернуть жене «свободу». Однако мир был восстановлен. 29 апреля, в день рождении Софьи Алексеевны, супруги вместе написали стихотворение «Друг другу» (ее текст выделен курсивом):

Откройся мне, мой любимый,

Горячих слез не таи.

Ведь мы с тобой неделимы,

Твои страданья – мои.

Лишь призрак вставал меж нами,

Но он, бессильный, поник.

И солнечными лучами

Годами, годами, годами

Пусть твой озаряется лик.

«Один только папа понимал меня до конца. И Борисик – мой единственный друг», – записала она 25 ноября 1929 г.

30 марта 1930 г. Коплан подарил «призраку» оттиск своей статьи 1928 г. о портретах Львова работы Д.Г. Левицкого с многозначительной надписью: «Ученому библиографу Сергею Петровичу Шестерикову в память пушкинодомской годины 192[9] г. от составителя сей замет[ки]. 30.0.30. Б.К.»[*]. О какой «године» идет речь? Полагаю, что о разгроме Пушкинского Дома в ходе печально известного «академического дела», по которому был осужден его директор академик С.Ф. Платонов и многие сотрудники. В июле-августе 1929 г. начался «пересмотр личного состава» Академии, проводившийся комиссией Ю.П. Фигатнера. 15 августа 1929 г. И.А. Кубасов, после смерти Модзалевского единогласно избранный старшим ученым хранителем и ставший фактическим «хозяином» Пушкинского Дома, сообщил находившемуся в отпуске Платонову о «допросах» комиссии, на которые в числе прочих «тягали» Копланов – пока без последствий[*]. «Вся наша, казалось, дружная семья распалась, разложилась, – писала Софья Алексеевна мужу 9 октября 1929 г., имея в виду Пушкинский Дом, а не их собственный. – Какие-то глупые враждебные партии, шушукания из-за угла». Приведенные выше слова Бориса Ивановича из письма к жене тоже относятся не только к личным проблемам. 22 ноября, вскоре после возвращения из командировки, он был уволен с работы, а в ночь на 1 декабря арестован.

Родные сразу же начали хлопотать. Софья Алексеевна попросила о помощи друга покойного отца – академика С.Ф. Ольденбурга, к которому, как видно из ее дневника, с детства относилась с обожанием. Ольденбург был снят с должности непременного секретаря Академии наук, которую занимал четверть века, но по-прежнему располагал заметным влиянием. Академия наук уже за день до официального приказа об увольнении обратилась к директору Публичной библиотеки академику Н.Я. Марру с просьбой предоставить Борису Ивановичу работу. «Старорежимные академические сотрудники не могли сопротивляться прямым указаниям безумного сталинского режима, – заметила в этой связи Т.Г. Иванова, – но даже в его условиях не отворачивались от тех, на кого устремлялась немилость властей»[*]. Мать Мария Андреевна написала не очень грамотное, но трогательное письмо Дрожжину, с которым сын переписывался. Этот «человеческий документ» я приведу полностью, с соблюдением орфографии и пунктуации оригинала:

3 января 1930 г.

Дорогой и Глубоко Увожаемый

Спиридон Дмитриевич!

Вы удивлены, получив незнакомое письмо? Пишет Вам Бориса Ивановича Мама, Полна душевной Скорби по нем. Его с нами в данное время нет. Получив Ваше доброе письмо, я его прочитала, и мне захотелось Вам сомой на него ответить. Все что случилось в А[кадемии] Н[аук] Бориса Ивановича, очень и очень его каснулось. Но не по заслугам. Со службы он был снят в конце Ноября и вот уже второй Месяц, как его нет дома. Душа моя надрывается по нем. Кого просить, к кому обратиться не знаю? Те люди которые его удолили, они совсем его не знают, и всех заслуг его по службе Совершенно они не знают. Всей душой всеми мыслями мой сын был поглащен своей службой, своим любимым делом. И вот теперь Ваш Се<р>дечный Поэт больно страдает. Не имея за собой никакой вины. После снятия его со службы Борис Иванович Получил от Директора Академика Сакулина Удостоверение, которое я Вам посылаю в Письме. Вы Сами убедитесь, Можно ли и Нужно ли так с ним поступить. За что? Совершенно Нивчем не виноват, верьте мне я Вам говорю не потому это что я мать. Простите меня если я Вас обеспокоила своим письмом. И буду просить Вас написать о том, что Вы получили мое письмо. Софья Алексеевна Вам шлет поклон она тоже немало страдает бедняжка, а Алеша мой внук все ждет своего папу.

Желаю Вам здоровья

Остаюсь Мария Андреевна

Клещенко-Коплан

Адрес Ленинград Гулерная дом 23 кв. 6[*].

3 марта 1930 г. произошло чудо: следствие продолжалось, но Коплана выпустили, хотя и не восстановили на работе. Через 15 дней Мария Андреевна снова написала Дрожжину; хлопотал поэт за своего знакомого или нет, мы не знаем:

18 марта 1930 г.

Глубоко Уважаемый

Спиридон Дмитриевич!

Пишу Вам спустя целых два месяца после того, как получила в ответ на мое Ваше доброе и душевное письмо. Сын мой Борис Иванович в данное время к моей величайшей радости пока (выделено мной. – В.М.) дома. Вернулся он бедняга домой на четвертый месяц, с больной и расстроенной душой и сам все еще никак не может собраться Вам написать. Он шлет Вам свой сердечный привет. Напишите нам! Как Ваше теперь здоровье? Будем рады получить Ваше Письмецо.

Софья Алексеевна кланяется Вам и Алеша мой Внук Вас целует. Остаюсь с душевным Пожеланием Вам побольше здоровья.

Мария Андреевна Коплан.

Адрес Ленинград Гулярная дом 23 кв. 6[*].

Понимая временный характер свободы, он вместе с женой спешно заканчивал работу над книгой «Алексей Александрович Шахматов. (Биографические материалы)», вышедшей в том же году. Только в июле он, благодаря помощи Кубасова, смог устроиться корректором в типографию «Красной газеты». 13 апреля Пушкинский Дом за подписью Кубасова выдал ему «очень необычный и абсолютно ненужный в других обстоятельствах документ» – письменную благодарность за содействие получению из Казанского университета подлинной рукописи «Анакреонтических песен» Державина. «Пушкинский Дом, как правило, благодарил дарителей, а не своих сотрудников, ведших переговоры с держателями материалов. Получение автографа Г.Р. Державина, при всей важности этого события, было для Пушкинского Дома достаточно обычным актом. Содействие Б.И. Коплана передаче рукописи в Пушкинский Дом в биографии самого ученого, способствовавшего пополнению Рукописного отдела сотнями историко-культурных документов, также не было чем-то из ряда вон выходящим. Выражая Б.И. Коплану, отторгнутому от Пушкинского Дома, благодарность за державинский автограф, коллеги хотели выразить ему свою моральную поддержку. Однако эта поддержка не могла оградить Б.И. Коплана от последовавшего ареста»[*].

За Борисом Ивановичем снова пришли в первой половине октября (17 июля взяли Шестерикова). «Полное крушение прежней жизни и всего Пушкинского Дома», – записала Софья Алексеевна 12 января 1931 г., перечислив свидания с мужем: «Итак, 5-й месяц… Видела впервые на личном свидании при следователе 8/XII. Затем на общих (с другими подследственными и их родственниками. – В.М.): 30/XII, 6/I; 3/II – я с Алешей, 10/II – мы втроем».

Коплан был включен в группу подследственных, чье дело выделили в отдельное производство от «дела Платонова», вместе с М.Д. Беляевым, А.А. Достоевским, В.В. Гельмерсеном, Б.М. Энгельгардтом, М.Д. Приселковым, А.И. Заозерским и другими (всего 33 человека). Они обвинялись «в систематической агитации и пропаганде программно-политических установок «Всенародного союза борьбы за возрождение свободной России», содержащих призыв к реставрации помещичье-капиталистического строя и установлению монархического образа правления»[*]. Подробностей следствия в отношении Коплана мы не знаем – в том числе, как он вел себя на допросах и кто оговорил его. Припомнили ему и церковный хор: «Когда Мосевич (следователь. – В.М.) спросил: как мог набожный Платонов пригласить заведовать отделением Пушкинского Дома еврея Коплана, то получил ответ: «Какой он еврей: женат на дочери покойного академика Шахматова и великим постом в церкви в стихаре читает на клиросе». После этого Коплан получил пять лет концлагеря»[*].

Дело было сфальсифицировано, что понимали и следователи, и подследственные. Приговор оказался настоящим: в марте 1931 г. Борис Иванович был приговорен к заключению в исправительно-трудовой лагерь сроком на 5 лет и отправлен на лесоповал в Карелию, в Шавань (ныне – населенный пункт в составе Идельского сельского поселения Сегежского района Республики Карелия). Там он снова начал писать стихи, оставленные в канун первого ареста.

Не прекращавшая хлопот жена добилась свиданий с ним в лагере в Шавани, где провела 8–14 мая, на строительстве Дубровской дамбы Беломорско-Балтийского канала (8–18 сентября), и, наконец, в Ленинграде 20 ноября, куда мужа прислали для пересмотра дела. Усилия дали результат: заключение в ИТЛ заменили двумя годами ссылки «на поселение» в Ульяновск, куда Борис Иванович прибыл 23 ноября 1931 г. 18 декабря к нему присоединились жена и сын. Софье Алексеевне пришлось уйти из Пушкинского Дома. Летом ее попытались уволить за «прогул» (хотя она оформила отпуск без содержания), но она решительно написала непременному секретарю Академии наук В.П. Волгину: «Как раз в разгар последних (хлопот. – Прим. публ.) я получила от АН требование немедленно вернуться на службу. Но так как от исхода дела, которое я начала и которое, в своем производстве, требовало моего присутствия в Москве, зависела участь всей моей семьи, я сочла преступным для себя, как для жены и матери, оставить это дело на полдороге»[*]. В итоге причиной увольнения был назван «некриминальный» с точки зрения трудового законодательства переезд на новое место жительства.

После всего пережитого с начала «академического дела» Копланы встретили ссылку с облегчением. «Чувство несказанной свободы и небывалого счастья, – записала Софья Алексеевна 7 февраля 1932 г. – В Ленинград не тянет, слишком много тяжелого я там перенесла». Сбылась, хоть и не по своей воле, мечта из поэмы «Малинники» о «тихой жизни без тревог, среди проселочных дорог». 19 января 1932 г. Борис Иванович поступил статистиком на крахмальный завод, стараясь находить в новой ситуации положительные моменты:

Всё разумно в подлунной природе:

Оттого я и духом не пал,

И служу на крахмальном заводе,

И не сетую: жизнь глупа.

Несмотря на занятость «службой», бытовые трудности и оторванность от архивов и библиотек, он закончил книгу о Каржавине, посвятив ее «с любовью и радостью солнечному другу моему Софьюшке, зимой 1931 года вернувшей меня к этому труду, начатому и прерванному в 1929 году в Ленинграде и оконченному в 1932 году в Ульяновске-Симбирске»[*]. Ссыльному ученому помогал, в том числе материально, В.Д. Бонч-Бруевич, занятый в то время подготовкой создания литературного музея в Москве. «Признательна Вам очень за Ваше внимание к “птенчикам”, как называем мы милых симбирян, – писала ему Е.А. Масальская о племяннице и ее муже 22 марта 1932 г. – Они оба пишут, что блаженствуют в своем уединении, и ссылаются также, как на утешение, на Ваши письма и задания»[*]. К сожалению, их письма из ссылки нам неизвестны.

Возобновились привычные семейные чтения вслух и музицирование (Коплан неплохо играл на скрипке), хождения в кино и театр. Снова полились стихи. Общение сократилось, но не иссякло. Важное место в нем заняли Н.Н. Столов и Ф.И. Витязев. Уроженец Симбирска, Столов был на шесть лет старше Коплана. Они познакомились в 1928 г., когда Борис Иванович по делам Пушкинского Дома приезжал в Ульяновск. Думаю, именно при содействии Столова Коплан получил архив местного литератора Н.Н. Ильина (Нилли). Николай Николаевич преподавал русскую литературу на рабфаке, но в 1920–1926 гг. был одним из организаторов библиотечного дела в родном городе, а в 1928 г. выпустил первый и пока единственный справочник по истории периодической печати края[*]. Им было о чем поговорить.

Ферапонт Иванович Седенко был известен не только как историк, библиограф и издатель, но и как социалист-революционер «Петр Витязев»[*]. Арестованный 25 апреля 1930 г. как «бывший эсер», он с конца 1931 г. отбывал ссылку в Нижнем Новгороде, но часто бывал в Ульяновске, где, видимо, и познакомился с Копланом. Несмотря на 12 лет разницы в возрасте, между ними установились приятельские отношения: Борис Иванович подарил старшему другу оттиск своей работы о Модзалевском с инскриптом «Ферапонтику – дивному товарищу»[*], а в домашних шуточных стихах называл его «ФИВом» или вовсе «Ферапошкой». Отметив «содержательные рассказы Ферапонта», Софья Алексеевна оставила в дневнике его портрет: «Взгляд пронзительный, умный; улыбка – очаровательная, освещающая все лицо и глаза… Говорит мастерски и увлекательно, но любит, чтобы его слушали, затаив дыхание; сам же принадлежит к типу людей, не любящих слушать других… Действительно интересный человек с огромным кругозором и диапазоном дружеских связей и встреч. Говорил: существует нечто бессознательное, подсознательное в отношениях людей между собой; это и придает жизни красоту, без этого жизнь была бы мертва. «Глубинный» человек, человек огромной духовной культуры, духовной жизни».

«Идиллия» продолжалась недолго. 2 октября 1932 г. власти объявили Коплану, что он не может более оставаться в Ульяновске и должен провести оставшуюся часть ссылки в гораздо более провинциальном Мелекессе (ныне Димитровград). Хлопоты не помогли, и через неделю семье пришлось обосноваться на новом месте – в крестьянской избе за чертой города. С 20 октября Борис Иванович работал информатором (техническим секретарем, а не то, что можно подумать) в организационном отделе местного райисполкома. Софья Алексеевна пыталась утешить взволнованных родственников, что видно из писем ее тетки Бонч-Бруевичу: «Я знаю, что симбиряне вас опять беспокоили, взволнованные неожиданным переездом в Мелекесс; волновались и мы за них, но теперь они там устроились, успокоились, и мы уверены, что им там даже будет лучше, чем в Ульяновске» (5 ноября); «Сонечка пишет из Мелекесса совершенно покойные письма, а Борис Иванович в стихах уже и воспевает свою жизнь в Мелекессе» (4 декабря)[*].

На деле ситуация была хуже. «Боря очень утомляется, и настроение у него тяжелое, – записала жена 26 января 1933 г. – На службе атмосфера неприятная, трудная, работа нервная». К счастью, ее удалось сменить на более привычную: с 21 марта он стал библиотекарем и секретарем учебной части местного педагогического рабфака. С 18 по 22 июля в Мелекессе гостили Витязев и Столов. Последний год ссылки дался Коплану особенно трудно из-за переживаний, удастся ли получить «чистый» паспорт и вернуться в Ленинград. В начале сентября Софья Алексеевна уехала в Москву ходатайствовать за мужа и сумела добиться содействия от генерального прокурора СССР И.А. Акулова и секретаря ЦИК СССР А.С. Енукидзе. Борис Иванович волновался и тосковал, что видно из стихов, но на сей раз «обошлось». В начале ноября он получил паспорт без «минусов», 5 ноября выехал из Мелекесса, 6–10 ноября провел в Москве у Витязева, ссылка которого закончилась в июле того же года, и 11 ноября вернулся в Ленинград.

Коплан снова обосновался в квартире на Гулярной, где продолжали жить его мать и младший брат Сергей Иванович Коплан-Дикс, ученый-гидрограф, с которым он никогда не был близок. С осени 1934 г. там подолгу жил двоюродный брат Бориса Ивановича (племянник его матери) А.Л. Клещенко. 23 года разницы в возрасте и разность характеров: в 11 лет Анатолий решил бежать в Америку, но попал в Молдавию и почти год кочевал с цыганским табором – не способствовали близости. Ближайшим другом юноши стал некогда «комсомольский», а в ту пору «богемный» поэт Б.П. Корнилов, но именно «общаясь с Копланом, Клещенко на всю жизнь воспринял каноны культуры стиха, приобрел широкие познания в русской и мировой литературе»[*].

Постоянной работы в Ленинграде для человека с «политической» судимостью не нашлось, но возможность литературного заработка существовала. В.М. Саянов предложил ему подготовить издание басен Крылова для «Библиотеки поэта», членом редколлегии которой состоял. Вместе они уже работали над «дедушкой Крыловым» в 1930 г., но в однотомнике, вышедшем годом позже с предисловием Саянова, фамилия находившегося в заключении редактора была замазана типографской краской (гранки этого издания Софья Алексеевна читала во время первого ареста мужа). Для двухтомника Крылова в «большой серии» Коплан подготовил и прокомментировал тексты басен и написал статью о них. Первый том вышел в 1935 г., второй – куда по соображениям объема были перенесены комментарии к басням – в 1937 г.; в 1936 г. появился томик «малой серии». Для выпущенного в ней же в том же году сборника «Поэты XVIII века» Борис Иванович сделал подборки Попова, Хемницера и Капниста. Думаю, именно эти гонорары позволили ему в 1936 г. в первый и, насколько известно, единственный раз съездить с семьей «к теплому морю» – в Коктебель. В остальные годы они проводили лето в деревне – обычно в Ленинградской или Тверской областях. Софья Алексеевна по возвращении из ссылки некоторое время служила библиотекарем в Ленинградском отделении ЦНИИ педагогики, а потом ушла на «вольные хлеба», работая по договору в Архиве Академии наук и в Институте востоковедения.

Во всех перечисленных литературных проектах участвовал давний знакомый Коплана Г.А. Гуковский; вместе они также подготовили «массовый» однотомник басен Крылова, выдержавший до войны несколько изданий. Гуковский привлек Бориса Ивановича к сотрудничеству с Институтом русской литературы (как стал называться Пушкинский Дом после «великого перелома») в рамках возглавлявшейся им с 1934 г. группы по изучению русской литературы XVIII века. «Рад был узнать, – писал Коплану 3 ноября 1936 г. из Киева В.И. Маслов, – что Вы снова стали к близки к б(ывшему) Пушкинскому Дому и работаете там на договорных началах»[*].

Тем не менее, Коплан оказался на периферии научного мира, не имея ни постоянной работы, ни ученой степени, ни отдельных книг. Основатель Государственного литературного музея Бонч-Бруевич купил рукопись монографии о Львове и планировал издать ее в серии «Летописи ГЛМ», но этот проект, как и многие другие планы энергичного директора, остался неосуществленным. Книга о Каржавине также не увидела свет, несмотря на рекомендацию Я.Л. Барскова. Спрос на историко-литературные работы традиционного академического типа стремительно падал, а писать в модном «социологическом» духе Борис Иванович, судя по материалам его архива, даже не пытался. Оставалась «техническая» работа: подготовка текстов и комментирование – на которую в литературных, да отчасти и в научных кругах многие смотрели как на нечто второстепенное, если не второсортное. Коплан также участвовал в «академическом» полном собрании сочинений Пушкина, подготовив для него «Заметки при чтении «Описания земли Камчатки» С.П. Крашенинникова» (Т. 10) и «Заметки по русской истории XVIII века» (Т. 11); второй том вышел уже после войны, с его фамилией в траурной рамке – видимо, последний арест в 1941 г. был забыт. Случались и разовые заказы вроде библиографических справок «Демидовы на Урале», «Пугачевское восстание» и даже «Герой Советского Союза П.П. Ширшов»[*].

«Плюсом» работ для ИРЛИ и собрания сочинений Пушкина были редкие, но оплачиваемые командировки в Москву – прежде всего, в Гослитмузей[*]. Они давали возможность встретиться и отвести душу с друзьями – с Витязевым, у которого Коплан обычно останавливался, описав их времяпровождение в шуточных стихах, и Столовым, который в 1934 г., опасаясь ареста, уехал из Ульяновска и поселился в подмосковной Салтыковке, а с 1936 г. заведовал библиотекой ГЛМ. Первый был арестован и расстрелян на печально известной «Коммунарке» в 1938 г.; второй с началом Великой отечественной войны ушел в ополчение и в октябре 1941 г. погиб в бою недалеко от Киева.

В середине 1930-х годов Коплан начал сотрудничать с Ю.Н. Тыняновым, который тяжело болел и нуждался в квалифицированном помощнике. Они вместе работали над двухтомником Кюхельбекера для «большой серии» «Библиотеки поэта» и однотомником для «малой», которые увидели свет почти одновременно в 1939 г. Оба издания, за исключением вступительных статей, фактически подготовлены и прокомментированы Копланом, однако в них сказано лишь о его «ближайшем участии»[*]; в рукописях были указаны обе фамилии[*]. Одновременно с подготовкой этих изданий ученые составили проект шеститомного (вариант: четырехтомного) собрания сочинений Кюхельбекера, для которого Борис Иванович подготовил хронологическую канву и библиографию[*]. Выполнял он и разовые поручения Тынянова, когда тот отсутствовал в Ленинграде: показать Д.Д. Благому рукописи из коллекции и положить их на место или отправить книги «далекому читателю» в Армению[*].

После возвращения из ссылки Коплан все реже писал стихи, а написанное, за редкими исключениями, не отличалось особыми достоинствами. В текстах 1937–1938 гг. впервые обозначились «советские» мотивы, но настолько вымученные и неубедительные, что само их появление вызывает недоумение. Если автор, насколько можно судить по материалам архива, не пытался публиковать эти стихи, то зачем писал? На «зов сердца» это как-то не похоже… Всё большее место в тетради занимали переводы из немецких поэтов (первые, из Гёте, он сделал еще в 1923 г.). Многие из них – тексты песен Шуберта и Брамса, так что это, возможно, делалось для домашнего музицирования.

Последняя регулярная «служба» Коплана началась в 1938 г., когда он был зачислен в штат академического Института языка и мышления имени Н.Я. Марра на должность выборщика в группу по созданию Древнерусского словаря. В 1939 г. он стал его редактором, в 1940 г. – главным редактором. Казалось, жизнь налаживается, хотя в стихах лета этого года звучали тревожные ноты:

Я заострил свое перо

На преждевременных утратах.

Знать, високосный год суров,

Не ждать нам радостей крылатых.

«Никогда в жизни не чувствовала себя такой усталой. Чувствую, что за лето не отдохнула, – записала 19 сентября 1940 г. Софья Алексеевна. – Волнения и страх за Борю; ужас перед разлукой (какой?! – В.М.); я совсем не могу без него жить». В последнем из известных, неоконченном стихотворении, датированном 30 сентября того же года, он вторил ей:

Смотришь, что замаялся

Твой сердечный друг,

Рано так состарился

От житейских мук?

В профессиональном плане 1941 г. начался для Бориса Ивановича благоприятно. Весной в «большой серии» «Библиотеки поэта» вышли подготовленные им «Избранные сочинения» Капниста (первое отдельное издание в советское время), а Ленинградский университет принял к защите диссертацию «Разыскания о Крылове», которую рекомендовали Г.А. Гуковский и П.Н. Берков, сохранивший ее рукопись. Однако уже 13 февраля был арестован А.Л. Клещенко, которого 20 мая приговорили к 10 годам лагерей за «антисоветскую агитацию» (антисталинские стихи «Пей кровь, как цинандали на пирах…»), «подстрекательство к совершению террористического акта» и «организационную деятельность, направленную к совершению контрреволюционного преступления». Военная коллегия Верховного суда СССР утвердила приговор 27 июня, когда уже шла война.

Не подлежавший по возрасту призыву в армию, Коплан в июле записался в народное ополчение и был направлен на оборонные работы. В августе он вместе с коллегой по Древнерусскому словарю Г.Л. Гейермансом выразил желание эвакуироваться из Ленинграда, чтобы спасти семью. Результатом стало последнее в его жизни «дело», согласно которому Борис Иванович 7 ноября 1941 г. был арестован по статьям 59-6 и 58–10 по обвинению в «проведении антисоветской пораженческой пропаганды», а фактически как «повторник», имевший политическую судимость. Однако знавший его по работе в Институте языка и мышления А.П. Могилянский вспоминал, что Коплана арестовали уже в конце августа. «Причина – глупость как самого Коплана, так и Гейерманса. Они не понимали, что делали. Обвинение ясное: развал народного ополчения»[*].

Другой очевидец событий Д.С. Лихачев вспоминал: «Несмотря на отсутствие света, воды, радио, газет, государственная власть «наблюдала». Был арестован Г.А. Гуковский. Он что-то много под арестом наболтал, струсив, и посадил Б.И. Коплана, А.И. Никифорова. Арестовали и В.М. Жирмунского. Жирмунского и Гуковского вскоре выпустили, и они вылетели на самолете. А Коплан умер в тюрьме от голода. Дома умерла его жена – дочь А.А. Шахматова»[*]. Согласно официальной справке, Борис Иванович скончался, находясь под следствием, в 9.30 утра 9 декабря 1941 г. от «острой сердечной недостаточности», т.е. от истощения, в возрасте 43 лет. Место его последнего упокоения неизвестно.

Работавшая в Архиве Академии наук Софья Алексеевна голодала и не могла посещать столовую. Не позднее 2 января 1942 г. она написала коллегам по Архиву письмо, которое трудно читать без слез: «Дорогие товарищи. Умоляю вас, спасите нас. Мы совсем погибаем. Я совсем слегла и не могу подняться. Бабушка (М.А. Коплан-Клещенко. – В.М.) окончательно с нами измучилась и сама еле волочит ноги. Пожалуйста, будьте добры, организуйте бабушке обед из столовой… И впредь на несколько дней, если можно было бы нам помочь с обедом – это самая конкретная помощь. Потому что бабушка не выдержит всю работу по дому и за нами двумя больными. Умоляю, товарищи»[*]. 5 января 1942 г. Софья Алексеевна и 16-летний Алеша, который подавал большие надежды как астроном, умерли; оба покоятся в одной из братских могил на Серафимовском кладбище[*]. Следующие полвека Бориса Ивановича упоминали только эпизодически[*].

В заключение несколько слов о том, как готовилась эта книга. 13 января 1989 г. пишущий эти строки, в то время студент МГУ, приобрел в одном из московских букинистических магазинов отдельный оттиск статьи Коплана о Модзалевском с дарственной надписью «Ферапонтику». Почему я купил его, не ведаю; сейчас это можно объяснить «перстом судьбы». О Коплане я немного знал из примечаний к запомнившемуся мне «Кладбищу над морем» в «блоковском» томе «Литературного наследства», о «Ферапонтике» вовсе ничего – и решил разобраться. Через две недели я оказался в Ленинграде: набравшись смелости, пришел в ИРЛИ и попросил помочь. Мне посоветовали обратиться к А.П. Могилянскому; так началось десятилетнее общение со свидетелем эпохи, от которого я узнал много интересного не только о своем герое. Выяснив, что архив Коплана, чудом сохранившийся в блокаду, находится в Отделе рукописей Государственной публичной библиотеки (ныне Отдел рукописей и редких книг Российской национальной библиотеки), летом 1989 г. я приехал туда, вооруженный необходимыми «отношениями», и приступил к работе. Самой радостной находкой оказался рукописный сборник стихов, которого с момента описания фонда в 1947 г. не касалась рука исследователя. Я переписал его в надежде когда-нибудь опубликовать.

Неизвестность автора, молодость публикатора и его удаленность от литературных кругов осложняли дело. Литконсультант журнала «Искусство Ленинграда» 17 августа 1990 г. сообщил мне, возвращая рукопись, что «творчество Бориса Коплана представляет скорее исторический интерес, поскольку художественные достоинства его стихов невысоки. Это сделано грамотно, достаточно крепко с точки зрения версификации, но очень архаично, в традициях 60–70-х годов XIX века (так! – В.М.), с налетом позднейшего, уже «выдохшегося» символизма. Нет ни своего круга тем, ни своей манеры, ни индивидуальной узнаваемой интонации». Правда, так думали не все редакторы: подготовленные мной подборки стихов появились в саратовской «Волге» (1990, № 4), алма-атинском «Просторе» (1991, № 5), петербургском «Невском архиве» (Вып. III. 1997), нью-йоркском «Новом журнале» (Кн. 232. Сентябрь 2003), филадельфийском «Побережье» (Вып. 12. 2003). В 1991 г. «Советская библиография» напечатала список трудов Коплана и мою статью о нем – ее можно считать первым вариантом этого очерка[*].

В.Э. Молодяков

1991–2011

ПРИМЕЧАНИЯ

В настоящее издание вошли все известные оригинальные стихотворения Б.И. Коплана.

Составителю не удалось идентифицировать большинство адресатов посвящений, скрытых под инициалами, и найти сведения о ряде лиц, названных по фамилии.

СТАНСЫ (1923)

Печ. по первому изданию: Стансы Бориса Коплана. Пг., 1923.

С. 10. Стансы («С тобой, о друг, поем, поем…»). Гуковский Григорий Александрович (1902–1950). Историк литературы. В момент написания стихотворения студент историко-филологического факультета Петроградского университета (1918–1923). Работал в Государственном институте истории искусств (1924–1930), Коммунистическом институте журналистики (1930–1935), Институте русской литературы (1931–1941), ЛГУ (1935–1942, 1948–1949) и др. Репрессирован, умер в заключении.

СТИХОТВОРЕНИЯ (1919–1940)

В настоящий раздел включены все оригинальные тексты из рукописного сборника «Стихотворения Б. Коплана» и 4 отсутствующих в нем произведения из других источников. Авторские датировки сохранены; тексты, датированные только годом и не имеющие даты, расположены в соответствии с порядком следования в сборнике. Поскольку все посмертные публикации неизданных стихотворений Коплана подготовлены составителем, ссылки на них не приводятся; имевшиеся в них ошибки и опечатки исправлены.

С. 23. «Чтоб начертить в один присест…». Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2000 год. СПб., 2004. C. 192 – в предисловии к публикации: Письма М.Л. Гофмана к Б.Л. Модзалевскому. Часть I. (1904–1921) / Публ. Т.И. Краснобородько при участии В.Р. Гофмана; источником текста указано письмо Коплана Модзалевскому от 30 июня 1921 г. Гофман Модест Людвигович (1887–1959). Историк литературы, текстолог. Ученый хранитель Пушкинского Дома (1920–1924). В неопубликованных воспоминаниях М.Д. Беляев утверждал, что Коплан находился под влиянием Гофмана (Там же. С. 185).

С. 25. Из поэмы «Малинники». Фрагмент выделен автором; другие фрагменты и замысел поэмы неизвестны. Малинники – имение А.Н. Вульфа (1805–1881), друга Пушкина, в Старицком уезде Тверской губернии, с которым были связаны разыскания Коплана 1920-х годов.

С. 31. Осень в Петергофе. Николаев Леонид Владимирович (1878–1942). Пианист. Профессор Петербургской // Петроградской // Ленинградской консерватории (1912–1941).

С. 33. «На улице, в ночи, явилась мне она…» Потемкин Дмитрий Михайлович (1861–1942). До революции – чиновник, член совета Главного управления по делам печати. Идентифицирован предположительно.

С. 34. С.Ш.; С.А.Ш. – Софья Алексеевна Шахматова.

С. 35. Воспоминания в Губаревке. Печ. по авторизованной машинописи из конволюта материалов об А.А. Шахматове, составленного Б.И. Копланом и С.А. Коплан в середине 1920-х годов: ОРиРК РНБ. Ф. 846 (А.А. Шахматов). Ед. хр. 12. Л. 287–290.

С. 40. «Ты слышишь Лермонтовской грусти чарованье…». Печ. по автографу из альбома Д.Н. Марковича: ОРиРК РНБ. Ф. 1000. Оп. 6. Ед. хр. 23. Л. 32.

С. 43. Элегия на половину. Печ. по автографу из альбома Д.Н. Марковича: ОРиРК РНБ. Ф. 1000. Оп. 6. Ед. хр. 23. Л. 34.

С. 45. Е. Шахматовой. Шахматова Екатерина Алексеевна (1903–1942). Младшая сестра Софьи Алексеевны. Погибла в блокаду.

С. 46. Жорж Санд. Комарова Варвара Дмитриевна (урожд. Стасова; 1862–1943). Историк литературы, музыковед, писательница; автор четырехтомной монографии о Жорж Санд на французском языке, опубликованной под псевдонимом «Владимир Каренин» (1899–1926). Научный сотрудник Пушкинского Дома (1919–1924), ученый хранитель Рукописного отделения (1924–1932). Погибла в блокаду. Ноган (Ноан) – имение Жорж Санд.

С. 48. А.А. Достоевскому. Достоевский Андрей Андреевич (1863–1933). Племянник Ф.М. Достоевского; статистик-географ. Ученый секретарь Русского географического общества (1901–1914). Служил в различных советских учреждениях (1918–1923). Ученый хранитель Рукописного отделения Пушкинского Дома (1925–1930). Арестован в 1930 г. по «академическому делу», в 1931 г. освобожден.

С. 52. С польского. Источник перевода (переложения) не установлен. Беляев Михаил Дмитриевич (1884–1955). Историк литературы и искусства, архивист, музейный работник. Ученый хранитель Литературного музея Пушкинского Дома (1921–1929). Инициатор создания музея-квартиры Пушкина на Мойке 12. Арестован в 1929 г. по «академическому делу», отбывал заключение на Соловках (1931–1933) и ссылку в Ростове-Ярославском (1933–1934). С 1934 г. жил в Москве, служил в ГЛМ, позднее в Театральном музее им. А.А. Бахрушина. Автор неопубликованных воспоминаний «Пушкинский Дом и его первые обитатели», хранящихся в Рукописном отделе ИРЛИ.

С. 53. Медовая песенка. Находясь в сентябре 1926 г. в селе Арпачево, Коплан обнаружил там остатки библиотеки Львовых.

С. 56. «Природа ждет весны…». Мотовилова Мария Николаевна (1894–?). Архивист, историк литературы. Научный сотрудник Пушкинского Дома (1924–1931).

С. 57. Смерть Изадоры. Американская танцовщица Айседора Дункан (1877–1927) трагически погибла, когда ее развевающийся шарф попал в ось колеса автомобиля и, затянувшись, сломал ей шею.

С. 59. «Что может быть в жизни лучше…». Приезд Коплана в Мураново 11–12 февраля 1928 г. описан в письмах к жене (12–13 февраля). Во втором из них он процитировал это стих. и привел начало другого (неоконченного и, видимо, не сохранившегося), заметив: «Как видишь, меня разобрало искать рифму на Тютчева»:

Любуюсь узорами сучьев

На залитом солнцем снегу.

И грежу: бродил здесь и Тютчев

Один иль в семейном кругу.

С. 62. «Загорелась полночная искра…». «Падает хлопьями снег и тает на черном асфальте…». Столов Николай Николаевич (1892–1941). Библиограф, библиотечный деятель, краевед. Организатор библиотечной работы в Симбирске (1920–1926), создатель Дворца книги им. В.И. Ленина (1924), преподаватель литературы на рабфаке (1926–1934), лектор ГЛМ (1934–1936), заведующий библиотекой ГЛМ (1936–1940), заведующий библиографическим отделом Фундаментальной библиотеки общественных наук АН СССР (ныне ИНИОН РАН) (1940–1941). Погиб на фронте. Салтыковка – поселок под Москвой, где с 1934 г. жил Столов. Бонч – Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич (1873–1955). Участник революционного движения, большевик, управляющий делами Совета народных комиссаров (1917–1920); издатель (в 1908–1918 гг. руководитель издательства «Жизнь и знание»); публицист, историк религии и сектанства, мемуарист. Глава Комиссии по подготовке и организации Центрального литературного музея (1931–1933), директор Центрального музея художественной литературы, критики и публицистики (1933–1934), директор ГЛМ (1934–1940); директор Музея истории религии и атеизма АН СССР (1945–1955).

С. 69. Симбирск. I. Автор ошибся в датировке (октябрь вместо ноября), поскольку он прибыл в Симбирск (Ульяновск) 23 ноября 1931 г. III. Согласно дневнику С.А.Коплан, в стих. описано кладбище на берегу Свияги, неподалеку от крахмального завода, где служил Б.И. Коплан; они любили гулять в его окрестностях.

С. 84. «Москва. Что делать в эту пору…». «Москва. И мне теперь не рано…». Московский отрывок. Может ли так быть, или Праздное воображенье. Витязев (наст. фам. Седенко) Ферапонт Иванович (1886–1938). Участник революционного движения, социалист-революционер; историк литературы и общественной мысли, библиограф, издатель (в 1918–1926 гг. глава издательства «Колос»). В 1931–1933 гг. в ссылке в Нижнем Новгороде; позднее жил в Москве (ул. Белинского (ныне Никитский пер.), дом 5, кв. 1 – вблизи упоминаемой в стих. Тверской ул.), работал по договору в ГЛМ. Репрессирован, расстрелян.

С. 86. «Похоже ли на то, что я в Музее…». Имеется в виду ГЛМ.

С. 89. Могила Поэта. Волошина (урожд. Заболоцкая) Мария Степановна (1887–1976). Вдова М.А. Волошина, хранитель «Дома Поэта» в Коктебеле.

С. 95. На концерте Буси Гольдштейна. Гольдштейн Борис Эммануилович (выступал под именем Буся Гольдштейн) (1922–1987). Скрипач-вундеркинд, пользовавшийся в 1930-е годы мировой славой; музыкальный педагог. С 1974 г. жил в Германии.

С. 98. «Плещется у пристани…». Автограф на вложенном в сборник отдельном листе; на обороте подпись Коплана и дата: 12 сентября 1940.

* 1-й стих – из Блока.

* ОРиРК РНБ. Ф. 370 (Б.И. Коплан). Ед. хр. 1. На форзаце дарственная надпись будущей жене: «Дарю сии записки университетских лет 1917–1921 гг. верному другу моему, доброй и чуткой Софии Алексеевне Шахматовой. Правоверный филолог Б. Коплан. Во дни Великого Поста. 1923 г.»; помета рукой С.А. Шахматовой: 17/30 марта.

* Удостоверение № 106 от 10 марта 1924 г.: ОРиРК РНБ. Ф. 370. Ед. хр. 51.

* Н.А. Львов: Жизнь и труды // РГАЛИ. Ф. 244 (Б.И. Коплан). Ед. хр. 1.

* Из истории литературы и культуры второй половины XVIII века: Федор Каржавин // ОРиРК РНБ. Ф. 370. Ед. хр. 6; ранний рукописный вариант: Иван Бах, российский доктор, или Федор Васильевич Каржавин, русский американец, разных языков публичный учитель, в Кремлевской экспедиции архитекторский помощник и морской коллегии актуариус и переводчик, его жизнь, путешествия и приключения в Старом и Новом свете. 1745–1812. По опубликованным и архивным документам составил Борис Коплан // Там же. Ед. хр. 5.

* Разыскания о Крылове. Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук // Архив РАН. Ф. 1047 (П.Н. Берков). Оп. 4; сообщено В.П. Берковым.

* Список печатных работ Коплана: Советская библиография. 1991. № 6. С. 60–62 (не учтены 2 публикации).

* Баскаков В.Н. Рукописные собрания и коллекции Пушкинского Дома. Л., 1989. С. 21–22.

* Измайлов Н.В. Воспоминания о Пушкинском Доме. 1918–1928 / Публикация и комментарий Н.А. Прозоровой // Пушкинист Н.В. Измайлов в Петербурге и Оренбурге. Калуга, 2008. С. 19 (ранее: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1998–1999 год. СПб., 2003). Далее цит. и используется без дополнительных сносок.

* ОРиРК РНБ. Ф. 370. Ед. хр. 10.

* Инскрипты: «Дорогому другу Александру Сергеевичу Лапину от сочинителя. 24. XII. 1924» в собрании В.Э. Молодякова (Москва); «На строгий суд и критику другу, сотруднику и поэту Константину Антоновичу Шимкевичу сочинитель. 25 февраля» в частном собрании (Санкт-Петербург). Еще 2 экземпляра «Стансов» с инскриптами находятся в частном собрании в Москве, но их тексты остались мне недоступны.

* Экземпляр с надписью «В редакцию «Русского современника» от сочинителя. Июль 1924 г.» в ОРиРК РНБ, в составе архива М.Д. Эльзона; Эльзон М.Д. О дате смерти Б.И. Коплана // Библиография. 1992. № 3/4. С. 117.

* Коплан Б.И. Из студенческих воспоминаний об А.А. Шахматове // Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. Т. 50. 1991. № 3. С. 350–352.

* http://hram.iphil.ru/parishioners/koplan

* ОРиРК РНБ. Ф. 370. Ед. хр. 65. Далее цит. без сносок.

* После перехода Академии наук из ведения Наркомпроса РСФСР в ведение Совнаркома СССР в 1925 г. жалование ученых хранителей было повышено почти втрое: с 58 руб. до 150 руб. в месяц. По словам Н.В. Измайлова, «новые ставки были для всех нас очень чувствительны и очень отразились на нашей жизни».

* Иванова Т.Г. Рукописный отдел Пушкинского Дома. Исторический очерк. СПб., 2006. С. 60, 152

* Собрание М.П. Лепёхина (Санкт-Петербург).

* Из дневников Е.П. Казанович // Пушкинский Дом. Статьи. Документы. Библиография. Л., 1982. С. 174.

* Иванова Т.Г. Рукописный отдел Пушкинского Дома. С. 151–152, 243–244.

* Письмо жене от 16 октября 1929 г.: ОРиРК РНБ. Ф. 370. Ед. хр. 29. Л. 59об. Далее цит. без сносок.

* НИОР РГБ. Ф. 369 (В.Д. Бонч-Бруевич). Карт. 299. Ед. хр. 42. Л. 7.

* Богаевская К.П. Замечательный библиографический дар. (С.П. Шестериков по личным воспоминаниям и письмам) // Советская библиография. 1991. № 3. С. 79.

* РГБ. Основное хранение; часть надписи срезана при переплете.

* Цит. по примеч. к: Измайлов Н.В. Воспоминания о Пушкинском Доме. С. 102.

* Иванова Т.Г. Рукописный отдел Пушкинского Дома. С. 196.

* РГАЛИ. Ф. 176 (С.Д. Дрожжин). Оп. 1. Ед. хр. 255. Л. 1–2. Сообщено А.Л. Соболевым.

* Там же. Л. 3–4. Сообщено А.Л. Соболевым.

* Иванова Т.Г. Рукописный отдел Пушкинского Дома. С. 196–197.

* Академическое дело 1929–1931 гг.: Документы и материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ. Вып. I. Дело по обвинению академика С.Ф. Платонова. СПб., 1993. С. VII.

* Воспоминания С.В. Сигриста (А. Ростова) цит. по: Перченок Ф.Ф. Академия наук на «великом переломе» // Звенья. Исторический альманах. Вып. I. М., 1991. С. 215.

* Цит. по примеч. к: Измайлов Н.В. Воспоминания о Пушкинском Доме. С. 73.

* ОРиРК РНБ. Ф. 370. Ед. хр. 5. Л. 5.

* НИОР РГБ. Ф. 369. Карт. 299. Ед. хр. 42. Л. 7–8.

* Морозова В. Книжный ополченец // Мономах. Литературно-краеведческий журнал. 2008. № 1; электронная версия: http://monomax.sisadminov.net/main/view/article/672

* Везирова Л.А. Ферапонт Иванович Витязев (1886–1938) // Книга. Исследования и материалы. Сб. 53. М., 1986. С. 79–96; Ратнер А.В. Под псевдонимом «Петр Витязев» // Советская библиография. 1986. № 3. С. 55–56; «Поздно мы с вами познакомились…» (из переписки И.Ф. Масанова и Ф.И. Витязева) // Советская библиография. 1991. № 1. С. 125–132.

* Собрание В.Э. Молодякова.

* НИОР РГБ, Ф. 369. Карт. 299. Ед. хр. 42. Л. 39–39об, 41.

* Вейхман В. Поэты той поры // Урал. 2011. № 4 (http://magazines.russ.ru/ural/2011/4/v16-pr.html); биографическая справка М.П. Лепёхина: http://az-libr.ru/index.shtml?Persons&AB5/2be1875d/index.

* ОРиРК РНБ. Ф. 370. Ед. хр. 35. Л. 1.

* ОРиРК РНБ. Ф. 370. Ед. хр. 3, 9; Ф. 685. Ед. хр. 661.

* Переписка Коплана с ГЛМ (152 письма за 1933–1940 гг.) требует отдельного изучения: РГАЛИ. Ф. 612 (ГЛМ). Оп. 1. Ед. хр. 1113.

* Во втором издании «большой серии» прямо говорится о «комментариях, подготовленных Б.И. Копланом»: Кюхельбекер В.К. Избранные произведения в 2-х тт. Т. 1. М.–Л., 1967. С. 604.

* РГАЛИ. Ф. 2224 (Тынянов Ю.Н.). Ед. хр. 126–128.

* РГАЛИ. Ф. 2224. Ед. хр. 125, 131, 133, 136.

* ОРиРК РНБ. Ф. 370. Ед. хр. 44; РГАЛИ. Ф. 2224. Ед. хр. 183.

* Письмо А.П. Могилянского В.Э. Молодякову от 18 марта 1989 г.

* Лихачев Д.С. Как мы остались живы: воспоминания // Рукописи не горят. Рассказы, повести, воспоминания. СПб., 2005. С. 444 (фамилия Гуковского заменена инициалами, раскрытыми в позднейших публикациях).

* Цит. по примеч. к: Измайлов Н.В. Воспоминания о Пушкинском Доме. С. 69–70.

* Сведения о последнем аресте Б.И. Коплана, дате и обстоятельствах его смерти, а также смерти его жены и сына сообщил М.П. Лепёхин, имевший возможность ознакомиться с его следственным делом.

* Единственная справка: Бахтина В.С., Лурье А.Н. Писатели Ленинграда. 1934–1981. Л., 1982. С. 164–165.

* При его написании использованы статьи: 1) Тихий подвиг // Советская библиография. 1991. № 6; 2) История одной дружбы: Ф.И. Витязев и Б.И. Коплан (по неизданным материалам) // Книга. Исследования и материалы. Сб. 67. М., 1994 – и предисловия к перечисленным публикациям.

* Впервые публикуемые стихотворения отмечены звездочкой. (Ред.)

Content

Старинный лад
Собрание стихотворений
(1919 - 1940)

СТАНСЫ 1923

Кладбище над морем

Туман

Пушкинскому Дому

* * *

Стансы

Стилизация

Стансы

Стансы

Элегия

Элегия

Стансы

Странник

СТИХОТВОРЕНИЯ (1919–1940)

Античные двустишия

Зимние стансы

Псалом

Псалом

* * *

* * *

Романс

Из поэмы «Малинники»

* * *

* * *

Из недоконченной поэмы

Из элегии

Осень в Петергофе

Мечта

* * *

С.А.Ш.

С.Ш.

Воспоминания в Губаревке

I

II

III

* * *

К жене

Ломоносов

Элегия на половину

* * *

* * *

Е. Шахматовой

Ей же

Жорж Санд

Девичья зимняя песенка

Жемчужина

А.А. Достоевскому

Страдание

Жене

* * *

Преображение

С польского

Медовая песенка

Осенние частушки

На смерть Е.Л.П.

* * *

Смерть Изадоры

Печаль

* * *

Элегия

* * *

* * *

Жене

* * *

Детские стишки

1.

2.

3.

4.

Волжская песенка

Шавань

I

II

III

IV

V

VI

Симбирск

I

II

III

IV

V

Мелекесские ноктюрны

I

II

Зимний фрагмент

Весеннее раздумье по случаю десятилетия моей свадьбы с Софьюшкой

Вечерние тени легли

К автопортрету

Осенние пентаметры

Осенние скрипки

Из моей одиссеи

В.Н.М.

* * *

Н.Н. Столову

* * *

* * *

Московский отрывок

Княжич

От имени В.К. Кюхельбекера Ю.Н. Тынянову на случай его возвращения из Парижа

Утро в Коктебеле

Могила Поэта

Из письма

Может ли так быть, или Праздное воображенье

Волжская пастораль

Воскресенье в деревне

На концерте Буси Гольдштейна

Вспоминаю

* * *

* * *

«И МЫ ХРАНИМ СТАРИННЫЙ ЛАД...»

ПРИМЕЧАНИЯ

СТАНСЫ (1923)

СТИХОТВОРЕНИЯ (1919–1940)