Джеймс Холлис

Душевные омуты

Введение. ПОИСКИ СМЫСЛА

Мы не получаем полного осознания истины, как при божественном откровении. Мы воспринимаем ее лишь через отражение событий и символов, единичных и взаимосвязанных. Мы воспринимаем ее как некую непостижимую для нас сторону жизни и не можем избавиться от желания ее постичь.

И. В. Гете

Существует мнение, а может быть, навязчивая фантазия, что цель жизни заключается в том, чтобы найти свое счастье. Во-первых, его обещает Конституция Соединенных Штатов Америки; она обещает «жизнь, свободу и достижение счастья». Кому из нас не хотелось бы оказаться в один прекрасный день на солнечной лужайке, где можно спокойно отдохнуть без каких бы то ни было неприятностей, провести беззаботно время и почувствовать себя совершенно счастливым?

Но природа, судьба или боги направляют события совершенно иначе, развеивая эту фантазию. Западному мышлению всегда было свойственно различать то, к чему мы стремимся, и те ограничения, с которыми нам приходится сталкиваться. Для Паскаля мы были только жалкими тростинками, которым безразличная Вселенная постоянно грозила гибелью; но при этом мы были мыслящими тростинками, которые поддерживали связь с космосом. Фауст Гете заявляет о наличии у него внутри двух душ: одна цепляется за эту вращающуюся планету, а другая устремлена в небеса. Ницше напоминает нам о том прискорбном дне, когда мы узнаем, что мы не боги. Вот что пишет Уильям Хэзлитт:

Человек — единственное животное, которое смеется и плачет; ибо он — единственное животное, которое удивляется различию между тем, какими нам являются вещи и какими они должны быть[1].

Йозеф Кнехт в романе Гессе «Игра в бисер» жалуется:

О, если бы только было возможно обрести понимание… Если бы существовала догма, чтобы в нее верить. Все мимолетно и противоречиво; нигде больше нет определенности… Разве это не так?[2]

Бесконечна мольба, возносящаяся из разверзшейся пропасти между ожиданиями и реальным опытом. Человек, по-видимому, стоит перед тяжелым, но неизбежным выбором: то ли стоически выдержать страдания, связанные с существованием этой пропасти, и вести себя героически, то ли сетовать на превратности судьбы. Но юнгианская психология, а также практика ее применения, пробуждающая человека для личностного развития, предлагает иную перспективу, основанную на идее, что целью жизни является не счастье, а смысл.

В какие-то моменты жизни мы можем испытывать ощущение глубокого счастья, но это ощущение является эфемерным и не может возникнуть ни в результате усилия воли, ни вследствие слепой надежды. Юнгианская психология, как и большинство великих религиозных учений и известных мифов, на основе которых она сделала многие свои открытия, утверждает, что именно душевные омуты и бесконечные страдания становятся той почвой, в которой зарождается смысл. Еще 2500 лет тому назад Эсхил сказал, что боги вынесли людям жестокий приговор: только страдания могут привести их к мудрости.

Не испытывая страданий, через которые, согласно божескому промыслу, приобретается психологическая и духовная зрелость, человек остается неразумным, инфантильным и зависимым. Кроме того, многие наши пагубные зависимости, идеологические пристрастия и неврозы являются формой избегания страданий. Четвертая часть жителей Северной Америки — это приверженцы фундаменталистских учений; они стремятся облегчить свое жизненное странствие, принимая упрощенную черно-белую систему ценностей, духовно подчиняясь своему лидеру и проецируя, в случае необходимости, свои жизненные противоречия на окружающих людей. Другие 25–50 % жителей подвержены какой-либо зависимости, но, добившись на какое-то время устранения страха перед жизнью, они обязательно сталкиваются с ним в будущем. Оставшиеся предпочитают быть невротиками, формируя систему феноменологических защит от превратностей жизни и ударов судьбы. Такие защиты тоже порабощают душу, и человек проявляет во всех жизненных ситуациях лишь рефлекторные реакции, коренящиеся в его прошлом, но не в настоящем.

Древние говорили, что религия нужна тем, кто боится оказаться в аду; а духовность — тем, кто там уже побывал. Пока мы не увидим существующую разницу между тем, что мы жаждем испытать, и тем, что мы испытываем, пока мы осознанно не поставим перед собой цель достижения высокого уровня духовности, мы будем всегда стремиться избегать, отрицать или воображать себя жертвами, малодушными и недовольными собой и окружающими.

Идеи, устремления и практика юнгианской психологии исходят из того, что не существует залитых солнцем лугов и уютных уголков для безмятежного сна: есть душевные омуты, где большую часть жизни и пребывает наша природная сущность и где зарождаются многие значимые события нашей жизни. Именно в этих омутах формируется и крепнет душа, именно в них мы сталкиваемся не только с тяготами жизни, но и с ее достоинством, и ее глубочайшим смыслом.

Несомненно, самая глубокая ирония в искусстве исцеления заключается в искажении идеи души в психологической практике. Более ста лет тому назад была опубликована работа Фрейда и Брейера «Исследование истерии». В конце XIX в. внимание врачей было приковано к страданиям тех пациентов, которые, с одной стороны, не могли обрести состояние душевного комфорта и психического равновесия в религии, а с другой, не могли исцелиться с помощью чистой медицины. Наука о душевных страданиях людей не существовала для тех, кто все больше и больше увлекался новыми научными веяниями[3].

По мнению Юнга, психология стала развиваться последней из так называемых социальных наук, так как по существу была основана на заимствованных у них великих мифах и концепциях. В переводе с греческого psyche означает «душа» и этимологически происходит от двух слов: 1) существительного «бабочка» (таинственные, прекрасные, но мимолетные движения которой символизируют наши душевные переживания); 2) глагола «дышать» (выражающего невидимое дуновение, возникающее с рождением человека и прекращающееся в момент его смерти).

Однако вся ирония заключается в том, что современная психология часто обращается только к наблюдаемому поведению, сводится к неким статистическим моделям и структурам, подлежащим реорганизации, или к биохимическим аномалиям, требующим медикаментозного лечения. Хотя эти методы лечения достаточно важны и приносят определенную пользу, они редко учитывают самые глубинные потребности человека, т. е. смысл его жизни. Любая терапия, не затрагивающая проблемы души, в конечном счете обязательно окажется поверхностной независимо от того, какое облегчение она приносит сначала.

Юнг полагал, что невроз «в конечном счете следует понимать как страдания души, не раскрывшей своего смысла»[4]. Заметим, что он указывал не на страдание, а лишь на ощущение бессмысленности жизни, от которого невроз становится защитой. Вместе с тем Юнг считал невроз «мнимым страданием». Аутентичное страдание — это адекватная реакция на столкновение с острыми гранями бытия. В таком случае цель терапии заключается не в устранении страдания, а в его преодолении с целью достижения углубленного и расширенного сознания, способного поддерживать полярность болезненных противоположностей. Как считает Альдо Каротенуто:

Психотерапия — это не создание моделей, в соответствии с которыми человеческое страдание находит выход и получает название; психотерапия — это исследование страдания, открытие важного и надежного соответствия между внешними и внутренними событиями, которые определяют любую жизнь[5].

Юнг считал, что невроз — это не только защита от жизненных травм, но и бессознательное усилие, направленное на их исцеление. Поэтому можно было бы с уважением относиться к целям невроза, если бы не его последствия. Симптомы, таким образом, — это выражение желания исцеления. Вместо того чтобы подавлять их или вытеснять, человеку нужно понять, какая травма проявляется через них. Тогда эмоциональная травма и мотивация к ее исцелению могут внести свой вклад в расширение сознания. Каротенуто также замечает, что «сознание предпочитает справляться со своими страданиями с помощью психотерапии, а не взывать к всемогущему божеству»[6]. Такое сознание расширяет и обогащает наши представления, хотя плата за это может быть достаточно высокой.

Основная идея, одухотворяющая юнгианскую психологию, заключается в реальности бессознательного. Хотя эта идея может показаться общеизвестной, фактически она не является ядром психологических направлений, далеких от психодинамической терапии, и не является общепринятой для объяснения повседневных переживаниях большинства людей. Не многие люди, потрясенные воздействием глубинной автономной внутренней силы, способны осознать эту силу, справиться с ней или предсказать ее проявление. Таким образом, все зависимости, навязчивая одержимость и проекции комплексов, относящиеся к внутренней сфере, бессознательно переносятся на внешний мир, обременяя в равной степени и окружающих, и нас самих.

Мысль, что в каждом из нас сосредоточена огромная, мудрая и естественная энергия, должна была бы нас укреплять и успокаивать, но в действительности эта мысль часто причиняет нам беспокойство. Голос детских переживаний, ощущение ранимости, бессилия при столкновении с окружающим миром и узаконенная зависимость человека слишком хорошо нам известны и глубоко в нас внедрены, тогда как противостоящая им идея личной свободы и личной ответственности вселяет в человека робость.

Главная цель психодинамической терапии заключается в формировании у человека новой сознательной установки. То, что пугает своей силой, исцеляет своей мотивацией. Войти в контакт со своими внутренними силами вместо того, чтобы постоянно рефлекторно адаптироваться к внешним силам, усиливая тем самым самоотчуждение, — значит ощутить основу скрытой в глубине истины, природу нашей истинной сущности. В процессе таких соприкосновений с индивидуальной глубинной истиной, встречи с тем, что Юнг называет Самостью, человек ощущает связь и поддержку, необходимую для того, чтобы снизить обычный страх отвержения. Как пишет Каротенуто:

Зрелость не столько стремится к тому, чтобы избежать отвержения, сколько к тому, чтобы избежать новых иллюзий… Если мы успешно преодолеем тревогу одиночества, нам откроются новые горизонты и в конечном счете мы научимся жить независимо от других[7].

Однако, несмотря на открытое признание нашего желания независимости, значительная часть нашей жизни посвящена бегству от тревоги, связанной с честным взглядом на себя и ощущением себя нагим во Вселенной. Та культура, которую мы создали, стала всего лишь развлечением с целью избежать одиночества. Действительно, ближе всего к фантазии о бессмертии, от которой сложнее всего отказаться, является мысль о том, что существует тот, кто может нас поддержать, позаботиться о нас, — разделить с нами это пугающее странствие, которое нам предназначено.

Не стоит удивляться тому, что мы избегаем этого странствия, проецируем его на гуру и никогда не остаемся в покое наедине с самими собой.

Само по себе избегание этих жутких и мрачных состояний души становится формой страдания, ибо человеку никогда не удается расслабиться, полностью отдаться страстному желанию быть счастливым и беззаботным, ощутить легкость на сердце. Наоборот, человека неизбежно затягивает все глубже и глубже, это происходит все чаще, и ему становится все больнее. Разве это не воздействие естественного природного ритма, притоков и оттоков энергии, ее приливов и отливов? Не реагируем ли мы на смену сезонов, ежемесячные менструации, дневные биоритмы и не проводим ли мы треть своей жизни в «мире мертвых», когда засыпаем? Не тот ли это ритм естественной природы, natura naturata, natura naturans (природы, созданной природой, и природы, создающей природу)? Не является ли наличие такого ритма беззвучным посланием Екклезиаста?

Эго, наше осознанное ощущение себя, представляет собой аффективно заряженный кластер повторяющегося жизненного опыта. Это главный комплекс сознания с подвижными, податливыми и легко проницаемыми границами. Эго нам нужно для решения повседневных дел, мобилизации психической энергии и направления ее на достижение целей, для поддержания ощущения внутренней устойчивости и сохранения этого ощущения во времени, чтобы мы могли продолжать жить, переходя от одних событий и ситуаций к другим. Но главная задача Эго заключается в обеспечении безопасности, и эта задача, как известно, решается путем создания защит от выхода бессознательного материала из глубины на поверхность и от сильного воздействия внешних потоков энергии. Достигнув этой Цели, удовлетворив свое обязательное, навязчивое стремление к безопасности, Эго превращается в нервного буревестника, который бьется о жизненные преграды, трепещет, поднимает пыль, вызывая ощущение неловкости у тех, кто это видит.

С точки зрения узкого рационального взгляда на мир, его главная задача состоит в обеспечении безопасности, доминирования и прекращения конфликта. Но с точки зрения глубинной психологии, истинная роль Эго состоит в том, чтобы вести диалог с самостью и окружающим миром. Эго должно оставаться открытым, максимально сознательным и постоянно стремиться к переговорам. Юнг называл этот диалог Эго-Самость Auseinandersetzung, т. е. диалектическим взаимодействием отдельных, но взаимосвязанных сторон реальности. Идея самости как трансцендентной и непостижимой для Эго реальности — это признание не только ограничений невротического Эго, но и его места в общей структуре человеческой психики. Введенное Юнгом понятие индивидуации, идея, что цель жизни заключается в постижении тайны в процессе развития личности, — это величайшее откровение нашего времени, миф для современного человека[8].

Индивидуация побуждает Эго и самость вести между собой постоянный диалог. В процессе этого диалога в какой-то мере исцеляются расщепленные фрагменты психики. Тогда самости можно дать несколько иное, функциональное определение и назвать ее архетипом внутренней организации психики. Иными словами, самость — это деятельность психики, направленная на дальнейшее развитие личности. Можно было бы сказать, что самость само-сто-ят(ь) — ельна или что мы ощущаем ее само-стоять-ельность через свои соматические и аффективные реакции, а также через воображение и фантазии. Можно было бы назвать самость «первоосновой желаний»; это значит, что она представляет собой единство телеологического и контекстуального, единство цели и средства ее достижения. В таком случае психика или душа — это только название таинственного процесса, позволяющего нам ощущать движение к постижению смысла.

Насколько нам известно, люди — единственные существа, стремящиеся найти смысл жизни. Такое стремление зачастую болезненно, но оно является автономным, и мы не можем удержаться от того, чтобы не искать этот смысл. В строках Гете, взятых эпиграфом к этой главе, говорится, что мы никогда не сможем постичь таинство, иначе это не таинство, но мы часто ощущаем его влияние в конкретных отношениях, в метафорах сновидений и во внезапном откровении смерти. Где бы мы ни ощущали наличие глубины: в космосе, в природе, в других людях или в самих себе, — мы остаемся в пределах своей души.

Хотя Эго, стремящееся к безопасности, склонно ограничивать эту глубину догматической определенностью и расчетливой предсказуемостью, таинство, в котором мы играем лишь случайную роль, не только простирается за границы нашей способности строить планы, но и за пределы нашей способности постигать. Мы можем сохранять связь с душой только благодаря способности психики к воображению, сознательному или бессознательному, постижимому или непостижимому. Пока мы будем его искать на пути, указанном Эго, от теологии до музыки и романтической любви, нас постоянно будет увлекать вниз, в душевные омуты, в которых мы меньше всего хотим оставаться. Такие погружения свидетельствуют о том, что душа вездесуща, автономна и таинственна.

Хотя многим из нас идея души кажется слишком аморфной, нам следует помнить о ней и воздавать должное ее эфемерности и неоднозначности. Наши предки жили в одухотворенном мире; сегодня мы называем этот феномен анимизмом. (Вспомните об этом, в очередной раз постучав по дереву или произнеся «будь здоров», когда кто-то чихнет.) Каждый из нас в состоянии регресса проецирует содержание своей психики на других людей и окружающий мир. Ответ на вопрос, существует ли душа, фактически потерял свою актуальность. Однако, следуя этим путем, можно ощутить глубину, близость таинства, свидетельствующие о наличии души. Такие ощущения нам удивительно знакомы, ибо они возникают при столкновении с тем, что существует у нас внутри. Это похоже на резонанс. Подобное откликается на подобное. Бодлер мог вспомнить время, когда человек и природа составляли одно целое:

Природа — строгий храм, где строй живых колонн

Порой чуть внятный звук украдкою уронит;

Лесами символов бредет, в их чащах тонет

Смущенный человек, их взглядом умилен[9].

Я живу на расстоянии мили от побережья Атлантического океана, на которое каждое лето съезжается огромное количество людей. Они приезжают сюда не для того, чтобы спастись от жары, так как кондиционеры вполне доступны и использовать их гораздо проще, чем торчать в пробках на плотно забитых трассах или отгонять на пляже мух. Разумеется, дело не в этом, ибо при взгляде на простор океана что-то откликается у нас внутри. Это вступает в резонанс с его вселяющей трепет глубиной наша внутренняя, столь же безмерная глубина. Я живу в пяти милях от казино, находящихся в Атлантик-Сити; это место, которое ежегодно посещает множество западных туристов: их число намного больше числа посетителей Диснейленда и Биг Эппла[10]. Разумеется, здесь происходит тот же процесс: душа человека проецируется на зеленые фетровые столы и шумные сверкающие игровые автоматы. Разумеется, и здесь люди находятся в поиске мгновенной трансценденции, в ожидании мига удачи и вдохновения, мимолетной встречи с Другим. То, что человек ищет, уже есть у него внутри, но мы легко проецируем это содержание на какую-нибудь пещеру и песчаную дюну или же превращаем его в фантазию о жизни на улице Отдохновения или на бульваре Сновидений.

Душа всегда присутствует, хотя бессознательно, и потому ее постоянно ищут. Ее потеря стала великим инсайтом для поэта Гельдерлина: «Близок и труден для понимания Бог, но где опасное, там вырастает и спасительное»[11]. Стоит ли в таком случае удивляться, что психика тянет нас назад, вглубь и внутрь, чтобы повернуть нас к душе.

Цель личности заключается не в нарциссической самопоглощенности, как убеждены некоторые люди; она заключается в проявлении более грандиозных целей природы через воплощение личности. Хотя с точки зрения геополитики никакой отдельный человек ничего не значит, он наделен мельчайшей долей природной материи, происхождение которой покрыто тайной, но цель которой, безусловно, зависит от расширения сознания. Если это правда, а я в этом убежден, то задача индивидуации заключается именно в достижении целостности, а не доброты, не чистоты и не счастья. А целостность включает в себя погружение вниз, которое психика часто совершает вопреки сопротивлению Эго.

Большинство из нас связывают диалектику индивидуации не столько с правителем Эго, гордо восседающим на троне, сколько с внутренним крестьянским мужиком, ворчащим, страдающим несварением желудка и зачастую абсолютно пренебрегающим царской волей. Сколько разных властителей лишились трона из-за пренебрежения к маленькому человеку? А раз так, наш жизненный путь остается непредсказуемым. Несмотря на первичность души, испуганное и околдованное Эго игнорирует, подавляет, отрицает, избегает душевные омуты. И тогда большая часть нашей жизни проходит в этих омутах, а существование невротической тюрьмы объясняется в основном отрицанием этих омутов.

Юнг утверждал, что ищет причину невроза не в прошлом, а в настоящем: «Я задаюсь вопросом, какую необходимую задачу пациент никак не может решить?»[12] Так или иначе, задача связана с каким-то новым уровнем ответственности, с более честным отношением к Тени, погружением в определенные сферы жизни, которые мы старались не затрагивать. К тому же все психические состояния соответствуют определенным душевным стремлениям. Наша задача заключается в том, чтобы «пережить» эти состояния, не подавляя их и не проецируя связанную с ними боль на окружающих. То, чего мы не увидели у себя внутри, продолжает оставаться глубокой индивидуальной патологией. Ощущая некое внутреннее исцеление и привнося это исцеление в мир, нам приходится время от времени переправляться через кучи навоза. Если мы не сделаем этого добровольно, рано или поздно жизнь нас все равно заставит это сделать.

Когда я обучался аналитической психологии, у меня была подруга, которая всякий раз при очередной неприятности (попав в конфликтную ситуацию или увидев неприятный сон) спрашивала себя: «Что же это значит?» Это меня очень раздражало, но она была права. Что же это значит? В поисках ответа мы расширяем горизонты своего сознания и полнее ощущаем собственное достоинство.

Внутренняя работа является предпосылкой не только исцеления, но и наступления зрелости. Снова предоставим слово Каротенуто, который нашел очень точное определение этой связи:

Конечная цель психотерапии заключается не столько в археологическом исследовании инфантильных переживаний, сколько в постепенном изучении и принятии собственных ограничений, что достигается с большим трудом, а также в том, чтобы научиться в оставшуюся часть жизни нести на своих плечах бремя страданий. Психологическая работа не устраняет причину тяжелого дискомфорта, она только его усиливает, приучая пациента быть взрослым и впервые в жизни по-настоящему обратиться к чувству одиночества с его болью и отвержением окружающего мира[13].

В этой книге я исследую несколько таких глубинных областей, которые все мы ощущали и которых старались избегать. Я не предлагаю разрешить выявляемые противоречия, ибо это — не те проблемы, которые требуют решения. Скорее их можно назвать непременными переживаниями странствия, раскрытые для нас психикой. Юнг в 1945 г. в письме Ольге Фрёбе-Каптейн заметил, что opus, работа души, включает в себя три составляющие: «инсайт, терпение и действие»[14]. Психология, заметил он, может помочь лишь испытать инсайт. Потом человеку нужна моральная сила, чтобы сделать то, что он должен, а также терпение, чтобы выдержать последствия своих действий. Хотя в этой книге я привожу несколько особых примеров клинических случаев, парадигма, которой они соответствуют, фактически остается универсальной. Большинство случаев реальны, хотя частично изменены; два из них вымышлены. Но эти два последних случая ближе к истине, чем те, которые были в действительности…

В этой книге развернута цепь рассуждений по поводу ряда психологических наблюдений. Моя цель состояла в том, чтобы сознательно и добровольно погрузиться в эти душевные омуты. В конечном счете у нас почти не остается выбора, ибо, хотим мы того или нет, мы проводим в них значительную часть своей жизни. Борьба с этими глубинными энергиями протекает иначе, чем борьба с ангелами. Нечто похожее попытался выразить поэт Уоррен Кливер в своем стихотворении «Ангел в борьбе искушает Иакова»:

Конечно, ты сам отказался от поиска Бога,

если в твоих силах было прекратить этот поиск…

Так скорей же схватись за меня, нетерпеливый человек, и мы оба склонимся

Пред неистовой и безнадежной красотой борьбы[15].

Глава 1. НЕИЗБЫВНАЯ ВИНА

Когда Илей позвонила мне с просьбой ее принять, она поставила передо мной два условия. Первое: я проведу с ней лишь одну двухчасовую сессию; второе: сперва для предварительного ознакомления она пошлет мне фотографию. Я согласился. Через три дня я получил фото. Фотография оказалась старой и потрескавшейся, но довольно четкой. На ней была женщина, державшая за руки двух детей. По-видимому, это фото взяли из какого-то архива, так как внизу была подпись, напечатанная на машинке с периодически западавшими или сломанными буквами (такие машинки остались в нашей памяти с детства): «Неизвестная из Люблина ведет двух детей в крематорий Майданека. (Вероятно, март 1944 г.)»

Изображенной на фотографии женщине было около тридцати лет; она была одета в темный полотняный плащ, шерстяные чулки и черные туфли; повернувшись налево, правой рукой она обнимала ребенка лет шести, а левой тащила за руку ребенка лет четырех, шедшего немного позади. От этой фотографии я не мог оторвать взгляд. По выражению лица было видно, насколько женщина была напряжена и обеспокоена, скорее даже потрясена, но ее застывший взгляд был устремлен вперед. Создавалось впечатление, что старшая девочка, которую она обняла правой рукой, полностью с ней соединилась, словно составляя единое целое. Младшая девочка казалась страшно испуганной. Ее глаза были широко раскрыты, а тело отклонено назад. Возможно, она испугалась шумной толпы или чего-то еще, находящегося слева от нее и не заметного на фотографии.

Этот момент времени застыл навсегда. По ужасной иронии судьбы я знал то, что люди, изображенные на фотографии, знать еще не могли, — что это были последние минуты в их жизни, что очень скоро их толпой загонят в душ и они будут цепляться друг за друга и за внезапно исчезнувшее небо, чтобы получить глоток воздуха. Могли ли они знать, могла ли знать эта женщина о том, чего не понимали дети? Выселение всей семьи, перевозка в товарных вагонах, суматоха, отец, который потерялся где-то в пути, повисший в воздухе ужасный, удушливый туман, который, попадая в дыхательные пути, иссушал у человека все тело, — этого никогда не забыть тем, кому удалось уцелеть. Я пришел в ужас от того, как много они знали. Если бы только они этого не знали в тот момент, когда их фотографировали, если бы только тогда у них могла сохраниться надежда — с яркими и хрупкими крыльями!

В день назначенной встречи я проснулся рано утром и понял, что мне приснилось то место, где сходились все маршруты таких товарных вагонов и где Европа навсегда перестала говорить о развитии морали. Один фрагмент на фотографии в особенности не давал мне покоя. У младшей девочки, которую тянула женщина, на левой ноге, оказавшейся на переднем плане, была видна дырка на шерстяном чулке. Наверное, девочка упала и порвала чулок. Я размышлял о том, что она могла разбить колено до крови, что колено болело и что мама, наверное, ее успокаивала. Я совершенно не осознавал, почему я беспокоился о ее колене, если эти страшные двери уже разинули перед ней свою пасть. Возможно, это была некая форма морального подлога. Когда человек не может принять что-то целиком, он начинает концентрироваться на малом, особенном, постижимом. Мне захотелось взять эту девочку на руки, дотронуться до ее колена и сказать ей, что это дурной сон, который скоро кончится, и все будет хорошо. Но я не мог, никак не мог до нее дотянуться, и ее страх постоянно побуждает нас недобрым словом поминать этот ужасный век с его торчащими ребрами, пустыми глазами и навсегда омертвевшими нервами.

Илей было далеко за семьдесят. Она прекрасно говорила по-английски, но по очень слабому, едва различимому акценту я определил ее родной язык. Несмотря на летнее время, она была одета в черную юбку, белую блузу и кофту; чувствовалось, что ей либо безразлично, что надеть, либо эту одежду она носит каждый день. Она сказала: «Я попросила сегодня назначить мне двойную сессию, чтобы рассказать вам свою историю. Если пожелаете, можете меня останавливать, задавать вопросы, но я вас ни о чем не прошу, и это мое посещение будет первым и последним».

Этот запрос совершенно отличался от запроса на психотерапию, но в тот момент я счел необходимым согласиться на ее условия, ибо почувствовал, что важнее ее послушать, чем настаивать на соблюдении правил игры.

«Вы изучили фотографию, которую я вам послала?» — спросила она.

«Да. После этого она мне даже приснилась во сне».

«Мне тоже. Именно об этом я хотела с вами поговорить. На этом снимке изображена я».

«Но… Я думал, эта женщина умерла. Внизу написано, что они идут в крематорий…»

Пока я произносил эту фразу, я узнал эту женщину на фотографии. Пятьдесят лет — очень большой срок, но взгляд ее совсем не изменился; она не прибавила в весе, и у нее под глазами практически не было морщин.

«Я была дочерью люблинского врача, когда заработала эта адская машина. Сначала мы не обращали на нее внимания. У меня не еврейская фамилия. Мой отец был слишком стар, чтобы служить в армии, и война нас не затронула. Я была молода, и все происходящее меня совершенно не касалось. Я хотела в кого-нибудь влюбиться, выйти замуж и иметь престижную работу. На этом фото мне двадцать шесть лет, а это уже не тот возраст, когда просто выйти замуж, и я беспокоилась, что уже не найду себе жениха».

«Но как вы оказались в Майданеке? Вы же не еврейка. Вы были в безопасности».

«Сейчас я считаю это самым большим абсурдом. В пятницу утром я пошла на рынок, чтобы купить матери овощей. Это был именно тот день, когда Einsatzkommando (нем.) — опергруппа. проводила свою Aktion[16]. Они знали, что в пятницу на рынок ходят евреи, чтобы сделать покупки перед субботой. Хотя в еврейский квартал пришли и другие люди, опергруппа окружила рынок и сразу перекрыла все выходы. Так я и попалась».

«И вы им не сказали?..»

«Конечно, сказала. Сразу. Я сказала, что я христианка, Nichtjude[17], но другие говорили то же самое. А они смеялись и заталкивали нас в грузовики».

Пока она это рассказывала, мне казалось, что она туда вернулась. Не могу сказать, что она была сильно перепугана, но внутренне она была там. Возможно, в ее психике произошла некоторая диссоциация, но она действительно была там. Она рассказала мне о том, как их всех вместе везли к Hauptbahnkoff[18], как всю дорогу они протестовали и как их погрузили в товарный вагон. Несколько часов спустя их, охваченных ужасом и совершенно обезумевших, привезли на станцию неподалеку от местечка, которое называлось K-Z Lager Majdanek[19],- в один из центров уничтожения людей, так называемых центров Endlosung[20], центров банкротства веками создававшейся культуры, выразившегося в сумасшедшей проекции внутренней нетерпимости на «тех, которые там».

Я понимал, что мне лучше молчать. Она продолжала рассказывать о том, как их выкинули из вагона и построили перед офицером, который распределял их направо-налево. Кто знал, какая группа направится в печь, а какая — к смертоносным баракам с тифом, тяжелой работе и восьмистам калориям в день, а в конечном счете — к духовной смерти в уже изувеченном теле?

Напротив Илей стояла мать с двумя дочерьми: одна из них застыла в немом молчании, другая плакала. Когда они очутились перед офицером, тот улыбнулся и указал женщине направо, а девочкам — налево. Мать закричала и стала цепляться за детей, но ее оттащили и поволокли к меньшей группе, стоявшей справа. Пораженные рыданиями матери, девочки застыли на месте, боясь пошевелиться. Затем перед офицером оказалась Илей. В критический момент «отбора» она выкрикнула в моем кабинете, как она, наверное, выкрикнула тогда: «Я христианка. Ich bin nicht jude! (нем.) — Я не еврейка!» Офицер ответил, что доказывать уже слишком поздно и что многие называют себя христианами. Тогда Илей назвала фамилию своего отца, отца ее отца и всей семейной династии врачей, хорошо известных в этом округе: имя одного из них носил люблинский госпиталь. Офицер немного помолчал, потом сказал: «Хорошо, тебе повезло. Но ты слишком много видела, чтобы вернуться обратно. Возьми этих двух детей, доведи их до душевой и оставь их внутри, а затем присоединишься к другим. Но ты будешь работать и никогда отсюда не выйдешь».

«Я не могу вам передать, как я тогда была счастлива, — сказала Илей, — я не попаду в газовую камеру. Я буду работать. Я еще поживу. Я потащила детей. Одна девочка повисла на мне; другую мне пришлось тащить за руку. Именно этот момент изображен на фотографии. Я не помню, чтобы поблизости был кто-то с фотокамерой. Я была счастлива, что останусь в живых. Я потащила детей дальше, до двери душевой. Там Capos- рабочие-заключенные — сами втащили детей в душевую. Больше я их не видела».

В этот момент я опять смог заметить, что она была там, немного облегченная от того, что носила в себе. Она откинулась на спинку кресла, помолчала две минуты, затем продолжила свой рассказ. Она рассказала мне о жизни в лагере, о том, как, получив лишь временную отсрочку смертного приговора, она смогла выжить и, несмотря на непосильную работу, выбритую голову, ежедневную баланду, сохранить способность своего молодого тела извлекать силу практически из ничего. Когда лагерь освободили русские войска, в нем оставалось лишь несколько сотен еле двигавшихся скелетов, многие из которых вскоре умерли от болезней и последствий длительного голодания.

«После войны я приехала в Варшаву. Многие мои родственники по отцовской линии жили в Америке, поэтому в Детройте мне удалось получить вид на жительство. Долгие годы я не вспоминала о тех днях. Я так и не вышла замуж. Мне было страшно, что у меня появится ребенок. Я поняла, что потеряла способность любить. Все это время я работала в библиотеках, пока однажды (четыре года назад) случайно не наткнулась на эту фотографию в книге по истории Второй мировой войны. Я никогда не смогу вам описать, как все это возвращалось: шум, запах, страх… но прежде всего дрожь при воспоминании о том, как мне хотелось жить…»

Я подумал, что теперь понял, зачем она сюда пришла. Я и прежде работал с людьми, которые выжили в войну, и самые тяжелые случаи, которые мы сейчас называем «посттравматическим стрессовым психическим расстройством», относились к тем выжившим людям, которые испытывали чувство вины. Часто это чувство бывало столь сильным, что они принимали сознательное или бессознательное решение похоронить себя заживо. Так они ходили по кругу, эмоционально опустошенные, живущие в молчании и подозрительности, никогда не ощущая ни вкуса жизни, ни ее радостей.

Но она произнесла: «Я ничего от вас не хочу. Не хочу, чтобы вы мне что-то сказали; я хотела лишь одного: чтобы меня выслушали. Несколько лет назад я приняла иудейскую веру, точнее, пыталась ее принять, но у меня ничего не вышло. Я не могу поверить в их Бога, который их предал. Но я слышала о религиозном течении melamed vovnikim — вере, которой нет дела до зла, творящегося на земле. Ее суть заключается в том, что Бог оставил на земле двадцать четыре Избранных, и если вы расскажете им свою историю, то попадете в рай».

«Я не могу сказать, что я один из тех Избранных, Илей».

«Все равно я буду рассказывать историю этой фотографии. Может быть, вы — Избранный, может быть — нет. У меня еще осталось немного времени, и остались другие Избранные, которых я должна найти».

Когда она уходила, я сказал, что не могу принять у нее деньги, ибо чувствую, что не в состоянии ей помочь. Тогда она спросила, могу ли я вместо денег взять у нее фотографию. Я согласился, и с тех пор это фото находится у меня. Она вышла из моего кабинета, и я больше никогда ее не встречал, но не проходило и дня, чтобы я о ней не вспоминал.

Виктор Франкл однажды заметил, что таким же ужасным, как Аушвиц, была только гиперболизация повседневности24. Франкл имел право на такое сравнение; я — нет. Но мне думается, что я понимаю смысл его слов, который заключается в том, что страшная повседневная душевная мука превышала возможность ее осознания. А вот лучшая его фраза: те, кто делился своей едой и отказывался так же жестоко относиться к другим, как те относились к ним, не выжили. Поэтому фотография Илей воплощает в себе историю каждого из нас, даже тех, кто прожил жизнь в безопасности. Никто из нас не может сказать, как бы он поступил в тех обстоятельствах, в которые она попала волей судьбы. У каждого из нас есть свои воспоминания о случаях безнравственной трусости, и никто из нас не имеет право ненавидеть Илей за ее страстное желание выжить. И все мы понимаем, почему эта современная странница еще бродит в поисках Избранных с фотографией своей вины у себя на шее, желая быть если не прощенной, то хотя бы услышанной.

Вина, как огромная черная птица, сидит на плечах у многих из нас. Введенное Юнгом понятие Тени служит напоминанием о каждом нашем неблаговидном поступке, эгоизме, нарциссизме и трусости. И все мы знаем мудрые слова римского поэта Теренция: «Ego sum humanum. Nihil a me humanum alenium»[21].

Но та огромная черная птица по-прежнему сидит на том же месте и каркает невпопад всякий раз, когда мы надеемся отпраздновать свою свободу, освободившись от оков прошлого. Ее карканье отравляет этот миг торжества, и все опять ползет обратно в прошлое, попутно вызывая тот же стыд.

В дальнейшем нам было бы полезно иметь в виду несколько значений понятия вины, ибо одно общее понятие может включать в себя и множество разных переживаний, и множество отдельных понятий. А значит, мы должны быть достаточно внимательны, чтобы различать:

1) реальную вину как форму ответственности;

2) вину как мнимую защиту от страха;

3) экзистенциальную вину.

Реальная вина как ответственность

Хотя система правосудия любого государства признает возможность уменьшения степени вины, например, для психически неполноценного человека или человека, не достигшего определенного возраста, вряд ли хотя бы один читатель этой книги полностью подходит под эти категории. Если задача индивидуации заключается в расширении сознания, никто из нас не может позволить себе легкомысленно ощущать душевный комфорт невиновности. Никто не может осознанно провозгласить свою невиновность: ни на индивидуальном, ни на коллективном уровне, как это прекрасно показал Альбер Камю в своем романе «Падение». Каждый из нас независимо от степени своего соучастия является одной из составляющих сообщества, которое изобрело Холокост, проповедует расизм, имеет предубеждение против определенного пола, возраста и испытывает ненависть к людям.

Таким образом, закономерное развитие личности включает признание соответствующей вины, т. е. принятие на себя ответственности за последствия своего выбора, каким бы бессознательным в свое время он ни был. Суть греческой трагедии заключается в признании сил, существующих в обществе или внутри отдельной личности, которые подводят человека к необходимости выбора, способного причинить страдание другим людям. В большинстве трагедий хор, выражающий не только взгляды автора, но и коллективную мудрость, определяет суть воздействия судьбы на жизнь героя — предоставленные ему возможности и нанесенные душевные раны. В результате того, что древние греки называли hamartia (часто это слово переводится как «трагическая ошибка», но я предпочитаю другой перевод- «больное воображение»), человек совершает выбор, последствия которого нельзя предвидеть. Через страдания он затем может прийти к искуплению вины, признав ее, понеся наказание и восстановив правильное отношение к богам.

В своей книге «Перевал в середине пути» я писал, что «больное воображение» неизбежно сопутствует детским переживаниям, а в среднем возрасте зачастую приводит человека к столкновению с последствиями многочисленных ошибок, совершенных при выборе. Две небольшие иллюстрации помогут нам в уяснении этого положения.

Ричард Никсон имел глубокую психологическую травму вследствие депривации в детстве. Его ответная реакция на детскую депривацию выразилась в гиперкомпенсации стремления к власти, что позволяло ему получить признание и уважение. Когда он добивался желаемого, его «больное воображение» оставалось бессознательным, и часто выбор, который он делал, отталкивал от него людей. «Третий акт жизненной драмы» так и не был сыгран Ричардом Никсоном. Он никогда не допускал в своих суждениях большого количества ошибок и утверждал, что именно так и работают политики. Он никогда не пришел к выводу, что источник его ошибочного выбора находится в нем самом, и при всей своей скромности и непритязательности он отрицал возможность примирения в результате установления правильных отношений с моралью.

Другой пример — фильм «Хохма» («QuizShow»), снятый в 1993 г., в котором актер Чарльз Ван Дорен играет потомка американской династии ученых. Он тщетно ищет одобрения у своего отца, известного ученого, и вступает в интеллектуальное соперничество с ним. Герой поддается соблазну организации потрясающего хохмы-шоу; это приносит ему такие деньги, известность и одобрение толпы, которых никогда не достигал его отец. Вместе с тем это шоу принесло ему скандальную и оскорбительную славу. К его чести, он появился перед следственной комиссией конгресса, взял на себя ответственность за свой выбор и признал, что утратил нравственные ориентиры.

Два этих примера поясняют известное положение: если человек скажет, что он ошибался, и признает свою вину за совершенный им выбор и его пагубные последствия — это не только будет проявлением мудрости, но и станет единственным путем, который в конечном счете принесет ему облегчение.

Люди, выросшие среди верующих и приобщенные к таинству причастия, имеют возможность освободиться от прошлого. Черная птица не только портит нашу жизнь в настоящем, она всегда крепко связывает нас с прошлым. Бремя прошлого лишает нас сил и возможности сделать новый выбор.

Но большинство наших современников лишены возможности исповедаться либо потому что соблюдают другие традиции, либо потому, что утратили опору в вере и религиозных догмах. Илей будет всегда ходить по кругу в поисках Избранных, ибо даже если она кого-то из них найдет, ее вере скорее всего не хватит силы, чтобы на нее снизошла благодать. И все же даже люди, далекие от священного таинства исповеди, могут быть приобщены к переживаниям, обозначенным тремя словами: признание, искупление и облегчение.

Для человека, созревшего для подлинного осознания своего чувства вины, переживание признания является очень существенным, оно включает признание ущерба, нанесенного себе или другим. Возможно, сначала человек объективно не понимает причиненного им вреда, но когда он сможет его признать, его сознание должно четко сказать: да, я это сделал, да, это получилось из-за меня, да, я несу за это ответственность. У социопатов и людей с некоторыми психическими отклонениями деятельность Эго нарушена так, что они не могут взять на себя такую ответственность; им остается лишь лгать не только другим, но и себе, периодически проецируя ответственность на окружающих.

Широко распространено ложное представление о том, что психотерапия в основном занимается осуждением родителей или социально-экономических условий, а не решает проблемы, актуальные для человека здесь-и-теперь. Хотя в основном наша личность формируется под влиянием родителей и окружающих условий, сущность терапии заключается в том, чтобы помочь человеку признать свою ответственность за сделанный им выбор, за свою собственную жизнь. Все остальное является увиливанием от состояния истинной взрослости. Такое признание может быть смиренным, даже молчаливым, но дальнейшее отрицание или отсутствие осознания вины привязывает человека к его прошлому, лишая его всякой надежды на изменение. Поэтому большая часть работы в программе «Двенадцать шагов» основана на прекращении человеком отрицания, принятии им ответственности за свою жизнь и, насколько возможно, — на искуплении причиненного зла.

Искупление возможно далеко не всегда. Многое из того, что сделано, исправить уже нельзя. Илей уже никогда не удастся вернуть детей. Она пыталась принять их веру, но это искреннее устремление в конечном счете оказалось бесполезным и даже нелепым. Она отказалась от того, чтобы самой иметь детей, возможно, потому, что не могла видеть лица детей из Майданека, а возможно, потому, что хотела себя наказать. Но она не смогла исправить то, что сделала раньше. Если же то, что сделано в прошлом, можно исправить, главное — это признать, что такое исправление имеет смысл лишь вместе с подлинным раскаянием. Иначе произойдет материализация души и в конечном счете мы ничего не добьемся. В большинстве случаев искупление становится символическим и при этом ничуть не менее реальным, оно несомненно представляет собой психологическое возвращение к тому, что хотелось бы исправить.

Здесь становится отчасти ясно, как и почему наша система наказания оказывается столь неэффективной. Даже в понятиях заключением исправительное заведение содержится указание на то, что осужденный лишается психологической поддержки общества, что он должен быть «заключен» и морально «реформирован». В основе нашей системы, по существу, лежит наказание, и поэтому редко встает вопрос: как можно помочь законно осужденному человеку осознать свое пагубное поведение и признать свою ответственность вместо того, чтобы клеймить общество или просто ссылаться на злой рок.

Когда раскаяние является искренним, когда реальное или символическое искупление приносит свои плоды, можно ощутить благодать облегчения. Для тех, кто до сих пор сохранил в себе внутреннюю потребность исповедаться, в качестве посредника Бога может выступить священник, который скажет человеку о прощении и отпущении грехов, т. е. об облегчении тяжести его вины. Считалось, что это облегчение наступает по воле Бога; его нельзя заработать, ибо оно основано на раскаянии; это вымоленная милость. Для неверующих людей вымолить милость не так просто. Тем не менее последовательный процесс признания, искупления и облегчения может быть доступен тем, кто стремится к расширению границ сознания. Такое расширение обязывает человека признать свою собственную Тень, и, овладевая ею, принимая за нее ответственность, человек начинает по-новому смотреть на мир.

Юнг очень убедительно описал благотворное признание вины. Оно вовсе не означает ее отрицания или избегания и определенно не имеет ничего общего с привязанностью к прошлому:

Такой человек знает все плохое, что есть в мире и внутри него, и, научившись обращаться со своей Тенью, делает нечто вполне реальное для мира в целом. Он смог вынести на своих плечах хотя бы мельчайшую часть гигантских, неразрешенных социальных проблем современности… Как может любой человек смотреть вперед, если он не видит даже самого себя, и тогда мрак бессознательного переносится на то, что он делает.

Вина как защита от страха

Чаще всего, наверное, даже в подавляющем большинстве случаев, мы называем виной то, что в действительности виной не является в том понимании, о котором мы говорили выше. Чаще всего это связано с ощущением тошноты или ослепления, или с онемением конечностей. Очень важно, что такое ощущение часто вызывает психосоматические симптомы, которые всегда указывают на наличие скрытого комплекса. Признаком активизированного комплекса (который более подробно будет обсуждаться в главе 8) является избыточная психическая энергия человека по сравнению с той, которую требует данная ситуация; в таких случаях у него возникает соматическое расстройство и он переживает свои чувства телесно. Эти телесные симптомы указывают на то, что изменения в психике, которые происходят у человека, не достигают уровня его сознания.

Более того, значительная часть чувства, которое мы называем виной, является защитой против возрастания страха; это побочная реакция на переживание тревоги, с которой чувство вины в тот момент сливается настолько, что перестает от нее отличаться. Например, нам часто приходится слышать, что люди чувствуют себя виноватыми, кому-то сказав «нет» или испытывая раздражение, или не став совершенными родителями. Такие чувства постепенно развивались у них еще с детства. Естественный нарциссизм ребенка спонтанно выражает все желания — и немедленно наталкивается на сплоченный мир взрослых с его неограниченной властью наказывать или воздерживаться от одобрения и проявления чувств. В такой эмоциональной пустыне не может выжить ни один ребенок, поэтому он быстро учится сдерживать и скрывать от окружающих свои чувства.

Один мужчина вспоминал, как в шестилетнем возрасте он запел на крыльце своего дома. Его мать закричала, чтобы он перестал «шуметь», и он поклялся, что больше никогда не станет петь. Несколько позже на обязательном уроке пения в средней школе он не раскрыл рта. Когда учитель понял, что мальчик в буквальном смысле не может петь, он разрешил ему всю четверть на репетициях хора стоять в последнем ряду и молчать, а потом поставил ему зачетный балл. Став взрослым, этот мужчина даже под душем не мог решиться запеть. Эта проблема может показаться достаточно простой, в особенности по сравнению с серьезными случаями насилия, которые совершаются над детьми, но она прекрасно иллюстрирует силу воздействия интериоризированной конфронтации с всемогущим родителем. В результате таких конфронтации с властной фигурой, которые неизбежно происходят при социализации каждого из нас, человек ограничивает свои внутренние побуждения. Через какое-то время у него может даже сформироваться защита от любой эмоционально заряженной потребности, и в конечном счете утрачивается контакт со своими реальными чувствами.

Чувство, которое называется виной, зачастую является защитной реакцией ребенка. Ощущение тошноты и внезапного холода — характерные состояния, возникающие у человека при рефлекторных воспоминаниях о детских скитаниях в пустыне родительского неодобрения. Словно при реальном внутреннем побуждении (например, при возникновении импульса гнева) «автоматически тянется рука», похожая на руку управляющего машиной человека, которая гасит это побуждение и этот импульс. Такая рефлекторная реакция может управлять жизнью человека, вызывая у него мучительные страдания от самоотчуждения. Например, чувство вины за сказанное когда-то «нет», по существу, становится защитой от возможного неудовольствия Другого, а потому активизирует огромную эмоциональную энергию.

Такая мнимая вина может появиться из опасений вызвать у других людей обиду, ревность, ярость, вожделение и целую совокупность других эмоций, составляющих содержание Тени. Юнг заметил, что если у человека отсутствует Тень, — а это значит, что он ее не осознает и тщательно от нее защищается, — то этот человек является ограниченным. Большинство из нас воспитывали так, чтобы мы были хорошими, а не настоящими; приспосабливающимися, а не надежными, адаптивными, а не уверенными в себе. Представим себе программу «Двенадцать шагов» для «восстановления хороших людей», в процессе которой человек рассказывает о том, как проявлял искреннюю доброту в последнюю неделю и одновременно сожалел об этом; или же как, решив перестать быть хорошим, он почувствовал вину.

Вина как защита от глубокого страха не позволяет человеку быть самим собой. Она отражает не поддающуюся измерению власть ранних ограничений. И она дает человеку шанс вновь обрести инициативу. В моменты, когда человек ощущает вину, его следует побудить задать себе вопрос: «От чего я защищаюсь?» Как правило, объяснение человека сводится к страху, что реализация принятого им решения кого-то сделает несчастным.

Чтобы стать в реальном мире настоящим человеком, а не эмоциональным хамелеоном, следует определить для себя систему приоритетов; желание доставлять окружающим удовольствие не должно занимать в ней главенствующее место. Страх, поднимающийся из глубины души человека, может захлестнуть и переполнить его, потому что этот страх зародился еще во время чрезвычайной эмоциональной детской уязвимости. Так как энергия никуда не исчезает, а остается в бессознательном, она может прорваться на поверхность с парализующей силой. В такие моменты человек не живет в настоящем, а находится в состоянии детского бессилия. Человек забывает, что с тех пор он стал взрослым, который при сознательном поведении может принимать значимые решения и вызывать у окружающих неудовольствие, если сочтет это необходимым.

Поскольку такая вина является мнимой виной, а не мужественным признанием своей неправоты в отношении окружающих, возможно, человеку вполне достаточно проработать сопутствующий страх, чтобы достичь состояния взрослости. Оказаться во власти чувства вины — значит все еще быть привязанным к своему детству. При осознании природы этого тошнотворного чувства такая сильная привязанность перестает быть бессознательной, а следовательно, приемлемой.

Экзистенциальная вина

Последняя разновидность вины носит экзистенциальный характер; она является неизбежной спутницей человеческого существа. Например, мы знаем основной закон, согласно которому за жизнью следует смерть. Жизнь и смерть — это не только систола и диастола космоса; в основе самой жизни лежит убийство. Чтобы выжить, мы убиваем животных. Если мы становимся вегетарианцами, то убиваем растительную жизнь. Прекратив есть, мы совершим самоубийство. По этой причине наши предки перед едой совершали молитву, которая была не только благодарностью, но и признанием того, что наша потребность в еде удовлетворяется актом убийства. По той же причине в древних цивилизациях до и после охоты, а также в процессе употребления пищи совершались жертвоприношения, цель которых заключалась в выражении своей сопричастности к циклу смерти-возрождения, присущему архетипу Великой Матери.

Даже не участвуя в круговороте жертвоприношения, мы продолжаем конкурировать, вступая в рыночные отношения, и брать что-то у других для себя. Если одна часть населения земного шара процветает, это процветание может происходить за счет другой половины. Если где-то происходит экономический подъем, он может происходить за счет окружающей среды, и т. д. Эта дилемма присуща человеческой природе. Она проявляется во множестве известных мифов различных вероучений. Например, в иудео-христианской традиции вина Адама и Евы является неизбежной, неминуемой и закономерной. Они вкусили плод с Древа познания Добра и Зла. Как только они вышли из стадии инфантильности, им сразу открылась истинная суть происходящего, состоящая в том, что они живут за счет других, что они различаются по своей чувствительности, ответственности, независимо от того, насколько они уверены в своей невиновности. Их изгнание из Рая оказалось естественным расставанием с невиновностью, с инфантильным бессознательным и с выбором, свободным от тягостных последствий. Позднее им придется страдать от того, что во многих случаях, когда им понадобится делать выбор, это будет выбор не между хорошим и плохим, а между разными оттенками скучной морали. Им придется признать двусмысленность своей морали и свое индивидуальное и культурное раздвоение.

Обратимся к роману Альбера Камю «Падение». Хотя Камю родился в Алжире, он был приверженцем иудео-христианской религиозной традиции. Став французским писателем, в своем современнике он видел чудовищное раздвоение: с одной стороны, он распознал, как из глубин цивилизации появляется Холокост, а с другой стороны, ощущал шаткость своей нравственной позиции. Без признания этой двойственности человек упал бы с высоты возведенной им башни самовозвеличивания, но вместе с этим падением обязательно пришло бы начало осознания, неизбежное ощущение унижения при погружении в нравственную трясину, а значит, и способность к расширению психологических возможностей.

Такая униженная личность оказывается не только более интересной, но и более человечной. Наверное, то же самое осознал Блейк, когда читал «Потерянный рай». «Мильтон, — писал он, — принял сторону Дьявола, хотя сам этого не понимал». При всех своих проблемах с моралью Сатана гораздо более интересен по сравнению с «ванильным Божеством». Конечно, Сатана повинен в гордыне, но фактически его психология имеет с нашей гораздо больше сходства, чем различия, его противоречивость и экзистенциальная вина при всей их пагубности все-таки очень многогранны.

Луиджи Зойя в своей книге «Величие и вина» прослеживает ритм периодического чередования гордыни и возмездия, человеческой склонности к высокомерному приписыванию себе божественных черт и мучительного страдания после ответной реакции Вселенной, которая приводит человека к смирению, исправлению и восстановлению внутреннего равновесия[22]. По мнению Зойи, история отражает индивидуальную психологию человека, спроецированную «на более широкую сцену». Главную роль играет потребность Эго в безопасности, но Эго склонно к самообману, инфляции и построению масштабных нереальных планов, которые могут быть связаны с уничтожением природы ради проведения очередной скоростной трассы, полетом на очередную звезду или даже борьбой со смертью как врагом человечества. Высокомерие Эго можно назвать комплексом Фауста, главного героя трагедии Гете. С одной стороны, его многочисленные устремления благородны, а с другой стороны, он бессилен в стремлении выйти за пределы своего понимания и контролировать происходящее. Фаустовы взлеты и падения создали основу современного мира с его чудесами и ужасами. Зойя полагает, что каждый из нас виновен в каждом отступлении от своей истинной сущности; эта вина мешает нам спать и служит причиной «недомоганий» наших современников. Об этом в начале XX столетия написал Рильке: «…нам вовсе не так уж уютно в мире значений и знаков». Таким образом, пресловутый путь прогресса — это утверждение гордыни, за которое приходится расплачиваться ощущениями недомогания, заменяющими осознание экзистенциальной вины.

Мы не можем не обращать внимания на то, что самые добрые намерения имеют дурные последствия, поэтому вина стала обязательной составляющей современной жизни. Иудео-христианское понятие «греха» (происшедшее от еврейского выражения «не попасть в цель», как в стрельбе из лука) аналогично диалектической последовательности гордыни-возмездия. Неизбежно попадая в состояние двойственности, человек должен по-прежнему нести на себе бремя вины. Чтобы осознать неизбежность проявления этого «больного воображения», этой гордыни, этого греха, требуется расширение сознания. Осознание своих неизбежных бессознательных ошибок — это первый шаг человека к самопринятию.

Наверное, это чувство экзистенциальной вины выдержать сложнее всего. Осознание своей ответственности не только за содеянное, но и за многое из того, что не удалось совершить, может сделать нас более человечными, но при этом углубить нашу боль. В моей книге «По следу богов: место мифа в современной жизни» речь идет о том, как Достоевский, Конрад и Камю изображали внутреннюю противоречивость оглушенного осознанием современника, который мог испытывать лишь непомерное чувство стыда перед избранным им миром. В такой конфронтации с виной много иронии. В отличие от трагического или комического ощущения жизни, чувство иронии не может исцелять. Ироничное сознание может видеть «трагические ошибки», понимать их последствия, но оно никогда не поможет ни искупить их, ни избежать. У такого человека сознание всегда будет источником неприятностей, но вместе с тем, как заметил Юнг, маловероятно, чтобы он взял на себя частицу того бремени, которое несет на себе общество.

Как часто нам приходится сталкиваться со своими ложными убеждениями. Нельзя сказать, что мы виноваты в том, что являемся невротиками или что слишком поглощены собой; но если мы являемся невротиками или слишком поглощены собой и это осознаем, значит, нам не хватает мужества или воли, чтобы изменить себя. Точно так же, как психика «знает», когда полученные в жизни эмоциональные травмы сдерживают или искажают ее желания, она «знает» и где-то «фиксирует» наш разлад с самим собой. А кто этого не знает? А кто где-то глубоко внутри этого не осознает? И разве мы не продолжаем жить в разладе с самим собой? В этом и заключается экзистенциальная вина, которой нельзя избежать; ее можно или отрицать, или признать, погрузившись глубоко в себя.

Если мы признаем свою причастность к мировому злу, а также зло, которое совершаем мы сами, то, наверное, самая сложная проблема будет заключаться в том, чтобы себя простить. В первой половине жизни неизбежно преобладает беззаботность; но сущностью мучительного страдания, которое наступает в среднем возрасте, становится подсчет: что мы сделали для себя, а что — для других. Самое важное и самое трудное — научиться себя прощать. Человеческое Я, получившее прощение, гораздо свободнее идет вперед, вооружившись окрепшим, расширенным и углубленным сознанием, которое делает жизнь человека намного богаче. Но такое прощение самого себя в результате искренней исповеди, символического исправления и последующего освобождения происходит очень редко. Большинство из нас не получает индивидуального прощения, и тогда вторая половина жизни серьезно усугубляется пагубными последствиями поступков, совершенных в первой половине. Как трудно и вместе с тем как важно усвоить определение благодати, которое дал Пауль Тиллих: «Примиритесь с тем, что с вами мирятся, несмотря на то, что с вами примириться нельзя». Именно такая поразительная благодать, такое освобождение души необходимы, чтобы проникнуть в глубину бытия.

Существует еще один вид экзистенциальной вины, препятствующей душевным устремлениям. Развитие личности иногда требует нарушения запретов, которые когда-то считались безусловными. Чтобы стать взрослым, каждый ребенок иногда должен совершать поступки вопреки родительской воле. Ни один родитель не может раз и навсегда знать, что хорошо для ребенка, а что плохо, поэтому ребенок должен покинуть родительский дом в буквальном и переносном смысле слова. В недавнем прошлом было принято наказывать детей за то, что они не оставались с родителями и не заботились о них. Те, кто оставались дома в ущерб собственной индивидуации, впоследствии часто испытывали горечь и депрессию. Те, кто получили свободу, все равно чувствовали себя виноватыми, словно продолжали оставаться родительской собственностью и сознательно или бессознательно ограничивали себя тем уровнем психологического развития, которого достигли родители.

Точно так же во имя личностного роста человек должен нарушать обязательства. Многие из нас, испытывая насилие со стороны других, тем не менее сохраняют эти отношения из-за ощущения того, что они называют виной, и не могут понять, что и они тоже призваны пройти свой собственный путь. Иногда человек должен совершить то, что в мифе называется «святотатством», и нарушить то, что ему кажется социальной нормой. Человек должен жить в соответствии со своим призванием, даже испытывая такое тяжкое бремя последствий своего поведения, как чувство вины. Одним из таких примеров является сознательный протест. История может простить бунтаря, но общество редко его прощает, и зачастую у человека не остается выбора.

Вина связывает нас с прошлым, поэтому она мешает нам ясно видеть настоящее и будущее и даже разрушает его. Чтобы осознать вину, мы должны научиться различать ее разновидности, заставляющие нас страдать. Реальная вина — это способ зрелого человека взять на себя ответственность. Избегание ответственности не только регрессивно по своему характеру; оно означает, что человек никогда не сможет выйти за рамки своего неинтегрированного переживания. Одна моя подруга как-то сказала: «С прошлой виной далеко не уйдешь». По-моему, под этим она имела в виду следующее: много жизненной энергии тратится на прошлое и тем самым отвлекается от практической деятельности в новых направлениях. Только через интеграцию вины можно достичь нового осознания, которое позволит увидеть новые пути в жизни.

«Зрелая» интеграция вины требует от человека признать, что когда-то он сделал неправильный выбор, и тогда исправление ошибки часто станет символическим, а не буквальным, и у человека появится возможность освобождения от вины. Мнимое чувство вины — это часто повторяющаяся, крайне рациональная защита от невыносимого страха. В подавляющем большинстве случаев сила и специфика этого страха свидетельствуют о том, что он исходит из раннего детства, когда жизненные события зачастую бывают настолько тяжелы, что ребенок не может их осознать, оценить и интегрировать. Если человеку удается избавиться от скрытой тревоги, он может восстановить сознательную установку и обрести свободу выбора.

Экзистенциальная вина — самая тяжелая вина, от которой, наверное, сложнее всего избавиться. Каждый человек, достигший определенного уровня сознания и моральной зрелости, оказывается окутанным паутиной нравственных проблем, через которую ему приходится пробираться. Мы не можем сделать выбор, не можем даже отдать предпочтение чему-то, не затронув в той или иной степени чьих-то интересов. Признать наличие этой паутины, состоящей из нравственных проблем — значит попасть в плен неоднозначности человеческого бытия. По той же причине невозможно жить без высокомерия, греха или самообмана. Такое внутреннее противоречие вызывает противодействие, которое приводит к тому, что последствия нашего выбора оборачиваются против нас. Нам следует поразмышлять об иронии жизни и понять, подобно апостолу Павлу, что мы должны делать добро и не делаем, что мы являемся злейшими врагами самим себе, что большая часть содеянного нами не способствует целостности нашего Я и поэтому остается невостребованной.

Такое осознание может не принести облегчения, но оно является признаком зрелой личности, которая, определив характер вины, по крайней мере, имеет возможность в какой-то степени освободиться от связи с прошлым. Высвободившуюся энергию можно затем использовать для формирования представления о будущем.

Вместе с тем для большинства из нас образ Илей оказывается прототипом наших собственных тревожных скитаний. Она бродит по «стране вины», ища освобождения от прошлого и от самой себя. Я искренне надеюсь, что она найдет хотя бы одного Избранного и почувствует облегчение. А иногда и я тоже могу ощутить, как правой рукой обнимаю одну девочку, а левой тащу другую, с разбитой коленкой, которая цепляется за меня своей ручонкой, и этому страшному переходу никогда не будет конца.

Глава 2. ПЕЧАЛЬ, ПОТЕРИ И ПРЕДАТЕЛЬСТВО

То, что желанно, не достижимо

Дэвину тридцать восемь лет. Его отец был архитектором, архитектором стал и его брат, и сам Дэвин получил архитектурное образование и какое-то время служил архитектором. Он так часто пребывал в печали, переживая потери и предательство, что уже не знал, осталась ли у него душа.

Отец Дэвина — человек добрый, но властный, старый алкоголик, который делал людям добро и ожидал от них в ответ благодарности. Дэвин хорошо знал, как будет жить, когда станет взрослым: он будет архитектором, поселится неподалеку от родителей и станет о них заботиться. Его старший брат четко следовал этому правилу, и Дэвин уже прошел «стадию первой взрослости», в процессе которой детские переживания уже интериоризировались и превратились в совокупность представлений о себе и других, такие представления помогают ребенку рефлекторно развивать стратегии борьбы с тревожностью. (Более подробно об этом можно прочитать в моей книге «Перевал в середине пути. Кризис среднего возраста», где приводятся рассуждения о том, как человек неизбежно приходит к ложному или временному «Я» и становится взрослым через переживание травмы, постоянно создавая себе в жизни препятствия).

Дэвин стал архитектором, женился и поселился по соседству от родителей, оправдывая их ожидания. Его мать, будучи типичным созависимым человеком, исподволь этому способствовала. После смерти отца Дэвин сразу стал для нее эмоциональной опорой.

На первый взгляд, жена Дэвина Энни весьма отличалась от членов его семьи. Она обладала развитым интеллектом, способностями к сочинительству, активно участвовала в политической и общественной жизни, но ее часто преследовали перепады настроения, и у нее развилось пристрастие к алкоголю. Когда ей было 30 лет, у нее нашли рак, и Дэвин целиком посвятил себя жене — ухаживал за ней, пока та не умерла. Эта потеря на два года выбила его из колеи. Их совместная жизнь была бурной, трагичной и полной травматических переживаний, но Дэвин не мог не пожертвовать собой, так как с детства был «запрограммирован» заботиться о нуждающемся в помощи члене семьи. Он осознавал себя только в той роли, которую играл в семье. В подавляющем большинстве таких семей одному из детей по негласному бессознательному родительскому решению предназначается роль хранителя семейного очага, козла отпущения или утешителя всех страждущих. Дэвин безропотно возложил на себя эту роль и самоотверженно исполнял свое предназначение.

Дэвин пришел на терапию, жалуясь на психическую немоту, т. е. на отсутствие чувств, желаний и жизненных целей. Его жена умерла. Он больше не мог работать над архитектурными проектами и строить жизненные планы. Он больше не понимал, кто он и кем он хочет быть. К концу второго года терапии он стал встречаться с женщиной, с которой был знаком раньше. Денизу он знал давно, но прекратил с ней отношения, когда стал ухаживать за Энни. Дениза так и не вышла замуж, зато сделала профессиональную карьеру и была вполне самодостаточной женщиной и материально, и эмоционально. Рассказывая о возобновлении своих отношений с Денизой, Девин упоминал о ее вспыльчивости, но он был уверен в том, что в процессе будущей совместной жизни его подруга станет мягче. Однако он не мог объяснить, почему он был в этом уверен. Несмотря на свое восхищение Денизой и даже любовь к ней, он никак не мог снова представить себя в роли мужа.

Поставить Дэвину диагноз оказалось довольно просто: он страдал реактивной депрессией. Но поскольку эта депрессия продолжалась целый год после смерти жены и охватывала всю его жизнь, я посчитал, что депрессия была лишь вершиной айсберга — более серьезного недомогания и эмоционального расстройства. Жизнь Дэвина подошла к своей «поворотной точке», кризису среднего возраста, к «перевалу» между ложным Я, сформировавшимся при интериоризации отношений, сложившихся в родительской семье, и образом той личности, которой он хотел стать.

Независимо от того, когда у человека разрушается образ ложного Я, у него обычно наступает мучительное время дезориентации в жизни, время «блуждания в пустыне». По образному выражению Мэттью Арнольда, это «блужданье между двух миров: один из них уже мертв, другой еще бессилен, чтоб родиться». У человека не появляется никаких желаний, его не удовлетворяют никакие отношения, никакая карьера, никакое приложение своих сил; он становится инертен, теряет силу духа и всякое представление о возможности нового ощущения своего Я. В это время для Дэвина все утратило смысл, ибо он был сосредоточен на спасении своего ложного Я. Его душу еще как-то могли затронуть лишь чтение, любовь к музыке и наслаждение природой.

Во время терапии, в процессе которой постепенно устранялось его прежнее Я, практически уже переставшее действовать, нетрудно было обратиться к формированию его представления о будущем. Но любое представление о будущем должно формироваться эго-сознанием, а не возникать в глубине человеческой психики. В связи с этим у Дэвина появлялось сильное внутреннее противодействие, апатия, которая напоминала усталость, даже лень, фактически представлявшую собой сопротивление бесцельным странствиям. Весьма вероятно, что поворотной точкой в терапии стала та сессия, на которую Дэвин привел с собой Денизу. Он хотел объяснить ей свое кажущееся упрямство, внешнее сопротивление общению с ней, которое она воспринимала только как отвержение. Во время сессии, на которую они пришли вместе, Дениза сказала о своем отношении к матери Дэвина. Его мать относилась к Денизе по-дружески, но вместе с тем при любой возможности унижала собственного сына. «Единственное, что он действительно может, — говорила она, — это хорошо прибирать в доме».

Дениза отметила и то, что братья и сестры Дэвина часто вызывали его, чтобы он им срочно помог: посидеть с детьми, подкинуть их в аэропорт, навести порядок в доме, — и всегда преданный им Дэвин должен был им помогать. У меня сформировалось представление о Дэвине как об умном, одаренном мужчине, который все еще находится в плену отношений, присущих родительской семье. Его мать, достаточно опытная, чтобы внушить уверенность подруге своего сына, одновременно искала любую возможность, чтобы испортить отношения между ними с целью сохранить исключительное право влиять на него. Братья и сестры Дэвина также очень хорошо представляли себе роль, которую играл Дэвин в их семье, поэтому вполне сознательно извлекали из этого выгоду.

Глубже всего Дэвина бессознательно подавляла не потеря жены, а утрата своего Я вследствие постоянных требований и ожиданий со стороны окружающих в течение многих лет. Во время беседы с Денизой Дэвин стал постепенно осознавать эксплуататорскую сущность семейных родительских отношений. Тогда в нем снова проснулась жизненная сила, и он снова ощутил себя окрыленным желанием. (Этимологически слово desire [желание] происходит от сочетания латинских слов de и sidus [потерять свою путеводную звезду].) Как написал К. Дей-Льюис,

С желанием новым вперед устремись:

Ведь там, где случалось любить нам и строить, —

Пристанища нет человеку. —

Лишь духов обитель

Находится там, между парой огней.

Спустя две недели Дэвину приснился такой сон:

Я иду в Спектрум на концерт Элвиса Пресли. Поскольку я собираюсь встретиться с Элвисом, мне очень важно, как я буду причесан. Элвис стоит на сцене и поет. Он очень молод, а поет одну из самых любимых моих песен. Слева от сцены находится ширма, за которой обнаженная женщина принимает ванну. Как только она выходит из душа, Элвис ловит мой взгляд и понимающе на меня смотрит. В его взгляде нет никакого подвоха. Наоборот, видимо, ее присутствие придает Элвису силы, энергию и ощущение полноты жизни. Женщина была частью представления, которое мог видеть только я.

На выходе из Спектрума я вижу стоящую неподалеку Энни. Она дает мне Библию, но это не христианская Библия. Энни говорит: «Она опять за свое», — и я понимаю, что эта Библия написана и проиллюстрирована ее сестрой Розой в период обострения шизофрении. На обложке книги изображена сцена из Апокалипсиса.

Я спрашиваю Энни, что мне с делать с этой книгой, и она отвечает: «Я хочу, чтобы ты ее отредактировал и оформил». Я чувствую, что разрываюсь на части. Я люблю Энни, по совершенно не хочу брать эту книгу, ибо в ней собрано все, что было плохого в наших отношениях: пагубное влияние наших семей, моя способность придавать большое значение проблемам другого человека и моя потребность в том, чтобы спасать Энни от нее самой и от окружающего мира.

Я осознаю, что Энни снова пьет. Понимаю, что она опять погрузилась в грусть, которую впитывает в себя извне. Я говорю ей, что собираюсь жениться на Денизе, но это не причиняет ей боли. Затем Энни произносит: «Все думали, что мы умрем вместе». Потом спрашивает: «А что слышно о футболе? Как „Филисы“? Как „Иглсы“?» Теперь я понимаю, что наша жизнь была глупой и поверхностной. Мы слишком долго жили, испытывая фальшивые чувства и при этом никогда не пытаясь осознать, что же было для нас важно. Я понимаю, что мы уже никогда не будем снова вместе, и чувствую грусть. Но я женюсь на Денизе, а Энни останется в грусти и одиночестве, потому что ей не остается ничего другого.

В этом сновидении проявляются огромные автономные силы, которые существуют в психике Дэвина и стремятся вернуть его к активной жизни из состояния живой смерти. Несмотря на внешнее бездействие из-за потери жены, в глубине его психики происходит переворот. Эта потеря заставила его радикально пересмотреть свою жизнь. Чтобы понять глубину этого переживания, нужно осознать, что самая большая потеря — это потеря своей психической целостности, что он скорбит не столько по жене, сколько по своей потерянной душе.

Один путь, позволивший Дэвину снова осознать свое Я, состоял втом, чтобы по достоинству оценить дар, которым оказался для него этот сон, — поразительное отражение его прошлого, предоставленное ему собственной психикой и позволившее осознать это прошлое и от него освободиться, чтобы двигаться дальше.

В своих ассоциациях к приведенному выше сновидению Дэвин связывал образ Элвиса Пресли с «мана-личностью» харизматического рок-музыканта. Песни Элвиса находили отклик в его душе, когда Дэвину, обремененному обязанностями перед другими, было совершенно не до песен. Можно предположить, что в образе обнаженной женщины на сцене, которую мог видеть только он один, откровенно раскрывалась его анима. Прежде чем думать о новых отношениях, ему следовало соединить феноменальную энергию, сосредоточенную в образе Элвиса, с ноуменальной[23] энергией анимы, т. е. с окрыляющим его желанием.

Фрагмент сновидения, в котором Энни протягивает Дэвину Библию, указывает не только на родительское наставление юному Дэвину заботиться о других, но и на наличие психоза в семье жены. Сестра жены Роза страдала психозом, ухаживал за ней в основном Дэвин. И в сновидении, и в жизни его обязанности заключались в том, чтобы что-либо проверить и привести в порядок, другие не хотели или не могли этого сделать. Но в своем сне Дэвин увидел то, что раньше не мог осознать: он больше не принадлежит к этому «миру жалости», в котором нужно выполнять за других их работу, спасая их от самих себя. Теперь он увидел в Энни не только человека, который в нем постоянно нуждался и которого он был приучен опекать, но и человека поверхностного и провоцирующего: она переводит их глубокий и содержательный разговор на обсуждение успехов спортивных клубов «Филис» и «Игле». И словно в древнегреческой трагедии, Дэвин видит, что он жил в иллюзорном мире и, испытывая грусть от потерь, теряя под ногами почву и скорбя о тех, кто остался в «мире мертвых», он готовит себя к жизни в новом мире, к новым отношениям, к новому ощущению своего Я. Спустя две недели после того, как Дэвину приснился этот сон, он и Дениза вступили в брак.

Только большая потеря может стать катализатором для конфронтации с другой потерей, которую человек испытывает так глубоко, что ее не осознает. Речь идет об утрате ощущения своего странствия. Девина смогла пробудить к жизни только печаль, которая в конечном счете заставила его признать свое самоотчуждение. И только предательство Энни помогло ему осознать сущность тех эксплуататорских отношений, которые сложились в родительской семье.

Скитаясь по этим гиблым местам души и прорабатывая присущие им печальные травмы, Дэвин открыл для себя жизнь, к которой он всегда стремился, — жизнь, которая была его собственной жизнью, а не жизнью другого человека. Глубоко переживая потери, печали и предательство, он открыл в себе желания и увидел свою путеводную звезду.

Потери и печаль

Наверное, во всем нашем странствии, полном бед и тревог, мы ощущаем потери практически столь же часто, как и экзистенциальный страх. С потерь начинается наша жизнь. Мы полностью отделяемся от защитного материнского лона, разрывая связь с сердцебиением космоса; жизнь вбрасывает нас в неведомый мир, который часто оказывается смертельно опасным. Эта родовая травма становится первой вехой на пути, заканчивающемся для нас потерей жизни. На этом пути постоянно случаются разные потери: безопасности, близких отношений, неосознанности, невинности, постепенно происходит потеря друзей, телесной энергии и определенных состояний эго-идентичности. Нет ничего удивительного в том, что во всех культурах существуют мифы, которые драматизируют ощущение этих потерь и разрыва отношений: мифы о грехопадении, об утрате состояния райского блаженства, миф о Золотом Веке, в основе которого лежит воспоминание о неразрывном единстве с матерью-природой. Точно так же и все люди испытывают глубокую тоску по этому единству.

Тема потерь красной нитью проходит через всю нашу культуру, начиная с самых сентиментальных лирических песен, в которых слышится жалоба, что с утратой возлюбленного жизнь теряет всякий смысл, и кончая самой страдальческой и пронзительной мольбой, в которой выражается страстное желание мистического соединения с Богом. Для Данте величайшей болью была потеря надежды, потеря спасения, потеря рая наряду с преследующими его воспоминаниями о надежде на это соединение — такой надежды сегодня уже нет. Наше эмоциональное состояние в первую очередь определяют потери. Если наша жизнь оказывается достаточно продолжительной, то мы теряем всех, кто имеет для нас ценность. Если же наша жизнь не столь продолжительна, то им придется потерять нас. Об этом очень хорошо сказал Рильке: «Так мы живем, прощаясь без конца». Мы «прощаемся» с людьми, с состоянием бытия, с самим моментом прощания. В других строках Рильке говорит об предопределенности прощания: «Смерть в себе, всю смерть в себе носить еще до жизни, носить, не зная злобы, это вот неописуемо». Немецкое слово Verlust, которое переводится как потери, буквально означает «пережить желание», чтобы затем пережить отсутствие объекта желания. За любым желанием всегда стоит потеря.

Двадцать пять веков назад Гаутама стал Буддой (тем, кто «проникает в суть вещей»). Он увидел, что жизнь — это непрекращающееся страдание. Это страдание прежде всего возникало из-за стремления Эго управлять природой, окружающими и даже смертью. Так как у нас не получается жить столько и так, как нам хочется, мы испытываем страдания в соответствии с нашими потерями. Согласно Будде, единственный способ избавиться от страданий — это добровольно отказаться от желания управлять, предоставив жизни возможность течь свободно, т. е. следовать мудрости, заложенной в мимолетности бытия. Такое освобождение оказывается подлинным лекарством от невроза, ибо тогда человек не отделяет себя от природы.

Отказавшись от управления окружающим, человек освобождается от рабской зависимости и предоставляет жизни идти так, как она идет. Только свободное течение жизни может принести ощущение мира и безмятежности. Но, как нам известно, старшим офицером, состоящим на службе у Эго, является Капитан Безопасность с подчиненным ему Сержантом Управление. Кто из нас, как Будда, может «проникать в суть вещей», гасить в себе желания, выйти за границы Эго и от всего сердца проповедовать идею «не моей, а Твоей воли»? Теннисон сказал, что лучше любить и потерять, чем не любить вообще. На следующий день после убийства Кеннеди его родственник Кенни О'Доннел по радио сказал следующее: «Что толку быть ирландцем, если ты не понимаешь, что рано или поздно мир разорвет твое сердце?»

Мудрое учение Будды, предполагающее отказ от противостояния естественному ходу вещей, кажется плохо приемлемым в условиях современной жизни. Где-то там, на поле борьбы рассудка, признающего расставание и потери, с сердцем, жаждущим единения и постоянства, есть место для нас, желающих обрести свою индивидуальную психологию. Никто из нас не может, подобно Будде, достичь состояния просветления, но при этом никто не хочет быть вечной жертвой.

Главное для расширения сознания — это признать, что постоянство жизни обусловлено ее мимолетностью. По существу в мимолетности жизни проявляется ее сила. Дилан Томас выразил этот парадокс так: «Меня губит та сила жизни, зеленый расплав которой заставляет распускаться цветы». Та же энергия, которая, как детонатор, вызывает буйный расцвет природы, сама себя питает и сама себя уничтожает. Такое превращение и исчезновение представляет собой жизнь. Слово, имеющееся у нас для обозначения неизменности, — это смерть. Таким образом, чтобы охватить жизнь, нужно охватить ту энергию, которая себя питает и себя потребляет. Неизменность, противоречащая силе жизни, — это смерть.

Именно поэтому Уоллейс Стивене пришел к заключению: «Смерть — это мать красоты»; он же назвал смерть величайшим изобретением природы. Наряду с ощущением силы, которая питает саму себя, приходит способность осознания, осмысленного выбора и понимания красоты. Это мудрость, выходящая за границы тревожности Эго, воплощающая таинство единства жизни и смерти как часть этого великого цикла. Такая мудрость противостоит потребности Эго, превращая ее из незначительной в трансцендентную.

Таинственное единство приобретений и потерь, обладания и расставания поразительно точно отразилось в стихотворении Рильке «Осень»; оно соответствует тому времени года, которое в северном полушарии ассоциируется с уходом лета и всеми зимними потерями. Стихотворение заканчивается так:

Все падаем. Так повелось в веках.

Глянь, рядом падает рука небрежно.

Но Некто есть, кто бесконечно нежно

Паденье это держит на руках.

Рильке связывает образ падающих на землю листьев (на землю, которая парит в пространстве и во времени) с общим переживанием потерь и падения и намекает на существование мистического единства, скрытого за феноменом падения и выражающегося через него. Возможно, это Бог, Рильке не поясняет, кто это; он видит себя в великом цикле приобретений и потерь, вызывающих отчаяние, но имеющих божественную сущность.

Переживание потери может быть очень острым, если из нашей жизни уходит нечто ценное. Если нет переживания потери, значит, нет ничего ценного. Переживая потерю, нам нужно признать ценность того, что мы имели. Фрейд в эссе «Печаль и меланхолия», описывая свои наблюдения за ребенком, у которого умер один из родителей, отмечал, что этот ребенок печалился о своей потере, поэтому у него высвободилась определенная энергия. Ребенок, у которого родители физически присутствуют, но эмоционально отсутствуют, не может печалиться, ибо в буквальном смысле потери родителей нет. Затем эта фрустрированная печаль интериоризируется, превращаясь в меланхолию, в грусть по утрате, в сильную тоску по соединению, и сила этой тоски прямо пропорциональна ценности утраты для ребенка. Таким образом, переживание потери может наступить лишь после того, как ценность ее стала для нас частью жизни. Задача человека, оказавшегося в этой трясине страданий, состоит в том, чтобы суметь распознать ценность, которая была ему дарована, и ее удержать, даже если мы не можем удержать ее в прямом смысле. Потеряв любимого человека, мы должны оплакать эту утрату, при этом осознав все то ценное, связанное с ним, что мы интериоризировали. Например, родитель, болезненно переживающий так называемый «синдром пустого гнезда», страдает от ухода ребенка меньше, чем от потери внутренней идентичности из-за окончания исполнения своей родительской роли. Теперь от него требуется найти иное применение энергии, которую он раньше тратил на ребенка. Поэтому самое лучшее отношение к тем, кто нас покинул, — по достоинству оценить их вклад в нашу сознательную жизнь и свободно жить с этой ценностью, привнося ее в повседневную деятельность. Это будет самое правильное превращение неизбежных потерь в частицу этой мимолетной жизни. Такое превращение — не отрицание потерь, а их трансформация. Ничто из того, что мы интериоризировали, никогда не потеряется. Даже в потерях остается какая-то часть души.

Слово grief «печаль» происходит от латинского gravis «нести»; от него же образовалось хорошо известное нам слово gravity «тяготение». Повторяю: испытывать печаль — значит не только переносить тяжелое состояние потери, но и ощущать ее глубину. Мы печалимся лишь о том, что представляет для нас ценность. Несомненно, одним из самых глубоких ощущений является чувство бессилия, напоминающее нам о том, как слабо мы можем управлять тем, что происходит в жизни. Как сказал Цицерон, «глупо в печали рвать на голове волосы, ибо наличие лысины не уменьшает страданий». И вместе с тем нам симпатичен грек Цорба, восстановивший против себя всю деревню тем, что, потеряв свою дочь, всю ночь танцевал, ибо только в экстатических движениях тела смог выразить острую горечь своей потери. Как и другие первичные эмоции, печаль не находит выражения в словах и не позволяет себя анатомировать и анализировать.

Наверное, самая глубокая поэма о печали была написана в XIX в. поэтом Данте Габриэлем Россетти. Она называется «Лесной молочай». Слово «печаль» встречается в ней лишь однажды, в последней строфе. Однако читатель чувствует страшный душевный надрыв автора, его глубокую внутреннюю разобщенность и состояние тупика. Кажется, что все, на что он способен, — подробно, до мелочей, описывать уникальное соцветие лесного молочая. Груз печали давит на него так, что становится непостижимым; автор может сосредоточиться лишь на мельчайших явлениях природы.

Глубокая печаль не дает Мудрости, не оставляет воспоминаний; Тогда мне всего лишь осталось постичь Три лепестка лесного молочая.

Россетти осознает огромную безвозвратную потерю и так же, как Рильке, при помощи метафоры осеннего листопада, указывает на бесконечное через конечное, постижимое разумом. Повторяю: искренность печали позволяет признать интериоризированную ценность другого человека. Ритуальное «открытие» надгробного камня в иудаизме, т. е. снятие с него покрывала в первую годовщину смерти похороненного человека, несет в себе двойной смысл: признание тяжести потери и напоминание об окончании печали, начале обновления жизни.

Никакое отрицание не облегчит нам переживание потери. И не нужно бояться этих печальных переживаний. Самая хорошая возможность принять ощущение мимолетности бытия — определить золотую середину между мучительной сердечной болью и лихорадочным брожением мыслей. Тогда нам удастся удержать исчезающую энергию и утвердиться в том, что было нашим, хотя бы временно. В заключении к своему переложению истории Иова «И.В.» Арчибальд Маклейш приводит такие слова И. В. о Боге: «Он не любит, Он Есть». «Но мы-то любим», — говорит Сара, его жена. «Именно. И это изумляет». Энергия, необходимая для утверждения ценности во время печали, становится источником глубокого смысла. В том, чтобы не потерять этот смысл и перестать пытаться управлять естественным течением жизни, заключается истинная суть двойного воздействия печали и потерь.

Когда у Юнга умерла жена, у него возникла реактивная депрессия. В течение нескольких месяцев он ощущал растерянность и потерю ориентации в жизни. Однажды ему приснилось, что он пришел в театр, где оказался совершенно один. Он спустился в первый ряд партера и стал ждать. Перед ним, как пропасть, зияла оркестровая яма. Когда поднялся занавес, он увидел на сцене Эмму в белом платье, которая улыбалась ему, и понял, что молчание прервалось. И вместе, и порознь они были друг с другом.

Когда после трехлетней практики в Соединенных Штатах я снова захотел приехать в Институт Юнга в Цюрихе, мне захотелось увидеть многих своих старых друзей, в особенности доктора Адольфа Аммана, который в свое время был моим аналитиком-супервизором. Прямо перед приездом я узнал, что он умер, и опечалился о невосполнимой утрате. Затем 4 ноября 1985 г. в три часа ночи я «проснулся» и увидел у себя в спальне доктора Аммана. Он улыбнулся, изысканно поклонился, как это умел делать только он, и сказал: «Рад снова вас видеть». Тогда мне пришли в голову три вещи: «Это не сон — он действительно здесь», затем: «Это, конечно же, сон»; и, наконец: «Это сон, похожий на тот, который приснился Юнгу про Эмму. Я не потерял своего друга, так как он по-прежнему со мной». Таким образом моя печаль закончилась ощущением глубинного умиротворения и принятия. Я не потерял своего друга-учителя, его образ живет у меня внутри и сейчас, когда я пишу эти строки.

Наверное, ничего из того, что когда-то было реальным, важным или тяжелым, не может потеряться навсегда. Только освободив свое воображение от контроля сознания, можно по-настоящему испытать тяжесть утраты и ощутить ее истинную ценность.

Предательство

Предательство — тоже разновидность потери. Утрачивается невиновность, доверие и простота в отношениях. Каждый человек в свое время переживает предательство, даже на космическом уровне. Ложная убежденность Эго, его субъективные фантазии о всемогуществе усиливают тяжесть этого удара. (Ницше отметил: какое горькое разочарование мы испытываем, когда узнаем, что мы не Боги!)

Расхождение между фантазиями Эго и ограничениями нашей нестабильной жизни нередко ощущается как космическое предательство, как будто нас покидает некий вселенский родитель. Роберт Фрост обратился к Богу с такой просьбой: «Господи, прости мне мелкую шутку над тобой, и я прощу Тебе великую шутку надо мной». А Иисус на кресте ВОЗОПИЛ: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»

Вполне естественно, что мы хотим защититься от этого тревожного мира, его амбивалентности и неоднозначности, проецируя свою детскую потребность в родительской защите на равнодушную Вселенную. Детское ожидание защиты и любви часто наталкивается на предательство. Даже в самой теплой семье ребенок неизбежно испытывает травматическое воздействие, связанное либо с эмоциональной «избыточностью», либо с эмоциональной «недостаточностью». Наверное, ничто не вызывает такой сердечной дрожи у родителей, как осознание того, что мы наносим травму своим детям уже тем, что остаемся самими собой. Поэтому каждый ребенок прежде всего ощущает предательство со стороны человечества из-за налагаемых родителями ограничений. Альдо Каротенуто отмечает:

…нас могут обмануть лишь те, кому мы доверяем. И все-таки мы должны верить. Человек, который не верит и отказывается от любви из страха перед предательством, скорее всего не будет испытывать эти муки, но кто знает, чего еще ему придется лишиться?

Чем больше это «предательство» невинности, доверия и надежды, тем более вероятно, что у ребенка разовьется базовое недоверие к миру. Глубинное переживание предательства приводит к паранойе, к обобщению потерь при переносе. Один мужчина, которого я наблюдал совсем недолго, вспомнил тот день, когда от него навсегда ушла мать. Несмотря на свой удачный брак по любви, он никогда не мог доверять своей жене, везде за ней следовал, настаивал на том, чтобы она прошла тест на детекторе лжи и тем самым доказала свою верность, а самые незначительные инциденты считал доказательствами ее предательства, которое, как он считал, уготовлено ему судьбой. Несмотря на постоянные заверения жены, что она ему верна, в конце концов он заставил ее от него уйти и счел ее «уход» подтверждением своей уоежденности в том, что она предала его раз и навсегда.

На самом деле паранойяльные мысли в той или иной мере присущи каждому из нас, ибо все мы имеем космическую травму, находимся под воздействием травматической экзистенции и тех людей, которые подорвали наше доверие.

Доверие и предательство — это две неизбежные противоположности. Если человека предали — а кого из нас не предавали? — как трудно ему после этого доверять другим! Если вследствие родительского невнимания или насилия ребенок чувствует предательство родителей, позже он вступит в отношения с человеком, который повторит такое предательство, — этот психологический паттерн называется «реактивным образованием», или «самосбывающимся пророчеством», — или же он станет избегать близких отношений, чтобы избежать повторения боли. Вполне понятно, что в любом случае его выбор в настоящем будет подвержен сильному травматическому воздействию прошлого. Как и в случае вины, поведение человека во многом определяется его индивидуальной историей. Тогда формировать новые, доверительные отношения — значит заранее допускать возможность предательства. Отказывая человеку в доверии, мы не устанавливаем с ним глубоких, близких отношений. Не вкладывая ничего в эти рискованные глубокие отношения, мы препятствуем установлению близости. Таким образом, парадоксальность бинарной оппозиции «доверие-предательство» состоит в том, что одна из ее составляющих обязательно предопределяет другую. Без доверия нет глубины; без глубины нет настоящего предательства.

Как мы уже отмечали, когда говорили о вине, самое трудное — это простить предательство, особенно то, которое кажется нам обдуманным. К тому же способность прощать — это не только внутреннее признание нашей способности предавать, а единственный способ освободиться от оков прошлого. Как часто нам встречаются ожесточенные люди, которые так и не простили своего бывшего супруга, который их предал! Оставаясь в плену у прошлого, такие люди все еще остаются в браке с предателем, их все еще разъедает соляная кислота ненависти. Мне также встречались пары, которые уже формально развелись, но по-прежнему испытывали ненависть к своему бывшему супругу не за то, что он сделал, а именно за то, что он не сделал. Джулиана была «папиной дочкой». Она нашла мужчину, который заботился о ней. Хотя ее раздражала его опека, а его — ее постоянная потребность в помощи, их поведение определялось бессознательным соглашением: он будет ей мужем-отцом, а она — его преданной дочерью. Когда ее муж перерос эти бессознательные отношения и восстал против них, им обоим было чуть больше двадцати, Джулиана пришла в ярость. Она по-прежнему оставалась обидчивой, как маленькая девочка, не осознавая, что уход ее мужа был призывом стать взрослой. Его предательство казалось ей глобальным и непростительным, тогда как в действительности он «предал» только симбиотические детско-родительские отношения, от которых ей самой никогда бы не удалось освободиться. Достаточно сказать, что она сразу же нашла другого мужчину, с которым стала отыгрывать ту же самую зависимость. Призыв к тому, чтобы стать взрослой, она оставила без внимания.

Предательство часто ощущается человеком как изоляция его Я. Отношения с тем Другим, на которого он рассчитывал, возлагал какие-то ожидания и вместе с которым отыгрывал folie a deux Folie a deux — сумасшествие вдвоем (фр.), теперь стали сомнительными, а базовое доверие к нему оказалось подорванным. При таком изменении сознания может произойти существенный личностный рост. Мы можем многому научиться в результате полученных травм, но если мы не научимся, то получим их снова, в другой ситуации, или станем отождествлять себя с ними. Многие из нас так и остались в прошлом, «идентифицируясь со своей травмой». Бог, наверное, «предал» Иова, но в конечном счете потрясаются именно основы мировоззрения Иова; он переходит на новый уровень сознания, и его испытания становятся Божьим благословением. Как только на Голгофе Иисус почувствовал, что его предали не только иудеи, но и Отец, он сразу окончательно принял свою судьбу. Естественно, что предательство заставляет нас чувствовать себя отвергнутыми и, наверное, вызывает чувство мести. Но месть не расширяет, а наоборот, сужает наше сознание, так как снова возвращает нас в прошлое. Люди, поглощенные местью, при всей глубине и оправданности их горя, продолжают оставаться жертвой. Они все время помнят о случившемся предательстве, и тогда расстраивается вся последующая их жизнь, которую они могли бы построить себе на благо. Точно так же человек из всевозможных форм отрицания может выбрать одну — оставаться бессознательным. Эта уловка — отказ человека ощутить боль, которую он уже однажды испытал, — становится сопротивлением личностному росту, который должен произойти у любого, изгнанного из рая, и всякому требованию расширения сознания.

Еще один соблазн человека, которого предали, заключается в обобщении своего переживания, как в уже упоминавшемся случае паранойи мужчины, которого бросила мать. Если она его покинула, то нет никаких сомнений в том, что любая другая женщина, за которой он станет ухаживать, сделает то же самое. Эта паранойя, которая в данном конкретном случае кажется вполне понятной, заражает цинизмом почти все отношения. Склонность к обобщению на основе любых острых переживаний предательства приводит к узкому спектру ответных реакций: от подозрительности и избегания близости до паранойи и поиска козла отпущения. Предательство побуждает нас стремиться к индивидуации. Если предательство вытекает из нашей экзистенциальной наивности, то нам хочется охватить все больше вселенской мудрости, диалектика которой, как оказывается, сводится к приобретению и потерям. Если предательство вытекает из нашей зависимости, нас тянет туда, где мы можем оставаться инфантильными. Если предательство вытекает из сознательного отношения одного человека к другому, нам приходится страдать и постигать полярности, заключающиеся не только в самом предательстве, но и в нас самих. И в любом случае, если мы не останемся в прошлом, погрязнув во взаимных обвинениях, то обогатим, расширим и разовьем свое сознание. Эту дилемму очень хорошо обобщил Каротенуто:

С точки зрения психологии переживание предательства позволяет нам испытать на себе один из фундаментальных процессов психической жизни: интеграцию амбивалентности, включающей в себя чувства любви-ненависти, существующие в любых отношениях. Здесь снова нужно сделать акцент на том, что такое переживание испытывает не только человек, обвиняемый в предательстве, но и человек, переживший его и бессознательно способствовавший развитию цепи событий, которые привели к предательству.

Тогда самая большая горечь предательства может заключаться в нашем невольном признании — которое часто происходит через несколько лет, — что мы сами «согласились на тот танец», который в свое время привел к предательству. Если мы сможем проглотить эту горькую пилюлю, то расширим представление о своей Тени. Мы не сможем всегда быть такими, какими хотим выглядеть. Опять же сошлемся на Юнга: «Переживание самости — это всегда поражение для Эго». Описывая собственное погружение в бессознательное в двадцатые годы XX в., Юнг рассказывает нам о том, как ему время от времени приходилось себе говорить: «Вот еще одна вещь, которую ты о себе не знаешь». Но именно горький вкус этой пилюли вызвал такое развитие сознания.

Переживая потери, печаль и предательство, мы «погружаемся в глубь», а, может быть, и «проходим через» них к более широкому Weltanschauun(мировоззрение). Например, Дэвин, казалось бы, погрузился в трясину печали по своей покойной жене. Но его ощущение ненужности и внутренней разобщенности не соответствовали его потере. Проработав это переживание, он смог увидеть, что он потерял самого себя, печалясь по своей непрожитой жизни, преданный с самого детства другим и обреченный жить, как задумал кто-то другой. Только выдержав мучительные страдания в течение этих двух лет, он, наконец, смог начать жить собственной жизнью.

Потери, печаль и предательство, которые мы испытываем, означают, что мы не можем удержать все в своих руках, принимать все и всех такими, какие они есть, и обойтись без острой боли. Но эти переживания дают нам толчок к расширению сознания. Среди всеобщей изменчивости возникает одно постоянное стремление — стремление к индивидуации. Мы находимся не у истоков и не у цели; истоки остались далеко позади, а цель начинает от нас отдаляться, как только мы к ней приближаемся. Мы сами — это наша теперешняя жизнь. Потери, печаль и предательство — не просто гиблые места, в которых нам невольно приходится оказываться; это связующие звенья с нашим зрелым сознанием. Они являются такой же частью нашего странствия, как и то место, где можно остановиться и передохнуть. Великий ритм приобретений и потерь остается вне нашего контроля, но в нашей власти остается лишь желание найти даже в самых горьких переживаниях то, что дает силы жить.

Глава 3. СОМНЕНИЕ И ОДИНОЧЕСТВО

Я одинок, как падающий лист.

Я невесом и малозначим.

е. е. cummings

Молчание бесконечностей

В своем труде «Мысли» французский математик и философ Блез Паскаль писал: «Молчание этих бесконечных пространств пугает меня»[24]. Кому из нас не приходилось просыпаться в четыре часа утра с ужасным ощущением одиночества, уязвимости и страха? Кто из нас не ощущал молчания внешних бесконечных пространств и внутренних бездонных глубин? Кто не ощущал в падении осеннего листа мимолетности земного бытия и одиночества человека на земле, которое изумительно выражено в стихотворении э. э. каммингса? Или, как писал Роберт Фрост:

Меня не пугают пустоты меж звезд,

Человек к ним себя еще не вознес,

Страшней пустыня, что возле дома,

Заваленный снегом поля скос[25].

Кто из нас не чувствовал своей никчемности, сталкиваясь с требованиями, которые предъявляла жизнь, и не надеялся хоть на какую-то поддержку? Кто не пытался убежать от жизненных трудностей, но снова был вынужден бороться с ними, полагаясь лишь на собственные ограниченные ресурсы?

… даже уютные ясли остались в далеком прошлом.

И меня одолевают сомнения:

Сохранилось ли внутри то, что однажды воспрянет

И спасет нас, беспомощных[26].

В глубине каждого из таких «душевных омутов» скрывается смысл нашего индивидуального развития. Вслед за Юнгом, который считал, что терапевт всякий раз должен себя спрашивать, какую задачу избегает решать пациент из-за своего невроза, нам следует задать себе вопрос: какую задачу мы должны решить, оказавшись в каком-то из этих «омутов»? В каждом конкретном случае есть несколько вариантов решения задачи: что-то себе разрешить, избавиться от зависимости или обрести мужество, чтобы при всей своей уязвимости взять на себя ответственность перед Вселенной. В каждом случае мы принимаем вызов, связанный с нашим личностным ростом, совершением психологического странствия и сопутствующим ему расширением сознания. Хотя такое расширение сознания часто вызывает ужас, оно одновременно приносит нам освобождение и ощущение собственного достоинства, а нашей жизни придает смысл.

К тому времени, когда Норману исполнилось тридцать лет, он уже дважды был женат. Оба раза он брал штурмом выбранную им крепость, используя лесть, псевдофилософию, личное обаяние и обман. Почти сразу после свадьбы у него случались приступы ярости, когда он начинал видеть, что его жена не отвечает его требованиям; он следил за всеми ее передвижениями, связями и знакомствами, выражал свое недовольство вслух, а в конце концов применял физическое насилие. Если жена доказывала свою невиновность, Норман с ней разводился и прогонял, чтобы найти другую.

Вторая жена внушила неуживчивому Норману, что им следует пройти краткий курс семейной терапии, во время которого он проявлял то ярость, то страх, то упрямство. Он отказывался обсуждать свою личную историю или признать, что его поведение могло значительно повлиять на разрыв прошлых супружеских отношений. Вскоре супругам пришлось закончить терапию, ибо процесс не мог продвигаться дальше при отсутствии желания обеих сторон узнать особенности своей психики и взять на себя свою долю ответственности.

В жизни Нормана можно увидеть четкую психологическую закономерность. В отсутствие женщины Норман испытывал потребность в ней, но как только он с кем-то сближался, он применял физическое насилие. За этой психологической закономерностью скрывалось очень глубокое психическое расщепление, связанное с одновременным ощущением потребности в связи с женщиной и страха перед ней; такой характерный паттерн мог появиться только вследствие очень ранних переживаний и прежде всего — отношений Нормана с матерью.

Самым невыносимым в жизни Нормана было сомнение; у него всегда должны были быть гарантии. Как фундаменталист, который настолько боится неоднозначности, что всегда нуждается только в безусловной истине и даже притесняет своего соседа, который от него отличается, Норман не отваживался посмотреть внутрь себя, не позволял себе рискнуть и усомниться в великой лжи, которая до сих пор определяла его отношение к своему Я. Ребенок, испытавший насилие со стороны матери, продолжает в ней нуждаться; вместе с тем он ее боится и ненавидит. Чем раньше в своем развитии он испытал это травматическое воздействие, тем более систематическими являются его защиты, тем больше переносится его внутренняя психодинамика на окружающих и тем острее он чувствует боль своей неисцелимой травмы. А значит он, как и другие люди с подобными характерологическими психическими расстройствами, живет, нанося психологические травмы другим, не осознавая свое поведение и не отвечая за свои поступки.

Можно было бы сказать, что невротик — а большинство из нас являются невротиками — становится злейшим врагом самому себе; его всегда одолевают чувство вины и ощущение собственный неполноценности, которые не дают ему покоя. Характерологическое расстройство, возникшее вследствие ранних травматических переживаний, настолько опустошает человека эмоционально, что у его Эго не хватает силы для конфронтации с травматическим содержанием. Аффекты, присущие таким травмам, оказываются слишком сильными для непосредственной конфронтации с ними, а потому вытесняются в бессознательное и часто проецируются на других. Хотя такой человек может занимать очень высокое социальное положение, он все время находится в плену своего детства. Первичная травма предопределяет и обусловливает каждое его решение и будет продолжать отравлять все отношения с другими людьми именно потому, что этот человек является слишком слабым, чтобы вынести внутренние сомнения, необходимые для его личностного роста и освобождения из плена ранних травматических переживаний.

Жизнь Нормана питалась из энергетического источника глубинных травм и влечений. Как любой ребенок, он тосковал по Материнской заботе, но мать его предала, отказавшись от своей роли, навсегда наполнив образ фемининности в психике Нормана страхом, который становился внутренним препятствием для всех его влечений. Поэтому он отчаянно стремился установить с «Ней» связь и при этом «Ее» боялся. Если человек сталкивается с тем, чего боится, его страх действительно становится очень сильным. Но вместе с тем этот страх является тайной, причем эту тайну человек должен скрывать от самого себя. Такие тайны обладают психической инфекцией; они обязательно проникают в человеческие отношения и наносят ущерб другим людям. Не осознав свои мучительные страдания, вызванные неуверенностью в себе, Норман останется бессознательно связанным со своей индивидуальной историей.

Если учесть, что главной целью Эго является сохранение безопасности, то сомнения становятся для нас очень нежелательными. К счастью, у большинства из нас нет такой травмы, как у Нормана, поэтому мы можем себе позволить сомневаться. Иногда сомнения могут нас подавлять и парализовать все наши действия. В немецком языке сомнение обозначается словом Zweifeln (двойственность), которое подразумевает раздвоение чувств у сомневающегося человека. Перед каждым из нас стоит очень важная и сложная задача: как дать себе право на сомнения, которые предвосхищают любое развитие, чтобы при этом они нас не перегружали и не парализовали наши действия.

Эго похоже на маленького тирана, который обязан демонстрировать правоту своего положения в качестве компенсации за трясину сомнений, на которых возведена его крепость. Теннисон справедливо отмечает: «Поверь: в сомненьях честных больше веры, чем в доброй половине догм»[27]. Эхом ему вторит Уилсон Мицнер: «Я уважаю веру. Но именно сомнения дают вам знания»[28]. Утверждение, которое нельзя оспорить, в котором не содержится внутренней рефлексии и внутренней критики, является авторитарным, тупым и косным. «Приверженность косным умозаключениям, — считает Гете, — никогда не поможет сбросить оковы человеческой душе»[29]. Таким косным умозаключением может быть политическая или религиозная догма, а в повседневной жизни — наше материализованное ощущение Я. Разумеется, сомнениям сопутствует сильный страх, который создает от них множество защит. Человек, который рискует усомниться, рискует усилить свою тревогу. Но риск усиления тревоги указывает на развитие личности, которому препятствует наша ригидная точка зрения.

Что хорошего можно сказать о сомнении — настолько хорошего, чтобы его могло воспринять даже невротичное Эго? В действительности можно сказать многое.

Сомнения являются необходимым ресурсом для изменений, а следовательно — и для личностного роста. Нет ни одной научной или теологической догмы, в которой бы не содержались зачатки ригидности и деспотизма. Вместе с тем наша психика требует — и ее требование совершенно отличается от желаний Эго, — чтобы мы отказались от всей видимой ясности, которая нас защищает, а значит заставляет сохранить нашу связь с прошлым. Тогда проблемой становятся уже не сомнения, а страх перед изменениями. Любому человеку и группе людей, стремящихся к личностному росту, совершенно необходимо пойти на риск и позволить себе усомниться.

Сомнения важны для развития демократии. Заметим, что в некоторых странах существуют очень мощные силы, желающие определения: что значит быть американцем, канадцем, немцем или кем-то еще. Заметим, как под давлением нескольких тревожных людей такие государственные институты, как законодательные собрания, суды и всевозможные социальные службы, сохраняют консервативную систему ценностей и сдерживают действие самых разных сил. Ребенок, сказавший, что на самом деле король голый, никогда не получит социального одобрения. Так и в своей личной жизни, в рамках своей типологии, своего невротического стиля, своих навязчивых повторений, своих ригидных взглядов мы отвергаем противоречие, диалектику и недовольство.

Юнг как-то заметил, что индивидуация не спускается сверху, от «царствующего властителя Эго», а исходит от расщепленных энергий — от «маленьких людей», простых крестьян нашего внутреннего царства[30]. Хотя Эго хотелось бы создать единовластие и монотеизм в царстве души, на самом деле человеческая психика политеистична и демократична благодаря множеству расщепленных энергий и комплексов. Расширенное ощущение Я требует от Эго постоянного диалога с этими энергиями, причем этот диалог должен быть открытым и спокойным. У большинства из нас настоящий личностный рост начинается с началом разрушения защитного высокомерия Эго. С разрушением его крепостных стен у нас появляется новый взгляд на жизнь. Таким образом, сомнение, которое поддерживает диалектику ценностей и тем самым сохраняет нашу культуру от влияния застоя и материализации, одновременно придает человеку силы и стимулирует его личностное развитие.

Сомнение — это форма изначальной веры. Наша единственная возможность остаться верными таинству таинств — сохранить неоднозначность. Определенность — это враг истины. Истинно верующий человек — это иконоборец, который время от времени должен разрушать старые категории, тем самым освобождая поток творческой энергии. Все понятия, т. е. догмы и операциональная терминология, — это емкости, которые когда-то были наполнены энергией и которые могут превратиться в «энергетическую тюрьму». Именно это имел в виду Уильям Блейк, ощущая лондонскую тоску и жалуясь на «узы, созданные человеческим разумом»[31]. Таким ощущением «энергетической тюрьмы» заражен и каждый человек в отдельности, и все общество в целом.

Лучше других наших современников о ценности сомнений сказал теолог Пауль Тиллих. Он был уверен в том, что наша вера содержится не столько в наших сознательных убеждениях, сколько в области нашего «отношения к высшему». Он заметил, что наша религиозность могла быть более Методистской, чем меркантильной, более Назорейской, чем невротической, более Англиканской, чем зависимой, и т. д. Но, по убеждению Тиллиха, сомнения неизбежно присутствуют в любом почтительном отношении к высшему. Не имея возможности познать конечную суть всех вещей, мы должны в своем мировоззрении оставить место для доступа божественной энергии, способствующей нашему обновлению. Бог, у которого есть имя, — это не Бог. Это аффективно заряженный образ, который возникает на руинах разрушенной веры и создает новое божество. Эти сомнения — не что иное, как форма смирения перед величием таинства. Это форма честного отношения. В сомнениях проявляется степень серьезности и глубина внутреннего странствия.

Либо нам самим следует усомниться в своих убеждениях для личностного развития, либо начнет шататься наша непоколебимая убежденность в отношении самих себя; в любом случае источником изменений и обновления являются сомнения. Сомнения низвергают ограниченного правителя Эго, поработившего нас своим деспотизмом. Норман не сможет стать самим собой, он никогда не сможет перестать причинять боль окружающим его людям, пока не сумеет допустить ложность сознательного ощущения своего Я. Он оказался в тупике, потому что не мог в себе усомниться. Задача каждого из нас, таким образом, заключается в том, чтобы пойти на риск усиления тревоги перед неоднозначностью, которую привносит сомнение, чтобы получить благословение на личностный рост.

Одиночество на просторах душевного океана

Жизнь, сознание и душевное странствие, полное страха и трепета, начинаются с травматического отделения. Связанные с сердцебиением космоса, жаждущие удовлетворения всех своих потребностей в теплом, влажном мире материнской утробы, мы неожиданно для себя оказываемся ввергнутыми в мир холодной планеты, которая, вращаясь вокруг своей оси, падает в пространстве и времени. Нам никогда не удастся ни восстановить, ни полностью пережить снова ощущение мистической сопричастности, ощущение своей идентичности с Вселенной. И будет ли чрезмерным преувеличением сказать, что все свое время мы тратим либо на восстановление этой утраченной связи через разные формы импульсивной регрессии, либо на сублимацию этой глубинной потребности посредством поиска связи с природой, с другими людьми, с богами?

Однако связи никогда не бывают ни совершенно приемлемыми, ни абсолютно надежными, поэтому человек испытывает страх и тоску, ощущая свою разобщенность с другими людьми и свое одиночество в космосе. Даже если у человека и была такая связь, у него очень быстро возникает острое и болезненное ощущение, что он снова оказался в объятиях одиночества. Очень хорошо это ощущение выразил Рильке в своем стихотворении «Одиночество»: «Когда, ненавидя друг друга, двое в койку одну отправляются спать: одиночество льется рекой — не унять…»[32]

В детстве наше одиночество как-то скрашивается присутствием родителей или тех, кто нам их заменяет, а на стадии «первой взрослости» его маскирует воздействие родительских комплексов или их перенос на окружающих людей. Но даже самые прочные отношения могут быть лишь слабым подобием первичной связи с родителями. А потому в среднем возрасте каждый человек должен столкнуться с ограниченностью отношений, с ограниченностью социальных ролей в протекционистском обществе, которое стремится к самосохранению, а также с пределами своих возможностей отрицания и переноса. Нам неизбежно приходится признать, что никто не может нас спасти и защитить от смерти или хотя бы существенно ее отсрочить. Во второй половине жизни нам приходится отказаться от двух великих фантазий: что в отличие от других людей мы бессмертны и что где-то живет «Добрый Волшебник», «мистический Другой», который может избавить нас от экзистенциального одиночества.

Занимаясь аналитической психотерапией, я понял, что прогресс или отсутствие прогресса в терапии или, иначе говоря, становление зрелой личности прямо зависит от того, в какой мере человек может взять на себя ответственность за свой выбор, перестать обвинять окружающих или ожидать от них избавления, а также признать боль, связанную со своим одиночеством, независимо от своего вклада в формирование социальных ролей и укрепление социальных отношений. Томас Вульф так описывает всепоглощающее и чрезвычайно значимое переживание одиночества:

Теперь мое убеждение в жизни основывается на уверенности в том, что одиночество — это не уникальное явление, которое вызывает интерес у других людей… Это главный и неизбежный факт человеческого существования… Все скрытые сомнения, отчаяние и темные лабиринты своей души одинокий человек обязан знать, ибо у него нет связи ни с одной целостной идеей, которую бы он создал сам… Он не получает ни поддержки, ни одобрения, ни помощи у партии, он не находит прибежища в толпе, он не верит ни в кого, кроме самого себя. И зачастую эта вера его опустошает, вызывает у него дрожь и заставляет его чувствовать себя беспомощным[33].

Взгляд Вульфа более суров, чем взгляды большинства людей, которые время от времени получают утешение и поддержку в общении с окружающими. Но вместе с тем драматическая уединенность послужила Вульфу тем источником, из которого он черпал недюжинные силы для восстановления связи с космосом. Хотя самыми актуальными для него были темы изгнания и одиночества, в течение многих лет творчество связывало его с читателями. Вне всякого сомнения, мы не можем снова вернуться домой, но несомненно и то, что при пересечении человеческих судеб во время скитания само странствие может показаться домом, и в этом доме на какое-то время присутствует Другой. А это уже немало. Кларк Мустакис пишет:

Одиночество — это условие жизни человека, его ощущение своей принадлежности к человеческой расе, которое дает ему поддержку и помогает развивать и углублять свою человечность… Усилия, направленные на преодоление или избежание ощущения экзистенциального одиночества, могут привести лишь к самоотчуждению. Когда человек отступает от фундаментальных жизненных истин, когда ему удается избежать ужасного субъективного переживания одиночества и отвергнуть его, он закрывает для себя один из самых важных путей, ведущих к личностному росту.

В этом фрагменте последнее утверждение Мустакиса является ключевым. Так все и происходит, когда нам приходится искать и находить собственные ресурсы, отвечать на вопросы, кто мы такие и из какого теста мы сделаны, а также создавать из своего душевного хлама самую одаренную и разностороннюю личность, какую можно создать на всех переходных этапах жизни, выпавших на нашу долю. Именно наше одиночество позволяет раскрыться нашей уникальности.

Чем больше мы сливаемся с окружающими, чем меньше мы от них отличаемся, тем ниже наше индивидуальное развитие, тем меньше мы соответствуем великим целям Вселенной, для которых мы созданы. Введенное Юнгом понятие индивидуации, не имеющее ничего общего с проявлениями нарциссизма, по существу, связано с молчаливым и трепетным согласием с действием великих сил, приводящих в движение звезды и сокращающих наши мускулы. По своему определению индивидуация — это развитие космоса, которое происходит вследствие наиболее полного развития отдельной личности, заключающей в себе частицу Вселенной. Регрессия, поиск слияния, отказ от странствия для достижения целостности своего Я — это не только насилие человека над своей душой, но и отрицание самой Вселенной.

Согласно теории объектных отношений (раздела глубинной психологии), ощущение младенцем «первичных объектов», т. е. родителей, приводит его к глубинной феноменологической идентификации со своим Я и с Другим (объектом), влияния которого мы никогда не можем полностью избежать. Переживание такой привязанности к объекту, будь оно навязчивым или отвергающим, либо чем-то средним между ними, является информацией об отношениях с окружающими. А информация о прямой зависимости этого совершенно беспомощного младенца от его отношений с окружающими слишком понятна и слишком перегружена разными обоснованиями. Поэтому впоследствии довольно трудно утверждать, что одиночество — это ценность, а не угроза уничтожения личности. Иногда от осознания грозящего одиночества служит защита в виде гнева. Как отметил Мустакис, «за агрессией часто скрывается тревога и страх одиночества; такая агрессия может проявляться в циничном отношении к любви и культурным ценностям»[34].

Вероятно, идеальным можно назвать родителя, который может защитить и поддержать ребенка, но одновременно искреннее и постоянно укреплять его уверенность в собственных силах. Тогда на разных стадиях отделения от родителей ребенок может ощутить внешнее подкрепление своих внутренних ресурсов. Природа неплохо подготовила нас к совершению психологического странствия. Обращаясь к юношам, которые чувствовали страх и опасность перед таким странствием, Рильке написал следующее:

Мы существуем в жизни как в стихии, которой лучше всего соответствуем… У нас нет никаких причин, чтобы не доверять своему миру, ибо он нам не враждебен. Если он ужасен, значит, это наши ужасы; если в нем есть пропасти, значит, эти пропасти есть у нас; если рядом опасность, нам нужно научиться ее полюбить. И только если мы организуем свою жизнь исходя из принципа, что нужно всегда стремиться преодолевать трудности, тогда то, что сейчас нам кажется менее всего достижимым, станет тем, во что мы должны поверить и что окажется наиболее достоверным[35].

В связи с серьезной эмоциональной травмой, полученной в детстве, а также из-за ограниченных возможностей при формировании своего окружения мы неизбежно преувеличиваем ценность отношений и недооцениваем одиночество. (Чехов с иронией писал: «Если не хочешь быть одиноким, не женись».) Если мы не ощущаем одиночества, положившись на самих себя, значит, мы его преодолели.

Человек, ощущающий одиночество, испытывает уникальное переживание странствия и вместе с тем осознает свою некую внутреннюю сущность, с которой он может вступать в диалог. Благодаря такому диалогу начинается индивидуационный процесс. Каким трагичным тогда становится отказ от этой возможности личностного роста! Человек может стать личностью, постоянно вступая в такой диалог, постоянно осознавая и исследуя автономию и телеологию своей души. В истории есть множество свидетельств ценности одиночества.

Одна из двух великих универсальных мифологем — мифологема о героическом странствии (другой является Вечное Возвращение, циклическое чередование смерти и возрождения). Это странствие стало культурной парадигмой социального развития. Метафорическая психодинамика этого странствия, включающая в себя три этапа, имеет следующие характерные черты: а) покидание дома, означающее расставание Эго с прежними убеждениями; б) терпеливое перенесение страданий, связанных с расширением сознания; в) достижение нового рубежа, нового прибежища, которое человеку с течением времени тоже придется покинуть.

Эта мифологическая парадигма представляет собой не только модель личностного роста, но и расширенный взгляд на культуру. Так, например, средневековая легенда о Граале напоминает о том, что каждый из нас должен найти свой путь через непроходимый дремучий лес, ибо стыдно идти путем, проложенным кем-то другим. Но для этого у человека должно быть мужество, внутренние ресурсы и отвага, чтобы пойти на риск и выбрать собственный путь.

Норма была тридцатидевятилетней школьной учительницей. В возрасте чуть больше двадцати лет она вышла замуж за очень незрелого мужчину и вскоре с ним развелась. После развода она долго тосковала в одиночестве, ежедневно ощущая глубокую печаль, хотя у нее были десятки знакомств и одна продолжительная связь с другим незрелым мужчиной, длившаяся несколько месяцев. Норма периодически испытывала ненависть то к мужчинам, то к самой себе; то она страстно предавалась любви, то подумывала о самоубийстве и, если не влюблялась, резала себе вены. Ее жизнь напоминала уныло вращающееся стальное колесо, к которому она была привязана злым роком.

Однажды Норма пришла на сессию с опозданием. На щеках женщины был румянец, и вся она трепетала так, что, казалось, ее связь со стальным колесом стала значительно слабее. Она с вызовом сказала, что провела этот день так, что, когда я об этом услышу, «у меня полезут глаза на лоб», — и рассказала мне, что встречалась с одним из самых недоступных для нее мужчин, о котором она даже мечтать не могла. До нее пока не доходило то, что сегодняшний день закончится или завтрашний день начнется с еще более сильного ощущения опустошенности. Любовная жизнь Нормы — а точнее ее сексуальная жизнь — была одержимой и зависимой. Как нам известно, любая зависимость — это сознательный или бессознательный способ избавиться от тревожности. Тянется ли человек к сигарете, алкоголю, наркотику, пище или к другому человеку, эта связь на какое-то время заглушает первичную травму, которую все мы носим в себе. На короткое время одиночество заменяется психологическим слиянием с Другим. На этот период человек как бы возвращается обратно в материнскую утробу, а затем, как сказал Рильке, одиночество возвращается и продолжает течь, как река.

Мать Нормы имела нарциссические нарушения психики: она била свою дочь и говорила ей, что та мешает ей жить. Ее пассивный отец тратил свою жизнь на то, чтобы заработать денег, что-то себе купить и тем самым скрасить свою пустую и унылую жизнь. Норма испытала по-настоящему заботливое и ласковое отношение только со стороны своей няни, которая умерла, когда девочка училась в колледже; смерть этой женщины стала для нее потрясением. Норма часто навещала могилу няни, ее образ не раз появлялся у нее в сновидениях, особенно когда она ощущала себя покинутой и униженной.

Самые ужасные последствия первичной травмы заключаются для нас не в самой травме, а в вызываемых ею расстройствах ощущения человеком своего Я и в возникающем у него бессознательном навязчивом стремлении постоянно воспроизводить в своей жизни отношения, характерные для этой травмы. Переживания Нормой ее отношений с родителями — с матерью, страдавшей такими нарциссическими нарушениями, в результате которых ее интериоризированный образ превратился в черную дыру, поглощающую всю эмоциональную энергию девочки, и с отцом, который был настолько слаб, что совершенно не мог ни позаботиться о своей дочери, ни оградить ее от пагубного влияния своей жены, — по существу, сформировали психологическую структуру ее одиночества. А потому это одиночество Норма воссоздавала снова и снова в течение своей жизни.

Именно такие травматические родительские отношения сформировали личность Нормы. Ее психологические травмы с беспощадной бессознательной внутренней предопределенностью продолжали влиять на ее выбор и тогда, когда она стала взрослой. Одиночество, с которым взрослый человек может как-то научиться справляться, для ребенка становится эмоционально опустошающим. Норма страдала от двойной травмы. С одной стороны, недостаточное внешнее одобрение и поддержка феноменологически интериоризировались как объективное подтверждение ее неполноценности. Такая заниженная самооценка привела к тому, что она выбирала мужчин, которые либо не могли ее поддержать, потому что были женаты или слишком травмированы сами, либо, как ее отец, были слишком слабыми, чтобы постоянно удовлетворять ее потребность в одобрении.

С другой стороны, эмоциональное отвержение в детстве заставило Норму испытывать сильный страх одиночества, который подавлял ее всякий раз, когда она остерегалась вступать в близкие отношения с мужчинами. В такие периоды Норма либо тосковала, употребляла алкоголь, объедалась пищей (а затем очищала желудок) и употребляла антидепрессанты, либо, как в тот день, когда она опоздала на сессию, пускалась в маниакальные сексуальные приключения. Такая зависимость сформировалась у нее в качестве ответной реакции на страх одиночества, ужасный страх, который был ей так хорошо знаком в детстве, даже когда ее родители были совсем рядом, в соседней комнате.

По своей силе переживание отделения от родителей у Нормы превосходило даже переживание родовой травмы и многих других эмоциональных травм, которые получает любой человек в повседневной жизни. Ощущение одиночества никогда не помогало развитию у нее здорового Эго, не позволяло ей выдержать и выстрадать обычные Проблемы и неопределенности, возникающие как внутри, так и вне человеческих отношений. Терапия Нормы заключалась в создании для нее безопасного заботливого окружения и в постепенном осознании ею природы проекции, переноса и навязчивой одержимости. Но под этой тонкой поверхностью постоянно просматривалась глубокая пропасть одиночества.

Как мы отмечали ранее, многие психические расстройства возникают у человека из-за тяжелых эмоциональных травм, полученных в раннем детстве, которые эмоционально опустошают Эго и лишают его возможности устанавливать теплые, близкие отношения. Такие люди могут вступать в брак или иметь множество связей, но у них внутри что-то закрывается так прочно, что они вынуждены либо избегать отношений, либо устанавливать настолько поверхностные отношения, что можно говорить лишь об их имитации. Исцеление таких травм, если оно вообще возможно, происходит в течение тщательного многолетнего исследования разных вариантов отношений человека с окружающими его людьми.

Любопытный факт: когда Фрейда спросили, в чем, по его мнению, заключается исцеляющая сила терапии, он ответил: в любви. Любовь, которую имел в виду Фрейд, неизменно лежит в основе той заботы и внимания, которых заслуживает и так мало получает любой ребенок и которую должны были бы испытывать к нему родители, сами страдающие от эмоциональных травм и ощущающие страх и ужас. Повторяю, как принятие одиночества предвосхищает развитие творчества и личностный рост, так и эмоциональное примирение с одиночеством должно предвосхищать любое исцеление травм в детско-родительских отношениях.

От нас хотят, чтобы мы выдержали то, что считается невыносимым. Эта проблема ждет нас в той трясине душевного омута, которая называется одиночеством: вынести не выносимое. Но, «совершив это», «преодолев это», человек сбрасывает оковы первичного страха, который большую часть жизни заставляет нас бросаться из стороны в сторону. Пережить его, получив инсайт и присущее зрелости мужество, подружиться с ним — значит сбросить власть деспотизма. Человек, который не может выдержать эмоции, вызванные первичными травмами, не может не оказаться в положении жертвы.

История Нормы совсем не уникальна, хотя от этого ее страдания не стали менее мучительными. Ее очень удивляло, почему у нее никогда не было прочных отношений с мужчинами, она не догадывалась о том, что сама ошибалась в выборе партнера, портила любые отношения своими неоправданными ожиданиями и требованиями, вынуждая партнера рвать эти отношения, и тогда у нее появлялось то ощущение одиночества, которого она так боялась. Чтобы осознать, что в процессе своих временных отношений она воспроизводит свои детские отношения с родителями, требовалось не только мужество, но и неординарное образное представление. В конечном счете никакая терапия не могла помочь ей избежать одиночества, которого она так боялась и которого она так стремилась избежать. Кто-то из друзей Нормы из самых лучших побуждений мог бы побудить ее построить «более удачные» отношения, но, по существу, эти отношения не отличались бы от прежних, если бы не изменилась она сама. Единственное лекарство от страха заключается в том, чтобы его преодолеть. Только интеграция одиночества позволит покончить с его деспотизмом.

В своем интервью журналу «Парабола» Сатиш Кумар поделился тем, как он научился идти по жизни в одиночку и таким образом обрести мир, множество друзей и встать на собственный жизненный путь: Если вы сживаетесь с состоянием изгоя, то прекращаете быть изгоем… Речь идет о пребывании в изгнании, когда все существующее вокруг меня кажется чужим, а любой человек — чужестранцем. Как только я смог по-настоящему принять, что не должен быть частью этого мира, я сразу же стал его частью. Таково парадоксальное освобождение духа. Как только я перестал цепляться за этот мир, он сразу стал моим[36].

Лекарство от страха потерять мир заключается в том, чтобы перестать за него цепляться. Средство избавиться от одиночества — попасть в его объятия. Здесь, как в гомеопатии, травму исцеляют, принимая определенную дозу яда.

Парадоксальность отношений, которую мы, жители Запада, считаем исцелением от всех болезней, заключается в следующем: чем глубже человек может ощутить свое одиночество, чем лучше он сможет жить с самим собой, тем лучше он может формировать отношения с окружающими. Отношения портятся не только из-за воздействия индивидуальных комплексов, которое привносит каждый человек, но и из-за того, что мы хотим невозможного. Слишком часто за обменом супружескими клятвами скрывается бессознательная фантазия, что только Другой решит нашу проблему одиночества.

Большинство отношений либо крепнет на некоторое время вследствие психологического слияния партнеров, ограничивающего их личностный рост, либо претерпевает разрыв под бременем неоправданных ожиданий. Здоровые отношения возможны лишь тогда, когда человек, который их формирует, является независимой личностью. По мнению Рильке, сущность истинных отношений между людьми определяется тем, что они делятся друг с другом своим одиночеством: Я считаю, что величайшая задача в отношениях двух людей заключается в том, что каждому из них следует охранять одиночество другого[37].

Эта самая большая жертва, которую мы можем принести друг другу, даже признавая то, что другой человек также одинок.

За ужасом, за молчанием этих бесконечных пространств, скрыта высокая ценность индивидуального человеческого странствия. Пытаясь избежать своего жизненного пути, переложив его на другого, сдавшись перед страхом одиночества, я не только разрушаю уникальный смысл своей жизни, который обязательно хотел постичь, но и обременяю человека, которому признался в любви. Таким образом я лишаюсь возможной доли космического богатства, которое должен воплотить в жизнь. Только получив радикальное ощущение своей уникальности — себя, отличающегося от своих родителей, отличающегося от вас, отличающегося от того, кем я был раньше, — я обретаю способность восприятия часто ужасающего, но всегда обогащающего изобилия и полноты жизни.

В трясине сомнений и одиночества перед человеком стоит задача — найти здоровое сомнение, которое освободит даже Иксиона от стального колеса прошлого, и переносить одиночество, позволяющее ощутить и свою индивидуальность, и сущность любых отношений. Юнг сумел дать точное описание этого чудесного баланса:

Одиночество не обязательно противоречит общению с окружающими, ибо ни один человек не является более чувствительным к общению, чем человек одинокий, и общение становится полноценным лишь тогда, когда каждый человек помнит о своей индивидуальности и не отождествляет себя с другими.

Глава 4. ДЕПРЕССИЯ, ОТЧАЯНИЕ И ОЩУЩЕНИЕ НЕНУЖНОСТИ

Три ворона

Есть старая шотландская баллада, которая называется «Три ворона». Однажды три ворона сильно проголодались, но знали, что скоро найдут недавно погибшего рыцаря, которым смогут поживиться. Его собака уже не гоняла зайцев, его сокол уже сам искал себе добычу, а его возлюбленная уже нашла себе другого кавалера. Поэтому вороны решили, что из костей доблестного рыцаря они построят гнездо, из волос его соорудят мягкую подстилку, а телом воина будут питаться.

Так и нам нередко начинает казаться, что ужасная троица, состоящая из депрессии, отчаяния и ощущения ненужности, находится совсем рядом; словно три ворона, сидящие у нас за окном, эти ощущения будто ждут, чтобы мы оступились, и тогда они полностью овладеют нами. Не эта ли черная птица охотилась за душой главного героя новеллы Эдгара По «Ворон»? Разве не называл Уинстон Черчилль свою депрессию «черным чудовищем»? Не играл ли Кафка, у которого помутился рассудок, со своим именем, называя свою депрессию «вещим вороном»?[38] Не испытывает ли каждый из нас дрожь, едва ощутив где-то поблизости присутствие этой троицы, причем не только в самые мрачные дни своего одиночества, но и в свои самые лучшие часы, когда мы целиком во власти счастья и благополучия?

Эти три ворона хорошо известны всем: они каркают, когда мы хотим спать, закрывают нам кругозор, когда мы оглядываемся вокруг, и напоминают нам о вырытой в земле черной яме, в которой мы рано или поздно окажемся.

В той мере, в которой для нас нормальны соответствующие биоритмам ощущения ежедневных колебаний внутренней энергии, приток и отток гормонов и даже огромный энергетический спад, который мы называем сном, — мы вправе считать нормальными периодические перемены в настроении. Как мы могли бы представить себе сущность наслаждения, если бы не имели возможности сопоставить его с противоположным ощущением. Вместе с тем наше одержимое стремление обрести безграничное счастье, присущее всей современной культуре, исказило реальную жизнь. Такое стремление к счастью может привести прямо в ад.

Когда какая-то вещь, даже очень хорошая, становится односторонней и исключает другую сторону, в нее вселяется дьявол. Под воздействием нашей одержимости даже доброта может оказаться дьявольской. Рассмотрим введенное Юнгом понятие Тени в качестве обязательной темной стороны любого света; как отметил Юнг, в действительности «чем больше света, тем больше мрака»[39]. Стоит задуматься о нравственном пыле пуританства, заполонившем наши церкви, о хунвейбинах, которые с цитатником Мао в руке доводили интеллектуалов до животного состояния, или даже о старой, распространенной в Филадельфии поговорке, что квакеры сюда пришли «делать добро» и «сделали очень много добра»[40].

Такие конфронтации с Тенью содержат внутреннее побуждение к расширению сознания и обогащают ощущение реальности, которое иначе останется поверхностным. Поэтому мы можем даже сказать, что депрессия становится Тенью культуры, целью которой является инфантильная фантазия об абсолютном счастье. Наверное, самым функциональным определением Тени является следующее: Тень — это нечто, вызывающее ощущение дискомфорта в моей культуре или у меня внутри. Тогда депрессия может стать проявлением морального банкротства, космической пропастью или нежелательным посетителем, вызывающим отвращение и отвержение. Осознавая, что такие колебания настроения нормальны, неизбежны и отчасти представляют собой смысл нашего странствия, нам очень важно продолжать жить, не отчуждаясь от себя и от окружающего мира.

Депрессия: бездонный колодец

Слово «депрессия» нуждается в пояснении. Так же, как существуют разновидности рака и шизофрении, существуют и разновидности депрессии. Депрессия бывает «реактивной, или вызванной внешними факторами», «эндогенной» и «интрапсихической». Часто эти формы путают между собой, или же человек может испытывать одновременно все три формы депрессии. Задача терапевта заключается в том, чтобы определить, какая форма или какие формы депрессии имеют место в данном конкретном случае.

Реактивная депрессия — это совершенно нормальная реакция на потерю или разочарование. Если человек не ощущает некоторого снижения уровня либидо при неудачном браке, смерти друга или иной значимой потере, вряд ли можно утверждать, что эта потеря была основной в его жизни. Реактивная депрессия становится патологической лишь в том случае, если приводит к серьезному нарушению нормальной деятельности человека или же если ее блокирующее воздействие продолжается так долго, что превосходит разумные пределы.

Источник эндогенной депрессии неизвестен, но в основном он является биологическим. Как правило, такая депрессия передается по наследству, и обычно на генеалогическом древе человек можно найти членов семьи, страдавших такой же депрессией, хотя диагноз наших дальних предков был гораздо менее точным, чем сейчас. Слишком часто такие люди бранят себя за бремя, которое они на себя взвалили и всегда несли, считая его непосильным. Создается впечатление, что, решая повседневные проблемы, которые есть у каждого из нас, им приходится взбираться на крутую гору, тогда как большинство из нас решает эти проблемы на ровном месте.

Одна моя пациентка полагала, что ее физическое и эмоциональное состояние полностью зависит от того, насколько правильно она мыслит и действует. Она изучала всевозможные духовные практики, чтобы вступить в контакт с Богом и Вселенной, но продолжала оставаться в депрессии. Хуже всего, что она ненавидела свою депрессию, препятствующую достижению необходимого и постоянного уровня духовной экзальтации. Когда она стала употреблять один из новых антидепрессантов, ее жизненный тонус повысился, и тогда у нее нашелся новый источник внутренней энергии и оптимизма. Новые антидепрессанты, такие, как прозак, паксил, золофт и серзон[41], существенно улучшили жизнь миллионов людей, которые вследствие своей биологии были приговорены испытывать страдания, связанные с ощущением тяжкого бремени души и тела.

Даже если депрессия имеет биологическую основу, в жизни подверженного ей человека могут быть и «обычные» невзгоды. Один из самых трудных случаев определения формы депрессии в моей клинической практике — случай двадцативосьмилетнего мужчины, который заболел раком. Хотя мне было ясно: само наличие рака и его продолжительное лечение — вполне достаточная причина для появления реактивной депрессии, тяжелое детство этого мужчины позволяло предположить наличие у него интрапсихической депрессии. Узнав, что еще до заболевания у него бывали характерные проявления депрессии, отражавшие определенный тип отношений, сложившихся в родительской семье, я порекомендовал ему принимать антидепрессанты. На двадцать третий день после начала медикаментозного лечения он ощутил прилив бодрости, почувствовал облегчение и осознал, что снова готов окунуться в жизнь со всеми присущими ей неурядицами.

Депрессия может ощущаться как пребывание в бездонном колодце, но, с юнгианской точки зрения, интрапсихическая депрессия — это колодец, имеющий дно, но колодец так глубок, что до дна очень трудно достать. Обратим внимание, что буквально слово де-прессия означает давить вниз, подавлять. Так что же конкретно «подавляется»? Подавляется, распадается и растрачивается энергия жизни, присущая ей целеустремленность, ее телеология. Хотя этиологию такого подавления не всегда можно распознать, нечто, находящееся у нас внутри, тайно ему содействует. Мы могли бы даже сказать, что и глубина, и продолжительность депрессии зависят от уровня и качества подавляемой жизненной энергии. Одна часть жизни воюет против другой, а мы волей-неволей становимся полем боя.

Мы по-разному переносим свою депрессию. Учитывая то, что нам неизбежно приходится интериоризировать отношения с окружающими людьми, особенно отношения в родительской семье, мы рефлекторно выражаем совокупность представлений о себе и других и отношений с ними. Например, ребенок, у которого недостаточно удовлетворяется первичная потребность в любви, безопасности и поддержке, интериоризирует эту ошибочную, но неизбежную предрасположенность взрослых. У него появляется ощущение, что он недостоин заботы и внимания, ибо, во-первых, наверное, так считают его родители, а, во-вторых, потому, что эти самые ранние первичные отношения становятся для ребенка моделью всех отношений, которые развиваются у него впоследствии, так как люди, заботящиеся о младенце, фактически становятся посредниками между ним и окружающим его внешним миром.

Многие из нас подвержены так называемой «ходячей депрессии» или даже «улыбающейся депрессии». Мы неплохо справляемся с собой, но остающаяся на душе тяжесть не позволяет появиться ощущению свободы, которое тоже является частью нашего странствия. Такая депрессия встречается повсеместно и часто остается незамеченной. Она не дает почувствовать вкус жизни. Человек может скрыто ей содействовать, считая себя неполноценным и не отвечая на вызов, который бросает ему жизнь.

Задача, которая встает перед человеком, погрузившимся в глубину этого душевного омута, состоит в том, чтобы достичь уровня сознания, достаточного для того, чтобы увидеть различия между тем, какими мы были в прошлом, и тем, что мы представляем собой сейчас. С психологической точки зрения, никто из нас не может пойти вперед, не сказав: «Я уже не тот, над кем имеет власть прошлое, а тот, кто делает собственный выбор». Такой человек может осознать, что в раннем детстве ребенок получает не эмоциональную травму, а интериоризирует внешние отношения, на которые он не может повлиять. А тогда он может начать накапливать необходимую ему для жизни энергию, которая раньше тратилась впустую.

Джекоб был сыном родителей-юристов, считавших, что сын тоже обязательно должен стать юристом. В детстве они постоянно к нему придирались и выражали свое недовольство; если он не был самым лучшим, они его стыдили и унижали. В конечном счете Джекоб стал врачом — не из любви к медицине и не из стремления исцелять людей, а потому что считал: медицина поможет ему заслужить любовь и одобрение родителей. Разумеется, нарциссические потребности родителей Джекобу все равно удовлетворить не удалось, и что бы он ни делал, они не были довольны. Хотя он был хорошим врачом и даже получал от своей работы удовлетворение, в возрасте около сорока лет он оказался в глубокой депрессии.

Депрессия в среднем возрасте очень широко распространена. Оказывается, что в это время ложное Я, рефлекторно сформировавшееся как ответная реакция человека на все злоключения, происходящие с ним в детстве, вступает в конфронтацию с его истинным Я, стремящимся найти свое внешнее выражение, и эта конфронтация оказывается необходимой и неизбежной. В таком случае борьба противоположностей переживается как невроз. Люди, которые решили, что не хотят осознавать смысл и причину своих страданий, заходят в тупик в своем развитии и причиняют страдания тем, кто их окружает.

Депрессия в среднем возрасте, а по существу, в любом возрасте, когда человеческая психика стремится расширить сознание или повысить его уровень, указывает на подавление жизненной силы. Стремясь еще больше отделить свое природное, инстинктивное Я от сформированного, реактивного Я, мы становимся злейшими врагами самим себе. Такое искажение природных побуждений вызывает депрессию независимо от того, осознаем мы ее или нет. Поэтому, кроме нормальных колебаний настроения, всякий человек испытывает депрессию. В каждом конкретном случае следует задать себе ключевой вопрос: что означает моя депрессия? Любой «бездонный» колодец обязательно имеет дно, чтобы его увидеть, нам нужно глубоко нырнуть. Подобно Гильгамешу, мы постоянно слышим внутренний зов отправиться на поиски священного морского растения, которое омолодит человека и спасет его от всех болезней.

Подобно растению, ребенок будет гнуться изо всех сил и даже себя уродовать, чтобы получить тепло и свет. Джекоб уродовал себя всю жизнь, стремясь получить от родителей внимание и заботу, т. е. поддерживающую его энергию, но он никогда ее не ощущал, так как родительский нарциссизм, наоборот, впитывал энергию извне и ничего не возвращал обратно. Может быть, Джекобу, да и нам самим, природой было предназначено стать шоферами-дальнобойщиками, бардами, исполняющими песни в стиле «кантри», или простыми бездельниками, но мы гнулись и изощрялись, чтобы получить необходимый нам «родительский свет».

Изучая свои сновидения и проходя терапию, Джекоб пришел к выводу, что у него не было призвания стать врачом, но он стал им прежде всего потому, чтобы получить одобрение родителей. Профессиональные успехи свидетельствовали о его способностях, но вместе с тем — об искажении его внутренних побуждений. Следует ли в таком случае ожидать наступления депрессии? К счастью, Джекоб обладал силой воли, которая позволила ему погрузиться в глубину своей депрессии и оказаться на самом дне колодца. Так он начал исцелять свою душу.

Другой мужчина по имени Эдвард унаследовал семейный бизнес. Путь, который многим кажется вступлением в жизнь с богатством и связями, по его мнению, привел его в западню. Его сновидения служили тому драматическим свидетельством, но Эдвард чувствовал свои обязательства перед женой, семьей, своими подчиненными и считал, что ему на роду написано работать для удовлетворения общих интересов. Ему очень хотелось сочинять музыку и общаться с творческими людьми, но его обязательства перед другими были непреложными. Как только он делал попытку воплотить в жизнь свою мечту, он сразу же ощущал чувство вины. Когда Эдвард писал музыку, он находился в подавленном состоянии, ощущая вину и испытывая депрессию. Как долго он сможет выдержать борьбу между долгом и желанием? Полагаю, достаточно долго, пока не появится трансцендентное третье, и тогда он увидит свой путь, а депрессия останется в прошлом.

Внутреннему конфликту и Джекоба, и Эдварда присущ парадокс, который затрагивает каждого из нас. Джекобу, чтобы стать самим собой, следует расстаться с вполне оправданной детской надеждой на то, чтобы его принимали таким, какой он есть. Отказаться от этой надежды, научившись себя любить и быть в себе уверенным, — значит оставаться в депрессии. Зачастую, чтобы выйти из депрессии, нам следует пойти на риск и открыться тому, чего мы боимся больше всего, что препятствует нашему личностному росту. Если Эдвард откликнется на зов своей души, то скорее всего окажется во власти страха, защитой от которого является чувство вины, — страха перед одиночеством вследствие фрустрирующих его ожиданий окружающих.

Таким образом, перед нами сложный выбор: тревога или депрессия. Вняв зову души и сделав шаг вперед, мы можем испытать очень сильную и острую тревогу. Отказавшись сделать этот шаг и подавив душевный порыв, мы испытаем депрессию. В таком сложном случае следует выбрать тревогу, ибо такой выбор — это, по крайней мере, путь, ведущий к личностному развитию; депрессия — это тупик и неудача в жизни.

Кроме того, мы можем испытывать «групповую» депрессию. Оказавшись вместе со многими другими людьми в исторической ловушке половых, социальных и экономических ограничений и до сих пор пребывая в ней, мы убеждаемся в том, что депрессия — это всеобщее явление. Едва скрытую депрессию можно наблюдать в масштабах целой страны (я об этом говорил в Ирландии). Вполне возможно, что если человек живет в то время, когда мифы не созвучны его душе, он может испытывать некую форму культурной депрессии. Если наши социальные роли не соответствуют нашему внутреннему образу, это несоответствие мы часто будем ощущать как депрессию, не считая ее таковой. Очень трудно спуститься на дно колодца, если не знаешь, существует ли оно вообще.

Юнгианские психологи находят терапевтическую ценность в невротической депрессии. По их мнению, такая психодинамика обусловлена регрессией энергии под воздействием самости и, как ночная регрессия, сон, служит восстановлению равновесия и исцелению души и тела. На языке метафоры это значит, что если некая жизненно важная часть нашей личности осталась позади, очень важно вернуться и найти ее, извлечь на поверхность, интегрировать и прожить. Подобно тому как шаман входит в мир духов, восстанавливает эту отделившуюся часть души и возвращает ее обратно, чтобы с ней воссоединиться, в процессе терапии мы обязаны найти то, что осталось позади, и извлечь это на поверхность.

Терапевты, занимающиеся глубинной психологией, уделяют особое внимание сновидениям, потому что сны приходят к людям не только с самого дна колодца, но даже из более глубокой скважины в его дне. Поэтому мы можем поощрять применение техники активного воображения, которая позволяет активизировать вытесненное психическое содержание. Сумев осознать этот материал, мы, как правило, находим выход из депрессии. Наша психика использует депрессию, чтобы привлечь наше внимание и указать нам на то, что где-то в глубине нас кроется ложь. Поняв терапевтическую ценность депрессии и пройдя через нее, словно по нити Ариадны, через лабиринт психики, в каком-то смысле можно с ней подружиться. В общем, если бы нам не было больно, психика была бы уже мертва. Боль и страдания — явный признак того, что остается нечто живое, ожидающее нашего призыва снова вернуться к жизни.

Разумеется, при каждом погружении в омут перед человеком встает задача. От него требуется немало мужества, чтобы с должным вниманием отнестись к депрессии, не пытаясь избавиться от нее с помощью медикаментов или отвлечься от присущих ей страданий. У нее есть глубинный смысл, существующий отдельно от сознания, но полный жизни и динамики. Хотя депрессия истощает энергию сознания, эта энергия никуда не исчезает. Она уходит в бессознательное, в «мир мертвых», и, подобно Орфею, который туда спустился, чтобы встретиться с силами тьмы, а может быть, очаровать их, нам тоже нужно погрузиться в глубину, оказаться в депрессии и обрести огромные сокровища своей души.

Ощущение ненужности: царство уныния

В чем заключается разница между душой и духом? Если в душе сосредоточена целеустремленность жизни, заложенная в человеке природой, то в духе — энергия, либидо, эрос, предназначенный для совершения странствия. Можно сказать, что, оказавшись в состоянии депрессии, мы лишаемся силы духа и пребываем в унынии, утратив необходимую для странствия энергию. Как мы уже отмечали, энергия никуда не пропадает, а просто «погружается на дно колодца». Уныние характеризуется ощущением опустошенности, отсутствием энергии, необходимой для того, чтобы преодолеть психологическую «пустыню». Отсутствие желаний, радости, наступление апатии, моральное падение — кто не попадал в эти гиблые места на некоторое время, иногда на годы?

Этимологически слово «desuetude» (ненужность) означает «выйти из употребления». Истощение жизненно важной психической энергии может вызвать множество причин: физическое недомогание, последствия многочисленных неблагоприятных внешних воздействий, которые постоянно накапливаются в организме, усталость и, разумеется, воздействие комплексов, «выкачивающих» из сознания энергию. Мы изучаем сновидения и симптомы, чтобы понять, где сосредоточена энергия и куда она направлена, т. е. Дао настоящего момента, чтобы узнать, куда «исчезла» энергия.

В Средние века считали, что время от времени люди переживают духовное оцепенение (acedia), которое называли «болезнью монахов». Согласно средневековой психологии, в душе обязательно должна быть влага, и когда она испаряется, человек испытывает духовное истощение и эмоциональную опустошенность. По всей вероятности, к такому истощению вела уединенная монашеская жизнь, исключительная набожность монахов, их верность клятвам провести всю жизнь в бедности, целомудрии и смирении, не говоря уже об их сером и унылом окружении. Такое духовное истощение не слишком отличалось бы от того, которое испытали бы мы, оказавшись в заключении. По мнению Макса Пайпера, «сущность духовного оцепенения заключается в отказе человека от молчаливого согласия с самим собой»[42]. Отказаться от своей уникальности, пожертвовать своим индивидуальным странствием, независимо от суровых требований Супер-Эго и социальных норм, — значит травмировать свою душу. В результате эмоциональному истощению сопутствует подавление духа.

С ощущением духовного оцепенения сходно ощущение скуки. Куда бы ни направлялась психическая энергия — на продолжительную и монотонную деятельность, на противодействие ей или на осуществление какой-то далекой цели, все равно возникает скука. Многие современные профессии заключаются в однообразном повторении ограниченного набора искусственных действий. Даже профессионалы испытывают напряжение при прохождении строгой системы отбора, совершенно лишенной внимания к уникальности и разносторонности человеческой души. По существу, оказывается: чем больше у человека внешних успехов, чем больше он получает социального одобрения, тем больше он становится заложником этого успеха и постоянно растущих собственных обязательств и ожиданий окружающих. Такой успех может очень сильно ограничить душевные устремления. Как только у нас истощится интерес к работе и начнется спад энтузиазма, сразу появится незваный гость — скука. Чарльз Калеб Колтон заметил: «Скука создала больше азартных игроков, чем жадность, больше пьющих, чем жажда, и, наверное, столько же самоубийств, сколько отчаяние»[43].

Характерные для нашего времени мифологические искажения, которые слышатся в требованиях производить все больше и все быстрее, приводят к тому, что нас в основном начинают оценивать по внешней продуктивности. Ни сексуальный скандал, ни финансовый крах, ни отсутствие вкуса — ничто для нашего современника не является столь постыдным, как ощущение своей несостоятельности. Нам приходится все время повторяться как актерам, имеющим определенный типаж и вынужденным ограничиваться исполнением единственной роли, отвечающей ожиданиям публики. Все больше и все быстрее, но — увы! — как заметил Жан Поль Рихтер: «Никому жизнь не кажется более унылой, чем людям, которые стараются ускорить ее течение»[44].

Но для наших дальних предков время текло неспешно, а потому они могли спокойно исследовать каждый его момент. Нам же не хватает времени, чтобы отвечать предъявляемым к нам требованиям. Иллюзорность успеха и навязчивая одержимость ожиданий заставляет нас испытывать скуку и ту душевную пустоту, которая обусловлена ощущением своей бесполезности и ненужности. Как и в других состояниях душевного омута, здесь возникает психологическая задача. Жизнь дает нам энергию, достаточную для совершения странствия. Допустим, что большая часть этой энергии уходит на то, чтобы выживать, но ощущение своей ненужности заставляет нас признать, что мы жили не в ладах с самими собой. Жизнь может быть Проще, чем мы себе представляем, живя в индустриальном обществе. Нам остаются доступными только две независимые психические функции: чувственная и поток энергии.

Этот двойной ресурс становится для нас неизменным руководством к тому, как прожить жизнь. Любой ребенок, любой крестьянин, разумеется, это знает, но большинство из нас это забыли.

Чувственная функция сообщает нам о том, что для нас хорошо, а что — нет. К сожалению, многие из нас очень давно утратили контакт с этой функцией и даже намеренно ею пренебрегают ради того, чтобы быть продуктивными. Мы не выбираем чувства; они — независимые средства анализа качества нашей жизни. Мы лишь можем захотеть их осознать, а потом решить, действовать или нет в соответствии с ними. Точно так же приток и отток энергии, естественная функция живого человека, становится жизненно важной в определении того, насколько правилен совершенный нами выбор. Если наши действия правильны, мы ощущаем приток энергии. Нам слишком часто приходится направлять свои чувства и свою энергию на решение скучных и неинтересных задач. Мы научились это делать, так как нас за это поощряли, и если мы остановимся, нам обязательно станет стыдно.

Но если человек ощущает свою ненужность и отсутствие живого интереса, то усложняется решение стоящей перед ним задачи достижения осознания. Перед каждым из нас стоит вопрос, который поставил Юнг: от решения какой проблемы уклоняется этот человек? В подавляющем большинстве случаев мы избегаем нести ответственность за свою жизнь. В детстве мы хорошо, даже слишком хорошо понимаем свое бессилие; мы интериоризируем образы авторитетных для нас людей и социальные нормы, а позже, став взрослыми и превратившись в «рабочие винтики», мы рабски подчиняемся этим авторитетам и этим нормам. Любая попытка им противоречить вызывает у нас ложное ощущение вины и тревоги. Но ощущение ненужности, потеря привычки направлять свою энергию для достижения духовных целей уводит нас все дальше от нашего истинного Я.

Только точное представление о потере энергии позволит нам определить, где происходит ее расщепление. Потеря энергии является обратимой. Если мы решили исцелить свою душу, то можем вернуть свою энергию и эффективно ее использовать. Мы обязаны взять на себя ответственность за свою жизнь, со всеми ее тяготами и обязательствами перед другими людьми. Ощущение ненужности — это протест души, которая сама лишает нас энергии, так как недовольна тем, как ее использует Эго. Столь серьезную критику бессознательного можно оставить без внимания, но тогда нужно ждать усиления симптомов. Душа не допустит издевательства над собой. Хотя ее ворчание всегда начинается не вовремя, — это по-настоящему дружеское предупреждение, что нам следует изменить свою жизнь. Как только мы попытаемся решить эту задачу, к нам вернется энергия.

Отчаяние: самый мрачный ворон

Отчаяться — значит жить без надежды, без перспективы и без возможности выбора. В иудео-христианской традиции отчаяние — это грех, так как оно посягает на власть Бога, определяет Запредельное, ограничивает Творца. В силу многих причин отчаяние может считаться самым ужасным из всех душевных омутов, ибо из него не видно никакого выхода. Отчаяние сводит на нет даже героический порыв Шелли, который в своей лирической драме «Освобожденный Прометей»[45] призывает «надеяться, пока надежда не создаст из собственных руин то, чем она нас привлекает». То же самое имел в виду английский премьер-министр Бенджамин Дизраэли, хорошо знавший, что такое поражения, предрассудки и потери, когда заметил, что «отчаяние — это вывод, к которому приходят дураки»[46].

Но кто же из нас не испытывал отчаяния, когда кажется, что все внутренние или внешние силы, направленные против нас, намного превышают наши скромные ресурсы, которых не хватает даже на то, чтобы перенести поражение, не говоря уже о том, чтобы сопротивляться? Кто из нас не надеялся на избавление от ощущения поражения, даже ценой своей смерти, лишь бы снялось это ужасное напряжение, эта агония, присущая переживанию неоднозначности? Кто, подобно леммингу[47], не попадал в лапы отчаяния, предпочитая знакомый ужас воображаемому ужасу? Камю в своем эссе «Миф о Сизифе» пришел к выводу, что единственной по-настоящему философской проблемой является самоубийство: быть или не быть — вот в чем вопрос. Поддавшись отчаянию и совершив самоубийство, мы все равно совершаем выбор. Но тогда мы выбираем путь, не позволяющий продолжить жизнь. Продолжать жить, оставшись во власти отчаяния и разрываясь изнутри на части, — это, по крайней мере, означает сохранить возможность решить проблему и как-то продвигаться дальше.

В своей книге «Самоубийство и душа» Джеймс Хиллман утверждает, что даже когда человек испытывает крайнее отчаяние и хочет умереть, в действительности ему не хочется умирать. Наоборот, он надеется на то, что вдруг что-то изменится. Совет, который этот самый мрачный ворон нашептал ему на ухо, состоит в том, что такой решительный поступок разрешит все проблемы, однако на самом деле все, к чему он может привести, — это к концу. Если человек в глубине души может сохранить надежду на трансформацию, — говорит Хиллман, — значит, он сможет ускорить динамику изменений. Иначе он не извлечет никакой ощутимой пользы из мыслей о возможности такого решительного поступка.

Вместе с тем любые слова стоят недорого и безнадежность быстро отвергает любую риторику, на которую способно отчаяние, и опровергает любой его аргумент. Любая альтернатива превращается в бумажного солдатика, который легко опрокидывается под напором неопровержимой логики. Отчаяние тавтологично[48]; оно задает вопросы и умоляет об ответе, оно ищет и очень редко находит выход из замкнутого круга безнадежности.

Можно вспомнить о безмолвии отчаяния, о котором говорится в стихотворении Джерарда Мэнли Хопкинса «Мертвая тишина», написанном в 1885 г. Хопкинс был иезуитом; он вел обычную жизнь монаха, проводил богослужения и одновременно испытывал мучительные страдания. Он написал это стихотворение, потому что должен был его написать, стремясь исповедаться перед самим собой, так как нуждался в психологическом пространстве, где бы он мог погрузиться в свой душевный омут. Его эстетическая чувствительность, его виртуозное владение словом и уникальный литературный стиль сделали его одним из предвестников модернистской литературы, хотя в то время очень мало людей читали его стихотворения и понимали происходящую в нем внутреннюю борьбу. Многие его стихотворения, в частности, «Мертвую тишину», сегодня называют «сонетами ужасов», ибо в них показано все самое темное, что есть в человеческой душе:

Нет, мертвая тишина Отчаянья, в честь тебя не будет пира;

Не расплетай нити человеческих судеб — они могут быть

слабыми —

Внутри у меня, или же я, утомившись, вскричу:

Больше я не могу.

Я могу;

Все же что-то могу: надеяться, желать наступления дня,

решать не сводить счеты с жизнью.

Но! Какой ты ужасный, зачем на меня ты обрушил

Скалу своей правой ноги, сокрушившую мир? зачем эти

львиные кости, что напротив меня? зачем

Ты смотришь своим мрачным ненасытным взором на мои

кровавые кости?

Почему наслаждаешься ты

буйством своим, превратив меня в груду обломков;

меня,

обезумевшего, чтоб убежать от тебя и спастись?

Почему?

Потому что мякина моя может развеяться; зерно же

остается, будучи зрелым и чистым.

Я несу это тяжкое бремя, которое меня удушает[49],

с тех пор как я целовал брус креста

Вместо руки, мое сердце — и вот! скованы силы, радость

пропала, смех сквозь слезы, ухмылка.

Хотя ухмыляться кому? герою, чья направляемая небесами

рука повергла меня?

И чья нога на меня наступила? или себе, вступившему с ним

в борьбу? с которым из них? или с каждым?

Всю ночь, весь год

Беспросветного мрака, презренный, я лежа сражаюсь

(Бог мой!) с Богом моим[50].

В лихорадочной силе и рваном ритме стихотворения Хопкинса ощущается энергия происходящей внутри него борьбы, ее открытость; и у нас появляется чувство, что человеку нельзя одержать побед больше, чем одержал он.

Заметим, как неумолимая логика отчаяния превращает в отрицание даже очевидное утверждение: «Нет… не будет… не расплетай… не могу…» Чувствуется, что автор почти на пределе; едва не разуверясь в своей вере, он почти лишился человеческого облика, но при этом находит в себе силы для последнего сражения. Мы видим: то, с чем он борется, вызывает запредельный ужас и трепет. Существо, с которым борется его душа, феноменологически названо «ты ужасный»; оно обладает силой, способной сокрушить мир, и может проникнуть взором в самую глубину души. Кто может выдержать такую встречу? Кто после нее не останется в холодном поту и трупном окоченении отчаяния и не станет пировать, поглощая духовную мертвечину, оставшуюся после гибели души?

Хопкинс чувствует, что его отчаяние стало еще сильнее после того, как он со смиренной клятвой поцеловал подножие креста. Вместе с тем что-то у него внутри интуитивно знало, что его душа рвется наружу, в страданиях прокладывая себе путь через огромную равнину, через великое пространство, соразмерное его душе. Хопкинс интуитивно ощущает, что обречен выступить в роли Божественного Антагониста против Божественного Протагониста. Его состязание (agon), его борьба происходят в надличностной сфере. Он борется с Богом, с героем, которого направляют небеса; при этом он, мучительно страдая, как и Иов, отчаянно сражается вместо того, чтобы целиком отдаться этому отчаянию, и получает благословение во время своей ужасной встречи с Божеством. Этот «Бог мой!» — его Бог, который его благословляет и губит одновременно, открывая ему масштаб его странствия, который вселяет ужас. Здесь не идет речь о «дешевой благодати» (выражение Дитриха Бонхоффера)[51]. Если человек выживает, значит, он благословен, но кто из нас торопится вступить на этот путь? И об этом нам опять же напоминает Хопкинс в другом своем «сонете ужасов»:

О разум, вершины разумного; отвесные скалы,

Вселяющие ужас своим совершенным безлюдьем.

Ни в грош их не ставит,

Наверное, тот лишь, кто вовсе над бездною не был[52].

В состоянии смятения чувств и подлинного отчаяния Хопкинс видит глубинный смысл. Он познал свой ужасный выбор — встретиться с глубинами бытия — и его подтверждает. Мы видим, как, приблизившись во время поединка к границе самоуничтожения, он сохраняет такое достоинство, что обретает спасение. Он испытывает триумф не от того, что одержал победу, а от того, как он ее одержал. Можно вспомнить героическое отчаяние кельтского Кухулина, который пробился к морю, круша своих врагов, вдохновленный отчаянной надеждой, обретенной тогда, когда всякая реальная надежда была уже потеряна. Мы чувствуем такую надежду в стремлении героев отчаянно погибнуть в бою, чтобы заслужить себе Валгаллу[53]. Если не разумом, то сердцем мы соглашаемся с древним скитальцем Теннисона:

Смерть ставит точку на всем;

если какой-то благородный поступок

Можно еще совершить, то нельзя не считаться

С теми, кто вел поединок с богами[54].

В таком героическом порыве человек перестает быть жертвой. Независимо от исхода борьбы, от возможности ее развязки — поражения или победы, — он ощущает в себе способность продолжать борьбу. Прометей Эсхила и Шелли, прикованный к скале мстительным Зевсом, все равно свободен, и величие этой свободы заставляет громовержца трепетать. Сизиф Камю, обреченный богами раз за разом катить на вершину горы каменную глыбу только для того, чтобы каждый раз она снова срывалась вниз, все же гораздо свободнее богов, которые обрекли его на этот бессмысленный и мучительный труд. Сделав выбор, но не повинуясь приговору судьбы, Сизиф побеждает мрачную силу богов и сохраняет свое достоинство. Во время таких душевных волнений у человека возникает ощущение трагедии. Противоположностью трагическому ощущению жизни является pathos, производное от него — «патетика». Трагедия с неизбежным поражением — это активное героическое состязание, присущее жизни. Пассивное страдание — это патетическая жертвенность.

Задача, порожденная отчаянием, состоит в том, чтобы не прекращать бороться, продвигаясь с позиции жертвы на позицию героя, от патетики к трагедии. Разумеется, жизнь человека кончается смертью, которая может восприниматься как поражением, так и природной или божественной мудростью, которая превосходит слабую способность Эго к пониманию. Но задача, порожденная отчаянием, состоит не в отрицании ужасных чувств и не в отказе от смиренного достоинства, присущего человеку, а в перенесении страдания и выходе за пределы бесконечного отчаяния. Эти ужасные вороны — депрессия, отчаяние и ощущение ненужности — будут всегда где-то рядом, прямо за нашим окном. Независимо от того, насколько осознанно мы хотим от них избавиться, они будут к нам возвращаться снова и снова, а их хриплое карканье будет прерывать наше сонное отрицание. Подумаем о них как о постоянном напоминании стоящей перед нами задачи. Даже слыша их карканье, шум их крыльев, мы все равно сохраняем свободу выбора.

Глава 5. ОДЕРЖИМОСТЬ И ЗАВИСИМОСТЬ

Пребывание в аду

Случалось ли вам когда-нибудь всерьез задуматься над тем, что именно делает Ад столь устрашающим, откуда и как появилась идея Ада? Что мы узнаем, читая о странствиях Данте по кругам Ада, «Потерянный рай» или «Жизнь в Аду» Артюра Рембо? Когда мы достигаем среднего возраста, то при наличии склонности к интроспекции у нас возникает мысль, что в жизни остается неизменной только наша собственная личность. Как бы нам ни хотелось ругать своих родителей, партнеров или общество, обвинив их в своих проблемах, мы все равно, обратившись к самим себе, ощущаем, что находимся в состоянии тупика.

Мои переживания кризиса среднего возраста в Институте Юнга в Цюрихе были достаточно типичными. Разумеется, я рассматривал этот кризис как одну из учебных программ, в которых я мог ориентироваться. Но мое переживание оказалось больше похожим на Дзен коан. Я был вопросом и одновременно проблемой; то, кем я стал, теперь оказалось моей основной помехой. Может быть, единственно правильное решение заключалось в том, чтобы перестать быть самим собой. Разумеется, Эго изо всех сил стремилось сохранить статус-кво и укрепиться в своих убеждениях, но именно Эго нужно было основательно измениться. Именно в этом заключается смысл известного высказывания: от себя не скроешься. Или, как заметил Мильтон:

Мы, ничтожные!

какой же путь мне выбрать для полета:

Сраженья вечного иль вечного отчаянья?

Куда б ни полетел, я окажусь в Аду;

ведь Ад — я сам[55][56].

И еще:

У ада нет границ; и нет его картины,

Он — в нас, и где мы есть — там ад,

И там, где Ад, — там мы всегда должны быть[57].

Самое адское в Аду — его бесконечность. Мы можем выдержать все, зная, что этому наступит конец. Адское — значит, безнадежное, бесконечное и беспросветное. Адское состояние — это ощущение тупика. Обратим внимание на дантовский Ад в образе концентрических кругов; при движении к центру Ада возрастает глубина человеческого падения, и становится понятно, что последствие такого падения — это символическое продолжение состояния нравственного тупика вследствие совершенного выбора.

Например, льстецы, распространявшие всю жизнь словесный мусор, в Аду погружены в экскременты, которые доходят им до рта. Так как эти люди обречены на вечную лесть, их рты будут всегда наполнены жидкими фекалиями. А материалисты? Они обречены судьбой вечно перетаскивать огромные валуны. Обжоры тоже обречены, так как не смогли понять, чем им нужно питаться, в чем заключается истинная духовная пища. В самом центре Ада находятся вмерзшие в лед предатели; холод их сердец стал их вечным наказанием.

В таком случае смысл образного представления Данте заключается в том, что мы становимся тем, кем были, и даже, более того, в таком состоянии мы остаемся навсегда. Это уже звучит привычно, ибо кто из нас не становится все больше тем, кем он уже является, чувствуя себя обреченным на навязчивые повторения? Вот почему это состояние становится Адом, и Адом становимся мы сами.

Одержимость: непрошеные идеи

Одержимость — это идея, которая внедрилась в сознание и обладает достаточной энергией, чтобы подавить волю. Такая деспотическая власть над сознанием, конечно же, провоцирует у нас тревогу, которая, в свою очередь, вызывает рефлекторную реакцию с целью сгладить внезапный внутренний импульс, возникший благодаря этой идее. Каждому человеку свойственны навязчивые мысли, и каждый из нас имеет склонность к тем или иным навязчивым повторениям.

Иногда мы осознаем свое одержимо-навязчивое драматическое поведение, иногда нет. Иногда мы совершаем индивидуальные ритуалы, в основе которых лежит магическое мышление, с целью снизить уровень своей тревоги; эта тревога иногда проявляется в том, что человек часто моргает, ломает пальцы рук и т. п.; при этом он обычно плохо осознает, что с ним происходит. Как правило, такое поведение в основном остается бессознательным, и человек с ним смиряется. Иногда оно становится навязчивым и серьезно вторгается в нашу жизнь.

Роджер — 35-летний продавец аппаратуры для радиостанций. Он был счастлив в браке и имел двух дочерей. На работе ему приходилось постоянно водить машину. Как только он замечал привлекательную женщину, думал о ней или просто слышал лирические песни, у него возникало сильное желание позвонить жене из таксофона, чтобы поделиться с ней своими мыслями (впрочем, вполне обычными). Сначала жена была этим польщена; потом она стала подозревать, что не бывает дыма без огня, и, наконец, каждый его звонок стал ее страшно раздражать. Она настойчиво отправляла Роджера к психотерапевту, чтобы он решил свои проблемы.

Чем более навязчива внезапная идея, тем глубже лежат ее корни и тем сложнее обосновать ее появление. Роджера вырастила набожная, воспитанная в пуританстве мать, которая имела над ним полную власть. Его отец страдал хронической болезнью. Всякие мысли о теле, о сексуальности, даже о женщине постоянно смешивались у Роджера с внушениями подавлявшей его матери. Это глубинное расщепление между его естеством и традиционным пуританским воспитанием продолжилось во время его учебы в приходской школе и затмевалось резким появлением чувства вины при возникновении сексуальных мыслей. Спустя много лет Роджер стал мучительно страдать от этого расщепления, которое активизировалось, как только ему на глаза попадалась привлекательная женщина или у него рождалась сексуальная фантазия.

Как мы уже отмечали, вина часто выступает в виде защиты от тревоги. Таким образом, чувство вины заставляло Роджера отказываться от самых естественных мыслей, а его внезапно появлявшаяся навязчивость приводила к снижению ощущения тревоги, когда он исповедовался перед женой, словно та была строгой монахиней или подозрительной матерью. Роджеру трудно было даже признать, что в его поведении воспроизводятся детские страхи, заставляющие его превращать свою жену в мать. Это расщепление было таким глубоким, что его одержимость этой идеей и сопутствующее ей чувство вины стали навязчивыми. Хотя он не мог одними усилиями сознания прийти к истокам этой старой идеи, ему удалось изменить свое поведение: однажды он написал исповедь и отдал ее аналитику, а не стал доводить до бешенства жену.

Джордж тоже страдал от глубокой эмоциональной травмы. Он помнил, как однажды, когда ему было девять лет, он увидел, что мать вышла из дома, села в чужую машину, бросила на него безразличный взгляд и уехала навсегда. Когда Джордж стал взрослым и женился, он был убежден в том, что жена его тоже бросит. Он следил за ней, пытался контролировать всю ее жизнь и фантазировал о том, как она проводит время с другим мужчиной. В годовщину своей свадьбы они отправились в путешествие в другой город. Когда Джордж принимал душ, к ним номер вошел гостиничный служащий. В этот момент Джордж решил, что жена сразу же отдалась этому таинственному любовнику. Когда она предложила ему пойти к психотерапевту, он настаивал на том, чтобы она под гипнозом рассказала ему правду и прошла множество тестов на детекторе лжи, — что она и сделала.

Как и Роджер, Джордж страдал от первичной травмы и превратил свою жену в мать (подобно тому, как Эдип сделал мать своей женой). К несчастью для обоих мужчин, их травма была столь ранней, что оказалась недоступной для терапии, а потому неисцелимой. Ни когнитивная терапия, ни ее бихевиоральная модификация, ни активное воображение — ни то, ни другое, ни третье не могли пошатнуть их одержимость иллюзией.

Есть примеры, когда навязчивость при всей ее болезненности может питать творчество или стать основой жизни человека. Когда скульптора Генри Мура спросили, как ему удается продолжать заниматься творчеством в течение многих десятилетий, он ответил, что в нем была такая великая страсть, что она не смогла целиком найти выход в движениях резца, долота и чекана.

Лауреат Нобелевской премии поэт Уильям Батлер Йетс тоже пятьдесят лет страдал навязчивой одержимостью. В 1889 г. он увидел прекрасную девушку, ирландскую революционерку Мод Гонн, стоящей в дверном проеме среди цветущих яблонь. Позже он сказал, что с этого началось величайшее несчастье в его жизни. Спустя пятьдесят лет, находясь на смертном одре, он все еще продолжал о ней писать. Иетс везде следовал за ней. Он неоднократно предлагал ей выйти за него замуж, и всякий раз она его отвергала. Он обещал ей перестать писать и посвятить себя целиком ее миру, но она продолжала заниматься политикой, проходя свой путь к «Несчастьям», в которых была отражена трагическая история Ирландии[58]. Йетс понимал, что путь его возлюбленной предопределен судьбой, а потому не мог ее удержать. Тогда он написал о ней:

Встала печальная девушка с алыми губами,

И в слезах ее было видно величие мира.

Она была обречена, как Одиссей, на морской поход,

И горда, как Приам, убитый своим окружением[59].

На протяжении десятилетий Йетс был поглощен своей навязчивой одержимостью Мод Гонн. Время от времени он даже хотел покончить жизнь самоубийством, чувствуя патетическое отчаяние и безнадежность.

Но у меня, презренного, остались только сны;

Я постелил их тебе под ноги;

Мягче ступай, ибо ты идешь по моим снам[60].

Когда Мод вышла замуж за солдата удачи, Джона Мак-Брайда, Йетс почувствовал себя вдвойне отверженным; она не только предпочла ему другого — этот другой был полной противоположностью поэта. Позже, когда Мак-Брайд в 1916 г. был казнен англичанами после подавления восстания, Йетс снова воспылал страстью к Мод и опять предложил ей руку и сердце. И Мод снова ему отказала. Дойдя в то время до полного сумасшествия вследствие своей одержимости, Йетс предложил выйти за него замуж ее юной дочери Изольде, которая поняла порочность его предложения. В конечном счете отвергнутый поэт женился на одной англичанке, с которой был счастлив в браке и которая родила ему двух детей. Но его мысли по-прежнему оставалась с Мод, даже когда он был на смертном одре.

Любители поэзии могут быть благодарны Мод за ее непреклонную решимость не выходить замуж за Йетса, так как, по мнению Одена, боль Йетса, связанная с судьбой Ирландии, «вонзила его» в поэзию. Йетс прекрасно понимал, насколько сильным должно было быть его желание добиться Мод, чтобы он пожертвовал своим талантом ради ее руки:

Она такова, а потому кто может сказать,

Что нужно было продумать, просеять сквозь сито?

Я мог мы выбросить прочь ненужные слова

И радоваться жизни[61].

Навязчивая одержимость Йетса питала всю его поэзию. В отличие от Роджера и Джорджа, он, по крайней мере, смог сублимировать свое страдание в искусство. Здесь совсем не идет речь о том, почему эта женщина возбудила в нем бессознательный образ анимы так, что в психике поэта этот образ принял такие масштабы.

Во время настойчивого ухаживания можно получить прямо противоположный результат из-за проекции на другого человека некоего жизненно важного элемента своей психики. Такое навязчивое мышление не следует путать с любовью; это чистая проекция, и в подавляющем большинстве случаев она будет отражать какой-то аспект первичных детско-родительских отношений. В силу того, что родитель имеет власть над психикой зависимого от него ребенка, эмоциональные травмы, размытая идентичность и глубинная динамика отношений становятся основными элементами его психической структуры. Со временем бессознательный материал, который оставался вытесненным, активизируется и проецируется на другого человека. При навязчивой проективной идентификации другой человек наделяется отсутствующим у нас элементом и становится его носителем, превращаясь таким образом в хранителя нашего благополучия или, наоборот, становясь воплощением для нас величайшей угрозы.

Вследствие проективной идентификации возникает влюбленность. В состоянии «влюбленности» мы испытываем самые лучшие чувства потому, что другой человек какое-то время отражает отсутствующие у нас элементы психики. Благодаря моментальному сближению со своей целостностью у человека появляется ощущение эйфории. Очевидно, что черты личности другого человека отличаются от тех, которые есть у нас в бессознательном. Поэтому наша проекция не может существовать долго; когда реальность смещает фантазию, «любовь» превращается в безразличие и даже в ненависть по отношению к проявившимся «несоответствиям» другого человека. Все мы знаем, какой одержимой может быть любовь, ибо в ней содержатся наши первичные проекции. Речь идет не только о тех проекциях, которые остались у нас с детства, но и о тех, которые возникли при ощущении экзистенциального тупика, связанного с нашим одиночеством на планете, которая вращается и одновременно падает в страшной пустоте бесконечности.

Как Роджер и Джордж оказались в плену у своей детской Потребности в родителе, так и Йетс оказался в плену своей проекции на женщину, которая, скорее всего, была совершенно неподходящим для него партнером. То, что не поддается интеграции, осознанию, обязательно превращается В одержимость. Внезапно пришедшая идея содержит большой аффективный заряд, который угрожает психическому равновесию. Нарушая это равновесие, мы совершаем отыгрывание, которое может показаться иррациональным И пагубным, но в целом является логическим следствием бессознательной идеи.

Проясняется проблема, с которой мы сталкиваемся в этом омуте: сделать бессознательную динамику сознательной. Так как это самая трудная проблема — причем Иногда неразрешимая и непереносимая, — наша одержимость нарастает и мы продолжаем оставаться в Аду. Как мы уже отмечали, поскольку неожиданно возникшая идея обычно уходит своими корнями в раннее переживание, чаще всего детское, мы вынуждены столкнуться с таким обстоятельством, которое ребенок не может перенести или ассимилировать. Именно рефлекторные воспоминания этого невыносимого аффекта поддерживают высокую степень одержимости.

Взрослый человек может выдержать непереносимое. Потом сказать: «Я одинок, я действительно одинок. Рядом со мной нет ни одного близкого человека. Мне может быть больно, ужасно больно. Они не позаботятся обо мне и не помогут. Я боюсь боли и боюсь жить в страхе. У меня нет сил, чтобы дальше жить. Если кто-нибудь меня не спасет, я погибну».

Этим все сказано. Эти тайны скрыты так глубоко и так неотвратимо воздействуют на нашу душу, что мы не можем ни повернуться к ним лицом, ни их перерасти. Они никуда не исчезнут и неожиданно появятся в то самое время, когда нам больше всего захочется управлять своей жизнью. Они напомнят нам о нашей хрупкости; они вынудят нас почувствовать себя неудачниками, они заставят нас испытать чувство стыда и унижения. И тогда необходимо вступить в борьбу с этими невыносимыми мыслями, чтобы, наконец, лишить их тиранической власти над нами. Юнг однажды заметил: «Большинство моих пациентов знали глубинную истину, но не прожили ее»[62]. Эту мысль можно выразить несколько иначе: пока мы не проживем глубинную истину, мы будем долго оставаться в Аду.

Зависимости: колесо-распятие Иксиона

Иксион, дерзко попытавшийся соблазнить Геру, привел в ярость Зевса и по его повелению был привязан к огненному колесу, которое должно было, не останавливаясь, катиться по небу, пока не попадет в царство Гадеса. (Интересно отметить, что остановила огненное колесо, правда, лишь на время, одна только прекрасная музыка Орфея. Точно так же одержимость Иетса смягчала лишь прекрасная лирика, которая время от времени исходила из глубины его истерзанной души.)

Муки Иксиона известны каждому из нас. Навязчивое поведение, связанное с одержимостью идеей, заключает нас в замкнутый круг: «одно и то же, одно и то же». Кто из курильщиков не чувствует отвращения к себе при очередной неудачной попытке бросить курить? Какой пьяница не пьет горькую, желая заглушить вину, вызванную последним запоем? Какой обжора-невротик не трясется при виде сала? Кто не ощущал себя прикованным к стальному колесу рациональных защит и привычных стилей поведения, даже если они лучше всего помогали установить контроль над собой или достичь социальной успешности?

Распространенным является мнения об алкоголиках как о людях потерянных и безвольных, но есть другое представление: это люди, которые больше всего стараются показать свою способность контролировать ощущения своего Я. Например, Грегори Бейтсон утверждал, что запойный пьяница верит, что может вызвать духов и управлять ими[63]. Приняв этот вызов, духи вступают в борьбу и, как правило, в ней побеждают. Но тогда пьяница подвергает свою силу воли новому испытанию — если не старается достичь абсолютной трезвости, которая рано или поздно должна прийти в результате давления повседневной жизни, то фантазирует о возможности управлять неуправляемым. Таким образом эмоциональная боль, от которой пьяница хочет избавиться, становится вторичной в сравнении с мобилизующим его стремлением испытать довлеющую над ним силу. Эта цикличность может лишь усиливать напряжение, пока, как утверждают Анонимные Алкоголики, человек не признает в этом испытании свое полное бессилие.

В обращении к основателям Ассоциации Анонимных Алкоголиков Юнг сказал следующее: «Пристрастие к алкоголю (на низшем уровне) эквивалентно духовной жажде целостности, присущей нашему бытию», внутреннему стремлению к соединению с высшей силой[64]. Физиологическое воздействие алкоголя или любого наркотика, изменяющего настроение, позволяет человеку на какое-то время установить эту связь, но затем ее разорвать. Человеку приходится продолжать пить, чтобы заглушить новую боль, и все начинается сначала.

Отказавшись от фантазии об управлении и контроле, а потому испытывая не только страдания из-за отказа от власти Эго, но и боль из-за отказа от защиты от боли, можно ощутить освобождение от колеса Иксиона. Это переживание во многом напоминает подчинение человеческой воли божественным силам — «не моей, а Твоей воле».

Юнгианский аналитик Мэрион Вудман очень проникновенно описала адскую сущность колеса Иксиона.

За масками успешности скрываются унижение и ужас. Постоянно существует один общий фактор. Людей сознательно подводят к тому, чтобы они становились все лучше, оставаясь внутри жестких рамок, которые они для себя создали; бессознательно они не могут управлять своим поведением. Есть великое множество социальных и индивидуальных причин, побуждающих вырваться из хаоса, чтобы покончить с повседневной суетой. Так долго может сохраняться только сила воли. Если эту силу воли человек может поддерживать за счет какой-то зависимости, то перед ним открывается пустота. Когда вечером для человека наступает время вернуться к себе, его маска и внутренняя Сущность не вступают в контакт… Навязчивая одержимость сужает спектр жизненных ощущений, пока не прекращается жизнь: существование, наверное, продолжается, но это уже не жизнь[65].

Вудман отмечает, что эти рамки — колесо Иксиона — создает сам человек, хотя он этого не подозревает. Какую бы психическую структуру мы ни создавали для поддержания шаткого ощущения своего Я, наше зависимое поведение становится защитой от страха, осознаем мы это или нет. По существу, любая зависимость — это тот или иной способ справиться с тревогой. При активизации психического материала, с которым связан данный аффект, психика начинает выполнять защитную функцию.

При возрастании страха наше поведение подчиняется определенным стилям, позволяющим нам «войти в контакт». С установлением контакта тревога медленно снижается. Это происходит обычно неосознанно. Человек может зажечь сигарету, покурить, потушить ее и в то же самое время продолжать беседу. К сожалению, полезные воздействия при кратковременном контакте непродолжительны, поэтому в период следующей активизации материала поведение, позволяющее преодолеть страх, должно повториться. Колесо Иксиона катится, периодически возвращая человека обратно — к началу.

Как отмечает Вудман, нельзя постоянно сдерживать хаос, нельзя не чувствовать ужаса, ощущая, как земля уходит из-под ног, поэтому паллиативное поведение человека заставляет колесо сделать полный оборот. Повторяю: вина, стыд, неудача следуют по очереди, быстро сменяя друг друга; при этом мы надеемся, что они нас освободят, но они только еще крепче нас связывают. Разумеется, нам не следует себя ругать за свою внутреннюю травму, так как воздействие страха делает нас очень слабыми. Повторю: задача, возникающая в этом мрачном душевном омуте зависимости, — отважиться выдержать невыносимое. То, что не может быть осознано, будет проецироваться на человека, на предмет, на процесс, и колесо покатится дальше.

Нет более адского Ада, чем зависимости, ибо ничто другое мы так уверенно не считаем своим грехом. «Куда б ни полетел, я окажусь в Аду; ведь Ад — я сам». Но мы подчиняемся идее, она всегда заложена в нашей личности. Эта идея не ассимилирована, она привязана к прошлому, к первичным отношениям. Нам следует помнить, что если такая идея связывает нас с прошлым, наши возможности остаются ограниченными, как в детстве. Такие идеи обедняют нам жизнь; они редуктивны и по своей природе, и по своим последствиям, так как защищают нас от страха, который обязательно сопутствует личностному росту. Видимо, Роджер и Джордж обречены воспроизводить детско-родительские отношения, а потому уклоняются от возможности более свободного развития во взрослой жизни. Страдания Йетса, по крайней мере, превращались в произведения искусства, а потому поэт время от времени ощущал себя свободным от колеса Иксиона.

Наша задача, ужасная задача, заключается в том, чтобы разобраться в истоках своей одержимости, вскрыть противоречия зависимости, чтобы найти первичную, неассими-лированную, глубоко скрытую идею. Тогда мы, взрослые люди, сможем выдержать невыносимое, подумать над немыслимым, выстрадать то, что не могли выстрадать раньше, чтобы стать свободными людьми.

Колесо Иксиона тихо и неумолимо катится дальше — так же тихо и неумолимо, как я пишу, а вы читаете. Никто из нас не может все время находиться в сознательном состоянии, а вина и стыд, которые порождаются нашими многочисленными недостатками, истощают именно ту силу, которая необходима для конфронтации с бессознательным. Погрузиться в состояние тревоги, ощутить то, что вы реально ощущаете, — значит «преодолеть» деспотизм эмоций, которые нас постоянно преследуют, и покончить с ним. Мы — это Ад; мы бессознательно его создали и рефлекторно от него зависим. Спуститься в Ад и пройти через его круги — единственный способ найти выход, как это сделал Данте во время своего ужасного путешествия. Спастись от Гадеса можно только спустившись в царство Гадеса.

Глава 6. ГНЕВ

Что значит «накормить цербера»

Как известно из греческой мифологии, «царство мертвых» охраняет свирепый трехглавый пес Цербер. Данте и его проводник Вергилий прошли мимо его трех разинутых зубастых пастей, метнув в них «земли два полных кулака» и таким образом заставив их сомкнуться. Мы очень редко бываем столь же успешны, пытаясь избежать страшных клыков Цербера. В Средние века люди считали, что человек может сохранить прекрасное здоровье, уравновесив внутри себя воздействие четырех основных флюид, т. е. четырех настроений. Кроме того, существовало поверье, что характер человека и черты его личности формируются в результате разных сочетаний этих настроений, а их существенный дисбаланс приводит к патологии.

Современник Шекспира Бен Джонсон высмеял такую типологию в своем сочинении «Каждый человек — человек настроения». В его представлении эти флюиды и их патологические формы выглядят следующим образом. Избыток черной желчи (или вспыльчивости) вызывает меланхолию или депрессию. Нет ничего случайного в том, что Шекспир одел в черное своего «меланхолика-датчанина»; это позволяло зрителям автоматически связывать психологическое состояние меланхолии с черным цветом, который часто встречается в иконописи. Избыток зеленой желчи (флегмы) вызывает «флегматичную» неуравновешенность, и тогда человек становится ленивым или апатичным. Избыток желтой желчи вызывает у человека раздражение, делает его сварливым и болезненно-вспыльчивым. А избыток красной желчи приводит к формированию холерической личности — гневной, краснолицей, — бешеного пса, Цербера.

Почему Цербер трехглавый? Можно предположить, что три его головы — это три вида гнева или, возможно, три его источника. Этимологически слова гнев (anger), страх (angst), тревога (anxiety) и ангина (angina) происходят от индо-германского корня angh, т. е. «ограничивать». Если человек ограничивает свою природную спонтанность, он может испытывать гнев, тревогу или соматическое расстройство. Вместе с тем многие люди считают проявление гнева совершенно неприемлемым в кругу семьи. Таким образом, если ребенок ощущает психическое «ограничение», травмирующее его психику, неприемлемая для него эмоциональная реакция канализируется и проявляется в виде отыгрывания, вытеснения и депрессии, а также в увеличении психического расщепления между Эго и Тенью.

Нет ничего случайного в том, что самые большие проблемы при соприкосновении с Тенью связаны с гневом и сексуальностью, ибо эти чувства воспринимаются как индивидуальным эго-сознанием, так и общественным сознанием. Они архаичны, разрушают социальные нормы и не поддаются контролю. Но поскольку экзистенциальное «ограничение» неизбежно, полностью исключить гнев невозможно. В психике каждого человека существуют изменчивые «грозовые облака» гнева, а также «облака» грусти и страха. Так как многим из нас в детстве запрещалось открыто выражать свои эмоции, в особенности гнев и сексуальность, то мы проявляем эти расщепленные эмоции бессознательно. Иногда они подавляются и проявляются в виде длительной и глубокой депрессии; иногда оказываются очень близко к поверхности и при извержении наносят серьезный вред и самому человеку, и другим людям. Иногда травма человека оказывается настолько серьезной, что он надолго остается во власти гнева.

Несколько лет назад в Швейцарии была опубликована автобиография, которая называлась «Марс» (имя бога войны и гнева в Древнем Риме), она была написана человеком под псевдонимом Фриц Цорн (Zorn в переводе с немецкого языка означает гнев, тогда как подлинное имя автора было Angst, т. е. страх).

В своей замечательной, страстной и полной сарказма книге Цорн очень резко отзывался о своей родной семье и вообще о швейцарской буржуазной культуре. Обладая от рождения здоровьем и рядом привилегий, он оказался в чудовищном плену ожиданий окружающих, был обременен социальными стереотипами коллективной психологии, которая была и остается очень ограниченной, чрезвычайно «правильной» и слишком требовательной. Но, не дожив до тридцати лет, Цорн умер от рака. Узнав о своей болезни, он не только страшно разгневался, осознав, что так и не прожил свою жизнь; он решил, что заболел раком из-за психосоматического воздействия внешних ограничений. Его невыраженный и никем не услышанный гнев превратился в злобную ярость. (Этот пример отчасти подтверждает предположение, что иммунная система людей, которые затрудняются выразить свой гнев, автоматически ослабляется, и они становятся более уязвимыми для заболевания раком.)

В книге «Марс» Цорн разрывает связь со своей известной в обществе семьей, с ее жесткими социальными нормами, со швейцарской культурой и с предопределенной ему судьбой, сулившей ему хорошую жизнь, а потом ее перечеркнувшей. Написав эту книгу, которая стала в Швейцарии бестселлером и пользовалась скандальным успехом, Цорн надеялся очиститься от кипящей в нем ненависти и спастись от медленно удушающих его метастазов. Он изо всех сил заставлял себя поскорее закончить книгу и освободиться от рака. За день до смерти он узнал, что его книга принята к публикации. Незаметный ранее гнев, находившийся у него где-то глубоко внутри, наконец нашел свое внешнее выражение. Эта книга имела необыкновенный успех, ибо ее автор смог выразить то, что не могли выразить многие другие.

В своей книге «Перевал в середине пути» я отмечал, как все мы пострадали от травмы «избыточности», т. е. от чрезмерного воздействия внешнего мира, проникающего сквозь слабые границы детской психики, или же от травмы «недостаточности», т. е. от недостаточного внимания, пренебрежительного отношения или отказа окружающих удовлетворить потребности ребенка. В результате таких травм у человека развивается неверное восприятие окружающего мира, деформируется личность и появляется совокупность ответных реакций, формирующих его ложное Я, цель которого заключается в снижении уровня тревоги. Соответственно, ребенок, перегруженный воздействием окружающего мира, например, папиным алкоголизмом или маминой депрессией, чтобы просто выжить, становится пассивной, созависимой личностью.

У ребенка, страдающего от недостаточного внимания окружающих, развивается склонность к снижению самооценки и к настойчивому поиску внешней поддержки. В таком случае человек бессознательно содействует своему внутреннему самоотчуждению, у него накапливается огромный заряд гнева, который накладывает ограничения на его самость, даже если наличие этого гнева он признает. Третья разновидность травмы, которая вызывает гнев, — осознанное или едва осознанное представление о том, что в той или иной мере мы добровольно участвуем в нанесении себе психических травм. Все мы знаем, хотя не хотим в это поверить, что являемся злейшими врагами самим себе и живем, по выражению Сартра, недобросовестно (mauvaisefoi), т. е. не доверяя себе и окружающим. Эта третья разновидность гнева в конечном счете направляется на нас самих. А Цербер — это трехглавый пес. Отец Джеральда был на двадцать лет старше его матери.

Со временем, когда у Джеральда возникла потребность в общении с отцом, который мог бы поделиться с ним своими знаниями и опытом, тот был уже немолод и нездоров. Когда Джеральд достиг половой зрелости, его отец умер. Так как в деревне больше не было мудрых мужчин, которые могли бы помочь Джеральду освободиться от регрессивного воздействия материнского комплекса, он всю жизнь плыл по течению. Мать продолжала оказывать ему поддержку и делала это с удовольствием, полагая, что Джеральд в какой-то мере станет ей спутником жизни. Потребность Джеральда в рано умершем отце нашла свое проявление в глубокой меланхолии, в печали, которую он не мог объяснить, но которая постоянно его подавляла. Он пришел на терапию, когда ему было далеко за тридцать, из-за того, что чувствовал свою бесполезность и только теперь осознавал глубину травмы, обусловленной отсутствием отца. Джеральд ненавидел свою мать, так как знал, что она решила за него, какой будет его взрослая жизнь, хотя сделала это не без его участия. А потому из-за своего глубинного амбивалентного отношения к фемининности Джеральд сам никогда не проявлял активности в отношениях с женщинами.

Он бессознательно переносил на женщину, с которой он вступал в отношения, ту власть, которой обладала его мать. Боясь этой власти, он не развивал и не углублял отношения, а все больше и больше ощущал, как они его угнетают, и разрывал их, испытывая к женщинам гневные чувства. Ни на словах, ни на деле он никогда не совершал насилия, а направлял свою ярость на тех людей, которые, по его мнению, пытались им управлять. Вместе с тем он плыл по течению жизни, не имея никаких профессиональных увлечений. Для него стало открытием, что он злится и на своего «старика», которого едва знал, поскольку отец никогда не был ни его наставником, ни человеком, который развил бы его маскулинность, чтобы уравновесить его фемининность.

В своем докладе, состоявшемся в Центре К. Г. Юнга в Филадельфии в апреле 1992 г., юнгианский аналитик из Монреаля Гай Корню, автор книги «Отсутствующие отцы, потерянные сыновья» привел следующий пример: как только мальчик пошел в школу, он сразу стал вспыльчивым и раздраженным. Его вырастила заботливая и любящая мать, но в семье не было отца. Мальчик не понимал, что у детей есть отцы, пока не пошел в школу и не увидел, как отцы забирают из школы некоторых его одноклассников. Именно эти ребята и стали мишенью для его нападок. Он был полон гнева из-за того, что сталкивался с ограничениями в процессе своего развития, или, говоря иначе, гнева на то, что он недополучил в жизни.

То же самое происходило и с Джеральдом, который знал, что ненавидит женщин, потому что боится их власти; он открыл для себя, что испытывает гнев также по отношению к своему отсутствующему отцу. Это осознание стало поворотной точкой в его психотерапии. Осознание существующей у него «недостаточности» и потребности в наставнике привело к возрастанию у него негативного отношения к женщинам и направило его гнев на отсутствующего наставника. Тогда он смог использовать терапию как средство освобождения от власти материнского комплекса; психотерапия отчасти заменила Джеральду отсутствующего отца и стала для него связующим звеном с его взрослостью. По существу, гнев Джеральда был вполне закономерной реакцией на его раннюю психическую травму, но впервые он испытал гнев, когда ощутил свою ненужность, затем неоправданно перенес этот гнев на женщин, а потом направил его на призрак своего отца, который продолжал его преследовать. Как только он осознал причину своего гнева и прояснилась скрытая за ним здоровая мотивация, у него высвободилась энергия, которая была направлена на решение насущной задачи взросления в этом весьма несовершенном мире. Ко времени окончания терапии Джеральд смог строить отношения с другими людьми, жениться и найти себя в профессии.

Джейн относилась к той категории людей, которые хотят помочь каждому. Еще в подростковом возрасте она хотела стать медицинской сестрой, но вместо этого стала социальным работником. Ее родители были алкоголиками. Еще ребенком Джейн была семейным миротворцем, решала семейные проблемы и, по существу, выполняла роль матери для своих младших братьев и сестер. Когда эти дети выросли, у них появились серьезные проблемы, связанные с употреблением наркотиков и алкоголя. Но Джейн не относилась к тем людям, которые могли себе позволить иметь собственные чувства. Она улыбалась каждому, несла свое бремя и пользовалась всеобщей любовью. Казалось, что жизнь Джейн идет как по маслу: она была опытным терапевтом и хорошо об этом знала.

Однако Джейн часто мучили мигрени. Она пыталась от них излечиться при помощи самых разных средств: медикаментов, гипноза, биополя, но ничто не приносило ей кардинального облегчения. В отличие от Джеральда, который знал, что испытывает гнев, имевший, впрочем, ложное направление, Джейн никак не удавалось его осознать. Она считала себя доброжелательной и радостной, такой она и была в действительности, но вместе с тем она несла в себе огромный заряд гнева, образовавшегося не только из-за постоянного чрезмерного насильственного воздействия на нее в детстве, но и — на гораздо более глубоком уровне — вследствие деформации ее души.

Джейн постоянно пребывала в такой депрессии, которая возникает из-за обращенного внутрь гнева. Она нападала лишь на одного человека, на которого ей было позволено нападать, — на саму себя. Под ее поверхностной лучезарной радостью мерцала ярость. Такое количество негативной энергии должно было находить какой-то выход. В детстве она ни разу не могла себе позволить удовлетворить свои истинные потребности — выразить свое возмущение. Поэтому возмущение постоянно у нее накапливалось и скрывалось за ее Персоной, которая никогда никого не должна была обижать, и со временем Джейн так идентифицировалась с этим ложным заботливым Я, что бессознательно обратила его в профессию, благодаря которой она смогла продолжать лечить все больное человечество. Хотя Джейн хорошо выполняла свою работу и люди были ей благодарны за ее деятельность, она по-прежнему оставалась травмированным ребенком, который мог поддерживать свое хрупкое психическое равновесие только посредством экзистенциальной лжи.

Поворотной точкой в психотерапии Джейн стал тот момент, когда ее родители, жившие в другой части страны, вернулись в город, где жила она. Ее головные боли стали совершенно невыносимыми, и она осознала и то, что в намерения родителей входило снова заставить ее исполнять роль заботливой сиделки, и собственный страх, что теперь она не сможет соответствовать этой роли. Страх, который она испытывала и который сначала защищал ее от чувства вины, был чувством ребенка, лишенного выбора и обязанного проявлять благоразумие ради благополучия семьи. Когда Джейн смогла объективно оценить свою вину, свой страх и свои головные боли, она увидела в них защиту от той бездны гнева, которая в ней существовала. Когда Джейн смогла произнести то, что до сих пор произнести не могла, когда она смогла выразить свою ярость и сказать родителям НЕТ, ее головные боли прекратились. Конфронтация с родителями действительно стала самым трудным эпизодом в ее жизни. Несмотря на переполняющий ее детский страх, теперь она стала взрослой и устанавливала границы там, где их раньше никогда не было.

Насилие, которое Джейн испытала в детстве, интериоризировалось и стало очень «токсичным». Куда «хорошая девочка» могла деть свою ярость, кроме как направить ее на саму себя? Присущая ей психодинамика самобичевания по своему смыслу перекликается со смыслом поэмы Уильяма Блейка «Ядовитое дерево», написанной в 1794 г.:

«Я был разгневан на своего друга:

Я сказал ему о своем гневе, и гнев прекратился.

Я был разгневан на своего врага:

Я не сказал ему о своем гневе, и мой гнев вырос».

Затем автор (лирический герой поэмы) обильно «подпитывает» свою злобу страхами, слезами, улыбками и уловками, — именно так, как это научилась делать Джейн. Спустя какое-то время запретные плоды с этого дерева становятся ядовитыми и причиняют вред не только окружающим, но и тому человеку, в душе которого они созрели.

На ядовитом дереве, как и на райском Древе Познания Добра и Зла, растут горькие плоды, в частности, мигрени; выкорчевать его можно, только пройдя через очищающий катарсис, который не мог выдержать ребенок. Джейн не могла пойти на риск и противостоять эмоциональному напору, от которого ей приходилось защищаться, поскольку мигрени становились все сильнее и поскольку она, наконец, стала достаточно сильной, чтобы признать гнев, который всегда несла в себе. Этот гнев был не только закономерной реакцией на ее травму — он стал для нее источником энергии, необходимой, чтобы измениться и сделать все, чтобы исцелиться.

Труднее всего преодолеть гнев, если мы признаем, что основную проблему представляем мы сами, что нам мешают жить наши убеждения. Несомненно, одним из самых потрясающих открытий, сделанных теми, кто стремится к познанию и ответственности, является осознание собственного бессознательного соучастия в причинении себе зла.

Из истории Джейн хорошо видно, что постоянный страх, лежащий за нашими защитами, наше ложное Я, принимать очень трудно. История Джеральда показывает, что не менее трудно перестать делать проекции и ненавидеть окружающих. Но сложнее всего признать сам факт того, что мы сохраняем внутри свою травму.

Апостол Павел сказал приблизительно следующее: хотя мы знаем, что есть добро, мы добра не делаем.

Картина Айвана Олбрайта в Институте искусств Чикаго называется так: «То, что я должен был сделать и не сделал». Кому из нас не известна едкая горечь этих слов? Кто из нас не просыпался в четыре часа утра, чтобы осознать ужасную истину: мы готовы ругать себя за то, как мы распорядились своей жизнью, за то, кем мы стали, за то, что мы сделали для других. Мы можем испытывать при этом стыд, грусть или депрессию, но и то, и другое, и третье можно считать той долей гнева, которую мы направляем на себя. Иногда этот гнев проявляется в том, что мы изливаем свое раздражение на окружающих и даже причиняем им боль. Чаще всего это глубинный гнев, который возник потому, что душа человека разделилась и одна ее часть вступила в конфликт с другой, что проявилось в многочисленных случаях самооговора, самоунижения и саморазрушения, подрывающих собственные возможности человека.

В конечном счете нам следует признать, что в душе каждого человека, наряду с душевным омутом грусти, существует и бездна гнева. Гнев — это закономерная реакция души на ее травму. Мы можем оставить эту травму неосознанной именно потому, что выражать ее крайне опасно. Мы можем обернуть эту травму против себя, испытав психосоматическое недомогание, депрессию или причинив себе какой-то иной вред из-за принятия неадекватных решений. Или же мы можем перенести свой гнев на других и тем самым травмировать тех, кто молчаливо заменяет нам людей, с которыми мы избегали прямого столкновения в прошлом. В таком случае гнев становится рефлекторной реакцией на «ограничение души». И тогда он — уже не только часть защитной психической системы, а жизненно важный индикатор, добравшись до истоков которого мы можем прийти к исцелению души.

После обработки сознанием гнев превращается в жизненную энергию, необходимую не только для исцеления, но и для исполнения желаний души. Пока мы идентифицируемся с психической травмой, мы продолжаем пребывать в состоянии жертвы, увязнув по уши в трясине гнева. И только признав, что у нас на пути встал трехглавый свирепый пес Цербер, олицетворяющий «избыточность», «недостаточность» и самобичевание, мы получаем шанс миновать его страшные пасти. Хотя первичные травмы редко поддаются исцелению, можно переосмыслить их символический смысл, который мы осознали. Погрузившись в пучину гнева, каким бы справедливым он ни был, мы опускаемся в Ад и оказываемся в самом начале своей индивидуальной истории.

Наша жизнь в настоящем времени по-прежнему во многом определяется травмой, полученной в прошлом. Только признав наличие гнева, поняв его природу и определив его воздействие на наше воображаемое Я, — только тогда мы сможем, наконец, освободиться от ограничений прошлого. Трехглавый пес Цербер оказывается у нас на пути — вот там, совсем недалеко впереди. Но он находится и у нас внутри; мы носим его в себе. Только согласившись с доктором Фаустусом, что место, где мы находимся, — это Ад, мы отправимся по долгой и крутой дороге, ведущей наверх из «царства мертвых».

Глава 7. СТРАХ И ТРЕВОЖНОСТЬ

Страх — айсберг, мы — «титаники»

Когда я взялся за эту главу, у моей дочери Тарин начались роды, каждые пять минут она мучилась от схваток. Ко времени окончания этой главы я надеялся увидеть свою дочь и свою первую внучку Рэчел. Я с нетерпением ждал этого двойного удовольствия. Вместе с тем я должен признаться в том, что меня преследовали невротические мысли.

Когда мне сообщили, что у Тарин начались роды, я почувствовал не радость, а страх. Моя первая мысль, которой я совсем не горжусь, была такой: «Появился еще один объект для моего беспокойства». Вторая моя мысль была о Тарин и том новом бремени, которую ей, честолюбивой женщине, предстоит на себя взять. Моя третья мысль была «правильной» — это было ощущение глубокого трепета от величайшего явления природы, крошечной, но весомой частью которой является каждый из нас.

Я вспомнил о том, как, присутствуя при рождении Тарин, я не верил ни в существование таинства, которое происходило тогда, ни в то, что я потом смогу поверить в снизошедшую на меня благодать, даже когда увижу ее. То же самое относится и к рождению ее брата Тимоти — самой интересной личности, которая мне когда-либо встречалась. Если же я был благословен, ибо судьба подарила мне таких прекрасных детей, которые теперь, повзрослев, стали моими друзьями, то почему при рождении внучки у меня в первую очередь возникла невротичная, пронизанная страхом мысль?

Все содержание этой книги связывает одна нить. При всем разнообразии состояний так называемых душевных омутов в них есть нечто общее. Этой нитью, этим связующим звеном является страх. Я уже сказал о своей первой невротической реакции на беременность дочери и ее роды и за эту реакцию несу ответственность. Но она была совершенно рефлекторной по своей природе и появилась без моего желания и моей сознательной воли. Почему же тогда человек, который переживает нечто таинственное и чудесное, должен ощущать это подводное течение, это влечение в гибельный для него омут?

Мартин Хайдеггер назвал все наши устремления одним сложным немецким словом «бытие-направленное-к-смерти».

Сьорен Кьеркегор очень выразительно написал о «страхе и трепете» в своей одноименной книге. У. Г. Оден назвал наше время «эрой тревоги».

В своей книге «По следу богов: место мифа в современной жизни» я высказал мнение, что тревогу могут испытывать целые поколения, если вытащить у них из-под ног ковер мифологии. Ущерб, который постоянно наносится стабилизирующим жизнь мифологиям, лишил нас той внутренней ориентации, которая в течение многих веков помогала людям нести свое бремя.

Мы не имеем четкого представления о том, что привело человечество от суровой эпохи Данте к мрачному взгляду Сэмюэля Беккета, но можем согласиться с тем, что культурные ценности стали для нас менее ясными, а социальные институты — менее удовлетворительными. Хотя такие потери могут дать свободу для развития творчества, лишь очень немногие из нас испытывают благодарность за возможность «блуждать между двух миров: один из коих уже мертв, другой еще не родился».

Я пишу эти строки, а у Тарин продолжаются схватки. Мне вполне понятно, что Рэчел не хочется вступать в этот мир. И вообще: почему человек должен покидать это благодатное и совершенно безопасное место, чтобы оказаться здесь, в этом ужасном мире? Возможно, эта малышка мудрее нас всех, вместе взятых, но в конечном счете и ей придется вступить в жизнь. Она покинет вечность и войдет в историю, уйдет из невинности в мир вины, из мистической сопричастности в уединение. Она станет одной из нас, и когда она вырастет и прочтет эти строки, наверное, она простит своего ушедшего в небытие деда за его «невротические» мысли в ночь ее чудесного появления на свет. Но каким образом влияет на наше поведение этот страх, пронизывающий всю нашу жизнь?

Установив однажды связь с сердцебиением космоса, удовлетворив все желания, мы оказываемся в опасности. Наше рождение — это травматическое событие, оно несет в себе психическую травму и представляет собой катастрофу, от которой мы никогда не сможем полностью оправиться. Большинство наших мотиваций в жизни возникает в ответ на это отделение, которое является для нас катаклизмом в полном смысле этого слова. Либо мы ищем возможность вернуться в эмбриональное состояние, либо мы ищем связь с непонятным окружающим нас миром.

Поскольку на самом деле мы не можем вернуться в материнское чрево, регрессивная идентификация с матерью в нашей инфантильной психике обретает приемлемую культурную форму, и тогда мы изо всех сил стремимся затмить болезненное для нас осознание наркотиками и алкоголем или же отказываемся решать задачи, связанные с нашим личностным развитием, обращаясь за помощью к какому-нибудь гуру или кумиру. У каждого человека есть такие регрессивные склонности. В прошлом люди их преодолевали с помощью обрядов и ритуалов, символизирующих переход из одного состояние в другое и создающих ценностную систему для трансформации либидо из регрессии в прогрессию. Не имея в настоящее время таких ритуалов, не имея ценных для культуры мифологий, нам приходится в одиночку, на свой страх и риск, совершать этот прорыв в своем развитии. При этом на каждом шагу в индивидуальном развитии нас подстерегает постоянно возрастающая тревога.

По существу, мы каждый день делаем выбор между тревогой и депрессией. Если мы подвергаемся регрессии, т. е. избегаем процесса индивидуации, то попадаем в депрессию. Если мы превозмогаем свою апатию и вступаем в окружающий нас мир, то испытываем усиление тревоги. Такому выбору нельзя позавидовать, но сознательно или бессознательно мы каждый момент совершаем его у себя внутри. Наверное, будет полезно отметить различие между испугом, тревожностью и страхом.

Испуг (боязнь) очень конкретен. Мы можем испугаться собаки, если нас когда-нибудь кусала собака.

Тревожность — это нестимулированное, квазиспонтанное недо-могание (dis-ease), которое может появиться фактически из ничего; на какое-то время она может прояснить что-то, но в основе тревожности лежит отсутствие у человека базового ощущения безопасности. Сила этого ощущения, уровень тревожности, которую можно заметить, в существенной мере зависит от индивидуальной истории человека. Чем более неблагоприятно для человека его окружение (семья или социально-культурная среда), тем выше у него уровень квазиспонтанной тревожности.

Природа и характер переживаемой человеком травмы в той же мере зависят от человеческой индивидуальности. Что касается страха, он существует у каждого из нас и возникает вследствие хрупкости и нестабильности человеческой психики. Можно было бы назвать страх экзистенциальной тревожностью; иначе говоря, страх присущ животному состоянию, оказавшись в котором человек может осознать, насколько тонкой является нить, на которой он «подвешен».

Стихотворение М. Трумена Купера иллюстрирует, как переплетаются испуг, тревожность и страх и человек перестает ощущать разницу между ними:

Предположим, то, чего вы боитесь,

Можно было бы взять и отправить в Париж.

Тогда у вас бы хватило мужества направиться в любую часть света.

Все стороны света Были бы вам открыты,

за исключением каких-то долей градуса на запад и восток и прямо на север,

чтобы не попасть в Париж.

Но даже тогда вы не рискнете поставить ногу,

смачно ею притопнув, на ограничительную линию в городе.

На самом деле вам не хочется оказаться на горном склоне за тысячи миль от дома и наблюдать,

как в ночном Париже зажигаются огни.

Просто вы уже решили остаться в совершенно безопасном месте,

за пределами Франции.

Но тогда опасность почудится совсем близко даже от этих границ,

и вы ощутите, как ваша робкая часть вновь покрывает весь земной шар.

Вам понадобится некий друг, знающий вашу тайну.

Он скажет: «Сперва отправься в Париж».

Если образ Парижа понимать буквально, то страх перед городом как таковым кажется совершенно абсурдным. Но если человек испытал в Париже травматическое переживание, одно лишь упоминание об этом городе может вызвать у него сильный аффект. Однако нам известно, что поэт использует название города как метафору того, что вызывает у нас испуг. Таким городом мог быть Цюрих, Торонто или город, в котором вы родились.

Страх перед Парижем начинает доходить до крайности и превращаться в постоянную тревогу, в страх перед неопределенностью. Париж оказывается именно там, куда мы направляемся; v нас нет уверенности в том, что мы никогда не попадем в этот город. Все дороги ведут не в Рим, а в Париж, не в Город Солнца, а в Город Экзистенциального Страха. Если даже мы отстранились от всего, что вызывает у нас испуг, Париж все равно продолжает нас преследовать: Париж оказывается везде. «Куда бы ни бежал, я настигаю сам себя; я сам — Париж», — писал Мильтон.

Так как от Парижа нельзя избавиться, нам остается только прямая конфронтация с тем, что вызывает у нас испуг, чтобы преодолеть его и избавиться от его деспотизма. «Друг», который советует «сперва отправиться в Париж», — это голос самости, внутреннего регулирующего центра психики, который ищет способ нашего исцеления. Поэту хорошо знаком омут, который он описывает; известен ему и единственный путь, ведущий из этого гиблого места. Развитие психологии, которую мы называем глубинной, обязано самому широкому спектру всевозможных проявлений тревожности, т. е. «неврозу».

Когда Шарко и Жане, Фрейд, Брейер и Юнг в своих исследованиях вышли за рамки чисто клинической модели, им пришлось искать невидимые силы, не подвластные воздействию никаких лекарств, универсальных средств и даже хирургического вмешательства. Сначала исследование множества клинических случаев привело их к осознанию наличия особого психического состояния, которое впоследствии стало называться «истерией», еще позже — «конверсионным неврозом», а сейчас называется «соматоформным нарушением психики». Оказывается, что эти телесные недомогания не были обусловлены биологической этиологией и в большинстве случаев не были симулируемыми симптомами. Но ухудшение состояния пациента было весьма существенным.

Хотя Фрейд находился под влиянием многих своих приверженцев, нужен был его гений, чтобы понять: симптомы возникают в результате компромисса при воздействии двух факторов, причем иногда совершенно противоположных. Представим себе, что я — ребенок, который ощущает тревожность в связи с предстоящим экзаменом по математике; из-за сильного волнения у меня может заболеть голова в результате сужения капилляров. Если у меня действительно болит голова, я могу поддаться этой боли и пропустить экзамен. Ценой больной головы я могу избежать Парижа.

Впервые я столкнулся с соматоформным неврозом во время своей учебной аналитической практики. У моей пациентки Лили был сильно эмоционально заряженный материнский комплекс. Ее мать была деспотичной, пожирающей и нарциссической. Манипулируя дочерью, она разрушала все ее отношения с мужчинами, едва они успевали начаться. Оказавшись в такой сильной зависимости, Лили испытывала то гнев, то депрессию, но при этом никак не могла спастись от страшного заклятья, наложенного на нее матерью. Периодически у Лили возникал паралич левой руки ниже локтя. Неврологические исследования не дали никаких результатов. Так как паралич не был постоянным, а возникал время от времени, после его отступления она старалась себя убедить, что в этом нет ничего серьезного.

Однажды совершенно случайно, после трех месяцев анализа (который она проходила втайне от матери), Лили парализовало прямо на сессии. Наша беседа на эту тему не дала никаких результатов. Когда сессия закончилась, я бросил ей авторучку, чтобы она записала дату следующей встречи. Девушка ловко поймала ее левой рукой, и тогда я понял, что она левша. «Что бы ты хотела сделать с той рукой?» — спросил я Лили в этот короткий момент, когда она на миг открылась передо мной. «Я бы ее убила», — ответила она, застыв на месте и перестав писать. На следующей сессии мы беседовали о том смертоносном эмоциональном заряде, который был у нее внутри, и о том, насколько эта энергия, независимо от ее внешнего выражения, была опасной для нее самой и окружающих ее людей. Лили смогла признать скрытую за своей депрессией ярость и все же спустя две недели набросилась на свою мать, которая угнетала ее всю жизнь, и вырвала у ней прядь волос.

Испытывая ужас от содеянного, Лили ушла из дома. Ничто не могло предотвратить этого взрыва ярости. Подавленный гнев Лили был столь сильным, что вызывал у нее тревогу, хотя она не могла осознать уровень своего возбуждения, как и Фриц Цорн, пока не стало слишком поздно. Как только ее одолевали мысли об убийстве, у нее возникал паралич. Эти мысли были проникнуты такой сильной тревогой, что девушка не могла ее ассимилировать, и тогда психическая энергия проникала в телесную сферу.

После случившегося Лили охватила сильнейшая тревога, и она даже прекратила анализ. На этом примере мы можем увидеть тонкую грань, отделяющую тревогу, которая поднимается из глубинного комплекса травмированной психики, от страха, амбивалентного жребия всех, кому пришлось отделиться от родителей. Наступление зрелости обязательно требует последовательности отделений, каждое из которых может вызывать тревогу, как только человек покидает знакомое ему окружение ради нового и неизвестного. Но в случае Лили энергия, присущая вполне оправданному страху, многократно усиливалась энергией ее материнского комплекса. Фобии (от греческого слова рhobos, т. е. «боязнь») могут быть вызваны какой-то особенной травмой. Казалось бы, вполне резонно предположить, что человек, испытывающий фобию к полетам, когда-то был свидетелем авиакатастрофы.

Однако часто в основе фобии нет никакого конкретного травматического переживания. Очень часто объект нашего страха является символическим воплощением тревоги, которая, не имея никакого названия, свободно перемещается в бессознательном. Например, агорафобия, что в переводе с греческого означает «боязнь рынка», — это психическое расстройство, которое вызывает недоумение, если понимать его буквально. Но основной характерной особенностью «рынка» является открытая территория, скопление людей, непредсказуемость ситуации или, иначе говоря, потеря контроля над ней, и в этой ситуации может оказаться каждый, выходящий из своего безопасного жилища.

Одна женщина (по своим способностям — прирожденная артистка, а по профессии — банковская служащая) испытывала сильный страх высоты. Она несколько месяцев стоически боролась со своей акрофобией, постепенно поднимаясь на лифте все выше и выше, подходя вплотную к окну и смотря из него на город. Хотя это средство от невроза принесло некоторую пользу, по-настоящему ее тревожность сняла глубокая аналитическая работа; такую тревожность испытывает каждый из нас, когда сталкивается с масштабностью предстоящего странствия. Ее фобия символически отражала потерю основы, которая открылась при исследовании ее таланта актрисы; она боялась своих взлетов и падений, боялась рискнуть и поверить в себя. Следовать своему внутреннему зову было для нее шагом в никуда и означало лишить себя привычной внутренней опоры.

Таким образом, объект испуга может иметь травматическую природу, но вместе с тем (а иногда — вместо этого) он часто символизирует некую глубинную, не осознаваемую нами тревогу или некую проблему, на решение которой у нас не хватает сил. По иронии судьбы такой «испуг» становится защитой от тревоги, которая, в свою очередь, может стать защитой от страха. Тревога, которая остается бессознательной, наиболее опасна, так как мы никогда точно не знаем ее направления, а она всегда на что-то направлена и переходит либо в телесные симптомы, либо в проекцию. Если подавлять тревогу, а не переживать ее сознательно, это чудовище обязательно сорвется с цепи, когда мы меньше всего этого ожидаем. Так же, как и фобии, о которых шла речь выше, тревога постоянно меняет свое направление.

Психические нарушения, связанные с приемом пищи, в наше время встречаются очень часто, в особенности у молодых женщин и женщин среднего возраста. Как мы уже отмечали в главе, посвященной одержимости и зависимостям, одержимость не только вызывает сужение сознания, но и стремится управлять тревогой. Поэтому люди, страдающие анорексией или булимией, концентрируют внимание на образе своего тела и на еде, ибо и то, и другое они в какой-то мере могут контролировать. Несомненно, любую пищу можно протиснуть в узкое отверстие рта, таким образом что-то контролируя, хотя все остальное в жизни человека остается для него неподконтрольным. Поэтому психические нарушения, связанные с приемом пищи, не только сужают спектр человеческого сознания, но и являются гиперкомпенсацией тревожности.

Синтия потеряла родителей, когда была еще ребенком. Она выросла в доме совершенно равнодушной к ней дальней родственницы, которая за ней присматривала и ее воспитывала, но фактически совсем не проявляла к ней любви. В подростковом возрасте Синтия стала подвержена клептомании: она воровала все, что ей попадалось под руку, и тем самым возмещала нехватку эмоционального тепла. При этом она стала объедаться шоколадом, сразу принимая слабительное, чтобы очистить желудок. Когда Синтия стала взрослой и пришла на терапию, ее стали мучить ночные кошмары: ей казалось, что она лишается зубов, которые символически означали для нее передний край обороны. Кроме того, ей снились враги, которые переходили границу, пока пограничники спали у себя на посту. С одной стороны, объедаясь шоколадом, она позволяла себе наслаждаться сладким, хотя на вкус ее жизнь была совсем кислой, с другой стороны, очищая свой желудок от сладкого греха шоколадомании, она полностью контролировала переполнявшую ее тревогу.

Травма Синтии — это травма покинутого ребенка. Ни один человек по-настоящему о ней не заботился, и это ощущение породило у нее чрезвычайно высокую тревогу. Вместе с тем лишение родительской любви и поддержки страшно исказило эмоциональную сферу ребенка и нанесло ей архетипическую травму. Как на индивидуальном уровне родитель становится для ребенка посредником между ним и внешним миром, его телом, его отношениями с окружающими, формируя индивидуальное воздействие комплекса, так и на более глубоком уровне родительское отношение порождает архетипическую экстраполяцию, а вместе с ней — экзистенциальный страх.

Отсутствие у Синтии любящих родителей не только привело к формированию сильно заряженного комплекса; оно привело к тому, что ее вступление во внешний мир стало травматическим. Ее «выбор» психического расстройства, связанного с приемом пищи, одновременно стал и личным комплексом, защищавшим ее от тревоги, и архетипической стратегией, защищавшей ее от экзистенциального страха. Как потеря заботливой матери приводит к формированию негативного материнского комплекса, так и контроль над сопутствующим страхом концентрируется на связи Матъ-материя-пища-тело. Ощутить себя во Вселенной сиротой, лишенной матери, — значит испытать невыносимый ужас; вместо этого лучше сосредоточиться на соблюдении строгой диеты. Мой невроз был первичной примитивной защитой от невыносимого страха. При всей причиняемой им боли все же лучше вытерпеть эту боль, чем выдержать то, что совершенно невыносимо. Когда подлинный ужас подступает близко к поверхности сознания, он легко активизируется, и тогда у человека возникает приступ паники.

Некоторые панические состояния близки к полной потере чувствительности, ибо в те несколько бесконечных минут, пока продолжается это состояние, человек по-настоящему ощущает себя умирающим. Появляются соответствующие телесные симптомы: удушье, прерывистое дыхание, тахикардия, а вместе с ними — ощущение полной подавленности. Мы шатаемся из стороны в сторону и спотыкаемся, оказавшись в непроходимой чаще бессознательного. Мы испытываем панический ужас в этом царстве Пана, козлоногого существа. Приведенные выше примеры свидетельствуют о том, что склонность к панике может иметь биологическую основу. Столь же справедливо и то, что такому поведению мы можем научиться у воспитывающих нас родителей или других авторитетных для нас людей, испытывающих подавленные эмоции. Но приступ паники может возникнуть и вследствие подмены конкретного непостижимым. Если я продолжительное время концентрирую свое внимание на большом пальце ноги, он начнет болеть, и вскоре я смогу поверить, что эта боль предвещает смертельную болезнь. Ощущение ипохондрии легко возникает из нормальной заботы о своем здоровье. Тогда человека невозможно убедить в том, что у него нет рака, нет инфаркта, что он не умирает.

И все же чрезмерная озабоченность состоянием своего здоровья в чем-то предпочтительнее непомерного ужаса перед тем, что может случиться. Ипохондрия, по крайней мере, дает нам ощущение контроля, потенциального выздоровления. Гораздо легче искать какую-то мнимую причину болезни, чем смириться с той истиной, что человек умрет, что он не властен над вечностью. Вместо того чтобы осознать катастрофу и вынести ее, мы продолжаем бессознательно ощущать катастрофу, страдая от приступов необузданных эмоций. «Преодолеть» паническое расстройство психики (по существу — любое состояние тревоги) значит осознанно пережить катастрофу, т. е. прямо взглянуть в глаза ужасной реальности.

Сумев это сделать, мы можем ее выдержать как взрослые люди и даже найти в себе возможность ее принять и раз и навсегда с ней смириться. Если человек не обладает такой способностью, значит в следующий раз незаметно для себя он обязательно собьется с узкой тропки и снова окажется в непроходимых зарослях Пана. Мы уверены в том, что Пан, человек-козел с раздвоенными копытами, обязательно находится там, как крокодилы, которые нам в детстве мерещились под кроватью, или чудовища, которые скрывались в шкафах; и мы точно знаем, что он обязательно появится, чтобы поживиться нами.

Как уже отмечалось в главе 5, под воздействием страха все мы склонны воспроизводить характерные типы поведения. Мы можем не замечать, что в ситуациях стресса у нас появляется типичное беспокойство: мы можем бессвязно пролепетать вполне уместную фразу, а можем поклясться в чем угодно, не отдавая себе отчета. Даже выражение «встать не с той ноги» свидетельствует о рутинном течении нашей жизни: не только из-за того, что мы ежедневно повторяем привычные действия, но из-за того, что зачастую бессознательно организуем наше бытие под воздействием бессознательного диктата магического мышления.

Магическое мышление характерно для детей, для так называемых первобытных культур, а также для взрослых, если под воздействием травмы они оказались в состоянии регрессии. Путем магического мышления мы можем убедиться в том, что наши мысли и наше поведение определенным образом воздействуют на внешний мир, а мир незаметно воздействует на нас. Наше отношение к предрассудкам осознается лишь наполовину. Атлет, проживая победную полосу жизни, может надевать одни и те же нестираные носки при каждой игре, пока, наконец, эта полоса не оборвется. Любителям развлечений желают «сломать ногу», чтобы доброе пожелание не вызвало гнева богов.

Я до сих пор ловлю себя на том, что стараюсь не наступать на трещины, чтобы у моей мамы не болела спина. Каждый из нас бессознательно изобретает ритуальное поведение, чтобы защититься от действия смутных и темных сил. Если наш ритуал не действует, мы ощущаем все возрастающий страх. Мы приходим в ярость, если не получаем вовремя газету, если что-то упускаем из виду или если нам приходится изменить привычный маршрут. Подобные ритуалы становятся магическими талисманами, которые защищают нас от невыносимой мысли, что мы всегда одиноки и редко оказываемся в окружении друзей.

Наши ритуалы — это шаткие дамбы, которые сдерживают напор океана страха, но какими бы шаткими они ни были, мы все равно за них цепляемся. В самый пик невротического расстройства, связанного с навязчивой одержимостью, человек бессознательно «выбирает» подходящие ему мысли и стили поведения, которые служат ритуализированной защитой от переполняющего его страха. Применение новых антидепрессантов выявило их побочное воздействие, связанное с ослаблением интенсивности навязчивого мышления. Но у всех нас есть мысли, от которых мы хотели бы избавиться. За любой защитной навязчивой одержимостью скрыт аномальный страх. То, на что я могу посмотреть открыто, может на какое-то время испортить мне настроение, зато это утратит надо мной всякую власть.

Иногда случается, что мы выбираем стиль поведения, которое эвфемистически называется «уходом в болезнь» или «вторичной выгодой» невроза. При «диссоциативном расстройстве личности» мы можем изобрести или симулировать физиологическое или психическое заболевание. Наше расстройство позволяет нам сыграть роль человека, подавленного болезнью и таким образом избегающего других воздействий стресса, а заодно хитроумно ускользающего от мучительного переживания сильной тревоги. Если у меня излишек веса, значит я могу особенно не переживать в связи с проблемами и нюансами отношений с другими людьми. Я могу жаловаться на свой жребий и равнодушие со стороны окружающих, но при этом предпочитаю оставаться в неприступной крепости своего тела. Если я не считаю себя полноценным, то мне, конечно же, не следует подставлять себя под удары жизни. Уступая своей тревоге, я избегаю гораздо более сильного страха.

В любом стиле поведения, даже в том, который делает нас похожими на сумасшедших, есть внутренняя логика, если видеть в нем внешнее выражение некоторого эмоционального состояния или реакцию на эмоциональное состояние. Вот почему при аналитическом определении этиологии следует поставить вопрос: «Какое эмоциональное состояние может вызывать такое поведение?» Независимо от своей символической маскировки, внешние симптомы драматически раскрывают бессознательную аффективную предрасположенность человека.

Такая причинная связь между аффективным состоянием и его символическим выражением периодически находит свое внешнее проявление и со временем отражает не только конкретную травму, но и общий стиль и стратегию поведения человека. Иначе говоря, мы становимся воплощением своих травм. Мы воспроизводим реакции, вызванные роковой эмоциональной травмой и тем самым содействуем такому символическому выражению. Эта совокупность поведенческих стилей, психологических установок и рефлекторных стратегий формирует наше ложное Я и нашу временную личность. Таким образом мы оказываемся во власти не только своих травм, но и своих реакций на эти травмы.

Поскольку судьба не позволяет нам полностью раскрыться, нам приходится воспринимать себя через реактивное поведение, которое постепенно все больше отчуждает нас от самих себя. Результатом такого самоотчуждения является невроз. Единственное средство исцеления от невроза — неизбежное, как сам невроз, и предпочтительно бессознательное — заключается в обращении к тому, от чего невроз служит защитой. От какой проблемы мы уходим? Такая проблема существует всегда.

Что значит «справиться с тревогой»

Наша самая примитивная защита сводится к выбору «бей или беги». Обычно мы избегаем того, что нас подавляет. Мы знаем, что следует держаться подальше от тех, кто может причинить нам боль. «С глаз долой — из сердца вон». «То, чего ты не знаешь, не причинит тебе боли». Мы подавляем, забываем, расщепляем; проецируем свои болезненные комплексы на других. Мы можем десятилетиями находиться под властью своих диссоциированных комплексов, не осознавая их скрытой адской деятельности. Оказавшись в их власти, мы переходим к иной системе ценностей и действуем в соответствии с ней, бессознательно возвращаясь к обыденному сознанию, даже не заметив этого.

Во время диссоциативных состояний могут ежедневно вытесняться из сознания неприятные факты, не причиняя человеку особого вреда. Но диссоциация может оказаться и более глубокой; она может привести к амнезии или так называемому состоянию «фуги»: человек забывает о собственной идентичности и приписывает себе чужую биографию. Расстройство множественной личности (диссоциативное расстройство идентичности) в последние годы стало широко известно, поскольку страдающие им весьма заметные персоны были вовлечены в щепетильные судебные разбирательства, кроме того, этот вид расстройства стал яблоком раздора разных терапевтических сообществ.

При диссоциативном расстройстве идентичности Эго подвергается такому напору бессознательного, которого не могут выдержать его защиты; тогда автоматически происходит смещение психики к иной реальности. Юнг назвал это комплексом, «расщепляющим личность». Но в исключительных случаях такая часть психики может иметь биографию, совершенно неизвестную Эго, а также сопутствующее ей соматическое и аффективное состояние.

При наличии серьезной эмоциональной травмы любой человек пытается справиться с неприемлемо высоким для него уровнем тревоги, отчуждая от себя эту тревогу. Когда мы таким образом отстраняемся от тревоги, у нас появляется ощущение, что мы наблюдаем за собой со стороны. Иногда такой психологической дистанции и такого отчуждения вполне достаточно, чтобы выдержать страдание. Если же состояние отчуждения не связано с тревожным событием и становится слишком навязчивым, значит, мы имеем дело с патологией. Две других категории рефлекторной реакции следует назвать так: нарушение адаптации и расстройство личности. Нарушение адаптации, как правило, прямо связано с воздействием стресса; такие нарушения могут проявляться в виде избегания, перфекционизма как защиты от тре-вожного ощущения несовершенства или же целого спектра соматических и аффективных симптомов тревоги.

Чаще всего при снижении воздействия стресса и наступлении облегчения нарушение адаптации исчезает. В случае личностного расстройства человек почти всегда является жертвой серьезной травмы, в частности, физического, сексуального или эмоционального насилия. При насильственном вторжении в хрупкие границы детской психики, когда Эго не в состоянии справиться с подавляющим его эмоциональным напором, психика ребенка «замыкается». Как при аварийном выходе из программы при сбое компьютера, человек обрывает все связи, чтобы избежать болезненного для себя перенапряжения.

Повторяю: хотя при данной этиологии в реакции сохраняется логика, чувственная функция обычно бездействует. Такие люди часто ощущают жизнь с некоторого психологического отдаления, словно смотрят спектакль или фильм с собственным участием. Как правило, в их индивидуальной истории мало близких отношений, так как способность к проявлению эмпатии к другому человеку у них сильно нарушена, а близкие отношениях требуют эмоциональной вовлеченности. Так, паранойяльная личность, испытав «предательство» со стороны первичных объектов, матери и отца, будет постоянно искать и выявлять такое предательство, где только возможно.

Будучи запрограммированным на предательство, такой человек будет ненамеренно выбирать партнеров, бессознательно разыгрывающих подобный сценарий, или же партнеры сами будут прекращать отношения, так как подозрительность, контроль и недоверие паранойяльной личности вынудят их сделать это. Тем самым будет подтверждено главное убеждение паранойяльной личности: не привносить в отношения никакого доверия. Шизоидная личность склонна к организации сверхпрочной психологической защиты. Она уединяется от окружающих, позволяет своим чувствам проявляться лишь в очень узком диапазоне и по возможности избегает личных отношений.

Такая самозащита достигает своей цели, т. е. шизоидная личность защищает себя от возобновления болезненных переживаний, связанных с перенесенной в детстве травмой. Антисоциальная личность, которая тоже имеет раннюю детскую травму, считает, что находится во враждебном окружении, а значит, нужно как можно быстрее начать использовать врагов, пока они не начали использовать ее.

Предательство, совершенное по отношению к такому человеку в период раннего детства, обобщается и экстраполируется на все общество в целом. При этом прекращает действовать чувственная функция, и тогда человек практически не ощущает ни тревоги, ни угрызений совести, и бывшая жертва превращает в жертвы окружающих ее людей. Для личности с пограничным расстройством в основном характерна нестабильность объектных отношений из-за присущего ей нестабильного ощущения своего Я. Зачастую такой человек действует импульсивно, не обращая внимания на вред, причиняемый им окружающим; он страдает от резких перемен в настроении и постоянно угнетающего его ощущения эмоциональной опустошенности.

Повторяю, подавляющее воздействие тревоги в детском возрасте сформировало у него столь хрупкое ощущение Я, что практически не позволяет ему вести себя предсказуемо и последовательно. В основе истерической личности лежит неудовлетворенная детская потребность во внимании, любви и одобрении. Поэтому такой человек проявляет свое недовольство всякий раз, оказываясь на периферии всеобщего внимания; такая личность говорит и ведет себя так, чтобы привлечь к себе внимание, и испытывает ревность и ярость, как только начинает чувствовать хотя бы незначительное пренебрежение к себе.

Точно также нарциссическая личность вызывает подлинное ощущение боли у близких людей. Такой человек устраняет свою высокую тревогу, вызванную неуверенностью в себе, требуя от окружающих восхищения и одобрения и считая, что абсолютно правомерно получает от них такое специфическое лечение; сама же нарциссическая личность никогда не проявляет ни малейшей эмпатии к потребностям и страданиям окружающих. С такими людьми очень трудно установить близкие отношения из-за их потребности держать окружающих под постоянным контролем, но при всей внешней браваде их не покидает ощущение внутренней пустоты и отсутствия любви. Они могут поддерживать отношения лишь с зависимыми или созависимыми людьми, согласными постоянно находиться на орбите пустого нарциссического Эго.

«Зависимая» личность и личность, страдающая навязчивой одержимостью, по-видимому, относятся к противоположным полюсам на шкале неврозов. Первая устраняет избыточную тревогу, избегая принимать решения и заключать договоренности, унижаясь перед другими и отказываясь от достижения личностной целостности ради возможности собирать крохи с чужого стола. Ответной реакцией страдающей навязчивой одержимостью личности на неоднозначность жизни является усиление напряженного контроля, вызванное постоянной необходимостью справляться с импульсами тревоги. Внимание таких людей преимущественно сосредоточено на мельчайших подробностях, поэтому иногда они теряют общее представление о происходящем. Часто они становятся трудоголиками, слишком рациональными и очень скупыми на проявление эмоций и по отношению к себе, и по отношению к другим.

При личностных расстройствах сложнее всего проследить, как наносится вред хрупкой ранимой душе ребенка, очень юное Эго которого совершенно не способно осознать травматическое переживание и отключить жизненно важную чувственную функцию, помогающую взрослому человеку оценивать все внешние явления и адекватно на них реагировать. Тогда природная сущность человека сильно деформируется и он оказывается втиснутым в стратегию жизни, которая является для него патологической, а зачастую — и патологизирующей.

Весьма прискорбно, что такие люди редко приходят на терапию, где им обязательно придется пройти через конфронтацию с ужасными детскими переживаниями, от которых они защищаются изо всех сил. Когда человек, страдающий личностным расстройством, обращается за терапевтической помощью, его чрезвычайно трудно исцелить из-за его сопротивления, а иногда — из-за его неспособности к интериоризации. Способность человека по-настоящему признать, что он чувствует, и взять на себя ответственность за свои чувства — это первый признак того, что он сможет получить исцеление в терапии или в отношениях с другими людьми.

Повторяю: его просят сделать то, что ему кажется невозможным, — ощутить чрезвычайно сильную боль и стойко ее выдержать, не подавляя болезненных ощущений. В один прекрасный день может наступить исцеление не только благодаря определенной интерпретации или терапевтической интервенции, а в результате установления последовательных, продолжительных отношений с характерным для них проявлением такого заботливого внимания, которого человек не ощущал даже в глубоком детстве. Такое кардинальное изменение ощущения своего Я, восприятия Другого и рефлексивной связи между ними требует долгих лет терпеливой внутренней работы.

Хотя с точки зрения терапии понятие «личностные расстройства» вызывает самые большие разногласия, в данном случае задача терапии остается прежней: «пережить» и «преодолеть», высоко подняв голову, встретить тревогу и покончить с ее властью. Но очень нелегко выдержать эту первичную тревогу и пойти на риск, связанный с отделением от структуры своей личности, которая развивалась для того, чтобы просто выжить. Чем более подавляющим является первичное переживание, чем более серьезным оказывается ущерб, нанесенный Эго, тем более сложной и трудновыполнимой становится задача. У каждого из нас есть и стратегии управления тревогой, о которых говорилось выше, и соответствующие рефлекторные реакции на эту тревогу.

Дело лишь в том, какова психическая организация этих реакций. Чем более глубокими и рефлекторными являются эти структуры, тем крепче они держат нас у себя в плену. Проявление испуга становится нормальным и естественным. Ощущение тревоги, которая порождается нашей индивидуальной историей и от нее зависит, тоже нормально и естественно. Экзистенциальный страх, возникающий из-за хрупкости человеческого бытия, тоже вполне нормален и естественен. Вся разница лишь в уровне аффекта, а также в природе и последствиях наших реакций. Так как у каждого из нас развиваются рефлекторные реакции на эту тревогу, на глубоком и зачастую бессознательном уровне мы становимся пленниками собственной истории. А из-за того, что наша история и реакции на нее остаются жестко запрограммированными, независимо от уровня нашего осознания этой динамики, то волей-неволей мы способствуем периодическому повторению травматических страданий. «Куда б ни полетел, я окажусь в Аду; ведь Ад — я сам».

Есть существенная разница между нормальной тревожностью и тревогой, которая вцепилась в нас невротической мертвой хваткой. Полноценной жизни в окружающем мире присуще частое ощущение импульсов тревоги — такой жребий выпал на долю человека, обладающего чувственной сферой. С этой тревогой никогда не стоит шутить. Она становится психологической проблемой, если лишает нас возможности полноценно жить своей жизнью. И если она мешает реализации нашей жизненной стратегии, то превращается в моральную проблему. Так что же мы тревожимся?… Ведь мы по-прежнему стремимся жить полноценной жизнью.

Задумаемся над словами об эпитафии, которую написал себе Никое Казанцакис: «Я ничего не хочу. Я ничего не боюсь. Я свободен». Трудная, но достойная цель в жизни. Тревога — это цена билета на жизненное странствие; нет билета — нет странствия; нет странствия — нет жизни. Мы можем бежать от тревоги, сколько хватит сил, но это значит, что мы бежим от своей жизни, которая у нас одна. Как заметил Фрейд, задача терапии — помочь человеку перейти от невротических неудач к обычным жизненным неудачам; ведь есть же у нас побуждение повернуться лицом туда, куда мы не можем обратиться, выдержать то, что не в силах выдержать, назвать то, что нельзя выразить словами и что постоянно нас преследует. Повторяю: каждый день нам приходится выбирать между депрессией и тревогой.

Депрессия появляется вследствие травмы, обусловленной необходимостью индивидуации; тревога возникает при движении вперед, в неизвестность. Движение по пути, на котором мы испытываем тревогу, неизбежно, так как именно на этом пути у человека продолжает оставаться надежда, что он может стать личностью. Мой аналитик однажды сказал: «Вам следует превратить свои страхи в программу действия». Когда мы станем действовать в соответствии с этой программой, мы признаем свои тревоги и почувствуем себя лучше, ибо будем точно знать, что живем в ладу с самим собой. Мужество — это не отсутствие страха. Это ощущение того, что есть нечто более важное, чем то, что вызывает v нас страх. Например, задача индивидуации становится более важной, чем все, что нам мешает и тянет нас назад.

Достаточно интересно, что, прямо признав существование экзистенциального страха и осознав, что мы являемся хрупкими созданиями, цепляющимися за эту вращающуюся планету, падающую в бесконечном космосе и вместе с этим испытывающими благодарность за наше участие в этой великой круговерти, — мы делаем огромный шаг к свободе личности. Мы чего-то достигнем, получив возможность избавиться от тревоги, которая, как туман, мешает нашему движению вперед. И если, окутанные этим туманом, мы сможем рассмотреть наши страхи, то зачастую мы найдем их беспочвенными с точки зрения взрослого человека, хотя ребенка они ужасают. Например, если человек слишком боится конфликта и боится высказываться в присутствии других людей, ему следует разглядеть этот страх в тумане парализующей его тревоги.

Как правило, такие тревожные мысли будут превращаться в ранние детские страхи, например: «Им это не понравится» или «Они перестанут меня любить». Эти первичные страхи у ребенка были вполне реальными, но у нас, ставших взрослыми, ощущение может измениться. То, что человек способен осознать, на что он может прямо посмотреть и отнестись к этому как взрослый, освобождает его от бессознательной связи с прошлым. То, что мы по-настоящему ощущаем, важнее того, чего мы боимся. Именно так. Мы значим больше того, что внушает нам страх. Именно это означает мужество.

А сейчас моя дорогая внучка Рэчел Эрин, которая весит семь фунтов и девять унций, с круглыми щечками и взглядом, за который можно отдать жизнь, громко плачет, потому что хочет есть и хочет вернуться туда, куда она никогда не вернется, — этот человечек уже живет среди нас. Со своими круглыми щечками и глазками, за которые можно отдать жизнь, она начинает свое чудесное странствие, наполненное страхом, по пути, предназначенному ей судьбой. Насколько она — как и большинство из нас — сможет осуществить свое призвание, будет зависеть от того, какую часть жизни мы будем охвачены страхом, который был и остается нашим самым верным спутником.

Глава 8. НЕСКОЛЬКО СЛОВ О КОМПЛЕКСАХ

Прежде чем обсуждать терапевтическую работу с состояниями разных «душевных омутов», следует рассмотреть теорию комплексов Юнга.

Этой теме посвящено немало работ, поэтому мы не будем слишком подробно об этом говорить. Но в контексте этой книги идея комплексов, несомненно, является весьма важной. Если бы Юнг умер до 1912 г. (именно тогда он сформулировал теорию архетипов и ввел понятие коллективного бессознательного) то все равно он стал бы знаменитым, так как открыл существование комплексов.

Прежде чем назвать свой подход «аналитической психологией», — чтобы отличать его от «психоаналитического» подхода Фрейда, Юнг называл его «психологией комплексов» вследствие той важной роли, которую играли комплексы в созданной им модели психики. Фрейд в своих вводных лекциях по психоанализу похвалил Юнга и так называемую Цюрихскую школу за идею признания комплексов в качестве структурной основы сновидений.

К идее комплексов Юнг пришел, размышляя над результатами своих экспериментальных работ. Я отмечу две из них. Темой его диссертации было психиатрическое исследование женщины-медиума, сомнамбулические состояния которой приводили его в изумление[66]. Она была его дальней родственницей, и он верил в ее искренность. Но что тогда значили «голоса», которые вещали через нее? У нее не было ни психоза, ни галлюцинаций.

Хотя Юнг не исключал возможного появления призраков из потустороннего мира, он все же пришел к выводу что у женщины-медиума мог снизиться уровень контроля Эго над психикой, и когда ее психика находилась в лабильном состоянии, происходил диалог между разными частями ее личности. (Такие диалоги происходят у каждого из нас в состоянии сна.)Во-первых, в процессе исследования вербальных ассоциаций в начале XX в. в Цюрихской клинике Бурхгольцли Юнг обнаружил нарушение внимания даже в реакциях нормальных людей, наблюдая за вербальными ассоциациями на вербальные стимулы. Оказалось, что слово-стимул содержало аффективный заряд, который мог воздействовать на сознательные установки[67]. Спустя некоторое время Юнг создал модель человеческой психики с кластерами расщепленной энергии: он назвал их комплексами.

Сам по себе комплекс — это энергетически заряженная психическая структура. Эмоциональный заряд этой структуры может быть положительным, отрицательным или смешанным в зависимости от его воздействия на нашу жизнь. Комплексы формируются в течение нашей индивидуальной истории. Мы не можем избежать их формирования, так как не можем избежать своей истории. По существу, происходит следующее: если с нами произошло какое-то событие, то его след будет сохраняться где-то в глубине нашей психики. Чем более ранним оказывается переживание, тем более энергетически заряженным становится комплекс. Поэтому родительские комплексы вследствие высокой детской восприимчивости часто очень сильно влияют на нашу индивидуальную психологию.

Обычно мы не осознаем внешнего отыгрывания своих комплексов, так как, активизируясь, они приобретают власть над сознанием. Попытайтесь объяснить человеку, находящемуся во власти комплекса, что он им одержим. Он обязательно станет это отрицать, опираясь только на свое ощущение. Мы можем признать наличие комплексов лишь постфактум, когда их воздействие практически не вызывает сомнений. Мы можем признать их активизацию, почувствовав психосоматические симптомы, так как мощный эмоциональный заряд обязательно воздействует на тело. Ощущение похолодания конечностей, спазмов в горле, потеющих ладоней и т. п. — далеко не полный перечень признаков активизации расщепленного психического материала.

Во-вторых, мы можем узнать комплекс по аффектам, источником которых он является. Ощутив свой эмоциональный «заряд», мы можем объяснить это состояние сильным воздействием комплекса. И даже в этом случае работа, связанная с осознанием этого воздействия и снижением его влияния, зачастую занимает всю нашу жизнь.

Приведенная ниже диаграмма помогает получить представление о динамике комплекса. Когда мы погружаемся в состояние душевного омута и испытываем его негативное воздействие, наши реакции соответствуют определенной модели. Если нам приходится работать с состоянием душевного омута, чтобы избавиться от деспотической власти прошлого, то обязательно нужно понять этот процесс.

На диаграмме показаны три уровня психической реальности: сознательная жизнь во внешнем мире, личное бессознательное, представляющее собой всю «эмоциональную историю» конкретной личности, и архетипическая основа или коллективное бессознательное, где содержатся общечеловеческие склонности, потребности и типичные психические и поведенческие структуры, прошлые и настоящие.

Сфера личного бессознательного состоит из эмоционально заряженных кластеров, сформировавшихся в результате травматических переживаний. Если, например, вас однажды укусила собака, у вас возникает комплекс «укуса собаки» независимо от степени осознания этого комплекса. И даже если мы очень любим собак, которые дают нам много положительных эмоций, комплекс «укуса собаки» все равно присутствует и может констеллироваться (активизироваться) при возобновлении прошлого переживания или в похожей ситуации.

Эмоционально заряженные кластеры — это такие психологические «кнопки», которые доступны воздействию внешнего мира и на которые неожиданно может нажать любой человек в любое время. Чем сильнее вы сближаетесь с другим человеком, тем больше кнопок становится доступно для его воздействия, ибо все больше сокращается психологическая дистанция между вами, а наше состояние все больше напоминает состояние первичной близости, присущее детско-родительским отношениям.

Поэтому на близкие отношения человека неизбежно давит бремя прошлых травм и неоправданных ожиданий. Разумеется, такое давление обременяет наших партнеров, но, к сожалению, оно неизбежно.

Время от времени какое-то внешнее воздействие — случайная встреча, запах, звучащая по радио песня, лицо прохожего — может вызвать активизацию бессознательной энергии. Этот стимул сразу проходит через селективную призму восприятия, фильтрующую его через сито индивидуальной истории человека посредством ответа на внутренний вопрос: «Что я чувствовал тогда?» Внезапное воздействие стимула может быть совершенно уникальным, но психика представляет собой эмоционально заряженную индивидуальную историю, а значит, в ней начинается бессознательный поиск аналогов. Прибывая в другую страну, мы пытаемся обнаружить знакомые нам слова и привычную для нас манеру поведения, чтобы снизить свою тревогу в незнакомой нам обстановке. Рефлекторная реакция в данный момент времени по аналогии с прошлым может вызвать серьезные проблемы и в привычном, и в новом социально-культурном окружении.

Как считали древние греки, человек часто совершает выбор, имеющий плачевные последствия для него и для окружающих в связи с ущербностью его hamartia-собственного взгляда на мир. Гамарция — это некая селективная психическая призма, через которую мы феноменологически «считываем» картину мира. Эта призма включает опыт, накопленный в родительской семье, культурный контекст и индивидуальные травмы и создает искаженную картину мира. Призма — это фильтр, через который мы воспринимаем себя и других и видим основу повторяющихся аналогичных выборов. Несомненно, мы всегда будем смотреть на жизнь односторонне, пока не осознаем узости наших взглядов и не расширим свой кругозор.

Эмоционально заряженные индивидуальные комплексы воздействуют на всю человеческую психику и возбуждают первичные эмоции, которые мы никогда не сможем ассимилировать. Эта недоступная анализу история психики включает все эмоции, которые не может обработать детская психика. Конечно же, возможность восприятия мира взрослым человеком значительно превосходит возможности детского восприятия, но даже взрослый может быть подавлен мощным потоком ежедневных ощущений. В таком случае индивидуальные комплексы могут послужить уникальным связующим звеном с архетипическим опытом всего человечества. Например, наше ощущение матери или отца становится связующим звеном с внешним миром и сохраняется в нашей психике в виде эмоционально заряженных комплексов, которые впоследствии активизируют архетипические уровни психики. Основные эмоции в этих первичных переживаниях связаны с травматическим воздействием внешнего подавления ребенка или, наоборот, с его ощущением покинутости. У нас появляется очень высокая чувствительность — гораздо выше, чем у отца и матери, — и очень глубокое восприятие того, насколько заботливым или враждебным в своей основе оказывается окружающий нас мир. Любой комплекс, следовательно, уходит своими корнями к основам самого Бытия. При активизации нашего индивидуального материала возникают волны, которые вступают в резонанс с общей природной энергией.

Активизация негативно заряженных комплексов и их резонанс с внезапными явлениями природы всегда вызывает тревогу и страх независимо от их осознания в данный момент. Тревога и страх вызывают у нас ощущение дискомфорта и приводят нас в замешательство; в таких случаях мы рефлекторно стремимся избавиться от этих негативных ощущений. Диапазон средств для осуществления этой цели достаточно широк: от прямого конфликта до скрытого избегания, от разобщенности и отрицания до навязчивого проявления заботы и созависимости. В течение жизни мы можем использовать различные возможности, и через какое-то время у нас развиваются определенная стратегия поведения и реакции на ситуации стресса. Неожиданно для себя мы попадаем в плен к своей истории, иными словами, в плен к самим себе.

Цепь психологических комплексов напоминает электрическую цепь. Щелчок выключателя — и сразу зажигается свет. Точно так же при воздействии стимула историческая призма осуществляет селекцию материала, активизируется архетипическое содержание, возникает страх и в конце цепи проявляется реактивное паллиативное поведение: все эти процессы могут длиться доли секунды. Не успевая осознать происходящее, мы оказываемся не в настоящем, а попадаем в длинные коридоры своей истории, в область наших первых воспоминаний и даже за ее пределы, и, наверное, единственное, что все мы ощущаем, — это внезапный трепет.

Мы так гордимся своим сознанием и своей зрелостью. Одна мысль о том, что значительная часть нашей жизни проходит под воздействием автономных исторически сформировавшихся психических структур, скрытых так глубоко, что мы даже не догадываемся об их существовании и их воздействии на наше поведение, вызывает ощущение дискомфорта. Но само по себе наличие комплексов не может полностью объяснить сложную природу человеческих отношений, причины, побуждающие нас вести себя по-своему, и беспорядок, присущий окружающему нас миру.

Мы никогда не сможем до конца узнать, какие исторически обусловленные силы формируют нашу личность и направляют нашу деятельность. Даже комплексы, которые мы пытаемся осознать, часто сопротивляются нашим усилиям их превозмочь. Эта невидимая цепь ушла настолько глубоко, что фактически она стала частью нашей «материнской платы» и даже смена «жесткого диска» не поможет избежать заранее запрограммированной реакции. Работа с комплексом в чем-то напоминает попытку освободить старую лошадь, вращающую мельничное колесо. Всю свою жизнь, круг за крутом и день за днем, она изо всех сил вращала тяжелый мельничный жернов. Мы ее распрягли, прочли ей декларацию о правах трудящихся, а проснувшись на следующее утро, увидели, как эта старая кляча снова ковыляет по той же колее.

Мне вспоминается мой пациент Патрик, который вырос под влиянием матери, постоянно вторгавшейся в его эмоциональную жизнь. Она руководила им постоянно, подавляла его эмоционально и мешала его естественному развитию. Патрику удалось «ускользнуть» из-под ее власти, когда он женился на женщине, очень похожей на его мать. Прошло десять лет, жизнь Патрика совсем не отличалась от прежней — жена пресекала каждый его самостоятельный поступок. Он не отваживался иметь свое мнение, не делал ни одного шага, предварительно не получив разрешения жены. Разговаривал он только о кастрюлях и сковородках.

В течение всей своей жизни Патрик страдал депрессией, от которой на протяжении ряда лет пытался избавиться, употребляя алкоголь. К тому же, как это ни парадоксально, в течение многих лет у Патрика была любовница в другом городе, в трех часах езды от его дома. Время от времени он садился в машину и навещал ее, но вряд ли получал удовольствие от свиданий с ней, так как его преследовало страшное чувство вины и жуткий страх, что жена обо всем узнает. Подобно кляче, работающей на мельнице, он уныло ковылял по замкнутому кругу своей депрессии. У Патрика был сильно заряженный материнский комплекс, «величиной с дом». Он мог либо полностью подчиняться этому комплексу, либо, дрожа от страха, тайно действовать ему вопреки. Он не смог приложить усилия, которые требовались для преодоления комплекса, героические усилия, чтобы, пройдя через мучительные страдания, начать жить своей собственной жизнью.

Как нам выйти за пределы своей индивидуальной истории и преодолеть запрограммированные модели поведения, чтобы стать такими, какие мы есть, а не быть интериоризацией того, что с нами происходит? Мы никогда не сможем выйти за границы прошлого, пока не сможем выдержать страдания и сказать: «Я — не то, что со мной случилось, а тот, кем я стал по своему выбору». Как нам миновать водовороты, ни разу не погрузившись в глубины омута, не воспроизводя свое прошлое и не причиняя себе травм даже в будущем, — обо всем этом пойдет речь в следующей главе.

Глава 9. ЧТО ТАКОЕ «ПРЕОДОЛЕТЬ» И «ПЕРЕЖИТЬ»

Вникни в свои мысли и чувства… там живет всемогущий властелин, неизвестный мудрец, имя которому — самость.

Фридрих Ницше

Истина всегда там, где труднее.

Фридрих Ницше. «Преображение» человека

Если пересечь границу между Северной Каролиной и Вирджинией, можно попасть на трассу, проходящую вдоль большой болотистой низины, которая носит довольно звучное название: «Великая Непроходимая Топь»; местные жители называют ее короче — просто «Большая Топь». Довольно интересно ехать на машине по скоростной трассе, проложенной через трясину, источающую миазмы, но ни один человек, по крайне мере, из моих знакомых, не захотел остановиться на обочине. Некоторые читатели этой книги, наверное, подумают: «Да, но как же нам избежать этой трясины?» Прекрасно понимая суть этого вопроса, я призываю читателей вернуться к началу книги и прочитать ее заново.

Дело в том, что когда нас затягивает в эту трясину, а время от времени это происходит, мы фактически лишены выбора. Нам хотелось бы верить, что при нравственной и честной жизни нас обязательно ждет спасение. Но вспомним Иова и послание Екклезиаста. Нет морального договора, который мы могли бы заключить с Вселенной. Мы, «исполнители»[68], можем вписать в этот договор все свои тайные надежды и чаяния, но «заказчик» отказывается подписываться под этими тайными помыслами. Мы можем также думать о том, что, честно и тщательно проанализировав нашу жизнь, мы покорим высокую вершину и построим на ней замок. Однако мы убеждаемся в тщетности наших героических усилий и, несмотря на них, скатываемся вниз, в хорошо знакомую нам трясину. Великие ритмы природы, смена времен года, приливы и отливы, судьба и рок, а также ритмичные изменения, происходящие в нашей психике, — все это влияет на нас гораздо больше, чем усилия воли.

Психологическое развитие действительно может дать определенный инсайт, некую коррекцию поведения, а иногда — и мудрость. Но осознание происходит гораздо скорее при периодическом погружении в трясину, а затем — в процессе работы над собой, когда мы увидим, что лишь выстрадав испытания, посланные нам жизнью, мы можем обнаружить смысл, скрытый в глубине трясины. Но, конечно же, самый серьезный ущерб, который мы можем себе причинить, — это приговорить себя остаться в глубине омута, будто пребывание там имеет для нас первостепенное значение, словно мы знаем, что нам с ним делать.

Пребывая в состоянии тревоги, я могу еще больше ее усилить, если стану строго себя осуждать или, что еще хуже, заражать своей тревогой окружающих, делясь с ними мрачными предчувствиями и обвиняя себя во всех грехах. Человек, идентифицирующийся со своей травмой, продолжает пребывать в состоянии тупика: «Я человек неполноценный, так как испытываю приступы тревоги. Так всегда было и будет. Я ни на что не годен, и у меня нет никакой надежды на исцеление».

Подобные мысли очень характерны для детства, — настолько легко нас может уязвить мнение окружающих, а потому в любом из нас глубоко сидит эта заноза — «мысль о зависимости». Став взрослыми, мы вынуждены осознать, что такие состояния наступают независимо от нашей воли или сознательных намерений, что они преходящи и совершенно неизбежны. А главное, что их можно «держать при себе» и вместе с тем преуспевать в жизни. Если я испытываю тревогу, значит, я испытываю тревогу. Я по-прежнему живу своей жизнью, решаю свои задачи. Уолт Уитмен сказал: «Разве я себе противоречу? Хорошо, я себе противоречу. Значит, я такой сложный и разносторонний»[69]. И так считаем мы все.

Чем скорее у меня сформируется такое убеждение, тем меньше я причиню ущерба своему ощущению Я. Многие люди чувствуют свою «особость» из-за того, что они пережили в глубине омута, не подозревая о том, что их соседи пережили нечто подобное. Некоторое время спустя, внутренне смирившись со своим периодическим погружением в «глубоководный мир», мы сможем расширить мир своей души и охватить полярности жизни; это и называется мудростью. Мудрость приходит через ассимиляцию страданий, которая развивает личность и создает простор для человеческой души.

В описании комплексов, которое приведено выше, отмечалось, что их можно сравнить с поведением людей с расщепленной психикой, а также с психосоматическими состояниями, обусловленными расщеплением индивидуальной истории человека и содержащими аффективную энергию, которая в любой момент может вылиться в бессознательное, рефлекторное поведение. Можно немало огорчиться, увидев, как много наших мыслей и поступков обусловлено нашим ранним развитием и не подконтрольно нашему сознанию. Осознавая такие внутренние проблемы, жить непросто. Как старая кляча на мельнице, освобожденная от хомута, мы по-прежнему будем тоскливо и безостановочно брести по кругу. Различие между нами и ломовой лошадью заключается в нашей способности к воображению. Как мы уже видели, каждому комплексу свойственно расщепленное мировоззрение (Weltanschauung). Мы обретаем его, находясь во власти комплекса, т. е. под воздействием активизированного энергетического кластера. Это мировоззрение определяется нашим прошлым; оно всегда ограничено первичными травматическими отношениями и побуждает нас видеть мир в искаженном виде. Рабочая кляча продолжает брести по кругу, ибо не может избежать ограничений, порожденных ее прошлым, не в состоянии порвать эту связь. Ее воображаемые ограничения — это ее рок, а ее рок ограничивает ее призвание. Так же и мы, ограниченные своими комплексами, постоянно воспроизводим свои прошлые модели поведения, пока максимально не расширим свой кругозор и не «преобразим» себя.

Вот что пишет Ницше в книге «Так говорил Заратустра»: Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, — канат над пропастью. Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращенный назад, опасны страх и остановка. В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель[70].

«Животное» у нас внутри — это ломовая лошадь инстинкта и слепого подчинения внешним обстоятельствам. «Сверхчеловек» — метафора развитой личности, которую использует Ницше, метафора вышедшей на простор души, преодолевшей все ограничения, наложенные на нее природой или индивидуальной историей. Парадоксально, что мы являемся одновременно и натянутым канатом, и пропастью. Пропасть — это, с одной стороны, — наш все поглощающий экзистенциальный страх, а с другой, — ужасная свобода, которую мы воплощаем. Свобода «ужасна», так как внушает нам страх перед началом нашего странствия. Поэт Антонио Мачадо сказал об этом так:

Есть всего четыре вещи,

Которые бесполезны в открытом море:

Руль, якорь, весла —

И страх пойти ко дну[71].

Наверное, ужасно идти по канату над пропастью, но мы находимся именно там, а потому у нас нет времени посмотреть вниз и отпрянуть назад или же остановиться на полпути. Ступив на канат над пропастью, мы вышли в запредельное, хотим мы того или нет. Мы уже оказались там.

Как заметил Паскаль, поздно решать, надо плыть нам или нет, если шхуна уже мчится на всех парусах[72].

Балансирование на канате над пропастью, о котором пишет Ницше, — это аналог того «преодоления», которое я имею в виду. «Преодолеть» — это не только оказаться в «подвешенном состоянии» и вдыхать гнилой воздух болота, хотя это тоже возможно; это значит раскрыть свою личность, идентифицируясь с задачей, скрытой в каждом состоянии омута. Рассматривая человека как «дерзающего», Ницше имеет в виду обновленное ощущение Я, преодолевшего обусловленные прошлым границы. Рассматривая человека как «погружающегося в глубину», он имеет в виду, что через отмирание ограничений прежнего мировоззрения мы освобождаемся от колеса Иксиона.

Ницше стремился освободиться от ограничений западной культуры и видел это освобождение в радикальном обновлении человеческой личности. Прежде всего это обновление необходимо для того, чтобы человек мог выдержать напор эмоциональной энергии, накопившейся в его жизни. Позади осталась предопределенность, ограниченное мировоззрение, в полной власти которого находимся все мы. Перед нами открывается ужасный путь к свободе — натянутый над пропастью канат. С другой стороны пропасти — простор человеческой души, включающий динамику личной истории, но эта история уже не предопределяет нашу жизнь. Тот канат, на котором мы балансируем, трепеща от ужаса, был создан семейной и культурной традицией. Наше образование, исследование мира, представление об окружающих, а также опыт, накопленный вследствие собственных ошибок, заставляет нас двигаться дальше. Так мы оказались над пропастью, над самой ее серединой, на равном расстоянии от начала и конца пути.

Что тогда значит тот отрезок каната над пропастью, который нам еще предстоит пройти? Это — функция воображения, энергия, необходимая для «преображения» человека: чем длиннее пройденный нами путь, тем больше энергия.

Повторяю: никто не может стать свободным, пока не скажет себе: «Я — не то, что со мной случилось а тот, кем я стал по своему выбору». «Я — это не мои роли а мой собственный жизненный путь». «Я — это не мой ограниченный опыт, а мои творческие возможности». Такие усилия во время «преображения» не помогут нам полностью избавиться от трясины, зато мы будем в ней меньше вязнуть.

Способность к образному мышлению является для нас решающей, так как в образах сосредоточена энергия. В какой-то степени можно утверждать, что сам комплекс представляет собой имаго, энергетически заряженный образ. Активизируясь, этот энергетический кластер создает наш образ — на соответствующем «фоне» и с характерными для нас реакциями. Такие имаго существуют у нас в теле, в таких соматических состояниях, в которых отражается и полученная эмоциональная травма, и ответный протест. Они содержатся в нашей бессознательной жизни — в этом можно убедиться, изучая материал сновидений, фантазий и активного воображения. Психическая энергия невидима, но психика находит свое воплощение в образах. Следовательно, можно сделать вывод, что комплексы — это исторически сложившиеся имаго, которые, оставаясь неосознанными, оказывают на нас регрессивное воздействие, способствуя проявлению весьма ограниченной совокупности образов. Работа инсайта, страданий, процесса индивидуации направлена на развитие таких психических структур и образов, которые планируют и одухотворяют нашу жизнь независимо от наших сознательных намерений.

Примеры ограничений, обусловленных индивидуальной историей человека, а также опасных навязчивых повторений и настойчивой потребности в развитии воображаемого Я можно найти в следующем клиническом случае. Роберт, сорокапятилетний бизнес-администратор, вырос в семье с нарциссической матерью и безвольным отцом, пример которого определил для Роберта его цель в жизни — заботиться о женщине, страдающей от болезни.

К тому же в детстве Роберт перенес тяжелую операцию на позвоночнике. И пример его отца, и хирургическая операция заставили его ощутить свое полное бессилие перед действием неких могущественных сил. Он не только не мог сделать выбор; он был вдвойне запрограммирован на то, чтобы жить для Другого. Метафорой его восприятия жизни, часто им употребляемой, был образ больничной палаты. Он женился на женщине, имеющей врожденное заболевание, и был вынужден о ней заботиться во время приступов ее болезни. Отношение, которое на первый взгляд можно было принять за сочувствие, на самом деле было пассивной реакцией на внешнее воздействие. Такая реакция была сформирована его индивидуальной историей под воздействием постоянного чувства вины.

В среднем возрасте у Роберта началась серьезная депрессия, отбиравшая у него все силы. Как нам известно, интрапсихическая депрессия свидетельствует о наличии части личности, которая вытесняется в бессознательное и вызывает боль. Всю свою жизнь Роберт подавлял все свои чувства, радость и вдохновение и фактически постоянно пребывал в состоянии «внутренней депрессии». Медленно и не испытывая никаких романтических чувств, он втянулся в любовные отношения с одной сотрудницей, и этот роман повлек за собой неблагоприятные последствия. Роберту пришлось уйти с работы, и это травматическое событие вскоре привело его и к уходу из семьи. Самую острую боль в конце его семейной жизни вызвал бессознательный разрыв его внутреннего договора с матерью, одобренного отцом, — постоянно заботиться о больной жене. Наверное, развод стал для Роберта единственным средством, которое позволило ему расстаться с комплексом, сформировавшимся в раннем детстве.

Через некоторое время, которое ушло на болезненное приспособление к новой жизни, на трудоустройство, на переживание материального кризиса и вины за свой неудачный брак, Роберт вступил в связь с другой женщиной. Теперь будущее казалось ему не таким мрачным и не столь обремененным грузом прошлого. При этом совершенно неожиданно для себя Роберт вновь ощутил возвращение прежней депрессии, которая на время ослабла, но совсем не отступила. Он чувствовал себя уставшим, утратившим надежду начать все снова, а какое-то время спустя поссорился со своей новой подругой, обиделся на нее и решил расстаться и с ней. Оказалось, что мироощущение, связанное с материнско-отцовским имаго и с его детским бессилием накануне операции, оставались жестко встроенными в психическую структуру Роберта. Вскоре он вступил в близкие отношения с новой подругой, в которых проявлял пассивно-агрессивное поведение, присущее его отцу в отношениях с подавлявшей его женой, — теперь такое поведение стало воспроизводиться как стратегия человека, ощущающего себя бессильным принимать жизнь такой, какая она есть. Его недовольство новой подругой, по-видимому, выбило его из колеи и заставило проститься с надеждами на начало новой жизни. Таким образом, Роберт вновь оказался в прежней трясине, охватившей его профессиональную деятельность, его отношение к женщинам и к самому себе. Иначе говоря, в любой сфере жизни мы сталкиваемся со своими комплексами, ибо они всегда остаются с нами. «Куда б ни полетел, я окажусь в Аду; ведь Ад — я сам».

Как раз в это время Роберт начал терапию. Он чувствовал безнадежность и бессилие, которые, в сущности, были обусловлены его первичным комплексом. Потребовалось время, чтобы он признал свой реактивный перенос материнской власти, которую испытывал в детстве, на свою новую подругу. Это осознание снова вызвало у него депрессию, он снова стал обидчивым и пассивно-агрессивным. А кто бы вел себя иначе, если бы попал в то же самое болото? И у Роберта существовал перенос своего бессилия испуганного ребенка на решение мучительной задачи своего возвращения в деловой мир.

В то время, когда Роберт потерял всякую надежду, ему приснился следующий сон: Я вместе с N (своей подругой). Здесь есть два небольших озерца: одно чистое, другое мутное. Я плаваю во втором. Стоящий поблизости рыбак вытаскивает из мутной воды пять форелей. Я вхожу в мутный пруд и сразу начинаю тонуть, словно меня затягивает в водоворот. Я опускаюсь на глубину шесть футов, затем опрокидываюсь на спину и раскидываю руки в стороны, чтобы не пойти ко дну. Тогда я перестал погружаться и затаил дыхание, ощущая силу, которая тянула меня в глубину омута.

Так как тема этого сновидения — погружение в омут и трясину, она позволяет увидеть полную клиническую картину. В тот момент, когда Роберт старался не утонуть, у него возникло ощущение человека, «ступающего по воде».

Размышляя над образами своего сновидения, Роберт пришел к весьма ценным ассоциациям. Он ходил на рыбалку с отцом и сохранил о ней приятные воспоминания, которые стали связующим звеном в его переживаниях. Он никогда не видел, чтобы в таких грязных прудах водилась форель, так как эта рыба живет в чистой проточной воде; но в его сне рыбак вытаскивал форель именно из грязного пруда. Роберт перенес свой Ад в свои новые отношения. N присутствовала в сновидении, но он не мог к ней приблизиться, а она, в свою очередь, не могла ему помочь разрешить его противоречия. Один пруд был чистым — символ здоровой, исцеляющей встречи с бессознательным, — но в это время Роберт едва не утонул в другом. Его поза, которая у него ассоциировалась с распятием, напомнила ему время пребывания в больничной палате в тугом гипсовом корсете. У него возникла ассоциация с тем самым моментом, когда ему должны были поставить капельницу, пока он в ужасе ожидал, когда его повезут на операцию. Роберт боялся утонуть в этом пруду и еле-еле сохранял равновесие.

Сновидение Роберта — превосходная иллюстрация воздействия первичного комплекса на актуальное состояние человека. Оказавшись перед выбором, он обнаружил, что находится во власти своей старой модели поведения. Он не мог изменить свою жизнь из-за своего ограниченного воображения. Он хотел, чтобы N пришла к нему на помощь и спасла его, но этого не произошло. (Если бы в реальной жизни она это сделала, то обязательно оказалась бы в роли матери, а это было бы совсем не лучшим вариантом; Роберт должен был спасти себя сам.)

По существу, и во сне, и в жизни перед Робертом возникла альтернатива: либо медленно погружаться в трясину, пока не угаснет его дух, либо изо все сил стремиться на поверхность. Более того, в сновидении присутствует образ, символизирующий маскулинную энергию, с которым связан совершенно иной путь к спасению, — этот образ возвращает Роберта к его потребности в поддержке отца. Рыбак может войти в воду и при этом уверенно стоять на дне. Он может извлекать из глубины пруда жизненно важные объекты — рыбу, которой можно питаться, поддерживая свою жизнь. Интересно, что мудрый создатель сновидения знал, что даже в этом гиблом омуте можно поймать живую форель, но это могут сделать те, кто не сидит сложа руки.

Роберт считал, что в этом сне рыболов мог бы достать его на шестифутовой глубине (которая напоминала ему пребывание в могиле на глубине шесть футов) и вытащить его наверх. Но образ мужчины-рыбака символизировал лишь возможность спасения. Роберту следовало приложить усилия, чтобы до него добраться, иначе говоря, превратиться из пассивного, парализованного ужасом, тонущего ребенка в пловца, который может установить контакт со своим внутренним рыбаком, символическим воплощением маскулинности, способным самостоятельно выбраться из болота и избавиться от Иксионовых навязчивых повторений, характерных для поведения его отца. Роберту следовало проделать эту работу, переосмыслить ощущение своего Я и перекинуть через пропасть, имеющуюся внутри каждого из нас, канат нашего мужественного воображения.

Если у нас внутри существует Ад, который мы создаем вследствие навязчивой одержимости, значит, у нас внутри должен находится и Властелин «мира мертвых». Когда Апостол Павел сказал, что он знает добро, но не делает добро, встает вопрос: почему? Христиане могли бы сказать, что мы тяготеем к греху, что мы всегда совершаем худший выбор из-за своего упрямства. Платон и его последователи, богословы XVIII в., а также многие либеральные реформаторы ХIХ-ХХ вв. считали, что мы не делаем добра из-за своего невежества. Если бы мы были более образованы и более сознательны, считают они, то обязательно выбрали бы добро.

Другие мыслители, начиная с Ницше и Достоевского и кончая аналитическими психологами, изучают неподконтрольную Эго энергию Тени, которая может соблазнить Эго и вступить с ним в сговор. Иначе говоря, «хорошие» помыслы могут иметь плачевные последствия, или благими намерениями вымощена дорога в Ад.

В Дахау висел огромный плакат, на котором было написано: «Эта дорога к свободе. Ее указатели: Покорность, Усердие, Порядок, Чистота, Мудрость, Искренность, а также Дух Самопожертвования и Патриотизм». Поражает способность людей выворачивать наизнанку любые добродетели для достижения любой цели. Что же за дьявол находится у нас внутри, если он творит зло во имя добра? Исходя из своих функций, дьявол, которого мы ищем, находится у нас внутри: мы везде его носим, а он проявляется в каждом нашем поступке. Этот дьявол — воплощение автономии нашей истории. Юнг заметил, что мы «так же одержимы своей патологией, как были одержимы все ведьмы и охотники на ведьм времен мрачного средневековья. Тогда говорили о дьяволе, сегодня мы называем его неврозом»[73]. То, что случалось с нами, то, как мы интерпретировали свое ощущение и, осознавая, интериоризировали его, теперь укоренилось у нас внутри и воспроизводит постоянно обновляющийся Ад.

«Ведь сам я — Ад». Пока дьявол остается неизвестным, беспрепятственно верша свои дела в бессознательном, мы будем с ним заодно. Такая сила стала действовать внутри Роберта, навсегда привязав его к матери и к ребенку в гипсовом корсете, тем самым предопределяя его отношения с окружающими. Он не мог прийти к себе, пока не смог узнать и назвать имя своего дьявола, постоянно с ним сталкиваясь в своей борьбе за более полный образ своего Я, в борьбе, продолжавшейся всю жизнь. Именно этот смысл заложен в изречении апостола Павла, когда тот писал в Деяниях Апостолов (26:18), что задача состоит в том, чтобы «Открыть глаза им, чтобы они обратились от тьмы к свету и от власти сатаны к Богу, и верою в Меня получили отпущение грехов и жребий с освещенными». Этот же смысл заложен в следующей цитате из книги Сатиша Кумара:

Разум — очень ненадежное средство. Находясь под контролем, он приносит огромную пользу. Но если контроль над ним утерян, появляются серьезные проблемы. Он превращается в мощный механизм, который порождает миллионы и миллионы проблем, не имея на то никаких оснований! Получается, что сначала мы создаем проблемы, а затем становимся их жертвами. Такова суть борьбы, которую поневоле порождает разум… У меня есть свой собственный ад, источник моих проблем[74].

Только человек, достигший определенного уровня зрелости, может признать наличие противоречия, которое заключается в том, что он стал врагом самому себе. По крайней мере, только в среднем возрасте он может осознать необъятность этой возможности. Человеку следует сделать проекции во внешний мир — карьера, отношения с окружающими, социальные роли, — и выстрадать их несовершенство. Ему придется совершить немало ошибок, чтобы увидеть проявление определенной модели своего поведения; ему следует обрести такую силу Эго, чтобы отважиться взглянуть внутрь себя и сделать собственный выбор. Только тогда у него хватит опыта и мужества, чтобы выбирать, различать и преодолевать бессознательные причинные связи, чтобы совершить прорыв к новой жизни.

Хотя человек должен достичь среднего возраста, чтобы достаточно выстрадать и достаточно созреть для вполне сознательных действий, психологический средний возраст неравен реальному физическому возрасту. Человек вступает в конфронтацию со своей индивидуальной историей тогда, когда не может уже этого избежать.

Джулия долго оставалась вдовой и очень болезненно возвращалась к жизни после потери своего спутника. Но гораздо сильнее ее глубокой печали на нее давила задача, связанная с утверждением чувства собственного достоинства и поиском мудрого отношения к жизни. В прошлом Джулия научилась отказываться от своего мнения, если оно не совпадало с мнением ее всемогущего и всезнающего отца. Она искала мужа, обладавшего высоким авторитетом и, наконец, вышла замуж за такого мужчину. Когда ее отец и ее муж ушли из жизни, Джулия ощутила себя покинутой не только этими признанными «авторитетами»; она чувствовала, будто от нее отвернулся весь мир, который стал ей казаться чуждым и враждебным. Кроме того, ей пришлось обратить внимание на свое неизбежное старение, ухудшение здоровья — на призраки своей смертности.

Ее терапия состояла в постепенном оказании ей психологической поддержки и развитии у нее более философского отношения к Вселенной. Под «философским отношением» я имею в виду не когнитивную структуру и даже не религиозную веру — они имеют самостоятельную ценность, — а эмоциональную раскрепощенность. В жизни Джулии доминировал отцовский комплекс. При всей ее внешней мягкости этот комплекс мешал наступлению ее психологической зрелости. Ощущение Я зрелого человека несоизмеримо с ощущением Я маленькой девочки, которая постоянно испытывает потребность в одобрении и защите Папочки. Джулия воплощала в себе пропасть и одновременно — натянутый канат. Вскоре после окончания анализа Джулии приснился сон. Рассказав мне его содержание, Джулия добавила, что сон звучит так, будто она его придумала, но она изложила только то, что ей приснилось.

Я возвращаюсь с прогулки. Обернувшись налево, я вижу очень привлекательный ландшафт из известняка или белого камня. Здесь есть белокаменные горы, белокаменные дороги и даже дома сложены из брусков, внешне напоминающих известняк, как дома в Пуэбло. Это не фешенебельные особняки, но и не трущобы. Кажется, что здесь нет жизни; нет ни зелени, ни разнообразия цветов.

По пути я замечаю, что дорога, по которой я иду, — главная улица города. Я подхожу к выставке: это ярмарка или рынок, где продается все, что угодно… Все присутствующие дружески ко мне относятся и охотно вступают со мной в беседу. Здесь же кресло, на котором сидит огромная собака. Вероятно, она горюет, потеряв своего хозяина; она очень рада, что мы обратили на нее внимание.

Мне кажется, что это белокаменное окружение и ярмарка противостоят всему человеческому. Ярмарка у меня вызвала много эмоций, но все они преходящи. Белый камень, наверное, останется навсегда, но он не несет в себе такого эмоционального заряда, как собака или какие-то исторические реликвии.

Эмоционально окрашенная реакция Джулии на сновидение поражала своим совершенным спокойствием и безусловным принятием. Она чувствовала, что это был «философский» сон, — и судила она не столько по тому, что он ей «сказал», сколько по тому, что он ей «открыл», что она по-новому пережила и в себя впитала. Она быстро осознала существующие во сне полярности, вечный белокаменный город и кипучую ярмарку жизни, которую Иетс назвал «бурлящей клоакой человеческих чувств»[75]. Скрываясь от своего странствия под мощным и надежным прикрытием папы и мужа, она не жила своей полной жизнью и не рискнула перейти пропасть.

Сон Джулии включает противоположности. Быть в потоке жизни — значит страдать от присущих ей потерь, бродить по ее топким болотам, чтобы обрести величайшую мудрость, позволяющую видеть и саму жизнь, и то, что выходит за ее границы. Казалось, что после этого сна Джулия изменилась; сон дал ей значительно больше, чем общее представление о жизни. Мудрость этой душевной деятельности, внесшей в сновидение напряжение противоположностей, позволила Джулии отойти от прежней жизненной парадигмы и открыть для себя новые, более широкие возможности. Вследствие развития образного представления о своем Я стали значительно богаче возможности ее выбора. Она по-прежнему испытывала печаль и страх и переживала потерю, но теперь она знала, что ее потеря — это не конец: за ней находится белокаменный город.

Незнакомый Джулии поэт Райнер Мария Рильке написал стихотворение о потере, о «белокаменном городе», который появился в его воображении, и об ощущении, которое вызвал этот образ:

Ни звука в ответ,

простор беспросветный.

Звезды моей нет,

все поиски тщетны.

Тысячи лет мертва

звезда моя. Слышу слова

в проплывшем челне,

жуткие были;

дома часы на стене

пробили.

Туда я вернусь?

Из сердца вон я рванусь,

чтобы молиться,

пока небо длится.

Но одна из всех звезд

сохраниться должна.

Думаю, знаю,

где эта одна

звезда; и во мраке бел

этот город, который цел

в небе на самом конце луча…[76]

Посреди притоков и оттоков жизненной энергии всегда исчезающее видение белокаменного города посещает лишь тех, кто «преодолел» вязкую топь потерь.

К тем, кто ее «преодолел», приходит такое невыразимое ощущение сладости, которое человек, корчась в адских муках, не может себе даже представить. Я сразу вспомнил Эдипа в Колоне, Йетса в конце жизни и собственный сон, который предшествовал исцелению[77]. Говорят, что на девяностом году жизни Софокл вернулся к теме Эдипа, трагической истории о жизни человека, который, не ведая, что творит, навлек проклятье на себя и на своих потомков. Когда наступила катастрофа, приговоренный к изгнанию Эдип долгие годы провел в одиночестве и раскаянии. Эти страдания сделали его кротким и смиренным по отношению к богам, и, придя умирать в Колон, он получает от богов прощение и благословение. И тогда слепой, но искупивший свою вину Эдип, который «пережил» и «преодолел», может сказать: «Страданье и скитанье без предела довольным жизнью сделали меня»[78]. А старый и больной Йетс, вспоминая изломы своей жизни, в 1929 г. приходит к такому выводу: Нам нужно петь и смеяться,

На нас нисходит отовсюду благодать,

И все благословенно, что мы видим[79].

Ни один молодой человек не может написать такие строки. Для этого нужно ждать десятилетия и, поставив свою жизнь на карту, встретиться с испытаниями и их преодолеть. Приведенные выше строки завершают длинный текст, в котором Йетс признает все поражения, разочарования и потери, испытанные им в жизни. Здесь нет ни капли поверхностного оптимизма, а лишь углубленная мудрость человека, который большую часть своей жизни находился в гиблом омуте и из смердящих испарений создал свою жизнь и сотворил свою поэзию.

В самый критический момент моей учебной аналитической практики, когда по многим причинам, прежде всего по финансовым, я уже подумывал о том, чтобы прекратить обучение, мне приснился сон, который меня очень глубоко задел. Главный мотив сновидения был такой: я шел вместе со своим сыном Тимом через прекрасный высокий сосновый лес, в котором тогда лежал снег. Тим мне сказал: «Когда ты достаточно пострадаешь и станешь высоким, как эти сосны, то снег станет для тебя благодатью, как манна небесная».

Если снежный покров делает деревья еще красивее, то, конечно, у нас возникает явное ощущение нисходящей благодати. Мой чувственный отклик был следующим: если я смогу выдержать все тяготы жизни, «преодолеть» их, то на меня может снизойти благодать. Мой сын сам по себе был для меня величайшим даром, а также внутренним символом всех моих лучших потенциальных возможностей. Да и само сновидение представляло собой дар, так как сыграло далеко не последнюю роль в моем «преодолении» в самое сложное для меня время.

Нет ничего случайного в том, что, глядя на болото, я обратился к сновидениям и мудрости великих писателей. Те из нас, кто «прислушиваются» к своим снам, знают о том, что в психике происходит активная деятельность, которая резонирует с содержанием сна. С одной стороны, нас влечет в трясину сомнений, отчаяния и в десятки других душевных омутов, с другой стороны, на нас нисходит благодать исцеляющих образов, которые стремятся скомпенсировать, скорректировать и развить сознательную личность. Испытав страдания, мы можем познать более глубокий смысл. Но поскольку невроз, как сказал Юнг, — это страдание, в котором еще не найден смысл, мы не можем ни избавиться от страдания, ни двигаться дальше. Как Рильке и как Джулия, которые увидели вечный белокаменный город, мы можем найти внутреннюю опору для психики в «преодолении» непроходимой трясины.

В качестве примера можно привести другой замечательный сон. В сравнении со многими иными сновидениями он кажется более дидактичным, но сновидица настаивала на том, что она его нисколько не приукрасила. В качестве вступления к нему она написала следующую фразу: «Ощущение — это пьеса, которая разыгрывается одновременно на многих подмостках». Вы можете бродить с места на место и ощущать ее по-разному, но всякий раз получаете только какой-то срез целостного ощущения. Чтобы получить полное ощущение, вам следует сложить вместе все эти срезы.

Сон занимал несколько страниц. Ниже приведены его самые существенные фрагменты:

Я прихожу за минуту до начала спектакля и плюхаюсь в свободное кресло поближе к сцене. Спектакль больше напоминает художественное чтение, чем театральное действие. Можно только слышать, но не видеть, что происходит, хотя есть возможность наблюдать за действием в небольшое отверстие в стене. Я пододвигаюсь ближе, чтобы лучше видеть.

Мне дают много разных программ и критических заметок о пьесе, и я внимательно их просматриваю, раздражаясь, что получила их во время спектакля, а не после него. Мне попадается несколько сценариев, которые помогают понять, какое действие разыгрывается. Возможно, они позволят мне узнать весь смысл спектакля.

На сцене двое мужчин шепотом ведут диалог. У меня появляется чувство, что я наблюдаю что-то глубоко секретное. Я раздражена, потому что не могу слышать всю пьесу целиком. Пытаюсь взять свои вещи и пододвинуться еще ближе к сцене. Меня раздражает, что мне трудно понять пьесу. Тогда я начинаю вспоминать о том, как мало я о ней слышала и что воспринимала ее совершенно по-разному. Если это так, можно собрать разные впечатления и сложить их, чтобы составить полную картину.

Затем нас просят жестами показать игру на скрипке; эта просьба мне кажется глупой и бессмысленной. Что же меня смущает? Внезапно у меня возникает озарение: освободить себе пространство, чтобы сделать что-то еще, совершенно новое, — поэтому наши руки изображают игру на скрипке. Так, теперь я все поняла, я брожу и смотрю спектакль с разных сторон, слушаю его отовсюду и наблюдаю, как смогли совместить все происходящее. [Сон переходит к другой сцене, где ориентиром для верблюда являются «верблюжьи яйца».]

Верблюжьи яйца упали и раскололись! И в этот самый момент вошел взрослый мужчина, причем он появился с той стороны, куда направлялись мы. Вот это трагедия. Затем я поняла: нет, это не трагедия! (Здесь лишь видимость трагедии.) Яйца привели нас прямо к этой сцене. Теперь в них больше нет необходимости. Мы готовы к новым ориентирам, к новым инсайтам. [Выделено сновидицей.]

Эвелин, женщине, которой приснился этот сон, было пятьдесят восемь лет. Она всегда сознательно стремилась найти собственный путь. Как и все мы, она предпочла бы иметь полную определенность, но не могла ее найти. Она испытала разочарование, пережила весьма болезненный для нее развод; ей нужно было растить детей и ходить на работу, но больше всего ей хотелось жить в ладу с самой собой. Как и все мы, она предпочла бы иметь полную и ясную картину происходящего, причем раз и навсегда.

Как и всем нам, ей приходилось, страдая, собирать по частям то, к чему она стремилась. Как и в сновидении Джулии о белокаменном городе, во сне Эвелин мы присутствуем при раскрытии драмы, но улавливаем в ней лишь какие-то отрывки и фрагменты. При этом у нас нет абсолютной ясности, нам все время что-то мешает видеть, мы не можем ничего до конца понять.

Но Эго сна начинает осознавать, что именно в этом заключается суть спектакля — в его разностороннем восприятии, в постоянном появлении инсайтов, в освобождении места для чего-то нового — и его творческом переложении на мелодию для скрипки. Абсурдность происходящего выходила за рамки осознания Эвелин, хотя женщина ощущала, что таким способом проявлялась ее активность, которая, поначалу показавшись бессмысленной, через какое-то время должна была привести к новым прорывам. Аналогией является состояние медитации. Ничего не происходит, человек томится, испытывая ощущение застоя, затем начинается движение и прорыв.

Эвелин ассоциировала верблюда с «кораблем пустыни», со способностью выживать в длительных переходах, часто совершаемых в пустынных и засушливых районах. В образе яиц воплощен ее нераскрывшийся потенциал. Но большая часть яиц во сне была разбита, что символизировало результат ее прежних безуспешных действий. Эти разбитые яйца символизировали брак, материнскую роль Эвелин, ее прежнюю карьеру, ее зависимость от родителей, сформировавшуюся по принципу: «хочу — обниму, хочу — оттолкну», а также самую разную общественную деятельность. Она сказала, что яйца символизировали для нее «все, что довело ее до этого состояния: все поступки и всю деятельность, которые закончились и больше никогда не будут продолжаться». Это очень мудрый сон с очень мудрыми выводами. Мы никогда не сможем достичь полной определенности, никогда не увидим полной картины, нам никогда не придется резвиться на заливных лугах. Мы можем лишь смотреть на мир сквозь мутное стекло и видеть лишь его фрагменты. Об этом очень хорошо написал Йетс:

Я сшил своей песне наряд,

Украшенный вышивкой

Из древних мифологий[80].

Итак, мы складываем вместе эти ощущения и привносим их в мир. Стремление Эвелин к определенности, ее желание получить целостную картину, ее потребность во внешнем руководстве и авторитете оказались фрустрированными. Но она увидела, зачем ей нужно «преодолеть» трясину. Она осознала, что у нее есть лишь фрагменты — много разбитых яиц, но все в жизни имеет свою ценность и свой смысл. Подобно посетителю белокаменного города, она получила приглашение в Великий Театр, в котором все мы исполняем свои небольшие роли.

Хинди говорят, что мир — это божественная драма. Представление о трансценденции может быть не совсем ясным, но задача интеграции разных взглядов, открытие нового, страдания в духовной пустыне в конечном счете позволяют осознать, что смысл заключается не в прибытии в пункт назначения, а в самом странствии. Такова мудрость «преодолевающего» человека. Ни один молодой человек, стремящийся в жизни сгладить острые углы или избегающий решения задач, вызывающих страдания, не может «преодолеть» и обрести такую мудрость. Как в случае Эдипа и Йетса, эту награду юное Эго будет презирать и никогда ее не постигнет, но этот дар позволяет достичь глубины, зрелости и высокой степени просветления в преклонном возрасте.

Задача, которую пришлось решать Роберту, Джулии, Эвелин, всем нам — та же самая задача, которую в прошлом веке поставил перед человечеством Ницше. Каждый из нас — это «гибель» и «мост» одновременно. Под гибелью имеется в виду стремление Эго к контролю, власти и безопасности. При всей естественности этого желания оно стоит на пути человека к трансформации. Стремление оказаться на мосту порождается детским желанием ухватиться за все, что кажется безопасным, чтобы таким образом избежать перехода в неизвестный мир. Наша лодка так мала, а простор океана так велик. И при этом самые серьезные препятствия связаны с ограничениями, заложенными в индивидуальной истории человека, в ограниченном мироощущении, обусловленном комплексами.

Одна из причин нашего преклонения перед первооткрывателями, исследователями и пионерами во внешнем мире, а также перед теми, кто преодолевает ограниченность человеческого разума или эстетического выражения, заключается в том, что они являются для нас носителями архетипа героя. Именно этот энергетический комплекс, существующий у каждого из нас, в силу своей природы стремится противопоставить себя регрессивному воздействию страха и апатии во имя индивидуации. Если эту функцию исполняет какой-то реальный герой, внутри себя мы ощущаем энергетический резонанс, который точно так же снимает внутренние ограничения, сформированные нашим прошлым. Именно это имел в виду Ницше, говоря о переходе через пропасть по туго натянутому канату. В этом переходе сконцентрирована энергия; наша задача состоит в том, чтобы пойти на риск и сделать шаг вперед, в открытое пространство. Именно там, в этом пространстве, мы почувствуем себя свободнее, именно там душа ощутит простор, а жизнь приобретет смысл.

Послесловие

ПОМАРКИ И КЛЯКСЫ НА УРОКЕ ЖИЗНИ

Смертельный страх и сопротивление, которые каждый нормальный человек испытывает при погружении в самые глубины своей психики, — это страх перед странствием в мир Гадеса.

К. Г. Юнг

Что можно получить в результате этого невольного погружения в мир Гадеса? Если из него можно извлечь урок — то какой именно? В этой книге есть три идеи или три принципа; если их последовательно соблюдать, мы расширим возможности своей психической жизни.

Первый принцип заключается в том, что из-за естественных притоков и оттоков психической энергии нам неизбежно придется часто и против своей воли погружаться в темную глубину бессознательного. Как засыпающий ребенок сопротивляется дремоте, пока, наконец, она его не одолеет, так и мы идентифицируемся со своим хрупким Эго и его вполне понятным, но напрасным постоянным поиском безопасности. Так как такое Эго постоянно погружается в глубину психики, мы испытываем это погружение как свое поражение и обвиняем себя в своих симптомах. У нас возникают ощущения стыда за свои приступы паники, неполноценности из-за депрессии, нам приходится скрывать свои страхи, как будто любой другой человек не подвержен таким эмоциональным воздействиям.

Поэтому нам очень важно принять, что деятельность нашей психики зачастую неподконтрольна Эго, что нас будет затягивать вниз, в омут, погрузившись в который мы будем испытывать страдания. Нас не спасут никакое отрицание, никакое эмоциональное отчуждение, ни «хорошая работа», ни «правильное мышление». Современная фантазия о «счастье» является вредной, так как счастье недостижимо, а в действительности делает нас еще более невротич-ными и привязанными к своим травмам.

Второй принцип заключается в следующем: при погружении в каждый из этих омутов появляется внутренний вызов раскрыть его смысл, а также изменить свое поведение или определяющую его установку. Попадание в каждый омут — это конфронтация с внутренним вопросом: в чем заключается смысл моей депрессии, с какими эпизодами моей индивидуальной истории связана эта внутренняя тревога, в чем заключается моя одержимость. Отвечая на этот вопрос, мы проявляем активность и перестаем быть пассивными страдальцами. Во время этой борьбы мы расстаемся с фантазией о бесконечном счастье или перестаем стыдиться того, что не достигли этого счастья. Мы приходим к тому, что можно назвать величайшим даром, — к осознанию того, что можем жить без счастья, но не без смысла.

Формулируя для себя задачу в каждом душевном омуте, мы «преодолеваем» страдания и приходим к расширению своего сознания. Как мы уже отмечали, Юнг называл невроз страданием, не обретшим еще своего смысла[81]. Мы не можем без конца страдать, ибо попадем тогда в замкнутый невротический круг, который затянет нас, и тогда нам придется оставаться в нем до полного психического истощения, не получив никакого развития.

Третий принцип заключается в следующем: из-за того, что характерная реакция на стресс, вызванный погружением в омут, по существу, является рефлекторной и связанной с прошлыми переживаниями, нам следует себя «преобразить», чтобы жить в настоящем.

У сознательного взрослого человека, живущего настоящим, есть очень широкий спектр реакций, однако активизированные комплексы ограничивают наше видение крайне узким диапазоном, который определяется только регрессивными реакциями. Мы не можем избавиться от активного воздействия комплексов из-за аффективно заряженных воспоминаний, связанных с личной историей, определенным мировоззрением и привычным набором установок и поведенческих стилей. Некоторые из реакций, порожденных нашими комплексами, нам даже помогают, спасают нам жизнь, позволяют нам формировать отношения с другими людьми или укреплять свою систему ценностей. Совершенно естественно, что основные комплексы образуются вследствие самых ранних детских переживаний, а потому они ограничивают наше восприятие и наше поведение рамками представления и реагирования ребенка.

Теперь вспомним странный образ, введенный Ницше: человек одновременно является пропастью и натянутым над ней канатом. Пропасть — это наша ужасная свобода, простор пугающего нас странствия; канат связан с нашей способностью преобразовать себя, выйдя за границы своих прошлых возможностей. Если мы по-прежнему несем в себе ограничения родительской семьи, своей культуры или своей индивидуальной истории, то мы действительно оказываемся в роли пассивных страдальцев, принимающих на себя удары судьбы. Если мы можем себя преодолеть и сделать шаг в пропасть, пройдя через воображаемую расщелину в психике, то у нас появляется больше оснований считать себя хозяевами своей жизни.

Все мы цепляемся за две несбыточные фантазии: веру в бессмертие и в надежду на чудо или на доброго волшебника. Заметим, что смерть не является ни одним из омутов, о которых идет речь в этой книге, хотя, вне всякого сомнения, какие-то размышления о смерти ежедневно нас посещают и, наверное, даже довлеют над нами. Так как Эго ищет безопасности, стабильности и власти, смерть для него является величайшей опасностью и самым мрачным антагонистом. Может быть, смерть принесет величайшее облегчение Эго, освободив его от мрачной и навязчивой предрасположенности. Если верить хинди, душа в процессе своего освобождения проходит через серию перевоплощений. Если верить буддистам, смерть — это дурной сон, иллюзия реальности, галлюцинация Эго. Выходя за пределы власти Эго, мы таким образом выходим за границы ложной дихотомии жизнь-смерть, которая приносит нам много страданий. Если верить христианам, существует загробная жизнь. Если верить иудеям, мы продолжаем жить в будущих поколениях. Во что бы человек ни верил, его отношение к своей смерти становится точкой отсчета для измерения глубины его жизни: душа восприимчива к тому, кто мы такие и что мы делаем.

Каждый из нас может с полной уверенностью сказать, что у нас внутри существует некое таинство, которое стремится к своему максимально полному воплощению, и, обращаясь к этому внутреннему таинству, мы ощущаем связь с таинством внешним. Начиная осознавать это таинство, мы ощущаем глубину жизни. Хотя время от времени Эго может подавлять экзистенциальный страх, мы знаем, что Эго — это лишь крошечная часть души. Когда царствующее Эго сможет снизойти до добровольных равноправных отношений с остальной частью психики, человек сможет ощутить более глубокое таинство.

Если бы удалось провозгласить бессмертие, то на долю Эго выпало бы существенно меньше страданий. Но, как заметил Шекспир, «Прекрасные дамы и юные девы, в пыль превратитесь когда-нибудь все вы»[82]. Итак, смерть — это не омут, а страх — омут. Смерть — это возможность для проявления мудрости смирения.

Другая фантазия, о чуде или добром волшебнике, связана с надеждой, что появится тот, кто нас спасет, избавит от нашего странствия, выдержит за нас все тяготы жизни. Где только ни встретишь эту фантазию! Огромную популярность книги и фильма «Мосты Графства Мэдисон» можно считать внешним выражением этой тщетной надежды на то, что однажды с черного хода к нам придет странник, сотворит у нас внутри чувство неземной любви и тем самым поможет нам соединиться с душой, ибо мы постоянно жаждем этого воссоединения.

Продолжительное увлечение такой фантазией явно свидетельствует о том, что мы остаемся в плену инфантильного мышления. Оно неизбежно присутствует в детско-родитель-ских отношениях, которые закономерно становятся моделью всех будущих отношений с окружающими. Поэтому мы переносим парадигму всевластного родителя на Доброго Волшебника. Эта фантазия, этот перенос детской веры в чудо больше всего искажает реальные отношения с людьми. Дело не в том, что наши комплексы портят все, что хорошо начиналось и сулило прекрасную перспективу, а в том, что у нас растет раздражение, фрустрация и горечь, когда поведение других людей не отвечает нашей скрытой фантазии и нашим неоправданным ожиданиям.

В конечном счете Добрый Волшебник, даже если нам удалось бы его найти, превратится в величайшую угрозу, ибо он будет постоянно препятствовать развитию нашего Я. Одна мудрая пациентка недавно сказала, что она учится жить, «не завися от надежды». Хотя она все еще ожидает завязывания значимых отношений, у нее появились силы отказаться от фантазии о добром волшебнике, от которой она долго зависела. Именно такое расставание с фантазией имел в виду Т. С. Элиот, когда написал: «…Жди без надежды, ибо надеемся мы не на то, на что следует…»[83]

Обе фантазии: о бессмертии и о чудесном избавлении — затрудняют нам восприятие жизни и мешают нашей жизнедеятельности здесь-и-теперь. Если мы получили благословение богов на достижение среднего возраста и преодоление этого рубежа, нам придется испытать мучительные страдания, чтобы обрести уверенность, но вместе с ней мы получаем возможность посмотреть на себя другими глазами. Чтобы появился этот новый взгляд, нужно посетить не только Парнас, Афины, Иерусалим или Цюрих, но и погрузиться в омут, в глубине которого мы получим самые большие и самые глубокие знания. Достигнув среднего возраста и пройдя через его кризис, мы можем научиться постигать мудрость. Это совершенно не та мудрость, к которой стремится властвующее Эго; она значительно богаче ощущения любого Эго. «Потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их» (Матф. 7:14).

Каждый из нас мог бы отправиться в странствие. Каждый из нас несет ответственность за максимально полное выражение этого обязательного требования индивидуации. Хотя нам следует ежедневно осознанно совершать эту работу, ее можно сделать несколько легче, прибегнув к помощи психотерапевта. Вступая в отношения с нами, терапевт тоже имеет травму, но у нас есть веские основания считать, что он работал над своей травмой и обладает необходимой мудростью, чтобы сопровождать нас в странствии. И тогда для обоих людей погружение в омут и его «преодоление» может стать трепетным и очень важным переживанием. Юнг писал:

Главная цель психотерапии заключается не в том, чтобы довести пациента до несбыточного состояния счастья, а в том, чтобы ему помочь обрести стойкость и философское спокойствие перед лицом страданий. Для ощущения полноты и завершенности жизни необходимо установить равновесие между радостью и грустью. Но так как страдания никогда не ощущаются позитивно, люди обычно предпочитают не думать над тем, сколько страха и печали придется им испытать. Поэтому они обходят острые углы и говорят о прогрессе и самом великом счастье, которое им доступно, забывая о том, что само счастье становится ядовитым, если человек не испил до дна свою чашу страданий. За неврозом зачастую скрываются все естественные и неизбежные страдания, которые не хочет испытывать пациент[84].

Каждый раз испытывая страдание, мы все вместе совершаем странствие. Юнг напоминает нам:

Огромным достижением личности… является акт высочайшего мужества — обращение лицом к жизни; так происходит полное утверждение всего, что составляет суть личности, так осуществляется успешная адаптация к универсальным основам бытия при максимально возможной свободе самоопределения[85].

Более того, Юнг утверждает: «Каждый человек — это новый эксперимент в жизни при ее постоянно изменяющемся настроении и попытка нового решения или новой возможности адаптации»[86]. Именно наша внутренняя работа при погружении в омут приводит к новой адаптации, которая придает направление жизненной силе.

Юнг также отмечает, что любой невроз — это «оскорбленный бог»[87], при неврозе нарушается какая-то архетипическая структура. Решая задачу, присущую каждому омуту, мы ищем возможность исправиться перед встречей с божеством. Почему я написал «божество»? Потому что деятельность психики внутренне религиозна. Она ищет связи, смысла, трансценденции. Самое глубокое противоречие заключается в том, что мы можем открыть эти божественные законы, скорее погрузившись в душевный омут, чем придя в храм или взобравшись на горную вершину.

Даже при наличии трансцендентного таинства жизнь — это черные пятна и темные полосы. Мы никогда не видим их достаточно отчетливо; они всегда переменчивы и никогда не исчезают полностью.

Дженнифер отправилась к своей умирающей матери в Миннеаполис. Она летела на самолете и тряслась от ужаса при одной мысли о встрече, ибо мать всегда стремилась «поглотить ее целиком». «Сдержанная открытость… сдержанная открытость», — не уставала произносить про себя Дженнифер. Она повторяла эти слова в самолете, в аэропорту, в клинике. Она стремилась быть открытой и эмоционально доступной для своей матери в то время, когда ей это стало нужно, — но при этом Дженнифер следовало быть психологически сдержанной, чтобы снова не оказаться у матери под пятой.

Встретившись с матерью, Дженнифер удалось сделать несколько больше, чем просто сдержать свою подозрительность и гнев, поэтому, простившись с матерью в последний раз, она почувствовала себя глубоко несчастной. Спустя несколько месяцев ее стали одолевать сны и внезапные воспоминания об этой последней встрече. Она проклинала себя за свою холодность, рациональность, эмоциональное отчуждение, за свою неспособность оплакать мать и сказать о том, как она любила ее. Она знала, что выполнила лишь наполовину то, о чем твердила себе перед встречей, т. е. была более сдержанной, чем открытой.

Иначе говоря, у нас никогда не получается все хорошо. У нас бывают промахи и недостатки, что-то происходит слишком быстро, что-то — слишком сложно, что-то — слишком мрачно. Это — сейчас, а тогда была ясность, достижение цели, победа. Ибо мы — вовсе не боги, хотя у нас внутри наряду с божественными помыслами существуют и дьявольские. Удивительно, что мы вообще выжили, что у нас были периоды умиротворения, доброго отношения к окружающим, а иногда мы даже немного восхищались самими собой.

Нужно ли нам осуждать Дженнифер так же жестко, как упрекает себя она сама? Мы ей скажем, что эта последняя встреча с матерью происходила в контексте ее индивидуальной и весьма болезненной истории. Она ответит, что она попала в прежний омут и реагировала так же, как прежде, что она была не готова выйти за рамки своего привычного поведения, как того требовала ситуация. И тогда мы попросим ее сделать то, что нам самим труднее всего сделать: простить себя за то, что она оказалась обычным человеком.

В конечном счете мы не можем решить все свои проблемы, ибо жизнь — это не проблема, которую необходимо решить, а эксперимент, который надо прожить. Достаточно того, чтобы, страдая, находить в ней все более глубокий смысл. Такой смысл обогащает нас и сам по себе становится наградой. Мы не можем избежать попадания в душевные омуты, зато можем научиться ценить их за то, что они нам дают.

Наше дело — недвижный путь

К иным ожиданьям,

К соучастию и сопричастию.

Сквозь тьму, холод, безлюдную пустоту…[88]

Примечания

1

The Oxford Dictionary of Quotations, p. 243.

2

Hesse Hermann, The Glass Bead Game, p. 83.

3

См. мою книгу: По следу богов: место мифа в современной жизни, в которой это противоречие модернизма обсуждается более подробно.

4

Psychotherapists or the Clergy, Psychology and Religion, CW 11, par. 497.

5

The Difficult Art: A Clinical Discourse on Psychotherapy, p. vii.

6

Там же, р. 3.

7

Там же, р. 112.

8

Edinger Edward R, The Creation of Consciousness: Jung's Myth for Modern Man.

9

Correspondences, in Angel Flores, trans, and ed., An Anthology of French Poetry from de Nerval to Valery.

10

Биг Эппл — дословный перевод «Большое яблоко» — так называется Нью-Йорк на американском сленге. — Примеч. пер.

11

Patmos, in Angel Flores, trans, and ed., An Anthology of German Poetry from Holderlin to Rilke, p. 34.

12

Psychoanalysis and Neurosis, Freud and Psychoanalysis, CW 4, par. 569.

13

The Difficult Art, p. 54.

14

Letters, vol. 1, p. 375.

15

In Liturgies, Games, Farewells, p. 50.

16

Aktion (нем.) — акцию.

17

Nichtjude (нем.) — не еврейка.

18

Hauptbahnkof (jieM.) — центральный вокзал.

19

K-Z Lager Majdanek (нем.) — концлагерь Майданек.

20

Endlosung (нем.) — безмолвие.

21

Я — человек, и ничто человеческое мне не чуждо (лат.). Теренций Публий (195–159 до н. э.), римский поэт и драматург. — Примеч. пер.

22

Древние греки называли это равновесие sophrosyne. — Примеч. авт.

23

Ноуменальный — постижимый сознанием, в отличие от феноменального — постижимого чувствами. — Примеч. пер.

24

Pensees, no 206, р. 61.

25

Desert Places, in Richard Ellmann and Robert O'Clair eds., Modern Poems, p. 80.

26

Storm Fear, in Robert Frost's Poems, p. 245.

27

The Oxford Dictionary of Quotations, p. 537.

28

Там же, р. 352.

29

Там же, р. 230.

30

A Review of the Complex Theory, The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, par. 209.

31

London, in Norton Anthology of Poetry, p. 506. 62 The Dynamic of Faith, p. 1.

32

In Flores, trans, and ed., An Anthology of German Poetry, p. 387. См. также: «Одиночество» // Рильке Р.-М. Часослов, с. 110.

33

The Hills Beyond, p. 186f. 65 Loneliness, p. ix.

34

Там же, р. 31.

35

Letters to a Young Poet, p. 69

36

Longing for Loneliness, p. 8.

37

Цитата из книги: Mood John, Rilke On Love and Other Difficulties, p. 27.

38

«Я не верю в то, что существуют люди, у которых внутренние язвы похожи на мои; хотя я все же еще могу себе представить таких людей, — но то, что вещий ворон [на чешском языке kavka] навсегда распростер крылья у них над головой, как это получилось со мной, — этого даже невозможно себе представить» (The Diaries of Franz Kafka, 1914–1923, p. 195).

39

A Study in the Process of Individuation, The Archetypes and the Collective Unconscious, CW 9, par. 563.

40

Ирония этого высказывания заключается в следующем: квакеры были повсеместно известны как своими добрыми намерениями, так и своей бережливостью и умением хорошо работать. Поэтому, когда квакеры пришли в штат Пенсильвания, они не только делали добро местным жителям, но и сколотили себе приличные капиталы и стали богатыми людьми. — Примеч. пер.

41

Речь идет о так называемых SSRI-препаратах (selective serotonin re-uptake inhibitors), которые улучшают эмоциональное состояние человека, а проще говоря, поднимают ему настроение. — Примеч. пер.

42

The Oxford Dictionary of Quotations, p. 374.

43

Там же, р. 106.

44

Там же, р. 867.

45

Prometheus Unbound, in The Poems of Shelley, p. 268.

46

The Oxford Dictionary of Quotations, p. 185.

47

Лемминг — грызун, похожий на сурка. Отличительной особенностью леммингов является их способность, «не задумываясь», следовать друг за другом куда угодно, вплоть до того, чтобы взобраться на утес, а оттуда друг за другом броситься в море. Эта особенность леммингов нашла отражение в легенде о Гаммельнском Крысолове. Здесь эта метафора употребляется в том смысле, что человек, оказавшийся в отчаянии, настолько похож на завороженного лемминга, что может покончить жизнь самоубийством. — Примеч. пер.

48

Тавтология заключается в следующем: отчаяние, т. е. безнадежность, порождает еще более безнадежные мысли, тем самым круг не просто замыкается, но человек все больше и больше лишается надежды. — Примеч. пер.

49

В оригинале: «Nay in all that toil, that coil …» — «toil» означает труд, «coil» — кольцо или змею или удава, свернувшегося кольцом. Таким образом смысл этой строки таков: «Даже приняв духовный сан, я остался человеком, которого одолевают сомнения и отчаяние». — Примеч. авт.

50

Norton Anthology of Poetry, p. 858.

51

Letters and Papers from Prison, p. 112.

52

No Worst, There is None, in Northon Anthology of Poetry, p. 858.

53

Валгалла (сканд.) — «чертог убитых» — в скандинавской мифологии находящееся на небе жилище храбрых воинов, которые там пируют. — Примеч. пер.

54

Ulysses, in ibid., p. 704.

55

Потерянный рай, строки 73–75.Или вспомним слова доктора Фаустуса, главного героя пьесы Кристофера Марло: «Почему это ад из меня, а не я из него появился?».

56

The Tragical History of Dr. Faustus, line 76.

57

Там же, строки 120-122

58

Речь идет о восстании в Ирландии против владычества Англии. Англия направила в Ирландию войска, и мятеж был жестоко подавлен, а 16 лидеров восставших были повешены. Иетс лично знал многих из них. — Примеч. авт.

59

The Sorrow of Love, in Selected Poems and Two Plays of William Butler Yeats, p. 14.

60

Не Wishes for the Cloths of Heaven, in ibid., p. 27.

61

Words, in ibid., p. 32.

62

The Aims of Psychotherapy, The Practice of Psychotherapy, CW 16, par. 108.

63

См.: Batcson Gregory, Steps to an Ecology of Mind, p. 86.

64

Cм. Bauer Jan, Alcoholism and Women, appendix 3.

65

Addiction to Perfection: The Still Unravished Bride, p. 12.

66

См.: On the Psychology and Pathology of So-Called Occult Phenomena, Psychiatric Studies, CW 1.

67

См.: The Association Method, Experimental Researches, CW 2.

68

Далее автор использует метафору «договора» между человечеством и Богом. Под «заказчиком» автор имеет в виду Божий Промысел, под «исполнителем» — все человечество. — Примеч. пер.

69

Song of Myself, in Norton Anthology of Poetry, p. 762.

70

Так говорил Заратустра // Ницше. Сочинения. В 2 т. Т. 2. С. 9.

71

Fourteen Poems, in Times Alone, p. 113.

72

Pencees, p. 242.

73

The Meaning of Psychology for Modern Man, Civilization in Transition, CW 10, par. 309.

74

Longing for Loneliness, p. 10.

75

Byzantium, in Selected Poems and Two Plays, p. 132.

76

Lament, in Flores, ed., An Anthology of German Poetry, p. 386. См. также «Жалоба» в сб. Р.-М. Рильке, «Часослов». М.: «Фолио», 2000, с. 109.

77

См. выше.

78

Sophocles, Oedipus at Colonus, in The Complete Greek Tragedies, p. 79.

79

A Dialog of Self and Soul, in Selected Poems and Two Plays, p. 126.

80

A Coat, ibid, p. 50.

81

См. введение.

82

Cymbeline, act 4, scene 2. («Golden lads and girls all must, / As chimney-sweepers come to dust».)

83

The Four Quarters, p. 126. См. также: Элиот Т. С. Четыре-квартета // Полые люди. СПб.: Кристалл, 2000, с. 185.

84

Psychotherapy and a Philosophy of Life, The Practice of Psychotherapy, CW 16, par. 185.

85

The Development of Personality, The Development of Personality, CW 17, par. 289.

86

Analytical Psychology and Education, ibid., par. 173.

87

Two Essays on Analytical Psychology, CW 7, par. 392.

88

Eliot, The Four Quarters, p. 129. См. также: Т. С. Элиот, Четыре квартета // Полые люди. СПб.: Кристалл, 2000, с. 189.

Content

Джеймс Холлис
Душевные омуты

Введение. ПОИСКИ СМЫСЛА

Глава 1. НЕИЗБЫВНАЯ ВИНА

Реальная вина как ответственность

Вина как защита от страха

Экзистенциальная вина

Глава 2. ПЕЧАЛЬ, ПОТЕРИ И ПРЕДАТЕЛЬСТВО

То, что желанно, не достижимо

Потери и печаль

Предательство

Глава 3. СОМНЕНИЕ И ОДИНОЧЕСТВО

Молчание бесконечностей

Одиночество на просторах душевного океана

Глава 4. ДЕПРЕССИЯ, ОТЧАЯНИЕ И ОЩУЩЕНИЕ НЕНУЖНОСТИ

Три ворона

Депрессия: бездонный колодец

Ощущение ненужности: царство уныния

Отчаяние: самый мрачный ворон

Глава 5. ОДЕРЖИМОСТЬ И ЗАВИСИМОСТЬ

Пребывание в аду

Одержимость: непрошеные идеи

Зависимости: колесо-распятие Иксиона

Глава 6. ГНЕВ

Глава 7. СТРАХ И ТРЕВОЖНОСТЬ

Страх — айсберг, мы — «титаники»

Что значит «справиться с тревогой»

Глава 8. НЕСКОЛЬКО СЛОВ О КОМПЛЕКСАХ

Глава 9. ЧТО ТАКОЕ «ПРЕОДОЛЕТЬ» И «ПЕРЕЖИТЬ»

Послесловие ПОМАРКИ И КЛЯКСЫ НА УРОКЕ ЖИЗНИ

Примечания