Родня эльфийского народа

Перевод Светланы Лихачевой

Глава 1

Дул северный ветер; алые и золотые, последние дни осени трепетали в воздухе, улетая прочь. Над болотами, холодный и торжественный, вставал вечер. Все стихло.

Последний голубь возвратился к гнезду в кронах деревьев, что росли в отдалении на сухой земле; их призрачные силуэты в неясной дымке уже исполнились некоей тайны.

И вновь все стихло.

Свет угасал, сгущались сумерки, тайна неслышно подкрадывалась со всех сторон.

Тогда, пронзительно крича, прилетели и снизились зеленые ржанки. И снова все стихло — только одна ржанка вспорхнула и пролетела еще немного, оглашая пустоши жалобным кличем. Все замерло, все смолкло в ожидании первой звезды. И вот пролетели утки и свиязи, стая за стаей, и свет дня погас в небе — осталась только алая полоса. На ее фоне показался косяк гусей — огромным темным пятном; крылья птиц поднимали над болотами ветер. Гуси тоже опустились в камыши.

Тогда появились звезды и засияли в тишине, и безмолвие воцарилось в необозримых пространствах ночи.

Вдруг зазвонили, призывая к вечерне, колокола собора, что стоял у болот.

Восемь веков назад у самого края болот люди возвели огромный собор — впрочем, может быть, с тех пор прошло только семь веков или все девять — Диким Тварям не было до того дела.

Люди собрались на вечернюю молитву, зажглись свечи, алые и зеленые отблески света за окнами отразились в воде, и над болотами медленно поплыл рокочущий звук органа. Тогда из глубин гибельных топей, окаймленных яркими мхами, запрыгали Дикие Твари и закружились в танце, ступая на отражения звезд, а над головами танцующих вспыхивали и гасли болотные огни.

Дикие Твари обличием схожи с людьми, но кожа их бурого цвета, и ростом они не больше двух футов. Уши у них заостренные, словно у белок, только гораздо длиннее, и подпрыгивают они весьма высоко. Днем Дикие Твари таятся в глубоких омутах в самой непроходимой части болот, а ночами поднимаются на поверхность и затевают танцы. Над головою каждой Дикой Твари горит болотный огонек и двигается вместе с нею; души у них нет, и смерти они не знают; они — родня эльфийского народа.

Всю ночь танцуют они среди болот, ступая на отражения звезд (ибо водная гладь не удержит их сама по себе); а когда меркнут звезды, одна за одною погружаются Дикие Твари в родные омуты. А если они задержатся, умостившись среди камышей, тела их гаснут, становясь неразличимыми для взора, точно так же как болотные огни тускнеют в лучах солнца; потому при свете дня никому не дано увидеть Диких Тварей, родню эльфийского народа. Впрочем, и ночью никому не дано увидеть их — кроме тех, кто, как, например, я, рожден был в сумерках, в тот самый миг, когда на небе вспыхивает первая звезда.

Так вот, в ночь, о которой я веду речь, одна маленькая Дикая Тварь брела себе по пустоши куда глаза глядят, и добралась до самых стен собора, и танцевала там на отражениях расцвеченных святых, что дрожали на воде среди отражений звезд. Подпрыгивая в причудливом танце, она заглянула сквозь расписные окна, и увидела, как молятся люди, и услыхала песнь органа, что лилась над пустошью. Звук органа гремел над болотами, но песнопения и молитвы людей устремлялись ввысь от главного пилона собора, словно тончайшие золотые нити протянувшись до самого Рая, — ангелы Рая сходили по ним вниз, к людям, и вновь поднимались вверх, к небесам.

Тогда что-то похожее на досаду охватило маленькую Дикую Тварь — в первый раз с тех пор, как созданы были болота, более не радовали ее ни мягкий серый ил, ни холод бездонных заводей, ни возвращение с севера шумливых гусей, ни неистовое ликование крыл болотной птицы, когда поет каждое перо, ни чудо недвижного льда, что сковывает покинутые бекасами заводи, и одевает инеем камыши, и окутывает притихшие пустоши таинственной дымкой, когда алое солнце встает у самого горизонта, — даже пляски Диких Тварей дивными ночами показалось ей мало, и затосковала маленькая Дикая Тварь, и страстно захотелось ей обрести душу и поклоняться Богу.

Когда же окончилась вечерня и погасли огни, маленькая Дикая Тварь, плача, возвратилась к родне своей.

На следующую ночь, едва в воде отразились звезды, она запрыгала по светящимся точкам к самому дальнему краю болота, где рос непроходимый лес, — там жила Древнейшая Дикая Тварь.

Древнейшая Дикая Тварь сидела под деревом, укрывшись от лучей луны.

И сказала маленькая Дикая Тварь:

— Я хочу обрести душу, чтобы поклоняться Богу, и постичь смысл музыки, и познать сокровенную красоту болот, и мысленным взором увидеть Рай.

И молвила на это Древнейшая Дикая Тварь:

— Что нам до Бога? Мы — всего лишь Дикие Твари, родня эльфийского народа.

Но ответом ей было только:

— Я хочу обрести душу.

Тогда сказала Древнейшая Дикая Тварь:

— Не могу я дать тебе душу, ибо у меня ее нет; но если обретешь ты желаемое, то однажды придется тебе умереть, и если постигнешь ты смысл музыки, то познаешь и суть страдания; лучше быть Дикой Тварью и не ведать смерти.

И маленькая Дикая Тварь, рыдая, ушла.

Но те, что считались роднею эльфов, пожалели маленькую Дикую Тварь; ибо, хотя Дикие Твари не могут долго предаваться грусти, поскольку души, умеющей грустить, у них нет, при виде горя своей подруги нечто схожее с болью испытывали они какое-то время в том месте, где должна быть душа.

И родичи эльфов покинули ночью свои обиталища и пустились в путь, чтобы сотворить душу для маленькой Дикой Твари. Шли они через болота и поднялись наконец к лугам, поросшим травой и цветами. Там собрали они осеннюю паутину, что сплел в сумерках паук; роса сияла на ней.

В росе этой отразились все огни бескрайних шатров рифленого неба и переменчивые переливы красок тихого вечера. А над нею сияла в короне звезд величественная ночь.

Тогда Дикие Твари вернулись с обрызганной росой паутиной к своим жилищам. Там они взяли клочья серого тумана, что по ночам укрывает болота, и вложили в него мелодию пустошей, что вечерами взлетает над топями вверх и вниз на крыльях золотой ржанки. И еще вложили они туда скорбные песни, что слагает тростник перед лицом грозного северного Ветра. Затем каждая Дикая Тварь отдала какое-нибудь бережно хранимое воспоминание о болотах древности. «Ничего, как-нибудь обойдемся», — говорили они. Ко всему этому они добавили два-три отражения звезд, выловив их из воды. Но по-прежнему душа, созданная родичами эльфов, оставалась безжизненной.

Тогда Дикие Твари вложили в нее шепот влюбленных, что бродили в ночи рука об руку, и стали ждать рассвета. И вот царственный рассвет озарил землю, болотные огни Диких Тварей померкли в ослепительном сиянии, и тела их погасли, став невидимыми для взоров; но они продолжали ждать у края болот. И дождались они: над болотом и полем, от земли и с небес раздалась многоголосая песнь птиц.

И ее тоже вложили Дикие Твари в обрывок туманной дымки, что собрали в болотах, и завернули это все в обрызганную росой паутину. И душа ожила.

Душа лежала в руках Диких Тварей — не больше ежа, и переливались в ней дивные зеленые и синие огни, кружась в нескончаемом хороводе, а в туманной ее середине пылало пурпурное пламя.

На следующую ночь пришли они к маленькой Дикой Твари и показали ей мерцающую огнями душу. И сказали они:

— Если по-прежнему хочешь ты обрести душу, и поклоняться Богу, и утратить бессмертие, и умереть — приложи это слева к груди чуть выше сердца, и душа войдет в тебя, и ты станешь человеком. Но раз приняв душу, ты никогда уже не избавишься от нее и не станешь опять бессмертной — разве что извлечешь ее из груди и отдашь кому-нибудь другому; но уж мы-то не возьмем ее, а у большинства людей души уже есть. А если не отыщешь ты человека, не обладающего душою, то в один прекрасный день ты умрешь — но душе твоей не попасть в Рай, ибо она не более чем подарок болот.

И маленькая Дикая Тварь различила вдалеке окна собора, освещенные для вечерней молитвы, и услыхала песнопения людей, взмывающие ввысь, к вратам Рая, и представила ангелов, скользящих вверх-вниз. Тогда со слезами и словами благодарности попрощалась она с Дикими Тварями, родичами эльфов, и упрыгала прочь, к сухой зеленой земле, держа душу в руках.

И загрустили Дикие Твари о том, что ушла она, — впрочем, долго грустить они не умели, ибо не было у них душ.

У края болот маленькая Дикая Тварь задержалась на миг, глядя на воды, где вверх и вниз подпрыгивали болотные огоньки, а затем приложила душу слева к груди чуть выше сердца.

И в тот же миг превратилась она в прекрасную юную женщину, продрогшую и испуганную. Из тростников сделала она себе подобие платья и побрела на свет огней стоящего неподалеку дома. Она толкнула дверь и вошла и увидела фермера и его жену, сидящих за ужином.

Жена фермера отвела маленькую Дикую Тварь, наделенную душою болот, в свою комнату, и одела ее, и заплела ей волосы, и вновь сошла с нею вниз, и дала ей поесть — в первый раз за всю свою жизнь та вкусила пищи. А после жена фермера принялась расспрашивать гостью.

— Откуда ты пришла? — полюбопытствовала она.

— Из болот.

— С какой стороны? — спросила жена фермера.

— С юга, — отвечала маленькая Дикая Тварь, только что обретшая душу.

— Так там же непроходимые топи, — заметила жена фермера.

— Вот-вот, — отозвался фермер.

— Я жила в болотах.

— Кто же ты? — спросила жена фермера.

— Я — Дикая Тварь, в болотах я обрела душу; мы — родня эльфийского народа.

Обсудив все это позже, фермер и его жена сошлись на том, что гостья, должно быть, цыганка, которая сбилась с дороги и слегка повредилась в уме от голода и холода.

Этой ночью маленькая Дикая Тварь спала в доме фермера, но только что обретенная душа ее бодрствовала всю ночь, грезя о чуде болот.

Едва над пустошами засиял рассвет, озарив дом фермера, девушка выглянула из окна, и увидела мерцающую водную гладь, и постигла сокровенную красоту топей. Ибо Дикие Твари просто любят болота и знают их вдоль и поперек; она же теперь поняла тайну их бесконечных просторов и зловещее великолепие гибельных омутов, обрамленных яркими смертоносными мхами, и подивилась, сколь властен северный Ветер, что налетает с неведомых, обледеневших земель, и изумилась стремительному круговороту жизни, когда дикие птицы крылатым вихрем спускаются вечерами к болотам, а с рассветом уносятся к морю. И почувствовала она, что над ее головою, выше фермерской крыши, раскинулись необозримые райские кущи, где, может статься, в этот самый миг Бог задумывает рассвет, ангелы тихо играют на лютнях и солнце величаво встает над миром, чтобы радость хлынула на поля и болота.

Все, о чем помышляли небеса, было ведомо и болотам, ибо синева болот вобрала в себя синеву небес, а очертания огромных облаков в небе стали очертаниями болот; и там и тут пробегали мгновенные пурпурные реки, заплутавшие меж золотых берегов. И несокрушимое воинство тростника выступало из мрака, насколько хватал глаз, с развевающимися на ветру вымпелами. А из другого окна увидела она огромный собор, что собирал воедино всю свою тяжеловесную силу, вознося ее башнями ввысь, за пределы болот.

И сказала она:

— Никогда, никогда я не покину болот!

Час спустя она с величайшим трудом оделась и спустилась вниз, чтобы во второй раз в жизни сесть за стол. Фермер и его жена были люди добрые и научили ее правильно есть.

— Надо думать, цыгане понятия не имеют о ножах и вилках, — говорили они потом друг другу.

После завтрака фермер пошел повидать настоятеля, жившего неподалеку от собора; вскоре он вернулся и отвел маленькую Дикую Тварь, только что обретшую душу, к настоятелю в дом.

— Вот эта девушка, — молвил фермер. — А это — настоятель Мернит. — И ушел.

— А! — сказал настоятель. — Ты, как я понимаю, заблудилась прошлой ночью в болотах. Ну и ночка же выдалась — в такую ночь не приведи Господь заплутать среди топей!

— Я люблю болота, — отозвалась маленькая Дикая Тварь, только что обретшая душу.

— Не может быть! Сколько же тебе лет? — спросил настоятель.

— Не знаю, — отвечала она.

— Ты должна знать свой возраст, — заметил настоятель.

— Мне, верно, около девяноста, — отвечала она, — или чуть больше.

— Девяносто лет! — воскликнул настоятель.

— Нет же, девяносто веков, — поправила она. — Мне столько же, сколько болотам.

И она поведала настоятелю свою историю — как захотелось ей стать человеком, и поклоняться Богу, и обрести душу, и познать красоту мира и как прочие Дикие Твари создали для нее душу из осенней паутины, тумана, и музыки, и причудливых воспоминаний.

— Если это правда, — молвил настоятель Мернит, — ты поступила очень дурно. Вряд ли Господь задумал наделить тебя душой. Как тебя зовут?

— У меня нет имени, — отвечала она.

— Придется подобрать тебе христианское имя и фамилию. Как бы ты хотела зваться?

— Песнь Камышей, — отвечала она.

— Это не подойдет, — сказал настоятель.

— Тогда я бы назвалась Грозный Северный Ветер или Звезда Заводей, — предложила она.

— Нет, нет и нет, — отозвался настоятель Мернит, — это совершенно исключено. Мы бы могли назвать тебя мисс Раш[1], если хочешь. Как тебе понравится — Мэри Раш? Нет, пожалуй, лучше дать тебе еще одно имя:

скажем, Мэри Джейн Раш?

И вот маленькая Дикая Тварь, наделенная душою, согласилась на предложенные ей имена и стала Мэри Джейн Раш.

— Надо бы подыскать тебе какую-нибудь работу, — сказал настоятель Мернит. — А пока можешь жить здесь.

— Я не хочу никакой работы, — отвечала Мэри Джейн, — я хочу поклоняться Богу в соборе и жить у края болот.

Тут вошла миссис Мернит, и до ночи Мэри Джейн оставалась с ней в доме настоятеля.

Так благодаря только что обретенной душе она постигла красоту мира: как выплывал он, сумеречный и равнинный, из туманной дали и ширился, переходя в разнотравные луга и пашни, вплоть до самых окраин старинного города с остроконечными крышами; вдали, среди полей, высилась одинокая старая мельница, ее добротные крылья ручной работы все вращались и вращались, не останавливаясь, под вольными ветрами Восточной Англии. Совсем рядом дома с остроконечными крышами, надежно укрепленные на крепких брусьях, бывших деревьями в незапамятные времена, накренились и нависали над улочками, гордясь друг перед другом своей красотой. А еще дальше, ярус за ярусом, поднимаясь и громоздясь все выше и выше, вздымая башню за башней, возносился собор.

И видела она, как по улицам медленно и неторопливо ходят люди, а между ними, невидимые для взоров, перешептываясь, но так, что живые не слышат их, скользят призраки далекого прошлого, занятые лишь давно ушедшим в небытие. А везде, где улицы вели на восток, в промежутках между домами открывались взорам бескрайние топи — словно музыкальный аккорд, причудливый, странный, что настойчиво повторяется в песне снова и снова, — аккорд, который играет на скрипке только один музыкант, не берущий других нот, — смуглолицый, с прямыми волосами и бородатым лицом, с длинными повисшими усами, — и никому не ведомо, из какой земли пришел он.

Все это отрадно было видеть только что созданной душе.

И вот солнце опустилось за зеленые поля и пашни, и настал вечер. Один за другим веселые огоньки приветливо освещенных окон засветились в торжественном безмолвии ночи.

Тогда высоко на башне собора заговорили колокола, и перезвон их хлынул на крыши старых домов и вниз по скатам крыш, затопив улицы, и поплыл над зелеными полями и пашнями, и достиг приземистой мельницы, и, повинуясь зову, мельник поплелся к вечерне; а звук все звенел над далекими топями, уносясь на восток и в сторону моря. Но для призраков прошлого, разгуливавших по улицам, все это было словно вчерашний день.

Тогда жена настоятеля отправилась вместе с Мэри Джейн к вечерней службе, и та увидела три сотни свечей, наполнявшие светом проходы между рядами. Массивные колонны возвышались в неосвещенных приделах, огромные колоннады уводили во мрак, где утром и вечером год за годом исполняли они во тьме свою работу, удерживая высокий свод. И воцарилась тишина — более глубокая, нежели безмолвие болот в час, когда заводи затягивает льдом, а ветер, принесший его на крыльях, стихает.

И вдруг безмолвие потряс рокочущий звук органа, и люди принялись молиться и петь.

Более не могла видеть Мэри Джейн, как молитвы их тянутся ввысь, словно золотые нити, — то была всего лишь эльфийская выдумка; теперь же, наделенная душою, она ясно представила себе, как серафимы шествуют путями Рая и как ангелы сменяют стражу, наблюдая ночами за Миром.

Когда настоятель окончил службу, на кафедру поднялся юный викарий, мистер Миллингс.

Он стал говорить о реках Абана и Фарпар, что в Дамаске, и порадовалась Мэри Джейн, что есть на свете реки с такими названиями; затаив дыхание, слушала она о Ниневии, этом огромном городе, и о многом другом, новом и незнакомом.

Отблески свечей сияли в золотых кудрях викария, и голос его, звеня, разносился по боковому приделу, и порадовалась Мэри Джейн, что этот человек здесь.

Но едва смолк его голос, она вдруг почувствовала одиночество — ничего подобного она не ощущала с тех пор, как созданы были болота, ибо Дикие Твари не знают одиночества и скорби, но танцуют всю ночь на отражениях звезд, а поскольку нет у них душ, иные желания неведомы им.

После того как закончился сбор пожертвований и люди уже готовы были расходиться, Мэри Джейн прошла через весь боковой придел к мистеру Миллингсу.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Глава 2

Никто не пожалел Мэри Джейн. «Вот уж не повезло мистеру Миллингсу, — говорили все, — такой многообещающий молодой человек!»

Мэри Джейн отослали в один из огромных промышленных городов Центральных графств, где для нее нашлось место на ткацкой фабрике. Ничего не было в том городе отрадного для души. Ибо город не знал, что к красоте должно стремиться; потому производил он вещи при помощи машин, и привык жить в непрестанной спешке, и хвастал он своим превосходством перед прочими городами, и богател непрерывно, и некому было пожалеть его.

В этом городе для Мэри Джейн нашлось и жилье неподалеку от фабрики.

В шесть часов ноябрьскими утрами, примерно в то самое время, когда далеко от города дикие птицы поднимаются над недвижными топями и летят к неспокойному морю, — в шесть часов фабрика подавала долгий, воющий звук, созывая рабочих — там работали они от зари дотемна, не считая всего двух часов, отведенных на еду, до тех пор, пока колокола вновь не прозвонят шесть.

Там-то и работала Мэри Джейн вместе с другими девушками, в просторном унылом цехе, где сидячие великаны сбивали шерсть в длинную нитеобразную ленту железными скрипучими лапами. Весь день грохотали они, занятые своей бездушной работой. Мэри Джейн приставлена была не к ним, только грохот их вечно стоял у нее в ушах, пока лязгающие, гремящие руки машин мелькали туда-сюда.

Ее же работа заключалась в том, чтобы ухаживать за существом поменьше, но гораздо более хитрым.

Оно забирало ленту из шерсти, сбитую великанами, и вращало, вращало ее, пока не свивало в прочную тонкую нить. Затем оно захватывало витую нить цепкими стальными пальцами и, двигаясь вразвалку, уносило прочь около пяти ярдов этой нити и возвращалось за новой порцией.

Оно переняло умение и мастерство искусных рабочих и постепенно вовсе сменило их; только одному не научилось оно: подхватывать концы нити, если нить рвалась, чтобы их связывать. Для этого потребна была человеческая душа: именно Мэри Джейн должна была подбирать оборванные концы; едва она соединяла их, деловитое бездушное существо само завязывало узел.

Все здесь было уродливо; даже зеленая шерсть, что безостановочно вращалась по кругу, цветом напоминала не траву и даже не камыши, но жалкую, землистого оттенка прозелень, подходящую для угрюмого города под пасмурным небом.

А когда Мэри Джейн обращала взор вверх, к крышам, то видела, что безобразное торжествует и там. Дома хорошо это знали: оштукатуренные из рук вон плохо, они нелепо передразнивали многоколонные храмы Древней Греции, притворяясь друг перед другом не тем, чем были на самом деле. И вот, выходя из домов и вновь возвращаясь туда, из года в год наблюдая подделку краски и штукатурки, пока все это не осыпалось со временем, души несчастных владельцев домов тоже тщились казаться не тем, чем были, — пока в конце концов не уставали от этого.

Вечером Мэри Джейн возвращалась в свое жилище. Только тогда, после того как сгущалась тьма, душе Мэри Джейн удавалось увидеть в том городе отблеск прекрасного: когда зажигались фонари и сквозь дым тут и там пробивался свет звезд. Тогда хотелось ей выйти на воздух полюбоваться ночью, но старушка, которой вверили Мэри Джейн, не позволяла ей ничего подобного. И дни умножались на семь и становились неделями, проходили недели, и все дни были похожи один на другой. Все это время душа Мэри Джейн проливала слезы, тоскуя по красоте и не находя ее, — только по воскресеньям, в церкви, все было иначе; когда же она покидала храм, город казался ей еще более безотрадным, чем прежде.

И как-то раз решила она, что лучше быть Дикой Тварью глухих болот, нежели обладать душою, которая проливает слезы о красоте, не находя ее. С этого дня Мэри Джейн твердо решила избавиться от души. И она поведала свою историю одной из фабричных работниц и сказала ей так:

— Другие девушки одеваются в лохмотья и исполняют бездушную работу; верно, у кого-то из них нет души — может, они бы не отказались от моей?

Но фабричная работница отвечала ей:

— У всех бедняков есть души. Это — их единственное достояние.

Тогда Мэри Джейн стала приглядываться к богатым, где бы они ей ни встретились, — но тщетно искала она кого-нибудь обделенного душою.

И вот однажды, в тот час, когда отдыхают машины и отдыхают приставленные к ним люди, налетел ветер с болот, и затосковала душа Мэри Джейн. Девушка стояла тогда за воротами фабрики, и душа властно повелела ей запеть — и вольная песнь слетела с ее уст, как гимн болотам. В песнь эту вплелась тоска души по дому и по звучному голосу могучего и гордого северного Ветра и прекрасной его спутницы, снежной Пурги, и пела Мэри Джейн о сказаниях, что нашептывают друг другу тростники, — их знают чирок и сторожкая цапля. И песнь поплыла над запруженными людьми улицами — песнь пустошей и привольных диких краев, удивительных и волшебных; ибо в душу, созданную родней эльфов, вложены были и трели птиц, и рокот органа над топями.

Случилось так, что как раз в этот миг мимо проходил с приятелем синьор Томпсони, знаменитый английский тенор. Друзья остановились и заслушались; послушать останавливались все.

— На моей памяти Европа не знала ничего подобного, — сказал синьор Томпсони.

Так в жизни Мэри Джейн произошла перемена.

Нужным людям были разосланы письма, и эти люди решили, что через несколько недель Мэри Джейн должна петь в Опере Ковент-Гардена[2].

И Мэри Джейн отправили учиться в Лондон.

Лондон и уроки пения оказались приятнее, чем город Центральных графств и эти отвратительные машины. Но по-прежнему не вольна была Мэри Джейн уйти, чтобы жить, как ей нравится, у края болот, и по-прежнему желала она избавиться от своей души; но ей не удавалось отыскать никого, у кого бы уже не было собственной.

Однажды ей объявили, что англичане не станут слушать певицу, называющую себя мисс Раш, и спросили, какое бы более подходящее имя она захотела избрать.

— Я бы назвалась Грозный Северный Ветер, — отвечала Мэри Джейн. — Или Песнь Камышей.

И снова ответили ей, что так невозможно, и предложили назваться синьориной Марией Рассиано, и она молча согласилась — точно так же, как когда-то, не возражая, позволила увезти себя от своего викария; ничего не знала она об обычаях смертных.

Наконец настал день Оперы — холодный зимний день.

И синьорина Рассиано появилась на сцене перед переполненным залом.

И синьорина Рассиано запела.

В песнь эту вложила она всю тоску своей души — души, для которой закрыт был Рай, души, что умела лишь поклоняться Богу и постичь суть музыки; и тоска переполнила итальянскую арию — так неизбывная тайна холмов растворяется в перезвоне далеких колокольчиков овечьего стада.

Тогда в душах собравшихся в зале пробудились опасные воспоминания о далеком, бесконечно далеком прошлом — давно умершие, эти воспоминания словно воскресли на миг вновь при звуках дивной песни.

Странно, но кровь застыла в жилах зрителей, словно бы стояли они у края холодных болот и дул северный ветер.

Одних охватила скорбь, других — сожаления, третьих — неземной восторг — и вдруг песнь со стоном унеслась прочь: так ветры зимы улетают с болот, когда с юга приходит Весна.

Так окончилась песнь. Глубокое молчание, словно туман, окутало зал Оперы, безжалостно оборвав на полуслове светскую болтовню двух дам; одной из них была Селия, графиня Бирмингэм.

В мертвой тишине синьорина Рассиано бросилась прочь со сцены; вновь появилась она в зале, пробежала между рядов и устремилась к леди Бирмингэм.

— Возьми мою душу, — воскликнула она. — красивую душу! Она умеет поклоняться Богу, и постичь суть музыки, и мысленным взором представить Рай. А если отправишься ты вместе с нею к болотам, увидишь ты много дивного: там есть старинный город, весь сложенный из чудесного дерева, а по улицам его бродят призраки.

Леди Бирмингэм в изумлении воззрилась на нее.

— Видишь, — сказала синьорина Рассиано, — ну разве она не красива?

И певица схватилась рукою за грудь — слева, чуть выше сердца, и вот душа засияла в ее ладонях, синие и зеленые огни кружились в искристом хороводе, а в глубине пылало пурпурное пламя.

— Возьми же ее, — настаивала девушка, — и ты полюбишь все то, что воистину красиво, и узнаешь четыре ветра, и каждый — по имени, и услышишь песни птиц на рассвете. Мне она не нужна, ибо я не свободна. Приложи ее слева к груди чуть выше сердца.

По-прежнему все стояли, и леди Бирмингэм почувствовала себя неловко.

— Может быть, вы попытаетесь предложить ее кому-нибудь другому? — сказала она.

— Но у них у всех уже есть души, — отвечала синьорина Рассиано.

По-прежнему все оставались на ногах. Леди Бирмингэм взяла душу в руки.

— Может быть, это к счастью, — сказала она.

Ей вдруг захотелось прочесть молитву.

Она полузакрыла глаза и произнесла «Unberufen». Потом приложила душу слева к груди чуть выше сердца, надеясь, что уж теперь-то люди наконец сядут, а певица уйдет

И в тот же миг перед нею одежды певицы упали на пол бесформенной грудой. В это мгновение те, кто был рожден в сумерках, могли бы увидеть в тени кресел маленькое бурое существо — оно выкарабкалось из-под тряпья, затем метнулось в полосу света и стало невидимым для людских взоров.

Существо скакнуло туда и сюда, затем отыскало дверь и тут же оказалось на освещенной фонарями улице.

Те, кто рожден был в сумеречный час, верно, видели бы, как существо быстро запрыгало прочь, выбирая улицы, ведущие в восточном и северном направлении, оно то исчезало из виду в свете фонарей, то появлялось вновь, и над головою его дрожал болотный огонек.

Раз собака заприметила существо и бросилась вдогонку — но быстро отстала.

Кошки Лондона — а они все родились в сумеречный час — завывали в страхе, когда существо пробегало мимо.

Очень скоро оно добралось до небогатых кварталов, где дома не такие высокие, и оттуда двинулось прямо на северо-восток, перескакивая с крыши на крышу. Через несколько минут достигло оно малозастроенных мест, затем — пустырей, занятых под огороды; то был уже и не город, но еще И не сельская местность. И вот наконец показались долгожданные черные силуэты деревьев, обретающие в ночи демонические очертания; трава была холодной и влажной, и над нею стелился ночной туман. Мимо пролетела огромная белая сова, скользя в темноте вверх-вниз. И всему этому по-эльфийски порадовалась маленькая Дикая Тварь.

Лондон пропал вдали багровой полосою на горизонте; более не различала она его отвратительный шум, но вновь внимала голосам ночи: то оставляла она позади какое-нибудь селение, где светились в ночи приветливые огоньки, то вновь мчалась в темных и влажных, открытых всем ветрам полях; и не одну сову, скользившую мимо сквозь ночь, обогнала она по пути: совы — племя, дружественное эльфийскому народу. Порою она пересекала широкие реки, прыгая со звезды на звезду; и вот, выбирая свой путь так, чтобы держаться в стороне от утоптанных, наезженных дорог, еще до полуночи оказалась она в Восточной Англии.

Там она снова услышала северный Ветер: властный и гневный, он гнал к югу косяк бесшабашных гусей; тростники поникали пред ним с тихим, жалобным стоном, точно рабы-гребцы легендарных трирем[3], что гнутся и клонятся под ударами плети и все тянут, не умолкая, свою скорбную песнь.

И вдохнула она чудный, пропитанный сыростью воздух, что одевает ночами бескрайние земли Восточной Англии, и вновь оказалась у древней опасной заводи, где росли мягкие яркие мхи, и нырнула, погружаясь все глубже и глубже в заветную темную воду, пока не ощутила вновь, как между пальцами ног заклубился уютный ил. Оттуда, из восхитительной прохлады, что таится в самом сердце илистых омутов, она поднялась, возрожденная, и любо ей было танцевать на отражениях звезд.

Мне случилось стоять в ту ночь у края болот, позабыв о людских заботах, и я видел, как отовсюду из гибельных топей появились болотные огни; стайками поднимались они на поверхность, и собралось их неисчислимое множество.

И сдается мне, что великая радость царила в ту ночь среди родни эльфийского народа.

Примечания

1

Rush — по-английски «камыш». — Прим. переводчика.

2

Ковент-Гарден — Королевский Оперный театр в Лондоне, основан в 1732 г.

3

Трирема — боевое гребное судно с тремя рядами весел в древнегреческом, древнеримском и пр. флотах.

Content

Родня эльфийского народа
Перевод Светланы Лихачевой

Глава 1

Глава 2

Примечания