Форд Мэдокс Форд

Солдат всегда солдат

Хроника страсти

Нет повести печальнее

«Beati Immaculati»[1]

Маэстро Форд

Литературно-биографический очерк

Как часто бывает, при пересечении межкультурных границ одни имена, авторитетные или известные у себя на родине, вдруг неожиданно для иностранцев теряют в весе и значении. Другие, находящиеся как бы в тени читательского интереса в своей родной стране, вдруг выдвигаются вперед и приобретают популярность и даже славу с переводами на другие языки. Дело это привычное в ситуации межкультурного взаимодействия. Единой lingua franca в культуре не существует.

Пожалуй, именно это случилось с Фордом Мэдоксом Фордом на русской почве. Крестный отец Д. Г. Лоренса и Хемингуэя, Форд абсолютно неизвестен в России. Американисты еще могут упомянуть «фордизм» в связи с ранним творчеством Хемингуэя, но не более того. Портрет бородатого Хема на протяжении двадцати лет украшал стены квартир нашей интеллигенции, а имя Форд исключительно ассоциируется до сих пор с родоначальником автомобилестроения.

Но все меняется. И не ради исторической справедливости — существует ли она? — пора обратиться к Форду литературному. У Форда есть несколько действительно сильных вещей. Которые остались в мировой литературе.

* * *

Биография Форда (псевдоним Форда Херманна Хуффера; 1873–1939) неотделима от его судьбы писателя.

«Не стань он литератором, непременно сделался бы художником» — это о Форде. Он родился в 1873 году в семье поэтов, музыкантов и живописцев. Отец, Франц Ксавье Хуффер, немец по происхождению, был видным искусствоведом и музыкальным обозревателем лондонской «Таймс». Дед Форда со стороны матери, Кэтрин Браун, — Форд Мэдокс Браун, — выдающийся викторианский живописец, наставник прерафаэлитов. После смерти отца в 1889 году семейство Хуфферов переехало в дом деда, где и прошло отрочество Форда.

Дом Браунов на лондонской Фитцрой-сквер был местом совершенно замечательным. Лондонцы тех лет знали его по описанию в романе У. Теккерея «Ньюкомы». Прерафаэлиты брат и сестра Данте Габриэль и Кристина Россетти считались домочадцами. В доме бывали Теннисон, Рёскин, Уильям Моррис, Томас Карлайл. По-свойски захаживал поэт Элджернон Суинберн. Однажды на чашку чая заехал Тургенев. Бывало, в доме обедал Золя. В комнатах толкалась литературная молодежь: двоюродные братья и сестры Форда — дети и внуки Брауна, Морриса, Россетти.

Артистическую обстановку Форд обожал. На всю жизнь запомнил встречу с Листом в концертном зале, куда его привезли совсем юным мальчиком. Но гораздо сильнее и непреложнее запали ему в душу наставления деда и отца — приверженцев большого искусства. Это от них он унаследовал щедрость, широту и безотказное желание помочь всякому нуждающемуся таланту. «Форди, — направлял внука Браун, — если у тебя на глазах пытается перелезть через забор охромевшая собака, — не мешкай. Сразу бросайся на помощь. Никогда не давай денег в рост — давай только от чистого сердца. Ссужая деньгами человека, оказавшегося на мели, не забудь уточнить, зачем ты это делаешь: ты помогаешь ему встать на ноги. Потом, если ему повезет, пусть он поступит точно так же по отношению к другому неудачнику, попавшему в переплет. Лучше сам пойди по миру, чем откажи в помощи тому, кто, чувствуешь ты, более талантлив, чем ты сам». Форд не только внял словам деда — он следовал им всю свою жизнь. Кому он помог? Джозефу Конраду, Д. Г. Лоренсу, Джойсу, Хемингуэю, У. Льюису, Роберту Лоуэллу, Гертруде Стайн, Уильяму Карлосу Уильямсу, Каммингсу — не перечесть всех, кого в нужное время поддержал, напечатал, разглядел Форд Мэдокс Форд.

Но все это будет позже. А в детстве он жадно читал европейскую — французскую прежде всего — литературу и увлекался музыкой, особенно немцами. Тягу к мировому искусству привил ему отец. Это он внушил Форду мечту о «международной литературной республике» и высокие критерии оценки художественного произведения. Когда Форд начал писать и печататься — это произошло в 1892 году, с выходом в свет сказки «Перышко» (The Feather), затем сборника стихов «Изнанка ночи» (The Face of Night), 1904, трилогий «Душа Лондона» (The Soul of London), 1905, и «Пятая королева» (Fifth Queen), 1907–1908, — он взял за правило применять усвоенный с детства гамбургский счет к себе и писателям-современникам.

Литература — не развлечение или самовыражение, а серьезное дело: такая позиция резко отличала Форда от многих литераторов 1890-х. Недаром английская литература и критика тех лет казались ему «местечковыми». Тогда же он сблизился с тремя писателями, ставшими навсегда его единомышленниками: Генри Джеймсом, Стивеном Крейном и Джозефом Конрадом (с последним Форд познакомился в 1898 году). Среди «мушкетеров» Форд считался самым младшим. По воспоминаниям Крейна, держался он дерзко и независимо, без всякого пиетета перед старшими. Если это кого-то и огорчало, то не самих мэтров: они любили и ценили молодого коллегу. Вот что писал Стивен Крейн своему «огорченному» приятелю: «Зря вы сердитесь на Хуффера (Форда. — Н. Р.) — такой уж у него стиль. Он заносчив со всеми — со мной, с м-ром Конрадом, с Джеймсом. Когда он преставится и окажется на небесах, он и перед Всевышним будет заноситься. Но Господь поймет, что он это делает не со зла, и свыкнется. Поверьте, с Хуффером все в порядке».

Десять лет — с 1898 года — Форд «варился» в писательской среде: писал, печатался, редактировал. И наконец, в 1908 году, словно решив «Пора!», подготовил литературную «бомбу». Ею стал литературно-критический журнал «Инглиш ревью». Как потом говорили, Форд затеял новое издание, чтоб печатать неоцененного, по его мнению, Конрада. На самом деле это был гораздо более масштабный, как мы сказали бы сегодня, проект. Журнал был международным, левым и блистательным по подбору как всемирно прославленных, так и в то время никому не известных имен. За четыре года, что Форд возглавлял журнал, в «Инглиш ревью» печатались Томас Гарди, Хадсон, Уэллс, Конрад Голсуорси, Анатоль Франс, Чехов, Лев Толстой, Йейтс, Паунд, У. Льюис, Д. Г. Лоренс, Норман Даглас и т. д. Об уровне писательского мастерства авторов журнала убедительней всего говорит анекдотичный случай про то, как Форд впервые прочитал рукопись рассказа неизвестного автора из провинции. Рассказывают, что однажды Форд засиделся допоздна в редакции. А офисом ему служила длинная, как пенал, гостиная XVIII века. Он прочитал первый абзац рассказа, где описывался приближающийся к шахтерскому поселку паровоз, положил рукопись поверх стопки принятых к публикации произведений и на вопрос секретаря: «Что, очередной гений?» бросил коротко, на ходу надевая шляпу: «На сей раз самый настоящий». То был рассказ «Запах хризантем» Д. Г. Лоренса. Так Форд открыл дорогу в литературу не только Лоренсу, но и Паунду, и У. Льюису, а позднее Хемингуэю и многим молодым талантливым писателям.

Будучи редактором «Инглиш ревью», Форд занимал в 1908–1911 годах центральное положение в литературных спорах о постимпрессионизме, имажизме и вортицизме: к его мнению прислушивались все тогдашние авангардисты.

Слом произошел в 1913 году. Это был, пожалуй, самый драматичный период в жизни Форда. К этому времени он развелся с первой женой, Элси Мартиндейл, и состоял в гражданском браке с Вайолет Хант, модной писательницей тех лет. В 1914 году он закончил роман «Солдат всегда солдат» (The Good Soldier), и в том же году пошел призывником на фронт. Воевал во Франции, на передовой. В окопах отравился ипритом. С фронта вернулся в 1918 году — как ему казалось, конченым человеком. По возвращении изменил немецкую фамилию Хуффер на псевдоним Форд Мэдокс Форд, звучавший почти как имя его деда, художника. И этот шаг был точно клятвой верности искусству и самому себе. Тогда он познакомился с австралийской художницей Стеллой Боуэн (это ей он посвятил «Солдата»), и вместе они уехали в начале 1920-х во Францию: там, в Провансе, у Форда были небольшой участок земли и дом. Туда, в Тулон, в апреле 1928 года приезжал на крестины новорожденной дочери Форда Джойс, которого тот попросил быть крестным отцом.

Двадцатые годы в жизни Форда — это послевоенные Франция и Париж В 1924–25 годах он издавал новый ежемесячный журнал «Трансатлантик ревью». Его замом на посту главного редактора был тогда только начинавший Эрнест Хемингуэй. И снова Форд печатал молодых: Джойса, Гертруду Стайн, Каммингса, Хемингуэя, Уильяма Карлоса Уильямса, Дос Пассоса, Тристана Тзара. С журналом Форда сотрудничали лучшие художники — Пикассо, Брак, Бранкузи. Любопытная подробность: Джойс дал в номер первый фрагмент своего будущего романа «Поминки по Финнегану». Это был эпизод, ныне известный под названием «Мамалуджо». Так вот, именно Форд окрестил безымянный тогда еще отрывок фразой «Работа идет» (Work in Progress): с его легкой руки она стала крылатой.

Во Франции Форд написал свои лучшие книги о войне: «А кто-то против» (Some Do Not), 1924; «Без парада» (No More Parades), 1925; «Выпрямись» (A Man Could Stand Up), 1926 и «Последний пост» (Last Post), 1928. Позже, в 1950-е они вышли как тетралогия под названием «Конец парада» (Paradeʼs End). Недавно, летом 2003 года, по Би-би-си читали отрывки: успех превзошел все ожидания.

Новый поворот судьбы ждал Форда в 1930-е. Он уехал в Америку, стал жить на два дома, наезжая во Францию, в Прованс (как это похоже на современных английских писателей — А. С. Байетт, Мартина Эмиса!). Женился в третий раз, на Джэнис Байала, художнице польско-американского происхождения. Писал книги о путешествиях, критику, воспоминания, историю литературы — «От Конфуция до наших дней», детективы, экспериментальные романы «Опрометчивый шаг» (The Rash Act), 1933 и «Генри на Хью» (Нету for Hugh), 1934. И по-прежнему неустанно, неизменно поддерживал начинающих американских писателей: Роберта Пенна Уоррена, Роберта Лоуэлла, Эдварда Крэнкшо, Шервуда Андерсона. В Нью-Йорке Форд основал Общество друзей Уильяма Карлоса Уильямса. На тех встречах бывали и Паунд, и Генри Миллер, и Кристофер Ишервуд — чем не созвездие набиравших обороты американских и английских талантов? Историкам литературы еще предстоит выяснить меру воздействия Форда на процесс становления могучей и великой американской литературы XX века.

Последние два года жизни Форд преподавал в небольшом американском колледже Оливет в штате Мичиган. Тамошняя профессура вручила ему в знак уважения и благодарности почетную докторскую степень. До последних дней Форд опекал молодых писателей, живя между Нью-Йорком и Парижем, Мичиганом и Тулоном. Он умер в дороге, в Нормандии, на полпути из Америки в Прованс 26 июня 1939 года, накануне Второй мировой войны.

* * *

С тех пор время взяло свое: наносное куда-то исчезло, дутые литературные репутации лопнули, мимолетная слава прошла, и сегодня, в начале XXI века, Форд занимает достойное место в одном ряду с Конрадом, Лоренсом, Джойсом и Вирджинией Вулф, великими писателями XX столетия.

Сам Форд называл себя «импрессионистом». Эта особая писательская техника сложилась в многолетних его беседах с Конрадом и Генри Джеймсом и, как все им написанное, изложена в живой форме в статье «Об импрессионизме» (1914), книге воспоминаний «Джозеф Конрад» (1924) и в лекции «Мастерство», с которой Форд выступил в 1935 году в американском университете в Луизиане.

Импрессионизм в прозе вроде бы старше своего создателя — еще за несколько лет до рождения Форда Уолтер Пейтер подчеркивал значимость впечатлений. В начале XX века словом «импрессионизм» охотно называли ту школу романа, к которой принадлежали и Конрад, и Форд Даже Генри Джеймс употребил магическое слою «впечатление» в своем знаменитом эссе «Искусство литературы»: «Роман по широчайшему своему определению есть личное, непосредственное жизненное впечатление».

Аналогия с направлением во французском изобразительном искусстве неслучайна. Сходно с Моне, Ренуаром, Писсарро, Конрад и Форд стремились передать суть предмета посредством тщательного отбора деталей. Особенно ценили сосредоточенность художника на тривиальных, казалось бы, подробностях взаимоотношений. Живописность, изобразительность, но не описание — вот кредо импрессиониста в литературе. Еще в предисловии к «Негру с „Нарцисса“», написанном за год до встречи с Фордом, Конрад подчеркивал значимость чувственных впечатлений, хотя само слово «впечатление» не назвал ни разу: «Я пытаюсь решить такую задачу: силой написанного слова заставить вас услышать, почувствовать и, самое главное, увидеть!» Интересно, что и Конрад увязывал мастерство писателя с восприятием читателя.

Оба писателя избегали определений, и все же Форд согласился с названием «импрессионизм»: «Мы приняли без больших колебаний клеймо „импрессионисты“, которым нас наградили… Мы видели, что Жизнь не повествует — она обжигает наш ум впечатлениями».

Определяющей чертой романиста, да и всего поколения прозаиков и поэтов 1910-х годов, Форд считал самосознание. Говоря, казалось бы, только о себе, он обобщал: «Я абсолютно сознательный писатель; я точно знаю, как создать тот или иной эффект, когда дело касается эффекта. Далее, я — импрессионист, а это значит, что если описывать мою работу честно, точно, изнутри, то это будет описанием того, как создается импрессионизм в слове, чем он достигается, в чем выражается».

Форд сочетал изобразительность с острой драматической интригой и разными способами поддержки читательского интереса. Его метод, по сути, психологичен, что он и сам не раз отмечал: «В отличие от других школ, импрессионизм целиком основан на наблюдении за психологией…» Изобразительность же создавало совмещение нескольких планов («Импрессионизм передает причудливые стороны реальной жизни, подобно картинам, что видишь сквозь прозрачное стекло — настолько прозрачное, что, наблюдая через него пейзаж или задний дворик, вдруг замечаешь, что на его поверхности отражается лицо человека, стоящего у тебя за спиной. Ведь как бывает в жизни? — находишься в одном месте, а мыслями витаешь совсем в другом»), а также незавершенность, «невыправленность», «непричесанность» каждого отдельного впечатления. «Любое импрессионистическое произведение — проза ли, стихи, живопись или скульптура, — отмечал Форд, — является хроникой мгновенного впечатления; это неотфильтрованный, неотшлифованный пересказ ряда событий… невыправленная летопись». Оба приема создают иллюзию реальности, — альфу и омегу искусства, по Форду: «Действуя таким образом, вы сумеете передать тот особый нерв, который есть в реальной жизни; сумеете вызвать у читателя впечатление, будто он является свидетелем какого-то реально происходящего события; будто он въяве обретает жизненный опыт…»

Точно в пику предшественникам, которым было привычно разрушать художественную иллюзию авторскими вторжениями в рассказ в форме отступлений, Форд настаивал на полной достоверности описания: «В эпоху Флобера романисты вдруг осознали, с некоторым недоумением, что если автор своими назойливыми отступлениями будет постоянно отвлекать читателя от рассказа, то интерес пропадет. Было замечено, что в „Ярмарке тщеславия“ в тот самый момент, когда г-н Теккерей исподволь выстроил захватывающую картину и Бекки Шарп наконец-то задышала и заиграла на наших глазах, как живая, — именно в этот момент иллюзия вдруг разбивается вдребезги. Еще минуту назад — готов ты поклясться — ты находился в Брюсселе среди пирующих и вдруг, оказывается, сидишь у себя в кабинете перед камином и читаешь какие-то небылицы! А все потому, что г-ну Теккерею зачем-то понадобилось навязывать тебе свои моральные сентенции».

Форд пришел к выводу, что точку зрения в повествовании следует свести к голосу одного наблюдателя-рассказчика. Так вы точнее передадите жизненный опыт, говорил он. Как и отказ от хронологической последовательности в изложении событий приблизит нас к реальному процессу познания. Вот как он это пояснял: «…в реальной жизни… вы знакомитесь с людьми постепенно. Положим, вы встретили в клубе для игры в гольф английского джентльмена. Пышущий здоровьем тип, плотного телосложения, вылитый выпускник закрытой школы из числа привилегированных. И вот мало-помалу вы обнаруживаете, что он безнадежный неврастеник, нечист на руку, когда речь идет о мизерных суммах, хотя в других случаях — готов к самопожертвованию; неисправимый лгун и при этом коллекционер редчайшего вида бабочек; и, наконец, судя по откликам в прессе, — двоеженец… Да чтоб заполучить такой типаж, нельзя начать аккуратненько описывать его жизнь от рождения и так до самого конца. Его фигуру надо сначала высветить каким-то ярким впечатлением, а затем, то возвращаясь назад, то забегая вперед, уже дать всю его жизнь целиком». Здесь вспоминается эссе Вирджинии Вулф «Современная литература» (1919): «Жизнь — это не ряд симметрично расположенных светильников…»

Перебивки в повествовании, по Форду, придают рассказу достоверность и глубину за счет коллажирования далеких друг от друга событий и образов. «Импрессионизм, — отмечал он в одноименной статье, — основан на передаче двух, трех и более местоположений, лиц, ощущений, которые крутятся одновременно в голове у писателя».

Одним словом, Форд был приверженцем техники, которую он обозначил французским словосочетанием «progression dʼeffet» (букв.: нарастающий эффект): «(в романе) каждое слово, излитое на бумагу — каждое слово, — должно двигать рассказ, и, по мере раскручивания сюжета, нужно наращивать темп, делая движение все более стремительным и напряженным. Это и называется progression dʼeffet — чему нет аналога в английском языке».

Ученик Флобера, Джеймса и Тургенева, Форд чуть ли не первым из английских писателей начала XX века наметил модернистский подход «не дать своей индивидуальности проявиться на письме». И далее: «Художнику не стоит писать… чтобы, как говорится, облегчить душу. И в целях пропаганды тоже не стоит писать, хотя писателя порой и тянет к этому… Писать надо для того другого существа, которое слишком умно, чтобы долго сосредоточиваться на чем-то одном или обманываться призывами поверить в какую-то доктрину… Обрадовать это существо, но не исправить — вот ради чего пишешь… Короче говоря, быть сознательным художником — работа не из легких. От тебя требуется всего лишь быть мастером, умеющим работать и дрелью, и резцом, и молотком. И не жди никакой особой награды за свои труды. Лишь иногда, возвращаясь к написанным и уже позабытым книгам, ты замечаешь: „А ведь неплохо сработано!“ Интересно, что безличность художника Форд обосновал не столько ссылками на авторитет Флобера, сколько тем, что именно самоустранение автора из текста позволяет сохранить иллюзию реальности, в которой пребывает читатель: „Не стоит подчеркивать, что Флобер первым заметил, что вторжение автора в повествование разрушает иллюзию, в которой находится читатель. Автор должен быть безличен; подобно демиургу, он не должен быть ни „за“, ни „против“ ни одного из своих героев; он должен проецировать, но не пересказывать события и, главное, — всегда держаться подальше от собственных книг“».

Форд нашел и свой образ современного идеального читателя: «Художнику лучше обращаться… к читателю доброжелательному; другими словами, ему следует представить себе родственную душу — молчаливого и благодарного слушателя, чья мысль работает во многом так же, как его собственная». Может даже показаться, что Форд творил из читателя кумира: «Не спускай с Читателя глаз! Вот единственное условие… Мастерства!» Между прочим, схожие мысли об идеальном читателе высказывал еще Л. Н. Толстой. Но важно отметить, что именно благодаря практике Форда, питавшейся европейской и русской литературной традициями, в современной западной прозе сложился прием диалога с читателем.

Романы Форда объективно положили начало модернизму в английской прозе.

Как он сам признавался, «все, что знал о писательском мастерстве», он вложил в роман «Солдат всегда солдат».

Русского читателя удивит эта книга. Мы не привыкли к дотошному обсуждению во всех подробностях семейных, супружеских, да и любовных взаимоотношений. Кому-то рассказ Дауэлла даже покажется болтовней. На самом деле перед нами настоящий английский роман — не французский, как считали современники Форда, а именно английский: драма трех семей, построенная как детектив, расследование хитросплетений запутанной интриги.

В романе Форд развил свою заветную идею: автор может стать персонажем собственного произведения, и тогда авторская точка зрения предстанет отстраненно, иронично. В зрелой модернистской прозе точка зрения подвижна: подобно кинокамере, она попадает попеременно то на одного, то на другого персонажа (ср. с «Миссис Дэллоуэй», или «Маяком» Вулф, или «Улиссом» Джойса). У Форда же точками зрения разных героев манипулирует повествователь, как бы высвечивая события с разных сторон: «А теперь расскажу, что о том же самом думала Леонора…» Смысловая неопределенность создает сложную и зыбкую картину. Рассказчик позволяет читателю ощутить, что тот слышит очевидца: посредством перечисления фактов («Мы встречались с Эшбернами девять сезонов подряд в курортном местечке Наухайм») и известных географических реалий (Нью-Йорк, Наухайм, Хемпшир) создается и поддерживается художественная иллюзия.

Яркие образы помогают представить происходящее. Рассказчик использует интонацию устной речи. Он прямо и доверительно обращается к воображаемому читателю, создавая атмосферу вымышленной беседы у камина: «Я вовсе не хочу сказать, что среди наших знакомых было мало англичан. Видите ли, нам было хорошо в Париже»; «Постоянство, устойчивость — неужели все это в прошлом? В это трудно поверить. Трудно поверить, что долгая покойная жизнь, которая целых девять с лишним лет шла заведенно, как часы, или менуэт, враз оборвалась за четыре обвальных дня»; «…я, пожалуй, представлю на неделю-другую, что сижу у камина в загородном доме. Напротив меня — милая, близкая мне душа». Роман отмечен свежестью сиюминутного исполнения: рассеянность, описки, наслаждение и, наоборот, отчаяние пишущего — все это видно в тексте. Не стоит забывать: рассказчик в романе — это писатель, представляющий, что он рассказывает историю любимому человеку. Кстати, известно, что Форд диктовал начало романа женщине, в которую в то время был влюблен. Кроме того, интонация беседы, ставшая органичным и неотъемлемым качеством фордовской прозы, видимо, имела и биографическую подкладку. Форд вспоминал позднее, что все писалось с мыслью, что когда-нибудь он прочтет это Конраду вслух.

Впечатление как бы творимого на наших глазах повествования усиливается тем, что рассказчик то и дело напоминает читателю, что он действительно пишет: «Здесь я и пишу». Он делится сомнением по поводу того, как писать: «Не знаю, с чего лучше начать. Рассказывать обо всем по порядку, да только рассказ ли это? Может, лучше описать, как все это видится мне на расстоянии, спустя годы, и еще со слов Леоноры или самого Эдварда?»

Порой повествователь обрывает фразу, не закончив, увлеченный какой-то другой мыслью, а через страницу «вспоминает» о незавершенной фразе и возвращается к ней — не столько ради того, чтобы ее закончить, сколько «разбудить» читателя и, конечно, подчеркнуть спонтанность изложения: «А мне, признаться, от пребывания в Наухайме всегда становилось — как бы поточнее выразиться? — не по себе, точно я в бане, голый — так всегда бывает на пляже или на людях, на виду у всех. (Незаконченная фраза. — И. Р.) Друзей у меня не было, своего дома — тоже. В родном углу…» Через две страницы рассказчик возвращается к незаконченной фразе: «Кстати, я, по-моему, где-то начал фразу и не закончил ее… Да, так вот, что я испытывал каждое утро, собираясь встречать Флоренс после лечебной ванны?» Иногда обнажение приема письма достигается имитацией «вспоминания вслух»: «Дайте мне вспомнить, — замечает Дауэлл, — где же мы тогда были? Ну да, это случилось в августе 1913-го».

Иногда повествователь сам комментирует собственный рассказ: «Трудно держать в голове столько событий… Жаль, что я не пишу дневник, было бы легче».

Спутанная хронология заставляет читателя трудиться, вовлекает его в психологические, нравственные и даже философские перипетии. Рассказчик интригует читателя тем, что знает о каких-то фактах, но не раскрывает их. Постепенно через отдельные, как бы ненароком оброненные детали проясняется картина происходящего. Все это увлекает читателя как отличный детектив: кажется, с каждым новым поворотом сюжета ты проникаешь в некую тайну.

Но наличие героя-рассказчика вовсе не гарантирует связную и доступную пониманию картину мира. В романе звучит неподдельная ирония.

Ведь на самом деле никакого детектива нет. Есть антидетектив: читатель, вместе с рассказчиком, познает не тайну загадочного убийства и не интеллектуальную головоломку со многими неизвестными, а самого себя — подноготную страстей и самообмана. Это мудрая книга. Форд словно говорит нам: нет случайных самоубийств и внезапных смертей, — хаос и мрак творим мы сами, не ведая того и не желая.

Но писатель берет шире. Семейная драма соотнесена у него с историей, трагедией Франции 1870-х, созданием Германской империи в 1871 году, после заключения Версальского договора, наконец, положением в Европе накануне Первой мировой войны.

История через деталь — это модернистский прием. Да, Форд — модернист, но не только. Освоив, точнее, создав модернистскую технику, он на ее основе разработал приемы, которые пришлись впору и последующим поколениям писателей. Европейская и английская литература от Мориака и Мердок до Рушди и Мартина Эмиса явно у него в долгу. Ибо при всей модернистской выразительности и плотности письма, при всей крепкой школе романа как хроники века, Форд отстранен и ироничен. Так и хочется сказать — постмодернистски ироничен. Он словно отсчитывает от неясности, относительности и полной неопределенности происходящего линии поведения своих героев.

И это едва ли не самая поразительная его черта. Форд-писатель рос вместе с веком. Его интерес к новым веяниям лишь высвечивал грани таланта и мастерства. Так и новые поколения читателей открывали и продолжают открывать вечную актуальность — историческую и персональную — его прозы. И это не предел. Подтверждением тому — русское издание его книги, которое читатель держит в руках.

Наталья Рейнгольд

Вместо посвящения

Письмо Стелле Форд

Моя дорогая Стелла!

Я всегда считал «Солдата» моей лучшей книгой — из довоенных она, точно, лучшая. После нее я лет десять ничего не писал, так что, полагаю, есть все основания думать, что все, написанное после «Солдата», есть дело рук другого человека — человека, заново родившегося, благодаря тебе. Что греха таить — без внушаемого тобой желания жить и мягкого, но настойчивого подталкивания я не пережил бы войну и, уж конечно, никогда бы снова не взялся за перо. По странному недоразумению, «Солдат всегда солдат» вышел, в отличие от остальных моих книг, без посвящения. Видно, судьбе было угодно выждать десять лет, чтобы я мог посвятить этот роман тебе.

Я обязан тебе всем тем, что я есть сегодня. А то, каким я был, когда писал «Солдата», явилось результатом драматического стечения обстоятельств жизни, бесцельной и бестолковой. По существу, первый раз я заставил себя, как говорят старые лошадники, сгруппироваться лишь 17 декабря 1913 года, когда начал писать «Солдата». До того времени я не хотел особо напрягаться. Я всегда твердо знал, что, независимо от опыта других писателей, до сорока нечего и думать о создании чего-то такого, за что потом тебе не было бы стыдно. Соперничать же с теми, чьи шансы на успех и плоды славы были несравнимы с моими, я категорически не хотел. Поэтому ни в один роман я никогда по большому счету не стремился вложить все, что знаю о писательском искусстве. Те книги — много книг, которые я к тому времени написал между делом, — представляли собой либо pastiches[2] вещицы вычурные и занятные, либо tour de forcer.[3] Но чего у меня было не отнять, так это бешеного интереса к литературе, к самому процессу творчества, заставившему меня еще молодым, самостоятельно, иногда вместе с Конрадом, постигать основы писательского ремесла: как работать со словом, как выстраивать роман.

И вот настал день, когда мне стукнуло сорок, и я решил показать все, на что способен как романист: я засел за книгу. Так сложился «Солдат всегда солдат». Тогда у меня не было ни малейших сомнений в том, что он будет моей последней книгой. Я всегда полагал — и, возможно, в глубине души до сих пор так думаю, — что писатель состоялся, если у него есть одна главная книга. К тому же, все стремительно менялось — я заканчивал «Солдата» в те дни, когда новое, гораздо более яркое поколение писателей, казалось, вот-вот завоюет Лондон, а с ним и весь мир. Вокруг кипела буча, поднятая шумной и буйной ватагой литературной молодежи тех лет — кубистов, вортицистов, имажистов.[4] Рядом с ними я казался самому себе то ли угрем, незаметно проскользнувшим на глубоководье, чтобы выметать потомство и отдать концы, то ли большой гагарой, которая благополучно добралась до цели, отложила свое заветное яйцо и теперь может спокойно умереть. С собратьями по цеху я уже распрощался на страницах журнала «Траш»,[5] — едва пискнув, этот новоиспеченный литературный птенец почил в бозе. И я тихо отошел в сторону, чтоб не мешать нашим общим друзьям — Эзре, Элиоту, Уиндему Льюису, Х. Д.[6] — всей этой шумной молодой компании, ломившейся в дверь.

Впрочем, гордым завоевателям, перед которыми, казалось, вот-вот падет и Лондон, и весь остальной мир, не пришлось изведать сладость победы. Голоса кубистов, вортицистов, имажистов и иже с ними потонули в грохоте артиллерийских залпов Первой мировой войны. Я выбрался из своего укрытия и, вспомнив кое-что из написанного, осмелился положить свои скромные труды рядом с твоими — сильными, тонкими, прекрасными вещами.

Сейчас, сравнивая, я вижу, что «Солдат всегда солдат» так и остался для меня заветным яйцом какой-то неведомой природы, залетной птицей, последним из могикан. Написан он давно — так давно, что едва ли я задену чье-то самолюбие, если коротко задержусь на этой старой книге. Не вижу ничего зазорного в том, если, сняв с полки одну из своих книг десятилетней давности, автор вдруг восклицает: «Господи, неужели это я мог когда-то так здорово писать?» Не вижу потому, что за этим невинным приступом самолюбования скрывается вечное сомнение в своей способности писать хорошо, да и потом, кто ж позавидует славе потухшего вулкана и станет упрекать его за то, что тот тешит свое тщеславие?

Как бы там ни было, недавно мне пришлось заново перечитать эту книгу, — я переводил ее на французский, — и, естественно, перевод потребовал от меня куда более дотошного и въедливого анализа, чем когда просто перечитываешь роман. Так вот, признаюсь, я изумился, обнаружив, какую бездну труда вложил я в организацию материала, какое хитросплетенье ссылок и перекрестных цитат я туда ввел. Впрочем, что удивляться — хотя роман я закончил относительно быстро, вынашивал я его лет десять. Дело в том, что это реальная история, я услышал ее от самого Эдварда Эшбернама, и я не мог начать писать, пока остальные участники драмы были живы. Все эти годы я держал ее в памяти, то и дело мысленно возвращаясь к ней.

Я был одержим тогда одной идеей: послужить английскому роману примерно так же, как в свое время послужил французской литературе Мопассан своей повестью Fort Соmmе la Могt.[7] И однажды мне показалось, что мои старания не напрасны: я был в одной компании, и какой-то молодой человек с жаром воскликнул: «Послушайте, лучший английский роман — это „Солдат всегда солдат“!» Его пыл несколько охладил мой друг Джон Родкер: со свойственным ему сдержанным интересом к моему литературному творчеству он заметил, четко выговаривая и слегка растягивая слова: «Верно, только с одной оговоркой: это лучший французский роман в английской литературе».

Засим, отдав дань моим повелителям и законодателям из Франции, я оставляю эту книгу на суд читателя. Лишь два слова о заглавии.

Первоначально роман назывался «Печальная история», однако дело с изданием затянулось, начались суровые военные будни, и под тем предлогом, что книгу с таким названием в разгар войны не продать, мой издатель господин Лейн начал бомбардировать меня письмами и телеграммами, умоляя переменить его. А я в то время был уже занят совсем другими делами. И вот однажды прямо на плацу получаю от него телефонограмму истерического содержания, хватаю бланк, благо ответ был оплачен, и пишу с издевкой: «Дорогой Лейн, как насчет „Солдат всегда солдат“?..» Вообразите мой ужас, когда полгода спустя книга вышла именно под этим названием.

Я так к нему и не привык, но после окончания войны я столько раз убеждался, что книгу читали и знают именно под этим названием, что, думаю, менять что-либо уже поздно — потом хлопот не оберешься, объясняя, что к чему. Во время войны — еще куда ни шло. Я бы ни на минуту не задумался: о книге мало кто слышал, а те два случая, о которых я знал, скорее убеждали меня в необходимости вернуться к первоначальному заглавию. Первый случай произошел, когда я встретил вернувшегося из отпуска и казавшегося совсем разбитым адъютанта полка, где я служил. Я спросил его: «Господи, что с вами?» «Да вот, — отвечал он, — позавчера обручился с девушкой, а сегодня начал читать „Солдат всегда солдат“, будь он неладен».

Другой случай произошел опять-таки на плацу в Челси, где проходил смотр гвардейского эскадрона. Я был в судороге от нервного напряжения, маршируя перед несколькими седовласыми господами в фуражках с красными околышами, и, естественно, как бывает с личным составом эскадрона Кодстрим его Королевского Величества, довел своих людей до состояния безнадежного умопомрачения. Так вот, стою я, не шелохнувшись, навытяжку, а один из этих пожилых красноперых заходит сзади и ядовито шепчет мне в ухо: «Вот так-то — „Солдат всегда солдат“, каково?» Видит бог, отомстил мне господин Лейн. Во всяком случае, я убедился, что ирония — оружие обоюдоострое.

Дорогая моя Стелла, ты еще много, много раз услышишь от меня все эти истории. А пока нас разделяет океан, я поверяю их этому письму. Ты прочтешь его прежде, чем мы увидимся. Надеюсь, тебе будет приятно читать мои бредни — а в какую-то минуту может даже показаться, что ты слышишь знакомый и преданный голос. Вверяюсь тебе со всей искренностью и надеюсь, что ты без промедления примешь и лично тебе посвящаемую книгу, и все издание в целом.

Твой Ф. М. Ф.

Нью-Йорк

9 января 1927 г.

Часть первая

1

Много я слышал разных историй, но эта — самая печальная из всех. Мы встречались с Эшбернами девять сезонов подряд в курортном местечке Наухайм[8] и за это время успели очень близко узнать друг друга впрочем, знакомство наше носило характер столь же легкий, привычный, ни к чему не обязывающий, как носишь, не замечая, удобные перчатки. Нам с женой казалось, мы знаем о капитане Эшбернаме и его супруге все, но в каком-то смысле мы совсем ничего о них не знали. Думаю, так бывает только с англичанами. Я совсем их не знал — сейчас, когда я сижу за письменным столом, пытаясь разобраться в этой запутанной трагической истории, я отчетливо это понимаю. Впервые я попал в Англию полгода назад — до этого времени я здесь не бывал и, конечно, не догадывался о глубинах британской души. Я видел только «цветочки», легкую рябь на воде.

Я вовсе не хочу сказать, что среди наших знакомых было мало англичан. Наоборот — мы, состоятельные американцы, были вынуждены жить в Европе, жить в свое удовольствие, хотели мы того или нет, и уже поэтому мы поневоле оказывались в обществе очень приятных англичан. Да и американцами-то мы чувствовали себя лишь наполовину. Видите ли, нам было хорошо в Париже. Зиму мы обычно проводили на юге, между Ниццей и Бордиерой,[9] а с июля по сентябрь уезжали в Наухайм. Вы, конечно, уже поняли, что один из нас, как говорится, страдал сердцем, и, если я вам сейчас скажу, что моя жена умерла, вы поймете, что сердечницей была она.

У капитана Эшбернама сердце тоже пошаливало. Только ему, в отличие от Флоренс, которой каждые два месяца требовалось курортное лечение, иначе она не протянула бы и года, достаточно было раз в году съездить на месяц в Наухайм, чтобы привести себя в форму. Сердцем он начал мучиться то ли от игры в поло, то ли от спортивного перенапряжения в молодые годы. У Флоренс же перебои в сердце начались во время шторма в Атлантике, когда мы с ней первый раз плыли в Европу, и судовой врач сразу же поставил диагноз, который и стал причиной нашего с ней заточения: сердце у бедняжки, сказал он, не выдержит теперь даже короткого плавания через Ла-Манш.

Когда мы все вместе сошлись, капитану Эшбернаму было тридцать три — он только что приехал домой в отпуск по болезни из Индии, и больше туда не возвратился. Миссис Эшбернам — ее звали Леонора — был тридцать один год. Мне исполнилось тридцать шесть, а бедной Флоренс — тридцать. Да, сейчас Флоренс было бы уже тридцать девять, а капитану Эшбернаму сорок два. Мне самому сорок пять, а Леоноре — сорок. Как видите, дружба наша пришлась на межсезонье, — молодость прошла, нам всем было за тридцать. Как говорится, мы все перебесились, особенно Эшбернамы — те вообще казались воплощением чисто английской «добропорядочности».

Возможно, вы уже догадались, что они происходили из рода того самого Эшбернама, который когда-то помогал Карлу I взойти на эшафот, только сами они этого никогда б не дали вам понять, — таковы уж нравы этого круга англичан. У миссис Эшбернам девичья фамилия Поуиз, а у Флоренс — Хелбёрд: Флоренс была родом из Стэмфорда, штат Коннектикут, — может быть, вы знаете, что люди там еще более старорежимные, чем жители Крэнфорда в старой доброй Англии. Сам я из Филадельфии, штат Пенсильвания, — моя фамилия Дауэлл, — а в Филадельфии, да будет вам известно, проживает больше старинных английских семейств, чем в любой дюжине английских графств, вместе взятых. Это чистейшая историческая правда. Таскаю же я с собой повсюду свидетельство, подтверждающее мое право собственности на ферму, которая когда-то располагалась между Чеснат и Уолнат-стрит,[10] занимая площадь в несколько жилых кварталов. Иногда я даже думаю, уж не оно ли привязывает меня невидимой нитью к чему-то дорогому на земле? На самом деле эта «дарственная» — ожерелье из раковин, которое индейский вождь вручил моему далекому предку, первому Дауэллу, прибывшему вместе с Уильямом Пенном в Америку из родного Фарнема, что в графстве Сарри. Это мои «исторические» корни. А семья Флоренс — типичный случай для жителей Коннектикута — происходит из окрестностей Фордингбриджа, где у Эшбернамов их родовое гнездо. Здесь я и пишу.

Если вам интересно знать, зачем я это делаю, я отвечу: у меня на то несколько причин. Людям, оказавшимся свидетелями осады города или исчезновения целого народа, свойственно желание записать то, что они видели своими глазами, на благо неведомых потомков или будущих поколений. Избавиться, если угодно, от наваждения — как говорится, с глаз долой, из сердца вон.

Кто-то сказал, что смерть мыши от рака повлекла за собой осаду Рима готами, — уверяю вас, событием не меньшего масштаба был развал нашего маленького табльдота. Жаль, что вам не довелось увидеть нас в ту пору: мы сидим вчетвером за столиком в летнем кафе перед зданием английского клуба, скажем, в Гомбурге,[11] пьем чай, смотрим, как рядом на детской площадке играют в гольф. Вы бы сказали: «Нет, эти четверо полностью застрахованы от всех житейских бурь и страстей!» Как тот, если угодно, высокий парусник о белых парусах на синей глади океана, что служит символом всего прекрасного, гордого и нетленного, что Господь позволил создать человеческому разуму. Где найти лучшее убежище? Где?

Постоянство, устойчивость — неужели все это в прошлом? Трудно поверить. Трудно поверить, что долгая покойная жизнь, которая целых девять с лишним лет шла ритмично, как часы или менуэт, враз оборвалась за четыре обвальных дня. Я не случайно сказал «менуэт». Ей-богу, в нашей близости было что-то от старинного танца. Мы всегда точно знали, где бы мы ни оказались и что бы с нами ни случилось, куда идти, где сесть, какой столик всем вместе выбрать. Под музыку санаторного оркестра мы вчетвером все разом, точно кто-то подавал знак, вставали и выходили из ресторана, на улицу, где грело нежаркое солнце, или, если шел дождь, укрывались в каком-нибудь уютном кафе. Нет, такое не кончается. С придворным менуэтом покончить нельзя. Можно закрыть ноты, запереть клавесин. В платяном шкафу и в гладильной могут завестись мыши — они прогрызут нарядные банты из белого атласа. Толпа осадит Версаль, падет Трианон, но менуэт закончиться не может! Этот танец уводит нас к самим звездам, кажется, он по-прежнему звучит на водных курортах в немецких землях Гессен, где мы бывали. Не могу поверить, что больше нет небес обетованных, где медленно плывет прекрасный старинный танец и кавалеры обмениваются с дамами интимными признаниями. Не может быть, что хрупкой, трепетной и вечной душе негде больше обрести нирвану — пьянящую стихию звуков, что, кажется, навеки создана струнными инструментами, которые сами, скорей всего, давно рассыпались и истлели.

Нет, все не так! Какой, к черту, менуэт — тюрьма! Не было музыки — мы вчетвером сгрудились в одиночке, где стоял истерический женский визг. Его не было слышно только потому, что его заглушал стук колес нашего экипажа, катившего по темным аллеям Таунус-Вальда.

И все же музыка была, клянусь именем Создателя! Было солнце, звучала музыка, били фонтаны в виде каменных дельфинов. Я думаю: — ведь если мы, четверо взрослых людей с одинаковыми вкусами, с одними и теми же желаниями казались — нет, не казались, мы были все вместе заодно, то это не могло быть ложью. Если девять лет подряд я обладал красивым яблоком, не зная, что оно с прогнившей сердцевиной, и обнаружил изъян только спустя девять с половиной лет за какие-нибудь четыре дня, — так разве неправдой будет сказать, что в течение целых девяти лет я был обладателем райского яблока? Наверняка в таком же неведении пребывал и Эдвард Эшбернам, и его жена Леонора, и бедная милая Флоренс. Хотя, конечно, если задуматься, получается немного странно: девять лет подряд не замечать гнильцо, по крайней мере, у двух опор нашего четырехмачтового судна, не видеть никакой угрозы нашей безопасности. Двое из нас уже мертвы, а мне все еще трудно в это поверить. Не знаю…

Душа человеческая — потемки. Ничего о ней не знаю — абсолютно ничего. Знаю только, что я одинок, одинок страшно. Не видать мне больше домашнего очага, не вести задушевные беседы. Отныне курительная комната для меня — это совершенно непонятный симулякр, дымовая завеса. Хотя, Господи, о чем мне еще, кажется, знать, как не о домашнем очаге и курительной комнате, где, собственно, и прошла вся моя жизнь? Я сказал: «тепло домашнего очага»? Ну да, для меня его воплощала Флоренс. Думаю, те двенадцать лет, что мы прожили вместе, с того памятного дня, когда море штормило и у нее начались перебои в сердце, я ни минуты не спускал с нее глаз. Только проверив, что она спокойно спит в своей постельке, я позволял себе спуститься вниз поболтать с приятелями в гостиной или курительной, сделать променад перед сном, выкурить на ночь сигару. Понимаете, я вовсе не виню Флоренс. Но мне непонятно, откуда она все это узнала? Как ей стало всё известно? Во всех подробностях? Боже! Вроде и времени-то не было. Разве что в промежутках, когда ей делали маникюр, а я принимал ванны или занимался у шведской стенки. Мне ведь надо было поддерживать форму, раз я оказался на положении усердной, сверхзаботливой няньки. Точно, это происходило в перерывах. Но все равно промежутки были слишком короткими, чтобы успевать вести потрясающе длинные светские беседы, Леонора рассказывала мне о них уже много позже. А как Флоренс ухитрялась выступать посредницей в их отношениях — я имею в виду Леонору и Эдварда Эшбернама, используя для тонких дипломатических переговоров предписанные врачом прогулки по Наухайму и его окрестностям, — непредставимо! После этого трудно поверить, чтобы Эдвард и Леонора за все это время не обменялись друг с другом наедине ни словечком. Каковы, однако, люди, а?

Ведь, клянусь, они были образцовой парой. Он был ей преданнейшим мужем, при этом вовсе не казался глупцом. Какая стать, какая выправка, какие честные голубые глаза, какая располагающая к себе наивность и доброжелательность! А она — высокая, так прямо держится в седле, такая прекрасная! Да, Леонора была красоты необыкновенной, и до того настоящая, что, кажется, таких не бывает. Я хочу сказать, в жизни редко все так одно с другим сходится: и благородное происхождение из семьи потомственных поместных дворян, и благородная внешность аристократки, и богатство как нельзя более кстати, и безупречные манеры. В таком воплощении совершенства даже нотка нагловатости кажется уместной. Обладать всеми этими достоинствами и воплощать собой… — нет, в жизни так не бывает. И все же только сегодня, обсуждая со мной всю эту историю, она сказала: «Одно время я была не прочь завести любовника. А потом мне стало так тошно, так невыносимо, что пришлось его выгнать». Эти ее слова поразили меня до глубины души. А она продолжала: «Представляете, он уже держал меня в объятиях. Такой душка! Сплошное очарование! Он меня обнимает, а я шепчу про себя с яростью, как пишут в романах, а на самом деле изо всех сил сжимаю зубы: „Ну наконец-то, случилось! Наконец-то я понаслаждаюсь — хоть раз в жизни!“ Вокруг темно, мы едем одни в экипаже, возвращаемся с охотничьего бала. Впереди целых одиннадцать миль! И вдруг меня будто обожгло: я представила, что надо будет вечно выкручиваться, притворяться — и все пропало. Да, в кои-то веки представилась возможность приятно провести время, а я не сумела ею воспользоваться. От бессилия я разрыдалась и всю дорогу проплакала как сумасшедшая. Представляете, я — и плачу! А каково моему бедному кавалеру? Он, конечно, чувствовал себя вконец одураченным. И это тоже, по-вашему, была игра?»

Не знаю, не знаю. О чем свидетельствует этот рассказ? Что Леонора — проститутка? А может быть, он выражает то, о чем в глубине души думает каждая порядочная женщина, независимо оттого, каких она кровей? И уже если на то пошло, думает все время? Откуда мне знать?

Но опять-таки, как же не знать в этот день и час — ведь мы, кажется, достигли пика цивилизованности благодаря стольким проповедям моралистов, стольким материнским поучениям, данным дочерям в святая святых… А что, если именно этому и учат… и всегда учили своих дочек матери — не словом, а взглядом, сердцем, обращенным к сердцу? И потом, если ты не знаешь самого важного, то чего ты вообще стоишь и зачем жить?

Я спросил миссис Эшбернам, рассказывала ли она об этом случае Флоренс и что та ей ответила. Леонора сказала: «Ничего она не ответила. Да и о чем тут говорить? Не о чем. Когда приходится бороться с опустошенностью, чтобы сохранить лицо, а опустошенность — вы понимаете, о чем я — наступает очень рано, каждая готова завести себе любовника и начать принимать подарки. Флоренс однажды поделилась со мной, рассказав очень похожую историю — обсуждать мою ей не позволяло воспитание американки. Как помню, там были он и она, оба — прекрасные наездники, и Флоренс сказала, что в такой ситуации женщина вправе поступить, как ей заблагорассудится. Конечно, она рассказала об этом на американский манер, но смысл был именно такой. Помню, она заметила: „Продолжать или бросить, — решает только женщина“».

Не подумайте, что я записываю Тедди Эшбернама в чудовища. Никаким чудовищем он не был. Бог его знает, возможно, все мужчины таковы. Помните, я сказал, что даже о курительной комнате ничего толком не знаю? Туда ведь заходит разный народ, порой такие скабрезности рассказывают, что хоть плачь. И при всем том я уверен, что каждый из этих людей обиделся бы, услышав, что вы ни за что не оставили бы свою жену с ним наедине. И очень может быть, что обидели бы вы их понапрасну — вполне возможно, каждого из них можно совершенно спокойно оставить наедине с кем угодно. И тем не менее это такой народ, что больше всего на свете они ценят скабрезные анекдоты — не важно, свои или чужие. Они с ленцой ходят на охоту, с ленцой одеваются, с ленцой ужинают, работают постольку поскольку и жутко не любят, когда их втягивают в мало-мальски серьезный разговор. Однако стоит кому-нибудь начать отпускать при них скабрезные шуточки, они тут же просыпаются, хохочут и, того гляди, выпрыгнут из кресла. Хотя, если ты так любишь грязные анекдоты, чего обижаться на подозрение, что ты можешь покуситься на честь чужой супруги — пусть бы даже твоя обида была справедлива? Но, опять же, попадаются исключения. Например, Эдвард Эшбернам. Чистейших помыслов был человек; отличный мировой судья, бравый солдат и, как говорят здесь, в Хемпшире, цвет местной земельной аристократии. Я сам свидетель того, как он не оставлял вниманием бедняков и горьких пьяниц. За девять лет, что мы с ним знакомы, он, может быть, всего раз-другой рассказывал анекдоты, которым не место в столбцах светской хроники «Филд».[12] Он не то что рассказывать — слушать не мог разные скабрезности: сразу начинал ерзать на стуле, потом вставал и выходил купить сигару или что-то еще. В общем, глядя на него, вы бы решили, что уж с кем с кем, а с Эдвардом Эшбернамом вполне можно оставить наедине свою драгоценную половину. Я и оставил, и что вышло? Сущий ад.

Или взять, например, меня. Ну хорошо: бедняга Эдвард, на словах такой надежный, — кстати, благоразумные речи и вольное поведение первый признак распущенности, — оказался пройдохой, а что же я? Да я готов поклясться, что за всю жизнь ни разу не только не дал повода усомниться в честности моих слов, но и все мои помыслы, и все мое поведение были абсолютно чисты. Что с того? Это лишь доказывает, что наша жизнь сплошная глупая шутка. Либо я евнух, либо каждый порядочный мужчина — я хочу сказать, каждый, кто достоин права на существование, — это бешеный жеребец, только и поджидающий случая приударить за соседской кобылкой.

Не знаю. И некому просветить нас и направить на путь истинный. Кажется, такое простое дело — проще не бывает: отношения полов, а столько всего неясного. Чем же руководствоваться в более высоких материях — личных отношениях, профессиональных связях, разнообразных видах человеческой деятельности? Неужели мы всегда действуем только под влиянием минутного желания? Полный мрак.

2

Не знаю, с чего лучше начать. Рассказывать обо всем по порядку, да только рассказ ли это? Может, лучше описать, как все это видится мне на расстоянии, спустя годы, и еще со слов Леоноры или самого Эдварда?

Да я, пожалуй, представлю на неделю-другую, что сижу у камина в загородном доме. Напротив меня — милая, близкая мне душа. Я рассказываю в полголоса, вдали плещется море, и где-то высоко в горах ночной могучий ветер разгоняет облака, чтоб звезды ярче сияли. Время от времени мы прерываем беседу, подходим к открытой двери, смотрим на огромную тяжелую луну и в унисон восклицаем: «Надо же, почти такая же яркая, как в Провансе!» Потом, вздохнув, снова усаживаемся у камина — увы, до Прованса отсюда далеко, и это печально: ведь в Провансе самые грустные истории звучат весело. Взять прискорбнейшую легенду о Пэре Ведале.[13] Помню, два года назад мы с Флоренс ехали на машине из Биаррица в La Tour, что на вершине Montagne Noir. Там посреди изрезанной оврагами долины вздымается огромная гора — Черная гора, Montagne Noir, и на самом верху располагаются четыре замка — их называют «Башней», по-французски La Tour. И еще, по этой долине, которая служит своеобразным мостом между Францией и Провансом, дует мистраль, причем такой неодолимой силы, что кажется, серебристо-серые кроны оливковых деревьев вовсе не листья, а женские волосы, разметавшиеся от ветра, а кустики розмарина, укрывшиеся в щелях скальной породы с подветренной стороны, чтоб, не дай бог, не лишиться корней и уцелеть, видятся издали клочками разноцветной ткани.

В Ла-Тур мы, конечно, поехали потому, что так захотелось Флоренс. Представляете, эта яркая личность помимо своих стэмфордских и коннектикутских корней и всего прочего была еще и выпускницей Вассара.[14] Не знаю, как ей это удалось — маленькой певунье. Уж и говорлива она была! Помню, устремит глаза вдаль — не подумайте, ничего романтического в ее взгляде не было и в помине, то есть я хочу сказать, она вовсе не производила впечатление человека с поэтической фантазией или того, кто видит тебя насквозь, потому что она вообще на тебя не смотрела! Так вот, вперит свой взор вдаль, поднимет вверх одну ручку, словно заранее отметает любое возражение — и если уж на то пошло, и замечание тоже, и разливается соловьем. Все-все расскажет, милочка! И про Уильяма Молчуна,[15] и про Густава Златоуста,[16] и про платья парижанок, и про то, что бедняки носили в 1337 году, и про Фантен-Латура,[17] и про фирменный поезд Париж — Лион — Средиземноморье с купе «люкс», и про то, зачем надо сойти в Тарасконе и пройти по подвесному, открытому всем ветрам мосту через Рону, если хочешь еще раз увидеть Бокэр.[18]

Как вы понимаете, нам увидеть Бокэр вблизи еще раз не довелось. Да, неописуемый Бокэр с высокой белой треугольной башней, похожей на тончайшую иглу, и высотой почти с Флэтайрон,[19] что между Пятой авеню и Бродвеем. Как сейчас помню — серые стены замка далеко вверху, на площадке четыреста на двести квадратных метров, сплошь в голубых ирисах под высокими гордыми пиниями. Да, что может быть красивее итальянской пинии!..

Вообще-то мы никуда никогда не возвращались. Ни в Гейдельберг, ни в Гамельн,[20] ни в Верону, ни в Мон-Мажор, ни даже в Каркассонн.[21] Мы, конечно, говорили о том, что хорошо бы вернуться, но, сдается мне, Флоренс вполне хватало одного раза. Она сразу схватывала все детали — с ее наметанным глазом это было не трудно.

К сожалению, я этим похвастаться не могу, и поэтому мир для меня полон уголков, куда мне хочется вернуться. Еще раз увидеть города под белым ослепительным солнцем. Еще раз полюбоваться пиниями на фоне голубого неба. Еще раз всмотреться в резьбу и рисунки по краям фронтонов — оленей и алые цветы. Еще разочек попытаться различить на самом верху уступчатого конька храма малюсенькую фигурку святого. Еще раз пройтись вдоль серовато-розовых палаццо в прибрежных средиземноморских городах между Ливорно и Неаполем. Все это промелькнуло перед нами с быстротой звука, нигде мы ни разу не задержались, так что мир представляется мне разноцветными стеклышками калейдоскопа. Будь все иначе, мне, возможно, сейчас было бы за что зацепиться.

Что это — лирическое отступление? Не знаю, что и ответить. А ты, сидящий напротив благодарный слушатель, что скажешь? Увы, ты всегда молчишь. Словечка не проронишь. А я стараюсь, как могу, объяснить тебе, как мы с Флоренс жили и какая она. О, это была яркая личность! А как она танцевала! Кружила себе и кружила по бальным залам замков, странам и континентам, салонам модисток, курортам Ривьеры. Как веселый солнечный зайчик на потолке, отраженный поверхностью воды. А моим жизненным предназначением было не дать этому лучику умереть. Однако сделать это было так же не просто, как поймать рукой солнечный зайчик. Причем тянулось это годами!

У теток Флоренс вошло в привычку говорить, что во всей Филадельфии не сыщется большего лентяя, чем я. (В Филадельфии эти дамы отродясь не бывали и, как уроженки Новой Англии, мерили все на свой аршин.) Знаете, о чем они меня сразу же спросили, когда я впервые появился с визитом в их доме — старинном деревянном особнячке в колониальном стиле под высокими вязами с зубчатой листвой? Вместо вежливой фразы «Как вы поживаете?» я услышал вопрос: «А чем вы, собственно, молодой человек, занимаетесь?» А я ничего тогда не делал. Наверное, нужно было чем-то заняться, но я не чувствовал никакого призвания. Да и что с того? Я просто вошел в дом и спросил Флоренс. Первый раз я случайно увидел ее на Фортингс-стрит, то ли на Браунинговском вечере,[22] то ли где-то рядом — в то время там еще были жилые дома, а не только офисы, как нынче. Не помню, по каким делам я был тогда в Нью-Йорке, как оказался на благотворительном чаепитии. Да и Флоренс, мне кажется, была не любительница коллективных штудий за чашкой чаю. Во всяком случае, даже тогда в таком месте было трудно повстречать выпускницу Покипси. Я подозреваю, что Флоренс просто захотелось немножко повысить культурный уровень магазинной толпы — показать класс, что называется, блеснуть. Интеллектуально, разумеется. Она всегда радела за человечество, стремилась сделать его более цивилизованным. Бедная моя лапочка, как она, помню, часами толковала Тедди Эшбернаму о разнице между полотном Франса Хальса и картиной Воувермана[23] и о том, почему статуи домикенского периода имеют кубическую форму. Интересно, что он при этом чувствовал? Может, он был ей благодарен?

Во всяком случае, я-то уж точно. Видите ли, у меня не было большей заботы, большего желания, чем занимать головку бедняжки Флоренс такими материями, как раскопки на Кноссе и интеллектуальная духовность Уолтера Пейтера.[24] Понимаете, я вынужден был держать ее в этих рамках, иначе бы ей конец. Дело в том, что меня серьезно предупредили: если она, не дай бог, перевозбудится или ее эмоциональное равновесие будет чем-то нарушено, ее сердечко попросту перестанет биться. И на протяжении всех двенадцати лет я вынужден был следить за каждым словом, оброненным невзначай в беседе, и моментально парировать его тем, что англичане называют «всякой всячиной», — лишь бы подальше от опасных тем любви, бедности, преступлений, веры и всего остального. Да, именно такой совет дал мне самый первый врач, который пользовал нас сразу после того, как Флоренс несли на руках от корабля до пристани в Гавре. Боже правый, неужели все эти врачи такие шарлатаны? А может, их всех на земле от первого до последнего объединяет особое чувство братства?.. Тут хочешь не хочешь, задумаешься о старине Пэре Ведале.

С какой стати? — спросите вы. А с той, что он был поэтом, поэзия же — часть культуры, а мне надлежало направлять внимание Флоренс к возвышенным предметам. Хотя, опять же, в его истории столько смешного, а смеяться моей милочке было нельзя. Еще в ней про любовь, а как раз о любви Флоренс думать было запрещено. Помните саму легенду? Хозяйкой «Башни» Ла Тур была некая Бланш, в отместку прозванная La Louve — Волчицей. И трубадур Пэр Ведаль оказывал La Louve всяческие знаки внимания. Она же его просто не замечала. И вот однажды, стараясь смягчить ее сердце, — на какие только ухищрения не пускаются влюбленные! — он переоделся в волчью шкуру и отправился на Черную гору. Тамошние пастухи, приняв его за волка, натравили на него собак, изодрали в клочья шкуру, побили палками. Тело доставили обратно в замок. Но жестокую даму эта печальная картина вовсе не тронула. Насилу Пэра выходили, и муж La Louve всерьез отчитал свою благоверную. (Ведаль ведь был великий поэт, а великие поэты требуют к себе внимания.)

Тогда Пэр Ведаль возьми да и объяви себя императором иерусалимским или какой-то другой важной персоной. В общем, это означало, что отныне муж гордячки должен был кланяться ему и целовать ноги, хотя сама красавица наотрез отказалась воздать ему какие-либо почести. Что делает Пэр? Он садится в лодку, вместе с четырьмя спутниками, и отправляется за святыми мощами. В пути они натыкаются на риф, лодка вдребезги, и несчастному мужу приходится вновь вызволять Пэра из беды, снарядив за немалые деньги спасательную экспедицию. Вернувшись, Пэр падает в постель своей госпожи, а муж — заметьте, настоящий лев на поле брани, — стоя рядом, что-то лепечет о дани великому поэту. Хотя, сказать по правде, я думаю, что настоящей хищницей, волчицей в прямом смысле слова, была La Louve. Вот такая история. Занимательно, правда?

Вы б ни за что не догадались, какие чудные и старомодные у Флоренс родственники — барышни Хелбёрд и дядя Джон. Особенно дядя — душка необыкновенный! Сухощавый, благородного вида и тоже, представьте себе, сердечник, — Флоренс во многом повторила его жизненный путь. Жил он не в Стэмфорде, а в Уотербери[25] — знаете часы фирмы Уотербери? У него была там своя фабрика. Трудно сказать, какая именно, поскольку чисто по-американски они все время меняли профиль производства, переключались с одного товара на другой. Скажем, в течение девяти месяцев они производят костяные пуговицы. Потом вдруг — бац! — начинают выпускать латунные пуговицы для ливрей извозчиков. Потом ни с того ни с сего решают попробовать себя на поприще рельефных жестяных крышек для конфетных коробок. А все оттого, что самому бедному старому джентльмену вообще не хотелось ничем заниматься — с его-то слабеньким сердечком! Ему хотелось одного — удалиться на покой. И он действительно оставил дела, когда ему стукнуло семьдесят. Но тут случилась другая беда — городская детвора взялась донимать его: едва завидят его мальчишки, начинают показывать пальцем и дразнить: «Смотрите, — главный лентяй Уотербери! Главный лентяй Уотербери!» Он и сбежал от них в кругосветное путешествие. Вместе с ним вокруг света отправились Флоренс и молодой человек по имени Джимми. Как мне потом рассказывала Флоренс, обязанностью Джимми было отвлекать мистера Хелбёрда от волнующих тем. Например, политических. Старик, оказывается, был пылким демократом, и это в те времена, когда можно было объехать целый свет и никого, кроме республиканцев, не встретить. Как бы ни было, кругосветное путешествие они совершили.

По опыту знаю, что нет лучшего способа описать человека, чем рассказать про него какую-нибудь забавную историю. А дать вам верное представление о старике очень важно — ведь именно под его влиянием сложился характер моей бедной дорогой супруги.

Так вот, отправляясь из Сан-Франциско в Южные моря, старый мистер Хелбёрд заявил, что собирается взять в дорогу какие-нибудь простенькие подарки для попутчиков. И он не нашел ничего лучше, чем закупить для этой цели апельсины — огромные прохладные шары («Калифорния — апельсиновый рай!») — и удобные шезлонги. Сколько именно ящиков апельсинов было закуплено, я точно не знаю, но полдюжины шезлонгов, упакованных в специальный чехол, который он держал под замком у себя в каюте, на борт погрузили. Да, думаю, не меньше чем полтрюма было апельсинов.

Теперь представьте, каждому пассажиру их маленькой флотилии, состоявшей из нескольких пароходов, — каждому! — он каждое утро преподносил по апельсину, даже если его связывало с этим человеком лишь шапочное знакомство. И ему этого запаса хватило, чтоб обогнуть могучий земной шар, опоясав его, точно яркой оранжевой лентой, ожерельем из подаренных апельсинов! Даже уже находясь почти у цели своего путешествия, у Норт-Кейп, он вдруг заметил на горизонте маяк — как он его высмотрел, с его-то слабым зрением, непонятно. «Вот так так, — подумал он про себя, — эти люди, наверное, очень одиноки. Отвезу-ка я им немного апельсинов». Сказано — сделано. Он велел спустить на воду шлюпку, погрузить в нее фрукты, сел в шлюпку сам, и гребцы отвезли его к маяку, видневшемуся на горизонте. А шезлонгами он давал пользоваться всем дамам без исключения — приятельницам, новым знакомым, уставшим, больным, — всем, с кем встречался на палубе. Вот так, вопреки своему слабому сердцу и благодаря не отходившей от него ни на шаг племяннице, он и совершил свое кругосветное турне…

Вообще-то на сердце он не жаловался. Вроде нет ничего, и не болит. Только после того, как его сердце, по завещанию, было помещено на благо развития науки в лабораторию в Уотербери, мы узнали о том, что сердечная мышца у него была в полном порядке — это выяснилось уже после его смерти, а умер он в возрасте восьмидесяти четырех лет, за пять дней до бедняжки Флоренс, от бронхита. Как у всех стариков, сердечко у него, конечно, пошаливало — барахлило, как говорят, — в общем, давало о себе знать, и этих симптомов было достаточно, чтобы доктора уверовали в слабое сердце дяди Джона. На самом деле причиной всему, как оказалось, было аномальное строение легких. Впрочем, я совсем не разбираюсь в медицине.

После смерти его денежки перешли ко мне — Флоренс ведь пережила его всего на пять дней. Для меня это наследство — лишняя обуза. Сразу после похорон Флоренс мне пришлось отправиться в Уотербери — там у нашего бедного дорогого дядюшки скопилось много пожертвований для благотворительных фондов, и каждому нужно было назначить попечителя. Я не мог допустить, чтобы дела эти пошли плохо.

В общем, пришлось похлопотать. И надо же — только-только мне удалось все более или менее устроить, получаю от Эшбернама телеграмму необыкновенного содержания: умоляет меня срочно вернуться — мол, надо «поговорить». А следом другую — от Леоноры: «Да, приезжайте, прошу Вас. Нужна Ваша помощь». Получается, когда он посылал телеграмму, жена об этом не знала — он рассказал ей уже после. Действительно, как я потом выяснил, так и было, только вот сказал Эдвард о телеграмме не Леоноре, а девочке, а та передала жене. Однако я примчался на их зов слишком поздно — помочь ничем уже было нельзя, да и какая тут помощь? Вот когда я впервые понял, что это такое — жить в Англии. Чувство поразительное. Оно заставило забыть обо всем остальном. Как сейчас вижу гладкую блестящую спину гончей, что бежит рядом с Эдвардом; с каким достоинством поднимает она лапы, как лоснится ее шкура. А как тихо кругом! И это розовощекое лицо! И прекрасный роскошный старинный дом.

Он всего в двух шагах от Брэншоу-Телеграф, куда я, помню, примчался прямо из Нью-Фореста. Да, скажу я вам, разительный контраст с Уотербери — пустынным, затерянным высоко в горах, богом забытым местом. Почему-то мне пришло в голову — помните, я говорил, Тедди Эшбернам телеграфировал мне: «Срочно возвращайтесь — надо поговорить», — в таком месте, с такими людьми не может случиться ничего плохого! Понимаете, атмосфера не та. Стоит себе представить: в дверях стоит Леонора — она свежа, прекрасна, улыбается, русые волосы спадают красивыми кольцами. Из-за спины выглядывает свита — дворецкий, привратник, служанка. Она роняет всего одну фразу: «Как чудесно, что вы приехали», — точно я не полмира обогнул, спеша по зову двух срочных телеграмм, а заехал на ланч из соседнего городка, что в десяти милях отсюда.

Девочки нигде не видать — наверное, выгуливает собак.

А незадачливый хозяин дома на грани помешательства. В совершеннейшем исступлении — безысходном, отчаянном, тяжелом, тяжелом настолько, насколько это вообще возможно себе представить.

3

То лето, особенно август 1904-го, было очень жарким. Помню, Флоренс принимала лечебные ванны уже больше месяца. Что это значит — принимать ванны, проходить курс в одном из лечебных заведений, я плохо представляю. Сам я никогда не лечился. Но по моему разумению, пациенты привязываются к месту лечения, у них даже развивается что-то вроде ностальгии по «родным» местам. Они привыкают к обслуживающему персоналу, их ободряющим улыбкам, уверенным движениям, к их белой одежде. А мне, признаться, от пребывания в Наухайме всегда становилось — как бы поточнее выразиться? — не по себе, точно я в бане, голый — так всегда бывает на пляже или на людях, на виду у всех. Друзей у меня не было, своего дома — тоже. В родном углу ты невольно обрастаешь невидимыми привязанностями: тебя так и тянет поудобнее устроиться в кресле, — кажется, оно само тебя обволакивает; пройтись по знакомым милым улицам, стороной обойти страшные, навевающие тоску закоулки. Поверьте, без этого чувства дома очень трудно жить. Уж я-то знаю — наездился по общественным курортам. А чего стоит привычка постоянно держать лицо? Видит бог, я не из тех, кто любит распускаться. Но то, что я испытывал каждый раз, пока Флоренс принимала утреннюю ванну, а я стоял на аккуратненько подметенных ступенях «Энглишер-Хоф» и смотрел на аккуратненько подстриженные, аккуратненько присыпанные гравием деревца в бочках; на аккуратненько организованные пары, прогуливающиеся весело, в один и тот же час; на убегающий направо вверх ряд высоких деревьев, обрамляющих общественный парк, а налево — каменные домики с лечебными ваннами красноватого цвета — а может, белого, а не красного, и не каменные, а пополам с деревом? Надо же, не помню, а ведь я столько раз бывал там. Насколько, однако, я врос в тамошний пейзаж! Я с завязанными глазами мог найти дорогу в комнату с горячими ваннами, в душевую, пройти к фонтанчику с лечебной водой в центре дворика… Да, я с завязанными глазами нашел бы дорогу. Отличная ориентировка на местности. Сто восемьдесят семь шагов от отеля «Регина», затем резкий поворот влево и четыреста двадцать шагов вниз по прямой к фонтанчику. Если же от «Энглишер-Хоф», то девяносто семь шагов по боковой дорожке и затем опять поворот, на этот раз вправо, и снова те же четыреста двадцать шагов.

Вы уже поняли, что от нечего делать — а делать мне было решительно нечего! — я привык считать шаги. Обычно я сопровождал Флоренс до лечебных ванн. И она, конечно, развлекала меня своей милой болтовней. А щебетать она могла, я уже говорил, о чем угодно. У нее всегда была легкая походка, причесывалась она прелестно, одевалась с большим вкусом и при этом у очень дорогих портных. Разумеется, у нее были собственные средства, разве стал бы я возражать? Но знаете, что интересно — я не помню ни одного из ее платьев! Нет, может быть, одно, простенькое, из голубого набивного шелка, с китайским рисунком — очень пышное внизу, а вверху у плеч — раструбом. Волосы с медным отливом, а туфли на таких высоких каблуках, что она ступала на носочках — почти как балерина на пуантах. Бывало, подойдет к дверям купальни и, прежде чем скрыться за ними, обернется ко мне вполоборота, прижав головку к плечику, как голубка, и улыбнется кокетливо.

Если мне не изменяет память, как раз с этим платьем она носила соломенную шляпу с широкими, слегка вытянутыми полями — как на рубенсовском портрете «Chapeau de Paille»,[26] только совершенно белую. Сверху она свободно повязывала ее шарфом из той же ткани, что и платье. О, она умела оттенить блеск своих голубых глаз! И вокруг шейки пустить что-нибудь розовое, невинное, скажем, нитку кораллов. Кожа у нее будто светилась изнутри, гладкости необыкновенной…

Да, именно такой я ее запомнил — в этом платье, в шляпе, вполоборота ко мне и брошенный из-за плеча взгляд внезапно сверкнувших голубых глаз — лазоревых, как галька, омытая прибоем.

Но, черт побери, ведь кому-то все это предназначалось! Кому? Прислужнику в купальне? Случайным прохожим? Не знаю. Знаю только, что не мне. Ни разу за всю свою жизнь, ни при каких обстоятельствах, нигде в другом месте не манила она меня дразнящей улыбкой. Да, какая-то загадка в ней определенно была; впрочем, все женщины таковы. Кстати, я, по-моему, где-то начал фразу и не закончил ее… Да, так вот, что я испытывал каждое утро, собираясь встречать Флоренс после лечебной ванны? Я стоял на верху парадной лестницы отеля, постукивая сигаретой о портсигар, — посмотреть со стороны: лощеный, хорошо воспитанный молодой человек с точно рассчитанными движениями, не очень заметный на фоне толпы долговязых англичан, поджарых американцев, пухловатых немцев и дородных русских евреек, — и, прежде чем сбежать вниз, быстро оглядывал сверху залитый солнцем мир. Откуда мне было знать, что скоро моему одиночеству придет конец? Можете вообразить, что в тех условиях значил для меня приезд Эшбернамов.

Много воды с тех пор утекло, но никогда мне не забыть обеденный зал отеля «Эксельсиор» в тот вечер, когда мы встретились. Целые замки стерлись из памяти, целые города, где мне уже не бывать, а белый, украшенный лепниной в виде гипсовых фруктов и цветов зал с высокими окнами и россыпью столиков, трехстворчатой ширмой в японском стиле — по три золотых журавлика на черном фоне, — скрывавшей входную дверь; посередине зала — пальма, снующий туда-сюда официант, общая ледяная атмосфера изысканной роскоши; застывшие лица постоянных посетителей, исполненные особой важности оттого, что они вкушают пищу, предписанную законодателями лечебницы, и стараются при этом ни на шаг не отступить от заповеди «не эпикурействуй», — нет, такое не забывается. Вот там-то однажды под вечер и появился Эдвард Эшбернам. Я видел, как он вынырнул из-за ширмы и вошел в зал. Навстречу ему, по-хозяйски озабоченно, двинулся главный распорядитель, человек с абсолютно серым лицом — не представляю, в каком погребе или подземелье нужно прятаться, чтоб лицо приобрело землистый оттенок? Подойдя к гостю, он подставил ему ухо — того же землистого цвета. По заведенному порядку вновь прибывший постоялец должен был шепнуть на ухо распорядителю свое имя. Не очень-то приятная процедура, однако Эдвард Эшбернам вел себя невозмутимо, как и положено истинному англичанину и джентльмену. По движениям его губ я видел, как он отчетливо произнес трехсложное слово, и я в ту же секунду понял, кто это. Он — Эшбернам, Эдвард Эшбер нам, капитан четырнадцатого гусарского полка, владелец «Брэншоу-Хауз» в Брэншоу-Телеграф. Не удивляйтесь, что я подмечаю такие мелочи — мне действительно нечем тогда было заняться. А догадался я, кто он, очень просто — каждый вечер перед обедом я, пользуясь любезностью месье Шонца, владельца отеля, просматривал краткие сведения о новых постояльцах: снимая комнату, каждый вновь прибывший гость расписывался против своей фамилии в журнале из полицейского участка.

Едва гость назвал себя, как главный распорядитель моментально проводил его к свободному столику, за три стола от меня, — раньше его занимала чета Гренфоллов из Фоллз-Ривер, штат Нью-Джерси, они как раз в тот день съехали. Я сразу сообразил, что это не лучшее место для новых постояльцев. Лучи заходящего солнца били прямо по центру. Капитан Эшбернам тоже это заметил, но виду не подал. Так умеют делать только англичане — на его лице не дрогнул ни один мускул. Ни один. На его лице нельзя было прочитать ничего — ни радости, ни огорчения, ни надежды, ни страха, ни скуки, ни удовлетворения. Такое впечатление, что для него в этот час в этом переполненном зале не существовало ни души — с тем же успехом можно было решить, что он пробирается сквозь джунгли. Никогда раньше я не встречал подобную невозмутимость, а теперь уже никогда и не встречу. Она казалась вызывающей, и вместе с тем в ней совсем не было наглости. В ней даже ощущалась какая-то скромность, хотя скромностью это тоже не назовешь. Волосы у капитана были белокурые, волосок к волоску; пробор слева; ровный, во всю щеку, до корней волос румянец и желтые жесткие усики — щеточкой. Готов поклясться, что и черный сюртук, — он надевал его, идя в курительную, — был сшит по особому заказу, со специально утолщенным верхом — считалось, что это придает его фигуре ровно столько солидности, сколько нужно. С него станется — его занимали все эти вещи: шоры, мундштуки Чифни, сапоги; места, где можно купить самое лучшее мыло, самое лучшее бренди; имя того везунчика, который пустил скаковую лошадь с Книберских утесов и уцелел; насколько пробивная сила пули номер три выше взрывной силы пороха номер четыре… Господи, он только об этом и говорил. За все те годы, что мы были с ним знакомы, он ни на какие другие темы не высказывался. Нет, ошибаюсь, — однажды он посоветовал мне купить синие фирменные галстуки с особым отливом не у своих нью-йоркских поставщиков, а в «Бэрлингтон Аркейд» — сославшись на то, что англичане продают их дешевле. И, надо сказать, с тех пор я только там их и покупаю. Кстати, именно поэтому я до сих пор помню название фирмы, а так оно давно бы улетучилось из моей головы. Интересно, как выглядит эта «Бэрлингтон Аркейд» — «Бэрлингтонская Аркада»? Никогда не видел. Наверное, две огромные колоннады, как на римском Форуме, и между ними прогуливается Эдвард Эшбернам. Хотя едва ли — с чего вдруг? Как-то раз он посоветовал мне купить акции «Каледониэн Деферд»,[27] под тем предлогом, что они вот-вот поднимутся в цене. Я послушался его совета, и все случилось, как он предсказывал. Но откуда ему стало об этом известно? Понятия не имею. Эта новость свалилась как снег на голову.

Еще месяц назад я ничего, можно сказать, не знал об Эдварде Ф. Эшбернаме, кроме инициалов Э.Ф.Э. на десятках чемоданов и чемоданчиков из превосходной свиной кожи. Обтянутые кожей, как перчаткой, ящики под пистолеты, коробки под воротнички, рубашки, приборы с письменными принадлежностями, дорожные несессеры ровно на четыре флакона с лекарствами; круглые шляпные коробки, высокие «пеналы» под охотничьи шлемы. Сколько ж надо было освежевать бешеных свиней,[28] чтоб выделать достаточно кожи для столь обширного гардероба! Пару раз мне довелось заглянуть в личные покои Эшбернама, и каждый раз он был без сюртука и жилета, — помню еще, меня поразила длинная элегантная линия его брюк от талии до носков ботинок У него был задумчивый вид, и он с некоторой рассеянностью открывал то один чемодан, то другой.

Господи, и что же они в нем нашли? В нем же ничего не было особенного, клянусь! Весь как на ладони — точнее сказать, как на плацу: солдат всегда солдат! Это точно о нем сказано. Верно, Леонора его обожала — страстно, мучительно, до стона, но точно так же она его и ненавидела. Хотя удивительно, что он вообще у женщин мог вызывать какие-то чувства.

О чем ему было с ними говорить? Особенно когда двое не спускают с тебя глаз? Господи, я, кажется, понял. Все солдаты немного сентиментальны, во всяком случае, те, у кого настоящая армейская закваска. Во-первых, у них такая профессия, в армии не обойтись без громких слов: храбрость, верность, честь, стойкость — привычный офицерский набор. И если своим рассказом об Эдварде Эшбернаме я заронил у вас мысль о том, что он ни разу за десять лет близкого знакомства не коснулся «вечных» тем, это вовсе не так, и я спешу исправить ошибку. Еще до той памятной ночи, когда он разразился исповедью, ему случалось, засидевшись за полночь, выпалить вдруг нечто такое, что невольно заставляло собеседника задуматься о том, что этот Эдвард Эшбернам не лишен сентиментальной жилки. Сказать, что общество порядочной женщины для мужчины — это спасение, что постоянство — величайшая добродетель, — каково? Конечно, все это произносилось очень холодно, без всяких эмоций, разумеется, тоном, не допускавшим ни малейших возражений.

Постоянство! Ну не смешно ли это? Впрочем, применительно к бедному дорогому Эдварду мысль о постоянстве не кажется глупой — он ведь очень много читал, просто зачитывался сентиментальными романами, в которых барышни-машинистки выходят замуж за маркизов, а гувернантки — за графов. Любовный сюжет в его книжках, как правило, шел гладко как по маслу. Он и поэзией увлекался, правда, тоже сентиментальной. Не чурался любовной мелодрамы — сам видел, как у него увлажнялись глаза, когда он читал о последней встрече перед расставанием. Детишки, щенки, увечные — все это трогало его до слез…

Так что, уверяю вас, ему было о чем поговорить с женщиной — притом, что он был очень практичен, знал толк в лошадях, был весьма опытным мировым судьей (правда, тоже не без сентиментальной ноты) и верил искренне, наивно в то, что женщина, которой он в эту минуту объясняется в любви, и есть его суженая, та единственная, которой он будет вечно предан… Да уж, за словом он в карман не лез, будьте уверены, особенно когда рядом не было других мужчин и некого было стесняться. В нашем последнем разговоре меня поразило — это случилось под конец, когда девочку уже отослали в Бриндизи,[29] так сказать, в последний путь, а он в разговоре пытался убедить самого себя и заодно меня в том, что он никогда по-настоящему ее не любил, — и если что-то поражало в его тираде — это ее литературность и выверенная риторика. Он говорил как по писаному — причем без всякого дешевого пафоса. Знаете, я думаю, он не считал меня за мужчину. Скорее, я для него был просто слушателем — вроде благодарной собеседницы или адвоката. Как бы ни было, его прорвало в ту жуткую ночь. А наутро он взял меня с собой на выездную сессию суда присяжных, и несколько часов подряд я наблюдал, с каким спокойствием и знанием дела он доказывал невиновность бедной молодой женщины, дочери одного из его арендаторов, которую обвиняли в убийстве собственного ребенка… Он выложил на ее защиту двести фунтов, добившись, чтоб с нее сняли обвинение… Да, вот таков был Эдвард Эшбернам.

Я забыл сказать про его глаза и про взгляд. По цвету глаза напоминали голубую наклейку на спичечном коробке — есть такая марка спичек. Взгляд же, если присмотреться, был абсолютно честный, совершенно открытый, наивный до неприличия. Но ровный яркий румянец, доходивший до корней волос, придавал его взгляду неожиданно дерзкий оттенок — так ляпис-лазурь, выделяясь на розовом фарфоре, невольно притягивает взгляд. Входя в комнату, этот меднолицый с голубыми глазами мужчина мгновенно завладевал вниманием каждой женщины с той же легкостью, с какой ловит бильярдные шары фокусник в цирке. Потрясающе! Представьте, артист на арене цирка подбрасывает вверх шестнадцать шаров одновременно, и они попадают прямо ему в карманы, скатываясь по плечам, ногам, рукам. А он стоит себе смирно и ничего не делает. Примерно так же и Эдвард Эшбернам. Одно нехорошо — голос у него был грубоватый, хриплый.

Да, так вот — останавливается он у столика. Я смотрю на него, сидя спиной к ширме. И вдруг замечаю: в его неподвижном взгляде мелькнуло что-то очень определенное. Как, черт побери, ему это удавалось — передать собеседнику свою мысль — ни разу не моргнув, все время глядя перед собой? Взгляд оставался неподвижен, — гость смотрел поверх моего плеча прямо на ширму. Абсолютно ровный, абсолютно прямой, абсолютно неподвижный взгляд. Я думаю, эффект достигался тем, что он чуть-чуть округлял зрачки и едва заметно двигал губами, словно говоря: «Ну вот, мои дорогие». Как бы ни было, в глазах у него читались гордость и удовлетворение победителя. Помню, с таким же победным чувством он как-то много позже воскликнул, окидывая взором солнечные поля Брэншоу: «Моя земля!»

Тут же взгляд его стал еще тверже, если это вообще возможно, — еще высокомернее. Оценивающий взгляд, дерзкий. Однажды в Висбадене мы наблюдали, как он играет в поло[30] с немецкими гусарами, — так вот я помню у него в глазах тот же блеск, тот же оценивающий, дерзкий, победный взгляд. Капитан-немец, барон Идигон фон Лелёффель был с мячом у самых ворот, двигаясь как бы небрежным легким галопом на особый немецкий манер. Остальные игроки рассеялись по полю. Оставалось буквально несколько секунд до гола. Эшбернам оказался у изгороди в пяти ярдах от нас, и я отчетливо слышал, как он сказал себе: «Успею!» И ведь успел же! Господи, он с такой резвостью развернул своего бедного пони, что у того ноги распластались в воздухе, как у падающего с крыши котенка…

Вот и сейчас я заметил в его глазах то же самое выражение: «Успею». Мне кажется, я даже слышу, как он бормочет про себя: «Надо успеть».

Я обернулся — у меня за спиной стояла высокая, полная достоинства Леонора: она ослепительно улыбалась. А рядом лучилась, как солнечная дорожка на воде, маленькая светлая фигурка — моя жена.

Несчастный! Подумать только: ведь в эту самую минуту он готов был повеситься с горя, а в голове у него стучало: «Успеть, успеть». То же самое, что очутиться в самом пекле извергающего огонь и лаву вулкана и повторять про себя, что он как раз успеет вскочить в последний вагон и показать себя молодцом. Что это — безумие? Судьба? Черт его знает.

А миссис Эшбернам в эти минуты, наоборот, выказывала такую веселость, какой я потом никогда в ней не замечал. Есть среди англичанок такой тип. Приятные в обхождении, завсегдатаи курортов, они почему-то приходят в состояние повышенной оживленности, когда их представляют моим соотечественникам. Я не раз это наблюдал. Разумеется, вначале жительницы Альбиона должны почувствовать расположение к американцам, с которыми их знакомят. Едва лед сломан, англичанки начинают рассуждать про себя: «Ага, а они очень даже не глупы, эти американки. Не дадим себя перещеголять». И действительно, какое-то время им удается держать верх. Но потом приедается. Так и Леонора — поначалу распушила перья, а потом заметила меня и решила, что нечего стрелять из пушек по воробьям. А сперва возвысила голос — ну и заносчива, дамочка с гонором! — подумал я тогда, хотя больше она не давала мне повода так думать, — и громко, даже с некоторым вызовом бросила: «Ну же, Тедди, не бери тот гадкий столик — за ним будет душно! Давай лучше устроимся рядом с этой симпатичной парой!»

Я подумал, что ослышался. Не поверил своим ушам. Я и представить не мог, что о совершенно незнакомых людях можно сказать «симпатичная пара». Но, разумеется, Леонора знала, что делает. Она может полностью — как свору чистеньких бультерьеров — игнорировать и меня, и любого гостя (ведь она тоже не поленилась просмотреть список обедавших). И вот она усаживается с победным видом за свободный столик рядом с нами — тот, что был предназначен для Гуггенхаймеров, — и сидит. Главный распорядитель с лицом землистого цвета, похожим на кусок буженины, начинает ей что-то возражать — она как будто не слышит. Но парень тоже не промах: он свое дело знает. Ему известно: чета Гуггенхаймеров из Чикаго проторчит в отеле месяц, изведет его бесконечными придирками, а под конец пожалует ему два с половиной доллара, да еще посетует на высокие чаевые. Тогда как Тедди Эшбернам и его супруга будут золото, а не постояльцы: с ними никаких волнений (за исключением тех, что пробудит в его отнюдь не впечатлительной душе ослепительная улыбка Леоноры — впрочем, чужая душа потемки!). Знает он и то, что будет каждую неделю получать от Эдварда Эшбернама английский золотой. И тем не менее, этот толстячок ни за что не хотел отдавать им столик Гуггенхаймеров из Чикаго. В конце концов вмешалась Флоренс: «Не к столу будет сказано, — но как говорят в Нью-Йорке, — давайте пристроимся к одной кормушке. Мы же все приличные, воспитанные люди, а места четверым здесь хватит. Столик круглый».

Капитан в ответ издал одобрительный звук, а миссис Эшбернам вздрогнула — она колебалась, это было совершенно ясно, — как лошадь, остановленная на полном скаку. Все же она резко осадила и, разом поднявшись с того места, где сидела, опустилась на стул напротив меня, как мне показалось, одним плавным движением.

Вечерний туалет был для нее чуть-чуть мелковат. Она всегда выбирала черный, а на черном фоне классический рисунок плеч кажется слишком крупным. Представьте, на черную изящную веджвудскую вазу водрузили белый мраморный бюст, — не смотрится!

Я всегда любил Леонору и сейчас люблю — во всяком случае, не задумываясь, посвятил бы служению ей жалкий остаток своих дней. Но с моей стороны и в помине не было того, что называется сексуальным влечением. Думаю, и ее — да нет, я уверен! — никогда ко мне не влекло. Что до меня, то, по-моему, виной всему эти самые белые плечи. Ничего с собой не мог поделать. Как взгляну на них, так и кажется, что веет холодом: прижмусь губами, а под ними зябко — не лед, конечно, не без толики человеческого тепла, а все равно, как говорят про ванну, — прохладно. Так вот и с ней: посмотрю на нее, и губам делается прохладно…

Нет, все-таки лучше всего она выглядела в синем. Синий костюм, от прекрасного портного, превосходно оттенял ее роскошные волосы — от белизны открытых плеч они словно меркли. На иных женщин посмотришь — и взгляд невольно скользит по шее, ресницам, ласкает губы, грудь. С Леонорой все было не так — глядя на нее, тебе хотелось одного: впиться взглядом в ее запястье. Дивное запястье! Особенно когда она затягивала его в черную лайковую перчатку, надевала золотой браслет с цепочкой и вешала на нее ключик от дорожного сейфа. Уж не от ее ли сердца был тот ключик?

В общем, села она напротив и тут впервые за весь вечер удостоила меня своим вниманием. Я вдруг заметил, что она откровенно меня изучает. Глаза у нее были темно-синие, а веки такой округлой формы, что полностью открывали зрачок. Почувствовав на себе необычайный, проницательный взгляд, я замер, как ящерица под прожектором маяка. Казалось, я вижу, как в голове у нее быстро проносятся один за другим вопросы. Прямо-таки слышу, как она задает вопрос, и глаза тут же отвечают на него с той же определенностью, с какой опытная женщина оценивает качества лошади, а лошадницей Леонора была дай боже. «Так, стойка хорошая, не перекормлен — видно, не в коня корм. Плечи, правда, узковаты», и так далее. А глаза все допытывались: «Чист ли этот тип на руку? Попытается ли стать моим любовником? Даст ли женщинам вольничать? Самое главное, не выдаст ли мои секреты?»

И вдруг я вижу, как эти холодные, чуть заносчивые, слегка настороженные хрупкие синие зрачки теплеют, проникаются нежностью, дружеской лаской… Трогательно, очаровательно и вместе с тем, признаюсь, обидно — хоть плачь! Так матери смотрят на сыновей, сестры — на братьев. Доверчиво, абсолютно открыто. Боже, она смотрела на меня, как на калеку, — пожалела сердобольная женщина увечного в инвалидной коляске. Да-да, с того самого вечера она стала ко мне относиться, как к больному, — ко мне, а вовсе не к Флоренс. Кому еще в холодную погоду всегда предлагала плед? Значит, тогда, в вечер нашего знакомства, глаза ее не обманули. А может, и обманули — как знать? Флоренс тогда объявила: «В тесноте, да не в обиде». Эдвард Эшбернам опять издал одобрительный смешок, а Леонора поежилась, точно мурашки пробежали по коже. В следующую минуту я уже ухаживал за ней, предлагая булочки в мельхиоровой хлебнице. Avanti!..[31]

4

Так начался безмятежнейший период в нашей жизни, длившийся целых девять лет. Все эти годы Эшбернамы не высказывали ни малейшего желания влезать нам в душу; мы, собственно, отвечали им тем же. Полное отсутствие интереса к личной жизни друг друга. В самом деле, наши отношения отличало то, что мы всё воспринимали как должное. Молчаливо исходили из предположения, что мы люди «приличные». Мы принимали за данность то, что все предпочитаем бифштекс чуть-чуть с кровью; мужчины любят пропустить рюмку хорошего коньячного ликера после ланча; дамская половина пьет легкий рейнвейн пополам с минеральной водой — и прочее. Мы принимали как должное то, что достаточно состоятельны и можем себе позволить любое из развлечений, приличествующих людям нашего круга: брать каждый день автомобиль и коляску; угощать друг друга обедом и давать обеды в честь друзей, а если надо, то и поэкономить. Например, Флоренс привыкла получать каждый день свежий номер «Дейли телеграф» прямо из Лондона. Она у меня была англоманка, бедная дорогая Флоренс. А я довольствовался парижским изданием нью-йоркской «Геральд». Потом обнаружилось, что Эшбернамы получают лондонскую газету по подписке в любой точке мира, где бы они ни находились, и дамы дружно решили оставить только одну подписку: один год подписывается одна, другой — другая. Или взять великого князя Нассау-Шверин. Он взял за обыкновение, ежегодно приезжая на воды, обедать по очереди с одним из восемнадцати семейств, постоянных клиентов курортной лечебницы. В ответ он давал один-единственный обед для всех сразу. Обеды были не дешевы (принимать надо было и самого великого князя, и его многочисленную челядь, и сопровождавших его членов дипломатического корпуса), и, прикинув, Флоренс и Леонора подумали: а почему бы нам не устраивать обед в складчину? Сказано — сделано. Что подумал о такой экономии его светлость? Скорей всего, ничего — едва ли князь вообще заметил эти маленькие хозяйственные хитрости. Как бы ни было, наш ежегодный обед в складчину в честь монаршей особы со временем стал симпатичной курортной традицией. Больше скажу — он приобрел популярность среди завсегдатаев лечебницы, — разросся и превратился в своеобразный заключительный аккорд сезона — во всяком случае, для нас четверых.

Я вовсе не хочу сказать, что мы охотились за «светскими львами». Чего-чего, а аристократического зуда не было. Мы были просто «приличные люди». К тому же великий князь был душка, из всех членов монаршей фамилии самый милый — чем-то он мне напоминал покойного короля Эдуарда Седьмого.[32] Во время прогулок мы с ним мило болтали о том о сем, о скачках. Иногда разговор переходил на его племянника, императора — он называл его bonne bouche,[33] и мы терпеливо дожидались, когда, замедлив шаг, он спросит нас о том, как продвигается наше лечение, или выкажет благосклонный интерес к тому, какую сумму денег мы поставили на скакуна Лелёффеля на скачках во Франкфурте.

Все это прекрасно, только на что уходило время? На что вообще мы тратим время? Прожить девять лет — и не оставить никакого следа! Ни малейшего, понимаете! Ничего вещественного — даже костяного пенала, вырезанного в виде фигурки шахматиста с дырочкой наверху, в которую можно разглядеть четыре картинки с видами Наухайма, и того не осталось. Но опыт-то, знание ближнего — это-то хотя бы можно предъявить? Увы, и этого нет в помине. Клянусь, я не решусь ответить определенно даже на самые простые вопросы: скажем, цветочница, продававшая немыслимо дорогие фиалки на углу привокзальной улицы, — обманывала меня она или нет? Обворовал нас носильщик на вокзале в Ливорно, взяв по одной лире за каждое место багажа и объяснив, что это обычный тариф? Проявления честности в человеке столь же поразительны, сколь поступки бесчестные. Кажется, прожив сорок пять лет на белом свете и потолкавшись среди людей, пора бы уже что-то знать о своих собратьях. Увы — не знаем.

Я думаю, виной всему это новое поветрие — популярное особенно среди англичан — все принимать как должное. Это кривая и скользкая дорожка, я убеждался в этом много раз. Она хороша до поры до времени — пока не оступишься.

Поймите правильно, я допускаю, что кому-то такой образ жизни и кажется пределом мечтаний, почти недосягаемой высотой. Но, простите, я не понимаю, зачем нужно ломать себя, преодолевать собственное отвращение, заставляя себя изо дня в день съедать несколько тонких ломтиков пресной розовой резины и пить бренди вместо теплого сладкого кюммеля. Мне хочется вечером принять горячую ванну, а я почему-то должен принимать ее утром, да еще холодную, — почему? Но суть даже не в том, не в ванне или вине. Когда меня уговаривают поверить в то, что я вовсе не добропорядочный квакер из Филадельфии, а член некой новомодной епископальной церкви, я не могу не содрогнуться при мысли о гробах моих предков и старой семейной вере.

Однако поверить приходится — молись Асклепию,[34] и скоро мать родную, не то что свою исконную веру, забудешь.

И что странно, даже дико — все эти тонкости применяются к любому, ко всякому встречному-поперечному в отелях, поездах, реже — к публике на борту парохода, хотя в конце концов и к ней тоже. Встретил мужчину или женщину — и сразу видишь по каким-то неуловимым, мельчайшим черточкам, приличный это человек или нет. У приличных полная программа: от бифштексов с кровью до англиканства. Все остальное не имеет значения: низкого человек роста или высокий; говорит фальцетом или ревет как бык. Не важно, кто он по национальности: немец, австриец, француз, испанец или житель Бразилии. Отныне ты немец или бразилец, который по утрам принимает холодную ванну и вращается в дипломатических кругах.

Одно плохо во всей этой истории — я даже не побоюсь сказать, чертовски плохо: принимая правила игры, ты остаешься в неведении. Ты не начинаешь лучше разбираться в том, что я перечислил.

Не верите? Могу привести любопытный пример. Не помню точно, когда это случилось, в первый ли наш общий сезон — я имею в виду, конечно, первый год нашего пребывания в Наухайме вчетвером, потому что для нас с Флоренс это был уже четвертый приезд, — нет, скорее во второй. Этот случай передает всю необычность нашего общения и то, как стремительно мы стали близки с Эшбернами. Кажется, никто из нас не готовился заранее отправиться на экскурсию; все произошло само собой, словно мы уже успели вместе побывать во многих местах и хорошо узнать друг друга…

Впрочем, Флоренс давно хотела побывать в тех местах, куда мы отправились, так что в каком-то смысле поездка была спланирована заранее. Лучшего гида по археологическим раскопкам, чем Флоренс, и представить себе нельзя: всё-то она облазит, все покажет, вплоть до окошечка, из которого когда-то некто смотрел на чью-то казнь. Она никогда не повторялась: каждая такая экскурсия была единственной в своем роде. Опираясь только на Бедекера,[35] она могла рассказать о любом памятнике европейского зодчества. Думаю, не хуже, чем о любом американском городе с прямоугольными кварталами и пронумерованными улицами, где трудно потеряться, переходя с Двадцать четвертой на Тридцатую стрит.

Так вот, в пятидесяти минутах езды по железной дороге от Наухайма есть старинный город М. Он раскинулся на огромной базальтовой скале, и ведет к нему распадающаяся на три рукава дорога. На самой вершине стоит замок. Это не крепость в виде монолитного квадрата, как, скажем, в Виндзоре, а скорее замок из сказки — с черепичными скатами крыш, башенками с флюгерами в форме позолоченных петушков, играющих на солнце. Это замок Святой Елизаветы Венгерской. Жаль, что он находится на территории Пруссии. Мне никогда не доставляло особого удовольствия туда ездить. Но сам городок очень старинный, там много церквей с двумя шпилями, а замок издали кажется пирамидой посреди зеленой долины Лана.[36] Будь их воля, Эшбернамы туда специально не поехали бы, да и я бы скорей всего остался дома. Однако по негласной договоренности все согласились. Раза три или четыре в неделю курортникам предписано ездить на экскурсии. Так что на самом деле мы все были признательны Флоренс за ее инициативу. У той, конечно, был свой интерес. Она в то время просвещала капитана Эшбернама — о, разумеется, по вполне невинным соображениям! «Я просто не понимаю, — повторяла она Леоноре, — как вы допускаете, чтоб он жил при вас таким неучем!» Сама Леонора всегда поражала меня своей осведомленностью. Во всяком случае, все, что Флоренс собиралась ей сообщить, она знала заранее. Может быть, она просто вставала раньше, чем Флоренс, и выучивала наизусть Бедекера? Вам ни за что б не догадаться, что Леонора — дама знающая, если б не одно обстоятельство: стоило Флоренс начать рассказывать о том, что Людвиг Храбрый[37] пожелал иметь сразу трех жен — а мы, конечно, понимаем, что он отличался в этом отношении от Генриха VIII, который женился на одной за другой по очереди, что, кстати, привело к многочисленным бедам, — так вот, стоило Флоренс только начать, как Леонора тут же кивала головой — «мол, знаем, читали», — и это действовало на мою бедную жену, как красная тряпка на быка.

Она вскрикивала как ужаленная: «Но если вы знали эту историю, почему же вы не рассказали ее капитану Эшбернаму? Он наверняка заинтересовался бы!» В ответ Леонора посмотрит задумчиво на мужа, словно видит его впервые, скажет: «Не знаю, может быть, я боялась, что это испортит его руку — знаете ли, у опытного лошадника рука не должна дрожать, когда он взнуздывает лошадь…» Бедный Эшбернам от ее слов вспыхнет, пробормочет что-то, а потом скажет: «Так и есть. Не принимайте меня в расчет».

На самом деле, мне кажется, самолюбивый Тедди страдал от иронических уколов жены. Иначе как объяснить то, что однажды вечером в курительной комнате он всерьез спросил меня, вправду ли напичканные знаниями мозги лишают тебя быстроты реакции при игре в поло. По его наблюдениям выходило, что умник, оседлав лошадку, обычно не знает, что с ней делать. Я, конечно, попытался его разубедить. Ему нечего бояться — лишние знания не выбьют его из седла. В то время капитан как раз вошел во вкус образовательной программы Флоренс. Три-четыре раза в неделю она принималась просвещать его под недреманным, но благосклонным оком Леоноры и вашего покорного слуги. Разумеется, беседы эти не были регулярными. Они происходили от случая к случаю, когда Флоренс была в ударе, — в своем амплуа воительницы против мрака, радетельницы о благе человечества. В такие моменты она взахлеб рассказывала Эшбернаму о судьбе Гамлета, объясняла структуру симфонии, тут же напевая первую и вторую темы, и так далее. Показывала разницу между арминианами и эрастианами,[38] а иногда просто читала лекцию о раннем периоде истории Соединенных Штатов. Причем все это делалось играючи, с целью пробудить интерес. Ах, вам не доводилось читать миссис Маркхэм? Ну тогда я расскажу. Дело было так…

Возвращаюсь к нашей экскурсии в М., эта культурная акция оказалась куда более серьезной, чем все предыдущие, настоящим «парадом планет». Дело в том, что Флоренс решила затмить соперницу и просветить нас всех раз и навсегда, воспользовавшись тем, что в архивах прусского замка хранится один редкий и ценный документ. Ее не на шутку задевало, что ей никак не удавалось посрамить Леонору на культурном поприще. Не берусь судить, в чем именно Леонора была сильна как знаток, а в чем нет, только у Флоренс никак не получалось обойти ее. Та всегда оказывалась чуть впереди. Не знаю, как англичанке это удавалось, но она неизменно производила впечатление человека образованного, тогда как бедняжка Флоренс казалась ученицей, только что затвердившей урок. Мне трудно объяснить эту разницу. Она на уровне физиологии. Видели когда-нибудь, как борзая выскакивает на поле вслед за гончей? Мчатся рядом, голова к голове, и вдруг борзая возьми беззлобно огрызнись на гончую. А той и след простыл. Никто и не заметил, как она убыстрила бег, растянула прыжок. Да куда там — она уже за двести миль от нашей борзой, напряженно вытянувшей морду. Так и Флоренс с Леонорой в вопросах культуры.

Но на этот раз, говорил мне внутренний голос, все будет по-другому. Стала бы Флоренс за несколько дней до нашей поездки штудировать «Историю папства» Ранке, «Возрождение» Саймондса, «Возвышение Нидерландской Республики» Мотли и «Застольные беседы» Лютера?[39]

Поначалу наша маленькая экспедиция была мне только в радость. Потом, правда, наступила развязка, но это потом. А в начале все шло замечательно. Я люблю путешествовать днем; поезд идет ровно, мерно, о комфорте и говорить нечего — немецкие поезда лучшие в мире! Я смотрю на зеленый пейзаж сквозь прозрачное стекло огромного окна вагона. Пейзаж, конечно, не сплошь зеленый. В ярких лучах солнца земля за окном кажется полосатой; кроваво-красной, лиловой, снова алой, зеленой, опять красной. Спины быков, пасущихся на оставленных под паром землях, отливают то темной охрой, то иссиня-лиловым. Крестьяне, как сороки, — в черно-белом. Кругом стаи всамделишных сорок. А вот мелькнуло поле, утыканное аккуратно подвязанными снопами, — на солнце они серо-зеленого цвета, в тени лиловые, — мелькнули фигурки крестьянок в алых платьях с изумрудно-зелеными лентами, лиловых юбках, белых кофтах, черных бархатных фартучках, — мелькнули и скрылись. Все равно нельзя отделаться от впечатления, будто плывешь среди сплошь зеленых лугов, сбегающих по обеим сторонам к еловому лесу, чернеющему вдалеке, и дальше к базальтовым скалам, и дальше — в леса, в леса… А вот и речка с берегами, поросшими медуницей, и пасущийся на травке скот. Ну да, именно тогда я увидел, как большая бурая корова подвела рога под брюхо другой корове, в черно-белых пятнах, да как наддаст, да и бросит свою товарку в речку, на мелководье. То-то смеху! Но никто не заметил, как я расхохотался: все внимательно слушали рассказ Флоренс. Признаться, я обрадовался этому обстоятельству: слава богу, можно ослабить напряжение, снять, так сказать, караул. Флоренс была явно вне опасности — хотя бы в эту минуту, — ведь она так оживленно рассказывала о Людвиге Храбром (по-моему, его звали именно так, впрочем, я не историк, могу ошибаться), да-да, о Людвиге Храбром из Гессена, пожелавшем иметь сразу трех жен и покровительствовавшем самому Лютеру, — по-моему, так! У меня точно камень с души спал, когда я увидел, что могу ослабить неусыпное бдение, благо у бедняжки не было повода для перевозбуждения или учащенного сердцебиения. У меня отлегло, и я от души расхохотался, глядя на корову в речке. Потом весь остаток дня то и дело вспоминал со смехом эту сцену. Действительно, смешно, — черно-белая корова барахтается на спине посреди лужи. Меньше всего можно ожидать такого от буренки.

Наверное, я не прав и нужно было пожалеть бедную скотину. Но я не мог иначе — я радовался жизни. Наслаждался на полную катушку. За окном мелькали живописные городки с островерхими крышами замков, церквами с двумя шпилями… Я забылся от наслаждения. Город за окном купался в лучах солнца: повсюду плыли разноцветные блики — от оконных стекол; золоченых вывесок аптек; от металлических блях на рюкзаках студентов, поднимающихся по тропинке в горы; от блестящих шлемов военных в белых полотняных галифе, марширующих на плацу, как смешные оловянные солдатики. Все радовало глаз — даже огромный, помпезный, в прусском стиле вокзал с лепниной, крашенной под бронзу, и настенным панно, изображавшим крестьян, цветы и коров. Слышать, до чего бойко торгуется Флоренс с извозчиком, восседавшим на козлах видавших виды дрожек, в которые запряжены две тощие лошаденки, и то было приятно. Конечно, я бы договорился быстрее: ведь я говорю по-немецки много правильнее, чем она, мне только мешает акцент — смесь пенсильванского с немецким, который я приобрел еще в раннем детстве. Впрочем, суть не в этом. Главное, мы сторговались, и за шесть марок без всяких чаевых нас торжественно доставили к самому замку. С той же торжественностью нас провели по залам музея и показали нам каминные решетки, старинный хрусталь, средневековые мечи и орудия пыток времен инквизиции. Мы даже поднялись по узкой винтовой лестнице и осмотрели рыцарский зал, огромную, увешанную картинами парадную приемную, где великий деятель Реформации впервые встретился со своими друзьями, пользуясь покровительством вельможи, у которого было сразу три жены, и заключил союз с другим вельможей, у которого поочередно было шесть жен (эти факты сами по себе меня мало интересуют, я упоминаю их потому, что они связаны с рассказом). Потом нам показали часовни, гостиные для музыкальных вечеров. И так мы забрались на самый верх и очутились в просторных старинных покоях. Из-за наглухо закрытых ставней там царил полумрак и было душно — возможно, еще и оттого, что вся комната была заставлена печатными станками. Флоренс пришла в необычайное волнение. Она потребовала от усталого, скучающего смотрителя распахнуть ставни, и в комнату хлынул яркий солнечный свет. Флоренс победно сообщила, что в этой спальной ночевал сам Лютер в ту памятную встречу и что там, куда сейчас падают солнечные лучи, стояла его кровать. На самом деле, я уверен, что она ошиблась, — скорее всего, опасаясь преследований, Лютер остановился в замке всего на час-другой перекусить и отдохнуть с дороги. Но она, конечно, была права в том смысле, что если бы Лютер решил заночевать в замке, то, безусловно, ему отвели бы именно эти покои. Тут Флоренс отбежала к окну и распахнула еще одни ставни, несмотря на негодующие возгласы смотрителя. Потом она устремилась к огромной стеклянной витрине.

«Смотрите, вот он», — воскликнула она, и голос ее зазвенел ликующе, победно и неустрашимо. Она указывала на какой-то невзрачный клочок бумаги под стеклом. Листок был наполовину заполнен карандашными пометками, вроде тех, что мы делаем, подсчитывая, сколько потратили за день. Бог с ним, с листком, — я радовался, видя мою Флоренс такой ликующей и гордой. Капитан Эшбернам подошел поближе и, положив ладони на витрину, нагнулся, пытаясь разобрать, что написано на листке. «Вот он, — повторила Флоренс, — тот самый Лютеров Протест». И дальше без запинки, хорошо рассчитанным жестом режиссера, заранее продумавшего мизансцену: «Разве вы не знаете, почему мы зовемся протестантами? От слова „протест“ — они ведь тогда составили протест. Его оригинал перед вами — да-да, этот карандашный набросок. Обратите внимание на подписи Мартина Лютера, Мартина Буцера, Цвингли, Людвига Храброго…»

Я мог, конечно, перепутать отдельные имена, но Лютер и Буцер были определенно названы. А оживление Флоренс не спадало, и меня это по-прежнему радовало. Ей лучше, думал я, она не сорвется. И вот, глядя прямо в глаза капитану Эшбернаму, моя девочка продолжает: «Именно благодаря этому листочку, — ничему другому, — вы сегодня стремитесь жить честно, разумно, не в праздности, не вслепую, — одним словом, стремитесь жить чисто. Не будь его, вы бы жили, как ирландцы, или итальянцы, или поляки, особенно ирландцы…» И тут она многозначительно коснулась пальцем запястья капитана.

Я сразу ощутил, как в воздухе запахло грозой — или предательством? Мне трудно подобрать этому чувству название или сравнение. Сказать, что оно было похоже на внезапно блеснувший в темноте змеиный глаз? Нет, не так. Скорей по-другому: сердце дало один сбой. Захотелось броситься вон, закричать; словно знал, что очень скоро разбежимся все четверо в разные стороны и спрячем, как страусы, головы в песок. Я взглянул на Эшбернама — судя по выражению лица, тот был в полном замешательстве. Я совсем перепугался — и только тут понял, откуда боль в левом запястье: в него судорожно вцепилась Леонора. «Мне дурно, — проговорила она глубоким грудным голосом — было видно, что она необычайно взволнована. — Пожалуйста, выведите меня отсюда».

Я вконец перепугался. У меня мелькнуло подозрение, о котором я тут же забыл, что она страшно ревнует — и кого? Флоренс к капитану Эшбернаму! Ну не чудачка ли? Нашла кого ревновать. И мы с ней бросились вон. Я не заметил, как мы сбежали по винтовой лестнице вниз, промчались по огромному рыцарскому залу и оказались на узкой галерее, с которой открывался вид на долину Лана и безбрежную равнину.

«Видите, — выдохнула она, — видите, что происходит?» Я ничего не понимал, и оттого сердце холодело еще больше. Я забормотал, смешался, потом кое-как нашелся: «А что? Что такое? О чем вы?»

Вместо ответа она заглянула мне прямо в глаза, и на какую-то долю секунды ее огромные синие зрачки придвинулись так близко к моим, что, казалось, заслонили, как две громадные луны, весь остальной мир. Я знаю, это звучит нелепо, но все так и было.

«Как же вы не видите, — продолжала она навзрыд, с неподдельной горечью, — как вы не понимаете, что причина нашего несчастья именно в этом? Здесь ключ к нашему вселенскому горю. Ваше, мое и их проклятие…»

Дальше не помню. Я был так напуган и обескуражен, что не мог слушать. Я мучительно пытался сообразить, кого позвать на помощь — может, доктора или капитана? Флоренс? Нежную, заботливую Флоренс? Нет, нельзя, у нее же больное сердце… Тут я пришел в себя и слышу, Леонора причитает: «Господи, неужели на свете нет больше талантливых, счастливых, чистых людей? Неужели в жизни нет счастья? Неужели оно только в книгах?!»

Точно забывшись, она провела рукой по лбу — так только она умеет делать: слегка растопыренными, словно судорожно хватающимися за воздух пальцами и — снизу вверх. Зрачки сделались огромными, как блюдца, а лицо — что у грешника, которому вдруг открылась бездна ада и весь ужас и вся мука его. Так продолжалось какое-то время, а потом вдруг как отрезало — она взяла себя в руки. Диво дивное! Передо мной снова стояла миссис Эшбернам. Знакомое, ясное, умное лицо с тонкими, чуть резковатыми чертами. Золотистыми кольцами спадают на плечи пышные волосы. Она аристократично раздувает ноздри, выказывая легкое презрение. Уж не к цыганскому ли табору — отсюда хорошо видно, как ниже по мосту над рекой двигается пестрая вереница?

«Разве вы не знали, — спросила она меня звонко и отчетливо, — разве вы не знали, что я ирландская католичка?»

5

Боже, какое облегчение испытал я, услышав эти слова! Возможно, оттого, что они объяснили мне меня самого гораздо больше, чем раньше. Я вдруг осознал, что вплоть до этого памятного дня мне не очень-то многого и хотелось в жизни — мне вполне хватало одной Флоренс. Нет, разумеется, у меня были свои маленькие слабости. Например, если за табльдотом гостей потчевали паюсной икрой, я всегда приходил в сильнейшее волнение от одной мысли, что мне может не достаться этого лакомства, когда до меня дойдет очередь. Или другой заскок: вечная боязнь опоздать на поезд. Видите ли, у работников Бельгийской Национальной железной дороги вошло в привычку сокращать остановки поездов из Франции в Брюсселе. От таких нарушений графика я просто сатанел. Я даже написал по этому поводу несколько писем в лондонскую «Таймс», но они меня почему-то не напечатали. Зато мои неоднократные обращения по этому же вопросу во французское издание «Нью-Йорк геральд» печатали непреложно, правда, особого удовлетворения эти публикации мне не доставляли. В общем, я был тогда помешан на всех этих мелочах.

Нынче чувства притупились, и я уже не представляю, что могло приводить меня тогда в состояние исступления. Хотя рассудком, наверное, понимаю. Видите ли, в то время я жил в окружении сердечников. Флоренс маялась сердцем, у капитана сердечко пошаливало… А может, на меня действовало присутствие Леоноры. Нет, влюблен я в нее не был. Но у нас с ней была общая забота, и это сближало — во всяком случае, так мне тогда казалось. А забота эта состояла в том, чтобы не дать нашим сердечникам умереть внезапно.

Вы и представить себе не можете, насколько это дело затягивает. Точь-в-точь как кузнец убежден в том, что он всему делу венец, а булочник свято верит в то, что мир держится на своевременной доставке булочек к завтраку, а главный почтмейстер почитает себя единственным хранителем общественного порядка, причем этот невинный вздор нужен всем нам как воздух — точно так же я и, как мне казалось, Леонора были уверены, что мир устроен именно так, единственно чтоб мы могли продлить жизнь нашим близким, которые мучаются сердцем. Вам трудно вообразить, насколько всепоглощающей может стать такая забота — и насколько мелкими, в сравнении с ней, предстают судьбы сильных мира сего, партийная борьба, политика городских властей. Стоило нашей машине въехать на необустроенный участок дороги, где тебя подбрасывает на каждой рытвине или колдобине, а шофер рассыпается в извинениях, как я начинал поносить всех подряд — и наследника престола, и великого князя, и Вольные города,[40] по чьей территории черт дернул нас поехать. Впрочем, в моем брюзжании было столько же проку, сколько в сетованиях маклера на то, что звон колоколов городского собора мешает ему говорить по телефону. Меня раздражало все — и возрождение интереса к средневековью, и повышение налогов. Между прочим, и мое возмущение тем, что поезда из Кале сокращают остановку в Брюсселе, было вызвано той же заботой: кратчайший путь морем из Англии в Европу — этот единственный, спасительный мостик для сердечников — часто оказывался закрытым. Ведь в Европе есть только две специальные сердечные клиники — в Наухайме и в Спа. Добраться до них из Англии морем можно лишь через Кале с пересадкой в Брюсселе. А разница между прибытием бельгийского поезда и поездов из Кале или Парижа — буквально считанные секунды. И выходит — даже если поезд из Франции идет точно по расписанию, ты должен мчаться сломя голову по незнакомому брюссельскому вокзалу и, запыхавшись, карабкаться по высоким ступенькам уже тронувшегося состава. Представьте, каково это сердечному больному? А не успеешь сделать пересадку, приходится ждать по пять-шесть часов… Помню, я ночами не спал, проклиная эту напасть.

Моя женушка тоже бежала сломя голову, стараясь поспеть на поезд, — в чем другом, а в этом деле она ни разу не дала мне повода усомниться в ее стойкости. Только однажды, когда мы вбежали в вагон германского экспресса и заняли места, она откинулась на спинку дивана, закрыв глаза и положив руку на сердце, давая понять, как ей плохо. Ну что ж, она умела играть. Из-за нее гореть мне в аду. Да-да, в аду, уверяю вас. Ведь страшно подумать — Флоренс была мне и женой, и недостижимой любовницей. Всеми фибрами души старался я удержать ее в этом мире. Эта страсть стала делом моей жизни, заменила мне карьеру, честолюбивые помыслы. Редко все это сходится в одном человеке. Кстати, Леонора тоже была неплохой актрисой. Клянусь, у нее иногда здорово получалось! Представьте, она могла часами слушать мои разглагольствования о том, что нужно сделать для мира и спокойствия на земле. Так вот, во время наших задушевных бесед я, помню, не раз замечал, что думает она о чем-то другом — точь-в-точь как мать слушает вполуха лепет ребенка, играющего у нее на коленях, или как врач, который вроде слушает рассказ пациента, а на самом деле следит совсем за другим.

Надеюсь, вы уже поняли, что с сердцем у Эдварда Эшбернама было все в порядке. Другое дело, что его влекли дела сердечные. Он оставил армию, покинул Индию и объехал полмира, преследуя до самого Наухайма женщину, у которой действительно пошаливало сердце. Каким же нужно быть сентиментальным ослом, чтоб на такое пуститься! Вы же понимаете, что они с Леонорой не от хорошей жизни оказались в Индии. Их нужда заставила сдавать в аренду свой дом в Брэншоу-Телеграф.

Конечно, это я уже после обо всем догадался. А тогда я и знать не знал о килсайтском деле. Оказывается, когда-то давно Эшбернама угораздило поцеловать девушку в вагоне поезда. И сидеть бы озорнику за эту шалость в Уинчестерской тюрьме, если бы не милость божья да срочная телефонограмма и снисходительность хемпширского суда присяжных — по-моему, так он называется. Впервые я услышал об этом дельце уже под конец Леонориных излияний…

Нет, подумать только! Вдумайтесь, прошу вас, я имею на это право — что могло довести беднягу до такого жалкого состояния? Неужели это все игра слепой непостижимой фортуны? Ужели это она нас мучает, а потом безжалостно растаптывает? Никакого другого объяснения мне не приходит в голову. Необъяснимо! А право задавать эти вопросы у меня есть потому, что долгие годы Эшбернам был любовником моей жены, и я знаю, это он убил ее. Это он лишил меня тех маленьких радостей, которые мне еще оставались в жизни. И все же никакой священник не убедит меня в том, что он недостоин прощения. Только у кого его вымаливать — у тебя, мой друг, безмолвно сидящий напротив у камина? У целого света или у Господа, наделившего его такими страстями, таким безумством?..

Нет, конечно, откуда мне было знать о килсайтском деле? Ни с кем из их друзей я не был знаком. Они для меня были просто приличной парой — счастливыми обладателями нескольких сот гектаров земли на юге Англии. Приличные люди, и всё! Господи, иногда я думаю, что для него, для его будущего, было бы лучше, если б то дело со служанкой не замяли. Тогда я о нем бы сразу услышал — ведь сколько таких историй ходит среди служанок, курьеров и завсегдатаев лечебных курортов! Ну пошептались бы, посплетничали, а потом постепенно забыли, может, со временем и пожалели бы — такое тоже случается. Или, допустим, отсидел бы он положенные ему семь лет в Уинчестерской тюрьме или в каком-то другом казенном заведении, куда тебя направляет непредсказуемая слепая рука правосудия за твои естественные, но несвоевременные поползновения. Отсидел бы, а потом все равно настал бы момент, когда собравшиеся на террасе санаторной лечебницы сплетники пожалели бы неудачника — сломанную карьеру все равно уже не вернуть. И остался бы он в памяти у всех, кто его знал, превосходным солдатом, ссутулившимся раньше срока… Для него же самого, человека с репутацией, было бы лучше, если б он пораньше остепенился.

А, собственно, чем лучше? Хватило того, что после килсайтской истории он почувствовал, что Леонора охладела к нему и отдалилась, да и у него самого начал портиться характер. Больше он служанок не трогал.

Как и следовало ожидать, среди женщин своего круга Эдвард слыл более раскованным, чем другие мужчины. Не поверите — Леонора уже после рассказывала, как миссис Мейден — та, которую он преследовал от Бирмы до Наухайма, — уверила ее в том, что обратила на него внимание из-за того, что он настойчиво повторял: служанку он поцеловал только потому, что не утерпел. А я думаю, он просто искал женщину, которая устраивала бы его во всех отношениях, и это бешеное желание доводило его до крайности. Скорей всего, он был искренен. Да простит меня Бог, но я действительно считаю, что его чувство к миссис Мейден было настоящим. Славная, миниатюрная, темноволосая женщина с длинными ресницами — Флоренс чувствовала к ней симпатию. Она мило шепелявила и безмятежно улыбалась. В первый месяц нашего знакомства мы частенько виделись, потом уж узнали, что она умерла — сердце не выдержало.

Только, видите ли, очень уж она была хрупкая, юная, эта наша бедная миссис Мейден. Мне кажется, ей всего-то было двадцать три, а ее муж был и вовсе мальчик — двадцать четыре года, родом из Читрала.[41] Когда такое случается с молодыми, это особенно обидно. Но разве Эшбернама можно было удержать? Ни за что. Даже я, признаюсь, был в нее немножко влюблен — столько времени прошло, а я до сих пор помню. Подумаю о ней — и невольно улыбаюсь: точно она — что-то очень дорогое, вроде семейной реликвии, которую хранят, вместе с мешочком лаванды, на дне шкатулки в старом доме, где уже давно не живут. Уж очень она была — как бы поточнее выразиться? — покорная. Даже со мной робела — со мной, а меня и ребенок малый не слушался. Да, прескверная история…

Сколько раз я намекал Флоренс, чтоб она не водила дружбу с миссис Мейден — пусть себе та играет в свои шашни, если хочет. Я все-таки думаю, то была игра. Хотя, должен сказать, она казалась таким ребенком, что, наверное, и слова-то такого не знала, «шашни»! Все от ее слабости, покорности — обстоятельствам, безудержным страстям, толкавшим эту несчастную на край гибели. Так что, по большому счету, Флоренс ни при чем. Не она, так другая. Эшбернам нашел бы, ради кого сменить свою сердечную привязанность. Впрочем, не знаю. Плохо, что она умерла, — нет, я не о том, умереть ей все равно было суждено, причем безвременно, — плохо то, что умерла она, обрыдав подушку, слушая изо дня в день у себя под окном, как Флоренс взахлеб рассказывает капитану Эшбернаму о Конституции Соединенных Штатов… Худо, что остался горький осадок оттого, что Флоренс не дала ей отойти с миром…

В каком-то смысле Леонора повела себя честнее, надавав пощечин миссис Мейден. Да-да, отхлестала ее по щекам прямо в коридоре, видимо, застав в тот момент, когда та выходила из комнаты Эшбернама, и потеряв контроль, не владея собой. Собственно, это и послужило толчком к странному, необъяснимому сближению Флоренс и миссис Эшбернам.

Иначе как странным это сближение не назовешь. Посмотреть со стороны — Леонора гордячка, каких свет не видывал, водит дружбу с двумя обыкновенными янки, не достойными и ковром-то быть под ее ногами. Невероятно! Спрашивается, чем же она так гордилась? Да хотя бы своей родословной: ведь она, урожденная Поуиз, была замужем за Эшбернамом! Одно это давало ей право презирать американцев, разумеется, не подавая виду. И вообще, чем только люди не тешат свое тщеславие! Может, она гордилась тем, что не дает Эшбернаму спустить состояние и оказаться банкротом? Кто знает…

Как бы там ни было, история с миссис Мейден их сблизила. Раз перед обедом идя по коридору гостиницы, Флоренс случайно заглянула за ширму и ахнула: стоит Леонора в странной позе — рука занесена над головой миссис Мейден — и молча пытается распутать волосы, обмотавшиеся вокруг золотого ключика, который обыкновенно висел у нее на запястье, а сейчас запутался в прическе ее соперницы. Борьба происходила в полном молчании. Миниатюрная миссис Мейден была бледнехонька, и оттого красное пятно на левой щеке выделялось еще сильнее, а ключик все никак не высвобождался. Вот Флоренс и пришлось им помочь — Леонора была в таком взвинченном состоянии, что ей становилось дурно от одной мысли, что она коснется миссис Мейден.

Заметьте, ни одна не проронила ни слова. Суть в том, что наедине с миссис Мейден Леонора могла позволить себе забыться до такой степени, что отвесила ей пощечину. Однако стоило появиться незнакомой даме, как она моментально взяла себя в руки. Небольшая заминка, и, едва Флоренс освободила ключик, Леонора заметила: «Какая же я, право, неловкая… Хотела поправить гребень в прическе миссис Мейден, и вот, нате…»

Но миссис-то Мейден не была урожденной Поуиз, которая вышла замуж за потомка Эшбернамов. Она была всего лишь бедной маленькой ОʼФлэрти, которая вышла замуж за сына приходского сельского священника. И она разрыдалась — тут не могло быть ошибки: все слышали ее сдавленный плач, когда она шла потрясенная по коридору. А Леонора — та намеревалась доиграть комедию до конца. Она широко распахнула двери мужниной спальной — пусть Флоренс слышит, с какой нежностью и лаской обращается она к своему дорогому Эдварду. «Милый», — позвала она. Но никто не ответил — комната была пуста.

Вы поняли, надеюсь, что Эдварда в спальной не было. И тут, единственный раз за всю свою безупречную жизнь, Леонора действительно себя скомпрометировала. Она воскликнула: «Кошмар!.. Бедняжка Мейзи!..» Тут же осеклась, да было поздно — вылетела птичка, не поймаешь. Да, скверная история…

Поймите меня правильно: я не хочу возводить напраслину на Леонору. Во-первых, я нежно люблю ее, и к тому же эта история, разбившая мое хрупкое семейное счастье, и для нее не прошла даром. Ни я, ни она не верили, что бедняжка Мейзи Мейден была любовницей Эдварда. Просто сердце у нее было настолько слабое, что она готова была упасть на руки любому, кто раскрыл бы объятия. Это если называть вещи своими именами, а я полагаю, нет ничего лучше, чем говорить начистоту. Мейзи Мейден действительно была серьезно больна, тогда как две другие дамы просто притворялись больными, каждая ради собственной выгоды. Любопытно, правда? И какие только злые шутки не играет с нами судьба! При этом, заметьте, я не исключаю, что Леоноре было бы выгодно, если б миссис Мейден стала любовницей ее мужа. По крайней мере, кончились бы сентиментальные сюсюканья Эдварда по поводу бедной крошки и все эти «охи» да «ахи» с ее стороны. Стало бы проще.

А как же пощечина? На самом деле, я думаю, что, хотя Леонора и набросилась с кулаками на миссис Мейден, ополчилась она на весь враждебный, невыносимый мир. Иначе как объяснить, что именно в тот же день у них с Эдвардом произошла тяжелейшая сцена?

Так повелось, что Леонора считала себя вправе вскрывать личную переписку Эдварда. Она вытребовала для себя это право на том основании, что мужнины дела были крайне запущены, ей он постоянно лгал, и, чтоб хоть как-то управлять ситуацией, она должна была знать о его секретах. Другого пути не было: наш бонвиван настолько запутался и застыдился, что сам ни за что бы не признался в своих грешках. Вот ей и приходилось все из него вытягивать.

Благое дело — ничего не попишешь. А в тот самый день, когда случилась история с миссис Мейден, Эдвард после обеда, как обычно, проводил, по предписанию врачей, положенные полтора часа в постели, и Леонора, в его отсутствие, вскрыла письмо — от полковника Харви, как ей показалось. Они с Эдвардом собирались погостить у него месяц в Линлитгоушире в сентябре, но она не знала точно сроки — то ли с 11 сентября, то ли с 18-го. Адрес на конверте был написан от руки, точь-в-точь как у полковника Харви — ни за что не отличишь. У нее и мысли не было за кем-то шпионить.

Но на этот раз ей и впрямь удалось кое-что выследить. Из письма открылось, что Эдвард Эшбернам выплачивает ежегодно около трехсот фунтов — и кому? — шантажисту, о котором она и слыхом не слыхивала… Да, это был удар — в самое сердце. Ей показалось, что теперь она узнала всю подноготную мужа. Тяжелый крест приходилось ей нести, согласитесь.

Подкосила их самая обыкновенная интрижка Эдварда в Монте-Карло — надо ему было приударить за дивой без роду без племени, выдававшей себя за любовницу великого русского князя. За недельные ласки красавица потребовала себе бриллиантовую диадему стоимостью в двадцать тысяч фунтов. Эдвард и сам был бы не прочь выиграть такую сумму в рулетку, да только игрок из него был никудышный. А что, если все-таки повезет и он выиграет, да еще этих денег хватит, чтоб заплатить за гостиницу, где тоже набежит не маленькая сумма, пока он развлекается с красоткой? В то время состояние его тянуло тысяч на пятьдесят с лишним фунтов стерлингов.

И что вы думаете? Он идет, ставит и проигрывает сорок тысяч… Сорок тысяч чистыми, да еще взятых в долг под высокий процент! Но даже это его не остудило — страсть-то кипит! — и он по-прежнему домогается внимания и ласки своей красавицы. Разумеется, получает все сполна, когда дело доходит до обсуждения конкретной суммы, — причем, поторговавшись, получает причитающееся за гораздо меньшие деньги, чем предполагалось вначале. Так стоило ли огород городить? Чека на десять тысяч хватило, чтоб покрыть все затраты.

Естественно, после такой эскапады в семейном бюджете Эшбернамов образовалась солидная брешь тысяч эдак в сто. Вот и пришлось Леоноре изыскивать способы, как ее закрыть: Эдвард ведь только и умел, что бегать по ростовщикам. Хорошо, Леонора предприняла шаги сразу, как только узнала о мужниной интрижке. Ведь о его супружеской неверности, об этой истории с любовницей великого князя, ей стало известно из публичных источников. Бог его знает, чем бы все закончилось, не узнай она из надежных каналов. Наверное, скрывал бы от нее, пока б не разорились. Но, хвала Всевышнему, ей повезло — она отыскала «доброхотов», ссудивших Эдварду деньги, и узнала точно, какую сумму и кому он задолжал. После этого она заторопилась в Англию.

Да, пока Эдвард млел в объятиях своей Цирцеи в Антибе,[42] куда они скрылись подальше от людских глаз, Леонора, не теряя ни минуты, направилась к их семейному адвокату. И хота Эдвард довольно быстро охладел к красотке, к тому времени у Леоноры, благодаря урокам адвоката, уже составилась настолько ясная картина финансовых дел ее мужа, что в голове у нее созрел план ничем не хуже, чем у генерала Трошу в 1870 году,[43] когда под Парижем стояла прусская армия и надо было во что бы то ни стало ее оттуда выбить. Во всяком случае, поначалу план казался Леоноре столь же или почти столь же беспроигрышным, что и генеральский.

Вы, наверное, догадались, что дело происходило в 1895 году, за девять лет до описываемых событий: до того, как Флоренс взяла верх над Леонорой, и того, чем все это в конце концов обернулось… В общем, Леонора просто заставила Эдварда переписать на нее все состояние. Да он бы под ее нажимом и не то еще сделал: добродушный увалень боялся ее, как черт ладана. Боялся и восхищался, наконец, просто любил, как мужчина любит женщину. Она же, надо сказать, этим пользовалась, обращалась с ним так, словно его недвижимость попала в руки комиссии по делам банкротства. Поделом, я думаю.

Так что первые три года их супружеской жизни она работала, не покладая рук. То и дело всплывали долговые обязательства, а проку от этого уязвленного честолюбца никакого не было. Вдобавок, кроме охотничьего азарта, он обладал поразительной чертой — совестливостью. Хотите верьте, хотите нет, но он настолько уважал чистоту Леонориных помыслов, что ему была ненавистна, противна одна мысль, что она может узнать о его очередной пакости. Вот он и отбивался от любых обвинений в свой адрес. Он, видите ли, стремился сохранить девственную чистоту жениных помыслов. Я не выдумываю — он сам признался мне в этом во время наших долгих прогулок в последний… — ну в общем когда девочка была на пути в Бриндизи.

Как видите, волнений у Леоноры в эти три года хватало. А потом они возьми да крупно поссорься! Разругались вдрызг! Казалось бы, с чего вдруг? Жили бы себе и жили, как раньше: Леонора продолжала бы втайне ненавидеть Эдварда, а тот прятал бы свои чувства. Однако все вышло совсем не так… Мало того что Эдварду были не чужды страсти (потом он в них раскаивался), так его еще отличало и чувство долга, которое накладывало на него положение в обществе. К сожалению, ответственность эта часто выходила ему боком, оказывалась слишком дорогим удовольствием. Надеюсь, рисуя картину Эдвардовых прегрешений, я не заронил у вас подозрение в том, что он безнадежно погряз в пороке. Ничуть — наоборот, он был до мозга костей сентиментален. Взять килсайтскую историю: служанка, которую он поцеловал, была премиленькая особа, но главное — у нее был совершенно безутешный вид. Целуя ее, я уверен, он хотел не только и даже не столько утолить свою страсть («не утерпел», помните?), сколько успокоить и утешить страдающее существо. А поддайся она на его ласки — уверяю вас, он разбился бы в лепешку, но снял бы для нее небольшой домик в каком-нибудь тихом месте вроде Портсмута или Уинчестера и, что самое интересное, лет пять был бы ей верен. Да-да, с него сталось бы.

В «послужном списке» любовных побед Эдварда было всего две сердечные привязанности, дорого ему стоившие, — одна к любовнице великого русского князя, а другая — к героине письма, автор которого шантажировал нашего незадачливого любовника, — именно его-то и вскрыла Леонора. Второй случай и был уже настоящим романом с женщиной приятной во всех отношениях. Роман возник вслед за историей с любовницей великого князя. Новая дама сердца была женой полкового друга, поэтому скрыть от Леоноры эту страсть было невозможно, а любовь была действительно сильной, и отношения продолжались несколько лет. Как видите, чувства Эдварда развивались вполне логично, по нарастающей. Начав со служанки, он обратил свою страсть сперва на куртизанку, а затем на весьма приличную женщину, которая очень неудачно вышла замуж. Судите сами: муж ее, мерзавец, годами шантажировал бедного Эдварда, вымогая разными способами от трехсот до четырехсот фунтов в год — угрожая при этом разбирательством в суде по бракоразводным процессам. Потом появилась Мейзи Мейден, после возникла еще одна интрижка, и, наконец, под занавес, его посетило подлинное чувство. Ведь его брак с Леонорой не был самостоятельным решением — за него решили родители, и, хотя он ею бесконечно восхищался, не мог и дня прожить без ее моральной поддержки, никаких других чувств, кроме нежной заботы, он ей не выказывал…

Впрочем, его поистине тяжкие прегрешения в большинстве своем носили характер благородный, подобающий его положению в обществе. Если верить Леоноре, он без конца попустительствовал арендаторам, прощая недоимки и давая понять, что большего с них уже не спросят. Сколько пьяниц он спас от тюрьмы в суде присяжных — не перечесть! Сколько проституток должны быть ему обязаны тем, что он пристроил их в приличные дома! О детях и говорить нечего — здесь щедрость его не знала границ. Не могу сказать точно, какое количество выбитых из седла и оказавшихся на дне изгоев он спас и обеспечил работой — Леонора называла мне число, но, боюсь, она преувеличила: повторять его здесь не имеет смысла, вы мне все равно не поверите. Так вот, всю эту богоугодную деятельность, все это радение на благо человечества Эдвард, похоже, воспринимал как личный долг — включая баснословные пожертвования больницам и скаутам, устроителям сельскохозяйственных выставок на призы и обществам борьбы с вивисекцией…

Разумеется, многое из этого стараниями Леоноры было пресечено. Довод был простой: после эскапады с наложницей великого князя, на которую Эдвард ухлопал столько денег, они были не в состоянии поддерживать поместье Брэншоу с прежним размахом. В итоге арендаторов заставили платить, как раньше, по высоким расценкам; пьяниц повыгоняли с теплых местечек, а во всевозможные общества послали уведомления о том, что больше пожертвований не предвидится. С детьми она обошлась помягче: почти всех их держали на балансе до тех пор, пока не настало им время идти в ученики или прислугой. Своих детей у Леоноры, как вы поняли, не было.

Да, Леонора была бездетна, и винила она в этом только саму себя. Она ведь происходила из обедневшей ветви рода Поуиз, и, выдавая дочь насильно за старину Эдварда, родители не дали за ней ни гроша, так что собственных средств у нее не было, и, главное, они не удосужились внести в брачный контракт условие о том, что рожденных в браке детей следует воспитывать, как католиков. Для Леоноры это было, конечно, равносильно духовной смерти. Надеюсь, из моего рассказа вы поняли, что она была ревностной католичкой, с сильным, жестким характером, как у всех английских католиков. (Несмотря на всю мою любовь к Леоноре, я, признаться, терпеть не могу этот тип; во мне с детства живет безотчетный страх перед блудницей в Алом Плаще,[44] который неведомо кто внушил мне в тиши нашей уютной квакерской молельни на Арч-стрит в Филадельфии.) То, что Леонора неправильно повела себя в отношениях с Эдвардом, мне лично кажется следствием этой особой английской формы католичества. Ясно, что у нее не было другого выбора. А жаль. Увы, она не могла допустить, чтоб он опускался все ниже и ниже, до положения бродяги благородных кровей, соблазнявшего красоток где ни попадя. Я говорю, «жаль», поскольку тогда он причинил бы гораздо меньше вреда своим близким, да и самому ему было бы гораздо легче. В любом случае, у него было бы гораздо меньше возможностей транжирить деньги, а потом раскаиваться. А мастер каяться он был хоть куда.

И надо ж было так случиться, что Леонорина непреклонная совесть английской католички, железная воля, хладнокровие — то есть все, что могло бы стать для Эдварда благом, — даже ее терпение — шло ему во вред. Она истово и наивно верила, что Римская церковь не одобряет разводы. Истово и наивно внушала себе, что Церковь велит ей взвалить на себя тяжелейший крест — заставить Эдварда Эшбернама хранить супружескую верность. В Англии такой тип поведения называют неортодоксальным, а у нас в Соединенных Штатах Америки по-другому — папским. Конечно, английские католики усвоили его не от хорошей жизни. Если подумать, через что они прошли — веками их подавляли, совершенно слепо и враждебно, отлучали от государственных постов, держали на положении маленького осажденного гарнизона в чужой стране, приучая действовать осторожно и безупречно-расчетливо, — если все это вспомнить и сложить вместе, то получится именно та гремучая смесь, о которой я говорил. Если не ошибаюсь, в Англии паписты даже официально принадлежат неортодоксальной общине.[45]

На континенте же паписты — это грязный, благодушный, беспринципный сброд. Но, во всяком случае, эти качества не мешают им лавировать и идти на компромиссы. Они бы направили старину Эдварда на путь истинный. (Простите, что пишу игривым тоном о таких чудовищных вещах, но поймите, о них нельзя говорить серьезно без слез.) Если б дело происходило в Милане или, скажем, Париже, Леонора уже через полгода получила бы развод, и стоил бы ей весь бракоразводный процесс долларов двести, — тут главное найти верных людей. А Эдвард жуировал бы в свое удовольствие, пока не спустил бы все денежки и не стал бродягой, как я уже говорил. А может, женился бы на официантке из бара, и она закатывала бы ему на людях жуткие сцены, с вырыванием усов и битием по лицу, и он был бы ей верен до конца дней своих. Ведь именно такого спасения он жаждал…

Страсти страстями, стыд стыдом, а ужас перед семейными ссорами на публике, криками, физическим насилием, словом, копанием в грязном белье был еще сильнее. Да, официантка его мигом отрезвила бы. Вот если бы она еще и пила — тогда он был бы при деле, ухаживал бы за ней, без глупостей.

Это так, я знаю. Знаю по килсайтской истории. Тут есть одна маленькая подробность: служанка, которую Эдвард тогда поцеловал, нянчила детей в семействе главы общины неортодоксов в графстве Хемпшир. Неуверен, так ли именно называлась его должность, но суть не в этом. Хозяин семейства поклялся уничтожить Эдварда, а тот был председателем избирательного комитета тори или чем-то в этом роде, — в общем, задал ригорист жару незадачливому ловеласу. Слух дошел до палаты общин, начали стряпать дело о несостоятельности присяжных судей в Хемпшире, направили в военное министерство уведомление о том, что Эдвард недостоин состоять на службе в Королевской армии. В общем, досталось ему сполна.

Чем все закончилось, вы уже знаете. У него навсегда отбили желание путаться со служанками. Каким облегчением это было для Леоноры! Видите ли, ей не так претили его связи с дамами их круга — согласитесь, какие-никакие, но это все-таки связи: миссис Мейден все лучше, чем какая-нибудь служанка.

Так что в тот вечер, когда она появилась в Наухайме и мы вчетвером впервые встретились за столиком в ресторане, она была почти что довольна жизнью — впрочем, что понимать под «довольством»?..

За долгие годы очень скромного существования в маленьких военных гарнизонах в Читрале и Бирме ей почти удалось поправить их материальное положение. Все-таки одно дело — жизнь в военных городках, где все относительно дешево, и совсем другое — жизнь присяжного заседателя, члена суда в английском графстве. Кроме того, любовные связи среди военных гарнизона считаются своего рода нормой и не требуют больших материальных затрат. Поэтому, услышав о миссис Мейден, интрижка с которой могла доставить массу хлопот, — не знаешь, чего ждать от молодого горячего супруга, — Леонора поддалась на уговоры Эдварда вернуться домой, в Англию. Она надеялась, что годы их более чем скромного, очень экономного существования и ее весьма дальновидная политика (чего стоило, например, решение сдавать Брэншоу-Телеграф в аренду или, скажем, продать одно из фамильных полотен или реликвий Карла I!) вернули им обоим то прочное финансовое положение, которое было у ее мужа до встречи с любовницей великого князя. Да и Эдвард, надо сказать, помог поправить их пошатнувшееся было благосостояние. Он многим нравился своей обходительностью. У него был такой достойный вид, а портсигар всегда к услугам собеседника, — неудивительно, что время от времени какой-нибудь толстосум щедро вознаграждал его за пустяшную любезность. И потом, как и многие английские католики, Леонора не чуралась игры в рулетку — уж какая здесь связь, не пойму.

Когда же все ее старания окупились сторицей, оказалось, самое время вернуться хозяину и хозяйке в родовое гнездо и вновь занять подобающее им положение в обществе. Поэтому как было не принять Мейзи Мейден если не с чувством покорности судьбе, то, во всяком случае, со вздохом облегчения? К тому же она по-своему полюбила несчастную — на кого-то ведь надо было перенести нерастраченные чувства! За Мейзи и Эдварда она была спокойна — та ни за что не стала бы разорять ее мужа на несколько тысяч в неделю: она и колечка-то простенького от него не принимала. Правда, Леонору раздражало то, как воркует и носится с молодой женщиной Эдвард — у них с ним ничего подобного не было. Впрочем, нет худа без добра — по-моему, ее вполне устроило бы, если б он любил Мейзи до конца дней. Она могла бы заняться собой.

Нет, в самом деле — Мейзи была ему самой подходящей парой. Она была так слаба, что никогда б не пустилась в дорогостоящие эскапады… Не поверите, но все их расходы в Наухайме Леонора оплатила сама. Просто вручила чек ее юному мужу — разумеется, без ведома Мейзи, — тот от страха за несчастную жену готов был на все. Жалко мальчишку!

Представляю, как довольна была Леонора, когда они плыли из Индии в Европу — может быть, впервые в жизни! Эдвард нянчился со своей милой: он был ей почти как отец — укрывал пледом, таскал с палубы на палубу лекарства, всякие мелочи. При этом действовал с оглядкой, стараясь не вызвать подозрение у пассажиров. Леонора ему подыгрывала, изображая материнскую заботу о миссис Мейден. Со стороны это выглядело трогательно — приличные люди, состоятельная пара, опекают несчастную, слабеющую на глазах молодую очаровательную женщину. При таких отношениях пощечина, которую отвесила Мейзи Леонора, не кажется чем-то неожиданным: так мать наказывает непослушного ребенка, подвернувшегося под горячую руку, — «не таскай украдкой леденцы!».

Леонора выместила на Мейзи свою злобу — это точно. Когда в тот день она вскрыла письмо оскорбленного офицера, шантажирующего Эдварда, к ней вернулись все ее былые страхи. Она поняла, что ей снова придется взвалить на себя этот жуткий крест. А что, если таких случаев шантажа — десятки и сотни, и Эдвард их от нее скрывает? Значит, снова закладные, снова нужно изворачиваться, снова сдавать драгоценности в ломбард, снова этот нескончаемый кошмар?! Тот день стал ее голгофой. В таких случаях подают на развод, а она, как и Эдвард, наоборот, стремилась избежать публичного скандала. Лучше продолжать платить. Собственно, она была не против — триста фунтов в год найти несложно. Ужас в другом: никто не знает, сколько последует таких выплат.

Они ведь уже много лет друг с другом не разговаривали — так, перекинутся словом о покупке билетов на поезд или о том, что надо бы подыскать новую служанку. Но в тот день у нее лопнуло терпение, и она высказала ему всё. А с него как с гуся вода: он ничуть не изменился. Открываешь книгу, как десять лет назад, а в ней всё те же слова. Те же оправдания. Мол, не хотел говорить ей про тот случай, не хотел ее расстраивать. Он-де знал: она пришла бы в ужас, скажи он ей о своем же брате офицере, пустившемся на шантаж, — не мог он допустить, чтоб кто-то растоптал светильник любви. Нет, дама, конечно, совсем не такая, как ее муж, — ничего общего. Он божился, клялся, что больше ему себя не в чем упрекнуть. Она не поверила ни одному его слову.

Он проделывал это столько раз! И надо ж было так случиться, что именно на этот раз она ошиблась: он сказал ей правду. Сразу же после их разговора он пошел на почту и несколько часов просидел там, сочинял телеграмму своему адвокату. Не просто было убедить этого твердолобого принять юридические меры против севшего ему на хвост негодяя. Но делать было нечего — старушка Леонора дошла до точки, признавался он позже, — устала от вымогательств. Но, кроме этого последнего случая, за ним действительно больше ничего не было, и он готов был с кулаками защищать свою честь в суде о разводах, если события примут дурной оборот. Он все выдержит — и публичный позор, и газетных шавок, и всю их дурацкую комедию. Это его собственные слова…

Хорошо, если б он еще сказал Леоноре, куда направляется. А то, отметив, что он прошел к себе в комнату (она же не знала, что он хотел взять код для телеграммы), и заметив выходившую из его покоев два часа спустя Мейзи Мейден, Леонора решила, что все то время, пока она терзалась тяжкими подозрениями, Эдвард сжимал ту в объятиях. Эта мысль ее доконала.

На самом деле Мейзи оказалась в комнате Эдварда в силу стечения обстоятельств: она была бедна, горда и на редкость наивна. Начать с того, что прислуга была ей не по карману, и, зная, что им скоро уезжать, она экономила каждый пенс, избегая давать поручения гостиничному персоналу, поскольку те брали высокие чаевые. Ей же нужно было вернуть Эдварду его великолепный несессер с пятнадцатью ножницами разных размеров, который она у него одолжила. Вдруг в окно она видит, — из отеля вышел Эдвард. Она берет несессер и, недолго думая, бежит с ним в его комнату. А что в этом плохого? Хотя позже она раскаивалась, что не выдержала и прижалась губами к его подушке. Такие вот между ними были отношения.

Другое дело — Леонора: она сразу смекнула, какой козырь дала Флоренс своим грубым обращением с Мейзи Мейден. Флоренс все видела, а ведь единственное существо на белом свете, которому не надо доказывать, что Эшбернамы не просто приличные люди, а аристократы, — это она. Поэтому допустить до себя Флоренс или встать с ней на одну доску казалось Леоноре равносильным согласию на шантаж. Куда важнее было не терять Флоренс из поля зрения, пока она ее не убедит, что никакой ревности к бедной Мейзи не испытывает. Только поэтому она вошла в зал ресторана в тот памятный вечер под руку с моей женой и так демонстративно уселась за наш столик. Помнится, в тот вечер она ни на минуту не оставляла нас одних, разве что когда бегала в комнату к миссис Мейден извиняться и просить ее позволить Эдварду погулять с ней в саду. Она ведь сама сказала, когда миссис Мейден с обиженным видом спустилась в холл, где мы все сидели: «Ну же, Эдвард, встань и пойди с Мейзи в казино. А мы останемся здесь — миссис Дауэлл собиралась рассказать мне о том, кто из выходцев из Фордингбриджа живет в Коннектикуте». Оказалось, что Флоренс принадлежит к той самой ветви рода, которая лет за двести до Эшбернамов владела Брэншоу-Телеграф… Помню, в тот вечер Флоренс давно уже ушла спать, а мы все сидели с Леонорой в холле, вместе любуясь на счастливую парочку. Да, играть она умела.

Теперь я точно знаю, когда мы ездили в город М. Это было в день смерти миссис Мейден. Когда мы вернулись из поездки, ее уже не было в живых, — трагическое совпадение, если подумать…

Сам себе удивляюсь: как сильно я был привязан к этим двоим, если почувствовал облегчение, услышав от Леоноры, что она ирландская католичка. Я по сей день вспоминаю об Эдварде со вздохом сожаления — вот как я к ним привязался. Мне кажется, я бы дальше так не смог. Устал я. Я был настолько взвинчен, что набросился бы на Флоренс, знай я точно, что прав в своем подозрении: это из-за ревности Леонора на нее взъелась. Ревность, конечно, не излечишь. Но пресечь пустые беззубые укусы моей женушки в адрес ирландцев и католиков можно и должно немедленно. И, кажется, мне это удалось в два счета.

Я извинялся, а Леонора пытливо и как-то недоверчиво смотрела на меня. В конце концов я выпалил: «Да примите же все как есть и бросьте об этом думать! Если честно, я ни в грош не ставлю вашу веру. Но вы мне очень дороги. Больше скажу: ни к кому я не испытывал такого чувства симпатии, как к вам, и смею надеяться, и вам я не безразличен».

«О, вы мне весьма симпатичны! — медленно проговорила она. — Жаль, не все такие, как вы. Однако приходится и о других думать». Не иначе, как о бедняжке Мейзи вспомнила. Она ноготком поддела лепесток, прицепившийся к низкой, по грудь, стене, на которую мы опирались, долго мяла его пальцами, потом кинула.

«Да я что, — сказала она, поднимая на меня глаза. — Я-то все приму, а вот вы как?»

6

Помню, я засмеялся, услышав, с какой подчеркнутой серьезностью она повторила — «принять как есть». Я попытался обратить все в шутку:

«Не принимайте близко к сердцу. Я хочу сказать, что, как свободный американец, я имею право думать, что хочу, о ваших братьях по вере. Полагаю, и Флоренс вольна иметь собственное мнение и высказывать его, если это, разумеется, не выходит за рамки вежливости».

«Пусть попробует хоть слово сказать, — отрезала Леонора, — против моего народа или моей веры».

Помню, я тогда поразился необычной, почти угрожающей твердости, зазвеневшей в ее голосе. Леонора словно пыталась через меня, как посредника, внушить Флоренс, что если та перейдет границу дозволенного, то она всерьез накажет мою жену. Да, помню, слушая ее, я мысленно переводил ее слова, точно они предназначались Флоренс: «Хотите — оскорбляйте меня, хотите — отберите все, что у меня есть в личной собственности; но только посмейте сказать хотя бы одно слово против моей веры, которую вы ни в грош не ставите, вытирая об меня ноги, — и вы увидите, к чему это приведет. Вы пожалеете, что это затеяли».

Но я тут же возражал сам себе, говоря, что не может она быть такой злопамятной. При всех различиях в вероисповедании добропорядочные люди не желают друг другу зла. Поэтому я истолковал слова Леоноры прямо, без всякой задней мысли: «Не наступайте на мою любимую мозоль — пусть лучше Флоренс помалкивает о моих братьях и сестрах по вере».

Вскоре с башни спустились Флоренс с Эдвардом, и я, разумеется, довел до жены намек Леоноры. Не поверите: с той самой минуты и до последнего часа, когда уже никого из них троих не было в живых, — ни Эдварда, ни девочки, ни Флоренс, — у меня ни разу не возникло и тени подозрения, — ни сном ни духом, как говорится, — что между двумя женщинами какой-то разлад. Получается, только раз мне померещилось, что Леонора ревнует, — ровно пять минут мерещилось! — а больше ничем, даже самой легкой искрой раздражения не выдала себя эта женщина. Не характер, а кремень! Вот и пойди догадайся!

А разбираться надо было — ведь все эти годы я был просто мужчиной-сиделкой при больной жене. А что я мог один против этих трех закаленных игроков, связанных круговой порукой, никогда не открывавших карты? Что, я вас спрашиваю? Трое против одного — и ведь мне было с ними хорошо. О Господи, я был так счастлив с ними — никакие богатства рая не сравнятся с этим счастьем, хотя там, в раю, конечно, не будет временных земных тревог. Да разве могло быть лучше? Разве можно было что-то испортить? Ей-богу, не знаю…

Нет, дайте скажу: все эти годы я был обманутым мужем, а Леонора стерегла своего Эдварда. Долгие годы несла она на себе этот крест…

А обманутый муж? Каково это? Клянусь небесами, не знаю. Так, ни рыба ни мясо. Ни богово, ни кесарево, ни мук, ни блаженства. Так, где-то между. У католиков это называется, по-моему, Лимбом. Мне лично это ни о чем не говорит. Флоренс и Эдвард умерли и, надо думать, предстали перед лицом Судии, который, надеюсь, отверз перед ними источник сострадания своего. Не мое это дело — постигать Божий промысел. Мое дело просто повторять, вслед за Леонориными собратьями-католиками: «Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua lucent eis. In memoria aetera erit…»[46] И все же кто они, эти несчастные, по высшему суду? Праведники? Или грешники? Все в руках Божьих. Хотя, думаю, двое из них были прокляты, навеки обречены топтать эту землю без надежды на спасение. Страшная участь, если вдуматься…

Иногда, по ночам, картина суда мерещится мне во всех подробностях и оттого кажется еще страшнее. Может, я уже где-то видел подобное: по убегающей вдаль равнине бредут, словно паря в воздухе, три фигуры. Двое сжимают друг друга в объятиях, а третья идет одна-одинешенька. Все черно-белое. Таков мой образ Судного дня: гравюра (хотя чем отличается гравюра от фотоиллюстрации, право, не знаю). Знаю только, что необъятная равнина — это длань Господа, она простирается на много миль окрест, и не счесть пространств, коим она владыка… И все-то видит Бог, только Флоренс одинокая как перст…

И, знаете, как представлю это горькое одиночество, меня захлестывает желание броситься к ней навстречу и по-отечески утешить ее. Ведь двенадцать лет подряд я был для нее сиделкой, поэтому, естественно, хочу ухаживать и дальше, пусть в другое время я и раздавил бы ее, как гадюку, пусть я знаю, что она целиком в руках Божьих. По ночам, когда меня посещает видение Судного дня, я невольно сдерживаюсь — себя не обманешь. Я ненавижу Флоренс. Ненавижу ее всеми фибрами души: никогда, даже за вечную муку одиночества, не простил бы ее. Не должна она была так поступать. Она же американка, уроженка Нового Света. В отличие от европейцев, которыми владеют страсти, она не должна была давать волю чувствам. Это она виновата в том, что Эдвард кончил жизнь полным ИДИОТОМ: я молю Всевышнего об упокое его души, в объятиях бедной несчастной девочки. И Мейзи Мейден пусть снова обретет своего юного супруга — хотя бы на небесах. И Леонора пусть горит себе, чисто и ярко, будто северное сияние, и да станет она одним из ангелов-хранителей Господа… Я же… Ну что же, возможно, и для меня найдется работа лифтера… Но вот Флоренс…

Зря она так. Напрасно. Не надо было затевать всю эту мышиную возню — недостойно это. Женская прихоть — водить за нос беднягу Эдварда; постоянно встревать между ним и женой только потому, что ей хотелось показать свою осведомленность по части географии. Представляете — быть любовницей Эдварда и все это время пытаться помирить его с женой? Подобно волку в овечьей шкуре, проповедовать прощение — на американский манер, оптимистично, с сияющей улыбкой на лице. Леонора же обращалась с ней, как та и заслуживала, — как с проституткой. Как-то утром она отбрила Флоренс: «Ты, тепленькая из его постели, приходишь указать мне мое место. Я его и без тебя знаю, милочка, спасибо». Но Флоренс и это не уняло. Она уже закусила удила и не стеснялась объявлять каждому встречному-поперечному, что намерена посвятить свою короткую жизнь радению о благе человечества, чтоб мир, когда ей придется его оставить, являл собой более светлое место, чем при ее жизни. Она заявляла, что с благодарностью покинет Эдварда, поскольку ей удалось, как она считала, направить его на путь истинный, — и теперь только дело за Леонорой: сумеет ли та дать ему шанс? Больше всего на свете ему нужна, говорила она, нежность.

На все эти уколы Леонора отвечала одно — ведь ей пришлось годами мириться с этим безобразием: «Ну да, ты его отпустишь, и вы будете переписываться тайком и назначать любовные свидания в гостиницах. Знаю я вас — вы парочка еще та. Дудки! Пусть все остается как есть».

Половину комментариев Леоноры Флоренс пропускала мимо ушей. Под тем предлогом, что они, мол, не украшают женщину. В остальных случаях она пыталась убедить Леонору в том, что ее любовь к Эдварду — чувство духовное, возвышенное, ведь она сердечница. Как-то раз она обронила: «Но если, как вы говорите, вы поверили Мейзи Мейден, то почему вы мне-то не верите?»

Леонора, по-моему, в тот момент причесывалась, сидя перед зеркалом у себя в спальне. Услышав слова Флоренс, она обернулась к ней — обычно она не удостаивала ее даже взглядом — и, глядя прямо в лицо, сказала холодно и спокойно:

«Не смейте больше упоминать в моем присутствии о миссис Мейден. Вы убили ее. Мы вдвоем — вы и я — убили ее. Я такая же негодяйка, как вы. Мне больно вспоминать об этом!»

Флоренс тут же рассыпалась в объяснениях — ничего подобного не было, она с ней едва знакома, а поскольку ее заветной мечтой всегда было сделать мир чуть-чуть светлее, она попыталась спасти эту женщину от Эдварда — больше ничего. Какая уж тут вина? (Это она себе такую версию придумала. И ведь сама в нее поверила!..) Тогда Леонора поправилась: «Очень хорошо, считайте, что убила ее я, и мне горько об этом говорить. Кому понравится вспоминать о том, что он убийца? Никому. Вот и мне не нравится. Не надо было тащить ее сюда из Индии».

Сказано в лоб, зато точно — Леонора смотрела на происшедшее именно так, и, потом, она всегда говорила без обиняков.

А вечером того дня, когда мы отправились проветриться в старинный город М., произошло вот что.

Вернувшись в отель, Леонора сразу же прошла в номер миссис Мейден — у нее целый день было неспокойно на душе: переживала за бедняжку. Хотелось пожалеть ее, приласкать. Но первое, что она заметила, войдя в комнату, — это адресованное ей письмо: оно лежало на круглом столике, покрытом красной бархатной скатертью. Она взяла письмо в руки и стала читать:

«О миссис Эшбернам, как вы могли? Ведь я вам так верила. Вы никогда не говорили при мне о нас с Эдвардом, и я это очень ценила. А вы, оказывается, купили меня у моего мужа! Я только что сама слышала — Эдвард и дама-американка судачили об этом в холле. Вы заплатили за мой приезд сюда. Как вы могли? Как? Я ни минуты здесь больше не останусь — еду назад к Бонни…» (Бонни — это муж миссис Мейден.)

Леонора перечитывала письмо — вспоминала она позже — и кожей ощущала, как все вокруг опустело: пусто в номере, на столе чисто — ни бумажки, пустые вешалки, кругом царит напряженная тишина — ни звука, ни шороха. Она попыталась не думать об этом и тут заметила постскриптум:

«Еще я не знала, что вы держите меня за греховнецу, — прочитала Леонора. (Бедняжка явно не в ладах с правописанием). — С вашей стороны было, конечно, неправильно так считать — между нами ничего не было. Я слышала, как Эдвард в разговоре с американской дамой назвал меня бедным крысенком. Наедине он всегда называл меня „мой крысеныш“, и я не спорила. Но если он назвал меня так, беседуя с чужой дамой, значит, он больше меня не любит. Ох, миссис Эшбернам, вы опытная, а я совсем ничего не знаю в жизни. Я всегда думала, если вы одобряете, значит, все в порядке. Я была уверена, — вы не привезли бы меня сюда, если бы считали, что что-то не так. Напрасно вы так поступили, ведь мы же сестры, из одного прихода…»

Дойдя до этих слов, Леонора взвыла — так она потом говорила.

Тут она увидела упакованные чемоданы и бросилась искать по всей гостинице Мейзи. Управляющий пояснил, что миссис Мейден расплатилась по счету и поехала заказать обратный билет на ближайший рейс до Читрала. По его словам, она должна была вернуться в отель, но полной уверенности у него не было. Огромный отель — разве за всеми уследишь? А она, бедная, слонялась одиноко в холле, потом, наверное, присела за ширмой, по другую сторону которой устроились Флоренс с Эдвардом. Что за разговоры вела эта сладкая парочка, неизвестно. Догадываюсь, что Флоренс только начала подъезжать к Эдварду, дружески журя его за то, что он терзает бедняжке сердце. Это ее обычная тактика. А он наверняка расчувствовался, стал уверять ее, что ничего подобного нет и в помине: Мейзи — просто «бедный крысеныш», за которого его жена выложила из собственного кармана кругленькую сумму, чтоб та приехала в Наухайм подлечиться. Все — мышеловка захлопнулась.

Очень ловко захлопнулась, заметьте. Леонора не на шутку встревожилась, от страха у нее сердце защемило, — она обыскала каждый доступный уголок отеля: и в обеденном зале, и в гостиной, и в библиотеке, и в зимнем саду (кстати, к чему зимний сад в отеле, открытом только полгода, с мая по октябрь, непонятно, и тем не менее он существует). Обыскавшись, Леонора помчалась — да-да, именно помчалась, перепрыгивая через ступеньку, — в номер к Мейзи: посмотреть, не вернулась ли та в ее отсутствие. Она поклялась во что бы то ни стало увезти ее из этого вертепа. Все вокруг казалось ей отвратительным. Я вовсе не хочу сказать, что она потеряла голову. Нет, Леонора при всех обстоятельствах остается самой собой. Но элементарная справедливость требовала от нее хотя бы видимости материнского участия в судьбе этого взрослого ребенка одной с ней веры, одного воспитания. И знаете, что она надумала, пока бегала и искала Мейзи? Надо оставить Эдварда на попечение Флоренс — и мое тоже, — а самой, не жалея сил и времени, окружить бедную крошку заботой и любовью, пока та не воссоединится со своим дорогим супругом. Благие намерения — увы, было слишком поздно.

Когда она появилась в номере Мейзи первый раз, она ничего толком не осмотрела. Зайдя туда во второй раз, она сразу заметила женские ноги в туфлях на шпильках — они почему-то торчали из-под кровати. Смерть настигла Мейзи в тот момент, когда она пыталась расстегнуть ремни огромного чемодана. До чего нелепая смерть! — от напряжения она упала лицом вниз прямо в раскрытый чемодан, а захлопнувшаяся крышка накрыла ее сверху, вот и получилось, что она сыграла в ящик, то бишь в чемодан. В руке она по-прежнему сжимала ключ. При падении у нее из прически выпала заколка, и распустившиеся волосы накрыли ее темной волной, так часто изображают миниатюрных женщин на японских гравюрах.

Леонора подняла ее — в ней и весу-то не было, легкая, словно пушинка, — и положила на кровать как есть, с распущенными волосами. На лице у Мейзи застыла торжествующая улыбка, точно минуту назад она забила шайбу в ворота противника. Нет, она не покончила с собой. Просто сердечко не выдержало. Я ее увидел уже в гробу — помню, тень на щеке от длинных ресниц, на губах улыбка, вся в цветах. В руке стебель белой лилии, а сам цветок — у плеча. Кругом горели погребальные свечи, и было светло, будто днем. Мейзи была похожа на невесту, а белые куафюры двух монахинь, стоявших на коленях в ногах усопшей — лиц не видно, — вполне могли сойти за белых лебедей, готовых умчать ненаглядную в землю обетованную или какой иной остров блаженства. Это Леонора дала мне посмотреть на Мейзи в последний раз. Тех, двоих, она не допустила. Как она объяснила мне — берегла мужнины нервы. Он не переносил вида трупов. А поскольку она скрыла от него письмо, он продолжал пребывать в неведении, считая, что смерть наступила в результате болезни. Все как-то быстро забылось. Пожалуй, из всех своих любовных похождений он меньше всего раскаивался в этом.

Часть вторая

1

Миссис Мейден скончалась 4 августа 1904 года, и вплоть до 4 августа 1913-го ничего не происходило. Да, не правда ли — любопытная перекличка дат, хотя я не уверен, в какой степени она служит одним из тех зловещих, как бы шутовских и вместе с тем абсолютно беспощадных проявлений жестокого Провидения, которое мы называем случайным совпадением. Ведь могло случиться и так, что суеверная Флоренс побуждала ее совершать определенные поступки как бы в состоянии гипноза. Тем не менее 4 августа в жизни Флоренс имело и какой-то особый смысл. Начнем с того, что она родилась в этот самый день — 4 августа. Затем, именно в этот день в 1899 году она отправилась вместе со своим дядей в кругосветное путешествие в обществе молодого человека по имени Джимми. А вот это уже никак не могло быть случайным совпадением. Поездка была задумана добряком дядей — предположительно сердечником — как особый подарок ко дню совершеннолетия племянницы. Ровно год спустя, 4 августа 1900-го, ни днем раньше, ни днем позже, она уступила — или оступилась, — во всяком случае, ее поступок определил всю ее, да и мою, дальнейшую жизнь. Как знать, возможно, в то утро она думала, что делает себе подарок ко дню рождения…

Наконец, 4 августа 1901 года — день нашей свадьбы. Именно в этот день с первым попутным ветром, точнее, штормом, из-за которого Флоренс надсадила себе сердце, мы отплыли в Европу. Как видите, она опять решила устроить себе подарок ко дню рождения, только на этот раз разбитой оказалась моя жизнь. По-моему, я еще ничего не рассказывал вам о моем семейном счастье? Ну, так слушайте.

Впервые я встретил Флоренс — кстати, об этом я уже говорил — на Фортингс-стрит у Стайвесантов.[47] С первой же минуты я поклялся — вот ведь упрямый слабохарактерный осел! — если не сделать ее моей, то, по крайней мере, на ней жениться. Меня ничто не связывало — у меня не было никакого дела. Просто болтался в Стэмфорде, снимал номер в мерзкой гостинице и целыми днями торчал на веранде дома сестер Хелбёрд. Ох, и невзлюбили меня эти старые девы, сестры Хелбёрд. Хорошо, мне помог в моих сердечных делах наш демократичный американский уклад: у Флоренс была своя гостиная. Она приглашала к себе кого хотела, поэтому я запросто входил в дом. Будьте уверены, я был тише воды ниже травы, но при этом настроен очень решительно — как цыпленок, который вознамерился во что бы то ни стало перейти дорогу перед носом у грозного автомобиля. Как сейчас помню: войду в нарядную комнатку к Флоренс, сниму шляпу, сяду и сижу.

Не я один, конечно, — у Флоренс были и другие кавалеры: молодые ушлые американцы, днем работавшие в Нью-Йорке, а вечера коротавшие в родном захолустье. Они выказывали не меньшую решительность, чем я, появляясь вечером у Флоренс. Справедливости ради должен сказать, что сестры Хелбёрд их тоже не жаловали…

Интересные старушки, право. Мне всегда казалось, что над ними тяготеет какой-то рок — родовое проклятие, как в старинных семействах. Такие благочинные, достойные, но почему-то убитые горем — нет-нет, да всплакнут. Поначалу мои шансы на успех были равны нулю. Не знаю, может, мне так казалось оттого, что наши встречи почти всегда происходили днем, в самую жару, когда вокруг ни ветерка и пыль стоит столбом, высотой с длиннющие остролистые вязы. Согласитесь, победам на сердечном фронте больше пристали сумерки, а не июльское пекло в одном из центральных штатов — можно ли думать о близости, когда сидишь, как в бане, покрытый испариной и боишься пошевелиться? Не до поцелуев, знаете ли. Тем не менее за две недели нашего знакомства у меня составилось очень ясное представление о житейских запросах Флоренс. И что очень важно — я понял, что могу эти запросы удовлетворить…

Она мечтала выйти замуж за господина с достатком, не обремененного службой; ее голубой мечтой было жить в Европе. Она грезила, что ее супруг будет говорить с английским акцентом, а ежегодная сумма дивидендов от недвижимости будет составлять не меньше пятидесяти тысяч долларов, но при этом у него не должно быть ни малейшего желания увеличивать свой доход.

И еще — она дала мне понять, что физическая сторона брака мало ее волнует. Знаете, американцы смотрят на такие отношения довольно просто.

Этими подробностями она мило уснащала ни на минуту не пересыхавший поток светской болтовни. То одно обронит, то другое, болтая о Венеции, видах с Риалто.[48] То вдруг задумается, захваченная воспоминаниями о Бэлморалском замке,[49] и с просветленной улыбкой скажет, что для нее идеальный муж — это тот, кто возьмется представить ее ко двору ее Королевского Величества. Видно, Великобритания поразила ее воображение — они ездили туда втроем на два месяца, причем большую часть времени провели, путешествуя из Стрэтфорда в Стрэтпеффер, а одну неделю жили под Ледбери, платя полный пансион одной почтенной, обедневшей и очень респектабельной семье по фамилии Бэгшо. Они были бы не прочь задержаться там подольше, еще на пару месяцев — уж очень покойно им там жилось, но непредвиденные осложнения у дяди на фабрике заставили их спешно вернуться в Стэмфорд. Джимми — молодой человек, сопровождавший их еще в кругосветном плавании, — остался в Европе, чтобы пополнить свой культурный багаж Он весьма в этом преуспел: позднее мы не раз прибегали к его услугам…

В общем мне стало ясно — ошибки тут не могло быть: Флоренс холодно и твердо решила связать свою судьбу только с тем человеком, который сможет обеспечить ее жизнь в Европе. Видно, короткое знакомство с английским бытом не давало ей покоя. После свадьбы она задумала год провести в Париже, а потом убедить своего будущего мужа приобрести старинное поместье — настоящее, без подделки — по соседству с Фордингбриджем, откуда, собственно, и вел свое начало род Хелбёрдов. Под этим предлогом она собиралась занять подобающее ей место в рядах потомственной английской сельской аристократии. Так она решила.

Обдумывая все эти подробности, я чувствовал, что ситуация складывается в мою пользу — из всех стэмфордских ухажеров Флоренс, казалось мне, никто, кроме меня, не смог бы заплатить по счету: слишком высоки были ставки. Немногие из них были столь же состоятельными, как я, а те, кто и обладал достатком, едва ли согласились бы променять блаженства Уолл-стрит пусть даже на очень продолжительное знакомство с Флоренс В июле, однако, все тянулось по-прежнему. И только 1 августа Флоренс объявила своим тетушкам, что собирается выйти за меня замуж.

Мне она ничего не сказала, но слух определенно прошел, поскольку в тот день, после обеда, старшая мисс Флоренс Хелбёрд, остановив меня у двери в гостиную своей племянницы, пригласила пройти на их половину — я видел, что она была очень взволнована. Знали бы вы, через какую жуткую пытку я прошел: мы сидели на стульях с тонкими изогнутыми ножками, в гостиной, обставленной на старый манер, в колониальном стиле, — по стенам висели вырезанные силуэты, миниатюры, портрет генерала Брэддока,[50] и повсюду чувствовал сильный запах лаванды. Бедные старые девы намучились не меньше моего — не могли выдавить из себя ни одного внятного слова. Разве что руки не заламывали — все хотели дознаться, учитываю ли я разницу темпераментов моего и Флоренс. Не поверите — они проявляли почти материнскую заботу, стараясь выяснить, насколько соответствует беззаботный гений Флоренс моим добродетелям солидного и серьезного человека.

Ибо таким они меня отныне считали — солидным и серьезным. Возможно, из-за того, что как-то в разговоре я обронил, что ставлю генерала Брэддока выше генерала Джорджа Вашингтона. И это их пленило — ведь во Время войны за независимость Хелбёрды были на стороне побежденных, почти все потеряли и оказались мишенью для нападок. Сестры не могли простить такой несправедливости.

Но несмотря на чувство симпатии ко мне, мысль о нашем с Флоренс отъезде в Европу приводила их в ужас. Они буквально зарыдали, услышав, какую участь уготовил я для их племянницы. В их глазах Европа была помойкой, средоточием зла, распущенности. Они полагали, что их исторической родиной, как и другими странами, правят христиане, забывшие Бога. В общем, возражениям и причитаниям их не было конца. Брак для них священен — вот что мне дали понять. Правда, ни та, ни другая не решились произнести слово «священен». Зато почти проговорились насчет легкомысленных поступков Флоренс в девичестве — правда, сказано об этом было вскользь, обиняками.

Помню, тут я встал и объявил: «Мне все равно. Пусть бы даже Флоренс ограбила банк — мы все равно поженимся, и я увезу ее в Европу».

При этих словах мисс Эмили зарыдала и упала в обморок, а ее сестра, вместо того чтобы помочь ей, бросилась ко мне на шею, умоляя:

«Джон, ради Христа, не делайте этого. Вы потом пожалеете. Ведь вы достойный молодой человек». Я выскочил вон из комнаты, чтобы позвать на помощь Флоренс, — ее тетушка по-прежнему лежала без чувств, — и последнее, что я услышал, выбегая, были слова мисс Флоренс-старшей:

«Простите, Джон, мы не все вам рассказали. Поймите, она — единственная дочь нашей дорогой покойной сестры».

Увидев меня в дверях, Флоренс, бледная как мел, весело закричала: «Ну что, нажаловались на меня старые клячи?!» Я отмахнулся и увлек ее за собой обратно в гостиную к ее тетушкам — надо было что-то делать: очень уж разнервничались старушки. Кстати, я начисто забыл о «старых клячах» — вспомнил только сейчас, рассказывая эту историю. Флоренс всегда была со мной очень вежлива, предельно тактична, поэтому даже эту не очень благозвучную фразу я, видимо, не задумываясь приписал ее чувству глубокой привязанности.

В тот же вечер она исчезла — зайдя пригласить ее покататься в коляске, я никого не нашел. Не мешкая ни минуты, я поехал в Нью-Йорк, заказал каюту на «Покахонтас», отправлявшейся в Европу вечером 4 августа, вернулся в Стэмфорд, выяснил, что Флоренс увезли на Рай-стейшн, — все это заняло у меня один день. Еще мне удалось установить, что оттуда она отправилась на машине в Уотербери. Как я раньше не догадался, что она у дяди! Я бросился туда. Старик принял меня с каменным, суровым выражением на лице. Нет, к Флоренс нельзя. Она больна, никого не принимает. И процитировал Библию — точно не помню, какая-то мудреная фраза, — но смысл тот, что в их семье никто никогда не думал выдавать Флоренс замуж.

Я тут же узнал имя священника, жившего по соседству и обзавелся веревочной лестницей — представляете, какое раздолье для любовников! Надеюсь, в Соединенных Штатах до сих пор сохранилась та же простота нравов. И вот ровно в час пополуночи 4 августа я появляюсь в спальне Флоренс. Я был настолько сосредоточен на главной цели моего предприятия, что мне и в голову не пришло подумать о какой-либо компрометирующей нас обоих стороне моего появления в спальне у девушки посреди ночи. Мне просто надо было ее разбудить. Но этого не потребовалось — она не спала. Она поджидала меня: оказывается, родственники караулили ее до последней минуты и только-только ушли. Она тепло обняла меня… Да, первое в моей жизни объятие — и увы, последнее, согретое хоть каплей женского тепла.

Думаю, я сам виноват в том, как все получилось. Я так торопился скорее оформить наш брак и так панически боялся ее родственников — ведь они могли появиться в ее спальной каждую минуту, — что толком не ответил на ее объятие. Я вскочил на подоконник и в считанные доли минуты оказался уже внизу под окном. Она заставила меня ждать очень долго — к священнику мы постучались в четвертом часу утра. Мне кажется, томительное ожидание, которому она меня тогда подвергла, было единственным знаком, что я ей небезразличен, к тому же она бросилась ко мне в объятия при встрече. Если б только я тогда ответил, обнял ее, она стала бы мне верной женой или, наоборот, все распалось бы, не начавшись. А поскольку мне, видите ли, было угодно изобразить из себя супермена, она решила, что я справлюсь с ролью мужа-сиделки. Может, подумала, что я буду не против.

Во всяком случае, после этого Флоренс уже не испытывала никаких угрызений совести. Думала только о том, как осуществить свои планы. Почему я так говорю? Судите сами. Стою я внизу, у болтающегося конца этого смехотворного приспособления, по которому я в течение ночи карабкался вверх и вниз, как ручная обезьянка, а она сверху подзывает меня. Я снова карабкаюсь вверх, собран, как никогда. Она спрашивает меня резко:

«Это правда, что мы отплываем сегодня в четыре пополудни? Вы не лжете — каюта заказана?»

Я подумал — она волнуется, хочет побыстрее уехать от ненавистной родни. При других обстоятельствах я никому не спустил бы оскорбляющее меня подозрение во лжи, но тут я смирил гордыню. Успокоил ее, сказав, что мы во что бы то ни стало успеем на «Покахонтас». Рассвет только-только занимался, светила луна, я стоял на самом верху веревочной лестницы. Кругом тишина, покой — куда ни глянь, везде уотерберийские холмы. А Флоренс шепчет мне о своем: «Я спросила, потому что не знаю, собирать мне чемоданы или нет. — И добавляет: — Знаете, я могу заболеть. У меня что-то с сердцем, как у дяди Хелбёрда. Наверное, это наследственное».

Я шепнул в ответ, что «Покахонтас» очень надежное судно…

А вот теперь я думаю, что же сложилось в головке Флоренс за те два часа, пока я торчал внизу, а она якобы собиралась. Дорого я бы заплатил, чтобы узнать. Едва ли до той ночи у нее был готов какой-то план. И на сердце она тоже никогда не жаловалась. Возможно, встреча с дядей подсказала ей эту ложь. А может, тетя Эмили, поехавшая с ней в Уотербери, часами пилила ее, внушая, что стариковское сердце не выдержит и малейшего перенапряжения. Может, она вспомнила, как умело отгораживался старик от любых волнений во время того памятного кругосветного путешествия. Да, тогда, видимо, и сложился у нее план. И все же какие-то угрызения совести насчет меня у нее были. Леонора говорила мне, что Флоренс поделилась с ней однажды — а уж Леонора-то, конечно, знала все и не постеснялась однажды спросить Флоренс, как та могла допустить весь этот позор. Флоренс оправдалась перед ней, сказав, что страсть была сильней ее. Люди всегда оправдывают собственную невыдержанность силой внезапно охватившего их чувства. Никакие разумные доводы здесь не действуют. Кроме того, страсть — хороший предлог для оправдания опрометчивых поступков — ведь она могла удрать с любовником до или сразу после женитьбы. А не окажись у них достаточно средств — жить-то надо на что-то, — они покончили бы с собой или доили бы ее семейство. Впрочем, последнее маловероятно — ведь у Флоренс были такие большие аппетиты, что ее вряд ли устроил бы муж, служащий бакалейной лавки, а со стариком Хелбёрдом рассчитывать на большее было нельзя. Ее дядя ненавидел подонка. Нет, ее мало что оправдывает…

Бог весть. Конечно, ей, дурочке, было страшно, она храбрилась и, потом, наверное, любила этого недоумка. Ему-то на нее было наплевать — это ясно. Бедняжка… В общем, я заверил ее, что «Покахонтас» очень надежное судно, и она тут же нашлась. «Вы поможете мне? Дяде ведь помогают? Я потом скажу как». И она решительно поставила ногу на подоконник, словно сжигала за собой все корабли!

Сейчас я понимаю, что многое уже тогда могло бы мне открыть глаза на правду. Когда наутро, около восьми, мы снова появились у Хелбёрдов, там все притихли после бессонной ночи. Флоренс смотрела на домочадцев с победным видом. Нас ведь обвенчали около четырех утра, и до восьми мы просидели на опушке, за городом, слушая пересмешника, передразнивавшего мурлыканье старого кота. Прямо скажем, не очень веселое начало для молодоженов. Я мялся, не зная, что сказать, повторяя на разные лады: «Как я рад», «Как я счастлив». Хелбёрды тоже остолбенели от всего происшедшего. Мы вместе позавтракали, и Флоренс пошла к себе упаковывать вещи. Старик Хелбёрд воспользовался ее отсутствием и закатил мне длиннющую лекцию на американский манер об опасностях, подстерегающих в европейских джунглях молодых американок. В Париже, внушал он мне, на каждом шагу попадаются «гадюки» — он знает не понаслышке, познал на собственном горьком опыте. Закончил он, как всегда, по-стариковски: верю, мол, и уповаю, что наступит день, когда американки станут бесполыми, — разумеется, сказал он об этом по-другому и не так откровенно.

В половине второго мы уже были на борту корабля, и тут поднялась буря. Она облегчила задачу Флоренс. Не прошло и десяти минут после нашего выхода из порта Сэнди-Хук, как Флоренс удалилась в каюту, жалуясь на сердце. Тут же ко мне подбежала взволнованная стюардесса, и я бросился вниз в каюту. Там мне дали указания, как обращаться с женой. Причем больше говорила сама Флоренс, а судовой врач посоветовал мне воздержаться от нежных излияний чувств. Я не стал возражать.

Но на душе у меня кипела обида. Меня вдруг осенило, почему Хелбёрды так беспричинно, казалось бы, упорствовали и не хотели отдавать замуж свою драгоценную племянницу, — из-за ее слабого сердца, конечно! Воспитанность не позволяла им произнести это вслух. Сказалась порода первых английских переселенцев. Порядочность не позволяла им объявить новоявленному мужу, что ему не следует целовать жену в шейку. Она же, впрочем, удерживала их и от другой крайности. Но вот как Флоренс удалось убедить в мнимой болезни судового врача — нескольких врачей! — это действительно интересно.

Сердце у нее иногда щемило — у них с дядей было одинаковое строение легких. Ей не раз доводилось присутствовать при разговорах многих специалистов, лечивших его. В общем, все вместе они меня убедили, да и Джимми, злой гений, тоже постарался — и что только она в нем нашла? К живописи таланта у него не было. Он встретил нас в Гавре, и следующие два года безвыездно жил в нашей парижской квартире, оказывая нам разные мелкие услуги. Кстати, уроки живописи он брал в студии Жюльена, если не ошибаюсь.

Этот тип всегда держал руки в карманах своего мерзкого широченного американского пальто с подкладными квадратными плечами, и в его темных глазах читалось что-то зловещее. К тому же он был безобразно толст. Да, как мужчина я дал бы ему несколько очков вперед…

Надеюсь, Флоренс это понимала. Во всяком случае, давала мне понять, что понимает. Та загадочная улыбка, которую она бросала через плечо всякий раз, уходя в купальню, была адресована мне, — она меня приглашала. Впрочем, я уже об этом рассказывал. Этой улыбкой она меня завлекала: «Вот видишь, я сюда вхожу. Представь, через минуту я стою без всего, белая, желанная — и ты мой избранник…» Такие вот мысли…

Нет, не могла она надолго увлечься тем типом. Обрюзгший, рыхлый, как сырая штукатурка. Хотя говорили, что когда-то — еще до ее первого позора, — это был стройный, темноволосый, не лишенный изящества молодой человек. Но жизнь в Париже, нахлебником, — Флоренс давала ему на карманные расходы, и еще старик Хелбёрд выплачивал ежемесячное содержание, чтоб тот не вздумал сунуться обратно на родину, в Штаты, — вконец испортили ему пищеварение, а вслед за ним и характер, — он сделался желчным и мрачным.

Господи, как же ловко они вдвоем меня обставили! Ведь это они вдвоем, сговорившись, придумали правила игры. Я вам уже немного рассказывал, как все эти одиннадцать лет я ломал себе голову, стараясь уходить от таких щекотливых тем, как любовь, нищета, преступление и т. д. Но сейчас, просматривая свои записи, я вижу, что, сам того не желая, ввел вас — да и себя тоже — в заблуждение, сказав, что глаз не спускал с Флоренс. Верно, до последней минуты мне казалось, что это именно так. А когда сейчас начал вспоминать, понимаю, что она и на глаза-то мне почти не попадалась.

Видите ли, этот тип внушил мне, что Флоренс больше всего нуждается в покое и сне. Поэтому входить к ней без стука нельзя, иначе ее бедное слабое сердечко тут же перестанет биться. Говоря это, он издавал горлом какой-то зловещий звук, вроде щелчка или клекота, черные глаза блестели, как у ворона, внутри у меня холодело, и я по десять раз на дню представлял умирающую Флоренс — и вот я уже хороню ее бледные хрупкие останки. Войти, не спросясь? Да я скорей ограбил бы храм, чем вошел к ней без разрешения! Да-да, я пошел бы на такое преступление. Я не посмотрел бы, что это святотатство, если бы точно знал, что ей станет легче. Вот у нас и повелось: ровно в десять вечера за ней закрывалась дверь спальни — вроде ей и не хотелось уходить, да делать нечего, нарушать предписания этого цербера нельзя. Стоя в дверях, она желала мне покойной ночи — так в Италии в эпоху Чинквеченто[51]госпожа прощалась со своим суженым. А наутро в десять она выплывала из своих покоев, свежа, как Афродита, вставшая с ложа.

Дверь к ней на ночь запирали — она жаловалась, будто ей не давала заснуть мысль, что к ней могут забраться воры. Но на этот случай у нее есть, чем встретить преступников, — она игриво потрясала передо мной узким запястьем, — на ночь она привязывала к кисти приспособление вроде электрического звонка. Нажмешь на кнопку, и мигом весь дом на ногах. А у меня, на случай опасности, был припасен топор — не шучу, настоящий топор, весьма остро наточенный, — предполагалось, что я пущу его в ход, если она не ответит на мой стук, а дверь будет заперта. Как видите, все было продумано до мелочей.

Единственное, что не продумали заранее, — это последствия: мы оказались привязаны к Европе. Этому типу настолько удалось мне внушить, что одна-единственная поездка Флоренс через Ла-Манш может стоить ей жизни, — что когда, какое-то время спустя, ей захотелось поехать в Англию, увидеть Фордингбридж и разные другие места, я отказался наотрез, встал грудью, насмерть. Мое решительное «нет» возымело действие — она испугалась. Тем более что на моей стороне оказались все врачи. Я методично, не считаясь со временем, опросил всех, одного за другим, и каждый из этих уравновешенных спокойных господ-докторов задавал мне один и тот же резонный вопрос: «Что за неотложные дела у нас в Англии?» И поскольку никаких срочных дел я назвать не мог, они дружно советовали повременить. Врачи, в общем, поступили дальновидно, как оказалось. Возможно, они опасались нервного потрясения, которое могла испытать Флоренс, снова оказавшись в качку на корабле. Этот аргумент стал достаточно веским, вкупе с другим — нам было выгоднее держать сбережения на континенте, а не в английских банках.

Но Флоренс создавшееся положение бесило, поскольку ее заветным желанием — голубой мечтой, если хотите, ибо иных ее целеустремленная натура не знала, — было поехать в Фордингбридж и снова занять место хозяйки в доме своих предков. Но путь оказался отрезанным из-за Джимми: близок локоть, да не укусишь, — даже в безоблачную погоду, когда с берега в Кале по ту сторону Ла-Манша были видны перламутровые утесы Дувра, — даже тогда, опасаясь за ее жизнь, я не позволил бы ей сесть на корабль. Говорю вам, она загнала саму себя в угол.

Загнала, как игроки в бильярд загоняют в лузу шар: Флоренс не могла объявить, что вылечилась, поскольку это означало бы конец манипуляциям с запертой спальней. Но и Джимми ей к тому времени наскучил — шел 1903 год, она была вовсю увлечена Эдвардом Эшбернамом. Да, положение пиковое. С одной стороны, невероятная удача — она встретила человека, который мог бы ввести ее, как королеву, в Фордингбридж или в тамошний круг, и даже если он не сумел бы, при всем желании, вернуть ей поместье Брэншоу, их, Хелбёрдов, родовое гнездо, — оно к тому времени было записано на его жену Леонору — она могла, с нашим-то достатком, рассчитывать, по крайней мере, на поддержку Эдварда в налаживании связей с местной знатью. Ее дядюшка, убедившись, что мы с Флоренс притерлись друг к другу и не собираемся расставаться, — а я регулярно слал ему радужные отчеты о том, какая добродетельная и преданная жена его племянница, — отписал ей значительную часть состояния, которую он не собирался пускать на развитие своего дела. Так что на двоих у нас в год выходило около пятнадцати тысяч дохода в английских фунтах, хотя я не знаю, какую сумму денег и как часто она передавала своему Джимми. Но, даже с учетом этого, в Фордингбридже мы бы забот не знали.

Я никогда не интересовался, как они с Эдвардом сумели избавиться от Джимми. Догадываюсь, что однажды утром, когда я вышел купить цветы на рю-де-ла-Пэ, оставив этих двоих присматривать за Флоренс и квартирой, Эдвард подрался с соперником — мерзким опустившимся обиралой — и вышиб ему шесть передних золотых коронок. И поделом, я так скажу. Джимми беззастенчиво шантажировал нас — надеюсь, в загробной жизни Флоренс с ним не встретится.

Бог мне свидетель, я не разлучил бы их, будь я уверен, что они по-настоящему любят друг друга, не могут друг без друга жить. Не знаю, как смотрит на эти вещи общественная мораль, но то, что единых рецептов поведения не существует, это точно. Но о себе знаю: я не препятствовал бы их союзу, наоборот — постарался бы найти достойные пути и средства. Дал бы им достаточно денег, а сам как-нибудь утешился бы. Я ведь был тогда моложе, подыскал бы себе молоденькую, вроде миссис Мейден, или взял бы себе в жены девушку — и обрел бы наконец покой, поверьте. Ведь с Флоренс я не знал ни минуты покоя; иногда мне кажется, что мне хватило года, может, двух лет такой жизни, и дальше я заботился о ней не по любви — по привычке. В какой-то момент я стал относиться к ней как к дорогой и хрупкой вещице — даже тяготился ею порой, но все равно берег. Представьте — вручили бы вам яйцо с очень тонкой скорлупой и приказали: попробуйте донести, не разбив, на ладони вытянутой руки, от экватора до Хобокена. Да, она превратилась для меня в предмет пари или спора — эдакую награду в состязании атлетов, лавровый венок, точнее, шутовской колпак, которым коронуют мужа-олуха за его невинность, здравомыслие, воздержание и непреклонную волю к победе. Мне кажется, как жена она меня вообще не интересовала. Я даже не замечал, как она одета.

Сомневаюсь, что страсть толкнула ее в объятия Джимми. Можете счесть меня сумасшедшим, но я думаю, она пошла на это из страха. Да-да, она боялась, боялась меня. Сейчас расскажу, как это получилось.

Еще давно, в отрочестве, у меня был темнокожий слуга по имени Джулиус — он был мне и денщиком, и нянькой, словом, преданнейшее существо — любил меня больше жизни. Так вот, уезжая из Уотербери, Флоренс передала мне на хранение один особо ценный кожаный саквояж, сказав, что от его сохранности зависит ее жизнь: в нем лекарства на случай сердечного приступа. Зная за собой привычку терять вещи, я перепоручил драгоценную ношу Джулиусу — кстати, надо было его видеть: седовласый господин лет шестидесяти, примечательной наружности. Флоренс решила, что он мой родственник, чуть ли не отец, — настолько он поразил ее воображение, и она наотрез отказалась брать его с нами в Париж. Лишние хлопоты.

Услышав отказ, Джулиус до того расстроился, что возьми да урони драгоценный груз за борт. Я так рассвирепел, что налетел на него, как ястреб. А дело происходило на пароме — так вот, прямо на палубе я дал ему в глаз и пригрозил придушить на месте. Он и не сопротивлялся, но нытья и стонов было предостаточно — целый спектакль разыграл этот несносный негр, стараясь вызвать к себе жалость. Все это время Флоренс наблюдала за мной, широко раскрыв глаза: это был ее первый опыт супружеской жизни и первое знакомство с мужниным темпераментом. Они лишь укрепили ее в мысли ни за что не открывать мне, что она, как говорится, «не девственница». Ведь на самом деле именно это соображение лежало в корне всех ее ухищрений и уловок. Она боялась, что я убью ее, если узнаю…

И вот спешно, при первой же возможности, на борту лайнера, придумывается сердечный приступ. Большой вины ее в том не было. Не забывайте, она была с Севера, а жители североамериканских штатов в то время еще спокойно относились к темнокожим — не то что теперь: сейчас они их просто ненавидят. А была бы она родом из мест чуть-чуть южнее, скажем, из Филадельфии, и придерживайся ее семья более консервативных и твердых правил, как моя, ее едва ли возмутило бы мое рукоприкладство, — ведь она почему-то не возмущалась, когда ее кузен Регги Хелбёрд — сам своими ушами не раз слышал — говорил их дворецкому, что за два цента он ему яйца битой отобьет. И потом, в ее глазах саквояж с лекарствами вовсе не имел той ценности, которую он приобрел для меня. Для меня он был символом благополучия моей дорогой, обожаемой и единственной супруги, а для нее — всего лишь спасительной уверткой…

Такова исходная позиция — надеюсь, я обрисовал ее ясно: ни о чем не подозревающий дурак-муж, жена, холодная искательница чувственных наслаждений, запуганная беспочвенными страхами до состояния невменяемости, — «беспочвенными» потому, что я был настолько слеп, что мне и в голову не приходило выяснять, кто она и что она, — и шантажист-любовник. Потом появился еще один…

Эдвард Эшбернам был любовник хоть куда. Разве я не рассказывал вам, какой это образец для подражания — стойкий солдат, рачительный хозяин, не в пример многим добросовестный и внимательный к людям член суда присяжных, твердый, честный, справедливый в поступках и мыслях общественный деятель? Так вот, считайте, что я плохо рассказывал. Дело в том, что сам я смог оценить его по достоинству только рядом с девочкой — возможно, потому, что она была такая же честная, прямая, благородная, как и он. Клянусь! Жаль, я не понимал этого раньше. Хотя интуитивно я любил его именно за это, какое любил — обожал! Подумать только — я помню тысячи мелких проявлений доброты, внимания с его стороны, причем не только на родине, в Англии, но и за границей, в Европе. Мне известны, по крайней мере, два случая, когда этот благороднейший человек вытащил из грязи, спас от нищеты две гессенские семьи: какую же бездну терпения надо было проявить, чтоб достать в полиции необходимые бумаги, вернуть людям их социальный статус, а может, и добиться (точно не помню) вида на жительство на моей доблестной родине! Причем делал он это не задумываясь, по велению души, — например, увидев плачущего ребенка на улице. И ведь не поленится — достанет словарь, будет разбираться с незнакомым языком, лишь бы понять, о чем лепечет плачущее дитя. Да, он не мог видеть детские слезы… Кстати, женские тоже: увидеть женщину и оставить ее безутешной — для этого он был слишком мужчина!

Но должен признаться — при всем моем восхищении в глубине души я воспринимал его поступки как должное. Да, рядом с ним я чувствовал себя уверенно, спокойно: я знал, что могу доверять ему. А разве не так ведет себя истый англичанин? Мне вспоминается, как однажды он решил, что старший официант в «Эксельсиоре» — тот, с землистым лицом и серыми бакенбардами — чем-то огорчен. Так вот, он затеял переписку, ездил к британскому консулу, пока наконец не добился, чтобы жену этого господина, вместе с ребенком, вернули мужу. Оказывается, она удрала с посудомойщиком, швейцарцем, на Альбион. Хорошо еще, она сама вернулась к концу недели, а то Эдвард поехал бы за ней в Лондон. С него сталось бы.

Да, таков был Эдвард Эшбернам, и я полагал, таковы обязанности, накладываемые на каждого с его званием и общественным положением. Возможно, так оно и есть — однако, дай бог мне, например, исполнить мой долг столь же безупречно, как это делал он. Но, должен сказать, если б не бедная девочка, я бы его не оценил в полной мере, несмотря на все мое восхищение. Ее уважение к нему было так велико, что я не могу не разделять его хотя бы отчасти, хотя до сих пор не понимаю всех тонкостей английского уклада. В тот последний приезд в Наухайм она была с Эдвардом и Леонорой.

Звали ее Нэнси Раффорд: единственный ребенок единственной подруги Леоноры. Она приходилась девочке опекуншей, если я правильно понимаю. В семье Эшбернамов Нэнси жила с тринадцати лет, после того как ее мать, не выдержав жестокого обращения отца Нэнси, покончила с собой. Вот такая веселая история…

Эдвард всегда называл ее «девочка», и это звучало очень мило: ведь они были друг другу как родня. Леонору же Нэнси просто боготворила: не было для нее на земле — и на небесах — людей дороже. Никому не желала она зла, бедняжка…

Так вот, она могла часами петь дифирамбы своему Эдварду, но, я уже говорил, я не очень сведущ в тонкостях английской табели о рангах. Кажется, его наградили D. S. О.,[52] и в полку за него готовы были идти и в огонь и в воду. Полк, кстати, был на очень хорошем счету. А еще у Эдварда была медаль с бантом Королевского гуманитарного общества. Судя по всему, он дважды прыгал с борта военного судна, спасая, как выражалась девочка, «солдатиков», смытых волной то ли в Суэцком канале, то ли где-то еще. Его дважды представляли к V. С.[53] (правда лично мне это ни о чем не говорит), и, хотя из-за каких-то проволочек ему не досталась эта высокая награда, зато на коронации ему выделили почетное место рядом с его Высочеством. А может, — я, право, не помню, — и какую-то должность среди гвардейцев Тауэра. По ее рассказам выходило, что он нечто среднее между Лоэнгрином и шевалье Баярдом.[54] Как знать, может, так оно и было… Однако сам он никогда ничем подобным не хвалился и вообще больше молчал. Помню, примерно тогда же я попросил его объяснить, что такое D. S. О., и вместо ответа он буркнул: «А, это такая штука, которую вручают бакалейщикам, которые во время боевых действий бесперебойно поставляли армии выхолощенный кофе». Вот и весь ответ. Он меня не убедил, и я обратился с тем же вопросом к Леоноре. Спросил ее «в лоб», без обиняков — правда, предварив вопрос кое-какими оговорками вроде тех, что я только что сообщил вам: мол, трудно по-настоящему узнать человека, если ваш знакомый — представитель английской нации. Итак, спрашиваю, не считает ли она своего мужа личностью выдающейся, по крайней мере, в том, что касается его гражданской позиции? Она явно не ожидала от меня подобного любопытства. Я сужу по тому удивленному, я бы даже сказал, изумленному взгляду, который она бросила, если допустить, что Леонора вообще способна изумляться.

«А вы сомневались? — ответила она вопросом на вопрос. — Если посмотреть, то ни в одном из трех соседних графств вы не найдете более замечательного человека, чем он, как бы вы ни старались, — замечательного в том смысле, о каком вы говорите. — И, посмотрев на меня задумчиво, добавила: — Никто не смог в полной мере воздать должное моему мужу. Как гражданин он слишком крупная личность».

«В таком случае, — заметил я, — он настоящий Лоэнгрин и Сид[55] в одном лице. Кстати, по каким же еще меркам судить о человеке, как не по общественным, гражданским?»

Тут она снова посмотрела на меня испытующе.

«Вы вправду считаете, что только так можно судить о человеке?»

«Ну, — сказал я весело, — вы же не станете осуждать его за то, что он далеко не идеальный семьянин или, скажем (хотя это вовсе не так), не лучший опекун для вашей подопечной?»

Она долго не отвечала, уйдя в себя, — со стороны казалось: она стоит, словно прижав к уху морскую раковину, и вслушивается в шум моря. Уже потом она призналась мне, что, слушая мою шутливую тираду, она смутно ощутила — подумать только! — первые подземные толчки той будущей трагедии, которая была уже так близко, хотя до этого они лет восемь жили очень спокойно, и девочка жила вместе с ними.

«Да нет, я вовсе не хочу сказать, что он плохой семьянин или не печется о девочке».

Тогда я выпалил:

«Знаете, Леонора, даже жена замечает не все. Мужчина смотрит шире. Уверяю вас, за все годы, что я знаю Эдварда, он ни разу не воспользовался вашим отсутствием, чтоб обратить на себя внимание другой женщины — ни словечком, ни взглядом. Я бы заметил — такие вещи от меня не ускользают. И он всегда говорит о вас как об ангеле небесном».

«Я знаю, — тут же парировала она без всякого перехода. — Я знаю, он всегда очень мило обо мне отзывается».

Думаю, подобные разговоры для нее не новость: она привыкла к восторженным отзывам о преданном и обожающем ее супруге. Половина людей, знавших Эдварда и Леонору, — нет, абсолютно все, кто их знал, — полагали, что обвинение, вынесенное Эдварду по килсайтскому делу, это судебная ошибка, основанная на ложных показаниях, сфабрикованных врагами из общины неортодоксов. Но я-то каков дурак! Слепец…

2

Дайте вспомню, где же мы тогда были. Ах да… разговор этот случился 4 августа 1913 года. Помню, я сказал ей, что именно в этот день, девять лет назад, мы познакомились, поэтому, естественно, мне хочется произнести небольшую поздравительную речь в честь моего друга Эдварда. Я с удовлетворением могу сказать, что за все это время у меня не возникло ни малейшего повода усомниться в нашей дружбе, а ведь мы вчетвером столько путешествовали. Для людей, находящихся вместе безотлучно, добавил я, это большое достижение. Я надеюсь, вы поняли, что мы бывали вместе не только в Наухайме. У Флоренс были свои планы, и с ними приходилось считаться.

Я сейчас просматриваю свой дневник и вижу, что Эдвард сопровождал нас с Флоренс в Париж 2 сентября 1904 года и оставался у нас до 21-го. Потом он еще раз приезжал к нам в декабре того же года — первого года нашего знакомства: уж не тогда ли он выбил зубы Джимми? Боюсь, Флоренс для этого его и пригласила. В 1905 году он был в Париже трижды — один раз вместе с Леонорой, приезжавшей обновить гардероб. В 1906 году мы полтора месяца вместе гостили в Монтане, а на обратном пути в Лондон Эдвард заехал в Париж и какое-то время жил у нас. Вот так все и происходило.

Все бы ничего, да только в лице Флоренс бедняга встретил разбойницу: Леонора рядом с ней — чистое дитя. Думаю, он вскоре света белого невзвидел. Ведь для чего удерживала его Леонора? Она это делала ради — как бы точнее выразиться? — ради блага своей Церкви: она хотела доказать, что католички не разводятся с мужьями. Оставим пока эту версию. Может, я потом еще напишу о ее намерениях. Но Флоренс держалась за Эдварда совсем по другой причине: он владел родовым поместьем ее предков. К тому же он был еще и страстным любовником. И все равно — я уверен: трех лет даже таких прерывистых отношений и жизни, которую она ему устроила, ему вполне хватило.

Ведь дело доходило до смешного. Стоило Леоноре упомянуть в письме, что у них гостит знакомая, — или даже просто упомянуть в письме ко мне какую-то женщину, в Брэншоу мигом летит телеграфом отчаянная шифровка этому несчастному: явиться к ней и доказать свою верность, иначе она тут же, ко всеобщему ужасу и позору, откроет их связь. Он-то, я думаю, не испугался бы: бросил Флоренс и признался бы начистоту. Но он знал, что Леонора этого ему не простит. Она давно внушила ему, что, если до меня дойдет малейший намек на действительное положение дел, она отомстит ему так, что он будет помнить об этом всю оставшуюся жизнь. А ему и так приходилось несладко. Чем дальше, тем требовательней становилась Флоренс. Заставляла его целоваться открыто, среди бела дня. Уговаривала уехать вместе с ней, и единственное, чем он сумел урезонить ее, — сказал со всей определенностью, что разведенная женщина никогда не сможет занять высокое положение в графстве Хемпшир. Да, ему приходилось туго.

Ведь Флоренс была уже не та. На многое смотрела гораздо спокойней, беззаботней, если угодно, и под настроение готова была выложить мне все — ни больше ни меньше. Признавалась, что и ей становится все труднее скрывать от меня истинное положение вещей.

Итак, она готовилась обо всем рассказать мне, заручиться согласием на развод и уехать с Эдвардом в Калифорнию — навсегда. Правда, едва ли это было всерьез. Ведь в этом случае рушились ее надежды, связанные с поместьем Брэншоу. Недаром она взяла себе в голову, что у Леоноры чахотка — подумать только, у Леоноры, которая всегда отличалась завидным здоровьем! Стоило нам троим сойтись вместе, она сразу же начинала уговаривать Леонору сходить к доктору. И тем не менее бедный Эдвард, похоже, не исключал вероятности, что она сумеет довести задуманное до конца и заставит его уехать. Конечно, до этого не дошло бы: он слишком дорожил своей женой. Но если бы Флоренс допекла его, тайна открылась бы, — шила в мешке не утаишь, я бы тоже узнал, и тогда Эдварду точно не избежать Леонориной мести. А она-то знала, как его проучить, — у нее было наготове не меньше дюжины способов. И будьте уверены, она не успокоилась бы, не испробовав каждый. Наказывая его, она щадила мои чувства. Она уже тогда знала, что самой тяжкой мукой для него станет ее отказ увидеться с ним…

Надеюсь, теперь все ясно. Позвольте мне прийти к 4 августа 1913 года, — как оказалось, последнему дню моего полного неведения и — уверяю вас — бесконечного счастья. Приезд нашей драгоценной девочки только все обострил.

В общем, сижу я в гостиной 4 августа с довольно мерзким типом по имени Бэгшо — он приехал поздно вечером и к ужину не успел. Леонора уже ушла спать, а я поджидал Флоренс, Эдварда и девочку — они вместе ушли в казино на концерт. Впрочем, не вместе. Флоренс, помнится, сначала решила остаться с Леонорой и со мной, а Эдвард с девочкой отправились на концерт вдвоем. И тут вдруг Леонора возьми и скажи Флоренс — спокойно, как бы между прочим:

«Жаль, что вы не пошли вместе с ними. Девочка выросла, и ей нужно сопровождающее лицо, когда она идет с Эдвардом в публичное место».

И Флоренс — как всегда, легка на подъем — отправилась вслед за ними. В тот вечер она была в черном в знак траура по кому-то из родственников. Американцы в этих вопросах — народ щепетильный.

Мы остаемся сидеть в гостиной часов до десяти, потом Леонора уходит спать. Днем было очень жарко, и только к вечеру повеяло прохладой. Тип этот по имени Бэгшо сначала читал «Таймс» в другом конце комнаты, а тут, увидев, что я остался один, подобрался поближе, задав для приличия какой-то пустяковый вопрос, чтоб завязать разговор. По-моему, что-то про подушный налог с клиентов лечебницы и возможность увильнуть от уплаты. Скользкий тип, одним словом.

С виду военный — такого сразу выдает офицерская выправка; глаза навыкате, на собеседника не смотрит; судя по бледному цвету лица, любит втайне предаваться порокам и при этом питает явную слабость к знакомствам на стороне. Нечистоплотный, грязный тип — сразу видно…

Начинает рассказывать, что он из местечка Ладлоу под Ледбери. Название кажется знакомым, но вспомнить не могу. Тогда он вспоминает, как отбывал воинскую повинность на уборке хмеля, в Калифорнии, как ездил в Лос-Анджелес, и явно пытается нащупать тему разговора, которая была бы интересна мне.

И тут внезапно посреди освещенной мостовой я вижу Флоренс — она бежит, ничего не видя, к отелю. Как сейчас помню: белое как мел лицо, рука на груди, чуть выше сердца, сжимает черный креп. У меня дыхание остановилось: говорю вам, я не мог двинуться с места. Она проскакивает турникет и замирает на пороге гостиной. Обводит ничего не видящими глазами плетеные стулья, столики, газеты. Задерживает взгляд на мне, судорожно ловит ртом воздух, пытаясь что-то сказать. Видит моего собеседника — всплескивает руками, проводит растопыренными пальцами по глазам, словно хочет стереть их с лица. И все — нет ее.

Я застываю на месте: не могу пошевелить и пальцем. И тут рядом слышу хохоток: «Боже правый, никак, Флоренс Хелбёрд!» Какой, однако, неприятный, елейный тон у этого господина. Он всячески старается вызвать к себе расположение.

«Знаете, кто это? — спрашивает меня. — Последний раз я видел эту барышню, когда она выходила в пять утра из спальни молодого человека по имени Джимми. В моем доме в Ледбери. Вы заметили? — она узнала меня». Он говорит это, стоя и глядя на меня сверху. Я в полной растерянности — наверное, я выгляжу смешно. Он хмыкает и бросает коротко:

«Знаете…» — и больше мистера Бэгшо я не видел. Не знаю, сколько я просидел в гостиной. Потом заставил себя подняться и пошел в комнату Флоренс. Дверь спальни была не заперта — первый раз за всю нашу супружескую жизнь она оставила дверь открытой. Она лежала на постели — вполне пристойно, словно заранее приготовившись, в отличие от миссис Мейден. В правой руке она сжимала пузырек с амилнитратом. Это случилось 4 августа 1913 года.

Часть третья

1

Поразительно, но из последующих событий той ночи мне не запомнилось ничего, кроме слов Леоноры:

«Конечно, женитесь». А когда я спросил ее, на ком, она ответила:

«На девочке — вы же сами сказали».

Ну и ну! Не перестаешь удивляться, что за мрак — человеческая душа и с помощью каких подчас невероятных средств он начинает рассеиваться. Ведь у меня и в мыслях не было жениться на девочке; я и думать о ней никогда не думал. Но вот, видимо, проговорился в забытьи, как бывает после анестезии. Будто у человека двойное дно и оба его «я» никак не сообщаются друг с другом. В мыслях у меня ничего такого не было, а вслух я понес какую-то дичь.

Впрочем, я не собираюсь заниматься здесь самокопаньем. Самоанализ едва ли имеет прямое отношение ко всей этой истории, иначе я уделил бы ему гораздо больше внимания. Но дело в том, что эта моя неожиданная оговорка той ночью не осталась без последствий. Я хочу сказать, Леонора, возможно, и не стала бы посвящать меня во все подробности взаимоотношений Флоренс и Эдварда, не скажи я тогда ни с того ни с сего, через два часа после смерти жены:

«Ну вот, теперь я свободен и могу жениться на девочке».

Она поняла мои слова так, что мы с ней товарищи по несчастью: все эти годы она страдала, и я тоже страдал, или, по крайней мере, как и она, закрывал на многое глаза. И вот через месяц после описываемых событий, спустя неделю, как умер бедный Эдвард, а я стал поговаривать об отъезде из Брэншоу, она как бы вскользь, ясно, неспешно — только она так умеет — замечает:

«Да оставайтесь здесь навсегда и живите, если нравится. — И добавляет: — Вы мне теперь как брат, как советник — мне не на кого больше опереться. Только вы один можете меня утешить. А ведь подумать только — все могло быть совсем по-другому, не будь ваша жена любовницей моего мужа. Вас здесь вообще могло бы не быть».

Вот так я узнал правду — без прикрас. Я ничего не ответил, да и что было говорить? Я ничего не чувствовал, разве что тем безотчетным «я», которое живет почти в каждом. Возможно, когда-нибудь я забудусь настолько, что приду на могилу бедняги Эдварда и плюну. Но сейчас мне кажется, я никогда не решился бы на такое. И все же как знать…

Нет, чувств никаких не было, только ясное, холодное отношение к самой ситуации — то же самое бывает, когда слышишь о том, что у миссис такой-то всё складывается au mieux[56] с таким-то господином. Любопытно, но это многое упростило. Так случается: кажется, сидишь хмурым ноябрьским вечером, уставившись в одну точку, а начнешь потом вспоминать, и многое из того, что представлялось необъяснимым, вдруг сложится в ясную, понятную картину. Только я тогда вообще ни о чем не думал. Это я отчетливо помню. Я просто сидел, откинувшись в глубоком кресле, — не скажу, что мне было очень удобно. Это я помню. И еще помню, были сумерки.

Поместье Брэншоу находится в небольшой низине, по окоему которой разбегаются живописные лужайки и опушки с островками сосен. В непогоду кажется, что ветер со стороны леса завывает у тебя над головой. В тот вечер вид из окна был совершенно мирный и тихий. Ни шороха кругом, если не считать легкой возни кроликов на дальнем конце лужайки. Мы расположились у Леоноры в кабинете и ждали, когда подадут чай. Я уже сказал, что я сидел в глубоком кресле, а Леонора стояла спиной ко мне и смотрела в окно, машинально вертя в руке деревянный желудь, украшавший конец шнура от оконной шторы. Помню, не отрывая глаз от лужайки, она вдруг сказала:

«Всего десять дней, как Эдвард умер, а кролики уже тут как тут».

Если я правильно понимаю, кролики портят англичанам их зеленые лужайки, и их нещадно истребляют. Тут Леонора повернулась ко мне и сказала без прикрас, буквально следующее:

«По-моему, Флоренс сглупила, наложив на себя руки».

Мне трудно объяснить вам, в каком состоянии полной растерянности мы оба находились в тот момент. Мы никуда не торопились — ни на поезд, ни к обеду. Нам некуда было спешить. И мы уже ничего не ждали. Нечего было ждать.

Где-то там вверху слышен был отдаленный прерывистый гул ветра, а здесь, внизу, было невероятно тихо. В небольшом, коричневых тонов, кабинете царил полумрак.  И больше в целом мире, казалось, ничего нет.

Тут я понял, что Леонора хочет быть со мной до конца откровенной. Мне почудилось — хотя так оно и было на самом деле, — что она из чувства приличия, столь сильного в англичанах, не стала заводить этот разговор сразу после кончины Эдварда, а решила отложить его на несколько дней. Поэтому и я тоже, из безотчетного желания поддержать ее стремление к откровенности, сказал, медленно подбирая слова — ручаюсь за их точность:

«Разве это было самоубийство? Я не знал».

Видите ли, своим вопросом я пытался дать ей понять, что, если уж она решила быть со мной откровенной, ей придется говорить и о том, о чем она вначале, может, и не предполагала упоминать.

Вот так я впервые узнал, что Флоренс покончила с собой. Самому мне это никогда не приходило в голову. Возможно, вы думаете, что я излишне доверчив и начисто, до идиотизма, лишен подозрительности. И все же войдите в мое положение.

Когда случается что-то чрезвычайное: кругом шум, крик, столпотворение, особенно в таком публичном месте, как гостиница, где хозяин по долгу службы сразу закрывает рот на замок, а «приличные» клиенты, вроде Эшбернамов, ни за что не позволят себе проронить неосторожное слово, — в таких случаях, согласитесь, твой взгляд всегда почему-то задерживается на какой-то малозначащей внешней детали и она целиком поглощает твое внимание. Я уже вам говорил, что и мысли не допускал о самоубийстве Флоренс, и поэтому, заметив зажатый в кулаке пузырек с каплями амилнитрата, я не задумываясь решил, что у нее не выдержало сердце. Вы, конечно, знаете, что амилнитрат — это сердечное, которое принимают при грудной жабе.

«Приступ» — вот первое, о чем я подумал, увидев из окна гостиной бегущую, с белым как мел лицом, хватающуюся за сердце Флоренс. И я еще больше укрепился в этой мысли, когда, минуту спустя, увидел ее, распростертую на постели, с зажатым в кулаке и таким знакомым коричневым флакончиком. Так ведь уже бывало, что она выходила на прогулку без лекарства, а когда вдруг в саду начинался приступ, бежала назад, в комнату, за пузырьком с амилнитратом, и он помогал ей. А в этот раз — продолжал я рассуждать логически — сердце, видно, не выдержало перенапряжения и остановилось. Откуда же мне знать, что все эти годы, пока мы были женаты, она хранила во флакончике не амилнитрат, а синильную кислоту? Это невероятно!

Настолько невероятно, что даже Эдвард Эшбернам, который, что ни говори, знал ее ближе, — даже он не подозревал об истинной причине смерти. Он так же, как я, думал, что у нее не выдержало сердце. Вообще, по-моему, о том, что это самоубийство, могли знать только четверо: Леонора, великий князь, начальник полиции и хозяин гостиницы. Я сказал «могли знать», а не «знали наверняка» лишь потому, что та ночь у меня в памяти осталась сплошным розовым пятном, как от электрического бра с розовыми абажурами в гостиной. Стоило подумать о той ночи, сразу в сознании всплывали лица этих троих, точно три размытых пятна, три светильника. То выдвигалась вперед голова великого князя — нельзя не узнать это благородное лицо с ухоженной бородкой, властным и одновременно доброжелательным выражением глаз. То почти вплотную придвигалось хищное, загорелое лицо начальника полиции с характерным, по-кавалерийски закрученным усом. То вдруг набегало, как рябь на воде, что-то шарообразное, блестящее, в высоком, тугом, подпирающем щеки воротничке, и ты понимал, что перед тобой месье Шонц, хозяин отеля. Иногда торчала только одна голова, иногда рядом с ухоженной лысиной князя появлялся островерхий германский шлем, а иногда между ними вдруг протискивалась физиономия месье Шонца с напомаженными кудрями. Тишину нарушал вкрадчивый, масленый, хорошо поставленный голос монаршей особы, повторявший: «Ja, ja, ja», да глухой бас представителя власти, гудящий набатом: «Zum Befehl Durchlaucht»[57] о пяти слогах, да еще гнусавый голос месье Шонца, который бубнил себе под нос одно и то же, как монах в грязной сутане бормочет что-то, склоняясь над четками в углу железнодорожного вагона. Так я это запомнил.

По-моему, им вообще до меня не было никакого дела; они даже ни разу обо мне не вспомнили, не обратились ко мне, не назвали по имени. Но по какому-то негласному сговору не они, а я как единоличный обладатель трупа пользовался правом присутствовать при их обсуждениях, коль скоро то один, то другой, то все трое находились рядом. Потом они разошлись, и я остался один.

В голове было пусто; совершенно пустая голова. Ни мыслей, ни сил. Плакать, спешить, рваться наверх, чтобы упасть на тело родной жены, не было ни малейшего желания. Я тупо смотрел на расплывающиеся розовым пятном стены, на плетеные столы, пальмы, круглые спичечницы, резные пепельницы. Потом ко мне подошла Леонора, и тут я, похоже, и выдал эту поразительную фразу:

«Теперь я свободен и могу жениться на девочке».

Я доподлинно пересказал вам все, что помню о том вечере и о последующих трех-четырех днях. Я был на грани нервного срыва. Мне говорили лечь в постель — я не сопротивлялся; приносили одежду — я одевался; подведите меня к незасыпанной могиле — я стоял бы и смотрел. Со мной можно было делать все, что угодно, — приведите меня на берег реки и скажите «Прыгай!», я прыгну и утону; толкните меня под колеса идущего поезда, я брошусь и не пикну. Я был ходячим трупом.

Во всяком случае, я это так воспринимал.

На самом же деле произошло вот что. Я уже после разобрался. Помните, я говорил, что той ночью Эдвард с девочкой отправились на концерт в казино, а Леонора не мешкая попросила Флоренс пойти за ними и выступить в качества дамы, сопровождающей барышню? Так вот, Флоренс, если вы обратили внимание, была вся в черном, в знак траура по скончавшейся племяннице Джин Хелбёрд. Ночь была темная, хоть глаз выколи, а на девочке было платье из светло-кремового муслина, и среди темных стволов высоких деревьев на парковой аллее ее фигурка, наверное, светилась, как фосфоресцирующая рыбка в аквариуме. Лучшего маяка не придумать.

И что еще важно: Эдвард Эшбернам повел девочку не прямо по аллее к казино, а по газону — я об этом знаю с его собственных слов. Я ведь говорил вам про наш последний ночной разговор, когда его буквально прорвало. Я ни о чем его не расспрашивал. Незачем было. В то время я вообще не связывал его с моей женой. Это его понесло, как последнего графомана. А может быть, наоборот, у него получилось как в хорошем романе — читаешь и все представляешь вживе. И, должен сказать, я действительно все вижу яснее ясного, точно мне снится один и тот же сон. Так вот, по его рассказу выходит, что они с девочкой присели на парковую скамейку. Хотя вокруг было темно, до места, где они сидели, все-таки доходил свет от ярко освещенной концертной эстрады, — деревья в парке были редкие, — раз Эдвард, по его словам, отчетливо видел лицо девушки, — знакомые любимые черты: высокий лоб, нервный рот, ломаную линию бровей, открытый прямой взгляд. Флоренс же, подкравшись сзади, наверное, различала перед собой два темных силуэта. Конечно же, она кралась сзади — я готов руку дать на отсечение! Она неслышно прошла по газону и встала у дерева, что прямо за скамейкой, — я очень хорошо его помню. Согласитесь, это не сложно сделать женщине, снедаемой ревностью. Оркестр в это время, как потом вспоминал Эдвард, наяривал Марш Ракоши,[58] но они все-таки сидели в отдалении от эстрады. Во всяком случае, голос Эдварда звуки оркестра не заглушали, а вот ночной шум и шорох шагов Флоренс, шуршание ее платья, конечно, скрадывали. Так что притаившаяся за деревом ревнивица слышала все от первого до последнего слова. Мне ее жаль. Для нее это был удар. Жуткий удар. Ну что ж, поделом.

Представляете: высоченные деревья, все больше вязы; крон и верхушек почти не видно, они теряются где-то в вышине, в ночной темной дымке; на скамейке двое, полуосвещенные силуэты; из-за дерева боязливо выглядывает женщина в черном. Мелодрама, да и только! Но ничего не поделаешь.

Именно в эти минуты, потом рассказывал Эдвард, на него что-то нашло. До того момента, уверял он меня — и, признаюсь, у меня нет оснований ему не верить, — у него и в мыслях не было ухаживать за девочкой. Она всегда была для него как дочь. Он и любил ее по-отцовски — глубоко, нежно и очень преданно. Когда она уезжала в школу, к сестрам-монахиням, он скучал и, наоборот, радовался, когда приезжала на каникулы. Но о большем он и думать не думал. А если б вдруг подумал, клялся он мне, ноги б его в доме не было. Бежал бы из дома как чумной. Он прекрасно понимал, что, случись такое, Леонора ему не простит. Но в том и дело, что он ни о чем подобном и не помышлял. Приглашая девочку пройтись по темной аллее, он не ощущал учащенного сердцебиения; он ни сном ни духом не рассчитывал воспользоваться близостью, которую дает уединение. Он собирался потолковать с ней о спортивной породе пони, теннисных ракетках; расспросить ее о преподобной матушке, настоятельнице монастыря, где она училась, посоветоваться насчет цвета платья к балу, который они собирались устроить по возвращении, — белое заказывать или голубое. Он не допускал, что разговор их может выйти за рамки привычных тем; ему не приходило в голову, что какая-нибудь мелочь может заставить его перейти границы. И вдруг неожиданно такое…

Он взвешивал каждое слово, пытаясь уверить меня, что в ту минуту, когда все случилось и он вдруг заговорил с ней, никакого физического влечения он не испытывал. Темнота, и то, что они сидели рядом, и вообще вся обстановка ни при чем, считал он. Нет, по его словам, он говорил исключительно о нравственном воздействии, которое ее пребывание в их доме оказывает на его жизнь. Он клялся, что не думал об объятиях — он даже руки ее стеснялся коснуться. Божился, что так и не дотронулся ни разу. Мол, так они и сидели — на разных концах скамейки: он — слегка склонившись в ее сторону, в полутени, она — глядя в сторону освещенной эстрады, вся на свету. Выражение лица у нее было «странное» — он не мог подобрать другого слова.

Правда, по его рассказу получалось, что она была довольна. Я вполне это допускаю, ведь она не знала тогда, что на самом деле происходит. Она не скрывала, что обожает Эдварда Эшбернама. Он был для нее образцом во всем — в отношении к людям, героизме, спорте, любви к родине, законопослушании. Естественно, услышать именно от него в свой адрес похвалу, да еще высказанную так неожиданно, доверительно, от всего сердца, было для нее несказанной радостью. Подумать только: твой кумир похвалил твое рукоделие, его Величество оценили верноподданного! Она просто сидела и таяла, улыбаясь тайком.

О чем она думала? Возможно, о том, что разом отошли в прошлое детские кошмары — безумные сцены, которые устраивал ее отец, заводившийся с пол-оборота, причитания ее злой на язык мамаши. Наконец-то она им всем отомстила. Ведь если задуматься, то внезапное страстное признание человека, который для тебя одновременно и святой, и отец, может показаться хотя бы отчасти просто наградой за хорошее поведение, я хочу сказать, его вовсе не обязательно рассматривать как попытку соблазнить девушку. Тем более что она ни минуты не сомневалась в его твердой привязанности к Леоноре. О супружеской неверности вообще не могло быть речи. О няне Эдвард всегда ей говорил только с обожанием и глубоким волнением. Он сам своим отношением внушил ей, что Леонора в его глазах безупречна и лучшей супруги и желать нельзя. Их брак она воспринимала как знак особой благодати, на которую ее Церковь взирает с благосклонностью и всемерным почтением.

Поэтому, услышав, что дороже ее у него нет никого на свете, она, естественно, подумала, что если и дорога ему, то после Леоноры, и почувствовала себя счастливой. Ведь это все равно что получить благословение от родного отца… Только тут до Эдварда дошло, что он делает, и он тут же осекся. Она, слава богу, ничего не заметила и продолжала просто радоваться.

Чудовищнее этого, мне кажется, Эдвард Эшбернам в своей жизни ничего не творил. Хотя я так близко знаю этих людей, что подозревать их в низких поступках или злом умысле я не могу. Все равно Эдвард Эшбернам остается для меня человеком редкой прямоты, достоинства и чести. И мое отношение к нему не поколеблет ничто. Иногда я пытаюсь отрешиться от созданного мной самим идеального образа, припоминая некоторые неблаговидные поступки, но он все равно возвращается ко мне снова и снова, как огромный тяжелый маятник, который нельзя оттолкнуть. Его нельзя забыть — как не забыть тысячи добрых дел, что он совершил, его многочисленные таланты, его незлобивость. Такой редкостный был человек.

Поэтому я и сам замечаю, что невольно хочу оправдать его за случившееся той ночью, как, впрочем, и за многое другое. Безусловно, это чудовищно — пытаться совратить девушку, только что закончившую школу при аббатстве. Только я уверен, что у Эдварда и мысли не было ее совратить. Он просто любил ее — и я ему верю. Так все сложилось, говорил он, и я, во всяком случае, верю ему, как и тому, что по-настоящему он любил только ее. Так вышло — и это не просто слова, он доказал это на деле. И Леонора говорила, что это правда, а уж она-то знала его как никто.

Я стал большим циником в этих вопросах: я хочу сказать, что не нахожу оснований верить в постоянство любви между мужчиной и женщиной. Во всяком случае, не вижу оснований верить в постоянство первой любви. Если говорить о мужчине, то, по-моему, для него любовь — любовь к определенной женщине — что-то вроде обогащения опыта. С каждым новым увлечением мужчина словно расширяет кругозор или, если угодно, завоевывает новую территорию. Поднятая бровь, тембр голоса, особый неповторимый жест — все это, казалось бы, малозначащие подробности, но именно они будят в мужчине чувство любви. Они, как точки на горизонте, будоражат воображение, манят, зовут вперед. Ему хочется проникнуть в тайну этой ломаной линии бровей, стать этой бровкой, если угодно, — взглянуть на мир глазами из-под этих бровей. Ему необходимо услышать, как пропоет на свой лад этот голос каждую фразу, каждую тему. Ему важно увидеть, как смотрится этот неповторимый жест на фоне того, другого. Я не знаток в вопросе сексуального влечения, но, по-моему, не оно определяет по-настоящему сильное чувство. Страсть вспыхивает по пустяшному поводу — поймал нечаянный взгляд, нагнулся завязать ей шнурок: физическое влечение часто оказывается ни при чем. Я вовсе не хочу сказать, что желание близости противоречит большой любви, — напротив, это аксиома, и именно поэтому она не нуждается в комментариях. Существует, и все, со всеми драматическими поворотами, — надо принять это как данность: принимаем же мы за данность то обстоятельство, что герои в романе или биографии довольно часто принимают пищу. И все же не здесь подлинный накал страсти. По-настоящему ненасытное желание, неотвязное, иссушающее душу мужчины, — это стремление раствориться в женщине, которую любишь. Смотреть на все ее глазами, прикасаться к вещам кончиками ее пальцев, слышать ее ушами, забыть себя, и ощутить опору. Что бы ни говорили о взаимоотношениях полов, если мужчина влюблен в женщину, то рано или поздно он понимает, что она нужна ему для того, чтобы чувствовать себя смелым, способным разрубить гордиев узел. Вот главная пружина его страсти. Нам всем так страшно, так одиноко, и все мы так хотим, чтобы кто-то другой уверил нас в том, что мы достойны права на существование.

Так что до поры до времени, пока зреет страсть, мужчина удовлетворен. Он получает то, чего ему не хватает: нравственную поддержку, одобрение. Забывает на время о чувстве одиночества. Обретает уверенность в том, что он чего-то стоит. Только это проходит. Все проходит, как тень, ползущая по окружности солнечных часов. Печально, но что поделаешь? В какой-то миг книга наскучивает; один и тот же вид из окна, как ни прелестен, набивает оскомину. В общем, печальная история.

Единственно, мне кажется, в жизни каждого мужчины в конце концов появляется женщина — нет, не так. В жизни каждого мужчины наступает такой момент, когда оказывается, что увлекшая его женщина ради его же блага отравила и обесценила все былые и будущие победы. Тогда кончается бегство за горизонт, убирается подальше рюкзак; мужчина уходит со сцены. Он вышел из игры.

Так вот, с Эдвардом и бедной девочкой получилось именно это. Классический случай. Все буквально так и произошло: оказалось, что его страстные увлечения любовницей ли великого князя, миссис Бейзил, миниатюрной миссис Мейден, Флоренс, кем угодно — были всего лишь пробными забегами перед последней дистанцией наперегонки со смертью. И призом на этих скачках была девочка. Я в этом совершенно уверен. Это не значит, что, как все американцы, я считаю, что любовь требует жертв. Отнюдь. Но, по-моему, самопожертвование делает любовь более верной и стойкой. Ведь как вел себя Эдвард с другими женщинами? Он просто врывался и подсекал их, как делал это, играя в поло, уводя лошадей прямо из-под носа барона фон Лелёффеля. Наверное, это было нелегко, и он положил немало сил, завоевывая других женщин. Но с девочкой все получилось иначе: он истрепал себе нервы, дошел до полного истощения и гибели — и все ради того, чтобы ее не тронуть.

Заговорив с ней в тот вечер, он не думал ни о чем дурном, поверьте. В его отношении к ней не было и намека на страсть. Стоило ему, однако, заговорить, как сами слова, помимо его воли, слово за словом, сложились в страстное признание. Пока он не заговорил, ничего не было; закончил и обнаружил, что в его жизни случилось самое важное.

Мм-да. Но вернемся к нашему рассказу.

А рассказ мой касался Флоренс, которая слушала эти признания, стоя за деревом. Разумеется, это всего лишь догадка, но, я думаю, в ней много верного. Точно установлено, что те двое вышли вместе. Следом за ними в темноту отправилась Флоренс. Мы знаем также, что спустя какое-то время она прибежала обратно в отель, бледная как мел, скомкав платье на груди и хватаясь за сердце. Поэтому, я думаю, дело не только в Бэгшо. Она еще не успела заметить ни меня, ни его, а лицо ее уже было искажено гримасой боли. Бэгшо, возможно, подтолкнул ее к самоубийству. Леонора предположила, что Флоренс много лет носила с собой пузырек якобы с амилнитратом, а на самом деле с синильной кислотой — на тот случай, если ее связь с Джимми откроется. Как видите, главной причиной ее поступков было тщеславие. Ну что ж, каждому свое. Я вообще считаю, что только благодаря тщеславию мы еще как-то держимся в этой жизни.

Если бы дело касалось одних взаимоотношений Эдварда с девочкой, я думаю, Флоренс это пережила бы. Она, конечно, устроила бы ему сцену, начала угрожать или, наоборот, взывать к его чувству юмора, напоминать о его обещаниях. Но встретить Бэгшо, причем встретить именно 4 августа, видимо, показалось ей, человеку суеверному, фатальным. У нее было два заветных желания. Она видела себя великосветской дамой, хозяйкой Брэншоу-Телеграф. И еще она хотела сохранить мое уважение.

Ей, видите ли, важно было знать, что я уважаю ее, пока мы вместе. Удайся ее побег с Эдвардом Эшбернамом, мое уважение ей больше не потребовалось бы. Или, в крайнем случае, она попыталась бы добиться от меня чувства уважения к ее великой любви на том основании, что это из-за нее она потеряла целый мир. Это было бы вполне в духе Флоренс.

В супружеских отношениях есть, по-моему, одна постоянная величина: желание утаить от человека, с которым живешь, не самые лучшие черты или факты своей биографии. Сущий ад — жить с человеком, который знает всю твою подноготную. Это действительно конец — вот почему очень многие браки кончаются несчастливо.

Взять, например, меня. Я жадный, питаю слабость к хорошей кухне — у меня слюнки текут при одном упоминании о некоторых деликатесах. Если бы Флоренс узнала об этих моих слабостях, я бы, наверное, так страдал оттого, что она видит меня насквозь, что никогда б не согласился пойти на те уступки и ограничения, к которым она меня вынудила. Должен признаться, что Флоренс умерла, так и не выведав моих слабостей.

Во всяком случае, она никогда на них не намекала — скорей всего, я был ей просто неинтересен.

Ее собственный тайный порок, в котором она ни за что не призналась бы мне, — это ее шашни с парнем по имени Джимми. Позвольте мне чуть подробнее остановиться на этой стороне характера Флоренс, чтоб уж закончить с ней и больше к ней не возвращаться.

Тут есть одна интересная подробность. Флоренс, возможно, даже польстило бы, если б я узнал о ее любовной интриге с Эдвардом Эшбернамом. Ей-богу! В те дни главной заботой бедной Леоноры было удержать мою жену от громких признаний, которые та намеревалась красочно обставить. По одному сценарию она врывалась ко мне в комнату, падала передо мной на колени и одним духом «выдавала» хорошо продуманный, жутко трогательный монолог о своей страстной любви. Тут главное — создать трагический образ одной из тех великих жриц любви, чьи имена донесла до нас история. По другому плану она обращается ко мне холодно, с оттенком презрения, объясняя, что я полное ничтожество и все случившееся должно было произойти, как только ей встретился настоящий мужчина. Это говорится сквозь зубы, с сарказмом. Тут она играет героиню французской комедии. Она же всю жизнь кого-то играла.

Но в чем бы она мне никогда не призналась, это в своих шашнях с типом по имени Джимми. С годами она поняла, с каким мерзавцем, плебеем, низкопробным посетителем будуаров связалась. Знаете, как бывает, взрослым страшишься — до дрожи — какой-нибудь маленькой глупости, пустячка, эмоционального всплеска, приключившегося с тобой в молодости. Вот так, я думаю, внутренне содрогалась и Флоренс, вспоминая, как она уступила домогательствам этого мерзавца. Напрасно, впрочем, она так терзалась. Это было, конечно, делом рук ее выжившего из ума дяди. Ему ни в коем случае нельзя было брать с собой в путешествие этих двух молодых людей, а самому сидеть, запершись в каюте. В общем, я почти наверняка знаю, что решиться на самоубийство ее заставили два обстоятельства: появление мистера Бэгшо и мысль, что этот неприятный и скользкий тип обязательно сообщит мне о том, что видел, как 4 августа 1900 года она выходила в пять утра из спальни Джимми. Еще, конечно, сыграло трагическую роль совпадение дат: она всегда была очень суеверной. 4 августа — ее день рождения. 4 августа она отправилась в кругосветное путешествие. 4 августа она стала любовницей этого плебея. 4 августа мы с ней обвенчались. 4 августа она узнала о том, что Эдвард ее разлюбил. И 4 же августа появился Бэгшо — чем не дурное предзнаменование? Чем не перст судьбы? Это стало последней каплей. Не задумываясь, побежала наверх, бросилась на кровать, не забыв принять выигрышную позу: пусть все видят — хорошенькая женщина, личико — кровь с молоком, длинные волосы, ресницы красивыми густыми щеточками. Достала флакончик с синильной кислотой, выпила — и всё. Ах, до чего хороша и спокойна! Как пытливо смотрит на электрическую лампу под потолком, а может, выше — на звезды? Кто знает? Ясно одно: Флоренс больше нет.

Вы не представляете, в какое состояние я впал после ее смерти. Вплоть до сегодняшнего дня я ни разу о ней не вспомнил, ни разу не вздохнул. Разумеется, с Леонорой мы говорили о ней, вот и сейчас я о ней вспоминаю, пытаясь разобраться в случившемся. Но все это я делаю, словно решая алгебраическую задачу. И так было всегда — я изучал ее и никогда о ней не вспоминал. Флоренс выпала из моей жизни, как вчерашняя газета из рук.

Я был тогда смертельно уставшим. Сейчас я понимаю, что те семь или десять дней прострации, в которую я впал, — по сути, физический и душевный коллапс, — были для меня необходимым отдыхом. Их требовало все мое существо, усталое, измочаленное, измотавшееся за целых двенадцать лет бесконечного подавления простых человеческих желаний, — двенадцать лет натаскивания на роль ручной болонки. Ведь именно эту роль я старательно играл все годы. Еще я думаю: это состояние было результатом пережитого шока, точнее, нескольких ударов. Впрочем, описывать мое состояние в те дни как шок или удар мне не хочется. Я испытывал такое чувство покоя! Словно с натруженных моих плеч спал тяжеленный рюкзак, и, хотя плечи освободились, я еще долго чувствовал онемелость от врезавшихся ремней. Повторяю, я ни о чем не сожалел. Да и о чем сожалеть? Видимо, в глубине души — помните, я говорил про двойное дно? — я давно уже осознал, что Флоренс — это муляж. Она так же мало походила на настоящего человека, у которого есть сердце, душа, который чувствует, сострадает, мучается, — как манекен на человека из плоти и крови. Или как банкнота — на определенное количество унций золота. Я знаю, что это чувство окрепло во мне, едва этот Бэгшо сказал мне, что видел, как она выходила из спальни того мерзавца. Да меня вдруг дошло, что она фальшивка: просто набор фраз из туристических брошюр, серия картинок из модных журналов. Если б не это чувство, я, может, быстрее побежал бы к ней в комнату, помешал бы ей выпить яд. Но у меня опустились руки, — это все равно что пытаться поймать в воздухе обрывок газеты: занятие, недостойное взрослого человека.

И пошло-поехало. Мне было уже все равно, выйдет она из спальни или нет. Я потерял интерес — Флоренс стала мне безразлична.

Вы скажете, что я уже был в то время влюблен в Нэнси Раффорд и подобное равнодушие меня дискредитирует. Ну что ж, я и не пытаюсь оправдаться. Да, я любил Нэнси Раффорд, я и сейчас вспоминаю с любовью бедную девочку — молча и нежно, как водится у американцев. Я не задумывался о своих чувствах, пока не услышал от Леоноры, что теперь могу на ней жениться. Но с того самого момента и до конца, оказавшегося хуже смерти, мне кажется, я только об этом и думал — жениться. Не подумайте, я вовсе не сох по ней, не вздыхал. Мне просто запало в душу на ней жениться — так некоторым западает в душу поехать в Каркассонн.

С вами такое бывало — хочется поскорее расправиться с делами, уладить всякие пустяковые проблемы, чтоб, наконец, отправиться в город твоей мечты? Разница в возрасте не играла для меня большой роли. Мне было сорок пять, ей, бедняжке, вот-вот должно было исполниться двадцать два. Но она была не по годам взрослая и несуетная. В ней была какая-то святость, тишина, если угодно — глядя на нее, ты невольно думал, что она закончит жизнь в обители монахиней, в белом куафюре. Правда, она часто разубеждала меня, говоря, что у нее нет для этого призвания: просто нет, и всё — не хочется становиться монахиней. Ну что ж, в таком случае, чем я не обитель? Я с радостью приму ее обеты.

Нет, правда, я не думал, что возраст может стать препятствием. Какой мужчина будет с этим спорить? Я был уверен, что сумею сделать молодую барышню счастливой. Я буду баловать ее, как редко кого из девушек балуют, и, потом, я вовсе не считал себя физическим уродом. Да и как можно? Мужчинам такое самобичевание вообще несвойственно, а если уж до этого докатился, конец тебе. Нет, как только я вышел из состояния комы, я понял, что мне надо делать. Приготовиться к встрече с ней я могу одним-единственным способом — вернувшись к жизни. Я двенадцать лет провел в разреженной санаторной атмосфере. Мне отчаянно не хватало здорового соперничества, встреч с деловыми людьми, больших городов — словом, жесткого мужского мира. Мне совсем не хотелось предстать перед Нэнси Раффорд эдакой старой девой. И поэтому спустя две недели после самоубийства Флоренс я отправился в Штаты.

2

Сразу после смерти Флоренс Леонора, видимо, решила держать Нэнси Раффорд и Эдварда в узде. Она догадалась о том, что случилось той ночью в парке возле казино. Я уехал, а они еще какое-то время оставались в Наухайме, и после Леонора рассказывала мне, что другого такого мертвого сезона в своей жизни она не помнит. Будто медленно, молча борешься один на один с невидимым врагом, — это ее собственные слова. И это тем тяжелее, что девочка была сама невинность. Она все время норовила пойти гулять с Эдвардом одна — она всегда так делала, когда приезжала домой на каникулы. Естественно, ей так хотелось снова услышать от него чудесные слова в свой адрес.

В общем, положение крайне затруднительное. Затруднительное и щекотливое. Дело осложнялось тем, что Эдвард и Леонора совсем не разговаривали друг с другом. Только если с ними был кто-то третий, они начинали обмениваться репликами. Тут они вели себя, я говорил, безупречно. Другая сложность заключалась в самой девочке — она была невинна, как ангел. Осложнялось все тем, что и Эдвард, и Леонора считали ее своей дочерью. Точнее, дочерью Леоноры. А Нэнси была девочка не простая; я даже затрудняюсь ее описать.

Высокая, худобы необыкновенной; нервный рот, страдающие глаза и бездна остроумия. Посмотришь на нее — странная особа, присмотришься — писаная красавица. У нее были роскошные темные волосы — я таких в жизни не видал. Я все удивлялся: неужели ей не тяжело носить на голове эту копну? Ей только исполнился двадцать один год, а временами она казалась мудрой, как сама Земля, хотя бывали минуты, когда ей не дашь больше четырнадцати. Порой слушаешь — она так серьезно рассказывает о жизни святых мучеников, глядь — уже возится на лужайке со щенком сенбернара. Она, как Леонора, умела гнать гончих, и она же могла сидеть часами, не шелохнувшись, у изголовья тетушки, страдавшей от мигрени, смачивая в уксусе платок за платком. Одним словом, она была и ангельски терпелива, и непоседлива, точно чертенок. Сказывалось воспитание среди послушниц. Вспоминаю, как лет в шестнадцать она писала мне в одном из писем:

«В день Corpus Christi[59] (точно не помню, может, она описывала другой церковный праздник — такие детали обычно не задерживаются у меня в голове) наша школа играла в травяной хоккей против Рохэмптона. Первый полутайм мы проиграли со счетом один — три. В перерыв мы удалились в часовню и стали молиться о победе. И выиграли мы со счетом пять — три». Все завершилось, как помню из письма, грандиозной сатурналией. Естественно, когда во время ужина пятнадцать или одиннадцать победительниц вошли в трапезную, их встретила криками «ура» вся школа. Ученицы повскакивали на столы и начали швырять об пол стулья и бить посуду, — понятно, не бесконечно, а до условленного сигнала: пока преподобная мать настоятельница не зазвонит в колокольчик Так уж заведено у католиков: нужно быть готовым к тому, что, словно по удару хлыста, праздник может закончиться. Мне лично этот порядок не по душе, но должен признать, что школа воспитала в Нэнси — а может, она такой уродилась — чувство ответственности, которому даже я могу позавидовать. Штучка эта — кремень: бывало, блеснет что-то в ее взгляде, как нож, или зазвенит в голосе, как металл. Я пугался. Думаю, оттого, что страшно жить, осознавая, что где-то рядом с тобой существует такой беспощадный взгляд. Помню, ей было пятнадцать или шестнадцать, каникулы прошли, она собиралась обратно в школу. Я дал ей на прощанье пару золотых. Она как-то особенно проникновенно поблагодарила меня, сказав, что подарок очень кстати. Я поинтересовался почему, и она объяснила. У них в школе существовало правило: идти по саду из часовни в трапезную можно только молча. Ее это идиотское правило бесило, и она день изо дня его нарушала. Вечером девочек опрашивали на предмет совершенных за день прегрешений, и Нэнси ежевечерне признавалась в проступке. И каждый раз ее штрафовали на определенную сумму. Я поинтересовался, зачем она сознавалась, и вот что она ответила — слово в слово: «У девочек из нашей школы репутация очень правдивых. Хоть это и скукотища, но я должна поддерживать реноме».

Забыл сказать, что к странностям ее характера, развитию которых немало способствовала эта гремучая смесь сатурналий и жесткой дисциплины, усвоенная в монастырской школе, многое добавило и несчастное детство в родительском доме. Отец у нее был крутого нрава, служил майором, кажется, в шотландском полку. Он не пил, но был настолько горяч, что вывести его из себя ничего не стоило. Одно из ранних воспоминаний Нэнси — это жуткая ссора между родителями: отец ударил мать кулаком с такой силой, что та упала рядом с кофейным столиком и долго лежала, не двигаясь. Характер, верно, у матери был несносный, денщики в полку вечно отлынивали от работы, из-за этого в доме постоянно возникали стычки, шум, крик стоял — покоя не было. Так вот, эта самая миссис Раффорд была большой приятельницей Леоноры. Уж на что Леонора была остра на язык, но до миссис Раффорд ей было далеко. Бывало, майор приходит домой обедать, уже порядком взвинченный, ругается направо и налево — еще бы, целое утро бился, заставляя своих упрямцев маршировать на плацу под палящим солнцем. И тут миссис Раффорд обязательно вставит какую-нибудь шпильку, и — началось! Сущий ад. Однажды Нэнси — ей было лет двенадцать — не выдержала и вмешалась в их ссору. И, конечно, попала отцу под горячую руку — три дня пролежала в беспамятстве, получив удар кулачищем в лоб. И все равно она больше тянулась к отцу, чем к матери. Это понятно — от отца она видела хоть какую-то ласку. Пару раз, когда она была еще совсем маленькая, он одевал ее неловко, торопливо, но очень нежно. Служанки в доме не задерживались, а миссис Раффорд периодически выключалась из хозяйственных дел, и дом оставить было не на кого. Я думаю, она пила. Ох, и ядовитая была женщина! Даже Нэнси боялась попасть ей на язычок вышутит любую попытку приласкаться, поднимет на смех любое движение души. Неудивительно, что Нэнси росла очень впечатлительным ребенком.

Однажды случилось неожиданное — Нэнси только вернулась с прогулки верхом вокруг форта Уильям, и ее сразу же отослали в сопровождении гувернантки, явно чем-то потрясенной, в Англию, в эту самую школу при женской обители. (Вообще-то Нэнси собиралась туда ехать только через два месяца.) Больше она свою мать не видела. Через две недели в школу приехала Леонора и сообщила ей, что мать ее умерла. Возможно, так и было. Я до сих пор не знаю, что произошло с миссис Раффорд. Леонора о ней не заговаривала.

Вскоре майор Раффорд получил назначение в Индию. Приезжал он оттуда очень редко, и то ненадолго. Так Нэнси постепенно врастала в обстановку дома в Брэншоу-Телеграф. Мне кажется, это была самая счастливая пора в ее жизни. Вокруг полным-полно всякой живности: собаки, лошади. В доме преданные слуги. Кругом лес. Ну и, конечно, заботливые, милые Эдвард с Леонорой.

Все это происходило на моих глазах — я хочу сказать, я видел, как она взрослеет: каждый раз, когда Эшбернамы отдыхали в Наухайме, она присоединялась к ним на последние две недели. Она всегда была очень приветлива со мной, лет до восемнадцати даже целовала меня, желая спокойной ночи и доброго утра. Прыгала вокруг меня, как козочка, приносила то, что я просил, веселилась над моими рассказами о жизни в Филадельфии. Но я всегда чувствовал, что под маской беззаботности скрываются какие-то кошмары. Помню, однажды — ей было восемнадцать — мы сидели вдвоем в саду у фонтана с металлической решеткой: это было как раз во время одного из редких наездов в Европу ее отца. Леоноры с нами не было — она лежала с мигренью. Мы поджидали Флоренс и Эдварда, которые должны были подойти после водных процедур. Вы не представляете, как хороша была Нэнси в то утро.

Мы разговаривали с ней о соблазне лотерейной игры — то есть о моральной стороне этого дела. Она была в белом, высокая и хрупкая, как тростиночка. В то утро она первый раз сделала высокую прическу, и ее точеная шейка смотрелась особенно прелестно — так свежо и женственно. Она до того очаровательно ее выгибала, что кожа на горле казалась прозрачной — в ней, как в хрустальном стакане, отсвечивало озерцо воды, оставшееся от вчерашней ночной бури. Впечатление белизны усиливало то, что лицо ее пряталось в тени белого зонта, создававшего игру света и тени. Из-под широких полей белой соломенной шляпы с торчавшими колосками чуть-чуть выбивалась прядь темных волос. Я видел удлиненную, прелестно выгнутую шейку. Я следил, как она мило вскидывает брови, смеясь над какой-нибудь несуразностью, мелькнувшей в разговоре. Я радовался, видя, как расправляется складочка на переносице, как румянец начинает играть на щеках. Оживляются фиалковые глаза… И вот этот живой белоснежный цветок, это ангельское чистое создание — Господи, подумать только! Ведь она была как парус чиста и совершенна в каждой своей линии, каждом движении. Подумать только, что ей никогда уже больше… Увы, не бывать тому. Не могу в это поверить…

В общем, мы болтаем о моральной стороне лотерейного бизнеса. И вдруг прямо у нас за спиной, со стороны беседки, раздается громоподобный голос ее отца. По звуку он напоминал вой корабельной сирены с очень узким сечением. Я оборачиваюсь посмотреть. И вижу: высокий, молодцеватый, военной выправки господин лет пятидесяти прогуливается с одним итальянским бароном, у которого, по слухам, какие-то свои интересы в Бельгийском Конго. Похоже, они обсуждают, как надо обращаться с местным населением, раз военный рубит сплеча: «К черту человеколюбие!» Повернувшись к Нэнси, вижу, что она закрыла глаза, а лицо у нее белее скатерти — во всяком случае, белее, чем ее платье, это точно: на том хотя бы отражаются розовые точки от гравия, которым посыпаны садовые дорожки. Когда она сидит вот так, с закрытыми глазами, на нее больно и страшно смотреть. «Боже! — выдохнула она, и я почувствовал, что ее ладонь, что-то судорожно искавшая, опустилась на мою руку. — Ну что ж это я? Пожалуйста, не говорите моему отцу. Просто вспомнились прошлые кошмары… — Тут она открыла глаза и сказала, глядя прямо на меня: — Святые угодники могли бы смилостивиться и пощадить грешную душу. Никакой грех не сравнится с этой пыткой».

Говорят, бедняжка всегда просила оставлять свет ночью, даже в спальне… И однако же, я не знаю, кто бы еще так же ласково и мило общался с отцом, как она. Подойдет к нему, возьмет за лацканы сюртука и, глядя в глаза, начнет расспрашивать, как он провел день, что делал, чем занимался, и то и дело целует его в наклоненную макушку. Да, кто-кто, а она была отменно воспитана.

Бедный, несчастный отец готов был ползать перед Нэнси на коленях, прося прощения, и никто лучшее ее не мог бы его успокоить. Возможно, и этому ее научили святоши. Единственное, что ее обезоруживало, — особенно если ее заставали врасплох, — это его голос, резкий не терпящий возражений. Уж не оттого ли, что святые угодники, допустившие, чтоб ее подвергли за какие-то грехи этой пытке, всегда возвещали о своем появлении трубным гласом ее папаши? В ее детских кошмарах именно с этого звука начинались все их семейные обеды…

По-моему, в начале главы я уже упоминал о том, что Леонора позже описывала последние дни их пребывания в Наухайме, после моего отъезда оттуда, как медленную, изнурительную борьбу один на один с невидимым соперником. Еще я говорил, что Нэнси все время порывалась пойти на прогулку вдвоем с Эдвардом. Ведь они так делали годами. И вот теперь Леонора решила пресечь эту давнюю привычку. А сделать это оказалось совсем не просто. Нэнси привыкла отстаивать свою независимость. Она хотела, чтобы ее привычки уважали, ведь они с Эдвардом одни в течение многих лет гуляли по окрестностям, гоняли крыс, кроликов, ловили форелей в Фордингбридже, ездили по соседям — кстати, излюбленное времяпрепровождение Эдварда, — навещали арендаторов. И в Наухайме они всегда вместе по вечерам ходили в казино — если только Флоренс не покушалась на его свободное время. Кстати, это доказывает, насколько невинными были отношения этих двоих, — ведь даже у ревнивой Флоренс не возникло и тени подозрения. Благодаря Леоноре в доме было заведено ложиться спать в десять вечера.

Не знаю, как уж ей удалось, но за то время, пока они жили в Наухайме, она ухитрилась ни разу не оставить их наедине, если не считать встреч среди бела дня, в местах, где полно народу. Организуй такую слежку протестантка, и это неминуемо поселило бы в душе девушки неуверенность в себе. Однако у католиков это неплохо получается — возможно, сказывается привычка не задавать лишних вопросов и выбирать укромные местечки для наблюдения. И потом, мне кажется, ей на руку сыграли два обстоятельства — смерть Флоренс и усиливавшееся физическое недомогание Эдварда. Он выглядел совсем больным: начал горбиться, у него появились мешки под глазами, стал очень рассеянным.

А Леонора, по ее собственным словам, глаз с него не спускала — как злобная кошка, которая цепко следит за ничего не подозревающим голубком на мостовой. Она, по-моему, и в этой молчаливой слежке проявила себя неисправимой католичкой — этот народ, католики, привык гнуть свое и ни в коем случае ни в чем не признаваться. А мысли у нее появлялись всякие; иные из них даже на расстоянии, без слов, передавались Эдварду. Вначале у нее зашевелилось подозрение: уж не винит ли он себя в смерти Флоренс или просто сильно переживает? Но как ни всматривалась, ни вслушивалась, как ни поминала она Флоренс обиняком в присутствии девочки, ничто не подтверждало ее подозрение о том, что он раскаивается или казнит себя. Эдвард не мог допустить, что Флоренс покончила с собой, не оставив ему записки, не обратив в его адрес хотя бы гневную тираду. А раз так, это сердце — никто не смог бы его в этом разубедить. Флоренс, пока была жива, расписала ему во всех подробностях, как она поступит, если решится на самоубийство. Она, видите ли, считала, что так будет романтичнее.

Нет, никакого раскаяния Эдвард не испытывал. Он сумел внушить себе, что ему не в чем себя упрекнуть: по отношению к Флоренс он всегда вел себя, как и подобает галантному кавалеру, — за исключением тех двух часов перед ее смертью. Леонора догадалась об этом, во-первых, по его глазам, во-вторых, отметив про себя, как, нагнувшись над гробом Флоренс, он потом выпрямился и расправил плечи — и еще по тысяче других мелочей. Скажем, в разговоре с девочкой она вдруг ни с того ни с сего упомянет Флоренс, а у него ни один мускул не дрогнет — он вообще ухом не ведет: сидит, уставившись в одну точку на скатерти неподвижными, налитыми кровью глазами. В то время он сильно пил — каждый вечер допоздна засиживался за рюмкой.

Нэнси этого не видела. Потому что из-за Флоренс ее заставляли ложиться спать в десять вечера. Впрочем, это требование она еще могла понять — ведь пока они носили пусть неофициальный траур по Флоренс, ей не следовало появляться в публичных местах вроде казино. Но вот того, что ее не пускают гулять вдвоем с дядей вечером в парке, она принять не могла. Не знаю точно, какое объяснение придумала Леонора — возможно, что-то насчет ежевечерней заупокойной молитвы, которой, полагала она, им с Нэнси необходимо поминать покойную. Но однажды вечером, спустя примерно две недели таких благочестивых деяний, девочке, видимо, надоело, и она снова запросилась на прогулку с Эдвардом. Леонора, исчерпавшая все доводы, не знала, что и возразить, и вдруг Эдвард сам пошел на попятную. Он только закончил обедать и медленно вставал из-за стола, опустив голову.

Усилием воли он все-таки заставил себя поднять налитую свинцом голову и, глядя красными, воспаленными глазами прямо в глаза жене, проговорил:

«Доктор фон Хауптманн велит мне ложиться спать сразу же после обеда. У меня вконец расшалилось сердце».

Сказал — и смотрит на Леонору исподлобья, с какой-то укоризной. И тут Леонору осенило, что этими словами он дает ей повод отдалить от него девочку, а взглядом стыдит ее за то, что она могла подозревать его в нечистых намерениях относительно Нэнси.

Потом он молча удалился к себе в комнату и долго сидел там за молитвенником — пока не убедился, что девочка легла спать. Около половины одиннадцатого Леонора услышала, как он прошел мимо ее двери к выходу, а через два с половиной часа вернулся обратно к себе.

Все так и продолжалось, вплоть до последнего вечера накануне их отъезда из Наухайма. Леонора решилась. Сразу после обеда, точь-в-точь как в прошлый раз, она взглянула на мужа и говорит:

«Тедди, почему бы напоследок не нарушить предписания врача и не сходить с Нэнси в казино? Мы и так испортили бедному ребенку каникулы!»

Эдвард смотрит на нее задумчиво, ничего не отвечая. Наконец говорит:

«Да, действительно».

При этих словах Нэнси вскакивает со стула и бросается обнимать и целовать его.

Позже Леонора призналась мне, что никогда в жизни она так не радовалась словам, как этому короткому ответу Эдварда. По нему она догадалась, что с ним происходит: его гнетет не соблазн обладания, а упрямое желание во что бы то ни стало держать себя в узде. И она поняла, что может ослабить вожжи — приостановить наблюдение за вражеским лагерем.

И все равно просидела весь вечер в комнате, не зажигая света, за полуспущенными жалюзи, вглядываясь в густеющую темноту, деревья, мостовую, и только к полуночи услышала долгожданные голоса. В тишине на крыльце гостиницы раздался чистый голосок Нэнси: «С этим наклеенным носом ты был вылитый старикашка». (Видно, в концертном зале лечебницы только что закончился какой-то маскарад.) Вторя ей, Эдвард добродушно пробасил: «Ну а ты была вылитая старая кумушка».

В ярком круге от газового фонаря качнулся высокий темный силуэт, рядом с ним возник другой, приземистый, — это был Эдвард. Они подтрунивали друг над другом точно так же, как у них повелось с тех пор, как Нэнси исполнилось семнадцать, — тот же юмор, те же шутки о старухе-нищенке, которая не давала им проходу в Брэншоу. Чуть позже девочка приоткрыла дверь к Леоноре, на ходу целуя Эдварда в лоб, желая ему покойной ночи, и с порога воскликнула: «Мы потрясающе повеселились! Ему гораздо лучше. Представляете, на обратном пути он бежал со мной наперегонки ярдов двадцать! А почему сидим впотьмах?»

Через стенку Леоноре было слышно, что Эдвард походил с минуту по комнате, потом шаги стихли, но из-за девочкиной трескотни она не могла определить, остался ли он в комнате или вышел. Она подождала довольно долго, потом, решив, что, если он опять отправился пить, это надо прекращать, она первый раз тихонько отворила всегда плотно закрытую дверь, разделявшую их спальни. Она хотела проверить, дома ли он. Заглядывает и видит: Эдвард стоит на коленях перед кроватью, уронив лицо на покрывало, а руки вытянув вперед, поперек постели. В руках у него маленький образок Божьей Матери — эту лубочную, раскрашенную киноварью и берлинской лазурью иконку подарила ему девочка, когда приехала к ним первый раз на каникулы. Прикрывая дверь, Леонора успевает заметить, как плечи его трижды сотрясает конвульсия, и слышит приглушенные рыдания. Он не католик, но у каждого свой путь к Богу.

В ту ночь Леонора первый раз за многие годы спала крепко, не вздрагивая от каждого шороха.

3

А потом, в тот самый день, когда они вернулись в Брэншоу-Телеграф, Леонора сломалась. Так мы, несчастные, расплачиваемся за минутную слабость — так нас карает перст безжалостной, хотя, наверное, справедливой судьбы, указующий на то, что беда не приходит одна. Вот и горе вроде прошло, и боль поутихла, а несчастье дает о себе знать — кошмарами и отчаянием. Именно так и получилось с Леонорой: в какой-то мгновение она расслабилась. Почувствовала, что может доверять Эдварду с девочкой, а уж в Нэнси она никогда не сомневалась. А ослабив внимание, она вся как-то размякла. И это, пожалуй, самое печальное во всей истории. Всегда грустно видеть, как не выдерживают лучшие люди; а в Леоноре тогда что-то надломилось.

Вы должны понять, что она питала к Эдварду болезненную страсть — страсть, переходившую в ненависть. И ведь она жила с ним долгие годы, и годами у нее не находилось для него ни одного нежного слова. Не знаю, как она выдерживала. Поначалу ее просто выдали за него замуж. До женитьбы она была одной из семи дочерей на выданье в ирландской семье, жившей в необустроенном, неухоженном доме, куда она вернулась, окончив школу при святой обители, о которой я так много здесь пишу. С момента ее возвращения и до описываемых событий прошел всего один год: ей только исполнилось девятнадцать. Более неопытной девушки нельзя себе представить. Могло показаться, что ни с кем из мужчин, кроме священника, она вообще никогда не разговаривала. Едва выйдя из стен святой обители, она тут же замкнулась в стенах родительского дома, который был едва ли не большей кельей, чем любой женский монастырь. Посудите сами: семь дочерей, не знающая покоя мать, вечно озабоченный отец, в которого трижды за тот год, пока Леонора жила с родителями, стреляли местные арендаторы, укрывшиеся с дробовиками в изгороди. Женскую половину дома смутьяны не трогали — наоборот, даже выказывали уважение. Раз в неделю одну из барышень — семь дней, семь дочерей — мать по очереди брала с собой на прогулку в видавшей виды плетеной коляске, в которую был запряжен толстый обленившийся пони. Иногда они ездили с визитами, но и это бывало так редко, что, по заверениям Леоноры, она всего три раза за весь год после возвращения из монастырской школы была в гостях в чужом доме. Все остальное время семь сестер были предоставлены самим себе. Чем они занимались? Бегали в заросшем саду среди запущенных шпалер, играли в теннис на лужайке или в мяч в дальнем его конце, где фруктовые деревья давно уже не плодоносили. Рисовали акварелью, вышивали, переписывали в альбом стихи. Один раз в неделю ходили в церковь на службу, другой раз — исповедоваться, и все в сопровождении старой нянюшки. Они были счастливы, поскольку другой жизни не знали.

Поэтому, когда однажды из города приехал фотограф, чтобы специально снять их, семерых, в саду под старой яблоней, поросшей серым лишайником, из-под которого кое-где проглядывал красноватый ствол, они сочли это безумным расточительством.

Однако это не было безумием.

За три недели до этого события полковник Поуиз отправил полковнику Эшбернаму письмо такого содержания: «Послушай, Гарри, может, твой Эдвард женится на одной из моих девочек? Для меня это был бы подарок судьбы, иначе я совсем спячу. А так — одна выскочит, и за ней все другие».

Дальше он расписывал, какие замечательные у него дочки: высокие, стройные, аккуратненькие, без глупостей — все честь свою блюдут. Он также напомнил полковнику Эшбернаму о клятве, которую они друг другу дали за ночь до свадьбы — а женились они, хоть и в разных приходах — первый в католическом, второй в протестантском, — зато в один день: что когда придет пора, сын одного женится на дочери другого. Ведь миссис Эшбернам была урожденная Поуиз и всю жизнь считала себя лучшей подругой миссис Поуиз, матери Леоноры. Солдатская жизнь их мужей разлучила их, встречались они редко, зато писали друг дружке регулярно. Что только не описывали! Всякие мелочи — то зубки прорезались у Эдварда и у старших дочерей, то как лучше поднимать на чулке петлю, если она расползлась по всей длине. И пусть встречались они редко, но благодаря переписке сумели сохранить (несмотря на годы и боль в суставах) живой интерес друг к другу, общие темы для разговора и целый арсенал воспоминаний. Потом пришла пора совершеннолетия, дочки Поуизов одна за другой оканчивали церковную школу, где они учились, пока полковник служил, и, чтоб им было куда возвращаться, полковник вышел в отставку с твердым намерением обустроить семейное гнездо. Так уж получилось, что чета Эшбернамов ни разу не встречалась ни с одной из дочек Поуизов, хотя это странно, потому что, в отличие от барышень, родители Эдварда Эшбернама брали его с собой на встречи с Поуизами, когда те приезжали в Лондон. Эдварду тогда было двадцать два, и, по-моему, он был так же чист душой и телом, как и Леонора. Удивительно, до чего долго молодой человек в этом мире может сохранять невинность мысли.

Отчасти в этом виновата мать, которая за ним очень следила, отчасти школа, — в привилегированном закрытом интернате Уинчестера подчеркнуто блюли чистоту нравов. Еще сыграло свою роль то, что Эдварду всегда претили грубая речь и откровенные пошлые анекдоты. В школе он держался подальше от всего такого. Его интересовали армейская служба, математика, земельная собственность, политика и — по странной прихоти — литература. В свои двадцать два он зачитывался романами Вальтера Скотта, «Хрониками» Фруассара.[60] Миссис Эшбернам не могла нарадоваться на сына и почти каждую неделю в письмах к миссис Поуиз делилась своей радостью.

Но вот однажды, возвращаясь вместе с ним из Лордз[61] по Бонд-стрит, она заметила, как Эдвард вдруг оглянулся и пристально посмотрел на элегантно одетую девушку, проходившую мимо. Встревожившись, она написала об этом случае миссис Поуиз, объясняя, что со стороны Эдварда это было чисто инстинктивное движение. В то время он был настолько рассеян из-за напряжения, вызванного экзаменационной зубрежкой, что просто не отдавал отчета в своих действиях.

Именно это письмо миссис Эшбернам к миссис Поуиз и послужило причиной того полушутливого-полусерьезного послания полковника Поуиза к полковнику Эшбернаму, о котором я рассказывал. В ответ Эшбернамы послали совсем игривое письмо — мол, пусть полковник Поуиз покажет свой товар лицом. Так возникла идея с фотографией. Я ее видел: на ней действительно все семь сестер, в белых платьях, все на одно лицо — у всех девушек, кроме Леоноры, непропорционально большие подбородки и глуповатый взгляд. Прямо скажу: не лучшая фотография — от такого соседства и Леонора могла показаться чуть ли не дурнушкой. Но, слава богу, не было бы счастья, да несчастье помогло: прямо ей на лицо падает черная тень от яблоневой ветки, и поэтому лица не видно.

Так началась полная волнений полоса в жизни полковника Поуиза и его супруги. Дело в том, что, получив фотографию, миссис Эшбернам без обиняков написала своей подруге: ничто так не успокоило бы ее материнское сердце, как женитьба сына на одной из дочерей миссис Поуиз, если, разумеется, он выкажет к тому желание. Ведь для ее Эдварда самое важное — это любовь, добавляла она в письме. Так что бедным Поуизам пришлось сильно исхитряться, чтобы свести вместе молодых людей, да так, чтобы вышел толк.

Их страшили расходы, в которые их могла ввергнуть дальняя поездка одной из дочерей в Брэншоу. Потом, их пугал сам выбор: они выберут, а Эдварду не понравится. С другой стороны, они боялись крупных расходов, связанных с визитом Эшбернамов: одна мысль о том, что придется готовить еще и на гостей, потребуются дополнительные простыни, приводила их в ужас. Ведь это значило, что им самим — уже после отъезда гостей — придется надолго сесть в буквальном смысле на хлеб и воду. И все же они рискнули, и вот настал день, когда семейство Эшбернамов в полном составе пожаловало в их богом забытое имение. По части развлечений хозяева могли предложить Эдварду немногое: поохотиться с ружьишком, посидеть с удочкой — и досыта насладиться обществом барышень. Последнее, должен сказать, произвело куда большее впечатление на миссис Эшбернам, чем на ее сына. Барышень держат строго, и глупостей они себе не позволяют, решила она. Их и в самом деле держали так строго, что Эдвард невольно вел себя с ними скорее как с товарищами по играм, чем с девушками на выданье. Пока, наконец, однажды вечером миссис Эшбернам не завела с сыном разговор, какой рано или поздно матери-англичанки заводят со своими отпрысками. Не берусь сказать, что именно произошло во время разговора, но, по-моему, какой-то криминал во всем этом был. Во всяком случае, наутро полковник Эшбернам сделал от имени сына предложение Леоноре. Такого поворота чета Поуизов явно не ожидала: Леонора была третьей по старшинству среди сестер, и, сообразно приличиям, Эдвард должен был бы жениться на самой старшей. На этот счет у миссис Поуиз не было ни малейших сомнений, и она готова была отказать жениху. Тогда полковник, ее муж резонно заметил, что визит гостей уже обошелся им в пятьдесят фунтов, не считая дополнительно нанятой прислуги, взятого на стороне выезда, покупки кроватей, постельного белья и лишних скатертей. После этого оставалось одно — жениться. Так Эдвард и Леонора стали мужем и женой.

Не знаю, стоит ли во всех подробностях прослеживать историю их постепенного и полного охлаждения друг к другу. Может быть, и стоит. Однако я многого не знаю, Леонору мне расспрашивать неловко, Эдварда — уже поздно. Я, например, даже не знаю толком, был ли Эдвард влюблен в нее. Совершенно точно она приглянулась ему больше, чем другие сестры. Он даже заупрямился, сказав, что если не она, то он ни на ком не женится. Конечно, до свадьбы он говорил ей всякие красивые слова, начитавшись разных книжек. Но чувства его, похоже, не были затронуты вовсе — он просто очень спокойно, без всякого сердцебиения взял и увел девушку, которая к тому же не сопротивлялась. Впрочем, все это было так давно, что к концу жизни он, несчастный, вспоминал эту историю как что-то очень далекое и туманное. К Леоноре он испытывал глубочайшее уважение.

Его благоговение не знало границ. Все восхищало его в ней: ее честность, душевная и физическая чистота, практическая жилка, бархатная кожа, роскошные волосы, твердость веры, чувство ответственности. Он был горд, что у него такая жена.

Но вот тянуть к ней его не тянуло. На самом деле, мне кажется, он не любил ее потому, что она никогда не грустила. А ему в жизни больше всего нравилось утешать того, кто грустит, страдает, печалится. Леоноре же это не требовалось. Может, в начале их совместной жизни она была слишком послушна. Я вовсе не хочу сказать, что она была покорна, что она смотрела ему в рот и повторяла за ним его же слова. Ничего подобного. Но сам факт, что она досталась ему, как безропотная непорочная дева из средневековой легенды, многое предопределил. Вдобавок, ее всю жизнь учили, что первым делом женщина должна подчиняться. Вот на эту удочку Леонора и попалась.

В отличие от Эдварда, у нее чувство восхищения мужем очень быстро переросло в глубокую любовь. У него, может, сердце и не билось учащенно при виде ее, а она, по ее собственным словам, становилась другим человеком, видя, как он идет ей навстречу с другого конца бальной залы. Она смотрела на него преданнейшими, восторженными, благодарными глазами, полными любви. Он был для нее, в прямом смысле слова, духовным отцом и наставником: еще бы — перед ней, неопытной девочкой, вчерашней школьницей, он раскрыл чуть ли не райские врата. Мне трудно представить условия жизни супруги английского офицера. Но, наверное, у них бывали и застолья, и встречи, и галантные мужчины, справедливо внушавшие ей чувство восхищения, и женщины с изящными манерами, обращавшиеся с ней, как с ребенком. Ее духовник, разумеется, благословил ее новый образ жизни, Эдвард очень мило позволил ей перед отъездом из дому сделать небольшие подарки сестрам в обители. Преподобной матушке он тоже понравился, и первые пять-шесть лет Леонора была на верху блаженства от счастья.

Потом, как говорится, набежали тучки. Ей тогда было двадцать три, и то ли она впервые почувствовала в себе практическую жилку и ответственность, то ли по другой причине, но ей захотелось покомандовать. Она стала замечать, что Эдвард слишком расточителен, чересчур щедр. Примерно в это время скончались его родители, и Эдварду через своего управляющего пришлось много времени и сил уделять поместью Брэншоу — так вот, они с Леонорой решили, что он не будет выходить в отставку и останется в армии. Элдершот ведь неподалеку от главной усадьбы, и они приезжали туда в отпуск.

Дальше — больше, и в какой-то момент Леонора пришла к заключению, что благотворительность Эдварда просто разорительна. Он участвовал в каждой подписке, поступавшей к ним в полк, выплачивал солидные пенсии прислуге покойного отца, со стажем, без стажа — не важно. Конечно, состояние у них было большое, но иногда даже им приходилось туговато. Недаром Эдвард стал поговаривать о том, чтоб заложить одну-две фермы, хотя на самом деле до этого никогда бы не дошло.

Леонора начала осторожно обороняться против мужниной непомерной расточительности. Отец, с которым она время от времени виделась, уши прожужжал ей про то, что Эдвард избаловал своих арендаторов. Жены полковых офицеров нашептывали ей, что их мужья недовольны тем, что Эдвард выплачивает большие суммы по подписке, заставляя тем и их мужей раскошеливаться. Но первая серьезная ссора между супругами произошла, по иронии судьбы, когда Эдвард загорелся желанием построить в Брэншоу римскую католическую часовню. Он задумал ее в честь Леоноры и собирался отстроить храм с подобающей пышностью. А Леонора как назло заупрямилась: ее вполне устраивало ездить к службе из дома, благо католический собор был недалеко. Тем более что среди местных арендаторов и прислуги не было ни одного римского католика, кроме ее старой нянюшки, а ее-то она всегда могла взять с собой. На тесноту гостившие у них иногда священники не жаловались: места в доме всем хватало. Им и не нужна была богатая часовня: наоборот, они боялись, как бы местные жители не сочли это обидным для себя и не стали бы завидовать. Им вполне годился специально подготовленный флигель, где они всегда могли отслужить службу для Леоноры и ее няни в те дни, когда останавливались в Брэдшоу. Но Эдвард не слушал их доводы — он уперся как бык.

Его всерьез огорчала душевная глухота жены — он не понимал, почему она отказывается принять скромную дань всеобщего уважения. Он решил, что ей не хватает фантазии, что она холодная и черствая. Не берусь сказать, какая именно роль принадлежала в разыгравшейся семейной драме ее духовникам, — думаю, они вели себя достойно, но в целом просчитались. Хотя, опять же, разве с Эдвардом угадаешь наверняка? По-моему, он ждал, что духовник Леоноры будет уговаривать его перейти в католическую веру, а когда предложения не последовало, сильно разобиделся.

Не знаю, почему они не приняли его в свои ряды, так сказать, с ходу: у католиков вообще странное представление о вере и своеобразное понимание деликатности. Может, они считали, что слишком быстрое обращение Эдварда отпугнет других протестантов от брака с католичками. А может, видели Эдварда насквозь и решили, что он не самый достойный кандидат. Так или иначе, священники — и Леонора тоже — предоставили его самому себе. Уязвлен он был до глубины души. Позднее признавался мне, что, если бы Леонора отнеслась к его намерениям серьезно, у них все пошло бы по-другому. А по-моему, это чепуха: ничего у них не изменилось бы.

Итак, рассорились они первый раз из-за строительства часовни. Эдвард тогда неважно себя чувствовал; он объяснял недомогание перенапряжением на службе — в ту пору на нем висело командование полком. Леоноре тоже нездоровилось — ее беспокоило, что она никак не может забеременеть. И тут как нарочно приехал погостить из Гласмойла ее отец.

Если я не ошибаюсь, Ирландия тогда переживала трудные времена. Недаром полковник Поуиз был озабочен одним — как унять арендаторов, которые дошли до того, что стреляют в него из дробовика. Естественно, он и управляющего Эдварда расспрашивал о том, как идут дела в их имении. Из разговоров он вынес, что Эдвард проявляет неслыханную щедрость по отношению к арендаторам. Опять же, если я правильно понял, то время — девяностые — оказалось очень тяжелым для фермеров. Центнер ржи стоил всего несколько шиллингов; цены на мясо были такими низкими, что выращивать скот стало невыгодно; целые фермерские хозяйства в графстве разорялись одно за другим. А Эдвард, несмотря ни на что, предоставлял своим фермерам очень высокие скидки на земельную аренду.

Справедливости ради должен сказать, что недавно Леонора признала свою ошибку: она была неправа в вопросе с фермерами. Эдвард поступал очень дальновидно, пытаясь защитить лучших своих работников, помочь им пережить трудные времена. Ничего фатального для его капитала в этом не было: значительная часть его состояния была вложена в железнодорожные акции. Однако старик Поуиз точно помешался на этом пункте, и, не решаясь прямо заговорить с Эдвардом, он заставлял Леонору выслушивать его прожекты. Главная идея была такая: Эдвард берет и увольняет всех своих арендаторов-нахлебников, а взамен выписывает из Шотландии опытных фермеров. В Эссексе все именно так и поступили. Иначе, пророчествовал старый полковник, Эдварду не миновать банкротства.

Леонору это сильно беспокоило, она не находила себе места: не спала по ночам, возле губ залегла тревожная складка… Эдвард это видел и тоже начинал нервничать. Не то чтобы Леонора говорила с ним о фермерах, нет, она этого не делала, но ему стало известно, что кто-то (вероятно, ее отец) обсуждает с ней эту тему. Узнал он об этом так. У них в имении было заведено, что каждое утро управляющий приходит к Эдварду во время завтрака и докладывает о том, как идут дела. А у них был фермер по фамилии Мамфорд, который последние три года вносил только половину арендной платы. И вот однажды утром управляющий докладывает, что Мамфорд не сможет в этом году платить и половину. Эдвард подумал с минуту и говорит:

«Ну что же, он старый друг, его семья хозяйствует на этой земле уже двести лет. Надо ему помочь».

И тут раздается стон: Леонора — у которой, если помните, были свои причины беспокоиться и чувствовать себя несчастной — не выдержала. Эдварда это потрясло. Он и так догадывался о том, что происходит с женой, а тут убедился воочию. Вне себя от злости, он отрезал:

«Ты ведь не хочешь заставить меня прогнать людей, работавших на нашу семью веками, людей, перед которыми мы в долгу, и пустить сюда заезжих шотландцев?»

Он взглянул на нее, как потом признавалась Леонора, с ненавистью, и вышел из-за стола, не закончив завтрак. Леонора знала: он не простит себе того, что потерял над собой контроль в присутствии постороннего. С ним это первый и последний раз. Управляющий, спокойный, уравновешенный человек, чье семейство больше века служило у Эшбернамов, постарался объяснить Леоноре, что, по его мнению, Эдвард поступает совершенно правильно со своими арендаторами. Может, он и великодушничает, но времена нынче тяжелые и всем приходится затянуть пояса — и хозяину, и фермерам. Самое главное — сохранить пахоту. Шотландские фермеры известны тем, что истощают почву, и поля постепенно приходят в негодность. А у Эдварда подобрались очень опытные земледельцы: они сделают как лучше для него и для себя. Тогда эти доводы мало в чем убедили Леонору. А вот мужнин злобный выпад озаботил ее очень сильно.

Дело в том, что в своей хозяйственной епархии Леонора давно уже наводила экономию. Две из младших служанок уволились, а новых она не брала; наряды покупала редко. Званые обеды, которые она устраивала в их доме, уже не были столь роскошными и, соответственно, дорогостоящими, как это бывало раньше, и постепенно Эдвард стал замечать в характере жены решительность и твердость. Ему начало казаться, что его накрыли сетью и отныне им предстоит жить примерно так же, как живут в их округе семейства победнее. И еще он понял, — до того памятного завтрака, — понял непостижимым образом, без слов, как, бывает, понимают друг друга без слов люди, которые давно живут вместе, — что Леонора не доверяет ему с управлением поместьем. Эта мысль была для него непереносима. Его и без того подавленное состояние омрачало острое чувство презрения к себе за проявленную слабость — мужчина не должен ругаться с женой при посторонних. Леонора догадывалась, что у него сдают нервы. Да, не сладко оказаться в таком состоянии, в каком тогда находился Эдвард.

Ведь на самом-то деле простодушнее человека, чем он, и найти трудно. Он был убежден, что мужчина только тогда удовлетворительно делает свое дело, когда женщина, с которой он живет, верна ему и во всем его поддерживает. А у них с Леонорой — начинал он постепенно понимать — все по-другому: жена его до мозга костей индивидуалистка, в то время как он, по своему характеру и воспитанию, человек компанейский. Эта его теория — теория круговой поруки, по своей сути, феодальная, основанная на том, что хозяин поддерживает своих подчиненных за то, что те отстаивают его интересы, — была совершенно чужда Леоноре. Она родилась в семье мелкопоместных ирландских землевладельцев, которые испокон веку ощущали себя пятой колонной в разоренной стране. Вдобавок она постоянно терзалась мыслью о том, что ей хочется ребенка.

Не знаю, почему у них не было детей, хотя, честно сказать, не думаю, что дети что-то изменили бы в их жизни. Слишком уж велика была разница между ними. Чтоб вам стала понятнее степень наивности Эдварда Эшбернама, скажу, что в момент его женитьбы на Леоноре и еще в течение целых двух лет он не знал, как появляются на свет дети. То же самое Леонора. Это не значит, что они так и продолжали пребывать в состоянии неведения, но факт остается фактом. По-моему, это наложило отпечаток на их образ мысли. Как бы то ни было, дети у них так и не появились. Такова воля Господня.

Набожная Леонора и не воспринимала это иначе, как неисповедимое и жестокое наказание Всевышнего. Незадолго до описываемых событий она обнаружила, что ее родители не поставили перед родителями Эдварда условие о том, что все дети, рожденные в их браке, должны воспитываться в католической вере. Сама она не догадалась в свое время обсудить вопрос со своим отцом, матерью или мужем. Когда же по обрывкам отцовских разговоров она установила истинное положение дел, то попыталась вырвать у Эдварда обещание. И совсем неожиданно наткнулась на сопротивление. Эдвард не имел ничего против того, чтобы в католической вере воспитывались девочки. Но мальчики должны принадлежать к Англиканской церкви. Я так до конца и не понял, какое значение эти подробности имеют для англичан. Вообще англичане, по-моему, несколько помешаны на вопросах политики и религии. Взять, например, Эдварда. Кажется, чего упрямиться, если сам намерен стать римским католиком? И, однако, всерьез обдумывая обращение в католическую веру, он настаивал на том, чтоб его сыновья следовали вере своих ближайших предков. Кажется нелогично, но на самом деле здесь есть своя логика. Эдвард полагал, что он волен распоряжаться своей судьбой. Но он считал недопустимым, исходя из верности семейным традициям, навязывать свою волю потомкам, которые будут носить его имя, или тем, кто унаследует состояние его предков. Для дочерей это не так важно. Они выйдут замуж, сменят дом, фамилию. Дело житейское. У сыновей же должен быть выбор — и первое, что они должны узнать, это англиканская вера. Разубедить его было невозможно.

От всего этого Леонора буквально заболела. Неудивительно, ведь она искренне верила в то, что если у нее появятся дети, они будут прокляты как вероотступники. Невозможно описать, как она мучилась. Да она и не пыталась. Выдавал ее только голос, когда она, вспоминая то время, бросала безучастно: «Я перестала спать. Лежала ночи напролет с открытыми глазами. Мои духовники пытались утешать меня, но все без толку». По ее голосу я понял, как она умоляла Господа, чтоб эта ужасная, длинная ночь скорее прошла, как раздражали ее бесполезные слова утешения духовников. Те же, видимо, воспринимали ситуацию довольно спокойно. Они наверняка пытались доказать ей, что никакого греха она не совершила. Похоже, им даже пришлось пригрозить ей психиатрической лечебницей, если она сама не избавится от болезненного наваждения. Она должна радоваться жизни и, когда на свет появятся дети, воспитывать их полноценными личностями, а не по канону. Ее предостерегли, сказав, что, если она будет упорствовать в мысли о совершенном грехе, то действительно согрешит. Ничего не действовало — она продолжала считать, что грешна.

Возможно, из-за этого она не замечала, что человек, которого она любила без памяти и одновременно пыталась держать в ежовых рукавицах, все больше и больше от нее отдалялся. Она не видела, что кажется ему неприступной — физически и душевно, а еще злючкой и скупердяйкой. Он вздрагивал, слыша ее голос. А ей было непонятно, почему он обвиняет ее в злости или скупости. Он сам виноват в том, что взвалил на свои плечи непомерное бремя — и батальон, и полк, и огромное имение, и суд присяжных, в общем, полстраны. Ей было невдомек, что она совершает зло, пытаясь поставить предел его «амбициям», как она считала. Она оправдывалась тем, что делает это ради детей — вот только дети почему-то не появлялись. Так мало-помалу общение их превратилось в нескончаемое препирательство о том, стоит ли Эдварду посылать взнос в тот или иной благотворительный фонд, нужно ли ему платить выкуп в качестве поручительства за какого-то пьянчужку. Короче говоря, она перестала его понимать.

В это самое время, когда страсти накалились до предела и, казалось, вот-вот последует взрыв, случилась килсайтская история — помните, с молодой служанкой? Парадоксальность ситуации состояла в том, что Эдвард никогда бы не поцеловал служанку, если бы не хотел сделать приятное своей жене. Да-да, я не шучу. Служанки, как вы знаете, не ездят первым классом, а офицеры не ездят третьим, но в тот злополучный день Эдвард поехал третьим классом, чтоб доказать Леоноре, что не одна она умеет экономить. Случай в поезде ослабил напряжение в отношениях супругов. Леоноре предоставилась возможность доказать, что она способна смело и преданно выступить на стороне Эдварда. В этой истории она повела себя так, как, по его мнению, и должна вести себя жена по отношению к мужу.

Дело было так. В вагоне напротив Эдварда сидела хорошенькая девушка лет девятнадцати. И эта миловидная девятнадцатилетняя барышня, темноволосая, румяная, голубоглазая, была чем-то расстроена: она плакала. Эдвард дремал в углу. Случайно открыв глаза, он посмотрел на сидевшую напротив барышню и увидел, как две крупные слезы навернулись на глаза и скатились по щекам. Его первым порывом было как-то успокоить ее. Это его мужская обязанность. У него у самого на душе кошки скребли, и ему казалось совершенно естественным предложить девушке поделиться друг с другом своими несчастьями. Ко всему прочему он был еще и демократом, и мысли о разнице в социальном положении у него не возникало. Завязался разговор. Всхлипывая, девушка призналась, что ее молодой человек гуляет с Анни, горничной из 54-го. Эдвард подсел к ней ближе. Стал ее успокаивать: мол, это только слухи, но даже если и правда и молодой человек гуляет с Анни из 54-го, это еще ничего не значит. И, как он потом уверял меня, он почти по-отечески обнял ее за талию и поцеловал. Однако барышня успела заметить разницу в своем и его общественном положении.

Всю жизнь ее предостерегали: мать, подружки, учительницы в школе; наконец, весь уклад людей ее класса внушал ей: не доверяй господам! А тут господин ее целует! Конечно, она взвизгнула, вырвалась, вскочила и, потянув за шнур звонка, вызвала проводника.

Эдвард в общем с честью вышел из положения, не уронив себя в глазах общественного мнения, но ему лично, в душевном плане, история эта сильно навредила.

4

Составить полное впечатление о человеке — любом человеке — всегда очень трудно. Не знаю, удалось ли мне это с Эдвардом Эшбернамом. По-моему, совсем не удалось. Трудно ведь даже разобраться в том, что в человеке главное и что второстепенное. Взять бедного Эдварда. Существенно ли для него самого то, что он очень хорошо сложен, прекрасно держится, умерен в еде и ведет правильный образ жизни, — словом, имеет все те достоинства, которые принято считать принадлежностью английской нации? Или другой вопрос: сумел ли я донести до вас, каков он был со всеми этими достоинствами? Разумеется, он был прежде всего англичанином и оставался им до последних дней жизни. Чем не эпитафия? Собственно, такую надпись его вдова и поместит на его надгробье.

А я-то, интересно, сумел создать верное впечатление того, как организовывал он свою жизнь, как планировал время? Ведь на самом деле разнообразные его похождения занимали не такую уж большую часть суток относительно других его дел, и так было чуть не до последнего дня. Мне пришлось очень много места уделить рассказу о его страстях, но львиную долю времени съедала рутина — а как без нее? Каждый день он вставал в семь, принимал холодный душ, в восемь завтракал, с девяти до часу занимался делами в полку; после ланча примерно до пяти часов играл с сослуживцами в поло или крикет, если была подходящая погода. В пять пили чай. Потом до ужина занимался бумагами с управляющим или вопросами армейской службы. Потом обедали. Вечер обычно проводил за картами, играл с Леонорой в бильярд или участвовал в светских раутах. И так почти всегда — всю жизнь. Чуть не до последнего вздоха его сердечные дела совершались урывками, невзначай или во время светских приемов, танцев, обедов. И вот эту картину, мой молчаливый друг, боюсь, я не сумел вызвать в твоем воображении. Надеюсь, впрочем, что избежал другой крайности — представить Эдварда Эшбернама случаем патологическим. Это вовсе не так. Он самый обыкновенный человек, до ужаса сентиментальный. Видимо, сказались и школа, и сильное влияние матери, и невежество в элементарных вопросах, муштра и зубрежка, с которыми он столкнулся в армии, — в общем, весь этот распрекрасный опыт на нем, подростке, отразился очень дурно. Впрочем, мы все через это проходим, на всех нас это отражается не лучшим образом, и тем не менее как-то с этим миримся. В целом же, если посмотреть, внешне жизнь Эдварда — это самая обычная жизнь добросовестного, сентиментального, исполнительного служаки.

Меня всегда интересовал вопрос о первом впечатлении — интересовал абстрактно. Время от времени я спрашивал себя о том, надо ли в отношениях с людьми доверять первому впечатлению. К сожалению, мой опыт общения ограничивался короткими встречами с официантами в ресторанах, горничными в отелях, не считая, разумеется, Эшбернамов — но с ними, полагал я, меня связывали другие отношения. С официантами и горничными я обычно оказывался прав, доверяя первому впечатлению. Если я впервые видел человека и он сразу же представлялся мне цивилизованным, обходительным, внимательным, впоследствии он таким и оказывался. Только однажды у меня случился прокол. На парижской квартире мы держали служанку — очаровательную и кристально честную, как нам казалось. И вот, поди же, украла у Флоренс одно из ее колец с бриллиантами. Потом, правда, оказалось, что на это преступление она пошла ради своего дружка, спасая его от тюрьмы. Так что это, как говорится, случай особый.

И даже во время моего короткого вторжения в американскую деловую жизнь, длившегося всего месяц с небольшим, с августа по конец сентября, я много раз убеждался в том, что первое впечатление — самое верное. Я заметил, что, когда меня знакомят с каким-то человеком, я машинально, про себя, начинаю составлять на него характеристику — своеобразное резюме того, что я увидел и услышал при первой встрече. Хотя приехал я тогда в Соединенные Штаты вовсе не с тем, чтоб заводить какие-то дела. Я просто приводил в порядок свое хозяйство. Если бы я не собирался жениться на девочке, может, я и взялся бы за что-то. Благо жизнь вокруг кипела. Я как будто попал с корабля на бал — точнее, с музейной выставки в ярмарочный балаган. За годы жизни с Флоренс я как-то забыл о таких вещах, как мода, карьера, жажда наживы. Я даже начисто забыл о существовании доллара — предмете всеобщего вожделения, особенно когда у тебя в кармане не густо. У меня также выпало из головы, что существуют сплетни и они играют в жизни отнюдь не последнюю роль. Филадельфия в этом отношении могла дать сто очков вперед любому другому городу, где мне когда-либо доводилось бывать. Я еще и недели там не провел, ничего не успел по части бизнеса, а уже от всех и вся получил предостережение против всех и каждого. Сколько раз бывало: я сижу в холле отеля, ко мне сзади подходит незнакомый человек и, оглядываясь по сторонам, шепчет в ухо, что хочет предостеречь меня от знакомства с инкогнито, который будет ждать меня у стойки в баре. Не знаю, какой слух обо мне прошел в городе — то ли я собираюсь облагодетельствовать жителей, покрыв муниципальный долг, то ли купить контрольный пакет железнодорожных акций. Политики и репортеры, что в общем-то одно и то же, вообразили, что я газетный магнат. На самом деле ларчик открывался просто: в Филадельфии, в старой части города, у меня недвижимость, и единственной моей целью было убедиться, что мои дома в приличном состоянии и денежки квартиросъемщиков попадают куда надо. Еще мне хотелось повидаться с родственниками — их у меня немного, и все же родня. Люди они в основном служащие, и почти всем им пришлось туго в период банковского кризиса 1907 года (впрочем, точную дату не помню). И все же очень симпатичные люди. Они были бы еще симпатичнее, если бы избавились от маниакального синдрома: им все кажется, что против них действуют какие-то злые силы. В целом город оставил впечатление унылое: одна большая старомодная гостиная на английский манер (американского там было мало), где милые озабоченные хозяйки, мои кузины, жалуются на то, что против них составлен некий таинственный сговор. Я так и не понял, что к чему, а они не объяснили: то ли думали, что мне и так известно, то ли это были их фантазии. Кругом шептались, делали намеки, говорили обиняком. Из всех них мне понравился молодой человек по фамилии Картер — мой двоюродный племянник: мужественный, темноволосый, воспитанный, высокий, скромный. По-моему, неплохо играет в крикет. Работает в агентстве недвижимости по сбору арендной платы с жильцов, снимающих квартиры как раз в моих домах. Это он водил меня смотреть, в порядке ли содержится моя собственность, поэтому мы часто виделись с ним и его девушкой, — они помолвлены, ее зовут Мери. Я не поленился и навел справки об этом молодом человеке — сейчас я бы ни за что не пошел на такой шаг. И узнал от его работодателей, что не обманулся в своих впечатлениях, что он такой и есть: честный, работящий, ответственный, дружелюбный, всегда готов помочь. Единственно, у кого, я узнал, были к нему претензии, — это у его родни (впрочем, она и моя тоже). Судя по туманным недомолвкам, он был то ли замешан в какой-то коррупции, то ли бросил нескольких невинных и доверчивых девушек. Я попытался прояснить, в чем дело, и оказалось, он — демократ. А родственники-то в основном республиканцы. Они еще где-то раскопали, что молодой Картер не просто демократ, а демократ из Вермонта, — в их глазах это был полный конец. Но мне от этого ни жарко ни холодно. Все равно я хочу, чтоб после моей смерти мои деньги перешли к нему — я с удовольствием вспоминаю его дружескую улыбку и девушку, с которой он помолвлен. Надеюсь, судьба к ним будет благосклонна.

Я только что оговорился, сказав, что нынче ни за что не стал бы наводить справки о человеке, к которому при первой же встрече почувствовал симпатию. (Возможно, вы заметили, что и всю историю о поездке в Филадельфию я завел только для того, чтоб подвести к этой мысли.) Разве кто-то может сказать о другом человеке, что он его знает? Разве может догадаться о том, что творится в душе другого? А в своей собственной? Я не хочу сказать, что нельзя вычислить заранее, как поведет себя человек в данной ситуации. Но быть уверенным в том, что он каждый раз будет вести себя именно так, а не иначе, — нельзя. А если нельзя, то и «знание» наше пустое. Ведь как получилось со служанкой Флоренс в нашу бытность в Париже? Мы давали ей незаполненные чеки расплачиваться за покупки, — вот как мы ей доверяли! А потом вдруг она украла кольцо. Мы не верили, что она на такое способна, — она сама не верила. Она не такая. То же самое и Эдвард Эшбернам.

А может, и нет. Скорей всего, нет. Трудно сказать наверняка. Я уже говорил — килсайтская история ослабила напряжение в его отношениях с Леонорой. Он убедился, что жена ему предана, а она доказала ему, что в него верит. Стоило ему объяснить, что его поцелуй в вагоне поезда — всего лишь проявление отеческой заботы о несчастном ребенке, и она тут же поверила ему. Собственно, поверили все люди его круга, включая присяжных заседателей. Что ни говори, иногда твои ближние способны проявить милосердие… Однако, как я уже сказал, история эта сильно навредила Эдварду.

Во всяком случае, он так считал. Он уверял меня, что до этого случая — до того, как началось разбирательство и адвокат задергал его оскорбительными расспросами, без которых такие дела не обходятся, — он и мысли не допускал, что может изменить жене. И вдруг, в самый разгар скандала, — по его словам, он в этот момент сидел в кабинке для свидетелей, — во время торжественной процедуры отправления правосудия его обожгло воспоминание о мягком, податливом женском теле, прильнувшем к нему в вагоне на долю секунды. Его потянуло к той незнакомой девушке, а не к жене, чужой и неприступной.

Это стало наваждением — грезя наяву, он всегда представлялся самому себе более деликатным и при этом гораздо более смелым, чем тогда в вагоне. Он начал задерживать взгляд на других женщинах, всякий раз с опаской думая, не приударить ли — точнее, не осушить ли поцелуями слезы и влюбить в себя. Так ему виделось. Он чувствовал себя жертвой закона. Не Дрейфусом, конечно. Хотя в общем-то суд обошелся с ним мягко. Судьи решили, что капитан Эшбернам действовал неосмотрительно, будучи введен в заблуждение желанием утешить особу противоположного пола, и наложили штраф в размере пяти шиллингов. За что именно — отсутствие такта или жизненного опыта, — суд не уточнил. Но Эдварда, по его словам, тот случай о многом заставил задуматься.

Лично я в это не верю, в отличие от Эдварда. Ему было тогда двадцать семь, с женой у него не ладилось, и назревал разрыв. Неприятности сблизили их, но ненадолго. И даже то, что Леонора оказалась на высоте, положение не спасало. Наоборот, чем больше Эдвард уважал жену и был ей благодарен, тем холодней, казалось ему, она относится ко всем другим милым его сердцу делам — его служебному долгу, карьере, семейным устоям. Он отчаялся пробиться к ней, достучаться до ее сердца, и постепенно стал задумываться о том, что надо найти другую женщину, способную душевно поддержать его: Лоэнгрин хотел быть оцененным по достоинству.

По его рассказам, в те дни он намеренно присматривался к женщинам своего круга, ища, кто бы помог ему. Приглянулись сразу несколько дам — каждая из них, не задумываясь, повторила бы за этим видным и благородным господином, что феодал — во всем феодал. Его бы воля, он бы с этими дамами беседовал дни напролет. Но вот беда — одна замужем, другая на выданье. У одной муж требует заботы и внимания, другую нельзя компрометировать слишком частыми визитами. Вы понимаете, в ту пору у него и в мыслях не было кого-то соблазнять. Он просто-напросто искал душевной поддержки — искал у женщин, поскольку с мужчинами об идеалах не говорят. Он ни одной не собирался предлагать стать его любовницей. Знаю, это звучит абсурдно, и все же полностью соответствует его характеру.

Именно тогда, по-моему, один из духовников Леоноры, человек бывалый, многое повидавший на своем веку, и предложил ей съездить вместе с Эдвардом в Монте-Карло. Он счел, что Эдварду надо развеяться — тогда их отношения с Леонорой пойдут на лад. В этом потомственном аристократе действительно было что-то от солдата. Прекрасный спортсмен, отличный танцор, но вот беда — и тем и другим он занимался не в удовольствие, а ради здоровья и в угоду требованиям света: бывать на балах и уметь танцевать. Все делалось ради службы — и ничего ради развлечения. На взгляд священника, это был верный способ отдалиться от Леоноры. Не потому, что она любила предаваться удовольствиям, а потому, что служба мужа была ей в тягость. И она все-таки баловала себя время от времени, почему же Эдвард не мог иногда себя потешить? Вот священник и решил, что, побаловав себя, супруги снова потянуться друг к другу. Идея хорошая, только ничего путного из нее не вышло.

А вышел один конфуз — с любовницей великого русского князя. Будь на месте Эдварда кто-то более толстокожий, и говорить было бы не о чем. Для Эдварда же это стало вопросом жизни и смерти. Этот благородный человек считал, что если женщина оказывает ему знаки внимания, значит, она принадлежит ему навеки. И сообразно этой «истине» он и действовал. Психологически это означало, что в каждую из своих любовниц он должен был безумно влюбляться. Вот что такое быть серьезным человеком — только в данном конкретном случае это оказалось очень накладно. Любовница великого князя — испанская танцовщица, на вид очень страстная — раскусила Эдварда на первом же балу в их отеле. Высокий, красивый и, по слухам, очень богатый блондин-англичанин; женат, но жена рано ложится спать. Бальные танцы были не в ее вкусе, зато во время бала она убедилась, что Эдвард не прочь повеселиться с миловидными барышнями. Так Эдвард сам подписал себе приговор — жаркая испанская танцовщица просила у него всего лишь одну ночь за его beaux yeux.[62] Он повел ее в темный сад и внезапно, под влиянием нахлынувших воспоминаний о девушке в вагоне, притянул красавицу к себе и поцеловал. Поцелуй был страстным, пламенным; в нем точно прорвалась наружу сила любви, которую он всю жизнь подавлял в себе, а Леонора не умела — или не хотела — брать в расчет. La Dolciquita[63] такое начало сочла интересным, и в ту же ночь он оказался в ее постели.

Когда после бурных ласк Эдвард увидел, что это трепетавшее в его объятиях создание спит у него на руках, он задохнулся от счастья, сказав себе, что бешено, безумно, страстно влюблен. Стоило искре упасть на солому, и тут же занялся пожар. Все остальное сразу потеряло смысл; все прочее обесценилось. Но не тут-то было: Ла Дольчиквита ни на секунду не теряла головы. Накануне ей захотелось полакомиться, и тут очень кстати подвернулся Эдвард. А теперь она остыла, и если он желает еще, пусть платит. Здоровый деловой подход. Эдвард или кто-то другой — ей все равно: главное, на карту поставлено ее очень выгодное содержание у великого князя. Если Эдвард готов платить хорошие деньги в качестве страховки за риск, то она не прочь любить его какое-то время, пока, так сказать, расходы по страховке покрываются. На ее содержание великий князь выкладывает пятьдесят тысяч долларов в год. Соответственно, если Эдвард хочет пользоваться ее обществом в течение месяца, то пусть заплатит за два года вперед. Риск невелик — едва ли великий князь пронюхает об их связи, а даже если и узнает, еще не факт, что выгонит ее на улицу. И все же она рискует — доля риска, по ее подсчетам, составляла двадцать процентов из ста. Она говорила, как агент при продаже недвижимости, — совершенно спокойно, холодно, без единой живой ноты в голосе. Ей не хотелось показаться прижимистой, а, с другой стороны, с чего бы это ей быть к нему доброй? Она здоровая деловая женщина, у нее мать и две сестры на руках, и, кроме того, ей нужно позаботиться о собственной старости. Ее хватит еще, может, лет на пять такой жизни. Сейчас ей двадцать четыре, и, как она заметила, «в тридцать мы, испанки, совсем развалины». Эдвард божился, что будет о ней заботиться всю жизнь, — пусть только даст себя обнять и перестанет нести весь этот ужасный вздор. В ответ она только медленно и презрительно повела плечом. Он пытался убедить эту женщину, которая, по всем его понятиям, отдала ему свою честь, что он считает своим долгом отныне и во веки веков содержать ее, лелеять и даже — любить. За такую жертву он готов на все. Опять же, за свою любовь он просит об одном — слушать его рассказы о родовом поместье. Так он себе это представлял.

В ответ она опять недвусмысленно повела плечом и, выставив левую ручку, уперлась локтем в бок:

«Enfin, mon ami,[64] — пропела она, — позолоти ручку, заплати за диадему от Форли, иначе…» И отвернулась.

Эдварда точно перекосило; мир для него перевернулся с ног на голову; в глазах зарябили пальмы, тянувшиеся вдоль голубой кромки моря. Понимаете, он верил в женскую добродетель, нежность и душевную поддержку — он был так воспитан. Больше всего на свете ему хотелось перевоспитать Ла Дольчиквиту, уехать с ней на необитаемый остров и доказать ей, что ее точка зрения порочна и что спасение можно обрести только в преданности, любви и феодальных отношениях. Раз она стала его любовницей, рассуждал он, значит, по всем законам нравственности, ей надлежит продолжать быть его любовницей или, по крайней мере, его близкой приятельницей. Но вместо этого — закрытая дверь, полная неизвестность, глухое молчание. Чтобы изменить ситуацию, ему пришлось заплатить двадцать тысяч фунтов. Остальное вы слышали.

Неделю он был как помешанный; ничего не ел; глаза провалились; от одного прикосновения Леоноры он вздрагивал. На самом деле, я-то думаю, он мучился от мысли, что изменил жене, а вовсе не от испепеляющей страсти к испанской красавице. На душе у него было погано, ох, как погано, а он принимал это за любовь. Несчастный, до чего же он был наивен! Вечером, когда Леонора ложилась спать, он шел играть, напивался в дым, и так продолжалось примерно две недели. Бог его знает, чем бы все закончилось: наверное, промотал бы все до последнего пенса. Судьба, однако, распорядилась иначе.

Однажды утром, после того, как прошедшей ночью он спустил за игорным столом тысяч сорок фунтов и по отелю поползли слухи, в его спальную вошла Ла Дольчиквита. Он был вусмерть пьян и ее не узнал. Она расположилась в кресле с вязаньем и нюхательной солью и стала ждать, то и дело поднося к носу флакон, чтоб не вдыхать алкогольные пары. Когда он чуть протрезвел и узнал ее, она сказала:

«Послушай, mon ami, не садись больше за карточный стол. Выспись хорошенько и приходи ко мне сегодня».

Он проспал до самого ланча. К тому времени Леонора уже узнала о его проигрыше. Рассказала ей некто миссис Уиллен, жена полковника. По-моему, из всех знакомых Эшбернамов это была самая здравомыслящая дама. Она сразу догадалась, что здесь замешана какая-то гарпия — иначе как объяснить невероятные поступки Эдварда и его теперешнее состояние? Именно она посоветовала Леоноре срочно отправиться в Англию и встретиться со своим адвокатом и духовником: это сразу приведет Эдварда в чувства. И лучше ехать не мешкая, прямо сейчас, все равно говорить о чем-то с мужем, когда он в таком состоянии, бесполезно.

Эдвард, впрочем, и не знал, что жены нет в гостинице. Проснувшись, он сразу пошел в комнату Ла Дольчиквиты, и она заказала для него ланч к себе в номер. Он упал ей на грудь, разрыдался, и ей ничего не оставалось делать, как утешать его. Женщина она была незлобивая. Успокоив его с помощью Eau de Mélisse,[65] она спросила: «Послушай, друг мой, сколько же у тебя осталось денег? Пять тысяч долларов? Десять?» (В городе ходили слухи, что каждый вечер Эдвард проигрывает в карты баснословные суммы, и так целых четырнадцать вечеров подряд. Естественно, она решила, что он почти банкрот.)

К этому времени Эдварду стало намного лучше от выпитой Eau de Melisse, и он начал соображать. В ответ он буркнул:

«А что?»

«А то, — отрезала она. — Пусть уж лучше мне достанутся десять тысяч долларов, чем карточным мошенникам. За эти деньги я проведу с тобой неделю в Антибе».

«За пять», — выдавил из себя Эдвард. Она попыталась сторговаться за семь с половиной, но он держался твердо: пять тысяч с оплатой расходов в гостинице в Антибе, и ни цента больше. Тут он снова раскис: похмелье давало о себе знать. К трем он должен быть в форме: в три на Антиб отходило судно. Он уехал, оставив записку Леоноре о том, что на неделю едет кататься на яхте с семейством Клинтона Морли.

В Антибе было так себе. Его красотка воодушевлялась, только когда речь заходила о деньгах, и ему порядком надоело, просыпаясь, каждый раз слушать, как она вымагает очень дорогие подношения. Да и ей, видно, тоже надоело его упрямство, и, не дожидаясь конца недели, она его тихо выкинула. Три дня он болтался в Антибе — тянул время. Зато навсегда излечился от мысли, что он в долгу — джентльменском или каком-то еще — перед Ла Дольчиквитой. Конечно, не обошлось без байронического сплина: его сентиментальная душа искала выхода, и он напустил на себя мрачный вид короля, чья свита ненадолго погрузилась в траур. Потом к нему вернулся аппетит, и он вспомнил о своей Леоноре. В отеле в Монте-Карло его ждала телеграмма из Лондона: «Прошу возвращайся по возможности скорее». Он не понял, почему Леонора бросила его так неожиданно, ведь он же написал ей, что едет кататься на яхте с семьей Клинтона Морли. И только тут он обнаружил, что она выехала из Монте-Карло раньше, чем он написал записку. Возвращение было тяжелым, он был до смерти напуган, но никогда прежде Леонора не казалась ему такой желанной, как теперь.

5

Про себя я называю эту историю «Печальной повестью», а не «Трагедией дома Эшбернамов» по той простой причине, что все закончилось скверно, а потока событий, увлекавшего всех и вся к быстрой и неотвратимой развязке, не было. И трагически-высокого в этой истории тоже ничего нет. Нет ни кары, ни судьбы. Есть два благородных человека — а Эдвард и Леонора, по моему убеждению, люди благородные, — итак, есть две благородные натуры, их бросили в жизнь, как спускают на воду корабли-смертники, начиненные взрывчаткой, и вот они начинают сеять вокруг себя несчастья, боль, сердечную муку и смерть. И сами при этом разрушаются. Почему? С какой стати? Какой урок и кому должны они преподать? Нет ответа. Полный мрак.

В этой истории нет даже злодея. Ведь нельзя же считать злодеем мистера Бейзила, мужа той дамы, которая дальше взялась утешать — и небезуспешно — несчастного Эдварда. Скользкий, неряшливый, туповатый тип — Эдварду он не причинил никакого зла. Верно, он частенько одалживался у нашего героя, пока они служили в одном гарнизоне в Бирме, но трудно представить, зачем ему нужны были довольно большие суммы — ведь никаких особых пороков за ним не водилось. Была у него одна страстишка — собирал лошадиные мундштуки, от древних до новейших, — но даже эта страсть не настолько его увлекала, чтобы, скажем, возжаждать приобрести мундштук скакуна Чингисхана (не знаю, впрочем, был ли у Чингисхана скакун). Поэтому не надо думать, что речь идет о баснословных суммах: за те пять лет, пока длилась связь Эдварда с миссис Бейзил, ее муж получил самое большее тысячу фунтов. Да у Эдварда больше, наверное, и не было: Леонора позаботилась о том, чтоб он не мог больше сорить деньгами. Фунтов пятьсот в год она ему положила на menus plaisirs[66] вроде полковой подписки и щегольских штучек для своих солдат. Ей и этих денег было жалко. Она бы лучше потратила их на собственный гардероб или на выплату по закладной. И все же, справедливости ради, надо было бросить Эдварду кость — она это прекрасно понимала: ведь под ее руководством недвижимость приносила три тысячи годовых, и она рассчитывала в скором времени восстановить прежний доход в пять тысяч фунтов в год, но при этом недвижимость фактически, если не юридически, по-прежнему принадлежала Эдварду. Конечно, ей пришлось много поработать, чтобы добиться такого решения вопроса.

Не знаю, правильно ли я понял финансовую подоплеку этого дела. Я неплохо считаю, но иногда все еще путаю фунты с долларами и поэтому могу ошибиться с суммой. В общем, положение сводилось к следующему. В бытность Эдварда поместье Брэншоу, при надежном опытном управляющем и без скидок на аренду, без школьной и прочей благотворительности, приносило в год около пяти тысяч. Чистыми выходило примерно четыре. (Я считаю в фунтах, а не долларах.) Шалости Эдварда с испанской Кармен уменьшили годовой доход с пяти тысяч до трех — это по максимуму, без налогов. Леонора поставила цель поднять прибыль снова до пяти.

Что и говорить — не шибко опытна она была для такого дела: согласитесь, двадцать четыре — возраст невеликий. Естественно, она бралась за все с рвением, хотя, будь она постарше и поопытней, она наверняка смягчила бы свой максимализм. А так она без раздумий приперла Эдварда к стене. Она назначила ему встречу в лондонском отеле. Ей бы заметить, что он буквально приполз туда, поджав хвост, после своих приключений в Монте-Карло. Так она еще на его робкие попытки промямлить что-то в свое оправдание и высказать ей свое нежное отношение тут же отрубила:

«Мы почти разорены. Вы дадите мне возможность попробовать исправить положение? Если нет — я ухожу в Хендон и буду жить с вдовьей части имущества». (Хендон — это женский монастырь, куда она иногда «удалялась», как принято говорить у католиков.)

И крыть Эдварду было нечем — абсолютно нечем. Он не знал, сколько денег, по его выражению, он «просадил» за игорным столом. Около четверти миллиона: если не изменяет память. Он не знал, известно ли ей о Ла Дольчиквите или же она поверила, что он катался на яхте, а может, проводил время в Монте-Карло. Он молчал, и ему хотелось только одного: забраться поглубже в нору и отсидеться. Леонора не пыталась его разговорить и сама лишних слов тоже не тратила.

Я плохо представляю себе английское законодательство, поэтому не возьмусь описать детально, как они его, то есть Эдварда, повязали. Знаю лишь, что два дня спустя, не поставив его в известность, — если не считать двух фраз, которые Леонора сказала ему при встрече, — она и его адвокат получили попечительское право (так это, по-моему, называется) на всю собственность Эдварда. Это означало конец Эдварда-землевладельца, хозяина, отца, пекущегося о своих детях — крестьянах. Он оказался вне игры.

А в распоряжении Леоноры оказались три тысячи годового дохода. Она быстро нашла Эдварду занятие, посоветовав ему получить перевод в одну из частей своего гарнизона, стоявшего в Бирме (опять-таки, если это так называется на армейском языке). Сама она в течение недели разбирала дела со старым управляющим Эдварда и закончила тем, что недвусмысленно дала ему понять, что из поместья нужно выжимать все до последнего пенса. Перед их отъездом в Индию она сдала Брэншоу в аренду сроком на семь лет за тысячу фунтов в год. Она продала два портрета кисти Ван Дейка и кое-что из фамильного серебра, выручив за все одиннадцать тысяч фунтов, и еще двадцать девять тысяч она получила по закладной. Вот эта, большая, сумма ушла доброхотам-кредиторам Эдварда в Монте-Карло. Ее-то она во что бы то ни стало хотела отыграть. Бог с ними, с портретами Ван Дейка и столовым серебром, — все это нужно лишь для того, чтоб распустить хвост, не более того. И только когда Эдвард два дня подряд проплакал над исчезновением дорогих для него реликвий, она пожалела, что поторопилась. Но даже это ее ничему не научило — муж еще больше потерял в ее глазах. Ей было невдомек, что, сдав Брэншоу в аренду посторонним, она оскорбила его физически, запятнала его честь — для него это было равносильно тому, как если бы принадлежавшая ему женщина пошла на панель. Вот насколько ему было плохо. А разве ей было легче, когда она узнала об испанской танцовщице?

Так что она пошла до конца. Восемь лет они пробыли в Индии, и все это время она требовала, чтобы они жили на заработанные средства, то есть на его капитанское жалованье плюс доплату за службу на передовой. Со своей стороны, она платила ему пятьсот фунтов в год, чтоб ему было на что «распустить хвост», как она выражалась. Она полагала, что поступает с ним честно.

В каком-то смысле она действительно поступала с ним честно, вот только честь они понимали по-разному. Она всегда покупала ему дорогие вещи, а себе отказывала. Например, те чемоданы из свиной кожи, — помните? Так вот, оказывается, это не Эдвард их себе купил, — это Леонора о нем позаботилась. Он всегда одевался опрятно, но незаметно, неброско. Она этого не понимала, точнее, не хотела понять, и затеяла всю эту историю с экстравагантными чемоданами из свиной кожи, чтоб вознаградить его за то, что он навел ее на мысль о сделке, на которой она заработала тысячу с лишним фунтов. Сама она тоже предпочитала держаться незаметно. Когда они ездили отдыхать в местечко Симла — если не ошибаюсь, летом там прохладно и очень оживленно, — так вот, когда они там отдыхали, именно Леонора заставляла Эдварда, как бы сказали американцы, крутиться тысячедолларовой призовой лошадкой и бить копытом от счастья. Сама же при этом оставалась «в тени». А что? И для здоровья полезно, и недорого.

Видимо, для здоровья Эдварда это было тоже неплохо, раз крутил он в основном с миссис Бейзил, милой, душевной женщиной. По-моему, она была его любовницей, впрочем, Эдвард никогда об этом не рассказывал. Просто я догадываюсь, что у них все было очень романтично, в высшей степени достойно — во всяком случае, для Эдварда. Видимо, она была добра и нежна с ним, откликалась на все его желания. Нет, бесхребетной она не была — просто поставила своей обязанностью идти Эдварду навстречу. А это означало, если я правильно понимаю, что в течение пяти лет он вел долгие задушевные беседы с ней вдвоем и иногда «грешил». Причем всякий раз, «согрешив», Эдвард долго каялся и в очередной раз одалживал майору пятьдесят фунтов. А миссис Бейзил, судя по всему, это грехом не считала — ведь она поступала так из жалости и любви.

Видите ли, Леоноре и Эдварду нужны были темы для разговора. Нельзя жить с человеком и все время молчать — хотя у кого-то это, возможно, получается, например, у жителей Северной Англии или американского штата Мэн. И чтобы снять неловкое молчание, Леонора придумала веселенькое занятие: давать Эдварду просматривать бухгалтерские отчеты по его поместью и затем вместе их обсуждать. Однако обсуждения не получалось — Эдвард вежливо отбояривался. Так, наверно, шло бы и дальше, если б не старик Мамфорд — тот фермер, что не платил за аренду. Это он заставил Эдварда броситься в объятия миссис Бейзил. Она наткнулась на Эдварда в сумерки, гуляя по саду в Бирме, среди индийских экзотических цветов и растений. Наткнулась в тот момент, когда он рубил всю эту экзотику под корень, размахивая шашкой и ругаясь последними словами.

Оказалось, что пожилого господина по имени Мамфорд прогнали с его фермы и выделили ему бесплатно крошечный флигелек по соседству, назначив еженедельный пенсион в десять шиллингов от благотворительного общества фермеров и добавив еще семь шиллингов от щедрот попечительского совета Эшбернамов. Эдвард только что установил это по бухгалтерскому отчету, который Леонора оставила в его гардеробной. Он пришел вечером со службы и на ходу, еще не сняв мундира, взял бумаги и начал читать. Вот почему у него в руках оказалась шашка. Леонора-то считала, что она расщедрилась, позволив старику Мамфорду поселиться даром во флигеле, да еще назначив ему еженедельный пенсион в семь шиллингов. В общем, миссис Бейзил была потрясена, увидев Эдварда в таком состоянии в тот вечер. Она сразу же в него влюбилась и какое-то время была от него без ума, а он потянулся к ней с тем же глубоким чувством, ища сострадания и восхищения. Так они встретились в бирманском саду — смеркалось, и под ногами у них лежали порубленные шашкой цветы, источая аромат и вечернюю свежесть. Поначалу они, скорей всего, тщательно скрывали свою связь, хотя бог весть сколько часов провела миссис Бейзил вместе с Эдвардом, склоняясь над бухгалтерскими отчетами управляющего поместьем, — думаю, что немало. У Эдварда в сарае со снаряжением для верховой езды на стене висела огромная карта его владений — так вот, миссис Бейзил знала ее назубок. К тому же майор Бейзил, похоже, не препятствовал. Да и кто станет препятствовать в богом забытых армейских гарнизонах?

Так бы и тянулось до бесконечности, если бы майора не повысили — он получил звание полковника и двойное жалованье за прежний и новый чин — во время перегруппировки войск как раз накануне южноафриканской кампании. Он получил новое назначение, и миссис Бейзил должна была ехать с ним — не могла же она остаться с Эдвардом? Тем более что Эдварду светило назначение в Трансвааль. Быть убитым на поле сражения — чем не лучший исход? Однако Леонора воспротивилась. Ей рассказывали жуткие истории о пьянках, которые устраивали в трансваальской степи гусары во время военных действий, когда дорогущее шампанское — пять золотых за бутылку — лилось рекой, и все такое. И потом, ее больше устраивало точно знать, куда идут мужнины карманные денежки. Впрочем, Эдварду было все равно. Особым героизмом он не отличался, так что не все ли равно — быть сраженным снайперской пулей в горах на северо-западе или пасть от выстрела какого-нибудь старика в цилиндре, стерегущего свой участок? Я буквально повторяю его слова. Но слова словами, а он весьма отличился тогда в период военных операций. Недаром получил D. S. О. и звание майора с двойным жалованьем.

Леонору же его армейская карьера совершенно не интересовала. Его героические поступки ее просто бесили. В очередной раз они разругались после того, как во время перехода через Суэцкий канал Эдвард второй раз спас солдата, смытого волной за борт. Первый раз, когда это случилось, Леонора стерпела и даже поздравила его. Но переход был ужасный, у новобранцев, похоже, развился суицидальный синдром — постоянно кого-то смывало за борт. Леонору это бесило: неужели Эдвард собирается каждые десять минут прыгать за борт, спасая очередного недоумка? Ее беспокоило, выводило ее из себя, ей действовало на нервы, когда на палубе раздавался крик «Человек за бортом!» Судно сразу останавливалось, начиналась суета и беготня. А Эдвард — упрямец — почему-то не соглашался пообещать ей никогда впредь этого не делать. Но, слава богу, когда они вошли в Персидский залив, стало прохладнее, и падения за борт прекратились. Видите ли, Леонора почему-то решила, что Эдвард пытается покончить с собой, и поэтому, когда он наотрез отказался пообещать ей больше не прыгать за борт, ей показалось, что ее худшие подозрения оправдались. Вообще-то ее не должно было быть на военном корабле. Как она туда пробралась (с целью экономии, как она говорила), одному богу известно.

Так вот, перед самой отправкой в другой гарнизон майор Бейзил раскрыл интимную связь своей жены с Эдвардом. Почему так получилось, — то ли он был матерым шантажистом, то ли случай подыграл, — сказать трудно. Может, и раньше знал, может, нет. В общем, нашел он какие-то письма, вещественные доказательства. И Эдварду пришлось одним махом выложить триста фунтов. Как это устроилось, я не знаю. Мне даже трудно представить, каким образом шантажист может заявить свои права. И, наверное, есть какие-то способы спасти лицо. Я представляю, как майор сует под нос Эдварду злосчастные письма, грозя убить соперника, тот объясняет, что письма совершенно невинные и только воспаленное воображение может обнаружить в них какой-то криминал. Майор соглашается и тут же заявляет: «Послушайте, старина, я на мели. Не одолжите мне три сотни?» Наверное, так и было. А потом из года в год, по осени, приходит от майора письмо о том, что он на мели и просит Эдварда одолжить ему три сотни.

Отъезд миссис Бейзил стал для Эдварда ударом. Ему действительно было хорошо с ней, и он еще долго вспоминал ее с чувством преданности. А миссис Бейзил его очень любила и продолжала надеяться на то, что они когда-то соединятся. Кстати, намедни Леонора получила от нее очень достойное и трогательное письмо, где она просит сообщить ей подробности смерти Эдварда: она прочитала некролог в индийской газете. Судя по всему, очень милая женщина…

Так вот, вскоре после истории с майором Эшбернамы перебрались в местечко — или это область? — Читрал: я не силен по части географии Британской Индии. К тому времени это была образцовая супружеская пара: наедине они между собой не разговаривали вообще. Леонора уже больше не показывала ему отчеты по управлению поместьем. Он думал, что она хочет скрыть от него какие-то огромные барыши, которые получила и продолжает получать. Но постепенно, не сразу, спустя пять-шесть лет, до нее дошло, что Эдвард потому отказывается обсуждать с ней бухгалтерские отчеты, что ему просто больно осознавать, что он остался не у дел. А она пыталась подсластить пилюлю. И вот в Читрале появилась бедная дорогая малышка Мейзи Мейден…

Из всех увлечений Эдварда это было самое беспокойное. Тогда он впервые усомнился в собственной твердости. Прежде с ним этого не случалось. Эскапада с Дольчиквитой вспоминалась ему как короткое помешательство, вроде водобоязни. В его отношениях с миссис Бейзил не было, по его представлениям, серьезного нравственного изъяна. Муж не вмешивался; они искренне любили друг друга; жена его была к нему очень жестока, да и вообще давно ему не жена. Ему казалось, что миссис Бейзил его единомышленница, духовная половина, разлученная с ним несправедливой судьбой, — и так далее, в подобном же сентиментальном духе.

И вот, сидя за очередным длинным посланием к миссис Бейзил, — а писал он ей каждую неделю, — он заметил за собой странное чувство неуемного беспокойства. Он не находил себе места из-за того, что целый день не видел Мейзи Мейден. Он поймал себя на мысли, что с нетерпением смотрит на дверь; он вдруг ощутил острую неприязнь к ее юному мужу и отметил, что это состояние у него уже не первый раз и может длиться часами. Он обнаружил, что встает засветло, и все ради того, чтобы успеть утром на прогулку с Мейзи Мейден. Он заметил за собой, что использует разговорные словечки и даже выделяет их голосом — точь-в-точь как Мейзи Мейден. Как вы понимаете, осознал он это, уже когда дело зашло слишком далеко, и ему не оставалось ничего другого, так плыть по течению. Он похудел; глаза ввалились; его лихорадило. В общем, пропал, по его выражению.

И вот в один убийственно жаркий день он слышит, как Леонора обращается к нему с вопросом:

«Я думаю, может, нам взять с собой в Европу миссис Мейден и довезти ее до Наухайма?»

Вообще-то он не собирался ни о чем таком разговаривать с Леонорой. Он просто стоял, листая иллюстрированный журнал, коротая время перед обедом. Обед подали на двадцать минут позднее, чем обычно, иначе Эшбернамы не находились бы наедине друг с другом так долго. Нет, у него не было ни малейшего желания обсуждать с ней этот вопрос. Он стоял столбом, мучаясь страхом, тоской, покрываясь потом; его колотил озноб при одной мысли, что через месяц они возвращаются в Англию, а миссис Мейден остается здесь умирать. И вдруг — такое.

В полумраке комнаты было слышно, как шелестят подвешенные опахала. Леонора неподвижно полулежала в плетеном шезлонге, обессилев от жары; оба замерли. И он, и она чувствовали себя в ту минуту совершенно разбитыми, больными, хотя каждый по-своему…

И вдруг он слышит, как Леонора, не дождавшись ответа, сама отвечает на свой вопрос:

«Думаю, да. Кстати, я сегодня пообещала Чарли Мейдену, что мы так и сделаем. Я могла бы взять на себя ее расходы, он сказал, что подумает».

У Эдварда чуть не вырвалось «Слава богу!», но он вовремя осекся. Насколько Леонора осведомлена о его сердечных делах с Мейзи, миссис Бейзил, с той же Дольчиквитой, он не знал. Для него это была полная загадка. Он не исключал, что Леонора решила взять в свои руки не только его финансовые дела, но и дела интимные, а это уже было слишком: он возненавидел ее — и, как ни странно, зауважал.

Дело в том, что Леонора, получалось, не напрасно взяла в свои руки его имущественные дела. Подробности своих денежных операций она впервые поведала ему за неделю до их нынешнего разговора. Оказывается, она заработала двадцать две тысячи фунтов на сдаче земли в аренду, и еще семь — на временных постояльцах, которых, по договору, она пустила в поместье жить за ремонт. Кроме того, удачно вкладывая — с помощью Эдварда — деньги в акции, она заработала еще шесть или семь тысяч, которые, в свою очередь, принесут хорошие проценты. По всем закладным она расплатилась, так что за исключением двух Ван Дейков и части фамильного серебра, они ничего не потеряли относительно того времени, когда на их горизонте появилась Дольчиквита и, как прожорливая саранча, едва не разорила их подчистую. Леонора могла гордиться своим достижением. Она разложила перед Эдвардом цифры, он молча смотрел.

Тогда она сказала: «Я думаю, тебе пора покинуть армию и нам вместе вернуться в Брэншоу. Если мы здесь останемся хоть ненадолго, мы потеряем здоровье».

Эдвард по-прежнему молчал.

«Я давно ждала этого дня», — проговорила она беспомощно.

Тут только он нашелся: «Ты совершила настоящий подвиг. Ты потрясающая женщина». Говоря это, он думал о Мейзи Мейден: ведь если возвращаться в Брэншоу, значит, они должны расстаться. Эта мысль была неотвязной. Конечно, им нужно возвращаться домой: Леоноре нельзя больше оставаться в этом гнилом месте.

Леонора добавила: «Я надеюсь, ты понимаешь, что распоряжаться всеми доходами будешь отныне ты сам. Это примерно пять тысяч в год».

Она-то надеялась, что такая радужная перспектива и то обстоятельство, что она стала возможна исключительно благодаря ее трудам, вызовут в нем теплый отклик. Не тут-то было: мыслями он был далеко — с Мейзи Мейден, с которой его скоро разлучат. Он уже видел горы, что их разделяют, — синие вершины, моря, солнечные равнины. Вслух он обронил:

«Да, ты очень щедра». Двусмысленная фраза — она так и не решила, благодарность это или издевка.

Разговор этот состоялся неделю назад.

И все последующие дни он взвинчивал себя, представляя, как вскоре лягут между ним и Мейзи высокие горы, необъятные моря, залитые солнцем равнины. Его трясло от этой мысли душными ночами, бросало то в жар, то в холод. Утро не приносило облегчения: тот же жар, та же мука. Ни минуты покоя; внутри у него все переворачивалось; постоянная сухость в горле и, как ему казалось, зловонный запах изо рта.

От Леоноры он старался скрыть свое состояние. Рапорт об увольнении он подал: через месяц им уезжать. Он считал своим долгом поддержать жену, а поддержать он ее мог одним-единственным способом: как можно быстрее сняться с места. Он исполнял свой долг.

Самым ужасным в их отношениях в то время было то, что любое движение Леоноры он встречал в штыки. Она предложила ему снова занять положение хозяина в доме — он воспринял это предложение с желчной злобой: ну да, дутый король, связанный по рукам и ногам. Он решил, что так она собирается разлучить его с Мейзи Мейден. Лежа бессонными ночами, он исходил злобой, так что к утру, казалось, все темные и потайные места в комнате наполняла ненависть. Поэтому и на известие о том, что Леонора предложила мужу Мейзи отпустить свою жену вместе с ними в Европу, он машинально ответил ненавистью — все, что она ни делала, он встречал в штыки. В то время ему казалось, что она жестока в каждом своем поступке, даже если сам поступок по случайности вроде бы и неплох… В общем, ситуация накалилась до предела.

Но вот с океана повеяло прохладой, и ненависть его как рукой сняло. Вернулись былая гордость за жену и уважение к ней. Его самолюбие приятно тешила мысль о том, что он скоро снова будет распоряжаться большими деньгами и что благодаря достатку сможет наслаждаться обществом Мейзи Мейден. Эти факты убеждали его в том, что жена его поступила мудро, настаивая на том, что им следует поэкономить и поджаться. Он расслабился. Временами, идя по палубе с чашечкой горячего бульона для Мейзи Мейден, он даже чувствовал себя безоблачно счастливым. Как-то вечером, стоя рядом с Леонорой на палубе, опершись на перила, он вдруг воскликнул:

«Клянусь богом, ты самая замечательная женщина на свете. Жаль, что мы иногда ссоримся».

Она ничего не ответила, повернулась и пошла в свою каюту. Но с тех пор она гораздо меньше жаловалась на недомогание.

Ну а теперь пора, по-моему, выслушать сторону Леоноры…

Это гораздо труднее. Ведь хотя она казалась внешне твердой, на самом деле решения свои меняла очень часто. Она с детства усвоила: надо уметь молчать. Этому ее научили в семье и в школе. А порой ей так хотелось заговорить, признавалась она мне. И каждый раз она со стыдом вспоминала о своей слабости. Из этого можно сделать вывод, что ей ничего так в жизни не хотелось, как держать язык за зубами — со всеми, с Эдвардом, с женщинами, в которых он был влюблен. Она стала бы себя презирать, если бы вызвала его на откровенный разговор случайно оброненным словом.

Они ведь не жили, как муж и жена, с тех самых пор, как он изменил ей с Ла Дольчиквитой. Не потому, что она настаивала на этом из принципа. Нет, я думаю, ей запретили ее духовники. Сама же она определила для себя, что он обязательно к ней вернется, хотя бы духовно. Она до конца не понимала, чего хочет, — возможно, она не понимала себя. А может, как раз понимала.

Порой ей казалось, он почти к ней вернулся; иногда она была на волосок от физической близости с ним. Но точно так же ей хотелось порой уступить искушению и разоблачить миссис Бейзил перед ее мужем, или рассказать все юному супругу Мейзи Мейден. В такие минуты она желала навести на всех ужас и вызвать публичный скандал. Ведь она ясно видела, как крепнет его страсть сначала к одной, потом к другой женщине: стоило только приглядеться и навострить уши чуть искуснее, чем это делает кошка, когда следит за сидящей на ветке птичкой. Тут не могло быть ошибки: только влюбленные так напряженно смотрят на дверь или ворота дома; только любовники так удовлетворены и безмятежны после интимного свидания.

Порой она воображала больше, чем происходило на самом деле. Одно время она возомнила, что у Эдварда сразу несколько интрижек — с двумя, а то и тремя женщинами. И тогда он представлялся ей гением распущенности, а она самой себе — мученицей. Она дает ему полную свободу; ради упрочения его капиталов готова сидеть на воде и хлебе; отказывает себе во всех женских удовольствиях — платьях, драгоценностях; даже приятельниц у нее нет, поскольку дружба тоже накладна для семейного бюджета.

И вместе с тем она не могла не признать, что миссис Бейзил и Мейзи Мейден — прелестные женщины. Даже самые недоверчивые представительницы женского пола, от придирчивого взгляда которых ничто не укроется, отметили бы, что миссис Бейзил очень хорошо относится к Эдварду, а общение с миссис Мейден действует на него просто благотворно. Ей же это казалось чудовищным и несправедливым поворотом судьбы. Необъяснимо! Почему, задавала она себе один и тот же вопрос, в душе ее мужа никогда не находило отклика все то доброе, что она для него делала, — почему он это ни во что не ставил? Какой бес вселился в него и не давал ему открыться ей так же, как отрывался он миссис Бейзил? Ведь не такие уж они с ней разные. Да, верно, та высокая, темноволосая, у нее нежный грустный голос, в котором слышится бесконечное сострадание ко всему живому, созданному Творцом, — не важно, слуга ли это с опахалом или цветы на ветке. Зато в начитанности она явно уступает Леоноре — по части ученых книг, точно. А романы Леонора в расчет не берет — пустое это занятие. В остальном разница между ними не велика, думала Леонора: обе честные, правдивые, в общем, женщины как женщины. Для мужчины все женщины одинаковы спустя три месяца совместной жизни, полагала она, сама не зная почему. В душе она надеялась, что скоро сострадание наскучит, нежный грустный голос разонравится, высокий волнующий силуэт примелькается и перестанет вызывать ощущение, что ты углубляешься в заповедный лес. Но этот момент все никак не наступал: Эдвард по-прежнему вился вокруг миссис Бейзил — это было выше понимания Леоноры. Когда же они расстались, Эдвард продолжал писать ей длинные письма, и снова Леонора задавала себе вопрос: «Почему?» Вообще, у нее началась тяжелая полоса в жизни после того, как они расстались — Эдвард и миссис Бейзил.

В то время у нее насчет Эдварда сложилась теория «нравственного уродства». Каждую минуту она подозревала в нем желание совратить первую встречную женщину. В тот год они опять отдыхали в Симле, и против обыкновения она не держалась в тени из-за боязни оставить его наедине со служанкой: вдруг совратит? Она подозревала его в беспорядочных связях с местными женщинами, с евразийками. Не спускала с него глаз во время танцев…

Для себя она объясняла это тем, что панически боялась скандалов. Не дай бог, Эдвард попадет в историю с чьей-нибудь незамужней дочерью и отец закатит сцену. Или заведет интрижку с женой какой-нибудь влиятельной персоны. Но на самом деле, как признавалась она себе позднее, она просто надеялась на то, что рана после разлуки с миссис Бейзил затянется и он вернется к ней. Надеясь и веря, она мучилась ревностью и страхом — вдруг Эдвард действительно превратится в нравственного урода и привыкнет не пропускать ни одной юбки.

Поэтому она сама себе удивилась, когда поняла, что рада появлению Мейзи Мейден. Значит, не мужей и скандалов она боялась, раз начала всевозможными способами усыплять бдительность мужа Мейзи. Делая вид, что полностью доверяет Эдварду, она гасила возможные подозрения Мейдена. Для нее это был сущий ад. Но ради Эдварда и его улыбки, которая пропала после отъезда миссис Бейзил, она была готова на все. Она надеялась, что если, с ее помощью, к нему вернется улыбка, то, может быть, вернется когда-нибудь и он сам — чувство благодарности и ответной любви сделают свое дело. В ту пору Эдвард казался ей ловцом легких мимолетных наслаждений. Она понимала, почему он мог увлечься Мейзи: в ней было что-то неотразимо притягательное.

Хорошенькая, юная, хохотушка, легкая на подъем, несмотря на больное сердце, — вот какая была Мейзи. Ее невозможно было не любить, и Леонора к ней сильно привязалась, причем симпатия была взаимной. Она решила, что без труда справится с новым увлечением мужа. Она была уверена в Мейзи — та никогда не пойдет на супружескую измену: а если повезти их обоих в Наухайм, то Эдварду быстро приестся ее милое воркованье и его утомит ее восторженность. Решено: она снимает осаду — Эдварду можно доверять. Она ни минуты не сомневалась в том, что Мейзи без ума от Эдварда. Леоноре приходилось выслушивать ее восторги, напоминавшие болтовню барышень, влюбленных в школьного учителя рисования. Мейзи все время поддразнивала своего мужа: почему он не подражает их майору, который так великолепно одевается, ездит верхом, стреляет, играет в поло? Даже в чтении сентиментальных стишков ему нет равных. А Мейдена и не надо было убеждать в достоинствах Эдварда: он им и так восхищался и обожал. Жене он полностью доверял. В супружеской преданности Эдварда не сомневался. И вот, взвесив все «за» и «против», Леонора решила, что, пока Мейзи будет лечиться от сердечной болезни, она успеет надоесть Эдварду и он вернется к ней, к своей Леоноре. В ней жила призрачная неотвязная надежда на то, что, перепробовав прочие женские типы, он обратится к ней. Чем она хуже других? Разве не найдет она отклика в его сердце? Ей казалось, что после всего пережитого она лучше его понимает, терпимее относится к его тщеславию, надо только дать ему почувствовать себя счастливым — и тогда в нем проснется любовь к ней.

Но тут появилась Флоренс, и все рассыпалось…

Часть четвертая

1

Я знаю, я рассказываю эту историю очень беспорядочно — кому-то она, наверное, кажется лабиринтом, в котором плутаешь и все никак не выберешься. Что поделаешь? Я так задумывал с самого начала. Я представлял, что сидишь в глуши, в богом забытом коттедже, напротив тебя — безмолвный слушатель; за окном слышны порывы ветра, где-то далеко шумит море, и вот так же — перебивками, порывами — складывается рассказ. И потом, когда вспоминаешь прошлое, — давнюю, грустную историю, — всегда то забегаешь вперед, то мысленно возвращаешься к событиям очень далеким. Вспоминается такое, о чем, казалось, ты напрочь забыл, а начав рассказывать, вспомнил — вот и возвращаешься. Начинаешь подробно объяснять, опасаясь того, что, забыв упомянуть о какой-то подробности в нужном месте, ты создал у читателя ложное впечатление. Я утешаю себя тем, что это невыдуманная история. В конце концов, всамделишные истории получаются, если рассказывать их так, как они видятся рассказчику. Так достовернее.

В общем, мне кажется, я подвел нас к смерти Мейзи Мейден. Я хочу сказать, я объяснил все, что произошло до дня ее смерти, с нескольких точек зрения: с позиции Леоноры, Эдварда и отчасти моей собственной. Теперь у вас есть факты (если они, конечно, вас интересуют); у вас есть разные точки зрения в том виде, в каком я их прояснил или счел возможным прояснить. Тогда давайте мысленно вернемся ко дню смерти Мейзи — нет, лучше к тому самому моменту, когда Флоренс выступает с речью о Протесте в старом замке в городке М. Давайте посмотрим на происходящее, на Флоренс, глазами Леоноры. Встать на точку зрения Эдварда мы при всем желании не сможем, поскольку он никогда не говорил мне о своей связи с моей женой. (Я, наверное, скажу сейчас жестокие вещи о Флоренс, но вы должны помнить, что я уже полгода как пишу эти воспоминания и многое успел переосмыслить.)

Чем больше я задумываюсь о происшедшем, тем сильнее укрепляюсь в своей мысли, что Флоренс сеяла вокруг себя заразу — она действовала угнетающе и разрушительно на Эдварда; она растоптала несчастную Леонору. Без сомнений, это из-за нее в той что-то надломилось. Ведь самое замечательное в Леоноре — это ее гордость и выдержка. Но куда же подевались ее сдержанность и достоинство в те минуты, когда сначала в полутемной комнате, где хранится лютеровский Протест, а потом на галерее, обращенной к реке, она так непозволительно вышла из себя? Я вовсе не хочу сказать, что она действовала неправильно. Разумеется, она была тысячу раз права, пытаясь предупредить меня о том, что Флоренс строит глазки ее мужу. Только способ она выбрала не тот. Точнее, она и не выбирала. Ей бы сначала подумать, а уже потом, по зрелом размышлении, говорить — если говорить вообще. А еще бы лучше, если б она не словом доказывала свою правоту, а делом. Например, обложила бы Флоренс со всех сторон такой осадой, чтоб та слова наедине не могла сказать Эдварду. Подслушивала бы, дежурила возле двери спальни. Звучит дико, но только так это и делается. Наконец, увезла бы Эдварда сразу после похорон Мейзи. Нет, она дала маху…

Опять же, мне ли упрекать ее? Да и что бы это изменило? Не было бы Флоренс, подвернулась бы другая… Хотя, иногда я думаю, всё лучше, чем моя жена. И знаете почему? Флоренс была до ужаса вульгарна, самая обыкновенная охотница за мужчинами — из тех, что, раз вцепившись в добычу, ни за что не lacher prise.[67] К тому же она не закрывала рта. О, это была неисправимая болтушка! Ведь что отличало Эдварда и Леонору, так это чувство собственного достоинства и сдержанность. Разумеется, это не единственные ценности в жизни — я допускаю, что для кого-то они вообще не являются таковыми. Но уж если вам выпало ими обладать, то надо за них держаться, их нельзя терять, иначе вы сломаетесь. А Леонора не выдержала. Она еще раньше Эдварда сломалась. Представьте, каково ей было наблюдать сцену с лютеровским Протестом. Как ей было больно…

Не забывайте — она страстно желала вернуть Эдварда и до этого самого момента не сомневалась в том, что ей удастся это сделать. Возможно, это покажется кому-то эгоистическим намерением, но вы должны помнить, что она связывала с ним не только свою личную победу. Ведь если бы ей удалось вернуть мужа, восторжествовали бы все жены, восторжествовала бы ее Церковь. Так ей это виделось. Я в этих вещах не разбираюсь. Мне непонятно, почему возвращение Эдварда знаменовало для нее победу всех жен, всей общины и Святой Церкви. Хотя нет — может быть, отчасти я ее понимаю.

Жизнь виделась ей вечной борьбой полов — мужей, постоянно изменяющих своим женам, и жен, живущих надеждой в конце концов возвратить мужей. Грустная, невзрачная картина брака. Мужчина представлялся ей чем-то вроде животного, со своими повадками, приступами бешенства, периодами охоты, — своим, так сказать, брачным сезоном. Она не читала романов, поэтому представление о чистой и преданной любви, продолжающейся и после того, как отзвучат свадебные колокола, было ей чуждо. Сразу после истории с испанской танцовщицей она отправилась, в ужасе от всего случившегося, в свою alma mater к матушке-настоятельнице — посоветоваться. И всё, что умудренная монахиня, окруженная аурой таинственности и почестями, могла сделать — это покачать с грустью головой и сказать:

«Все мужчины таковы. На всё воля Божья — постепенно образуется».

Вот какую жизненную перспективу нарисовали духовные наставники Леоноры. Во всяком случае, в такой форме они преподносили ей свое учение — такой урок, по ее словам, она усвоила. Не берусь сказать точно, чему ее научили святые отцы. Призвание женщины — это терпение, терпение и еще раз терпение, ad majorem Dei gloriam,[68] вплоть до назначенного часа, когда она, если Бог того пожелает, получит награду за труды свои. Если, в конце концов, ей удастся вернуть Эдварда, значит, ей удалось удержать его в рамках — самое большее, на что может надеяться женщина. Ей даже внушали, что для мужчин такие эскапады естественны, простительны — как детские шалости.

Самое главное — избежать скандала и разбирательств. Поэтому Леонора изо всех сил стремилась найти способ вернуть Эдварда. Ей показалось, она его нашла, и она ухватилась за эту идею. А идея состояла в том, чтобы вернувшийся к ней Эдвард предстал пред всеми, как встарь: богатым, цветущим, — под стать своим землям, — с гордо поднятой головой. Она всем докажет, что есть в этом лживом мире одна католичка, преуспевшая в том, чтоб сохранить мужнину верность. Казалось, она уже у цели.

Ее план насчет Мейзи складывался как нельзя лучше. Эдвард, по ее наблюдениям, постепенно остывал к малышке. В Наухайме его уже не тянуло каждую минуту к шезлонгу, в котором она полулежала отдыхая: нет, он ходил играть в поло, вечерами — в бридж, вообще был бодр и весел. Леонора видела, что он и не думает о том, чтоб соблазнить эту крошку. Порой ей даже казалось, что у него ничего такого и в мыслях никогда не было. Всё как в начале их знакомства: милый галантный офицер, на правах старшего по званию, оказывает знаки внимания невесте молодого сослуживца. Как ранним утром месяц с зарей встречается, так и Эдвард невинно флиртовал с Мейзи. А та вовсе не выглядела расстроенной, когда он отправлялся с нами на экскурсии и она оставалась одна: каждый день ей приходилось подолгу лежать в постели, и в эти часы общество Эдварда было даже некстати.

Наоборот, он снова принялся обхаживать Леонору. Пару раз, оставшись с ней наедине, он шепнул ей на ушко: «Ты прелестна!», «Платье — просто чудо!», а раньше говорил ей такое только на людях. Она съездила вместе с Флоренс во Франкфурт — там одеваются не хуже, чем в Париже, — и купила себе несколько новых туалетов. Средства позволяли, а Флоренс была отличным консультантом по части моды. И Леонора решила, что нашла ключ к загадке.

Да, ларчик просто открывался во всяком случае, так ей показалось. Она даже упрекнула себя за то, что поступала в прошлом неправильно. Не надо ей было держать Эдварда на таком коротком поводке в отношении денег. Тем более верным теперь ей казалось ее недавнее решение позволить ему снова распоряжаться своим доходом, хотя и подтолкнули ее к этому лишь страх и смятение. Он, кстати, оценил ее добрую волю, сделав шаг навстречу — признав, что она поступила очень мудро, когда взяла его состояние в свои руки и по-мужски, твердо распоряжалась им несколько лет. Однажды в порыве благодарности он сказал ей: «Молодец, девочка! Я ведь в душе немножко мот — люблю покутить при случае. Теперь могу себе это позволить, и всё благодаря тебе».

При этих словах у нее сердце подскочило от радости, вспоминала она после. И он понял ее состояние — осторожно коснулся ее плеча. А вообще-то пришел попросить у нее булавку.

Тот же эпизод с пощечиной Мейзи — хоть и неприятный, но он лишний раз убедил ее в том, что между Эдвардом и миссис Мейден нет ничего такого. И она решила, что все обойдется, только впредь ей не надо держать его на голодном пайке — в смысле денег и общества хорошеньких барышень. И тогда он очень скоро вернется к ней — она не сомневалась. В тот месяц она уже не отвергала его робкие ласки (между прочим, мог быть и посмелее!). Ошибки не было — он с ней заигрывал. То по плечику погладит, то шепнет на ушко анекдот про чудака в казино. Дело не в анекдоте — дорого то, что шепчут на ухо: такая маленькая интимная подробность…

И вдруг — всё вдребезги. Всё разлетелось к черту, стоило Флоренс коснуться ладонью руки Эдварда, лежавшей на стеклянной витрине, где хранится рукопись лютеровского Протеста. И надо же этому было случиться в то самое мгновение, когда мы вчетвером находились наверху башни в комнате со ставнями, через которые то там, то сям проникал солнечный свет! Всё распалось, едва Леонора увидела, посмотрев на Эдварда, каким взглядом ответил он на взгляд Флоренс. Взгляд этот был ей знаком.

Она давно знала — собственно, с того самого момента, когда они впервые встретились, и мы все вчетвером оказались за одним столиком, — что Флоренс строит Эдварду глазки. Тогда она не придала этому значения — мало ли кто и где строит ему глазки: да этих женщин десятки и сотни повсюду, где они бывают, — в гостиницах, поездах, на палубе океанских пароходов, на улице! Про себя она давно решила, что Эдвард не ценит тех, кто строит ему глазки. Она давно уже составила верную на тот момент картину, как и почему он влюбляется. Могла перечислить все его увлечения: эскападу с Дольчиквитой, серьезное чувство к миссис Бейзил, милый, легкий, как она считала, флирт с Мейзи Мейден. И потом, она была настолько дурного мнения о Флоренс, что и вообразить не могла, чтобы Эдвард ею увлекся. Она была уверена, что они с Мейзи для него как крепость.

Кроме того, она не доверяла Флоренс — ведь та знала о пощечине. А для Леоноры было очень важно представить свой союз с Эдвардом абсолютно безупречным. Но теперь всё это уже не имело смысла…

Увидев, как Эдвард отвечает взглядом на призывный взгляд голубоглазой Флоренс, Леонора поняла: всё кончено. Она знала, что скрывал этот взгляд: долгие интимные беседы вдвоем — о чем? — обо всем на свете: вкусах, характерах, взглядах на брак. Теперь-то она знала, что происходило у нее за спиной, когда, отправляясь вчетвером на прогулку, она неизменно оказывалась со мной впереди, метров за десять от Флоренс и Эдварда. И пусть пока дело не пошло дальше разговоров о вкусах, привычках, институте брака, она знала — даром что давно жила с Эдвардом: если коснулись друг друга руками, смотрят глаза в глаза, значит, быть беде. У Эдварда всё всерьез.

Знала она и другое: попытайся она разлучить эту парочку, и Эдвард почувствует неодолимую страсть. Такой уж у него склад характера: думать, что если соблазнил женщину, то это связь на всю жизнь. Коснуться же руки друг друга значило сделать первый шаг к неотвратимому: к соблазну. А Леонора так презирала Флоренс, что предпочла бы, чтоб на ее месте была горничная. Среди них попадаются очень приличные.

И тут Леонора похолодела от внезапной страшной догадки: что, если Мейзи Мейден всерьез любит Эдварда? Тогда это новое увлечение мужа разобьет той сердце и отвечать за эту трагедию придется ей. От этой мысли она буквально помешалась. Вцепилась в мою руку, потащила меня вниз по лестнице, потом через рыцарский зал с высокими расписными колоннами, камином, — там гулко отдавался каждый звук, вплоть до шепота… Жаль только, что помешательство ее длилось недолго.

Ей бы сказать мне: «Послушайте, ваша жена потаскуха, она соблазняет моего мужа…» Это всё расставило бы по своим местам. Так ведь нет, она боялась заходить далеко — рассудок не покидал ее даже в минуту безумия. Она опасалась, что, заговорив, вынудит Эдварда и Флоренс улизнуть, а если это случится, ей его больше не видать — нечего и надеяться. Словом, она обошлась со мной по-свински.

Что же, она несчастная, страдалица — свою Церковь ставила выше интересов какого-то заезжего квакера из Филадельфии. Всё правильно, я согласен: если выбирать между мной и Церковью, так Римская церковь, конечно, важнее.

Прошла неделя после смерти Мейзи Мейден, и Леонора догадалась, что Эдвард и Флоренс стали любовниками. Она дежурила у двери в комнату Флоренс, и они с Эдвардом столкнулись в тот момент, когда он оттуда выходил. Она ничего ему не сказала, а он только хмыкнул. Но думаю, ему было не весело.

Да, удивительно, как быстро Леонора разъехалась после душевного надлома, спровоцированного Флоренс: вся жизнь, все ее надежды пошли прахом. Во-первых, она больше не надеялась на то, что Эдвард вернется, как можно, после пошлой интриги с женщиной без роду, без племени? Она никогда не позволила бы себе назвать интригой его связь с миссис Бейзил, а ведь это единственное, что у нее против него осталось, положа руку на сердце. То была связь по любви — по-своему чистая. Но эти шашни вызывали у нее отвращение и ужас — тем более что спровоцировала их Флоренс, которую она терпеть не могла. А Флоренс все говорила и говорила…

Ужаснее всего было то, что из-за Флоренс и всей этой истории Леонора сама сбилась с высокой ноты сдержанной неприступности. Похоже, Флоренс раздумывала, кому лучше признаться в связи с Эдвардом — мне или Леоноре. Ей, видите ли, не терпелось. И в конце концов она остановила свой выбор на Леоноре, иначе ей пришлось бы признаваться и в других грехах. Да я бы, наверное, и сам догадался насчет ее «сердца», насчет Джимми. И вот в один прекрасный день она пришла к Леоноре и стала ей исподволь намекать то на одно, то на другое. Наконец Леонора не выдержала и говорит:

«Вы хотите сказать мне, что вы с Эдвардом любовники? Прекрасно. Я его не держу».

На самом деле для Леоноры это было катастрофой: не сдержавшись один раз, ты уже не в силах остановиться. Она пробовала замолчать, да не тут-то было. Против воли она стала передавать через Флоренс сообщения для Эдварда: сама не могла с ним говорить. Например, она давала ему понять, что, если я каким-то образом узнаю о его интриге, ему несдобровать. А тут еще, как нарочно, оказалось, что примерно в это же время Эдвард действительно к ней растаял. Он чувствовал, что виноват он ее не достоин. Она грустила, ему хотелось утешить ее, и он ругал себя за то, что он такой предатель и ему никогда не расплатиться с ней за всё хорошее, что она для него сделала. И все эти подробности Флоренс дотошно передавала Леоноре.

Я совсем не виню Леонору за прямоту, с какой она всегда разговаривала с Флоренс: надеюсь, моей половине это пошло на пользу. А вот того, что она поддалась в конце концов мелкому желанию участвовать в пересудах, — я в самом деле не могу ей простить. Понимаете, из-за этого дали трещину ее отношения с Церковью. Она не хотела раскрывать эти секреты на исповеди — из страха, что духовники обвинят ее в том, что она меня обманывает. Мне почему-то кажется, она считала, что уж лучше быть проклятой, чем разбить мне сердце. Вот ведь как выходит. Право, ей не стоило сокрушаться.

Но раз исповедоваться не получалось, а выговориться надо было и рядом всегда оказывалась готовая посплетничать Флоренс, она начала огрызаться на ее шпильки — короткими, резкими, обезоруживающими фразами, как человек, которому нечего терять. Да, именно так — нечего терять. Что же, если пережитый в этом мире ад зачтется ей когда-нибудь в вечности и облегчит хоть немного ее участь, — не знаю, правда, существует ли на небесах система взаимозачетов, — значит, не вечно гореть Леоноре в адском пламени.

Их перебранки начинались и заканчивались одинаково. Леонора, сидя перед зеркалом, расчесывает свои роскошные волосы. Тут влетает Флоренс и сообщает, что у Эдварда появилась идея. Надо сказать, в ту пору Эдвард довольно наивно предположил, что он от природы полигамен. Даю руку на отсечение, что автором этой идеи была Флоренс. Впрочем, мало ли кому что придет в голову — я за это не несу ответственности. Но ручаюсь, что Эдварда в ту пору как никогда — во всяком случае, впервые за долгое время — влекло к Леоноре. И будь Леонора хорошим игроком и не такая стыдливая, с ее-то картами она могла бы выиграть: ну поделила бы Эдварда с Флоренс до поры до времени, а потом выкинула бы ее, как кукушонка, из семейного гнезда.

Так вот, влетает Флоренс к Леоноре с очередной «новостью». Конечно, она не объявляла ее прямо с порога, «в лоб». Это вообще не ее стиль. Она ведь и призналась в том, что стала любовницей Эдварда, только после того, как Леонора сообщила ей, что видела, как Эдвард выходил из ее комнаты в поздний час. Крыть Флоренс было нечем, и все равно она продолжала запираться: мол, с сердцем стало плохо во время ее всегдашней воспитательной беседы с Эдвардом. Флоренс ничего другого не оставалось, как держаться этой легенды: даже у нее не хватило бы наглости умолять Леонору быть с Эдвардом помягче, если бы она призналась, что они с ним любовники. Это исключено. А поговорить очень хотелось. Вот и оставалась единственная тема: восстановление дипломатических отношений между отчужденными супругами. И так каждый раз: Флоренс разливается соловьем, а Леонора, расчесывающая волосы перед зеркалом, в какой-то миг не выдерживает, опускает расческу и бросает моей жене что-то резкое вроде:

«Я не хочу испачкаться, позволив Эдварду дотронуться до меня после того, как он коснулся вас».

Флоренс вспыхивает, убегает, но проходит неделя, и она возобновляет атаку.

На других фронтах позиции Леоноры тоже слабели с каждым днем. Она пообещала Эдварду, что предоставит ему право распоряжаться собственным капиталом. И она твердо намеревалась сдержать свое слово. И сдержала бы, я уверен, хотя наверняка нашла бы способ тайно следить за его банковским счетом: даром что римская католичка. Но, на беду, она так серьезно отнеслась к тому, что Эдвард предал память бедной крошки Мейзи, что потеряла к нему всякое доверие.

Месяца не прошло, как они вернулись в Брэншоу, а Леонора начала пытать его из-за мельчайших статей расходов. Она позволила ему самому подписывать собственные чеки, но каждый такой чек она перепроверяла. Через ее руки не проходил только его личный счет в пятьсот фунтов годовых, который она, по умолчанию, оставила за ним на содержание любовницы — или любовниц: съездить повеселиться в Париж, дважды в неделю посылать Флоренс дорогие шифрованные телеграммы… Но при этом требовала от него отчета по всяким мелочам: расходы на вино, саженцы фруктовых деревьев, упряжь, строительные материалы. Особенно ее возмутил счет на оплату заказа кузнецу, который взялся изготовить по чертежам Эдварда новую кавалерийскую шпору, которую тот хотел запатентовать. Ей было не объяснить, зачем нужно изобретать новую, когда есть старая, проверенная временем. Когда же она узнала о том, что чертежи и полученный патент Эдвард подарил военному министерству, она чуть не потеряла дар речи. Ведь на шпоре можно было неплохо заработать!

По-моему, я уже рассказывал про случай с бедной девушкой, дочерью одного из садовников: ее обвинили в убийстве собственного ребенка, и Эдвард потратил много времени и денег двести фунтов на то, чтоб девочку оправдали. Последнее, что он успел в жизни. Время было тяжелое: Нэнси Раффорд только-только посадили на пароход до Индии; в доме было мрачно, как после похорон; исстрадавшийся Эдвард спасался только безупречным ведением дела в суде присяжных. И тем не менее Леонора не постеснялась закатить ему жуткую сцену насчет растранжиренных сил и времени. Она всегда смутно надеялась, что все случившееся — с девочкой и потом — послужит Эдварду уроком, научит его жить экономно. Пригрозила, что снова отнимет у него банковский счет. Как после этого не перерезать себе горло? Он, может, еще и выстоял бы, но мысль о том, что Нэнси он потерял и теперь ему нечего ждать впереди, кроме серой, скучной череды дней, которую не скрасит даже служба, поскольку теперь и ее нет… Это его доконало.

За все эти годы Леонора только раз попыталась завести любовника — некоего Бейхема, вполне приличного господина. Действительно, симпатичного человека. Но дело не пошло. Я, по-моему, вам уже рассказывал…

2

Наконец, мы подошли к тому дню, когда, находясь в Уотербери, я получил короткую телеграмму от Эдварда с просьбой приехать в Брэншоу — «надо поговорить». Как нарочно, я был тогда страшно занят и решил, что вырваться смогу только через две недели, и собирался написать ему об этом в ответной телеграмме. Но закрутился и отложил: сначала у меня шли длинные переговоры с адвокатами старика Хелбёрда, а потом тетушки Флоренс взяли меня в оборот.

До встречи с ними мне почему-то казалось, что они уже совсем старушки — лет под девяносто. Время шло так медленно, что по моим впечатлениям я уехал из Соединенных Штатов лет тридцать назад. А на самом деле прошло всего двенадцать лет. Мисс Хелбёрд только-только перевалило за шестьдесят, а мисс Флоренс Хелбёрд было пятьдесят девять, причем обе находились в полном здравии, душевном и физическом. Последнее обстоятельство несколько усложняло мои задачи, поскольку я стремился побыстрее закончить дела и уехать из Штатов, а сестры Хелбёрд своей энергией и активным участием не давали мне этого сделать. Хелбёрды — удивительно сплоченная семья, если не считать одного маленького пункта. У каждого из троицы — брата и двух сестер — был свой лечащий врач, которому они верили на слово, и свой личный адвокат. Естественно, каждый из них доверял только своему врачу и своему адвокату, ни в грош не ставя четырех других. Естественно, врачи и адвокаты все время настраивали меня друг против друга. Вы не представляете, как я запутался. Слава богу, у меня был свой адвокат, которого мне порекомендовал молодой Картер, мой племянник из Филадельфии.

Не подумайте ничего плохого: больших неприятностей не случилось. Там была другая проблема: нравственная. Видите ли, старик Хелбёрд завещал все свое имущество Флоренс — одним небольшим условием: она должна увековечить его имя, выстроив в городке Уотербери, штат Иллинойс, институт или медицинский центр помощи страдающим от сердечных недугов. А поскольку все состояние Флоренс после ее смерти унаследовал я, то я автоматически оказался и наследником по завещанию старого мистера Хелбёрда. Ведь Флоренс пережила его всего на пять дней.

Так вот, я был не против того, чтоб выложить кругленькую сумму в миллион долларов на облегчение страданий сердечников. Старик оставил полтора миллиона, состояние Флоренс «тянуло» тысяч на восемьсот, да и сам я «стоил» около миллиона. Во всяком случае, деньги были, и немалые. Оставалось выяснить отношение к воле покойного его родственников. И тут начались проблемы. Оказалось, что ничего серьезного с сердцем у мистера Хелбёрда не было. Всю жизнь его беспокоили легкие, и умер он от бронхита.

А раз так, рассудила мисс Флоренс Хелбёрд то деньги должны пойти на лечение пациентов, страдающих легочными, а не сердечными заболеваниями. Именно так поступил бы ее брат, доказывала она. С другой стороны, ее сестра убеждала меня все деньги оставить себе, и тогда я счел это чисто женской блажью: она наотрез отказалась от каких-либо памятников в честь семейства Хелбёрд.

В ту пору я думал, что это из-за неприязни жительницы Нового Света к любым пышностям похоронного ритуала. Но сейчас, припоминая ее настойчивые расспросы про Эдварда Эшбернама, я склоняюсь к другому объяснению. Оказывается, возле тела мертвой Флоренс, на туалетном столике, лежало письмо, адресованное мисс Хелбёрд, и, обнаружив его, Леонора отправила конверт по назначению, — узнал я от нее об этом совсем недавно. Уж не знаю, как Флоренс успела написать записку своей тетушке, но я вполне допускаю, что уйти из жизни просто так, не оставив полсловечка, она не могла. Подозреваю, что в той наспех набросанной записке Флоренс успела объяснить мисс Хелбёрд, кем ей приходится Эдвард Эшбернам. Вот почему пожилая леди забраковала идею увековечения имени Хелбёрд. А может, она думала, что я с лихвой отработал Хелбёрдовы денежки — кто знает?

В общем, пересудов хватало, а тут еще врачи поочередно стали выражать беспокойство о том, что споры плохо скажутся на самочувствии их пожилых пациенток. Пошли интриги за спиной друг у друга, начались ненужные сомнения, поползли слухи о том, что мистер Хелбёрд на самом деле умер от сердечной недостаточности, вопреки диагнозу его врача. Мнения адвокатов тоже разделились относительно наилучшего способа помещения капитала и попечительства.

Сам я хотел поместить деньги таким образом, чтобы прибыль шла на нужды сердечных больных. Пусть у старика Хелбёрда было все в порядке по части сердечной мышцы, но он-то полагал, что у него порок. И с Флоренс, по-моему, то же самое. Поэтому, когда мисс Флоренс Хелбёрд твердо сказала, что деньги должны пойти на лечение легочных больных, я решил не спорить и положил полтора миллиона долларов на оба заведения сразу — одно для сердечников, другое для легочников. Пусть каждое получит поровну — по семьсот пятьдесят тысяч. Мне самому деньги были не нужны. Главное — чтобы Нэнси себе ни в чем не отказывала. Она, наверное, захочет жить в Англии, а насколько там дорогая жизнь, я плохо представлял себе. Я знал, что круг ее удовольствий в то время был невелик: хороший шоколад, одна-две чистокровные лошади для верховой езды и простые элегантные платья. Возможно, со временем ей понадобится больше. Но даже если я отдам полтора миллиона на лечебные заведения, у меня все равно останется сумма, эквивалентная двадцати тысячам фунтов годового дохода, а ее вполне хватит, чтоб обеспечить Нэнси.

Вот такие жаркие споры происходили в особняке сестер Хелбёрд, что завис над городом на вершине холма. Возможно, тебе, мой молчаливый слушатель, это покажется комедией, особенно если ты европеец. Но у меня на родине такого рода нравственные дилеммы и вопросы завещательных распоряжений на благотворительные акции, вроде учреждения больниц или социальных институтов, имеют колоссальное значение.

Собственно, для состоятельных слоев они — главный классовый признак У нас же нет института пэров, нас в общем мало интересует продвижение вверх по общественной лестнице. Политикой приличные люди не занимаются, а пожилые не интересуются спортом. Так что волнения и слезы обеих сестер накануне моего отъезда совершенно понятны.

Сорвался я с места в одночасье. Вслед за телеграммой Эдварда подоспела другая, от Леоноры, такого содержания: «Приезжайте пожалуйста без вас никак». Я просто передал моему адвокату, что речь идет о полутора миллионах, что поместить их он может по своему усмотрению, а цель вклада определят сестры Хелбёрд. Мне и так уже порядком надоела вся эта шумиха. А поскольку я до сих пор не получил никакого известия от сестер, то полагаю, что мисс Хелбёрд с помощью религиозных или нравственных доводов уговорила свою сестру сделать так, чтоб не торчал, мозоля всем глаза, посреди Уотербери, штат Коннектикут, памятник в их честь. Услышав, что я еду к Эшбернамам, мисс Хелбёрд всплеснула руками и разрыдалась, но ничего не сказала. В то время я уже знал, что их племянницу еще до нашей с ней свадьбы соблазнил тип по имени Джимми, но я постарался уверить ее, что всегда считал Флоренс примерной женой. Что поделаешь? Тогда я действительно верил, что, выйдя за меня замуж, Флоренс вела себя безупречно. Я не допускал и мысли, что она могла так низко пасть, чтобы в моем доме продолжать встречаться с этим типом. Да, я глупец. Но что мне Флоренс? Я тогда о ней не вспоминал — все мои помыслы были целиком поглощены происходящим в Брэншоу.

Из телеграмм я понял, что речь идет о Нэнси. Вдруг она стала отвечать взаимностью на домогательства какого-нибудь невозможного ухажера и Леонора забила тревогу: как бы не вышло беды, — мол, возвращайся скорее и женись. Это предположение крепко засело у меня в голове. И примерно первые десять дней после приезда в их прекрасный старинный дом я считал, что так и есть. Даром что хозяева не обмолвились ни о чем другом — все только о погоде да урожае.

И все же несколько молодых людей в доме крутились, но никого из них, насколько я мог заметить, Нэнси не выделяла из общего круга знакомых.

Она ходила бледная, удрученная и оживлялась, только когда садилась рядышком посмеяться.

До чего хороша была!..

Я-то воображал, что Леонора отказала от дома какому-то нежелательному молодому кавалеру, вот Нэнси немножко и дуется.

А в доме был самый настоящий ад. Все началось с того, что Леонора поговорила с Нэнси, Нэнси с Эдвардом, Эдвард с Леонорой — и пошло-поехало. Они уже не могли остановиться. Представьте: темные комнаты, полумрак, и ночи напролет говорят, говорят, все больше давая волю чувствам, не сдерживая эмоций. Ведь до чего дошло! Появляется вдруг среди ночи у Эдварда в спальне моя красавица, встает у него в ногах — представьте: длинные волосы распущены по плечам, и от падающего света ночника, горящего у него за спиной над кроватью, фигурка Нэнси кажется узкой полоской света, окруженной с обеих сторон тьмой. Только подумайте: молча, с разрывающимся от боли сердцем она, как тень, как призрак, внезапно предлагает ему себя — и для чего б, вы думали? — чтоб спасти его рассудок! А он — вообразите! — исступленно отказывается! И — говорит, говорит, говорит. О боже!

Но мне-то, гостю, наслаждающемуся спокойной, размеренной жизнью, окруженному вниманием молчаливых вышколенных слуг, чье заботливое отношение к моему фраку уже ласкало глаз, — мне-то, их безотлучному приятелю, они казались совсем другими: нежными, заботливыми, преданными. Они улыбались, вежливо выходили из комнаты, как положено, возили меня к знакомым, — одно слово, замечательные люди! Как же, черт побери, как, черт возьми, они ухитрялись делать вид, что ничего не происходит?

Однажды вечером за обедом Леонора объявила — она только что вскрыла телеграмму: «Завтра Нэнси отправляется к отцу в Индию».

Новость встретили молча. Нэнси не поднимала глаз, Эдвард сидел, уткнувшись в тарелку, — как сейчас помню, в тот вечер подавали фазана. Я ужасно расстроился — только собрался с духом, чтоб сделать Нэнси предложение, и надо же! Странно, конечно, что меня не предупредили об ее отъезде, но, возможно, у англичан так принято: их щепетильность выше моего разумения. Поймите, в ту пору я целиком доверился этой троице — Эдварду, Леоноре, Нэнси Раффорд, а еще — духу умиротворения, обитающему в старинных домах. Доверился так, как когда-то ребенком верил в любовь матери. Разговор с Эдвардом в тот же вечер вернул меня на грешную землю.

Оказывается, пока меня не было, произошло вот что.

Вернувшись из Наухайма, Леонора отпустила вожжи: она убедилась, что может доверять Эдварду. Согласен, это звучит странно, но для тех, кто сталкивался с нервными потрясениями, это не новость: судьба испытывает нас на прочность, готовит к самому худшему, но именно потом, когда напряжение спадает, мы оказываемся на грани срыва. Вдовы накладывают на себя руки после похорон, а не тогда, когда сидят ночами у постели тяжело больного мужа. Гребцы падают обессиленно на весла не во время изнурительного состязания по гребле, а под самый конец, когда гонка окончена. Точно так же и Леонора.

Сколько раз она проверяла себя по одной ей знакомым ноткам в голосе Эдварда, по тому, как тяжело и пристально смотрел он на нее налитыми кровью глазами, вставая из-за обеденного стола в гостинице в Наухайме, пока не убедилась: Нэнси в полной безопасности. И защитой несчастной девочке — не что иное, как нравственные принципы Эдварда, его кодекс чести, понимание, что с его стороны было бы слишком низко приударить за Нэнси. Леонора знала, что может быть спокойна за девочку: Эдвард не опасен. И в этом она была абсолютно права. Опасность исходила от нее самой.

Она потеряла бдительность, расслабилась, водоворот событий подхватил ее и закружил все стремительней. Возможно, вы решите, что, почувствовав, впервые в жизни, свободу от сдерживающих начал своей веры, она принялась действовать, как ей подсказывали ее инстинктивные желания. Не знаю, что именно произошло: потеряла ли она себя, выбрав такую линию поведения, или же, наоборот, впервые в жизни обрела свое природное «я», стоило ей чуть-чуть снизить планку требований, условностей, традиций. Она разрывалась между сильным чувством материнской любви к девочке и не менее острой ревностью — по-женски она понимала, что дорогой ей человек встретил единственную, неповторимую и последнюю в своей жизни любовь. В ней боролись несколько чувств: презрение, что он не устоял перед этой страстью, жалость за страдания, на которые он себя обрек, и уважение за его решимость удержаться и ничем не запятнать свою честь, — это последнее чувство было не менее сильным, чем два других, но признаться в нем — очень важный момент! — Леонора отказывалась.

Загадочная штука — душа человеческая. Кто знает, может, Леонора скрыто ненавидела Эдварда за проявившуюся в нем, так сказать, под занавес добродетель? Не исключено, если принять во внимание дальнейшее развитие событий. По-моему, она даже искала повод начать презирать его. Она понимала, что теперь-то уж потеряла его навсегда. А раз так, пусть страдает, мучается. В конце концов, не выдержит и пусть катится к чертям — всем им, безвольным, туда дорога. А ведь могла поступить совсем иначе. Чего проще — отослать девочку на время к друзьям, причем самой отвезти ее туда, найдя подходящий предлог? Конечно, это ничего не решило бы, зато это был бы достойный ход. Но в ту пору Леонора уже не могла здраво мыслить.

Она то принималась его жалеть — и действовала соответственно, то начинала ненавидеть — и тогда только ненависть руководила ее поступками. Она задыхалась — так рыба, выброшенная на берег, судорожно ловит ртом воздух или больной туберкулезом задыхается от недостатка кислорода. Ей безумно хотелось кому-нибудь открыться, излить душу. И она выбрала в качестве наперсницы девочку.

Возможно, ей было так удобнее. Она редко с кем откровенничала — даром что молчунья, человек очень закрытый. Близких подруг у нее вообще не было, если не считать миссис Уиллен, жену полковника, ту, что дала разумный совет насчет Дольчиквиты, да еще нескольких духовников, которых она знала с детства. Но жена полковника была далеко — на Мадейре, а духовников Леонора с некоторых пор избегала. В ее альбоме для визитеров стояло не меньше семисот имен, а поговорить по душам было не с кем. Истинная госпожа Эшбернам, хозяйка Брэншоу-Телеграф.

И вот эта великая женщина, владелица Брэншоу, целыми днями валялась в постели у себя в просторной, светлой, великолепной спальне, обставленной обитой ситцем мебелью в стиле «чиппендэйл»,[69] украшенной портретами покойных Эшбернамов кисти Зоффани[70] и Зуккеро.[71] Она заставляла себя встать только в том случае, если был намечен визит, и то, если ехать было недалеко, предоставляя Эдварду отвезти их с Нэнси до ближайшей развилки, где их встречали, или же прямо до соседей. Обратно возвращались порознь: она правила двуколкой, а Эдвард с девочкой ехали верхом. Леонора в ту пору верхом не ездила — замучили мигрени. Каждый шаг кобылы отзывался мучительной болью.

Зато двуколкой она правила уверенно, с улыбкой поглядывая сверху вниз на Гиммерсов, Фроунсов и Хедли Сетонов. Прямехонько восседая на козлах, она ловко бросала пенсы мальчишкам, кидавшимся со всех ног открывать перед ней ворота. Время от времени нагоняла Эдварда с Нэнси, мчавшихся наперегонки с борзыми, махала им рукой, бросала приветственную фразу: «Удачи вам!», и голос ее, высокий, чистый, разносился далеко окрест.

Несчастная одинокая женщина!..

Было, правда, и в ее жизни утешение: Родни Бейхем, сосед-помещик, встречая Леонору, неизменно провожал ее долгим взглядом. Три года прошло с тех пор, как она попыталась — безуспешно — завязать с ним роман. И все равно он, похоже, не оставил надежду: бывало, подъедет к ней зимним утром, скажет «Здравствуйте!» и смотрит на нее не то что умоляюще, а с готовностью: «Вот видите, я все еще, как говорят в Германии, к В. У. — к вашим услугам».

Это радовало. Не то что бы она подумывала возобновить отношения — просто приятно было знать, что есть в этом мире хоть одна преданная душа и принадлежит она симпатичному господину в спортивных бриджах. И, потом, это означало, что она все так же хороша собой.

Да, она по-прежнему была хороша. Сорок лет, а она все так же свежа, как в день окончания школы при святой обители: все те же формы, ни одного седого волоска, тот же блеск васильковых глаз. Конечно, она видела себя в зеркале, видела, что не изменилась, но мало ли — зеркала часто обманывают… Взгляд Родни Бейхема убеждал в обратном: зеркало не врет.

Вообще то, что Леонора ничуть не постарела, удивительно. Наверное, есть такой тип красоты и молодости, который создан для любования и в жизненных испытаниях оказывается поразительно стойким. Нет, это слишком вычурно сказано. Понимаете, если бы Леоноре выпало полное благоденствие, она скорей всего стала бы жесткой и властной. А так она поневоле настраивалась на действенно-сострадательный лад. А это редчайшее испытание. Нет, клянусь, Леонора, как всегда, ненавязчиво создавала впечатление искренней заинтересованности и сочувствия. Слушая тебя, она, казалось, одновременно вслушивается в одной ей доступную музыку сфер. При этом она не пропускала ни одного твоего слова, вникая в смысл сказанного, а это, как правило, был рассказ о чем-то печальном — вся история человечества такова.

Через сколько ночных кошмаров и ежедневных обид и страданий она, надо думать, помогла пройти несчастной Нэнси! Недаром девочка любила Леонору, как старшую сестру и советчицу. В ее любви было что-то от обожания, которое у католиков связано с культом Девы Марии и святых угодников. Сказать, что девочка, не задумываясь, положила бы свою жизнь к ногам Леоноры, значит не сказать ничего. Ну что ж, она и положила все, чем владела: свою невинность — и свой рассудок. Как знать, пожалуй, для Нэнси Раффорд сегодня было бы лучше умереть.

Впрочем, все это лирические отступления. От них трудно отрешиться, и все же постараюсь сосредоточиться на главном.

Итак, вернувшись из Наухайма, Леонора снова слегла с мигренью, а мигрень у нее всегда была продолжительной, по нескольку дней, и очень тяжелой — в такие дни она не могла говорить и совершенно не переносила шума. День за днем у ее постели дежурила Нэнси: часами она сидела тихо, неподвижно, меняя уксусно-водные компрессы, и думала свою думу. Для нее это была нездоровая обстановка — а разве ее обеды вдвоем с Эдвардом можно считать здоровой обстановкой? Но и для Эдварда ситуация была чертовски напряженной. Неудивительно, что он дрогнул. А что поделаешь? Бывало так, что он мог просидеть за обедом молча, потерянно, ни к чему не притронувшись. Если Нэнси обращалась к нему, он отвечал односложно. Он просто боялся, как бы девочка в него не влюбилась. А бывало и по-другому: выпьет немного вина; приосанится; начнет подтрунивать над Нэнси, вспоминая, как ее кобылка замешкалась перед безобидным препятствием из снопов и кольев, или примется рассказывать про обычаи жителей Читрала. Так бывало в те вечера, когда ему хотелось извиниться за свое невежливое поведение, за то, что не умел составить ей приятную компанию. Он решил, что тот их разговор на скамейке парка в Наухайме оказался для нее безобиден.

На самом же деле складывалась взрывоопасная ситуация. Постепенно у Нэнси открылись глаза: Эдвард не только добродушный дядюшка, эдакий ласковый пес или послушный сильный конь или давний-давний преданный друг. Это мужчина с очень переменчивым настроением. Если рядом не оказывалось собеседника, он впадал в состояние жуткой депрессии: через открытую дверь кабинета, служившего комнатой для хранения оружия, она видела лицо старого, убитого горем человека — мертвое лицо. Постепенно она призналась себе в том, что между людьми, которых она привыкла считать дядюшкой и тетей, существует глубокое разногласие. Эта мысль вызревала в ней очень медленно, пока не стала убеждением.

Все началось с того, что Эдвард подарил одну из своих лошадей — уже на излете — молодому человеку по имени Селмз. Отца Селмза довел до банкротства один негодяй стряпчий, и семейству пришлось распрощаться с верховыми лошадьми. Многие в округе сочувствовали Селмзам. И вот, встретив как-то молодого Селмза пешим, видя, что тот вконец расстроен, Эдвард возьми и предложи ему своего ирландского рысака, благо он был под ним в тот момент. На самом деле это был необдуманный с его стороны шаг. Лошадь стоила тридцать семь фунтов, и Эдвард должен был бы знать, что жену такой жест вовсе не обрадует. Но Эдварду просто захотелось утешить несчастного молодого человека, тем более что его отца он знал с детства. Правда, утешение слабое — ведь лошадь надо содержать, а у молодого Селмза не было для этого средств. Вспомнив об этом обстоятельстве, Эдвард тут же, недолго думая, предложил:

«Разумеется, если вам не лень делать лишний крюк, пожалуйста, пользуйтесь конюшней в Брэншоу. Во всяком случае, она в вашем распоряжении до тех пор, пока не надумаете продать его и купить себе что-то более подходящее».

Все это происходило на глазах у Нэнси. Она тут же полетела домой и рассказала об этом случае Леоноре, лежавшей с мигренью. Для Нэнси это был замечательный пример того, как быстро откликается Эдвард на всякое людское горе. Она хотела обрадовать тетю — ведь каждой женщине приятно знать, какой великолепный у нее муж. Уже в следующую минуту Нэнси поняла, какой наивной девочкой она была до самого последнего мгновения. Леонора повернулась к ней — она все еще была слаба после приступа мигрени — и, к изумлению Нэнси, зло выдохнула:

«Жаль, что он мой, а не твой муж! Мы же разоримся! Он разорит меня. Боже, до каких же пор?..» И Леонора разрыдалась. С усилием приподнявшись на подушках, она села на постели, закрыв лицо руками, и — плакала, плакала, плакала, не обращая внимания на катившиеся по лицу слезы.

Девочка вспыхнула, хотела что-то сказать, потом смешалась, словно лично ее оскорбили.

«Но если дядя Эдвард…» — пересилив себя, начала и она со слезами в голосе.

«Да этому человеку ничего не стоит, — воскликнула в сердцах Леонора, — продать последнюю рубашку с себя, с меня, да и с тебя тоже!» Она не договорила — ее душили рыдания.

В это мгновение она до глубины души ненавидела и презирала мужа. Она пролежала в постели все утро и весь день, изнывая от ревности к ним двоим, представляя, как они вдвоем объезжают поля и под вечер вместе возвращаются домой. Она машинально сжимала кулаки, с досады глубоко всаживая длинные ногти в ладони.

Дом притих с наступлением зимних сумерек. И вот наконец, спустя целую вечность, после многочасовой пытки ожидания, хлопнула входная дверь, и он сразу ожил, наполнившись ликующим голосом девочки:

«Ну, это было только один раз, в сочельник, под можжевеловой веткой!»[72] И следом — низкий баритон мужа. Потом раздались легкие шаги Нэнси: взбежав по лестнице, она пошла на цыпочках мимо двери, открытой в комнату Леоноры. Ведь как устроен Брэншоу? Это огромный зал с дубовым полом, устланным тигровыми шкурами. Второй этаж образует галерея — она идет по всему периметру зала, и комната Леоноры как раз выходит на эту галерею. Она всегда оставляла дверь открытой, даже во время сильнейшего приступа мигрени: так было легче услышать шаги приближающейся беды. Шутки в сторону — она просто не выносила закрытого пространства.

В такие минуты Леонора ненавидела Эдварда лютой ненавистью, а девочку ей хотелось ударить хлыстом по лицу. По какому праву Нэнси молода, стройна, темноволоса, веселится, когда ей хочется, грустит под настроение? По какому такому праву из всех женщин именно она могла бы сделать счастливым ее мужа? С ней Эдвард был бы счастлив — Леонора прекрасно это понимала.

Да, ей хотелось полоснуть хлыстом молодое девичье лицо. Она представляла, с каким наслаждением опустит хлыст, как исказятся от боли причудливо-красивые черты. Она сладострастно воображала, как оттягивает хлыст назад в тот самый миг, когда он касается кожи, чтобы удар был сильнее и рана получилась глубже.

Ну что же, она преуспела — рана действительно оказалась незаживающей, те ее слова глубоко запали в душу Нэнси…

Больше они о том случае не говорили. Прошло добрых две недели — две недели проливных дождей, которых с лихвой хватило, чтоб от влаги и сырости намокли поля, а от низины запахло затхлым болотом. Мигрени у Леоноры как не бывало. Она даже пару раз съездила на охоту в сопровождении Бейхема, пока Эдвард возился с девочкой. Так продолжалось до того памятного вечера втроем, когда за обедом Эдвард сказал натужным, неестественным, подчеркнуто суровым голосом (такая у него появилась привычка, раньше ее не было), глядя прямо пред собой:

«Я подумал, что Нэнси надо бы начать помогать отцу. С годами ему тяжелее справляться одному.

В общем, в письме я предложил полковнику Раффорду взять Нэнси к себе».

Леонора всплеснула руками: «Да как ты смеешь? Как смеешь?»

А девочка прижала руки к груди и воскликнула: «О боже, спаси меня и сохрани!» Это был крик души — она всегда разговаривала с собой таким чудесным образом. Эдвард ничего не ответил.

И надо было так случиться, что именно в тот вечер, — как жестоко играет с нами судьба, всегда выбирая самую тяжелую минуту в жизни! — Нэнси Раффорд получила письмо от матери. На беду, Леонора была занята разговором с Эдвардом, а то она, конечно, перехватила бы только что доставленное письмо — ей это было не впервой. Неожиданное и страшное послание…

Точное содержание письма мне неизвестно. В общих чертах я знал, что ее мать сбежала с каким-то недостойным типом и, как говорится, «опускалась все ниже и ниже». Едва ли она пошла на панель, — скорей всего, просто истратила небольшое пособие, назначенное ей мужем. Собственно, в письме она жаловалась именно на это обстоятельство и еще упрекала девочку за то, что та купается в роскоши в то время, как ее родная мать бедствует. По тону письмо было, видимо, безобразным — миссис Раффорд и в лучшие-то времена не стеснялась в выражениях. Надо думать, что, когда Нэнси в своей спальне вскрыла конверт, надеясь отвлечься и забыть о недавнем разговоре за обедом, она готова была расхохотаться как безумная.

Мне больно думать о том, что пережила в ту минуту моя бедная драгоценная девочка…

А Леонора в это самое время нещадно хлестала Эдварда. Впрочем, несчастным его вряд ли можно назвать: ведь он поступил так, как, по его мнению, было правильно, — а это уже счастье. Не знаю — вам решать. Во всяком случае, он сидел у себя в глубоком покойном кресле. Тут входит Леонора — между прочим, впервые за девять лет, и говорит:

«Ничего более отвратительного в своей жизни ты не совершал». В ответ — ни малейшего движения: Эдвард даже не посмотрел в ее сторону. Кто знает, что у нее было на уме в ту минуту.

Хочется надеяться, что главной ее заботой была мысль о Нэнси — ведь бедняжке предстояло возвращаться к отцу, чей голос слышался ей в ночных кошмарах. Что и говорить — сильнейший довод. И все-таки, по-моему, было еще кое-что: ей хотелось и дальше мучить Эдварда постоянным соблазном, вечным искушением: живущей под одной с ним крышей девушкой. В то время с нее сталось бы.

Эдвард сидел, утонув в кресле, — рядом горели две свечи, затемненные зелеными стеклянными абажурами. Зеленые стеклышки отражались в стекле книжных стеллажей, на которых вместо книг лежали ружья с тускло поблескивавшими коричневыми прикладами и удочки в зеленых замшевых чехлах. Над каминной доской, уставленной шпорами, подковами, бронзовыми фигурками лошадей, тускло поблескивала темная, старинная картина с изображением белого коня.

«Если ты думаешь, мне неизвестно, — с жаром проговорила Леонора, — что ты влюблен в девочку…» Она замешкалась, не зная, как закончить фразу. Никакой реакции: Эдвард будто и не слышал. Тогда она выпалила:

«Хочешь развестись со мной — пожалуйста. Потом женись на ней. Она тебя любит».

При этих словах он застонал еле слышно, потом рассказывала Леонора. Она пошла прочь.

Бог знает, что после этого произошло с Леонорой. Сама она была как потерянная. Возможно, она наговорила Эдварду больше, чем я тут рассказал, — но я-то написал с ее слов и не собираюсь плодить отсебятину. Хотя психологически ее поведение так понятно! Наверняка она много чего наговорила сгоряча об их прошлой совместной жизни. Молчание Эдварда ее только подстегивало. Недавно пересказывая мне этот разговор, она несколько раз повторила: «Я говорила и говорила, а он всё молчал». Ну да, она оскорбляла его, пытаясь вызвать на ответ.

Вполне возможно, наговорив столько лишнего, она почувствовала, что на душе у нее полегчало и настроение переменилось к лучшему. Она вернулась к себе в комнату и долго сидела в задумчивости. Постепенно у нее появилось ощущение полного самоотречения и самоуничижения. Она сказала себе: я неудачница, я потерпела фиаско абсолютно во всем. Не сумела вернуть Эдварда, не смогла заставить его жить по средствам. От этих мыслей ей стало себя жалко: она вообразила, что всё кончено. Потом ей стало страшно.

Она подумала: вдруг Эдвард покончил с собой после всего того, что она наговорила? Она снова вышла на галерею и прислушалась: в доме было тихо, только в зале отбивали время напольные часы. На душе у нее было мерзко, но сдаваться она не собиралась. Она решила действовать. Снова пошла к Эдварду, открыла дверь и заглянула в комнату.

Она застала его за необычным занятием: он смазывал казенную часть ружья. В такое время суток, во фраке! И тем не менее у нее не возникло и тени подозрения, что он может застрелиться из этого ружья. Она знала, что он это делает просто ради того, чтобы занять руки — отвлечься от горьких мыслей. Когда открылась дверь, он поднял голову, и лицо его моментально озарилось светом, который шел снизу вверх от свечей, прикрытых узкими зелеными абажурами.

Она съязвила:

«Не думай, я не рассчитывала встретить здесь Нэнси».

Поделом ему — пусть знает! Он ответил коротко:

«Я и не думал». И всё — больше он в тот вечер не сказал ни слова. Она пошла прочь, как гадкий утенок, побрела по длинным коридорам, спотыкаясь о края знакомых тигровых шкур в темном зале. Ноги ее не слушались. Вдруг дальше по галерее она заметила свет, проникавший через полуоткрытую дверь из комнаты Нэнси. И тут ей страшно захотелось сделать что-нибудь, оправдаться — она себя уже не контролировала.

Все три комнаты выходили на галерею, с востока на запад: первую занимала Леонора, следующую — девочка, крайнюю — Эдвард. Три открытые двери, бок о бок, как три раскрытые пасти, готовые проглотить любого, кого занесет сюда черная ночь, — от их вида Леонора содрогнулась и, подумав, направилась к Нэнси.

Девочка сидела в кресле, выпрямившись, неподвижно, как ее учили в монастырской школе. Она производила впечатление полного спокойствия — как в храме. Распущенные черные волосы, как плащаница, спадали ей на плечи. В камине ярко горел огонь — видно, она только что разожгла угли. На ней было белое шелковое кимоно, закрывавшее ее всю, до кончиков пальцев. Одежда лежала, аккуратно сложенная, на своих местах. Вытянутые руки покоились на подлокотниках кресла с бело-розовой ситцевой обивкой.

Я об этом знаю от Леоноры. Она рассказывала, что ее потрясла аккуратность Нэнси: разложить вещи по своим местам в такой вечер, когда Эдвард объявил о том, что отсылает ее к отцу, и она получила — впервые за много лет — письмо от матери!.. Кстати, конверт с письмом Нэнси держала в правой руке.

В первую минуту Леонора не обратила на него внимания. Она спросила шепотом:

«Что ты делаешь так поздно?»

Девочка ответила: «Ничего — просто думаю». Казалось, они перешептываются и переговариваются без слов. Тут Леонора заметила конверт и разглядела почерк миссис Раффорд.

«Как можно думать о чем-то в такую минуту?» — после рассказывала Леонора. — Ей казалось, в нее со всех сторон бросают камни, и ей остается только бежать. Точно кто-то другой — не она — воскликнул:

«Пойми, Эдвард умирает — из-за тебя. Он просто умирает. Ни я, ни ты не достойны его…»

Девочка смотрела мимо нее на полуприкрытую дверь.

«Мой бедный отец, — шептала она, — бедный отец».

«Ты остаешься здесь, — яростно прошептала Леонора. — Ты остаешься здесь — слышишь? Я сказала: ты никуда не поедешь».

«Я еду в Глазго, — ответила Нэнси. — Я уезжаю туда завтра утром. Там моя мать».

Видимо, из письма Нэнси узнала, что мать ее «пропадает» в Глазго. Хотя, по правде говоря, я думаю, миссис Раффорд выбрала этот город, где вела беспутный образ жизни, не удобства ради, а чтобы досадить своему мужу, ославить его, так сказать, — ведь он был родом из Глазго.

«Нет, ты останешься здесь, — снова начала Леонора. — Ты должна спасти Эдварда. Он умирает от любви к тебе».

Тут девочка первый раз спокойно посмотрела ей в глаза.

«Я знаю, — сказала она. — И я умираю оттого, что люблю его».

Леонора невольно ахнула, и в ее возгласе слышались ужас и мука.

«Именно поэтому, — продолжала девочка, — я еду в Глазго — вырвать мою мать оттуда. — И добавила: — Еду на край земли». (Странно, что, превратившись за последние месяцы в женщину, она по-прежнему выражалась, как романтическая школьница: точно стремительное взросление не оставило ей времени научиться делать взрослую, высокую прическу.) Потом, вздохнув, заметила: «Мы обе ни на что не годимся — ни мать, ни я».

«Нет. Нет! — все так же шепотом возразила Леонора, стараясь держать себя в руках. — Это совсем не так. Это я ни на что не гожусь. Ты не можешь допустить, чтобы человек из-за тебя пропал. Ты должна принадлежать ему».

При этих словах девочка (после рассказывала Леонора) улыбнулась ей будто издалека — точно ей тысяча лет, а Леонора еще совсем крошка.

«Я знала, что вы это скажете, — проговорила она очень-очень медленно. — Но, поверьте, мы с Эдвардом не стоим такой жертвы».

3

Видите ли, все время с того памятного дня, когда Леонора взорвалась при Нэнси, услышав о подарке молодому Селмзу, Нэнси напряженно думала. Думала, сидя дни напролет возле постели больной тети. (Про себя она всегда называла Леонору тетей.) Думала долгими безмолвными вечерами, сидя напротив Эдварда за обедом. Вспоминала, как иногда он поднимал налитые кровью глаза, — она видела суровую складку возле губ, — и вдруг улыбался ей. И постепенно ее подозрение переросло в уверенность: Эдвард не любит Леонору, а та ненавидит Эдварда. Всё, что она наблюдала раньше и теперь, лишь укрепляло ее в этом убеждении.

В те дни ей первый раз разрешили читать газеты, — вернее, ей никто не разрешал, просто теперь она подолгу оставалась одна в гостиной, где лежала свежая почта. Леонора почти все время болела, а Эдвард рано завтракал и сразу уезжал по делам. Так вот, однажды, листая газету, она наткнулась на портрет знакомой ей женщины. Внизу под фотографией Нэнси прочла: «Преподобная миссис Брэнд, истица в примечательном бракоразводном процессе, освещаемом на стр. 8». У Нэнси было более чем смутное представление о бракоразводном процессе. Так уж ее воспитали, и, потом, римские католики крайне редко разводятся. Не знаю, каким образом Леоноре удалось держать Нэнси в неведении. Думаю, она постоянно давала Нэнси понять, что приличные дамы такими вещами не интересуются, и этого было достаточно, чтоб та пролистывала эти страницы в газетах.

Но на этот раз она прочитала репортаж о бракоразводном процессе Брэндов от корки до корки — главным образом для того, чтоб рассказать о нем Леоноре. Тетя, конечно, захочет узнать, когда поправится, о случившемся с миссис Брэнд — она жила по соседству, в Крайстчерч, и им обеим очень нравилась. Слушание дела продолжалось три дня, и первым в руки Нэнси попал репортаж третьего, заключительного заседания. Зная, что все газеты текущей недели хранятся у Эдварда в полном порядке в газетнице в его «оружейной» комнате, Нэнси, закончив завтрак, отправилась в этот уединенный кабинет и, как говорится, погрузилась в чтение. Дело показалось ей донельзя странным. Она никак не могла взять в толк, зачем один из адвокатов допытывается у мистера Брэнда, куда он ездил в такой-то день; зачем суду потребовалась схема расположения спальных комнат в особняке Брэндов — Крайстчерч-Оулд-холл. Ей было невдомек, почему присяжные хотят удостовериться в том, что иногда дверь гостиной была заперта. Все эти подробности ее рассмешили: взрослые люди занимаются такой ерундой — какая бессмыслица! Но ее поразила одна странная деталь: настойчивость, переходившая в наглость, с какой один из адвокатов расспрашивал мистера Брэнда о его чувствах к мисс Лаптон. Нэнси хорошо знала мисс Лаптон из Рингвуда: эта веселая девушка ездила верхом на лошади с белыми щетками. Так вот, мистер Брэнд отпирался, говоря, что не любит мисс Лаптон… Разумеется, он не может ее любить, ведь он женатый человек. Это все равно как если бы дядя Эдвард любил… не Леонору, а какую-то другую женщину. Когда люди женятся, любовь кончается. Бывает, кто-то ослушивается, но то люди бедные или не их круга.

Вот такие соображения посещали Нэнси за чтением статьи.

Однако, читая дальше, она обнаружила, что мистера Брэнда обвиняли в «преступной близости» с кем-то. Нэнси решила, что его обвиняют в разглашении секретов его жены, и недоумевала, почему это считается поводом для обвинения. Что и говорить, поступок недостойный — миссис Брэнд сразу несколько упала в глазах Нэнси. Но, прочтя ниже о том, что миссис Брэнд сняла свои обвинения, Нэнси решила, что секреты, в разглашении которых повинен мистер Брэнд, были, видимо, не такие уж важные. И тут внезапно ее пронзила догадка: мистер Брэнд, этот душка мистер Брэнд, у которого она была в гостях за месяц-другой до отъезда в Наухайм, — он еще играл тогда в жмурки со своими детьми и женой, и всякий раз, поймав жену, целовал ее, — так вот, эти милые мистер и миссис Брэнд терпеть друг друга не могут. Невероятно!

И тем не менее так и есть: об этом написано черным по белому в газете. Мистер Брэнд пил; однажды, перебрав, он ударил миссис Брэнд с такой силой, что та упала. Дойдя до конца газетных колонок, Нэнси прочитала в последнем абзаце несколько скупых слов: мистер Брэнд виновен в жестоком обращении с женой и в прелюбодеянии с мисс Лаптон. Последнее обвинение ни о чем не говорило Нэнси — ни о чем, так сказать, конкретном. Она знала, что заповедь гласит «не прелюбодействуй», но зачем вообще люди прелюбодействуют? Это, наверно, что-то запретное, вроде ловли форели в запрещенное время. Ей мерещилось что-то связанное с поцелуями, объятиями…

Чтение оставило у Нэнси ощущение тайны, — оно напугало и ужаснуло ее. Она чувствовала тошноту — и чем дальше она читала, тем более тошно ей становилось. Заныло сердце, она заплакала. Она не переставала спрашивать у Бога, как он допускает такое. Теперь она знала точно, что Эдвард Леонору не любит, а Леонора ненавидит мужа. В таком случае Эдвард, возможно, любит другую. Непостижимо!

Но что, если эта другая, — настойчиво подсказывало ей вдруг ставшее чужим и незнакомым сердце, — она сама? Но ведь он ее не любит… Это случилось примерно за месяц до того, как она получила письмо от матери. Тогда ей захотелось поскорее забыть об этой истории — уж очень все это было неприятно. И действительно, через день-другой чувство тошноты как рукой сняло. А узнав, что Леонора оправилась от мигрени, она неожиданно для себя самой сказала ей, что миссис Брэнд развелась с мужем. И попросила объяснить — конкретно — что все это значит.

Леонора лежала на кушетке в зале — после приступа мигрени она была так слаба, что едва могла говорить. Она пролепетала:

«Это значит, что мистер Брэнд может снова жениться».

Нэнси смешалась: «Но как же…» А затем спросила полуутвердительно: «На мисс Лаптон?» Леонора только слабо махнула рукой в знак согласия. Она лежала, закрыв глаза.

«Но в таком случае…» — снова начала Нэнси. В ее фиалковых глазах появилось выражение ужаса: брови сошлись на переносице, образовав морщинку; вокруг губ залегли напряженные складки. Она смотрела на старый милый знакомый зал, и он уже не казался ей таким, как прежде. Каминные решетки с латунными цветами по углам словно утратили плотность. Поленья в камине горели ровно, как и положено дровам, и уже вовсе не казались уютными, ласкающими глаз деталями интерьера, подтверждающими устойчивость уклада. Сенбернар, лежавший у камина, завозился во сне, и над грудой поленьев задрожали языки пламени. За окном не переставая лил осенний дождь. Словно встряхнувшись ото сна, Нэнси снова подумала, что Эдвард может жениться на другой, и у нее вырвался сдавленный стон.

Леонора, лежавшая ничком, уткнувшись в расшитую черным бархатом и золотом подушку, на кушетке, придвинутой к камину, приоткрыла глаза.

«Я подумала… — сказала Нэнси, — я и не представляла… Ведь брак священен. Брак нерушим. Разве нет? Я всегда думала, что если ты замужем… и… — Она всхлипнула. — Я думала: быть замужем или разойтись, это как жить или умереть».

«Так считает Церковь, — ответила Леонора. — В миру всё иначе…»

«Ах, да, — спохватилась Нэнси, — Брэнды ведь протестанты».

И так легко у нее стало на душе от этой мысли, что на какой-нибудь час она перестала волноваться. Как она могла забыть о Генрихе Восьмом и о том, что легло в основу протестантства? Глупая! Она чуть не расхохоталась над самой собой.

Смеркалось. Поленья в камине уютно потрескивали — служанка следила, чтобы огонь не погас; тем временем сенбернар проснулся, вытянулся, зевнул и направился на кухню. И тут только Леонора открыла глаза и спросила Нэнси холодно:

«А ты? Ты думаешь о замужестве?»

Она никогда ни о чем подобном не спрашивала, и Нэнси на какое-то мгновение растерялась и испугалась. Потом решила, что вопрос вполне резонный.

«Не знаю, — ответила она. — Мне никто не предлагает».

«Ну отчего же? Несколько мужчин готовы сделать тебе предложение», — возразила Леонора.

«Но мне совсем не хочется замуж, — объяснила Нэнси. — Мне хорошо здесь с вами и Эдвардом. Не знаю, может быть, для вас это обременительно. Хотя, если я уеду, вам потребуется компаньонка. А может, мне и стоит начать зарабатывать…»

«Я не об этом, — продолжала Леонора тем же бесцветным голосом. — Ваш отец достаточно состоятелен, чтобы вас обеспечить. Но, детка, люди, как правило, женятся».

Вот тогда, по-моему, она и спросила девочку, не пойдет ли она за меня замуж. Нэнси ответила, что если ей скажут, то пойдет, но все равно она хотела бы остаться жить в Брэншоу. И добавила: «Будь моя воля, я бы вышла за такого, как Эдвард…»

Боже, как она перепугалась! Леонора со стонами корчилась на кушетке…

Нэнси бросилась за служанкой, стала искать болеутоляющее, готовить компрессы. Она была уверена, что у Леоноры снова обострилась мигрень.

Всё это случилось, если помните, за месяц до той ночи, когда Леонора появилась в комнате Нэнси. Выходит, я опять отвлекся, но иначе не получается. Не получается всех одновременно держать в поле зрения. Расскажешь о Леоноре, чуточку подтянешь ее, — глянь, начинает отставать Эдвард. Берешься за него. А там, смотришь, Нэнси куда-то подевалась. Жаль, что я не стал писать дневник. Давайте проверим по датам. Из Наухайма они вернулись 1 сентября. Леонора сразу слегла. Прошел месяц, и к началу октября они уже вовсю разъезжали с визитами. Нэнси успела заметить странности в поведении Эдварда. Примерно 6 октября Эдвард сделал подарок молодому Селмзу, и у Нэнси появился повод усомниться в любви тетушки к дяде. Двадцатого она прочла газетный репортаж о бракоразводном процессе, напечатанный в трех номерах, начиная с 18 октября. Двадцать третьего в зале они беседовали о браке и перспективах замужества Нэнси. А ночной визит тетушки в спальную Нэнси случился самое раннее 12 ноября…

Таким образом, три недели Нэнси бродила по дому и думала, думала… Представьте: хмурое небо, ненастье, старинный дом, сам по себе мрачный оттого, что находится в ложбине, затененной густыми елями. Нездоровая обстановка для девочки! Она впервые задумалась о любви, хотя прежде иначе как со смехом и иронией об этой материи не говорила. Ей вдруг вспомнились отдельные эпизоды из давно прочитанных книг — то, что когда-то ее совсем не трогало, теперь представилось важным и значительным. Она вспомнила о том, что кто-то из героев романов был влюблен в принцессу Бадрульбадур;[73] что любовь сравнивают с пламенем, жаждой, истощением жизненно важных органов — впрочем, что означает последнее, она не знала. Смутно вспоминались чьи-то слова о том, что от безответной любви у влюбленных делается безнадежным взгляд, кто-то начинает пить, кто-то тяжело вздыхает. В углу зала стояло небольшое фортепьяно — как-то, оставшись одна, она подошла к инструменту и стала наигрывать мелодию. Звук был дребезжащий, надтреснутый, — ни у кого из домочадцев не было музыкальных способностей, и инструмент стоял заброшенный. Нэнси и знала-то всего пару простых песенок, но вдруг захотелось их вспомнить. Возможно, от нечего делать: до этой минуты она долго сидела на подоконнике, глядя на угасающий день. Леонора уехала с визитом, Эдвард отправился смотреть посадки в ближнем леску. Вот она и тронула клавиши старинного инструмента. Это получилось само собой. Она вслушивалась в зыбкие звуки расстроенного фортепьяно: в незатейливой мелодии мажорные ноты, повторявшиеся с веселой настойчивостью, плавно перетекали в минор — так яркие ночные огни отражаются в темной воде канала под мостом, дрожат, переливаются и исчезают где-то в глубине. Да, старинный безыскусный мотив…

К нему есть стихи скажется, об иве:

Для всех потерянных ты самый,

Ты самый верный друг, —

звучит как-то так. По-моему, это Геррик,[74] и к его стихам очень подходит неровный синкопированный плавающий ритм… Вечерело. В глубине зала стояли, как надгробья, грузные, темные, точно подернутые патиной времени колонны, подпиравшие галерею. Огонь в камине давно погас — лишь угольки краснели среди белого пепла… Тоскливое место, унылое освещение, печальное время суток…

Нэнси тихонько плакала: сама не заметила, как всплакнула. Плач перешел в сдавленные рыданья. Ей казалось, все кончено: нет больше в жизни веселья, неги, света, ласки. Несчастье, кругом одно несчастье, — сплошная тоска! Да и было ли счастье? Сейчас ей плохо.

Она вспомнила потерянный взгляд Эдварда; как много он пьет; как часто тоскливо вздыхает. Она подумала: вот кого снедает внутренний огонь; вот чью душу иссушает жажда; вот чьи жизненно важные органы истощены до предела. И снова закралось терзающее душу сомнение — оно никак ее не оставляло: Эдвард любит не Леонору, а другую. Католики так не поступают, не преминула она провести маленькое дидактическое различие. Но Эдвард не католик, он протестант. И любит он другую…

Когда она об этом думала, взгляд у нее делался потерянным, она вздыхала, как лежавший рядом старый сенбернар. За столом ее вдруг начинала мучить жажда, ей хотелось выпить бокал вина, другой, третий. Вино ее веселило. Но через полчаса радости как не бывало: она чувствовала, как ее гложет тоска, томит жажда, внутри всё переворачивается. Однажды вечером она зашла в «оружейную» комнату Эдварда — он уехал на собрание попечительского совета национальных заповедников. На столике возле его кресла стоял графин с виски. Она налила себе стопку и выпила одним духом.

Вот когда она почувствовала настоящий жар! По телу разлилось тепло, ноги потяжелели, лицо горело, как в лихорадке. Она с трудом дотащила ставшее вдруг непослушным тело до своей постели и легла в темноте. Кровать под ней поплыла — ей представилось, что Эдвард сжимает ее в объятиях, покрывает поцелуями ее горящее лицо, плечи, шею… Она вся как в огне.

Больше она к алкоголю не притрагивалась. И подобные мысли ее больше не посещали. Они улетучились, оставив только чувство стыда, причем настолько жгучее, что совесть ее не могла с ним смириться, и постепенно воспоминания стерлись из памяти. Она обольщала себя мыслью, что это исключительно из сочувствия к Леоноре ей больно думать о том, что Эдвард любит другую. Мысленно она уже посвятила всю себя служению тетушке — она будет ходить за ней, заниматься рукоделием, хозяйством, как какая-нибудь Дебора[75] или средневековая мученица — к сожалению, я не силен в житиях святых католиков. Нет, она совершенно точно представляла себе, как в комнате с чистыми белыми стенами она, с печальным, серьезным выражением лица, плотно сжав губы, поливает цветы или вышивает на пяльцах. Правда, порой она мечтала поехать с Эдвардом в Африку и там сразиться со львом, неожиданно выскочившим на тропу и угрожающим ему, спасти его ценой собственной жизни ради счастья Леоноры. Ну что ж, серьезные мысли мешались у нее с ребячеством — она и была наполовину ребенком.

Что она знала о жизни? Ничего, кроме того, что жизнь — это юдоль страданий. Теперь она познала это на собственном опыте. В тот вечер, когда ее постигли сразу два удара — известие о том, что Эдвард хочет отправить ее к отцу в Индию, и письмо от матери, — случилось вот что. Сначала она воззвала к милостивейшему Спасителю — надо же, думать о Господе нашем как о милостивейшем Спасителе! — прося его сделать так, чтобы ее отъезд в Индию не состоялся. После, увидев, как решительно настроен Эдвард, она поняла, что в Индию ей ехать придется. Значит, это правильное решение. Эдвард всегда прав. Он — Сид, Лоэнгрин, он — шевалье Баярд.

Тем не менее всё в ней восставало и бунтовало против этого «правильного» решения. Она попросту не могла заставить себя покинуть дом. Она думала, что Эдвард настаивает на ее отъезде потому, что не хочет, чтобы она видела, как он флиртует с другой. Так вот, собиралась она сказать ему, она вполне готова наблюдать сцены флирта. Она остается — утешать Леонору.

И тут, как гром среди ясного неба, — письмо от матери. Тон письма был примерно такой: «Какое правоты имеешь купаться в роскоши и довольстве? Твое место — рядом со мной, на улице. Откуда тебе знать, что ты дочь полковника Раффорда?» Смысл последней фразы от Нэнси ускользнул. Остальное же представилось таким образом, будто матери негде ночевать и она спит в подворотне, пытаясь укрыться от непогоды. Так Нэнси поняла слова «на улице». Платоновская идея долга внушала ей: «Ты должна быть рядом с матерью, заботиться о той, которая тебя родила», хотя Нэнси до конца не понимала, что это значит. В то же время она помнила, что мать ее бросила отца и ушла с другим, поэтому отца она жалела и стыдилась того, что его голос приводит ее, родную дочь, в трепет. Ведь если мать так обошлась с ним, то он, естественно, мог впадать в невменяемое состояние, когда дело доходило до рукоприкладства. Совесть подсказывала ей, что сейчас ее первейшая обязанность — помочь родителям. Из-за этого обострившегося чувства долга она в ту ночь подчеркнуто аккуратно сняла одежду, тщательно сложив каждую вещь. А ведь, бывало, разбрасывала вещи по всей комнате — и ничего.

Когда в дверях появилась Леонора — высокая, прямая, с золотистой волной волос, вся в черном — и прямо с порога объявила Нэнси, что Эдвард сгорает от любви к ней, Нэнси была как раз погружена в размышления о своем дочернем долге перед родителями. Слова Леоноры вдруг выявили то, о чем она подспудно знала и без нее уже несколько месяцев: Эдвард буквально изнемогает от любви к ней, к Нэнси. На секунду ей показалось, что душа ее вздохнула с облегчением: «Domine, nunc dimittis…»[76] Теперь ей можно спокойно отправляться в Глазго спасать свою падшую мать.

4

Всё будто совпало: настроение, час, женщина в дверях и спокойная уверенность в том, что Эдвард сгорает от любви к ней, а она — к нему. Всё вдруг встало на свои места, обретя четкие очертания, — так мелок для записи игры в вист послушно ложится в желобок, едва нажмешь на него большим пальцем. Теперь, по крайней мере, появилось что-то ощутимое.

И Леонора вдруг сделалась совсем не той, что раньше, и сама она, чувствовала Нэнси, тоже изменилась по отношению к тетушке. По-прежнему сидя у камина в тонком белом шелковом кимоно, она вдруг ощутила себя королевой, восседающей на троне. А Леонора, в черном облегающем кружевном платье-декольте, с ослепительными роскошными плечами и короной золотистых волос, которые раньше казались девочке самыми прекрасными на свете, — так вот, Леонора вдруг сжалась, скукожилась, посинела от холода, стушевалась и сникла. Но всё равно продолжала командовать. А вот это уже было ни к чему: всё решено — завтра спозаранку Нэнси уезжает к матери в Глазго.

Леонора не отступала: Нэнси должна остаться и спасти Эдварда — он же умирает от неразделенной любви. А та даже не слушала: она была горда и счастлива тем, что Эдвард ее любит, а она любит его. Пусть Леонора цепляется за мужнино тело, все равно душа Эдварда — самое драгоценное на свете — в ее руках, и она готова защищать и драться за нее, точно Леонора, как голодный пес, пытается отбить у нее ягненка, которого она уносит. Да-да, ей действительно казалось, что любовь Эдварда — это бесконечно дорогое существо, которое она пытается уберечь от нападок жестокого хищника. Точнее, хищницы — Леонора тогда показалась ей именно такой. Это она, Леонора, жадная, жестокая, довела Эдварда до сумасшествия. Но теперь его любовь к ней и ее любовь к нему защитят его: он будет чувствовать ее великую любовь, через все расстояния, без слов — она одна будет окутывать и возвышать его. Ее обожающий, тоскующий, проникнутый нежностью голос — он один донесется до него от самого Глазго.

Тут снова раздался громкий, властный, непререкаемый голос Леоноры — в нем, правда, слышалась нотка горечи:

«И не думай уезжать. Твое место здесь, ты должна принадлежать Эдварду. Я разведусь с ним». Девочка отвечала:

«Церковь не дает разрешения на развод. Я не могу принадлежать вашему мужу. Я еду в Глазго спасать мою мать».

Послышался звук распахиваемой двери: на пороге стоял Эдвард. Слегка набычившись, выставив вперед плечо, он ненасытно, потерянно смотрел прямо в лицо Нэнси. Было видно, что он крепко выпил: в одной руке он держал штоф с виски, в другой — того гляди, уронит — подсвечник. Тоном, не терпящим возражений, он бросил Нэнси: «Я запрещаю тебе и думать об отъезде. Ты останешься здесь, пока я не получу известий от твоего отца. Потом поедешь к нему».

Женщины будто не слышали его: они стояли друг против друга, готовые вцепиться одна другой в горло. Эдвард смотрел на них с порога, прислонившись к косяку. Потом повторил:

«Нэнси, и думать забудь о Глазго. Кто в доме хозяин?» При звуке этого трубного мужского гласа в ночи, рождавшегося в сильной широкой груди, Нэнси мысленно преклонила колена перед своим повелителем, сложив на груди руки. Она знала, что поедет в Индию, и конец всем разговорам.

Леонора чуть насмешливо заметила:

«Вот видишь — он уже считает тебя своей. Ты должна запретить ему пить».

Нэнси не ответила. Эдвард вышел: они слышали, как, поскальзываясь и оступаясь, он грузно спускается по дубовой, до блеска начищенной лестнице. Звук падающего тела — Нэнси вскрикнула Леонора повторила:

«Вот — видишь?»

Теперь шаги доносились снизу, из зала: между перилами галереи, опоясывающей зал, мелькал язычок пламени от свечи Эдварда Через какое-то время они услышали его голос:

«Соедините меня с Глазго… да, Глазго в Шотландии… Мне нужен номер телефона господина Уайта, проживающего по адресу: Шимрок-парк, Глазго… Эдвард Уайт, Шимрок-парк, Глазго… да, десять минут… ночной тариф… — Он говорил ровно, спокойно, терпеливо: алкоголь ударил в ноги, но голова оставалась ясной. — Я подожду, — сказал он, видимо, отвечая на вопрос телефонистки. — Да, я точно знаю, что у них есть телефон. Я уже звонил им раньше».

«Он звонит твоей матери, — заметила Леонора. — Он все сейчас уладит. Она поднялась и закрыла дверь. Потом опять подошла к камину и в сердцах бросила Нэнси: — Да, конечно, он все для всех улаживает, кроме меня, — меня одной!»

Девушка опять ничего не ответила: она замечталась. Она представляла себе темный зал… Ее любимый сидит, как всегда, на стуле с круглой спинкой… Стул низкий, он приставляет аппарат к уху, отвечая, говорит медленно и мягко, как всегда, когда беседует по телефону. И всё это сейчас он делает ради нее, спасая и ее, и мир среди кромешной тьмы. Она почувствовала, как кровь прихлынула к шее, груди, приложив ладонь к обнаженной шее, она ощутила тепло.

Она молчала, а Леонора продолжала говорить…

О чем? Бог весть о чем. Повторяла, что девочка должна принадлежать ее мужу. Поясняла, что говорит так потому, что даже если она получит развод, даже если их брак будет расторгнут с позволения Святой Церкви, все равно со стороны девочки и Эдварда это будет прелюбодеянием. Но так нужно, повторяла она, необходимо. Это цена, которую девочка должна заплатить за совершенный грех, за то, что она влюбила в себя Эдварда, за то, что полюбила ее, Леоноры, мужа. И так без конца… Говорила, что девочка станет прелюбодейкой, что он навредила Эдварду тем, что так хороша собой, так изящна, так добродетельна. Грех быть такой добродетельной. И она за это заплатит — спасет человека, которому причинила зло.

Между фразами Нэнси слышала голос Эдварда, продолжавшего говорить по телефону, — слов было не разобрать, только короткие паузы пунктиром обозначали минуты, когда он слушал ответы собеседника. Она зарделась от чувства гордости — ее любимый трудится ради нее. Он знает, что делать; он по-мужски решителен; знает, как поступить. А Леонора всё говорила, сверля Нэнси глазами. Та почти не смотрела на нее и не слушала. Потом, словно очнувшись от долгого, казалось ей, сна, Нэнси сказала:

«Я поеду к отцу в Индию, как только Эдвард получит от него известие. Не будем это обсуждать — Эдварду это не нравится».

При этих словах Леонора, стоявшая возле прикрытой двери, вскрикнула и покачнулась. Недолго думая, Нэнси вскочила с кресла и бросилась к ней с раскрытыми объятиями. В следующую минуту она уже прижимала ее к груди, повторяя:

«Милая моя, бедная моя». Так они сидели, прижавшись друг к другу, и плакали, плакали. Всю ночь проговорили, лежа на одной постели. И всю ночь Эдвард слышал за стенкой их голоса. Вот как всё получилось…

Наутро все трое встали, как ни в чем не бывало. Около одиннадцати Эдвард пошел к Нэнси — она как раз ставила в серебряную вазу рождественские розы. Он положил рядом на столик телеграмму. «Пожалуйста, расшифруй ее сама. — И с этими словами пошел назад к двери. Потом, уже с порога, добавил: — Передай своей тете, что я послал телеграмму мистеру Дауэллу с просьбой приехать. Хлопот перед твоим отъездом будет много, он нам поможет».

А в расшифрованной телеграмме, насколько помню, было вот что: «Увезу миссис Раффорд в Италию можете в этом на меня положиться сердечно привязан к миссис Раффорд в финансовой помощи не нуждаюсь позаботьтесь о ее дочери премного благодарен за напоминание о моем долге Уайт». Что-то в таком роде.

После этого в доме всё пошло по заведенному порядку, вплоть до моего приезда.

5

Теперь мне предстоит рассказать о самом печальном. Перебирая в памяти, круг за кругом, тяжкий мучительный путь, я без конца задаю себе один и тот же вопрос как должны были бы поступить эти люди? Что, во имя Бога, они должны были бы сделать?

Каждый из них ясно представлял себе конец. На этом этапе было очевидно, что, если девочка, по выражению Леоноры, «не будет принадлежать Эдварду», ему не избежать смерти. Нэнси не вынесет его самоубийства и помешается, а Леонора — самая холодная и сильная из них троих — спустя какое-то время найдет себе утешение в браке с Родни Бейхемом, обретя наконец тихую, спокойную, уютную гавань. Повторяю, такой финал был совершенно очевиден в ту самую ночь, когда Леонора сидела в комнате Нэнси, а Эдвард внизу звонил в Глазго. Уже тогда девочка наполовину потеряла рассудок, Эдвард был на грани, — одна Леонора, энергичная, настойчивая, подстегиваемая инстинктом эгоистической рассудочности, «держала вожжи». Так как же можно было избежать этого конца? Выходит, две выдающиеся яркие личности — а Эдвард и девочка бесспорно личности яркие, — гибнут ради того, чтобы некто третий — человек во всех отношениях нормальный — зажил тихо и безмятежно.

Я пишу эту главу — дайте подумать, — да, полтора года спустя: полтора года после того, как поставил точку в предыдущей части своих воспоминаний. Между словами «вплоть до моего приезда», на которых, вижу, я тогда остановился, и началом главки, которую пишу в эту минуту, много пролегло дорог: мне снова довелось увидеть из окна мчащегося экспресса стройную белую башню Бокэр, замок Тараскон в романском стиле, величественную Рону, необъятные просторы Кро.[77] Я промчался через весь Прованс… — Но что мне теперь Прованс? Не обрести мне отныне рая на оливковых холмах, ибо рая нет, а есть лишь ад…

Эдвард мертв; девочка пропала — как есть пропала! Леонора живет в свое удовольствие с Родни Бейхемом, а я сижу один в Брэншоу-Телеграф. Я побывал в Провансе, я видел Африку, я отправился в Азию, на Цейлон, — думаете, для чего? — с единственной целью: увидеть мою бедную девочку! Как она сидит неподвижно в затемненной шторами комнате, распустив по плечам покрывало волос, смотрит на меня невидящими глазами и повторяет очень внятно: «Credo in unum Deum omnipotentem… Credo in unum Deum omnipotentem».[78] Это единственные осмысленные слова, которые я от нее слышал, — других она, похоже, уже никогда больше не произнесет. Мне они кажутся разумными: есть божья искра в человеке, если он говорит, что верует во Всемогущего Господа нашего. Вот такие дела. Устал я от всего…

Может, кому-то это все и кажется романтичным, но, поверьте, это такая мука, просто мука — все самому улаживать, брать билеты, трястись в поездах; выбирать каюты, советоваться с казначеем и стюардами, какой стол заказать для тихой умалишенной, которая никогда не буйствует и только повторяет: «Верую!» Это только звучит романтично, а на самом деле, поверьте, тяжелейший труд.

Не знаю, почему меня всегда выбирают в помощники. Я не против, только помощник из меня никудышный. Флоренс выбрала меня ради своего удобства, а оказалось, что я ей только мешал. Эдвард позвал меня поговорить по душам, а получилось, чуть ли не при мне перерезал себе горло.

И вот последний пример. Это случилось полтора года назад: я писал, сидя в своей комнате в Брэншоу. Входит Леонора с письмом. Как оказалось, письмо — пронзительное! — от полковника Раффорда. Он писал о Нэнси. В начале полковник сообщал, что вышел в отставку и получил должность в крупной компании по производству цейлонского чая. Дальше шло что-то краткое, сумбурное и оттого трогательное до слез. Он писал, что отправился в порт встречать свою дочь, а она, оказалось, совсем тронулась. Похоже, во время остановки в Адене Нэнси узнала из местной газеты о самоубийстве Эдварда. И когда шли через Суэцкий канал, у нее помутился рассудок. Она сказала сопровождавшей ее жене полковника Лутона, что верует во Всемогущего Господа. Она не поднимала шума, не плакала — глаза оставались сухими и блестящими. Нэнси умела себя вести даже в состоянии помешательства.

Дальше полковник Раффорд сообщал, что, по мнению лечащего врача, никаких шансов на выздоровление его дорогой девочки нет. Но если бы ей увидеть кого-то из Брэншоу, возможно, она немного успокоилась бы и это возымело какой-то положительный результат. А в конце письма он просто обращался к Леоноре за помощью: «Пожалуйста, приезжайте и сделайте что-нибудь!»

Я, наверное, не сумел передать всю трогательность послания, но у меня до сих пор навертываются слезы на глаза, когда я вспоминаю простую просьбу старика полковника, вопль его души, так сказать. Конечно, он был наказан за неуемный бешеный нрав, и жена его, полусумасшедшая, алкоголичка и распутница, тоже прокляла его. Дочь свихнулась, а он всё продолжал верить в человеческое благородство. Он был убежден, что Леонора всё бросит и отправится на край земли, на Цейлон, утешать его дочь. Он жестоко ошибался: Леоноре было абсолютно всё равно. Ей даже видеть Нэнси больше не хотелось. Ну что ж, в тех обстоятельствах ее тоже можно понять. В то же время общественное мнение негласно требовало, чтобы кто-то из Брэншоу поехал на Цейлон и оказал посильную помощь. Вот она и послала нас — меня да старуху няньку, которая ходила за Нэнси с той самой, поры, когда та тринадцатилетней девочкой впервые приехала в Брэншоу. И я помчался через Прованс в Марсель, стараясь успеть на океанский лайнер. Только никакого проку от меня на Цейлоне не было, да и от старой няни тоже. Ни в чем вообще проку не было.

Единственное, что могли порекомендовать врачи в Индии, это отвезти Нэнси в Англию, а там, с божьей помощью, глядишь, и вернется к ней рассудок: вдруг морской воздух, перемена климата, наконец, длительное путешествие водой и всё прочее возымеют благотворное действие? Как вы понимаете, рассудок к ней не вернулся. С того места, где я сейчас сижу, мне ее хорошо видно, — она сидит в зале в сорока шагах от меня. Поверьте, ничего романтического здесь нет. Она прелестно одета, ведет себя тихо, хороша собой. Но всё это исключительно стараниями старой няни.

Вы скажете: «Вот вам и интрига», но на самом деле всё до невероятности банально, если говорить обо мне. Я женился бы на Нэнси, если бы к ней вернулся рассудок и она смогла вникнуть в смысл процедуры бракосочетания в Англиканской церкви. Однако, похоже, рассудок к ней уже никогда не вернется и ей никогда не постичь многотрудный смысл обряда. А раз так, то, согласно законам страны, я не могу на ней жениться.

Так что по прошествии тринадцати лет я снова на исходных позициях. Я опять не в мужьях, а в прислужниках у красивой женщины, которой нет до меня дела. С Леонорой я больше не вижусь — пока я был в разъездах, она вышла замуж за Родни Бейхема и переехала к нему. Она недолюбливает меня, поскольку решила, что я не одобряю ее брак с господином Бейхемом. Ну что ж, я его действительно не одобряю. Возможно, во мне говорит ревность.

Конечно, я ревную. Похоже, я по-своему — в меньшем масштабе, так сказать, — повторяю путь Эдварда Эшбернама. Мне тоже хочется стать многоженцем, женившись на всех сразу: на Нэнси, Леоноре, Мейзи Мейден, Флоренс — да-да, даже на Флоренс. И тут я нисколько не отличаюсь от других мужчин, поверьте: разве что моя полигамия не так ярко выражена — я все-таки американец. При этом добропорядочнее человека не найти, уверяю вас! На моей совести нет ни одного грешка, в котором меня могла бы уличить даже самая строгая мать семейства или ревностный католический священник. В своих безотчетных желаниях я был лишь слабым отражением Эдварда Эшбернама. Ну что ж, теперь всему этому конец. Никто из нас не получил того, что хотел. Леоноре нужен был Эдвард, а достался ей Родни Бейхем — одно слово, овца вместо рысака. Флоренс мечтала о Брэншоу, а я его купил у Леоноры. Зачем? — не знаю. Мне хотелось одного: перестать ходить в сиделках. И что же? Я опять сиделка. Эдварду нужна была Нэнси, а получил ее я. Правда, умалишенную. Всё в этом абсурдном мире выходит с точностью до наоборот. Мы хотим чего-то, добиваемся и, в конце концов, остаемся с пустыми руками, — почему, спрашивается? Ведь у нас всего было в избытке, и тем не менее все мы остались с носом. Это выше моего разумения, — может, вам виднее?

Неужели нет на земле райского уголка, где под шепот оливковых деревьев ты можешь разлечься в свое удовольствие в тенистой прохладе, оставшись наедине с любимым человеком, делая, что душа пожелает? Неужели жизнь человеческая всегда такая, как наша, — жизнь так называемых «приличных» людей, — Эшбернамов, Дауэллов, Раффордов? Как есть сломанная жизнь, суетная, мука мученическая, рутина, прерываемая лишь визгом, помешательством, смертью, страданием? Кто же, черт побери, ответит?

Под занавес семейная трагедия Эшбернамов всё больше походила на идиотский спектакль. Ни та, ни другая женщина не отдавала отчета в своих намерениях. Один Эдвард держался абсолютно четкой позиции — жаль только, что большую часть времени он был пьян. Но, независимо от состояния, в котором он находился, пьяный ли, трезвый, он не отступал от того, чем руководствовался, — от приличий и семейной традиции. Нэнси Раффорд следует отправить в Индию, и она не должна больше слышать от него никаких любовных признаний. Значит, так тому и быть: Нэнси Раффорд отправили в Индию, и больше она ни словечка не услышала от Эдварда Эшбернама.

Так предписано общественной моралью, и она в целом соответствовала укладу дома Эшбернамов. Больше скажу: она доказала свою состоятельность для большинства членов общества. Работая медленно, но верно, правила и традиции, по-моему, обеспечивают воспроизводство людей нормального типа — а гордых, решительных, нестандартных стирают в порошок.

Человеком заурядным был и Эдвард, но он был слишком сентиментален и не понимал, что обществу сентименталисты не нужны. То же самое Нэнси: она замечательный человек, но «с приветом». А общество не нуждается в людях «с приветом», какими бы редкими личностями они ни были. Вот и получается, что Эдварда и Нэнси вывели из игры, а Леонора живет себе, как все нормальные люди, — вышла замуж за нормального послушного кролика. Кто же еще Родни Бейхем, как не кролик? По слухам, Леонора родит через три месяца.

А ярких этих личностей больше нет: те двое, чьи души были дороги мне больше всего на свете, — неотразимые, страстные, — погасли, как две звезды. Для них это, безусловно, к лучшему. Представьте, что сталось бы с Эдвардом, если бы Нэнси добилась своего и стала бы жить с ним? Что сталось бы с самой Нэнси? Ведь она умела быть жестокой — по-настоящему жестокой, когда ей хотелось заставить близких людей страдать. Да-да, ей доставляло удовольствие видеть, как страдает Эдвард. Уж, поверьте, она его помучила.

Господи, как же она его мучила! На пару с Леонорой они преследовали беднягу, живьем сдирая с него кожу, — почище любого хлыста. Клянусь, у него мозг разве что не кровоточил — вот как ему было плохо. Я так и вижу, как он стоит, обнаженный по пояс, ладони с растопыренными пальцами выставил вперед, словно защищаясь от невидимых ударов, и с него свисают клочья мяса. Ей-богу, не преувеличиваю — мне действительно за него больно. Получается, что Леонора и Нэнси сошлись, чтоб сотворить, во имя человечества, казнь над жертвой, оказавшейся у них в руках. Они словно вдвоем захватили индейца из племени апачей и крепко привязали его к столбу. Каким только пыткам они его не подвергали!

По ночам он слышал за стенкой их нескончаемые разговоры: он лежал, обезумев, весь в поту, пытаясь забыться с помощью вина, а голоса всё жужжали и жужжали не умолкая. А наутро к нему приходила Леонора и объявляла результаты ее с Нэнси переговоров. И так день за днем.

Точно судьи, они обсуждали, какой приговор следует вынести преступнику. Как стервятники, они кружили над распластавшимся в могильной яме телом.

Причем Леонора не больше виновата, чем девочка, — из них двоих она была просто более активной. Абсолютно нормальная женщина, как я уже сказал. То есть в нормальных условиях ее желания полностью совпадали с ожиданиями, которые питает общество относительно здоровых своих членов. Дети, приличия, устойчивое благосостояние — вот о чем мечтала Леонора. Она всеми фибрами души противилась пустой трате денег, — пределом же ее мечтаний было соблюдение приличий. Даже тот факт, что все без исключения признавали ее красивой, тоже доказывал ее абсолютную бесспорную «нормальность». Однако я вовсе не хочу сказать, что в той совершенно ненормальной обстановке она повела себя корректно. Мир вокруг сошел с ума, и она, точно заразившись всеобщим помешательством, сама стала как безумная — воплощенная фурия, злодейка. А чему удивляться? Кажется, нормальный, твердый, гладкий металл — сталь. Но стоит раскалить его в огне, как он краснеет, размягчается, теряет ковкость. Накалите его при еще более высокой температуре, и он расплавится, станет жидким. Примерно это же произошло с Леонорой. Она была создана для нормальной жизни, а нормальная жизнь — это когда Родни Бейхем тайно снимает в Портсмуте квартиру для любовницы, наезжая в Париж и Будапешт.

Судьбе же было угодно свести Леонору с Эдвардом и девочкой, и от такого соседства она попросту сломалась. Все чаще посещали ее небывалые, очень странные и некрасивые желания. В какой-то момент ей страшно захотелось отомстить. И она начала изводить Нэнси долгими ночными разговорами, а днем принималась за Эдварда. Впрочем, тот больше молчал. Только один раз он дал промашку и тем самым подписал себе приговор. И как это только так случилось? Видно, хватил в тот день лишку виски.

Она ведь все время приставала к нему с вопросом: чего он добивается? Чего хочет? Чего? И он всегда отбояривался: «Я тебе уже сказал». Имея в виду, что он уже раз объявил о своем намерении отправить Нэнси к отцу в Индию. Как только получит от него телеграмму, подтверждающую согласие принять дочь. Но один раз он дал промашку. Когда в сотый раз Леонора задала ему извечный вопрос, он ответил, что самое заветное его желание — это снова взять себя в руки и заняться своими привычными делами, — знать бы только, что разлученная с ним девочка, за пять тысяч миль от него, по-прежнему его любит! Больше ему ничего не нужно. Большего у Бога он не просит. Одно слово — сентименталист.

Стоило Леоноре это услышать, она поклялась, что не допустит, чтобы девочка уехала за пять тысяч миль и продолжала любить Эдварда. И вот что она придумала. Она продолжала твердить, что девочка должна принадлежать Эдварду, что сама она подаст на развод и добьется у Рима расторжения брака. Но при этом она считала своим долгом предупредить девочку о том, что за чудовище этот Эдвард. Она рассказала ей про Ла Дольчиквиту, миссис Бейзил, Мейзи Мейден — даже про Флоренс. Поделилась муками, которые она перенесла за долгие годы жизни с человеком, которого иначе как бешеным, суровым, тщеславным, невоздержанным, высокомерным и чудовищно блудливым не назовешь. Стоило Нэнси услышать о несчастьях, постигших тетю, — а в ее глазах Леонора опять превратилась в тетушку, — как, недолго думая, с жестокостью, свойственной молодости, и чувством солидарности, порой вспыхивающим между женщинами, девочка всё про себя решила. А тетя продолжала твердить: «Спаси Эдварда, спаси ему жизнь. Ему нужно только одно — немного твоего тепла. Потом ты ему наскучишь, как многие до тебя. Но сейчас ты должна спасти его».

И все это время несчастный прекрасно знал о том, что происходит в доме, — у близких людей, живущих вместе, поразительное чутье. Но он палец о палец не ударил, чтобы помочь себе, сказать хоть слово в свою защиту. Нет, — ему вполне хватало надежды на то, что девочка будет продолжать любить его и на расстоянии пяти тысяч миль, — при этом условии он останется достойным членом общества. Так вот, и с этой последней его надеждой они вдвоем решили покончить.

Я уже рассказывал, как однажды ночью Нэнси появилась в его спальне. Большей муки бедняга не испытал за всю свою жизнь. Он вдруг увидел ее в ногах своей постели — вокруг царил полумрак: картина эта навсегда врезалась ему в память. После он уже сказал мне, что на всем лежал какой-то мутный зеленоватый отсвет — возможно, столбики кровати, обрамлявшие ее фигуру, точно портретная рамка, отбрасывали зеленоватую тень. Она строго, не дрогнув, посмотрела ему прямо в глаза и сказала: «Я готова стать вашей — спасти вам жизнь».

Он ответил сдавленно: «Не надо, не надо, не надо».

Он и потом считал, что был прав, отказав ей. Он бы возненавидел себя, он не смог бы преступить запреты. И при этом терзался искушением преступить их, отдаться желанию — не физическому влечению, а желанию доказать свою правоту. Он был уверен, что стоит ей раз дать ему волю, и она уже никогда его не забудет. Он это знал.

А ей в это время вспоминались слова тети: ему хочется одного — чтобы она, Нэнси, любила его через расстояние в пять тысяч миль. Вот она возьми и скажи: «Я не смогу полюбить вас — я знаю, какой вы на самом деле. Я стану вашей, чтобы спасти вам жизнь. Но полюбить вас я не смогу».

Это было невероятно жестоко. Ведь она совершенно не понимала смысла этих слов — «стать вашей». Но тут уже Эдвард совсем оправился и заговорил обычным нормальным голосом, каким всегда разговаривал с прислугой или лошадью — хрипловато, сурово и властно:

«Глупости! Иди к себе. Возвращайся в свою комнату и ложись спать».

В общем, ничего у них не вышло — ни у той, ни у другой.

И тут на сцене появляюсь я.

6

С моим появлением в доме страсти немного улеглись — по крайней мере, на две недели между моим приездом и отъездом девочки. Это не значит, что кончились полуночные разговоры и что Леонора больше не отсылала меня с Нэнси из дому — якобы погулять, а сама тем временем устраивала Эдварду сцены. Теперь она знала, чего он хочет — услать девочку за тридевять земель и быть уверенным, что она и в этой дальней дали продолжает верно любить его, ну чем, скажите, не сентиментальный роман? Так вот, зная его заветное желание, Леонора дала себе слово во что бы то ни стало разбить его последнюю надежду. И она твердила на разные лады, что девочка его совсем не любит, — напротив, она его терпеть не может за жестокость, властность, пристрастие к спиртному. В глазах девочки он, Эдвард, — взвинчивала она саму себя, — вообще трижды или четырежды клятвопреступник. Он давал клятву ей, Леоноре, клялся миссис Бейзил, потом Мейзи Мейден, еще Флоренс… Но все эти нападки Эдвард оставлял без внимания.

Любила ли девочка Эдварда? Трудно сказать. Думаю, что к концу уже нет, хотя прежде, когда Леонора еще не принялась чернить его в ее глазах, она, безусловно, его любила. За что? За гражданское реноме, так сказать, — бравый солдат, спасал утопающих, рачительный хозяин, прекрасный спортсмен. Но все эти достоинства, видимо, отступили на задний план, стоило ей узнать о его супружеской неверности. Дело в том, что у женщин — как мне кажется — неукоснительно срабатывает инстинкт женской солидарности, когда речь заходит о взаимоотношениях с мужчинами. И это при том, что женщины, как правило, лишены чувства ответственности за свой край, свою страну или собственную карьеру, вообще за любые формы корпоративности. Точно так же женщине ничего не стоит, например, отбить у своей же товарки мужа или любовника. Только, по-моему, женщина на такое может решиться в том случае, если считает, что другая женщина дурно обращалась со своим мужем. И наоборот: если ей, не дай бог, покажется, что мужчина ведет себя с женой, как последняя скотина, — поверьте, она найдет возможность «поставить его на место», исключительно из чувства солидарности со страждущими сестрами. Разумеется, я вовсе не настаиваю на этих обобщениях. Верны они или нет — кто знает? Я всего лишь стареющий американец, и жизненный опыт у меня никакой. Сами смотрите — стоит ли согласиться с моими наблюдениями. Но насчет Нэнси Раффорд я знаю точно: она глубоко и нежно любила Эдварда Эшбернама.

Ну и что с того, что она задала ему перцу, узнав о его изменах и о том, что Леонора ни в грош не ставит его гражданские заслуги? Она обязана была в каком-то смысле задать Эдварду жару. Это и есть проявление женской солидарности, да и чувства самосохранения тоже, поскольку она не могла не понимать, что если Эдвард изменил Леоноре, миссис Бейзил и памяти двух других женщин, то он может изменить и ей. А уж в том, что касается полового инстинкта, толкающего женщину на особую жестокость по отношению к любимому мужчине, — будьте уверены, у Нэнси он был развит в достаточной степени. Так что не знаю, продолжала ли она на этом этапе любить Эдварда Эшбернама. Я даже не знаю, любила ли она его за минуту до того, как лишилась рассудка, узнав во время стоянки парохода в Адене, что он покончил с собой. Как знать — может, она переживала за Леонору не меньше, чем за Эдварда? А может, за них обоих? Не знаю. Ничего не знаю. Устал я.

Леонора судорожно цеплялась за спасительную выдумку о том, что Нэнси Эдварда не любит. Ей так хотелось поверить в эту ложь! Вера эта для нее была всё равно, что вера в бессмертие души. Она объясняла, что Нэнси никак не может любить Эдварда после того, как она, Леонора, во всех подробностях описала ей его жизненный путь и его нрав. Со своей стороны, Эдвард слепо верил в собственную неотразимость, за которую девочка будет по-прежнему любить его, под маской ненависти, что бы ни случилось. Он считал, она просто спасает лицо, делая вид, что его ненавидит, и вот очередной пример ее желания доказать, что она благонадежный член женского сообщества: эта ее жуткая телеграмма, посланная из Бриндизи. Так что не знаю. Решайте сами.

И вот еще что беспокоит меня в этой печальной истории. По мнению Леоноры, со стороны Эдварда было верхом эгоизма требовать от девочки самопожертвования — уехать за пять тысяч миль и по-прежнему любить его. По сути, считала она, Эдвард душил молодую жизнь. Он же объяснял всё по-другому: положим, он не мог жить без любви Нэнси и при этом не предпринимал ни малейших усилий поддержать ее чувство к нему, значит, никакой он не эгоист. Леонора моментально парировала, говоря, что это лишний раз доказывает, что он эгоист до мозга костей, пусть даже к его поступкам и нельзя придраться. Не знаю, кто из них двоих прав. Вам решать.

К поступкам Эдварда действительно придраться было нельзя: что правда, то правда. Они были чудовищно — я бы сказал, фатально — безукоризненны. Он сидел себе, ничего не делая, позволяя Леоноре перемывать ему косточки, честить его на все корки, проклинать. Он вел себя — простите — как дурак: что толку внушать девушке, что он хуже, чем есть на самом деле? А ведь он вел себя именно так. И при этом все трое ломали перед окружающими комедию, выставляя себя распрекрасными друзьями. Поверьте, за две недели, что мы провели вместе в чудесном старинном доме, меня ничто не насторожило. Даже оглядываясь назад, зная все, что случится потом, я не могу припомнить ни словечка, которым хоть один из них себя выдал бы. Вплоть до памятного обеда, за которым Леонора огласила телеграмму, — ни намека, ни взмаха ресниц, ни дрожащих рук. Сплошной приятный загородный пикник.

Леоноре очень здорово удавалось поддерживать это настроение полной безмятежности — я и спустя восемь дней после похорон Эдварда пребывал в неведении. Ведь как всё получилось: сразу после того обеда, за которым я узнал о готовящемся отъезде Нэнси в Индию, я сказал Леоноре, что у меня есть к ней разговор. Она тут же пригласила меня в маленькую гостиную, и я начал с того, что напомнил ей — опускаю подробности — о своем желании жениться на Нэнси и о ее предварительном благословении. Может, не стоит, сказал я, тратиться на билеты и вообще пускаться в такую даль, если Нэнси принимает мое предложение?

И тут же, прямо у меня на глазах, Леонора перевоплотилась в британскую матрону. Она заверила меня, что полностью поддерживает мое намерение жениться: лучшего мужа для Нэнси и желать нельзя. Вот только ей кажется, что перед таким серьезным шагом девочке надо набраться опыта, посмотреть мир. Да-да, так и сказала: «перед таким серьезным шагом». Нет, всё было разыграно как по нотам. На самом деле она была не против моего брака с Нэнси, но в мои планы входила покупка усадьбы Кершоу, что в миле от дороги на Фордингбридж, где я рассчитывал поселиться с девочкой. А вот это совершенно не устраивало Леонору. Чтобы до конца ее жизни девочку отделяли от Эдварда какие-нибудь полторы мили? — Не бывать этому! Ну так скажи, намекни хотя бы: «Женись, мол, только поклянись, что ноги ее здесь не будет, ты увезешь ее в Филадельфию или в какой-нибудь Тимбукту». Ведь я очень любил Нэнси, и Леонора это знала. А я, глупый, ей поверил. Оставил всё, как есть, согласившись отпустить Нэнси в Индию, — пусть девочка испытает свое чувство. Мне, человеку разумному, это условие казалось совершенно логичным. И я ответил, что через полгода — может, год — я сам отправлюсь за Нэнси в Индию. Вот и отправился, как видите, спустя год…

Откровенно говоря, я тогда осерчал на Леонору: почему не предупредила меня заранее об отъезде? И решил, что это одно из тех странных лукавых умолчаний, которыми порой грешат в миру римские католики. Возможно, она просто поостереглась говорить мне — не дай бог, сделаю скоропалительное предложение или позволю себе какую-нибудь выходку. Может, это и правильно? Может, правы римские католики, такие уклончивые, лукавые? Ведь материя, с которой они имеют дело, — душа человеческая, — такова и есть: уклончивая, изменчивая. Скажи мне заранее, что Нэнси скоро уезжает, и — кто знает? — возможно, я попытался бы ее соблазнить. А это вызвало бы новые осложнения. Могло ведь и так случиться, не правда ли?

На какие только ухищрения не пускаются приличные люди, стараясь сохранить видимость спокойствия и невозмутимости, — уму непостижимо! Позвать меня за тридевять земель для того, чтобы усадить на заднее сиденье двуколки в качестве провожатого Нэнси, которую Эдвард везет на станцию, чтоб посадить в поезд и отправить в Индию, — каково, а? Думаю, я им нужен был как свидетель того, с каким хладнокровием они выполняют свой долг. Вещи девочки были заблаговременно упакованы и отправлены отдельным багажом. На океанском пароходе было забронировано место в каюте. Всё было рассчитано с точностью до минуты. Заранее высчитан день, когда полковник Раффорд получит письмо Эдварда, и даже час, когда от него придет ответная телеграмма с приглашением Нэнси приехать к нему погостить. Всё это собственноручно подготовил Эдвард — со знанием дела и редкостным хладнокровием. Он даже продумал, как заставить полковника Раффорда ответить не письмом, а телеграммой: мол, жена полковника такого-то едет этим же рейсом, и можно попросить ее присмотреть за Нэнси. Потрясающая предусмотрительность! Хотя, по мне, в глазах Господа было бы честнее, если б они схватили большие столовые ножи и выкололи бы друг другу глаза, чтоб света белого не видеть. Но как можно? Ведь они «приличные люди».

Поговорив с Леонорой, я побрел в «оружейный» кабинет Эдварда. Наверное, я рассчитывал найти там девочку — я не знал точно, где она. Возможно, я продолжал надеяться, что сумею — вопреки Леоноре — сделать ей предложение. В отличие от Эшбернамов, я не принадлежу к славной когорте «приличных людей». Эдвард полулежал в кресле, курил сигару и минут пять ничего не говорил. За зелеными абажурами теплились свечи; в стеклянных витринах книжных стеллажей с ружьями и удочками дрожали отражения бутылочного цвета. Над каминной доской висела потемневшая от времени картина с изображением белого коня. Всё замерло — стояла могильная тишина. Вдруг Эдвард поднял глаза, посмотрел на меня прямо и говорит:

«Слушайте, старина. Поедемте завтра со мной и с Нэнси на станцию».

Я сразу согласился. Он удовлетворенно выслушал мой ответ, по-прежнему полулежа в низком кресле и глядя на дрожавшие в камине язычки пламени, а потом вдруг, без всякого перехода, тем же ровным голосом, не отрывая от огня глаз, сказал:

«Люблю Нэнси и не хочу без нее жить».

Бедный — он не собирался говорить о своих чувствах: слова вырвались сами собой. И все-таки выговориться ему было надо, а тут подвернулся я — чем хуже женщины или адвоката? Мы проговорили всю ночь.

Ну что ж, задуманное он довел до конца.

Выдалось ясное зимнее утро. С ночи подморозило. Ярко светило солнце, и теряющаяся вдали среди вереска и орляка дорога превратилась в жесткий наст. Я сел в двуколке сзади, Нэнси впереди, подле Эдварда. Тронулись. Они прикидывали, с какой скоростью идет жеребец; время от времени Эдвард показывал концом хлыста на рыжую точку на горизонте — там на опушке собралось семейство оленей. Вот у развилки с высокими деревьями, откуда начинается дорога на Фордингбридж, мы поравнялись со сворой гончих, и Эдвард притормозил, давая Нэнси попрощаться с егерем и подарить ему на память золотой. Ее еще тринадцатилетней девочкой брали на охоту с этими гончими.

Поезд опаздывал на пять минут, и эти двое дружно решили, что опоздание вызвано ярмаркой в Суинзоне или где-то в окрестностях — точно не помню, откуда шел поезд. За такими разговорами прошло пять минут. Подошел состав; Эдвард нашел Нэнси место в вагоне первого класса рядом с пожилой женщиной. Девочка вошла в вагон, Эдвард закрыл за ней дверь, потом она пожала мне руку через окно. Ни у того, ни у другого на лице не дрогнул ни один мускул. Вот стрелочник поднял руку с ярко-красным флажком, давая отправление: во всем блеклом эпизоде расставания это был единственный восклицательный знак. Нэнси была не в лучшей форме: меховая коричневая шапочка, надетая в дорогу, не очень шла к ее волосам. Она сказала Эдварду:

«Пока».

Он отозвался: «Пока».

Развернулся по-военному и, не оборачиваясь, пошел с платформы — большой, ссутулившийся, — тяжело чеканя шаг. Я бросился за ним. Сел рядом на козлы. В жизни не видал ужаснее спектакля.

И наступила вслед за тем в Брэншоу тишина — как благодать господня, что выше человеческого разумения. На лице у Леоноры появилась торжествующая улыбка — едва заметная, но от этого не менее довольная. Она, видно, давно уже поставила крест на возвращении мужа и поэтому обрадовалась даже малости — тому, что и девочка съехала, и страсть как рукой сняло. Однажды я услышал, как Эдвард еле слышно сказал — Леонора в эту минуту как раз выходила из зала:

«Ты победил, о бледный галилеянин».[79]

Как все сентиментальные люди, он частенько цитировал Суинберна.

Но в остальном он совершенно успокоился и даже бросил пить. О поездке на станцию не вспоминал — только один раз заметил:

«Странно всё это. Должен сказать вам, Дауэлл, я ничего не чувствую насчет девочки — как отрезало. Поэтому не беспокойтесь. Со мной всё хорошо». И потом еще раз, спустя продолжительное время, бросил уходя: «По-моему, это была буря в стакане воды». Он снова принялся управлять имением; взялся довести в суде оправдательный приговор дочери садовника, обвинявшейся в убийстве своего ребенка. На рыночной площади со всеми фермерами здоровался за руку. За короткое время успел дважды выступить на партийных заседаниях; два раза был на охоте. Леонора была в своем репертуаре: устроила ему жуткую сцену из-за выброшенных на ветер двухсот фунтов по оправдательному приговору. В общем, всё шло по-старому: девочки как будто не существовало. Тишь да гладь.

Ну что ж, вот мы и подошли к концу. И если посмотреть, конец счастливый: всё кончилось свадебным перезвоном колоколов и прочим. Злодеи — а Эдвард с девочкой, конечно, самые настоящие злодеи — наказаны: один покончил с собой, другая тронулась. А наша героиня — самая что ни на есть нормальная, добродетельная, чуточку лукавая — счастливо вышла замуж за самого что ни на есть нормального, добродетельного и чуть лукавого супруга. И скоро она станет матерью самого что ни на есть нормального, добродетельного и чуточку лукавого сына или дочки. Чем не счастливый конец?

Не люблю Леонору — теперь я это знаю точно. Конечно, во мне говорит ревность к Родни Бейхему. Но оттого ли я ревную, что сам хотел добиться Леоноры, или же не люблю ее за то, что ради нее принесли себя в жертву те двое, которых я по-настоящему любил, — Эдвард Эшбернам и Нэнси Раффорд, — этого я сказать не могу. Но это факт: ради того, чтоб ей поселиться в современном особняке, напичканном всеми удобствами, под началом респектабельного и бережливого хозяина, Эдвард и Нэнси должны были стать загробными тенями — по крайней мере, для меня.

Я представляю бедного Эдварда нагим, в кромешной тьме, жмущимся к холодным скалам Тартара или как его там, — в общем, одним из тех проклятых богами древнегреческих героев.

А Нэнси… Представьте, вчера за ланчем она вдруг выпалила:

«Воланы!»

И так три раза подряд. Держу пари, что могу прочитать ее мысли (если, разумеется, у нее в голове есть мысли). Леонора рассказывала мне, что как-то однажды бедняжка призналась ей, что ощущает себя воланом в руках двух сильных игроков — ее и Эдварда. Леонора, пояснила она, всё пытается послать ее Эдварду, а тот, молча и упорно, отбивает. Странным образом Эдвард считал, что две эти женщины его используют в качестве волана. Точнее, он говорил, что каждая из них отфутболивает его, как ядовито размалеванную посылку, за которую никто не удосужился заплатить почтовые расходы. Самое смешное, что и Леонора воображала, будто Эдвард и Нэнси играют ею, словно мячом, как им заблагорассудится. Хорошенькая получается картина. Поймите, я не проповедую ничего, что расходилось бы с общепринятой моралью. Я отнюдь не сторонник свободной любви — ни в этом, ни в каком другом случае. Без общества нам нельзя, а существовать общество может не иначе, как поддерживая одних своих членов — нормальных, добродетельных и чуть-чуть лукавых, и, наоборот, доводя до самоубийства и сумасшествия других — страстных, упрямых и честных. Впрочем, я и сам, по-моему, подпадаю под категорию страстных, упрямых и честных — пусть с меньшим основанием. Ведь не стану же я обманывать самого себя — да, я любил Эдварда Эшберама, и я по-прежнему люблю его, поскольку мы с ним — одно. Будь я, как он — бесстрашный, мужественный, с такими же физическими данными, — мне кажется, я бы успел в жизни столько же, сколько успел он. Он мне вместо старшего брата — знаете, как старшие братья берут младших с собой в походы и те с безопасного расстояния следят за их дерзкими вылазками в окрестные сады и огороды? Вот так и я. И потом, я такой же сентименталист, как и он…

Да, без общества нам нельзя, и пусть оно плодится и размножается аки кролики. А мы ему в этом будем споспешествовать. Хотя, с другой стороны, я не выношу общество — оно меня утомляет. Я как тот персонаж из анекдота: янки-миллионер, позволивший себе маленький каприз — купить родовое английское гнездо. Дни напролет я просиживаю в «оружейном» кабинете Эдварда. В доме полная тишина: меня никто не навещает, раз я сам ни к кому не езжу. Я никому не интересен, раз меня ничто не интересует. Минут через двадцать я пешочком отправлюсь в деревню забрать свою почту из Америки — пойду по собственной аллее, обсаженной дубами, вдоль лично мне принадлежащих кустиков богульника. По дороге со мной будут здороваться, приподнимая шляпы, мои арендаторы, деревенские мальчишки и торговцы. Так проходит жизнь. Я вернусь домой к обеду, сяду напротив Нэнси, к которой приставлена старая няня. Нэнси просидит весь обед, уставившись в одну точку фиалковыми глазами, напряженно сдвинув брови, — загадочный, молчаливый, донельзя вышколенный сфинкс, воспитанный по всем правилам светского тона. Пару раз за обедом она, правда, задумается, занеся над тарелкой нож и вилку, словно пытаясь что-то припомнить. Потом произнесет сакраментальную фразу о том, что верит в Господа Всемогущего или бросит одно слово — «воланы!». Мне удивительно видеть здоровый румянец у нее на щеках, гордую посадку головы, изящную линию белых рук — и знать, что всё это ровным счетом ничего не значит: картина, лишенная смысла. Да, горько всё это.

Зато с нами остается Леонора — она нас утешит. У нее настолько экономный муж, что к его стандартной фигуре подходит практически любая готовая одежда. Вот и весь предел мечтаний, а с ним и конец моему рассказу. Да, едва не запамятовал, — ребенок будет католиком.

Я вдруг подумал, что забыл рассказать, как погиб Эдвард. Помните, я говорил, что с отъездом Нэнси в доме воцарились тишь и благодать? Леонора тайком праздновала победу, а Эдвард объявил мне, что его влюбленность в девочку растаяла, как прошлогодний снег. Так вот, однажды стояли мы с ним вдвоем в конюшне, рассматривая новый настил: он пружинисто раскачивался на носках, проверяя прочность покрытия. Я еще отметил про себя, что он как-то оживился, говоря о том, что надо бы повысить численность местного хемпширского гарнизона до пристойного уровня. Против обыкновения, был трезв, спокоен и свеж. Безупречный пробор — волосок к волоску. Румянец во всю щеку, до самых век. Глаза голубые, слегка навыкате, — помню, он смотрел на меня открыто, не таясь. В лице полная невозмутимость, голос низкий, с хрипотцой. Наконец, убедившись в прочности настила и перестав раскачиваться, встал твердо и говорит:

«Нам нужно довести контингент до двух тысяч трехсот пятидесяти единиц».

Тут вошел конюх — вместо посыльного — и подал хозяину телеграмму. Эдвард, не прерывая разговора, взял ее, распечатал, пробежал глазами — и смолк. Наступила пауза. В полной тишине передал листок мне. По розовому полю размашисто шли каракули: «Благополучно прибыли Бриндизи чертовски весело Нэнси».

Ну что ж, как истинный англичанин, Эдвард умел держать удар. Но не забывайте, — он был до мозга костей сентименталист, и в голове у него была каша из обрывков романов и стихов. И вот он поднял глаза вверх, к стропилам, словно возвел очи долу, шепча что-то, — я не разобрал что. Вдруг вижу: двумя пальцами он выуживает из кармана жилета своей серой ворсистой «тройки» перочинный нож — маленький такой ножичек. Потом, спохватившись, бросает мне:

«Да, телеграмму можно отнести Леоноре». И глядит на меня в упор — дерзко, исподлобья, отчаянно-весело. Думаю, по моим глазам он понял, что мешать ему я не собираюсь. Да и как можно?

Меня вдруг обожгло: такие, как он, больше не нужны. В принципе. Пусть отныне сами о себе заботятся все эти несчастные арендаторы, общества охотников, алкоголики, спасенные и пропащие. Не важно, что их сотни и тысячи. Все равно нельзя допустить, чтоб этот несчастный и дальше маялся ради них.

Теперь он знал: я на его стороне. Колючки из глаз исчезли, и он посмотрел на меня с нежностью.

«Пока, старина, — сказал напоследок. — Знаете, пожалуй, отдохну немного».

Я замялся. Хотел было сказать: «Благослови вас Бог», — я ведь тоже изрядный сентименталист. Потом подумал: у англичан это не принято, и потрусил к Леоноре — с телеграммой. Она осталась довольна исходом.

Иллюстрации

Элси, Форд и его родственница в Германии, начало 1900-х

Элси Мартиндейл. Первая жена Форда

Элси и Кэтрин, Кристина и Форд

Форд в 1915 году

Стелла Боуэн, вторая жена Форда

Форд на лужайке возле своего коттеджа с любимой козой Пенни, 1921

Лондонский бонвиван 1900-х

Герберт Уэллс и Джозеф Конрад, 1900-е

Форд и Паунд, 1920-е

Форд и Джули на Кап Брюн, Прованс, 1930-е

Дженис (третья жена Форда) и Аллен Тейт, Кларксвилль, Теннесси, 1930-е

Форд на террасе виллы Поль, Прованс, 1930-е

Форд и Дженис, Фиттлеуорт, 1930

Церемония вручения Форду почетной докторской степени в американском колледже Оливет, штат Мичиган, 1938

Хемингуэй в Париже, начало 1920-х

Гертруда Стайн в своей парижской квартире

В студии Эзры Паунда. Эзра Паунд, Форд Мэдокс Форд, Джеймс Джойс (стоит), Джон Куинн

Примечания

1

Легко заметить, что речь рассказчика, «гражданина мира», изобилует французскими, немецкими, итальянскими выражениями и словечками. Это создает эффект присутствия: читатель проникается доверием к повествователю. Впрочем, доверять ему можно лишь с большими оговорками: перед нами искусное переплетение исторической реальности и игры воображения. Читатель то и дело попадает в ситуацию «проверки слуха». В рассказе встречаются описки и оговорки, якобы случайно (таков замысел Форда) слетевшие с пера нашего рассказчика (и, естественно, самым тщательным образом перепечатываемые из издания в издание). Некоторые из них указаны ниже. Латинские же цитаты — их в романе немало — подсказаны темой исторических судеб католиков и протестантов и влиянием их на жизнь современного человека.

Beati Immaculati. — Храни непорочных (лат.). Из католической литургии.

2

Подражание (фр.).

3

Демонстрация силы (фр.).

4

«Кубисты» — приверженцы кубизма (фр. cubisme, от cube — куб), модернистского течения в изобразительном искусстве первой четверти XX в., которое выдвинуло на первый план формальную задачу конструирования объемной формы на плоскости. Слово «кубисты» было употреблено в 1908–1909 гг. французским критиком Л. Воселем как насмешливое прозвище группы художников, изображавших предметный мир в виде комбинации геометрических тел или фигур. Термин «кубизм» вначале обозначал формальный эксперимент, предпринятый во Франции между 1907–1914 гг. небольшими группами художников под влиянием живописи Поля Сезанна (его посмертная выставка состоялась в Париже в 1907 г.), африканской скульптуры и искусства примитивов. В 1907 г. Пабло Пикассо написал необычную по остроэмоциональной гротескности картину «Авиньонские девушки» (Музей современного искусства, Нью-Йорк), в которой фигуры справа, деформированные, огрубленные, изображены без каких-либо элементов светотени и перспективы, как комбинация разложенных на плоскости объемов. В 1908 г. в Париже образовалась группа «Батолавуар» («Лодка-плотомойня»), куда входили П. Пикассо, Ж. Брак, испанец X. Грис, писатели Аполлинер, Г. Стайн и др. В этой группе сложились и последовательно были выражены основные принципы кубизма. Лондонская публика впервые увидела французскую кубистическую живопись на выставках в Графтон Гэлери в 1910 и 1911 гг.

Под «вортицистами» имеются в виду создатели «вортицизма» (от англ. vortex — вихрь, водоворот) — авангардистского течения в литературе и искусстве Англии, бурно развивавшегося в 1912–1915 гг. Поэты-вортицисты Уиндем Льюис, Эзра Паунд, Годье-Бржеска и художники С Р. Невисон, Эдвард Уэдсворт и скульптор Джейкоб Эпштейн выступали против сентиментальности искусства XIX в., творя новый век машин, экспрессии и движения в абстрактных геометрических вихреобразных формах. В 1914 г. У. Льюис начал издавать модернистский журнал «Бласт: Обзор великого английского водоворота», который был задуман как вызов безмятежному спокойствию соотечественников.

«Имажистами» (фр. image — образ) называли себя английские и американские поэты 1910-х гг., противники романтической традиции в искусстве, авторы программной антологии Deslmagistes (1914), выпущенной под редакцией Эзры Паунда: Ричард Олдингтон, Хильда Дулиттл, Ф. С. Флинт, Скипуит Кэннелл, Эми Лоуэлл, Уильям Карлос Уильямс, Джойс, Паунд, Форд М. Форд, Аллен Апуорд и Джон Корнос. Теоретиком современной алгебры стиха выступил Т. Э. Хьюм (1883–1917), поэт, эссеист и философ-самоучка

5

«The Thrush» поэтический журнал, непродолжительное время издававшийся в конце 1900-х гг.

6

Имеются в виду американские и английские поэты-модернисты Эзра Паунд (1885–1972), Т. С. Элиот (1888–1965), Уиндем Льюис (1882–1957) и Хильда Дулиттл (1886–1961), печатавшаяся под псевдонимом «X. Д.»

7

«Fort Соmmе la Mort» — поздний роман Ги де Мопассана, известный в русском переводе под названием «Сильна, как смерть» (1889).

8

Наухайм — европейский курорт недалеко от Франкфурта-на-Майне, на восточном склоне горной гряды Таунус.

9

Бордиера — курортный город в Италии.

10

Чеснат и Уолнат-стрит — улицы в Филадельфии; на Уолнат-стрит находится одно из старейших театральных зданий города.

11

Гамбург — курортное местечко в Таунус-Вальде, известное своими минеральными источниками.

12

Филд — старейший спортивный журнал, выходит в Великобритании с 1853 г.

13

Пэр Ведаль — провансальский трубадур (1180–1206).

14

Вассар — престижный женский колледж в Покипси, городе на северо-востоке штата Нью-Йорк, который в 1777 г., во время Войны за независимость, был столицей штата Нью-Йорк.

15

Уильям Молчун — принц Оранжский (1533–1584).

16

Густав Златоуст — вероятно, Густав I Ваза (1496–1560), Король Швеции (1523–1560).

17

Анри Фантен-Латур (Fantin Latour; 1836–1904) — французский художник, друг импрессионистов. В жанре натюрморта следовал канонам Шардена, а в портретной живописи придерживался строгого реализма. Испытал влияние Г. Курбе и Дж. М. Уистлера.

18

Бокэр — древний город на юго-востоке Франции, в Провансе. Расположен на берегу Роны, против Тараскона, с которым соединен несколькими мостами. Римляне называли его Угернумом. Современное название Бокэр пошло от средневекового Belli Quadrum (букв.: «прекрасный камень») — так жители назвали свой город в честь местной достопримечательности — крутого утеса, поросшего итальянскими соснами. На вершине утеса стоит замок Бокэр — родовое гнездо тулузских графов.

19

Флэтайрон (букв.: «утюг») — двадцатиэтажный небоскреб в Нью-Йорке на Пятой авеню. Он построен в 1902 г. и во время постройки считался самым высоким зданием в мире. Название «утюг» подчеркивает треугольную форму здания на плане.

20

Гамельн — город в Нижней Саксонии (Пруссии), в северо-центральной части Германии. Расположен вдоль реки Везер, к юго-западу от Ганновера. Возник в конце VIII в. н. э. вокруг монастыря Святого Бонифация.

21

Каркассонн — город в департаменте Од в 770 км к югу от Парижа, до сих пор сохранивший облик средневекового города и крепости.

22

Браунинговский вечер — чаепитие, на котором обсуждается творчество английского поэта Роберта Браунинга (1812–1889).

23

Франс Хальс (ок. 1580–1666) — знаменитый голландский мастер индивидуального и группового портрета; Филипс Воуверман (1619–1668) — голландский живописец, писавший ландшафты и жанровые сцены. Одаренный колорист, Воуверман склонен, однако, к поверхностной трактовке образа и шаблону. Сравнить полотно Хальса и картину Воувермана значит показать разницу между глубоко психологическим портретом и плоским, чисто внешним изображением.

24

Характеристика Уолтера Пейтера (1839–1894) как интеллектуала и философа подсказана его оксфордскими лекциями 1870-х гг., изданными в книге «Платон и платонизм» (1893), и его нашумевшими в свое время «Очерками по истории Ренессанса» (1873).

25

Уотербери — город на западе штата Коннектикут, в месте слияния рек Ногатан и Мэд. Иногда рассказчик путает местоположение Уотербери, помещая его в штате Иллинойс. Это пример «забывчивости» или «рассеянности» рассказчика, а на самом деле — проверка слуха читателя.

26

Имеется в виду портрет Сусанны Фоурмен (ок. 1625 г.), хорошо известный также под названием «Chapeau de Paille» («Соломенная шляпа»). Сусанна Фоурмен — родственница первой жены Питера Пауля Рубенса (1577–1640) и сестра его второй жены Елены Фоурмен.

27

Caledonian Defferred — шотландская страховая компания.

28

Ср. Евангелие от Матфея 8:28–32.

29

Бриндизи — порт на юго-востоке Италии, на побережье Адриатического моря.

30

Поло — игра восточного происхождения, чем-то напоминающая хоккей, где игроками на поле выступают наездники.

31

Начали (ит.)

32

Эдуард VII (1841–1910) — английский монарх, старший сын королевы Виктории и принца Альберта, унаследовавший трон в 1901 г. По традиции, его имя стало нарицательным для характеристики поколения 1900-х гг. — «эдвардианцев».

33

Речь о Вильгельме II (1859–1941), императоре Германии, которого, по словам рассказчика, великий князь Нассау-Шверин называет «лакомкой» (с фр.). Как известно, Германская империя была провозглашена 18 января 1871 г. в Версале. Первым императором стал прусский кайзер Вильгельм I (1797–1888).

34

Асклепий (от греч. Asklepios), или Эскулап — в греческой мифологии сын Аполлона и Корониды, бог врачевания, ученик кентавра Хирона, воскрешал мертвых, поэтому, по жалобе Плутона, убит молнией; с тех пор почитаем как бог. Изображается бородатым и с палкой, обвитою змеею. Знаменитые статуи Асклепия находятся во Флоренции, Париже, Риме, Берлине.

35

Бедекер — один из стандартных путеводителей, изданных немецкой фирмой Карла Бедекера (1801–1855).

36

Река Лан, протяженностью 245 км, — правобережный приток Рейна в западной части Германии.

37

Людвиг Храбрый — Дауэлл имеет в виду Филипа Великодушного, ландграфа Гессенского (1504–1567). Он защищал немецких протестантов и в 1529 г. созвал съезд в Марбурге. Позднее он уговорил Лютера разрешить ему двоеженство. Сын и внук Филипа носили имя Людвиг.

38

Арминиане последователи учения Якова Арминиуса (1560–1609), голландского теолога-протестанта, оспаривавшего учение Кальвина, в частности, взгляды Кальвина на предопределение; эрастиане — последователи Эрастуса, или Томаса Либера (1524–1583), гейдельбергского врача XVI в., утверждавшего подчиненность Церкви по отношению к светской власти.

39

Леопольд фон Ранке (1795–1886) — ведущий немецкий историк XIX в., чей научный метод оказал существенное влияние на всю западную историографию; Джон Эддингтон Саймондс (1840–1893) — английский эссеист, поэт и биограф, известный своими работами по истории итальянского Ренессанса; Джон Лэтроп Мотли (1814–1877) — американский дипломат и историк-любитель, прославившийся своей книгой о восстании голландцев против испанского правления в XVI в.; Мартин Лютер (1483–1546) — немецкий священник и ученый, чей пересмотр некоторых догматов Церкви лег в основу идей Реформации и протестантства.

40

Вольные города — Бремен, Гамбург и Любек, которые в Германской империи имели статус независимых государств.

41

Читрал — северный район Пакистана, граничащий с афганской провинцией Бадахшан; в конце XIX —? нач. XX в., т. е. во время описываемых в романе событий, Читрал был частью Британской Индии.

42

Антиб — курортный город на Лазурном берегу (Франция).

43

Речь о событиях франко-прусской войны 1870–1871 гг. Военным комендантом Парижа в те дни был генерал Луи Жюль Трошу (1815–1896). После поражения французской армии в битве при Седане в сентябре 1870 г. генерал — опытный военачальник, участник Крымской кампании — составил план национальной обороны столицы. План, однако, провалился, и в январе 1871 г., после капитуляции Парижа, генерал ушел в отставку.

44

Блудница в Алом Плаще — аллегория папского Рима, мирского, суетного духа (Откровение Иоанна, XVII).

45

Неортодоксы, община неортодоксов. — Наряду с официальной Англиканской церковью, в Англии существует т. н. «Свободная Церковь», объединяющая различные общины (квакеров, нонконг-регационалистов, методистов и т. д.). Их объединяет нежелание регламентировать обряд, подчиняться институту церкви. Английские неортодоксы, или нонконформисты, — как правило, протестанты; это своеобразные раскольники по отношению к ортодоксальной Англиканской церкви.

46

«Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua lucent eis. In memoria aeterna erit» — «Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет пусть светит им» (лат.); начало католической заупокойной молитвы.

47

В ряде современных названий на Манхэттене сохранилось имя Питера Стайвесанта (1610–1672), служащего голландской Вест-Индской компании. С 1647 г. он был генеральным директором колонии Новые Нидерланды (ныне Нью-Йорк).

48

Риалто — знаменитый мост в Венеции.

49

Замок Бэлморал (букв. перевод с гэльского «великолепные палаты») — личные владения английской королевской семьи на северо-востоке Шотландии, в Абердине, приобретенные в начале XIX в. в собственность принца Альберта и затем подаренные им королеве Виктории.

50

Генерал Брэддок. — Речь об одном из эпизодов войны Британии против Франции в Северной Америке в 1750-е гг. В феврале 1755 г. главнокомандующим британских войск был назначен генерал-майор Британской армии Эдвард Брэддок (1695–1755). В июле 1755 г., укрепив свой полк силами местной милиции (его добровольным адъютантом стал Джордж Вашингтон), Брэддок решил атаковать форт Дугесн (штат Пенсильвания). 9 июля 1755 г. его колонна благополучно переправилась через реку Мононгахела, но неожиданно угодила в засаду французских солдат и индейцев. Брэддок был смертельно ранен и умер 13 июля 1755 г.

51

Чинквеченто — итальянское искусство Возрождения XVI в.

52

D. S. О. — орден за выслугу лет.

53

V.C. — Крест королевы Виктории.

54

Лоэнгрин и шевалье Баярд — Нэнси уподобляет Эдварда двум самым романтичным и мужественным рыцарям в истории европейской культуры: легендарному Лоэнгрину, рыцарю Лебедя, и французскому солдату, «рыцарю без страха и упрека» Пьеру Баярду (1473–1524).

55

Сид. — В отличие от Нэнси, Леонора подчеркивает в муже гражданское начало, сравнивая Эдварда с Сидам, героем национального испанского эпоса «Песнь о Сиде».

56

Как нельзя лучше (фр.).

57

Слушаюсь, наша светлость (нем.).

58

Марш Ракоши — Марш Ференца Листа (1811–1886).

59

День Corpus Christi — Католический праздник Святого причастия, празднуется в первый четверг после Святой Троицы, ведет начало с XIII в.

60

В своих знаменитых «Хрониках» Жан Фруассар (1333? — 1400), французский придворный летописец и поэт, отразил события 1327–1400 гг., главным образом Столетней войны. В поэзии известен авантюрным романом в стихах «Мелиодор».

61

Лордз — спортивная площадка для игры в крикет в северной части Лондона, в Сент-Джон-Вуд, названная по имени мастера крикета Томаса Лорда (1755–1932).

62

Красивые глаза (фр.).

63

Сладостный сон (ит.).

64

Ну же, мой друг (фр.).

65

Eau de Mélisse — мелиссовая вода. Этот целебный ликер изготавливается по старинному монастырскому рецепту.

66

Маленькие радости (фр.).

67

Выпускают из рук (фр.).

68

Ad majorem Dei gloriam — К священной славе Божьей (лат.). Девиз ордена иезуитов, основанного в 1537 г. Игнатием Лойолой; часто употребляется в парафразах для прославления, во славу, во имя торжества кого-то.

69

Мебель в английском стиле чиппендэйл названа по имени знаменитого краснодеревщика XVIII в. Томаса Чиппендэйла (1718–1799), основателя одноименной фирмы. В XIX в. дело отца продолжил его старший сын Томас Чиппендэйл (ок. 1749–1822).

70

Речь о портрете кисти Джона Зоффани (1734–1610), портретиста англо-германского происхождения. Зоффани осел в Англии в 1761 г. Среди наиболее известных его работ «Королева Шарлотта и два старших ее сына» (1766), «Члены Королевской Академии» (1772) и др. Портреты Дж. Зоффани хранятся в Национальной портретной галерее в Лондоне, в музеях Эдинбурга, Глазго, Бирмингема и Оксфорда.

71

Речь о портретах кисти Федериго Зуккеро (1543–1609), итальянского художника-маньериста, младшего брата Таддео Зуккеро (1529–1566), мастера фресковой живописи. После смерти Тициана в 1576 г. многие полагали, что Федериго Зуккеро — самая большая знаменитость в европейской живописи. В 1593 г. он стал первым президентом академии Св. Луки в Риме. Его английские связи объясняются тем, что он побывал там в 1575 г. и выполнил портреты королевы Елизаветы и графа Лестера.

72

По старинному английскому обычаю, в том нет греха, если молодой человек поцелует девушку под веткой можжевельника, которой под Рождество украшают входную дверь.

73

Принцесса Бадрульбадур — героиня восточных сказок об Аладдине, дочь императора.

74

Нэнси наигрывает мелодию на стихи «К иве» Роберта Геррика (1591–1674), «величайшего английского песенника всех времен», по словам Э. Суинберна. Изысканные, отточенные стихи Геррика отличает безошибочный музыкальный слух, а незаемное лирическое чувство и барочный взгляд на мир придают его стихам о любви, жизни и смерти страстность и глубину. Трудно найти более точную параллель к настроению Нэнси, особенно если вспомнить, что Геррик был женат на Томасин Парсонс, женщине, моложе его на 27 лет.

75

В Священном Писании упомянуты две женщины по имени Дебора (Девора). Одна из них — «кормилица Ревеккина» (Бытие 35:8). Другая — знаменитая пророчица и «судья» Израиля Дебора (Девора), которая вместе с Вараком, сыном Авиноамова, спасла Израиль от Ханаанского угнетения (Книга Судей 4:5).

76

Господи, теперь отпусти (лат).

77

Кро — безводная равнина в 25 км к юго-востоку от Арля, высохшее устье реки Дюране.

78

Верую в Господа единого и всемогущего (лат.).

Повторяя слова «Аапостольской веры», Нэнси пропускает слово «Patrem» (Отец) после слова «Господь».

79

Эдвард Эшбернам вспоминает «Гимн Прозерпине» английского поэта Элджернона Суинберна (1837–1909), чья ранняя стилистика близка прерафаэлитам (Данте Габриэлю Россетти, Кристине Россетти, Уильяму Моррису), а зрелые произведения по пестроте жанровых форм, виртуозному владению просодией и центонности стиха сродни поздневикторианской культуре, достигшей к 1890-м гг. эстетической насыщенности и завершенности.

Content

Форд Мэдокс Форд
Солдат всегда солдат
Хроника страсти

Маэстро Форд

Вместо посвящения

Часть первая

1

2

3

4

5

6

Часть вторая

1

2

Часть третья

1

2

3

4

5

Часть четвертая

1

2

3

4

5

6

Иллюстрации

Примечания