Виктор Доценко,

Фёдор Бутырский

Бешеный против Лютого

Король Крыс

От авторов

Уважаемые друзья!

Читая остросюжетные книги, вы хоть раз, наверное, задавались вопросом: «а что, если?..»

Что если два гениальных сыщика — Шерлок Холмс и комиссар Мегрэ — оказались бы вдруг противниками? Кто вышел бы победителем в смертельной схватке — храбрый рыцарь Айвенго или благородный мушкетер Д’Артаньян? А сумел бы штандартенфюрер фон Штирлиц так ловко уходить из хитроумных ловушек, будь на месте коварного Мюллера майор Пронин?

В этом первом романе–боевике нового сериала, который мы предлагаем на ваш суд, как раз и реализован сценарий жесткого противостояния двух главных героев разных книг — Савелия Говоркова, по прозвищу Бешеный, и Максима Нечаева, известного под оперативным псевдонимом Лютый.

Савелий Говорков вряд ли нуждается в представлении. Выпущено уже десять романов сериала о нем (на подходе одиннадцатый — «Война Бешеного»), по первым сняты фильмы: «По прозвищу Зверь» и «Тридцатого уничтожить». Честный, открытый, благородный и чуточку наивный — таким знают Бешеного миллионы читателей.

Со вторым героем — Максимом Нечаевым — поклонники детективно–приключенческого жанра познакомились сравнительно недавно. Однако многочисленные отклики читателей на романы «Бригада Лютого», «Прокурор для Лютого» и «Подземная война Лютого» убедили автора, что он на верном пути. Как и Савелий Говорков, Максим Нечаев — непримиримый враг криминального беспредела, подобно Бешеному, Лютый благороден в помыслах и неустрашим в поступках.

Однако при всех своих замечательных качествах Савелий и Максим — совершенно разные люди. У каждого свой, далеко непростой характер, неодинаковые пристрастия, вкусы, порой противоположные взгляды, наконец, собственная история жизни.

И вот, по воле судьбы, наши достойные друг друга герои — убежденные борцы за торжество справедливости — становятся ярыми противниками на российском криминальном поле боя. Как сложится их противостояние, кто одержит верх в поединке, в котором ставка — жизнь? Не будем здесь раскрывать карты, читайте, надеемся, не разочаруетесь.

Хотим предупредить тех, кто знаком с главными героями по книгам о них, что в нашем новом сериале возможны какие‑то неизвестные прежде факты их жизни, так как и действуют они в новых обстоятельствах, существуют в другом литературном пространстве.

Виктор Доценко, Федор Бутырский

Пролог

Ну чо, щас старшому на «ручник» звякну, и двинем…

Рядом с тяжелым неповоротливым джипом «Ниссан–Пэтрол» стояли четверо: две кожаные куртки, зеленый кашемировый пиджак и строгий деловой костюм. Предложение позвонить на сотовый последовало от делового костюма. Сплюнув под ноги, он извлек из кармана телефон и, набрав номер, произнес:

Это я… Ага, уже на месте… Да?.. Чего?.. Мгм, ясненько! Как скажешь, не кошмарить — так не кошмарить. Культурно так перетрем — и весь базар… Ага… Давай, и тебе того же.

Спрятав телефон в карман, мужчина выразительно кивнул спутникам:

Старшой говорит, чтоб культурненько было. Нам велено не наезжать, а только прощупать… Пока только прощупать. А пробивка — она и в Африке пробивка.

Припарковав машину, четверка двинулась к высокому ультрасовременному зданию из стекла и бетона — коричневые стеклопакеты весело блестели под весенним солнцем. На позолоченной табличке у входной двери значилось: АВИА- МАРКЕТИНВЕСТБАНК.

«Деловой костюм», метнув короткий оценивающий взгляд на видеокамеры наружного наблюдения рядом с табличкой, изобразил на липе выражение сдержанной доброжелательности и с силой вдавил кнопку переговорного устройства. Видеокамера медленно повернулась на консоли, в радужно–черном глазке объектива отразились лица визитеров, и из динамика переговорного устройства донесся металлический голос:

Вы к кому?

Сергей Анатольевич у себя? — официально вежливо осведомился звонивший.

Кто его спрашивает?

Гаврила Коньковский. Ваш шеф уже в курсах. Ждет.

Визитеров пропустили сразу же: видимо, в офисе их действительно ожидали.

Ярко освещенные коридоры, мягкие бобрики ковровых дорожек, бесшумный скоростной лифт, еще один коридор — и дорогая, баксов за пятьсот, табличка на дверях мореного дуба гласила:

ИЛЬИНСКИЙ СЕРГЕЙ АНАТОЛЬЕВИЧ — УПРАВЛЯЮЩИЙ АВИАМАРКЕТИНВЕСТ- БАНКА.

«Кашемировый пиджак», не постучавшись, округлым плечом нажал на дверь, и они вошли в приемную.

Вы к кому, молодые люди? — Длинноногая секретарша с внешностью фотомодели, отложив косметический наборчик, дежурно улыбнулась вошедшим.

Да к нему, — ответил «деловой костюм», на этот раз куда более развязно.

Простите, как о вас доложить? — Рука с наманикюренными ногтями привычно потянулась к телефонной трубке.

А на хрена докладывать? Мы еще вчера ему стрелку кинули, — небрежно бросил «деловой костюм», однако, поймав недоуменный взгляд секретутки, снизошел до объяснения: — Да коньковские мы, коньковские.

Спустя минуту странные посетители Авиамаркетинвестбанка сидели за столом управляющего — плотного моложавого мужчины с короткой стрижкой и несоразмерно большой, круглой, как бильярдный шар, головой. Несмотря на очевидную значимость собственной должности в банке, управляющий старался не встречаться с посетителями взглядом — в его глазах сквозила затравленность насмерть перепуганного животного.

Коньковские начали первыми. Говорил в основном «деловой костюм», «кашемировый пиджак», то и дело поправляя на бычьей шее массивную цепь червонного золота, нехорошо и многозначительно щурился, а двое в кожаных куртках, сунув руки в карманы, бесцеремонно разглядывали висевший на стене цветной портрет толстой голой бабы — подлинник Рубенса.

Сергей Анатольевич, — «деловой костюм» вытянул под столом ноги, — вы тут недавно со своим банком нарисовались, и так уж вышло, что па нашей территории…

Управляющий вздохнул облегченно: человек, несомненно, опытный, он понял, что это не бандитский наезд, а всего лишь знакомство.

Да, Авиамаркетинвестбанк появился в столице сравнительно недавно и вскоре, как и следовало ожидать, попал в поле зрения криминалитета. Такое теперь в России время: куда ни плюнь — попадешь или в крутого, или в бригадного, или в подрядного, или в приблатненного, или, что того хуже, замусоренного.

Дикий капитализм по–русски означает тотальный, всеобъемлющий беспредел. Беспредельничают менты, беспредельничает так называемая братва, а Лубянка давно уже подмяла под себя до четверти московских финансовых структур. В России недостаточно быть умным, удачливым и богатым. Надо иметь еще или «крышу» в лице отмороженных бандитов, или подкармливать милицию — иначе ничего не добьешься. Или налогами задавят, или аудиторов натравят, или за решетку кинут, или, что совсем хреново, покрошат в собственной машине из АКСов купленные киллерюги.

Вновь организованный банк, разумеется, свое прикрытие уже имел: небольшую, но очень мобильную преступную группировку, известную в Москве как очаковская.

…И потому нам просто хочется узнать: за вами кто‑нибудь есть? — завершил «деловой костюм», придавив собеседника тяжелым взглядом.

Управляющий сглотнул некстати набежавшую слюну — острый кадык заходил над узлом трехсотдолларового галстука.

Вы хотите выяснить, кому платим?

Вот–вот, — вставил «кашемировый пиджак». — Кому отстегиваете за крышу?

Деньги за охранные услуги мы перечисляем фирме «Арнольд», это в Очаково. — При воспоминании об очаковских хозяин кабинета невольно поморщился: эти ублюдки всегда относились к нему с показным пренебрежением, называя за глаза не иначе как «коммерсюга жирный».

Понятненько, — ощерился «деловой костюм». — И как — нормальненько у вас с ними все получается? Никаких непоняток?

В смысле? — насторожился управляющий.

Ну, проблемы там какие‑нибудь. — «Деловой костюм» вяло пошевелил пальцами.

Проблемы, конечно, были, и немалые. С первых же недель своей «деятельности» очаковские повели себя нагло: заставили подшефный банк перевести несколько десятков тысяч долларов своему бизнесмену, а когда банкир выяснил, что кредит невозвратный, и попытался протестовать, поставили его на «понятия» и потребовали неустойку в пять штук баксов «за неуважительное отношение к братве».

Но не рассказывать же об этом бандитам, тем более что они пришли только для того, чтобы прощупать!

Нет проблем, — ответил управляющий, скривившись, словно от зубной боли.

Вот и хорошо, — неожиданно улыбнулся «деловой костюм» и, пружинисто поднявшись из‑за стола, протянул руку на прощание: — Ну что, Сергей Анатольевич, извините за беспокойство, успехов и процветания вам и вашему банку. Всего наилучшего!

Минут через пять «четверка» сидела в просторном салоне джипа. Рыжее мартовское солнце сильно припекало, слепило глаза, но непроницаемо–черные тонированные стекла бандитской машины не пропускали лучи в салон, отбрасывая их озорными солнечными зайчиками во влажный весенний воздух.

Ну чо, пацаны, скажете? — Неторопливо закурив, сидевший за рулем «деловой костюм» обвел троицу пристальным взглядом.

А чо говорить, Гаврила? — скривился «кашемировый пиджак». — Очаковские, бля, наших бизнесменов конкретно кидают, а мы с ихними за ручку, как с нормальными…

И чего теперь? — Тот, кого «кашемировый пиджак» назвал Гаврилой, стряхнул в окно сигаретный пепел.

Да и так видно, что этого банкира на «кабанчика» растят. — Под «кабанчиком» бандиты обычно подразумевают бизнесмена, которому сперва дают спокойно работать, а затем рвут на части. — Ну, еще год, от силы полтора, и раздербанят этот Авиамаркетинвестбанк. Тьфу, бля, язык сломать можно!

Так чего, Буба, щас дербануть предлагаешь?

А то! Тут весь вопрос в том, кто первый дербанет — мы или очаковские. Или еще кто‑нибудь себе эту тему найдет.

Переговоры были недолгими, но результативными. Вот уже несколько недель две организованные преступные группировки стояли на грани открытой войны: недавно очаковские внаглую наехали на подконтрольные коньковским фирмы.

«Мы — пацаны, а то — барыги, мы их раздербанили, а лавье по–честному слили на общак, — ответили очаковские на стрелке, назначенной им возмущенными коньковскими. — Что взято, то свято…»

Коньковские справедливо сочли такой ход откровенным беспределом и ответили пробивкой «чужого» банка.

Короче, пацаны, решено: кидаем им за окружной дорогой стрелу, приезжаем и валим всех на хер, — заявил напоследок Гаврила. — А после…

Силовое решение, по бандитской логике, не было лишено оснований. После недавних отстрелов нескольких лидеров конкурирующей группировки и повальных арестов низовых исполнителей, так называемых «быков», очаковские переживали не лучшие времена. В результате массового завала среди последних неминуемо начался бы полный раздрыг: гибель пацанов, как правило, усиливает внутренние раздоры в любой бригаде. И если коньковские победили, и это самое главное, многие солидные фирмы, в том числе и этот банк, автоматически перешли бы под их контроль.

Игра стоила риска, и Гаврила настаивал на войне.

— Короче, так и скажем старшому: пробили, мол, выяснили, кто за этим банком стоит, есть смысл кинуть стрелу и завалить очаковских на хрен. — Гаврила завел двигатель, и джип, выкатив с места парковки, медленно двинулся по неширокой московской улочке.

Стрелка, или деловая встреча, в жизни российского бандита явление такое же обычное, как и перечисление «дани» подшефным бизнесменом или снятие свидетельских показаний милицейским следователем. Стрелка может назначаться по любому важному или не очень важному поводу. Стрелу кидают, чтобы разрешить некую проблему, возникшую между группировками, выяснить, не мухлюет ли тот или иной бизнесмен, кандидат на раздербан, то есть на отбор всех его средств. На стрелке решаются вопросы войны и мира, совместного наезда на фирмы и банки, раздела и передела сфер влияния, заключаются и разрываются временные союзы.

Подобные встречи все чаще и чаще заканчиваются тотальным взаимоистреблением договаривающихся сторон.

А потому, отправляясь на встречу с представителями другой бригады, можно ожидать чего угодно: от приятных известий и дружеских бесед до пули в живот.

Стрелки очаковским назначили сразу же после пробивки нового банка: по мнению коньковских, лучшим местом для нее была пустынная местность за кольцевой автодорогой, неподалеку от Можайского шоссе. Шиферные крыши сельских домиков слева от дороги, глубокие торфяные карьеры, заполненные зеленой застоявшейся водой, справа, ковш заржавленного экскаватора, похожего на доисторическое чудовище, редкие придорожные заросли, лужи в разъезженных колеях, ртутно блестящие под пасмурным небом, — все это навевало уныние и тоску. Зато тут, всего лишь в нескольких десятках километров от столицы, стояла тишина и можно было не опасаться свидетелей.

Солнце уже клонилось к закату, когда на обочине неширокой асфальтовой дороги остановилось несколько навороченных тачек: серебристый «бьюик», темно–синий «мерс» и неброский серый «пежо». Следом за кавалькадой дорогих машин тормознул белый «рафик» с кроваво- красной надписью по всему борту: «Скорая медицинская помощь». Это были машины очаковских. Дверца «мерса» открылась, и из‑за руля вылез невысокий мужчина с болезненно–бледным лицом, видимо «бригадир», о чем свидетельствовала золотая цепь на его шее. Осмотревшись по сторонам, он подошел к «рафику» и открыл заднюю дверцу. В этой карете «скорой помощи» приехали не врачи да санитары в белых халатах, а крепко сбитые молодые парни в камуфляже, вооруженные короткоствольными «Калашниковыми» и помповыми ружьями.

Так, пацаны, — бросил бригадир, поднимаясь в салон, — базарить, как положено, буду я. Верняк, коньковские сперва права начнут качать, возникать, а потом, глядишь, и стволы достанут. Так что откатите на километр, стойте и слушайте — в случае чего мы вас по рации вызовем.

На то мы и «скорая помощь», — ухмыльнулся один из бандитов.

Закрыв дверцу микроавтобуса, «бледный» двинулся к «бьюику» и, наклонившись к водительскому месту, еще раз проинструктировал сидевших в машине. Затем подошел к «пежо».

Порядок? — спросил он.

Нормалек, — послышалось из салона.

Ничего, не бздимо, прорвемся, — успокоил бригадир своих «быков» и, закурив на ходу, направился к «мерседесу». Уселся за руль, извлек из‑под сиденья новомодный спецназовский израильский «узи», по–хозяйски взвесил в руке и, сняв с предохранителя, сунул стволом вниз в спортивную сумку, стоявшую на соседнем сиденье. Затем осторожно приподнял правую ногу и, подвернув широкую штанину, еще раз проверил свой «Макаров», скотчем прикрепленный к ноге.

По неписаному кодексу чести, пресловутым «понятиям», на стрелку категорически запрещается брать стволы и записывающие устройства.

Записывать пацанов независимо от их ранга в криминальной иерархии — значит проявлять к ним неуважение. Кроме того, любая запись может попасть в руки МУРа, РУОПа или, что похуже, 6–го отдела ФСБ. Оружие — последний аргумент в беседе, и уж если на стрелке оказываются стволы, мирный поначалу разговор чаще всего завершается завалом.

Честь честью, понятия понятиями, но оба правила постоянно и повсеместно нарушаются от Москвы до самых до окраин: научно–технический прогресс дает возможность тайком записывать разговоры, находясь даже в нескольких километрах от места события, да и стволы, состоящие на вооружении организованных преступных группировок, пригодны не только для стрельбы в тирах.

Уже давно никого не удивляет, когда беседа между бандитами из конкурирующих группировок переходит в стрельбу.

Бригадир очаковских посмотрел на часы — было семнадцать тридцать восемь. Коньковские запаздывали: они должны были появиться ровно в половине шестого вечера. Не появись конкуренты вовсе, это значило бы, что они признали себя проигравшими. Но ведь кинули стрелу они, да и разговор предстоял нешуточный. Стало быть, мысля здраво, конкуренты не могли не подъехать, и старшой, покосившись на спортивную сумку, из которой торчала рукоять пистолета–пулемета, в который уже раз принялся прокручивать в голове предстоящую беседу.

Все произошло именно так, как и предвидел хозяин синего «мерседеса». Коньковские появились на трех машинах — одинаковых светло–бежевых «девятках». Невысокий жилистый мужчина в деловом костюме, выйдя из салона головной, сразу же направился к «мерсу». Он выглядел подчеркнуто доброжелательным, да и первые слова его свидетельствовали о миролюбии.

Привет тебе, братуха. — Щурясь против солнца, один бандит протянул руку другому: при появлении коллеги тот вышел из машины. — Ты тут старший?

Ну, я, — бросил очаковский, изучающе и не очень дружелюбно глядя на подошедшего.

А как твое погоняло?

Хиля, — наклонил голову тот, отвечая коротким, волевым пожатием. — Слыхал когда‑нибудь?

Приходилось, приходилось. А меня Гаврилой зовут. Не знаешь про меня?

И мне приходилось о тебе слышать, братишка. — Выражение лица Хили в одночасье сделалось очень серьезным. — Ты у нашего лоха позавчера в офисе был. В Авиамаркетинвестбанке. Было такое?

Упоминание о банке, который недавно пробивался коньковскими, прозвучало не случайно — это был ключевой момент, завязка беседы. Хиля давал понять, что ему уже известно о визите конкурентов к подшефному бизнесмену и что речь пойдет о сферах влияния. Бригадир очаковских слегка улыбался с видом человека, уверенного в собственном превосходстве.

Оба бандита отошли на несколько десятков метров от «мерседеса». Со стороны казалось, что это дружески беседуют не видевшие друг друга несколько месяцев старые приятели.

Но это только так казалось.

Бандиты из конкурирующих группировок, сидевшие в машинах, не сводили со своих старших глаз. Те стояли лицом друг к другу, энергично жестикулируя: видимо, разговор становился все более и более серьезным. Неожиданно в самый, казалось, неподходящий момент Хиля наклонился, чтобы завязать шнурок на ботинке, и собеседник не придал этому значения.

А зря.

Внезапно очаковский пружинисто выпрямился и быстро шагнул в сторону — в его руке тускло блеснул вороненый пистолет. На пустынном шоссе гулко прозвучал выстрел, и Гаврила навзничь свалился на грязный асфальт.

Это стало сигналом к взаимному истреблению. Первыми открыли автоматный огонь из серебристого «бьюика», и лобовое стекло головной «девятки» мелким дождем осыпалось внутрь салона. Но из второй машины коньковских по «бьюику» сразу же шуганули из нескольких помповых ружей, и спустя мгновение обманчивая подмосковная тишина наполнилась звуками автоматных очередей и одиночных выстрелов.

Противники явно не жалели патронов. Треск «Калашниковых» и уханье винчестеров заглушали звон разбиваемых автомобильных стекол. Скрежет металла, крики раненых — все это слилось в один леденящий душу звук.

Гаврила, не получивший даже царапины (спас бронежилет, предусмотрительно надетый под костюм), быстро отполз в придорожный кювет и, достав из кармана несколько лимонок, одну за другой швырнул их в сторону «пежо» — через миг асфальт содрогнулся от взрыва, над автомобилем взметнулся огромный ярко–рыжий столб пламени, и машина, подпрыгнув, неуклюже перевернулась набок. От горящего «пежо» шел нестерпимый жар, и жуткие крики горящих заживо очаковских заставили содрогнуться даже их недругов.

Тем временем уцелевшие коньковские, покинув исковерканные пулями «девятки», заняли огневую позицию в придорожном кювете — немногочисленные оставшиеся в живых противники переместились по другую сторону дороги, найдя укрытие за ржавым экскаватором.

Перестрелка приобретала затяжной позиционный характер. Небольшой открытый участок между кюветом и экскаватором простреливался отлично. Шквальный огонь с обеих сторон не позволял кому‑либо высунуться из укрытий даже на мгновение, и казалось, ничто не сможет перевесить чашу весов в ту или иную сторону.

Неожиданно на дорогу выкатил невесть откуда взявшийся «рафик» с кроваво–красной надписью «Скорая помощь». Приняв чуть правей, в сторону кювета, машина остановилась — появление микроавтобуса стало столь неожиданным для коньковских, что они на минуту замешкались, перестав стрелять.

Задняя дверца «рафика» медленно приподнялась, и из салона полыхнул огненный смерч. Стреляли в двух направлениях — по оставленным «девяткам» и по кювету: последний прекрасно простреливался вдоль, и это не оставляло коньковским никаких шансов.

Стрельба закончилась столь же внезапно, сколь началась, и над асфальтом, усеянным блестящими гильзами и густо политым кровью, воцарилась тяжелая, гнетущая тишина.

Победа очаковских была полной и безоговорочной, из коньковских, видимо, не спасся никто.

Но спустя минуту кровавая разборка в районе Можайского шоссе получила неожиданное продолжение.

Едва смолкли последние выстрелы, вдали на пустынном шоссе появилось несколько джипов — машины неслись прямо к месту недавнего сражения. Кавалькада внедорожников, обвешанных «кенгурятниками», фарами и лебедками, остановилась у догорающего «пежо», дверцы всех машин резко и синхронно открылись, и из автомобилей посыпались высокие, плечистые мужчины — в темно–зеленом камуфляже, черных вязаных шапочках «ночь», с короткоствольными «Калашниковыми» в руках.

В джипах прибыли бойцы СОБРа — специального отряда быстрого реагирования, обычно привлекаемого столичным РУОПом для подобных акций.

— Спокойно, братва, — послышался из динамика угрожающий голос, многократным эхом прокатившийся по пустому шоссе. — Мы из регионального управления по борьбе с организованной преступностью! Стволы на землю, руки за головы!

Поднаторевшие в подобных задержаниях сотрудники, безошибочно определив старшого, подбежали к истекавшему кровью Хиле и, заломив ему руки за спину, повалили на землю, безжалостно впечатывая лицом в жирную весеннюю грязь.

Тот не сопротивлялся.

На следующий день «Московский комсомолец», отличающийся завидной оперативностью, вышел с броской шапкой: БОЛЬШАЯ КРИМИНАЛЬНАЯ ВОЙНА!

В статье, помещенной на первой полосе, сообщалось:

Вчера за Московской кольцевой автодорогой, в районе Можайского шоссе, разгорелось настоящее гангстерское сражение. По данным РУОПа, это была вооруженная разборка между двумя крупными московскими организованными преступными группировками — очаковской и коньковской. Как нам сообщили на Шаболовке, в пресс–центре регионального управления по борьбе с организованной преступностью, за последние три месяца это крупнейшее вооруженное столкновение между противоборствующими бригадами столичного криминалитета. В качестве аргументов выяснявшие между собой отношения бандиты использовали автоматическое оружие, помповые ружья и противопехотные гранаты. На месте происшествия было обнаружено несколько сотен стреляных гильз и шесть изуродованных автомобилей, четыре из которых числились в розыске.

Обе стороны понесли серьезные потери. Со стороны очаковской группировки — шестеро убитых и трое тяжело раненных, со стороны коньковской — десять убитых. Сотрудники РУОПа, прекратившие этот вооруженный беспредел, не пострадали…

1

«Король крыс»

Каким бы солидным ни казался рабочий кабинет, какая бы дорогая и серьезная табличка ни висела у дверей, сколько бы посетителей ни толпилось в приемной, главное в таком кабинете — не внутренние объемы, не дороговизна и стильность мебели, не количество подлинников великих мастеров на стенах и даже не длина ног секретарш, фильтрующих визитеров у входа.

Главное, как ни странно, — вид из окна.

Этот кабинет, расположенный на последнем этаже 14–го корпуса Кремля, мог бы дать фору и залу заседаний правления самого влиятельного российского банка, и офису транснациональной компании по продаже нефти и газа, и даже приемной министра внутренних дел: из всех четырех окон кабинета виднелись зубцы Кремлевской стены, притом с внутренней стороны.

Попасть даже в приемную этого кабинета могли очень немногие: во всяком случае, ни принадлежность к генералитету МВД и ФСБ, ни значок депутата Государственной Думы, ни служба в администрации Президента формально не давали такого права…

Знаменитый 14–й корпус, еше сравнительно недавно принадлежавший привилегированному 9–му главному управлению КГБ — «девятке», вот уже несколько лет занимала организация куда более серьезная и влиятельная, чем управление, в обязанности которого некогда входила охрана партийных бонз и членов правительства. Во всяком случае, в кремлевских коридорах организацию эту предпочитали не называть вслух, а если и называли, то лишь в кулуарах, да и то шепотом. На последнем этаже элитного спецкорпуса и находился кабинет руководителя этой загадочной властной структуры.

Тут не было ни пояснительной таблички на двери, ни улыбчивых секретарш, а подлинники Малевича и Кандинского, висевшие слева от стола хозяина, могли привлечь внимание разве что редких ценителей. Вместо длинноногих секретуток — плечистые мужчины с удивительно не запоминающейся внешностью, в одинаковых серых костюмах; вместо громоздких видеокамер наружного наблюдения — скрытая система сканирования.

Что действительно впечатляло, так это рабочий стол — главный атрибут любого кабинета. Добротный, крытый благородным зеленым сукном, он помещал на себе компьютер, факс–модем, принтер, письменный прибор тяжелой старинной бронзы с чернильницами, пресс–папье и великое множество телефонов, среди которых была и пресловутая правительственная «вертушка» с гербом уже несуществующего СССР на наборном диске.

Портрет Президента над столом и российский триколор в углу придавали кабинету вид весьма солидный и официальный, но огромные стеллажи с книгами несколько сглаживали атмосферу казенной строгости.

За столом восседал человек, известный как Прокурор — под таким устрашающим псевдонимом его знал лишь узкий круг высшего политического истеблишмента России, близкого к Совету безопасности. Среднестатистическому российскому налогоплательщику фамилия, имя и отчество этого человека практически не были известны, потому что почти никогда не упоминались в официальной газетной хронике, не звучали с экранов телевизоров, но тем весомей казалось место, занимаемое им в системе государственной власти. Впрочем, структура, во главе которой стоял Прокурор, никогда не стремилась к рекламе: о существовании спецслужбы КР даже тут, в Кремле, знали лишь единицы.

Сфера интересов этой загадочной структуры была всеобъемлющей и определялась простым, но весомым словосочетанием — «государственная безопасность». В любой уважающей себя стране существуют подобные службы, глубоко законспирированные, вынужденные действовать во вне конституционных рамках, ведь те, кто угрожает безопасности государства, изначально не придерживаются никаких законов! Противозаконные методы допустимы и даже желательны — особенно теперь в России, когда всеобщая продажность перестала удивлять даже наиболее наивных, когда законы не работают, а те, кто их принимает, зачастую далеки от самой элементарной порядочности!

Именно потому КР и получила карт–бланш, именно потому Прокурору и были даны сверхполномочия, притом на самом высоком уровне.

Несмотря на пожилой возраст, хозяин кабинета выглядел моложаво: спортивно–стройная фигура, отсутствие резких морщин, мягкая размеренность движений. Старомодные, как у покойного Андропова, очки в легкой золотой оправе, тонкие бескровные губы, доброжелательное интеллигентное лицо. Но больше всего обращал на себя внимание его взгляд: ощупывающий, пронизывающий и чуть–чуть ироничный. Тот, кто хоть однажды ощутил этот взгляд на себе, невольно утверждался в мысли, что глаза эти, подобно сканеру мозга, буквально прощупывают, пронизывают твою черепную коробку.

Рабочий день руководителя секретной службы, как правило, начинался с изучения свежей прессы. Вот и теперь, потянувшись к последнему номеру «Московского комсомольца», Прокурор сразу же обратил внимание на броскую шапку заголовка: БОЛЬШАЯ КРИМИНАЛЬНАЯ ВОЙНА! В холодных голубых глазах мелькнула неподдельная заинтересованность: организованная преступность и все, с ней связанное, входили в круг первостепенных интересов КР. Впрочем, ничего удивительного в этом не было: бандиты давно уже превратились в силу, угрожающую самим основам государственности. Теневые структуры, чаще именуемые мафией, имеют все: огромные деньги, современное оружие из арсеналов спецназов, целую армию наемников–профессионалов, доступ к конфиденциальной информации. Растущее влияние российского криминалитета, как ничто иное, тревожило руководителя КР.

Обладатель старомодных золотых очков чуть заметно улыбнулся — кто‑кто, а он‑то отлично знал, из‑за чего именно началась эта война. Придвинув пепельницу, он закурил.

«Обе стороны понесли серьезные потери. Со стороны очаковской группировки — шестеро убитых и трое тяжело раненных, со стороны коньковской — десять убитых. Сотрудники РУОПа, прекратившие этот вооруженный беспредел, не пострадали…»

— М–да… «Сотрудники РУОПа, прекратившие этот вооруженный беспредел, не пострадали», — вполголоса процитировал Прокурор и, отложив газету, иронично улыбнулся.

Удивительно, но ни региональное управление по борьбе с организованной преступностью, созданное в 1993 году, ни многочисленные милицейские спецназы, ни ФСБ, ни новый Уголовный кодекс, принятый недавно, ни даже мощнейшая пенитенциарная система не смогли кардинально изменить криминальную ситуацию в России. На самом деле силы правопорядка проводили большой объем работ — об этом свидетельствовали и победные рапорты об арестах авторитетов, и громкие судебные процессы, и кадры оперативных видеосъемок, то и дело появлявшиеся в программе «Время» (для успокоения населения). Увы, по большому счету, все было без толку: места арестованных лидеров организованной преступности автоматически занимали другие, а разгром какой‑нибудь одной группировки лишь умножал шансы их конкурентов.

Прокурор, циник и прагматик, осознавал очевидное — преступность как явление неискоренима, так же, как неискоренимы людские пороки: жадность, корыстолюбие, злоба, зависть. И все эти аресты, судебные процессы и победные рапорты милиции — не более чем популярный общегосударственный спектакль, который называется «борьба с организованной преступностью». Но понимал он и другое: если преступность нельзя уничтожить как явление, то следует хотя бы попытаться максимально ее регулировать.

Теперешняя криминальная ситуация внушала самые худшие опасения: положение в стране стремительно выходило из‑под контроля. Реальная власть, даже в Кремле, ощущала острое соперничество власти теневой.

Вся Москва, если не вся Россия, являла собой огромную теневую структуру крыш, бригад и общаков, притом одни крыши в большинстве случаев перекрывали другие; это чем‑то напоминало китайскую пагоду с кровлями — «блинами», уложенными друг на друга. Общаки — как вольные, так и зоновские — незримо связывались между собой на манер сообщающихся сосудов, а авторитеты, возглавлявшие бригады, как могли, регулировали этот нехитрый процесс. На самом верху пирамиды стояли воры в законе — несомненная элита российского криминалитета. Носители преступной идеологии, они держали в руках все нити, ведущие к бригадам, крышам и общакам.

Но и среди группировок часто возникали противоречия, перераставшие в настоящие войны, вроде той, что разгорелась ныне между коньковскими и очаковскими.

Хозяин высокого кабинета знал: по статистике, организованная преступность несет куда больший урон от межклановой борьбы, чем от действий РУОПа, МУРа и ФСБ, вместе взятых. Вывод выглядел столь же парадоксально, сколь и естественно: организованную преступность проще и выгодней всего ликвидировать силами самих бандитов.

Но как это сделать?

Поднявшись из‑за стола, Прокурор подошел к окну, привычно скользя взглядом по темнобурому кирпичу Кремля. Банальная газетная информация дала импульс, новую, нестандартную мысль, и она невольно захватила его — в мозгу прокручивались возможные варианты действий. Да, уничтожение бандитов руками самих бандитов — оптимальное решение проблемы. И резюме напрашивалось само собой: а что, если создать организованную преступную группировку бандитов–отморозков, которая под видом междоусобных разборок сначала ликвидирует конкурентов, а затем самоликвидируется?

Обладатель золотых очков закурил и задумался.

Ход неновый, но весьма действенный. Подобное уже было в Москве, когда в конце восьмидесятых чеченская группировка сознательно и целенаправленно выводилась из‑под удара в качестве противовеса «славянскому» крылу организованной преступности. А потом РУОП арестовал почти всех «чичиков», как прозвали чеченцев… Но ведь никто, ни Лубянка, ни Петровка, не создавал чеченскую бригаду сознательно. Просто на ее существование временно закрывали глаза. Зато до момента полного разгрома чеченцев преступное сообщество деятельно самоистребляло себя.

Глубоко затянувшись, Прокурор с силой вдавил окурок в пепельницу. Глаза его сузились, как у человека, который хочет рассмотреть нечто невидимое, но тем не менее очень важное.

Картина вырисовывалась перед ним с отчетливостью голографического снимка. Необходимо искусственно создать очень агрессивную бригаду, первое время выводить ее из‑под ударов правоохранительных органов, а когда та подомнет под себя иные оргпреступные группировки, безжалостно ликвидировать. Но во главе такой бригады должен стоять свой человек, в котором бы он, Прокурор, был уверен на все сто процентов.

Но кому он мог довериться?

Такой человек у него был. Правда, теперь Прокурор не мог воздействовать на него напрямую и к тому же не имел права ему приказывать.

Усевшись за стол, хозяин кабинета включил компьютер. На мониторе поплыли ровные ряды строчек, и Прокурор, придвинувшись к нему, погрузился в чтение.

Код 00189/341 «В».

Совершенно секретно.

Нечаев Максим Александрович, 1962 г. р., русский.

Бывший старший лейтенант ФСБ.

Женат с 1985 г., вдов с 1992 г. Супруга — Нечаева (в девичестве — Наровчатова) Марина Андреевна погибла в Подмосковье вместе с сыном Павлом в результате бандитского нападения.

Нечаев М. А. родился в г. Москве.

Отец, Александр Александрович, инженер завода имени Лихачева, скончался в 1991 г.

Мать, Екатерина Матвеевна, урожденная Алейникова, чертежница ВНИИ тяжелого машиностроения, скончалась в 1991 г.

После окончания средней школы № 329 г. Москвы Нечаев М. А. поступил в строительный техникум. Получив специальность водителя большегрузного автомобиля, год работал шофером самосвала в объединении «Мосметрострой».

В 1981 г. призван на срочную службу в армию. Службу проходил в погранвойсках Северо–Западного погранотряда, в Эстонской ССР, в городке Кунда.

В 1982 г. вступил в КПСС.

В 1983 г. с блестящими характеристиками командования поступил в Высшую Краснознаменную школу КГБ при Совете Министров СССР.

В 1987 г. закончил 1–й контрразведывательный факультет по специальности военная контрразведка.

С 1987 по 1990 г. работал оперуполномоченным КГБ в Ленинграде в международном аэропорту Пулково.

В 1990 г. вышел из КПСС.

В 1990 г. предпринял неудачную попытку поступить в аспирантуру Высшей Краснознаменной школы КГБ СССР на 1–ю спецкафедру; специализация — контрразведывательная деятельность.

В 1990 г. присвоено очередное звание — старший лейтенант.

В 1989—1990 гг. — оперуполномоченный оперативно–аналитической службы 2–го главного управления КГБ СССР.

В октябре 1990 г. уволен из КГБ в запас за проступки, несовместимые с моральным обликом офицера спецслужб.

С января 1991 г. по сентябрь 1992 г. по контракту находился в г. Тбилиси, выполняя специальные задания режима Президента Грузинской Республики Звиада Гамсахурдии. После свержения Гамсахурдии перебрался из г. Тбилиси в г. Зугдиди, оттуда — в г. Грозный. В октябре 1992 г. вернулся в Москву.

После этого подвергся прессингу преступной группировки Валерия Атласова (Атаса). С ноября 1992 г. — оперуполномоченный 13–го отдела; оперативный псевдоним — Лютый. После убийства жены и сына перенес тяжелую душевную травму. В составе опергруппы 13–го отдела участвовал в многочисленных операциях по физической ликвидации лидеров организованной преступности.

После упразднения 13–го отдела как антиконституционной организации вошел в тесный контакт с вором в законе Коттоном, он же — Найденко Алексей Николаевич (см. досье). Осужден по ст. 77 УК РФ на пять лет лишения свободы с отбыванием срока в исправительно–трудовом учреждении строгого режима, в мае 1994 г. помилован по ст. 85 УПК РФ со снятием судимости.

Прошел курс специальной подготовки на базе КР № 1.

Нечаев М. А. (Лютый) сыграл решающую роль в ликвидации устойчивой организованной преступной группировки Ивана Сухарева (Сухого — см. досье) и пресечении распространения в России и ближнем зарубежье мощного психотропного наркотика «русский оргазм».

Получив в сентябре 1994 г. в качестве гонорара за блестяще проведенную операцию с досье, где были компрометирующие его сведения, около 1–го млн долларов США и новые документы, временно исчез из поля зрения КР.

В июле — октябре 1995 г. принимал деятельное участие в изучении системы московских подземелий и предотвращении серии террористических актов, подготавливаемых службой безопасности финансово–промышленной группы «Эверест».

Проживает в ближнем Подмосковье, в пос. Строгово.

Среди ближайших контактеров — вор в законе Алексей Николаевич Найденко (уголовная кличка — Коттон) и его племянница Наталья (см. досье).

Источник постоянного существования: банковские счета номера …

Характер в основном мягкий, но временами бывает крайне неуравновешен и склонен к жестокости.

Интеллигентен, начитан, умен.

Обладает хорошими организаторскими способностями.

Проницателен. Способен мгновенно принимать правильные решения…

Тут же имелись сканированные фотографии героя досье.

Худое лицо с сеткой тонких, почти невидимых паутинных морщинок, тяжелый взгляд немного прищуренных серых глаз, тонкие поджа тыс губы, благородный высокий лоб — все это придавало герою компьютерного досье сходство с положительными героями американских вестернов.

Ну что, господин Лютый, — иронично произнес Прокурор, вглядываясь в фотографию героя компьютерного досье, — давно мы с вами не встречались.

Поправив то и дело сползавшие с переносицы очки в золотой оправе, Прокурор потянулся к телефону.

Алло. Необходимо найти и доставить ко мне Максима Александровича Нечаева, оперативный псевдоним — Лютый. Да–да, того самого. — Взглянув на компьютерный монитор, он добавил: — Лютый проходит у нас под кодом 00189/341 «В». Что? Как именно? Придумайте что‑нибудь помягче, без силовых вариантов. Все. Жду.

Положив трубку, Прокурор откинулся в кресле и смежил веки. Он уже знал, каким образом можно воздействовать на Максима Нечаева.

Черная «девятка», вспарывая темноту вечернего шоссе конусами фар, неслась по направлению к столице. За рулем сидел тот самый человек, о котором размышлял хозяин высокого кремлевского кабинета, — Максим Александрович Нечаев, известный также под старым оперативным псевдонимом Лютый.

Компьютерное досье полностью соответствовало действительности: в свои тридцать четыре года Нечаев успел послужить и во 2–м главном управлении КГБ, и в так называемом «13–м отделе», созданном для физического уничтожения лидеров российского криминалитета. За его плечами были и специальная зона под Нижним Тагилом, и спецшкола КР, и исследование московских подземелий, и многое–многое другое. Но, пожалуй, единственное, о чем досье умалчивало, так это о главной черте характера Нечаева: человек сильный, он всегда отличался обостренным чувством справедливости, и качество это скорей мешало, чем помогало, ему в жизни.

Жить иначе он не мог, да и не хотел, — вряд ли Нечаев чувствовал бы себя счастливым, оставаясь равнодушным ко злу и несправедливости.

Судьба немало отняла у Лютого, но та же судьба и дала ему немало: богатый жизненный опыт, осознание собственной силы и знакомство с интересными людьми.

От одного из таких людей Максим и возвращался по вечерней трассе.

Шестидесяти двухлетний Алексей Николаевич Найденко, более известный под прозвищем Коттон, вор в законе босяцкой, нэпманской формации, всегда симпатизировал Нечаеву. И не только потому, что в свое время Максим спас от надругательства его любимую племянницу Наташу, и не только потому, что стараниями Лютого престарелый пахан был выпущен из колымской зоны.

Так часто бывает в жизни: встретятся случайно два совершенно незнакомых, абсолютно разных, но симпатичных друг другу человека и возникнет между ними доверие, появятся какие‑то невидимые невооруженному взгляду флюиды. И уж когда такие люди сойдутся, то это надолго, если не навсегда.

Именно такая, на первый взгляд странная, дружба и завязалась между бывшим комитетчиком и престарелым уркаганом, давно ушедшим на покой.

Максим часто бывал у Алексея Николаевича, и не только из‑за уважения к Коттону. Его племянница Наташа испытывала к Нечаеву нежные чувства. Правда, сам Максим никак не мог определиться со своим отношением к девушке: с одной стороны, он, будучи в два раза старше Я и знавший ее еще малолеткой–школьницей, относился к ней несколько снисходительно, но с другой… Нечаев все чаще и чаще думал о девушке и всякий раз ловил себя на мысли, что его чувства к ней далеки от простой симпатии.

Легко обогнав большегрузную фуру международных перевозок, Лютый взял вправо и, включив дальний свет, притопил педаль газа.

Неожиданно слепые конусы фар выхватили из темноты милицейский «форд» в полной боевой окраске. Рядом с ним, белея портупеей, стоял гаишник с поднятым жезлом.

На скорость пасут, паскуды, — негромко выругался Максим, притормозив и прикидывая, сколько денег он предложит гаишнику в качестве взятки.

Остановился и, приготовив документы и деньги, опустил стекло.

Гаишник — невысокий, с совершенно бесцветным лицом — подошел к машине и, козырнув, взял документы.

Почему из машины не выходите?

Имею полное право, — напомнил владелец черной «девятки». — По закону.

Что везете? — Сотрудник протянул Нечаеву техпаспорт и водительское удостоверение. — Попрошу показать.

Выйдя из салона, Лютый открыл багажник.

Оружие, наркотики?

Не имею, — буркнул Максим.

Будьте любезны еще раз показать ваше водительское удостоверение…

Нечаев молча протянул ему права.

…и проследовать к нам в машину, — неожиданно предложил гаишник.

Зачем? — нахмурился Лютый.

Экспресс–тест на алкоголь.

Максим вздохнул. Он‑то понимал, что тут, на загородной трассе, ему могут инкриминировать все, что угодно.

Сколько? — на выдохе спросил он.

Чего сколько? — не поняв, переспросил сотрудник.

Да сколько денег тебе дать, чтобы отцепился?

Дача взятки должностному лицу, статья двести девяносто первая, — весело прокомментировал гаишник и жестом пригласил Максима пересесть в милицейский автомобиль: — Прошу вас.

Возражать не приходилось. Передернув плечами, Нечаев двинулся в сторону милицейского «опеля». В салоне гаишной машины сидели трое: один — за рулем, другой — рядом с водителем и еще один — позади. Усевшись на заднее сиденье, Максим с нескрываемой ненавистью взглянул на сотрудника с лейтенантскими погонами — зачем весь этот спектакль с алкогольным тестом, неужели сразу нельзя сказать, сколько денег отстегнуть?!

Тем временем гаишник, остановивший Максима, уселся рядом: таким образом Нечаев оказался зажатым между двумя милиционерами.

Максим Александрович, извините, но вам придется проехать с нами, — неожиданно произнес сидевший за рулем и, поймав недоуменный взгляд пленника, пояснил извинительно: — Мы не из Госавтоинспекции. У нас приказ.

Чей? — нахмурился Лютый.

Вы знаете этого человека как Прокурора, а больше, как вы догадываетесь, мы и не скажем.

«Милиционер», сидевший рядом с водителем, перешел в черную «девятку», и машины, съехав с обочины, понеслись в сторону Москвы.

С того времени, как Лютый видел Прокурора в последний раз, высокий кремлевский чиновник, казалось, ничуть не изменился. Все та же ненавязчивая предупредительность истинного интеллигента, все тот же холодный блеск старомодных очков в тонкой золотой оправе, все та же саркастическая улыбка человека, знающего наперед абсолютно все.

Давненько мы с вами не виделись, Максим Александрович. — Хозяин кабинета сделал приглашающий жест: — Присаживайтесь.

Усевшись у края стола, Максим исподлобья настороженно взглянул на Прокурора.

Еще раз извините, что пришлось доставить вас ко мне столь непривычным способом, — мягко улыбнулся обладатель золотых очков. — Но у меня к вам деловой разговор. Точней… м–м-м… предложение.

Что, вновь спускаться в московские подземелья? Сражаться с крысами–мутантами? Благодетельствовать бомжей? — Тон беседы, заданный Прокурором, был слегка ироничным, и Нечаев принял вызов.

Ну зачем же так банально? Загадки и тайны подземелий остались позади, Максим Александрович. — Хозяин кабинета поправил золотые очки, то и дело сползавшие с переносицы, и совершенно неожиданно спросил: — Скажите, что вы думаете о теперешней криминогенной ситуации в России?

Вы распорядились доставить меня в Кремль, чтобы на ночь глядя задать этот вопрос? — хмыкнул Лютый. — Я не министр МВД России и не Генеральный прокурор, как вы знаете, и не могу давать подобных оценок.

Лицо Прокурора в одночасье стало серьезным.

Не надо иронии. Я распорядился доставить вас ко мне не только для того, чтобы узнать ваше мнение об организованной преступности. Тем более что общую картину я представляю несколько лучше вас. Я просто хочу задать вам несколько вопросов, услышать на них ответы. После чего сделать вам некое предложение, а уж примете его или нет — дело ваше.

Нечаев вздохнул. Непонятно почему, но он ощущал дискомфорт.

Вы всегда использовали меня — и когда выдернули из зоны, чтобы ликвидировать наркопроект, и когда упрятали за решетку Алексея Николаевича Найденко, — напомнил он неприязненно. — После ваших предложений, которые я вынужден был принимать, у меня всегда оставалось чувство, будто я не волен в своих действиях… будто марионетка, которую дергают за ниточки.

Возможно. — Прокурор согласно наклонил голову. — Зато конечный результат оправдал все. Или у вас есть какие‑то возражения?

Нечаев не ответил, но молчание его было красноречивей всяких слов.

Я понимаю вас, Максим Александрович. Вы всегда считали меня эдаким кукловодом и потому испытываете ко мне скрытую неприязнь. А ведь для таких людей, как вы, главное — свобода выбора. Вы человек действительно сильный — только не сочтите это за лесть, я говорю искренне! — а сильного человека трудно заставить делать то, что ему не по нутру. Поэтому внимательно выслушайте мое предложение и не спешите с ответом.

Прокурор был немногословен и сух. Обрисовав ситуацию с организованной преступностью, он более всего акцентировал внимание собеседника на том, что традиционные способы борьбы с ней малоэффективны, да и милиция, ответственная за эту борьбу, изначально продажна.

Оптимальный вариант — создание бригады отморозков, чьими руками можно безболезненно уничтожить традиционные московские группировки, после чего ликвидировать и ее. Представляете? Эдакая орда подминает под себя Москву, концентрируя на себе всю, или почти всю, теневую власть. Тем проще будет ее уничтожить. Но во главе такой бригады должен стоять человек, которому бы я всецело доверял. И, по моему глубокому убеждению, лучшей кандидатуры, чем ваша, не найти. Вы отличный организатор, вы расчетливы и проницательны, можете быть жестким и дальновидным, к тому же у вас замечательный жизненный опыт и подготовка, пройденная в спецслужбе.

Лютый слушал внимательно, не перебивая. Закончив говорить, хозяин кабинета выжидающе взглянул на него: мол, ваше слово. Но Максим по–прежнему молчал, лицо его оставалось непроницаемым.

Понимаете, Максим Александрович, — вкрадчиво продолжил Прокурор, — если вы согласитесь, то наконец получите полную свободу выбора.

То есть? — не понял Нечаев.

Вы наконец сможете управлять не только собой, но и другими. Вы хотите власти?

Максим передернул плечами.

Да нет… Зачем она мне? Ведь любой человек властен лишь тогда, когда имеет право выбора.

На этот раз я не отнимаю у вас такого права, а, наоборот, предоставляю право управлять не только собой… И не надо кривить душой. Любой человек, если он не круглый идиот, хочет власти — в той или иной форме. Власть — это, пожалуй, самый сильный наркотик из всех существующих. Так вот, если согласитесь с моим предложением, вы ее получите. Почти полную и бесконтрольную власть, правда временно. Плюс деньги, серьезный вес… м–м-м… в определенных кругах. И все эти удовольствия — к вящей пользе общества, в котором вы вынуждены существовать. — Аргументы хозяина кабинета выглядели неоспоримыми, и он, сознавая собственную правоту, продолжил напористо: — Или вас устраивает теперешняя криминогенная обстановка?

Не устраивает, — честно ответил Нечаев. — Но я, простой обыватель, плачу в бюджет налоги, на которые содержатся все эти МВД, РУОПы и так далее. Вы хотите, чтобы я к тому же взял на себя их функции?

Прокурор сделал вид, что не расслышал вопроса.

Итак, делаю вам совершенно серьезное предложение — встать во главе искусственно созданной преступной группировки, которая будет сражаться с ныне существующими… А потом уничтожится вашими же руками. Все, кроме вас, будут играть втемную — конечная цель известна лишь нам с вами…

Покачав головой, Лютый уточнил с едва различимой иронией:

Предлагаете мне стать бандитом? Заниматься разводами, кидаловом, руководить наездами? Забивать стрелки, ликвидировать людей?

Предлагаю вам принять участие в секретной операции по очистке Москвы от криминалитета. А разводы, кидалово и наезды, как вы изящно выразились, — неизбежный атрибут вашей возможной роли в этой операции. В подобных ситуациях цель, как правило, оправдывает средства. Кому, как не вам, об этом знать!

Максим молча хмурил брови — предложение Прокурора оказалось слишком неожиданным, чтобы ответить на него сразу.

А тот продолжал:

Кстати, знаете предание, как в средние века на судах избавлялись от крыс? Судовая команда отлавливала несколько десятков, и этих грызунов сажали в клетки попарно. Сильнейшая крыса по законам природы побеждала, съедая слабейшую. Победителей вновь рассаживали по клеткам, и вновь сильнейшие пожирали слабейших. И так, пока не оставалось две крысы. Последняя, сожрав соперницу, становилась непобедимой, но не могла питаться ничем, кроме мяса сородичей. Такую называли «крысоловом», или «королем крыс». Ее и запускали на судно и, когда она выполняла свою функцию, уничтожали. Вот вы и создадите такого крысолова, а после того, как он выполнит свою задачу, уничтожите его вчистую. Теперь понимаете, что я вам предлагаю?

Понимаю, — кивнул Нечаев. — Но уж если мы завели разговор о крысах… Скажите, а этот самый «король крыс» никогда не выходил из‑под контроля создателей и не пытался сожрать команду?

Хозяин кабинета сознательно проигнорировал этот вопрос.

Так вы согласны с моим предложением или нет?..

Мне необходимо подумать, — после недолгой паузы ответил Нечаев.

Думать всегда полезно, — улыбнулся Прокурор. — Суток хватит?

Вполне.

Лютый не спал всю ночь. Вставал, курил, заваривал крепкий чай и размышлял, размышлял…

Естественно, он не мог ответить Прокурору сразу — слишком серьезным было предложение, слишком велики были ставки. С одной стороны, вновь поменять нынешнее существование законопослушного гражданина на жизнь, полную тревог, неожиданностей и опасностей, заниматься откровенным бандитизмом, постоянно ходить по лезвию ножа.

Но с другой…

Да, хозяин кабинета в 14–м спецкорпусе Кремля, как всегда, был дьявольски проницателен: Лютый наконец получал ту самую свободу выбора, которой ему зачастую так не хватало. Казалось, что он, приняв предложение, мог ощутить себя действительно свободным. К тому же в этой их с Прокурором операции роли были в определенном смысле равными: руководитель совсекретной силовой структуры КР из кукловода превращался в компаньона.

На следующий день Лютый вновь встретился с Прокурором и, честно изложив свои соображения, дал согласие.

Я не сомневался в таком решении, — кивнул высокий кремлевский чиновник и добавил: — Соблазн не быть чей‑то марионеткой для вас, Максим Александрович, слишком велик, не так ли?

Извините, но я не могу понять: как, каким образом вы создадите бандитскую бригаду? — Максим сразу же перешел к технической стороне операции.

Мои аналитики уже разрабатывают план вашего внедрения в компанию дворовой шпаны с перспективой ее последующего роста. Надеюсь, вы быстро выдвинетесь в лидеры.

Откуда такая уверенность?

Ну, Максим Александрович… Если человек ощущает, что больше не подчиняется ничьей воле, если он больше не чувствует себя марионеткой, то желание подчинить себе других — более чем естественно… Или я ошибаюсь?!

Нечаев пожал плечами.

Не знаю. Я как‑то не думал об этом.

Напомню еще раз, — бесстрастно закончил Прокурор, — конечная цель создания «короля крыс» известна лишь нам с вами. Все остальные играют втемную. Понимаете мою мысль?

2

Российские будни

В Москве немало мест, где движение не прекращается ни на минуту, где не гаснет по ночам электричество, где жизнь течет по своим законам. Международный аэропорт «Шереметьево-2» — одно из них. Приземляются и взлетают авиалайнеры, торопятся пассажиры, волнуются встречающие и провожающие, а многократно усиленный динамиками голос диспетчера, объявляя о рейсах, то и дело перекрывает людское многоголосье. И названия далеких городов — Пекин, Калькутта, Гонолулу, Сидней — заставляют сильнее биться сердца тех, кто ни разу там не был.

В тот погожий апрельский вечер жизнь в шереметьевском аэропорту шла как обычно. Бесконечная круговерть толпы, крики, шорохи, всплески смеха, обрывки музыки и официальный бархатистый женский голос, то и дело объявляющий об отлете и посадке.

Бесшумно открывались и закрывались стеклянные двери аэровокзала, впуская и выпуская бесконечные потоки пассажиров, и никто из них не обращал внимания на невысокого светловолосого мужчину, стоявшего неподалеку от главного входа.

На первый взгляд, во внешности этого человека не было ничего примечательного. Черная куртка, коротко стриженные волосы, сеть глубоких морщинок вокруг голубых глаз. Однако рельефный шрам на щеке косвенно свидетельствовал о перенесенных испытаниях и невзгодах, а пронзительный, тяжелый взгляд говорил о несокрушимой воле и мощной внутренней энергии.

Звали этого человека Савелий Кузьмич Говорков, но так уж сложилось, что куда чаще его называли не по фамилии и не по имени и отчеству. Тридцатый, Рэкс, Бешеный — только это обилие прозвищ и имен наводило на мысль о редкой насыщенности биографии.

Так оно и было.

Судьба ниспослала Говоркову немало злоключений. В шестьдесят восьмом, когда Савелию еще не исполнилось и трех лет, он лишился родителей и был отправлен в детский дом. Потом рабочее общежитие, армейский спецназ, Афганистан в составе войск ВДВ, несколько ранений — немало людей его поколения прошли через подобную школу. И дальнейшая жизнь не раз ставила Говоркова перед новыми испытаниями: несправедливое обвинение, из‑за которого бывший «афганец» очутился в зоне строгого режима, дерзкий побег из- за колючей проволоки, запоздалая реабилитация.

Вскоре Бешеный, на этот раз по собственной воле, опять отправился в Афганистан, где был тяжело ранен и попал в плен в бессознательном состоянии. Собрав остатки сил, он захватил вертолет и совершил дерзкий побег. Ранение было тяжелым, и он наверняка бы погиб, но… тогда Рэкса, как называли себя в Афганистане воздушные десантники, спасли тибетские монахи, и он, пройдя Посвящение и вернувшись в Россию, вновь окунулся в борьбу со злом и несправедливостью.

К счастью, в борьбе этой Бешеный был не одинок: его надежными союзниками стали генерал госбезопасности Константин Иванович Богомолов и друг детства Андрей Воронов, ставший названым братом Савелия.

Суровый путь бойца–одиночки не ожесточил сердце Говоркова, и однажды он встретил свою любовь… Вероника Остроумова была лет на десять моложе его, но именно это невольно делало их отношения особенно нежными и трепетными.

Вероника была из артистической семьи. Ее отец, закончив медицинский институт, неожиданно открыл в себе талант артиста разговорного жанра и целиком посвятил себя сцене. Мать была талантливой балериной. Вероника пошла по ее стопам — закончила балетное училище при Большом театре, и педагоги прочили ей лавры легендарной Улановой. Вероятно, так и было бы, но однажды, когда труппа гастролировала на Кавказе, произошло несчастье: автобус, в котором артисты ехали на выступление, свалился с обрыва и несколько раз перевернулся. К счастью, все остались живы, но для многих сценическая карьера была закончена. Среди этих неудачников оказалась и Вероника.

Это несчастье едва не сломило девушку. Ее воли хватило только на многочисленные операции и реабилитацию, но, когда врачи вынесли вердикт, что о профессиональном балете ей придется забыть навсегда, она впала в депрессию. Трудно сказать, чем бы все закончилось, если бы на ее пути не встретился Савелий. Их встреча была странной и неожиданной. Однажды Вероника более чем когда‑либо почувствовала себя совершенно опустошенной и никому не нужной. Не в силах терпеть эти муки, она пришла в ресторан на Кутузовском проспекте, заплатила официанту, чтобы тот никого к ней не подсаживал, и стала потихоньку накачиваться красным вином.

В тот день у Савелия была конспиративная встреча с человеком генерала Богомолова, и назначена она была как раз в этом ресторане. Придя, как всегда, чуть раньше, чтобы осмотреться, Савелий сразу же обратил внимание на странную посетительницу, одиноко сидевшую за столиком. Тонкие красивые черты лица, элегантное платье, изящная фигурка — все это никак не сочеталось с тем, как она поглощала алкоголь, уставившись в одну точку перед собой. Савелий сразу понял, что у девушки какое‑то горе. Может быть, она похоронила кого‑нибудь? Он уже хотел подойти к ней и предложить свою помощь, но в этот момент пришел тот, с кем у него была встреча, которая затянулась более чем на час.

Разговор был очень серьезным, и Савелию пришлось полностью сосредоточиться на нем. Когда все вопросы были обсуждены и связной Богомолова удалился, Савелий машинально взглянул в сторону столика странной посетительницы. Девушка все еще была там, и на столике стояла очередная бутылка вина. Савелий понял, что стоит ей допить эту бутылку, и она вряд ли усидит на стуле. В этот момент оркестр заиграл очень симпатичный блюз и к девушке подошел какой‑то изрядно подвыпивший мужчина лет сорока. Когда она отказалась с ним танцевать, он не отошел, а стал еще назойливее.

Савелий быстро подошел и тихо сказал:

Мужик, ты что пристаешь к моей девушке?

К твоей? А почему она твоя? — угрожающе произнес приставала.

Он был едва ли не на голову выше Савелия и килограммов на тридцать потяжелее. Видно, это добавляло ему уверенности и наглости.

Была твоя, станет моя! — прорычал он прямо в лицо Савелию.

Это вряд ли, — с жалостью вздохнул Савелий и чуть заметно ткнул его в солнечное сплетение.

Мужик хотел что‑то сказать, но поперхнулся на полуслове и застыл с открытым ртом.

Ну вот, сердце нужно лечить, а не пить и не приставать к молодым девушкам, — проговорил Савелий, потом подхватил нахала под руку и отвел за столик, где сидели его собутыльники. — Вашему приятелю плохо: отвезли бы его к врачу, — сказал он.

А что с ним? — пьяно икнул один из них Сердце, — коротко ответил Савелий.

Сердце — это плохо, — безразлично констатировал тот, затем потянулся к бутылке. — Нужно выпить…

Савелий махнул рукой и вернулся к девушке.

Спасибо, — тихо проговорила она, когда Савелий сел напротив нее.

Не за что. Мне кажется, что вам уже хватит пить.

Скорее всего, вы правы, — бесстрастно согласилась она и вновь потянулась к бутылке, однако Савелий мягко накрыл ее руку своей.

Пойдемте отсюда, — дружелюбно сказал он.

Куда, к вам в постель? — зло усмехнулась та.

А вы хотите? — улыбнулся Савелий.

В его голосе было столько доброты и участия, что она вдруг подняла на него глаза и несколько секунд смотрела не мигая. Ей вдруг стало так стыдно и жалко себя, что в глазах появились слезы.

Ничего‑то вы не знаете, — с надрывом бросила она.

Расскажите, узнаю.

Зачем это вам?

Чтобы помочь.

Помочь? Мне?

Конечно.

Но почему?

Потому что вам нужна помощь.

И вдруг Веронике захотелось выплеснуть из себя всю боль, которая скопилась внутри, поделиться с этим незнакомцем, который чем‑то притягивал ее, заставлял себе поверить. Она говорила и говорила, а Савелий ни разу не прервал ее горестный рассказ и внимательно слушал, А когда она закончила и с вызовом взглянула ему в глаза, сказал:

Да, согласен, к вам пришло горе, и вам сейчас очень и очень трудно. Кажется, все неожиданно рухнуло — все ваши мечты, чаяния, и как дальше жить, вы не представляете.

А что, разве не так?

У нас в роте служил один парень, который уже в детстве стал лауреатом международного конкурса пианистов. Валико часами мог говорить о музыке, рассказывать о своих мечтах, о том, как он прославит своим творчеством нашу страну. Он был твердо уверен, что именно так все и будет, но… — Савелий вздохнул, — судьба распорядилась иначе: осколком гранаты ему оторвало кисть, а второй осколок лишил его глаза. Пару лет назад я ездил к нему в гости. Валико преподает в Тбилисской консерватории, и один из его учеников уже ездил на международный конкурс и вошел в тройку сильнейших. Вы бы слышали, как он самозабвенно рассказывает о своих учениках, о своих планах, мечтах…

Это случилось в Афганистане? — тихо спросила девушка.

Да.

Мой знакомый не вернулся оттуда. — Она вздохнула. — Меня Вероникой зовут.

А меня Савелий, вот и познакомились.

Я не нарушаю ваших планов?

Никаких планов у меня сегодня не было, кроме этой встречи, — заверил он.

Уведите меня отсюда, — неожиданно сказала девушка.

Куда? — хитро прищурился Савелий.

А куда хотите, — в тон ему ответила Вероника.

В таком случае — на природу, — решительно произнес Савелий.

Расплатившись за себя и за девушку, Савелий помог ей подняться и, придерживая под локоть, повел к выходу. Он повез ее в Сокольники, и весь вечер они гуляли по парку, рассказывая друг другу о своей жизни. Им было так хорошо вдвоем, что они не заметили, как прогуляли до трех часов ночи. Алкоголь выветрился из нее полностью, и, когда Савелий предложил отвезти девушку домой, она упрямо заявила, что ей хотелось бы взглянуть на его квартиру. После недолгих колебаний Савелий согласился. Когда они приехали к нему, он уложил ее на свою кровать, а сам устроился на раскладушке. Крайняя усталость и тяжкие переживания сморили девушку, и она мгновенно заснула, едва коснувшись головой подушки.

Когда Вероника проснулась, она ощутила себя совершенно обновленной, уверенной и сильной. Савелий еще спал, и она, порывшись в холодильнике, соорудила нехитрый, но вкусный завтрак. Потом подошла к спящему Савелию и несколько минут рассматривала его, словно пытаясь понять, почему этот парень, которого она знала всего лишь несколько часов, неожиданно стал для нее таким близким и родным. Ничего путного в голову не пришло, и Вероника разбудила его легким прикосновением руки.

С добрым утром, Савушка, — нежно сказала она.

С добрым утром, Ника, — улыбнулся он.

Почему Ника?

Не нравится?

Очень нравится: меня так папа называет. Спасибо тебе.

За что?

Ты сам не знаешь, за что?

За то, что не воспользовался твоим состоянием и не овладел тобой?

Вот за это я как раз тебя не благодарю, — шутливо нахмурилась девушка. — Хотя и оценила по достоинству твой жест.

У нас еще все впереди.

Надеюсь. Вставай быстрее, а то завтрак совсем остынет.

Интересная мысль. — Савелий быстро вскочил с раскладушки.

Это тоже в Афганистане? — спросила Вероника, заметив шрам на животе.

Бандитская пуля, — отмахнулся с улыбкой Савелий.

Встреча с Савелием помогла Веронике справиться со своим горем, обрести уверенность в себе. Она вспомнила о своем детском увлечении и всерьез занялась рисованием. Ее картины оказались талантливыми, и вскоре она была приглашена в Америку в одну из престижнейших галерей Нью–Йорка.

Именно ее и ожидал в тот апрельский день Говорков, стоя у стеклянной коробки шереметьевского аэровокзала.

Вниманию встречающих, — донеслось из репродуктора. — Самолет «Боинг-747» авиакомпании «Пан Америкэн», совершающий рейс Нью–Йорк — Рейкьявик — Москва, задерживается по метеоусловиям. Повторяю: самолет «Боинг-747» авиакомпании «Пан Америкэн»…

Задерживается по метеоусловиям, — растерянно пробормотал Савелий и, тяжело вздохнув, двинулся внутрь здания.

Ждать и догонять, как известно, хуже всего. Но сейчас Говорков был готов поклясться, что ждать куда тяжелей и томительней. Он не видел возлюбленную несколько месяцев и теперь многое бы отдал за то, чтобы ускорить встречу хотя бы на минуту.

Савелий пошел в зал ожидания и, отыскав свободное место, уселся перед телевизором. Вот уже несколько часов кряду он ощущал в себе естественную нервозность, и теперь, с объявлением о задержке нью–йоркского рейса, она лишь обострилась. Впрочем, разум справедливо подсказывал: волнуйся, не волнуйся — самолет от этого быстрей не приземлится. Чтобы скоротать время, лучше всего попытаться отвлечься, заняв себя чем‑нибудь посторонним. Тем более что включенный телевизор как раз давал такую возможность.

Под гулкую электронную мелодию пронесся лошадиный табун заставки российских «Вестей», и дикторша, официально улыбнувшись с экрана, произнесла:

Добрый вечер. Сначала коротко о главных событиях дня. Сегодня в Кремле состоялось расширенное заседание Совета безопасности. Как и ожидалось, первым вопросом в повестке дня стояла борьба с организованной преступностью. Выступавшие констатировали, что деятельность мафиозных группировок в России, и особенно в Москве, в последнее время значительно активизировалась.

Неожиданно камера дала общий план вестибюля перед залом заседаний, и Савелий с некоторым удивлением заметил мелькнувшего в кадре генерала Богомолова. Это выглядело более чем странно: по роду своей деятельности Константин Иванович прежде никогда не занимался бандитизмом как таковым. Но уже через мгновение лицо генерала госбезопасности наплывом заслонила чья‑то голова. Старомодные очки в легкой золотой оправе, тонкие бескровные губы, доброжелательное интеллигентное лицо…

Как ни странно, но обладатель золотых очков почему‑то сразу не понравился Савелию — то ли ощупывающим взглядом, то ли манерой смотреть в объектив, ироничной и чуточку надменной.

К сожалению, — продолжала дикторша с едва заметным нажимом, — силовые структуры еще не выработали единой концепции борьбы с криминальными сообществами. Участники расширенного заседания Совета безопасности были вынуждены признать, что в ближайшее время рост как уличной, так и организованной преступности вряд ли удастся остановить по объективным причинам. Этому способствует и разобщенность действий правоохранительных органов, и, как признали сами участники заседания, коррупция, пронизавшая общество до самого верха. А теперь переходим к другим новостям. Как уже сообщалось, вчера вечером в подъезде собственного дома был застрелен председатель правления акционерного банка «Содружество».

На экране появилось изображение окровавленного трупа, но Савелий уже не смотрел в телевизор: как ни странно, привычно–официозное сообщение об очередном заседании в Кремле дало импульс для собственных размышлений. Кто‑кто, а Говорков прекрасно понимал цену формулировки «в ближайшее время остановить рост преступности вряд ли удастся»: кровь и страдания невинных жертв, искалеченные судьбы, оставшиеся вдовами жены, дети–сироты. Еще в бытность свою на зоне Бешеный прекрасно изучил психологию российского бандита–беспредельщика: безжалостный к слабым, трусливый до подобострастия с сильными. По мнению Савелия, общаться с этими шакалами можно лишь на одном языке — языке силы. Но государство, допустившее невиданное самопроизводство мафиозных структур, почему‑то все реже и реже разговаривало с ними таким образом.

Слова «мафия», «бандиты», «организованные преступные группировки» на все лады склонялись десятками телеканалов, радиостанций, газет и журналов. Авторитетам, большим и малым, посвящались книги, о них снимались фильмы, слагались песни, и образ бритого татуированного атлета с пудовыми кулаками давно уже вытеснил из массового сознания комсомольцев–добровольцев да героев–стахановцев.

Что ж, у каждого времени свои герои. Но если верить тому же телевидению, тем же газетам и журналам, на борьбу с этой самой мафией были брошены и МВД, и ФСБ, и РУОП, и прочие структуры с трех- и четырех буквенными аббревиатурами. Однако достаточно было выйти в центр Москвы или пролистать любую газету, чтобы понять, кому в действительности принадлежит власть в столице, а значит, и во всей России.

Навороченные бронированные лимузины, сопровождаемые бригадами вооруженных бойцов, криминальные понятия «наезд» и «крыша» прочно вошли в лексикон даже высших государственных чиновников.

Лидеры российского бандитизма, не таясь, в открытую выступают по телевидению — в отличие от бойцов ОМОНа и СОБРа, которые чувствуют себя уверенней, если лица их скрыты под черными масками. Наверное, пройдет еще несколько лет, и российская политика и экономика окажутся в прямой зависимости от интересов преступных кланов, а вместо Конституции будет принят свод пресловутых «понятий».

Размышления Говоркова прервало очередное объявление:

— Вниманию встречающих! Произвел посадку самолет «Боинг-747» авиакомпании «Пан Америкэн», совершавший рейс Нью–Йорк — Рейкьявик — Москва.

Наконец‑то!..

Савелий, пружинисто поднявшись со своего места, заторопился в сторону пассажирского терминала: какими бы серьезными ни выглядели недавние его размышления, теперь Бешеному было не до них.

Веронику он заметил еще издали — казалось, девушка ничуть не изменилась с тех пор, как они виделись в последний раз. Та же точеная фигурка, те же гладко причесанные иссиня–черные волосы с небольшим пучком на затылке.

Ника!

Савушка!

Расталкивая пассажиров, девушка бросилась вперед, повиснув на шее любимого, и, отвернувшись, чтобы Савелий не видел ее слез, прошептала:

Извини, мы немного опоздали. Ты, наверное, волновался.

Говорков ласково провел ладонью по ее влажной щеке.

Я вижу, ты волновалась еще больше. Все в порядке? Как выставка?

Отлично: три моих работы купили! — с гордостью сообщила она и счастливо улыбнулась. — Но самое главное, мы уже вместе, правда? — Вероника улыбалась кротко и счастливо.

Что же мы тут стоим?! Вещи в багаже есть?

Нет, они придут отдельно: мой менеджер привезет.

Так, уже и своим менеджером обзавелась, — недоверчиво заметил Савелий.

В Америке без этого нельзя: неправильно поймут, — смутилась девушка.

Да шучу я, — успокоил ее Савелий. — Пошли на такси! Давай это мне. — Легко подхватив небольшой чемоданчик, Савелий двинулся вперед, прокладывая дорогу в толпе. Вероника пошла следом.

На стоянке такси Говорков боковым зрением зафиксировал двух ребят невыразительной внешности; обменявшись быстрыми взглядами, молодые люди двинулись наперерез девушке. Обернувшись, Савелий заметил, как один из них, словно невзначай толкнув Веронику, тут же рассыпался в извинениях, а другой, уже стоявший за ее спиной, аккуратно перерезал ремешок ее сумочки.

В мгновение ока Бешеный подскочил к негодяям. Короткий взмах руки, и кулак Савелия впечатался в нижнюю челюсть вора. Удар получился сильным, точным, болезненным, и противник сразу же повалился навзничь, на его губах запузырились густые розоватые слюни. Следующий удар свалил его подельника.

Пронзительно тонко вскрикнула Вероника, и между Савелием и толпой мгновенно образовалось нечто вроде полосы отчуждения.

К месту происшествия уже трусил тщедушный милиционер. Бесцветная, как недопеченный блин, физиономия, показная важность движений и абсолютное сознание того, что он, товарищ лейтенант, тут, в Шереметьеве, — главное действующее лицо.

Милиционер строгим взглядом окинул Савелия. Потом глаза его обнаружили на бетонных плитах окровавленного парня, затем второго.

Он сумочку пытался срезать. — Подняв за шиворот вора, Говорков подтолкнул его к милиционеру.

Ваши документы, — голосом автоответчика произнес тот.

Мои? — не поверил Говорков.

Ваши, ваши. И ваши тоже. — Лейтенант обернулся к девушке.

Савелий достал паспорт. Вероника, ничего не понимая, протянула свой.

Только что прилетела, у меня в сумочке деньги, паспорт, кредитные карточки. —Beроника нервно мяла конец срезанного ремешка сумочки. — Вот мой билет.

Что, хулиганим? — К удивлению Бешеного, шереметьевский мент сразу же встал на сторону воров.

В смысле?

Грубое нарушение общественного порядка, выражающееся в явном неуважении к обществу, — коряво сформулировал милицейский лейтенант, и по глазам его Бешеный сразу понял, что виноватым в этой истории будет именно он: вне сомнения, этот мент состоял у воров на содержании.

Да ведь они хотели сумочку украсть! — возмутился Савелий, демонстрируя обрезанный ремешок. — Вон свидетелей опросите!

Товарищ милиционер, я рядом стояла и все видела. — Бойкая пожилая женщина уже проталкивалась сквозь толпу к стражу порядка. — Вон тот тип эту девушку толкнул, внимание отвлекал, а вот этот сзади встал и ножиком — вжик. Я сама в милиции работаю, в паспортном столе, законы знаю, если хотите, могу свидетелем быть.

Судя по всему, эта неожиданная свидетельница явно не входила в планы сотрудника милиции. И потому, промямлив что‑то невнятное и вернув паспорта, товарищ лейтенант взял под руки пришедших в себя воришек, явно намереваясь увести их с места происшествия.

А как же… — только и смог произнести пораженный Савелий.

Сейчас в отделении разберемся, протокол составим, — даже не оборачиваясь, буркнул лейтенант.

Говорков понимал: этот продажный мент теперь поведет воров не в отделение, а в медпункт. И составление протокола останется вряд ли выполненным обещанием: какой еще протокол без потерпевших и свидетелей?

Но спорить, а тем более качать права по понятным причинам не приходилось.

Настроение было испорчено, и Савелий, со вздохом взяв Вероникин чемодан, двинулся к желтой «Волге» с таксистскими шашечками.

Ладно, пусть это будет нашей самой большой неприятностью, — насилу улыбнулся он, пропуская в салон машины девушку.

Почти всю дорогу до Москвы Бешеный молчал. Девушка интуитивно ощущала несправедливость происшедшего, и вопрос ее прозвучал более чем естественно.

Савушка, а почему этот полицейский, то есть милиционер, отпустил преступников? — наконец спросила Вероника, но по глазам возлюбленного тут же поняла, что зря напомнила ему о недавнем происшествии.

Потому что он — московский мусор, а не нью–йоркский коп, — ответил Говорков.

В Соединенных Штатах такое считается серьезным преступлением, — после непродолжительной паузы произнесла девушка. — Посягательство на чужую собственность.

Ты посмотри, всего‑то ничего пожила в Штатах, а уже говоришь как настоящая американка. Ты, видно, забыла, что в России подобное в порядке вещей, — в сердцах бросил Савелий.

Ты прав, милый: я словно в другой мир окунулась. Как же нам еще далеко до нормальной цивилизации.

Думаю, что и в Америке преступников не меньше, — ревниво заметил Савелий и невольно подумал: «Если такая откровенная коррупция на низовом уровне, что же тогда творится на самом верху?»

Несомненно, этот лейтенант получает от всех шереметьевских воров часть их прибыли и наверняка отстегивает какой‑то процент своему начальству, те — еще выше, и еще, и еще. Кто же стоит на самом верху? Где сходятся все нити?

Видимо, такое положение дел и есть те самые «объективные причины», по которым, если верить популярной телепрограмме, рост преступности не может быть остановлен.

Пасмурность возлюбленного невольно передалась девушке, с виноватым видом взглянув на Савелия, она перешла к другим темам: о том, как принимали американцы ее картины, о своей встрече с мэром Нью–Йорка, к последним американским новостям.

Говорков кивал, поддакивал, иногда даже задавал вопросы, механически отвечая. Но осадок от происшедшего начисто отравил радость такой долгожданной встречи…

3

Внедрение

Смеркалось.

Над серыми железобетонными коробками окраинного московского микрорайона сгущались низкие ватные тучи. Конец длинной улицы, обставленной типовыми девятиэтажками, терялся где‑то в тумане; изредка из его хлопьев выползали горчичные «икарусы» — бренчащие металлические коробки, переполненные рабочим людом. Это обитатели микрорайона разъезжались по домам со своих заводов и фабрик, чтобы завтра отправиться туда вновь… И лица пассажиров были такими же угрюмыми и безрадостными, как небо над головой.

Подземный переход конечной станции метро со светящейся буквой «М», багровой, точно мясной филей на срезе; безлистные деревца обочины, робко тычущие в серое небо изломанными пальцами веток; мерцающие электричеством глазницы домов — трудно, наверное, представить себе картину более унылую, чем эта…

Неподалеку от входа в метро стояла грязно бежевая «девятка» с примятым крылом и разбитым поворотником. Неверный свет уличного фонаря позволял рассмотреть, что в салоне находятся четверо.

У мужчины, сидевшего за рулем «девятки», было мятое, жеваное лицо, напоминающее старый, отслуживший свое кошелек. Выщербленные, коричневые от чифиря зубы, бегающий колкий взгляд, разболтанные движения кистей рук с вытатуированными перстнями на фалангах пальцев — все это выдавало в нем недавнего обитателя исправительно–трудового учреждения.

Под стать ему был и сосед: скошенный треугольный подбородок, металлические фиксы во рту, налитые кровью глаза и вытатуированное изображение пяти церковных куполов на левой кисти — наколка означала, что ее обладатель провел за колючей проволокой полную «пятилеточку».

Сидевшие позади выглядели моложе и татуировок не имели. Высокие, плечистые, с развитой мускулатурой завсегдатаев спортзалов и «качалок» — на вид им было не больше двадцати. Короткие боксерские стрижки, тупые физиономии двоечников из плохой школы… По лицам этих молодых людей можно было без труда прочитать их биографии.

Отец — красный пролетарий, мать — дешевая шалава, дворничиха или рыночная торговка. Коммунальная квартира с пьяными загулами родителей и соседей, безденежье, через слово — изощренный мат.

Сидевший за рулем бросил взгляд в сторону ярко освещенных киосков и, обернувшись назад, произнес:

Сейчас народ свалит, и вперед. Ну чо, пацаны, не передумали?

А может, завтра? — несмело предложил один из тупорылых качков.

Завтра, завтра… Да тебе только у мамки сиську сосать! Как понты колотить, особенно по пьяной лавочке, — так пожалуйста! Герой, бля… А как конкретно на дело — так «завтра», — передразнил качка сидевший за рулем.

Вон и мусора подвалили, — кивнул в сторону остановки второй качок, указывая на проезжавший невдалеке милицейский «уазик». — Гляди, Кактус!

Как подвалили, так и отвалят, — хмыкнул тот, кого молодой человек назвал Кактусом, но тут же продолжил примирительно: — Ничего, Валерик, в твоем возрасте надо матереть, надо. И тебе, Серый, тоже. Да и не впервой ведь! Вон в прошлый раз «опель» на запцацки угнали, и ничего, сошло. А ларьки эти всего недели две как открылись, за барыгами нет никого. Ну, в смысле никакой братве еще не отстегивают. Да и делов‑то: подойти, ствол в морду сунуть: мол, капусту давай! И все… Шмаль! — обернулся Кактус к соседу с вытатуированными на руке церковными куполами. — Ствол не забыл?

Тот, нагнувшись, извлек из‑под сиденья сделанный из охотничьей двустволки обрез. Погладил отполированный до блеска приклад, смахнул рукавом со ствола невидимые пылинки и, протянув обрез Кактусу, прокомментировал:

Оба ствола заряжены. Да с такой машиной на банки наезжать можно. Бери, Валерик, хорошая вещь. Пользоваться‑то умеешь?

В армии только и делал, что из «Калашникова» стрелял, — со скрытой гордостью кивнул качок Валерик и, взяв обрез, по–хозяйски взвесил его в руке. — И не только из «Калашникова».

Ну–ну, — развеселился Кактус, — отличник боевой и политической подготовки. Такие люди нам во как нужны. Где, говоришь, служил?

В Северо–Кавказском. — Качок уже запихивал обрез под полу куртки. — Во внутренних войсках.

А–а-а, родину от чучмеков этих, чеченов, защищал, да?

Ну да, от «черных» ее, родимую, и освобождал, — пробасил недавний защитник родины, гордый собой, — Самашки, Шатой, Урус- Мартан.

Ну, давай, давай, пока ментов нету. Вишь — укатил тот «бобик». — Предупредительно открыв перед Валериком заднюю дверцу, Кактус на прощание напутствовал качка: — Только слов поменьше, поменьше. Не нужны они. Ствол в хохотальник — и… Понял? Рассуешь бабки по карманам, рванешь сюда, в тачку, и сваливаем на хрен. Давай действуй!

Качок неторопливо вышел из машины, а оставшаяся в салоне троица проводила его напряженными взглядами.

Подойдя вразвалочку к крайнему киоску, качок остановился, будто разглядывая выставленный в витрине товар. Затем обернулся, осматриваясь: на остановке не было ни души, из подземного перехода тоже никто не выходил. Тогда он медленно расстегнул молнию куртки и извлек оружие.

— Бабки! — Тупой ствол обреза просунулся в окошечко киоска, и продавщица — молоденькая девушка с лицом, усыпанным, словно горошком, мелкими веснушками, — инстинктивно отпрянула назад.

Что? — прошептала она, явно не понимая, чего от нее хотят.

Деньги давай, сучка! Все, что сегодня наторговала! Быстро! А то застрелю на хрен! — донесся снаружи чуть приглушенный голос.

Девушка подняла глаза: в полуметре от нее белело чье‑то лицо. Впрочем, самого лица она хорошенько не рассмотрела, но взгляд — тяжелый и наглый — словно парализовал ее волю…

Такой взгляд мог быть только у закоренелого ублюдка. Несомненно, грабитель таковым и являлся, а ведь продавщицу отделяло от него лишь хрупкое стекло витрины.

Ты, блядюга вонючая, гони выручку сюда. Давай, давай! — заводил сам себя налетчик.

Тупой ствол обреза угрожающе шевельнулся, и девушка, дрожащей рукой нажав кнопку кассового аппарата, принялась торопливо выгребать из выдвижного ящика мятые кредитки, спешно выкладывая их на тарелочку, — при этом она старалась не поднимать глаз.

Дуло обреза исчезло, в окошечко просунулась мощная лапа с грязными ногтями, и купюры буквально сдуло с тарелочки.

Если пикнешь или к ментам ломанешься — урою на хер! Из‑под земли достану! — пообещал грабитель, пятясь от киоска задом.

Валерик быстро рассовал деньги по карманам и, сунув обрез под куртку, взглянул в сторону «девятки». Шмаль слегка опустил стекло, делая знак рукой: мол, нормалек, классный пацан, толк будет!

Легкость, с которой только что удалось завладеть выручкой, а также явное одобрение его действий подтолкнули налетчика к дальнейшим. Спустя несколько мгновений он уже стоял у следующего киоска.

Теперь грабитель чувствовал себя куда уверенней.

Деньги! — Ствол грубо просунулся в квадратное окошечко. — Выручку! Быстро!

На этот раз продавщица попалась пожилая, умудренная жизнью. Полпуда золотых зубов во рту, тройной подбородок, квадратные борцовские плечи. Такую обрезом не испугаешь.

В том, что хозяйка киоска сразу же правильно сориентировалась, не было ничего удивительного. Ухватив одной рукой дуло, она потянула его на себя, Валерик, в свою очередь, — на себя, с трудом вырывая оружие из лап не в меру борзой киоскерши. Ее реакция настолько поразила грабителя, что он не сразу сообразил, как следует поступить.

Скрипнула дверь — разъяренная продавщица вышла из ларька.

Ах ты, засранец хренов! — пронесся над пустынной остановкой простуженный бас. — Я тебе сейчас по жопе надаю, говнюк нашелся! Деньги ему давай! Да я тебя…

Неизвестно, чем бы закончилась эта сцена, если бы на остановке внезапно не появился милицейский «уазик» — тот самый, что проезжал мимо метро несколько минут назад. Дверцы «бобика» открылись, и из салона выскочили двое ментов. Первый сразу сдернул с плеча короткоствольный АКС, второй потянулся к кобуре на поясе.

Тишину окраины, словно бензопилой, прорезало гортанное и резкое:

Стоять!

Угрожающе клацнул автоматный затвор, а качок, толкнув торговку в лужу, зайцем поскакал в сторону «девятки». Кактус уже заводил двигатель.

Стоять, сукин сын! — фальцетом крикнул второй милиционер, доставая из кобуры табельный «Макаров».

Грабитель метнул в сторону милиционера испуганный взгляд, однако на этот раз не растерялся: раздался одиночный выстрел — заряд дроби вырвал из рукава форменного бушлата ватный клок, отлетел в лужу погон. От неожиданности сотрудник милиции едва не выронил свой автомат.

Тем временем второй патрульный, догнав налетчика, ловким ударом выбил из его рук обрез и, вдавив автомат в грудь, скомандовал:

Спокойно, паскуда!

Первый, наконец придя в себя, непонятно для чего выстрелил в воздух, и выстрел этот гулким эхом отразился от ближайших девятиэтажек.

А из «уазика», расстегивая на ходу кобуру, уже выбегал третий — видимо, он не сразу понял, что произошло на площадке перед киосками, и потому замешкался.

Казалось, незадачливого Валерика не спасет уже ничто. Трое вооруженных стражей порядка против одного обезоруженного бандита. Теперь Валерик мог рассчитывать лишь на чудо.

И чудо, как ни странно, произошло.

Внезапно перед киосками, словно чертик из табакерки, вырос невысокий мужчина: спортивная жилистая фигура, худое лицо, благородный высокий лоб, точный и строгий взгляд серых глаз, окруженных сетью морщинок.

Эй, командир! — как ни в чем не бывало крикнул он старшему милицейского наряда. — У тебя прикурить не найдется?

Вопрос прозвучал столь неожиданно и нелепо, что милиционеры растерялись. Опасная операция по борьбе с организованной преступностью, сопряженная с риском для жизни, геройское задержание грабителя и — такой суетный вопрос: «Прикурить не найдется?»

Вооруженный АКСом патрульный, подняв взгляд, лишь ответил сипло:

На хер пошел! А то и тебя сейчас за…

Он не успел договорить: страшной силы удар в ухо — и мент плавно, словно в замедленной киносъемке, свалился на грязный асфальт.

Клацнуло железо автомата, и менты, словно позабыв о своих «Макаровых», с рычанием набросились на незнакомца.

Дальнейшие события разворачивались с калейдоскопической быстротой: ничего не понимающий Валерик и киоскерша, несостоявшаяся жертва ограбления, от удивления аж рты пораскрывали.

Сперва незваный защитник грабителя ларьков умело выбил пистолет у того милиционера, что стоял слева от него, — его напарник уже вскидывал свой «Макаров», но нападавший перехватил его руку и, грамотно заломив ее за спину, бросил сотрудника лицом на ближайший киоск. Веселое дзиньканье разбитого стекла витрины заглушило тупой удар падающего тела, и мент мгновенно затих.

После этого незнакомец обрушил град ударов на милиционера, обезоруженного секунду назад, и парень, уткнувшись лицом в лужу, сразу же отключился.

Сорвав с шеи лежавшего на земле милиционера автомат, победитель сверкнул глазами на Валерика:

Ствол свой забери!

А? — не понял тот.

Идиот, там твои пальчики! — Рассовав по карманам милицейские пистолеты и подхватив обрез, неизвестный легонько подтолкнул незадачливого налетчика: — Сваливаем!

Дважды повторять не пришлось. Спустя несколько секунд и спасенный, и спаситель открывали дверцы грязно–бежевой «девятки».

Сам поведу! — жестко и властно скомандовал незнакомец.

Втолкнув сидевшего на водительском месте Кактуса в глубь салона, на колени соседа, он уселся за руль; Валерик с двумя стволами плюхнулся рядом с Серым.

Взвизгнула резина протекторов, оставляя на асфальте грязно–черный след, и машина понеслась от места происшествия — редкие встречные автомобили испуганно прижимались к тротуару.

Видимо, избитые патрульные быстро пришли в себя, сообщив по рации на центральный пульт и всем дежурным машинам о происшествии, — во всяком случае, уже через несколько перекрестков автомобиль грабителей пытались задержать.

Под светофором, мигающим желтым, стоял милицейский «форд» в полной боевой раскраске. Из установленного на крыше громкоговорителя неслось свирепое:

Автомобиль ВАЗ-2109, немедленно к бровке! Автомобиль ВАЗ-2109…

Хрен тебе в жопу, — сердечно посулил сидевший за рулем и, заметив, что «форд» намеревается выкатить наперерез, взял немного влево.

«Девятка» стремительно неслась по пустынной улице микрорайона — стрелку спидометра зашкаливало за сто. Желтые конусы фар выхватывали из туманного полумрака углы зданий, фонарные столбы, редкие грузовики, припаркованные на обочине машины. Район уже отходил ко сну — лишь кое–где зашторенные окна подкрашивались неверным синеватым светом мерцающих телевизоров да зеленоватым — торшеров и бра.

Сидевшие в салоне грабители молчали — безусловно, никто из них не мог предположить столь неожиданного поворота событий. Кактус, громоздившийся на коленях Шмаля, выглядел потерянным донельзя: наверное, он мысленно клял себя за то, что не послушался Валерика и не перенес ограбление на завтра.

Похоже, незнакомец прекрасно ориентировался в этом районе, а потому, проскочив еще несколько перекрестков, нырнул в темный сквозной двор и, покрутившись в тумане между домами, неторопливо выкатил на параллельную улицу.

Неожиданно где‑то, как показалось беглецам, совсем рядом полыхнула милицейская мигалка, и срывающийся голос, усиленный громкоговорителем, заставил пассажиров «девятки» вздрогнуть:

Козлы, остановиться, кому сказано! Или стреляем, блядь! — Видимо, нервы сидевших в «мусоровозе» были взвинчены до предела, и потому после прозвучавшей команды громкоговоритель разразился хорошими и не очень хорошими русскими словами.

В «девятке» все разом, обернулись: метрах в трехстах стояла милицейская «пятерка».

Удивительно, но на сидевшего за рулем милицейская команда не произвела никакого впечатления; лицо его оставалось спокойным и непроницаемым, как дамба. Пронзительный скрип тормозов, резкий поворот руля — автомобиль развернуло на сто восемьдесят градусов, и машина, вспарывая дальним светом рваные клочья тумана, понеслась навстречу ментам. «Девятка» шла в лобовую — улица была неширокой, с односторонним движением, и чтобы избежать столкновения, «пятерка» свернула на тротуар.

Когда до «мусоровоза» оставалось не больше двадцати метров, водитель «девятки» резко затормозил и, протянув руку назад, к Валерику, скомандовал:

Автомат давай!

Тот, словно завороженный, медленно протянул вперед АКС.

Рывок дверцы, и незнакомец, вскинув «Калашникова», выскочил из салона. Оставшиеся внутри изумленно следили за его действиями — выверенными, отточенными, быстрыми, но в то же время несуетливыми: ни одного лишнего шага, ни одного лишнего движения.

Мгновение, и вечернюю тишину улочки пропорола гулкая автоматная очередь. Заклацали по асфальту свежеотстрелянные гильзы, с треском осыпалось лобовое стекло милицейской «пятерки», из развороченного радиатора повалил густой белый пар, но спустя секунду эти звуки заглушили крики и стоны находившихся в машине.

Свежий ветерок колыхал тюлевую занавесочку на окне кухни. Отсюда, с последнего этажа, тускло освещенный двор был виден как на ладони: пустынная детская площадка, мусорные баки, припаркованные на ночь машины.

Невысокий мужчина с вытатуированными на руке церковными куполами поднялся с табуретки и, подойдя к окну, опасливо выглянул наружу.

Ну что, Шмаль, никого? — глухим голосом спросил Кактус.

Да тихо вроде. — Шмаль отошел от окна и, усевшись за стол, взглянул на незнакомца исподлобья.

Сразу после расстрела милицейской машины, всего полчаса назад, этот загадочный человек повел себя так, словно всю жизнь воевал на московских улицах. Бросив автомат в салон «девятки», он вновь сел за руль и после непродолжительного ралли по окрестным дворам остановил автомобиль на пустыре в полукилометре от этого дома.

Ваша тачка? — коротко спросил он у Кактуса и, узнав, что автомобиль угнан специально для дела, дернул капот и, отсоединив бензиновый шланг, грамотно поджег машину. — Там отпечатки пальцев, — предвидя естественный вопрос, спокойно объяснил неизвестный свои действия.

Вскоре все пятеро уже были тут, на квартире Шмаля. То, что незваный спаситель очутился вместе со всеми, выглядело вполне естественно.

Однако было непонятно, откуда вообще взялся этот загадочный тип?

Почему он с риском для жизни вступился за людей, которых прежде никогда не видел?

Почему, в конце концов, чересчур борзый?

И вообще — кто он такой?!

Бросив в сторону незнакомца настороженный взгляд, Кактус поинтересовался:

Зачем ты нам помог?

Я не люблю, когда трое бьют одного, — последовал ответ. — Зато люблю, когда один бьет троих. Особенно если это менты.

Столь замечательная жизненная позиция не могла не вызвать восхищения.

От кента возвращался, — спокойно продолжал спаситель, — сигареты кончились. Подошел к киоску и вижу — мусора на вашего пацана наезжают. У того — проблема. Да и мент тот меня послал. Ну и пришлось ввязаться.

Извини, а ты вообще‑то кто? — осторожно перебил Шмаль.

Человек, — последовал спокойный ответ.

Ну, это понятно. А как тебя звать–величать, кто ты конкретно?

Казалось, человек только и ждал этого вопроса.

Зовут меня Максимом, фамилия — Нечаев. А погоняло мое — Лютый. Не слыхал?

Чалился? — оживился Кактус, словно невзначай выставляя напоказ татуированные руки.

Было дело… Под Нижним Тагилом, 77–я статья. По–новому — 209–я, — охотно пояснил Лютый и, поймав вопросительные взгляды Валерика и Серого, добавил: — Бандитизм.

Валерик, — негромко скомандовал Кактус, — ну, что там у тебя?

Качок, то и дело бросая в сторону спасителя откровенно уважительные взгляды, принялся вытаскивать из карманов купюры.

Рассортировав кредитки по достоинству и пересчитав их, Шмаль констатировал:

Два миллиона триста семьдесят пять тысяч.

Дай‑ка сюда! — Татуированная рука Кактуса потянулась к стопке банкнот. — Та–ак, Максим, лимон мы оставляем себе, а остальное ты забирай. Или я не прав, пацаны? — Говоривший обвел остальных вопросительным взглядом.

Да ладно, зачем они мне? — Лютый равнодушно передернул плечами.

Брось, не менжуйся! По–честному! — запротестовал Кактус, однако Нечаев был категоричен:

Спасибо, пацаны, за заботу, но мне эти филки без надобности. На общак отдаю.

Некоторое время собравшиеся молчали, гость невозмутимо курил, остальные же переваривали только что полученную информацию.

Ну, кто я такой, вы теперь знаете. — Максим аккуратно затушил окурок. — Но ведь и я тоже имею право узнать, кто вы такие?

Кактус и Шмаль переглянулись — вопрос спасителя был вполне резонным, и теперь надлежало представиться спасенной стороне.

Похоже, в этой компании верховодил все- таки Кактус, потому как именно он, откашлявшись, принялся повествовать…

Почти три месяца назад он, Василий Александрович. Фалалеев, покинул одно из учреждений исправительно–трудовой системы МВД, где провел три года. В ИТК под Красноярском Кактус сидел за мошенничество и насмотрелся всякого. В его отряде были самые разные люди: и растратчики, и хозяйственники, и простые работяги, получившие срок за банальную драку, и классические, заматеревшие блатные, просидевшие за колючей проволокой большую часть жизни. Но лучше всего жилось не им, а «бывшим спортсменам, а ныне рэкетсменам», иначе говоря, осужденным членам организованных преступных группировок. Бандиты получали самые богатые передачи, их слова имели значительный вес, но самое главное — даже на зоне у них всегда водились деньги. Последнее обстоятельство позволяло не только мотать срок с относительным комфортом, но и выходить на свободу по условно–досрочному освобождению.

И если уж за колючей проволокой все решали деньги — что говорить про волю!

К концу срока Кактус, имевший на зоне статус «стремящегося», то есть мужика, желавшего примкнуть к блатным, задался естественным вопросом: что делать после «звонка», как обустраивать собственную жизнь? Хотелось всего и немедленно: дорогую тачку, престижную квартиру, свору красивых длинноногих блядей — как у сидевших вместе с ним бритоголовых уродов, этих комиссованных по черепно–мозговой травме спортсменов! Тем более что он, Фалалеев, считал себя куда умней и изворотливей «быков» из организованных преступных группировок, хотя и не имел таких физических кондиций.

Однако тогда Кактус так и не принял конкретного решения. Освободился, вернулся в Москву, целыми днями бродил по центру города, осматривался, удивлялся, как изменилась столица за время его отсутствия: умопомрачительные тачки, дорогие магазины, реклама заморских курортов.

«И кто себе может такое позволить? — спрашивал сам себя недавний арестант и, вспоминая знакомых по зоне бандитов, отвечал на собственный вопрос: — Ясно кто».

Вскоре Фалалеев встретил друга юности Колю Артемова. Тот также успел побывать на зоне, правда, по наркоманской статье, за что и получил погоняло Шмаль. Друзья весь вечер просидели в кафе, и когда вторая бутылка водки подошла к концу, незаметно перешли к главному вопросу бытия: что делать?

Удивительно, но Шмаль уже приблизительно представлял, как можно заработать деньги. Буквально за несколько дней до этой встречи в его руки попала забавная книжечка из жизни Москвы бандитской. Хроника криминального беспредела 80 — 90–х годов, состряпанная по материалам уголовных дел и муровским ориентировкам, она тем не менее наводила на любопытные размышления. Биографии российских «крестных отцов» впечатляли: бывший тракторист Сергей Тимофеев, известный как Сильвестр, ставший одним из самых влиятельных московских мафиози; недоучившийся студент Мансур, сколотивший одну из самых сильных столичных бригад.

«А мы что — хуже?» — спросил тогда Шмаль приятеля и по выражению его глаз увидел, что понят правильно.

Таким образом, способ заработать много был найден; задержка была лишь за рядовыми исполнителями, или, как их еще называют, «быками».

Впрочем, и эта проблема решалась достаточно просто.

В микрорайоне Сабурово, где жили друзья, находилась школа олимпийского резерва. Наиболее перспективных выпускников и решено было рекрутировать во вновь создаваемую банду. Боксеры, борцы, тяжелоатлеты, не обладавшие иными достоинствами, кроме крепких бицепсов, и должны были составить, по мнению друзей, костяк будущей бригады. Вскоре в микрорайонную банду влилось и несколько демобилизовавшихся из Чечни военнослужащих, вроде Валерика: по мнению Кактуса, опыт боевых действий и карательных акций против мирного населения пришелся бы как нельзя кстати.

Лютый слушал не перебивая и, когда говоривший закончил, поинтересовался:

Ну и как успехи?

Пару барыг выставили, чуток капусты подгребли, — попыхивая сигаретой, подхватил Шмаль, — правда, закончилась быстро… Ну, несколько киосков нам уже платят «за охранные услуги». Но это так, мелочевка. Пацаны четыре машины на запцацки угнали. Ничего, сошло.

А почему бы вам к какой‑нибудь сильной бригаде не примкнуть? — последовал естественный вопрос.

Ну, Максим, ты, видно, не знаешь, что теперь на Москве творится, — хмыкнул Кактус.

А что такое творится? — с интересом спросил Лютый.

Ну, смотри… Допустим, подфартило нам: рванули какого‑нибудь жирного бизнеснюгу, — начал объяснять Фалалеев. — Один раз удачно, второй, третий… Поднялись, значит, так хорошо. А затем, рано или поздно, какая- нибудь серьезная бригада на нас сама выйдет. И вопрос будет один: пацаны, вы в какой общак лавье собираетесь сливать? Скажем, в наш, люберецкий, или в подольский? Если в наш, можете называть себя люберецкими, если в подольский — будете подольскими.

А может быть и не так, — деловито вставил Шмаль. — Те же солнцевские теперь просто продают право таковыми называться. То есть делаешь разовый взнос, покупаешь, так сказать, товарный знак и — вперед, ищи тему, работай как солнцевский. Главное, чтобы бабки в общак сливались. Все контакты с основными — только через одного человека, никого из старших даже в лицо не знаешь. И все.

Так в чем же вопрос? — поинтересовался Максим.

Мы, в общем, сами не дураки, — с едва заметным высокомерием произнес Кактус. — Деньги как‑нибудь сами сумеем сделать. Что, те, кто теперь при деньгах и при власти, как‑то иначе начинали? Школьные кореша, дружки по спортсекциям, армейские сослуживцы… Послушай, Максим, — говоривший понизил тон до доверительного, — мы сегодня на тебя посмотрели, и ты нам очень понравился. Нормальный пацан, никого не боишься, стреляешь, как бог, сидел, с понятиями, все такое. Не хотел бы с нами работать?

Нечаев и бровью не повел.

В смысле? — безразлично спросил он.

Ну, в нашей бригаде.

Да у вас по большому счету и бригады‑то никакой нет, — бесстрастно констатировал Лютый. — Ну, машину угнать, ну, торговок семечками копеечным налогом обложить. А дальше что?

Скоро все будет, — успокоил Шмаль и, желая польстить собеседнику, добавил поспешно: — Если такие, как ты, с нами работать захотят. Так что скажешь? Да — да, нет — нет. Не хочешь, жмем друг другу руки и расходимся своими краями.

Сказал и выжидающе, напряженно взглянул на Максима.

Тот достал сигаретную пачку и, неторопливо закурив, произнес со значением:

Спасибо вам, пацаны, за теплые слова. Но ответить теперь не могу. Подумать надо.

Подумай, — произнес тот, радуясь, что Максим не отказал сразу, а значит, есть надежда, что согласится.

…Нет, Максим Александрович, можете не волноваться: никто из наших людей не пострадал. — Дойдя до края аллейки, Прокурор встал против ветра, прикуривая.

Встреча с руководителем совсекретной структуры КР происходила в подмосковном охотничьем домике, бывшей номенклатурной даче ЦК КПСС. Сырой весенний ветер надул на ртутное небо рваные комки облаков, лужи и грязь немного подсохли, и это позволяло прогуливаться по аллейкам, не рискуя испачкать обувь.

Прокурор продолжал:

Я читал рапорт оперативников, выполнявших в операции по вашему внедрению роль сотрудников милиции. Вроде бы никаких проколов. Правда, в милиции до сих пор недоумевают, почему вчера экипажи всех патрульных машин в Сабурово были заменены. Впрочем, этот технический момент вас волновать не должен — это наши проблемы. — Заметив, что Нечаев достал сигареты, Прокурор предупредительно щелкнул зажигалкой. — За оперативников КР, находившихся в расстрелянной вами «пятерке», можете не волноваться: живы–здоровы. А как вы сами себя чувствуете?

Лютый едва заметно улыбнулся:

Как обычно.

Операция по внедрению Максима в мелкую микрорайонную группировку, а по сути — в компанию дворовой шпаны, тщательно просчитывалась аналитиками. Они разработали и эффектную завязку — драку у торговых ларьков, и кульминационный момент — расстрел милицейского автомобиля. У оперативников КР, изображавших милиционеров, имелись самые подробные инструкции. В автомате, «отобранном» Нечаевым у одного из них, лишь первые пять патронов в рожке были боевыми, именно они и искорежили радиатор патрульной «пятерки». Остальные пули были из пластика.

Естественно, к началу операции Нечаев уже ознакомился с подробным досье и на Кактуса, и на Шмаля; сильные и слабые стороны, поведенческие стереотипы, манера разговора. И дальнейшее, следовательно, зависело лишь от Максима.

Так что было дальше, Максим Александрович? — мягко поинтересовался Прокурор.

Лютый кратко пересказал свой разговор с Кактусом, присовокупив, что еще не дал окончательного ответа.

Это выглядело бы неестественно. Полтора часа знакомства и — согласие работать вместе.

Мы уже обговаривали этот момент, — напомнил руководитель совсекретной спецслужбы. — Когда у вас с ними встреча?

Завтра.

Вот и хорошо. Конечно же, соглашайтесь. Но ставьте условие: лидером будете вы.

Иначе мое внедрение не имело бы смысла, — хмыкнул Лютый.

Прокурор улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ.

Да, Максим Александрович, я вам когда- то уже говорил: власть — самый сильный наркотик из всех, которые существуют. Так что имеете возможность вкусить ее полноту. К тому же у вас карт–бланш, полная свобода действий. Все, кроме нас с вами, играют втемную: господа бандиты, РУОП, МУР, ФСБ, Прокуратура. Единственное, что вам обещаю: первое время ваша бригада будет выводиться из‑под ударов. Но только первое время. — Выбросив сигарету в урну, Прокурор сунул руки в карманы плаща и, взглянув на собеседника с чуть заметной иронией, произнес: — Вы всегда считали меня кукловодом, а себя — марионеткой. Так что наслаждайтесь властью, управляйте другими, создавайте «короля крыс». Успехов вам в этом нелегком деле!

4

Большой криминальный передел

Прошло чуть более полугода…

Благодаря жизненному опыту, энергии и несомненным организаторским способностям Лютого компания из мелкой дворовой шпаны превратилась в небольшую, но очень агрессивную и мобильную структуру.

Период становления организованной преступной группировки, получившей название сабуровской, характеризовался деятельным накоплением первоначального капитала. Нечаев, лидерство которого с первых дней стало неоспоримым, подошел к вопросу изъятия денег и материальных ценностей грамотно, с умом — знания, полученные в свое время в Высшей школе КГБ и на спецкурсах КР, не пропали даром. Купив нескольких налоговых инспекторов, Максим получил доступ к информационной базе на всех бизнесменов этого округа.

Дальнейшее было делом техники: рассчитывалась рентабельность или нерентабельность наезда, прикидывались возможные действия потенциальной жертвы, отслеживались связи в милиции и в преступных группировках.

В случае положительного решения Кактус, осуществлявший оперативное руководство вымогателями, посылал к такому барыге группу коротко стриженных атлетов, которые, не мудрствуя лукаво, действовали по принципу: «я пришел к тебе с приветом, с утюгом и с пистолетом». Несговорчивых возили на прогулку в лес, где кошмарили по полной программе, надевали на голову целлофановый пакет или имитировали похороны живьем; особо стойкие познакомились с подвалом загородной резиденции Лютого, где была оборудована небольшая пыточная.

Подвиги новоявленной бригады быстро обрастали домыслами и легендами. Цель была достигнута: вскоре при одном лишь упоминании о сабуровских у большинства окрестных коммерсантов кровь стыла в жилах. В исторически короткий промежуток времени бригада Лютого по- ставила под контроль весь район. Вымогателям платили все: владельцы ларьков и магазинчиков, хозяева кафе и закусочных, частные автомастерские, таксисты, продавцы с продуктовых базарчиков у станций метро.

Получаемые деньги не транжирились, а вкладывались разумно: бандиты деятельно и небезуспешно подкупали сотрудников милиции и прокурорских работников. Это было действительно мудрое решение: некоторые обобранные бизнесмены сразу бежали с заявлениями в милицию, но сотрудники ведомства внутренних дел, состоявшие на содержании у бандитов, в тот же день отдавали эти заявления своим настоящим хозяевам.

Вскоре небольшой, но постоянный денежный ручей превратился в полноводную речку, что позволило Нечаеву вплотную заняться внутрибригадными вопросами. Кадры, как известно, решают все, и Максим решил, что настало время для расширения структуры.

Большую часть «быков», то есть низовых исполнителей, поставляла так называемая организованная спортивность. Многочисленные спортклубы, полуподвальные «качалки», секции восточных единоборств и явились основной кузницей кадров преступной группировки.

В бригаду влилось немало демобилизованных из Чечни срочников: не найдя достойного применения своим весьма специфическим навыкам на гражданке, они с радостью пополнили ряды бандитов.

Значительную часть сабуровских составили бывшие сотрудники МВД: знание основ оперативной и следовательской работы, а также владение огнестрельным оружием и спецтехникой привнесли в нелегкое ремесло вымогателей истинный профессионализм.

Кандидаты в группировку проходили собеседование, тщательно проверялись, им назначался испытательный срок. Те, кто по своим параметрам соответствовал высокому званию бандита, сдавали нечто вроде экзамена — им давались машина, ствол и задание: за три–четыре дня раздобыть штуку баксов. Выдерживали такое далеко не все.

Порядки в банде значительно отличались от тех, что уже устоялись в большинстве московских и подмосковных криминальных группировок. «Быки» сидели на твердом окладе — от тысячи до двух тысяч долларов в месяц. Звеньевые имели чуть больше, бригадиры — еще больше. Сколько зарабатывали старшие, Лютый, Кактус и Шмаль, не знал никто, но, по мнению рядовых исполнителей, ежемесячные доходы лидеров исчислялись десятками тысяч долларов.

Новоявленная бригада ставила бизнесменам крыши, охотно бралась за выбивание долгов, наказание обидчиков. Правда, бандиты не довольствовались одноразовым гонораром, предпочитая получать пусть минимальный, но постоянный процент от прибыли заказчика. И вскоре количество подшефных бизнесменов исчислялось сотнями. На каждого из них было заведено подробное досье, в котором значилось все: приблизительный распорядок дня, среднемесячный доход, друзья, враги, конкуренты, семейное положение, связи, даже хобби.

Вскорости лидеры сабуровских наладили контакты с уральскими и западносибирскими бандитами; структура постепенно приобретала черты континентального мафиозного спрута.

Криминальный мир стремится к равновесию и саморегулированию. Естественно, появление доселе не известной преступной группировки нарушало привычную расстановку фигур на шахматной доске криминальной Москвы. Почувствовав силу, сабуровские принялись потихоньку наезжать на «чужих» барыг, переадресовывая себе «налог на охрану».

В результате произошли первые серьезные столкновения: щукинская криминальная группировка, одна из самых влиятельных в Москве, объявила сабуровских беспределыциками, после чего развязала военные действия.

Война эта длилась недолго — всего несколько недель. В ходе открытого противостояния лидеров щукинских взрывали в машинах, отстреливали из снайперских винтовок, уничтожали из гранатометов, топили в подмосковных карьерах. Потери же сабуровских выглядели минимальными. Эта победа заставила заговорить о мафиозной структуре всерьез, она стремительно набирала вес.

Удивительно, но в первое время МУР и РУОП словно бы не замечали новую группировку. Несколько «пехотинцев», то есть простых боевиков, было арестовано на стрелках по президентскому указу на тридцать суток, но затем отпущено «за отсутствием состава преступления». Двое получили условные сроки — однако никому из осужденных не инкриминировалось участие в организованном преступном формировании.

Все это подняло авторитет Максима Нечаева на недосягаемую высоту. Фраза «Лютый сказал!» сделалась последним и решающим аргументом в любом споре. Однако Максим видел, и видел явственно: Кактус, человек с неудовлетворенными амбициями и болезненным самолюбием, явно недоволен его возвышением. Фалалеев страстно жаждал лидерства, но все это время в силу понятных обстоятельств оставался в тени.

Как бы то ни было, но «король крыс» в лице сабуровских уже действовал. И теперь, по мнению Прокурора и Лютого, предстояло перейти к следующему этапу: подмять под себя Москву и Подмосковье.

Та осень выдалась в Подмосковье тихой и теплой. В конце октября воздух стал на удивление чистым и светлым, деревья скинули последние листья.

Пахло прелой листвой и грибами, тянуло дымком сжигаемых где‑то сучьев. Природа готовилась к зиме, но иногда почти августовское солнце пронизывало окрестности из‑за набегающих перистых облаков, и согретый последним теплом уходящего лета воздух растекался по необъятным просторам подмосковных полей.

Максим, в расстегнутом плаще, шел бок о бок с Прокурором по усыпанной песочком садовой аллейке, повествуя о последних событиях.

Это была обычная плановая встреча: руководитель совсекретной спецслужбы раз в неделю встречался со своим порученцем тут, в охотничьем домике, неподалеку от столицы.

— Что ж, Максим Александрович, пора подводить первые итоги. Поздравляю вас, — произнес Прокурор с едва заметной улыбкой.

С чем? — не понял Лютый. — С тем, что за эти полгода я овладел ремеслом бандита? С тем, что за это время превратился в вымогателя, рэкетира, пособника убийц и громил?

Именно с этим и поздравляю, — без тени смущения резюмировал Прокурор. — Такова была ваша задача. Помните наш разговор в Кремле и мое предложение? Я и Тогда говорил, что вымогательства, грабежи, заказные убийства, кстати, далеко не законопослушных граждан, вроде щукинских, — неизбежный атрибут вашей роли в этой операции. Цель оправдывает средства. А конечная наша с вами цель, напомню, — очистка Москвы от организованных преступных группировок.

Преступление остается Преступлением даже в том случае, если совершено против заведомого подонка, и даже с наилучшими намерениями и побуждениями, — напомнил Нечаев.

Прокурор остановился и, взглянув на Лютого так, словно видел его впервые, произнес:

Скажите, вы никогда не задумывались, чем отличается интеллигент от не интеллигента? Нет? Так вот, если первый покупает в гастрономе кусок мяса, то обязательно хочет, чтобы его завернули в дюжину цветных бумажек, перевязали ленточкой, попрыскали духами. А второй просто сует кровоточащее филе в сумку и идет домой. Но и первый, и второй будут с удовольствием есть отбивную из этого самого куска. Мне кажется, вы слишком интеллигентны Максим Александрович.

К чему это вы? — не понял Нечаев. — И вообще, как это можно быть интеллигентным слишком или не слишком? Интеллигентность — понятие абсолютное.

Вы меня подчас удивляете. — В голосе Прокурора послышались интонации учителя, беседующего со способным, но нерадивым учеником. — Неужели вы до сих пор считаете, что в современном мире можно оставаться этаким совершенно чистеньким и незапятнанным? Особенно нам с вами. Все вокруг в дерьме по уши, а мы — в белых фраках и лайковых перчатках. Нет, это даже не смешно: «Преступление остается преступлением даже в том случае, если совершено против заведомого подонка», — процитировал он Лютого. — В таком случае нет страшней преступника, чем государство, которое мы с вами представляем. Сколько преступлений оно совершает, подумайте! Умышленное убийство в виде смертной казни, грабеж в виде прямых и косвенных налогов и невыплаты зарплат, организация преступных сообществ — «подвиги» нашего ОМОНа в Чечне тому подтверждение. Ввязавшись в борьбу с теневой властью в лице организованной преступности, мы так или иначе ввязались во внутреннюю политику. А политика и нравственность — понятия совершенно несовместимые. Или я не прав?

Значит, борьба с бандитами и преступниками — вне нравственности и морали?

Если вы имеете в виду наши с вами методы — безусловно, — невозмутимо произнес руководитель совсекретной правительственной структуры. — Мы работаем на государство, а ни одно государство никогда не отличалось порядочностью по отношению к своим подданным. Государство, как справедливо учил классик, — механизм подавления своего народа. Ну и так далее. Впрочем, хватит об этом.

Нечаев мельком взглянул на Прокурора, и ему показалось, будто бы тот изменился даже внешне. На неярком октябрьском солнце хищно поблескивали старомодные очки в тонкой золотой оправе, но взгляд уже не казался таким ироничным и насмешливым, как ранее. Он был сухим, суровым и мрачноватым, и от этого взгляда Лютому стало немного не по себе.

Продолжим наши построения. Второй этап — становление сабуровской группировки — успешно завершен. Стало быть, на очереди третий, основной. В ближайшие полгода вы должны полностью поставить под свой контроль Москву и Подмосковье, вытеснив традиционные столичные группировки. Да, я понимаю, впереди широкомасштабная война на истребление. То есть то, ради чего сабуровские и создавались. За эти полгода вы должны безжалостно уничтожить все конкурирующие банды, став полноправными хозяевами столицы. Как вы понимаете, теперь я вряд ли смогу вам помогать: ведь все остальные, кроме нас с вами, играют втемную. Ну, разве какой‑нибудь форс–мажор, экстренный случай…

Я понял, — вздохнул Максим.

Вот и хорошо, — деловито подытожил Прокурор и, кивнув в сторону охотничьего домика, продолжил: — Давайте посидим у камина, попьем кофе. Заодно и обсудим некоторые технические детали.

Обсуждение заняло часа три. Усадив гостя перед компьютером, руководитель КР подробно, во всех деталях ознакомил Максима с выводами аналитиков.

Напомню, что у вас карт–бланш. Вы не ограничены в средствах. Особенно учитывая конечную цель. — Подбросив в огнедышащее жерло камина несколько поленьев, Прокурор вдруг спросил: — Или вы все еще сомневаетесь, что цель оправдывает средства?

Я пока не разобрался в этом до конца, — в замешательстве ответил Максим, не желая продолжать разговор.

Ну что же — разбирайтесь. У вас есть еще время. Позвольте я вас провожу…

У въездных ворот они обменялись рукопожатиями, и Прокурор, на мгновение задержав руку Лютого в своей, произнес:

Постойте, Максим Александрович, я прекрасно понимаю вас. Скажу больше: будь вы другим, я никогда бы не предложил вам роль поводыря «короля крыс».

Нечаев поднял глаза, теперь ему уже казалось, что во взгляде Прокурора мелькнуло нечто человечное, почти доброе.

А тот продолжил:

Если вы действительно хотите быть справедливым, то должны научиться быть жестоким. Подумайте об этом, Максим Александрович.

Подумать‑то можно, — неуверенно промямлил Лютый.

Поверьте мне, Максим Александрович, вы попали в стан врага, и, если вы хоть чуть- чуть проявите мягкость к своему окружению, это сразу воспримется как слабость, а слабость среди таких, как они, не в чести.

Я и не собираюсь их жалеть, — возразил Лютый. — Иногда мне так хочется кому‑нибудь из них башку оторвать!

Вот и держите эту злость поближе, не прячьте далеко.

Постараюсь…

5

Выбор объекта

Нет ничего страшнее слова «бывший».

«Бывший министр», «бывший член Политбюро», «бывший миллионер»… Успехи, слава, богатство, власть — все это остается позади, но «бывший», словно по инерции, продолжает цепляться за безвозвратно ушедшее прошлое, и ничем не подкрепленные амбиции неминуемо превращают такого человека в посмешище.

Бывший генерал бывшего КГБ бывшего Советского Союза Аркадий Сергеевич Рассказов никак не походил на человека, способного вызвать снисходительную насмешку. В отличие от большинства ушедших в отставку сослуживцев, он не писал скандальных мемуаров, не создавал сомнительные коммерческие фирмы и банки, не выступал с лекциями в заморских университетах и не подвизался «советником по безопасности» в многочисленных «горячих точках». Тем не менее у бывшего генерала «конторы» было все: связи, деньги, но главное — огромная власть.

Связи остались еще со времен службы на Лубянке, участие в далеко не законных коммерческих проектах приносило огромные суммы, что, в свою очередь, давало власть: деньги, как известно, конвертируются во власть столь же легко, как власть — в деньги.

Конечно же, бывший функционер спецслужб прекрасно знал о возможностях родного ведомства и не забывал о длинных руках сероглазых мальчиков и излюбленных методах их работы: автомобильная катастрофа, падение в шахту лифта, пищевое отравление, а то и банальное самоубийство. Но Рассказова меньше всего волновала собственная безопасность: его личное дело, некогда хранившееся в недрах Центрального архива 16–го Главного управления КГБ СССР — ФСБ РФ, было уничтожено еще в начале девяностых.

К тому же вот уже много лет Аркадий Сергеевич жил за пределами России: Соединенные Штаты, Франция, Ближний Восток… Сбежав в свое время из Советского Союза и прихватив немалую сумму денег некогда «родной» партии, он с удовольствием колесил по всему миру, налаживая нужные контакты в различных странах, промышляя любым делом, которое приносит деньги, не гнушаясь криминальным бизнесом: наркотиками, оружием, даже торговлей людьми, точнее сказать, доставляя молоденьких тайских девочек богатым бизнесменам разных стран.

Впрочем, большую часть времени он предпочитал проводить в Сингапуре. В этот город–государство, стоявший на перекрестье политических, торговых и банковских интересов восточного полушария, и сходились нити интриг, которые плел неутомимый Рассказов.

Огромный город изнывал от полуденного зноя. Казалось, еще чуть–чуть, и расплавленный асфальт потечет в Сингапурский пролив.

По случаю жары окна рабочего кабинета Аркадия Сергеевича были зашторены наглухо. Лениво вращались лопасти огромного напольного вентилятора, но легкий комнатный ветерок не спасал от зноя, и сидевший за компьютером хозяин кабинета то и дело промокал вспотевший лоб носовым платком.

Значительная отдаленность от России нимало не смущала бывшего генерала спецслужб: имея под рукой компьютер с выходом в сеть Интернет, можно запросто войти в практически любой сетевой сервер, отстоящий хоть на десятки тысяч километров, и получить необходимую информацию. Вот и сейчас Рассказов просматривал новые российские сайты (так называемые электронные странички в Интернете), и занятие это было столь же интересным, сколь и полезным.

Один из сайтов заинтересовал его больше других, и прежде всего адресом:http: //www.luber‑uber.ru/~mafia. Подмосковные Люберцы еще с конца восьмидесятых пользовались устойчивой известностью криминального центра, поэтому присутствие в электронных координатах интернационального слова mafia рядом с названием городка удивления не вызывало.

Правда, оставалось неясным, для каких целей мафиозное сообщество создало этот сайт. Ради саморекламы? Для удовлетворения собственных амбиций: мол, теперь понятно, кому в действительности принадлежит власть в России?

Наверное, ради этого. Бандиты — люди тщеславные, а уж российские бандиты и подавно.

Почти неслышно шелестела клавиатура, щелкала мышь — на экране монитора послушно выстраивались подзаголовки: «Лагерные татуировки», «Уголовный и Уголовно–процессуальный кодексы Российской Федерации», «Воры в законе», «Следственные изоляторы», «Исправительно–трудовые учреждения», «Блатная феня», «Оружие», «Типовые мусорские прокладки».

Уже через пять минут знакомства с сайтом Рассказов понял: эта электронная страничка посвящена не столько бандитским Люберцам, сколько всей организованной преступности в России. Информация, представленная в люберецком сервере, наверняка впечатлила бы любого милицейского начальника (при условии, что такой начальник вообще когда‑нибудь слышал про Интернет). Но больше всего поражала общая криминальная ситуация: согласно интернетовской информации, в стране, по сути, сложилось настоящее двоевластие. С одной стороны — государственные структуры, с другой — теневые. Подчас они тесно переплетались между собой, в иных случаях гармонично дополняя друг друга, но в то же время существовали параллельно. И трудно было сказать, какая власть выглядела сильней…

По экрану резво бегала стрелка курсора, тускло мерцал монитор, и блики его причудливыми пятнами ложились на обрюзгшее лицо Аркадия Сергеевича. Бывший генерал КГБ смотрел на экран, как завороженный: изучение сайта захватило его полностью.

Щелчок мышки, и Рассказов перешел к следующему файлу: «Московские ОПГ», своеобразному путеводителю по преступным сообществам. Создатели сайта отличались редкой пунктуальностью: в этой главе сообщалось об истории группировок и об их лидерах, о сферах влияния и о милицейских репрессиях против братвы…

Балашиха, Долгопрудный, Измайлово, Орехово–Борисово, Солнцево — уже много лет эти географические понятия Москвы и Подмосковья воспринимаются с откровенно криминальным оттенком. Появление нового топонима — Сабурово — несколько удивило Аркадия Сергеевича: прежде ему никогда не приходилось слышать о такой организованной преступной структуре. А потому, пододвинувшись поближе к компьютеру, Рассказов принялся изучать файл внимательней.

Если верить создателям электронной страницы, еще полгода назад сабуровские были просто дворовой шпаной. Однако за исторически короткий отрезок времени никому не известная уличная бригада превратилась в стройную, отлично организованную структуру со своими штатными экономистами, разведчиками, контрразведчиками, экспертами и, конечно, боевиками. Щупальца новой группировки опутывали едва ли не полстолицы: банки, фирмы, трастовые компании, совместные предприятия. Судя по всему, бандиты деятельно подкупали милицию, суды и прокуратуру — в сайте об этом не сообщалось, но это явствовало из подтекста.

Благодаря всему этому сабуровские сумели потеснить даже самых авторитетных конкурентов, чьи солнечные и ореховые названия внушали в столице суеверный ужас.

Впрочем, удивляло не это, точнее, не только это.

За прошедшие полгода и МУР, и РУОП, и Прокуратура, и даже ФСБ закрывали глаза на сам факт существования новоявленной группировки. Против сабуровских не проводились широкомасштабные операции вроде «Закат-1» и «Закат-2», как против солнцевских, в местах их дислокации не вводилось особое положение, как в Долгопрудном. В то же время безжалостные руоповские репрессии прореживали ряды конкурентов едва ли не каждый месяц. Все это наводило на определенные размышления.

Поднявшись из‑за компьютера, Аркадий Сергеевич подошел к окну, отодвинул шторы, и в комнату хлынул яркий солнечный свет. Мысль работала четко, в голове привычно складывались логические построения.

Если сабуровскую организованную преступную группировку сознательно не замечают — стало быть, это кому‑то надо.

Кому именно?

Уж не тем ли, кто хочет руками этой ОПГ уничтожить все остальные?

Бывший генерал «конторы» не был новичком в подобных играх; кроме того, Рассказов всегда отличался завидной природной проницательностью. В ситуации с сабуровскими просматривался очевидный подтекст: эту структуру растят, лелеют, сознательно оберегают от неприятностей — в отличие от всех остальных бандитских сообществ, которым объявлена беспощадная война. И это позволяет новоявленной бригаде укрепиться, давая прочим повод считать себя кровно обиженными.

Но если так пойдет и дальше, через какой‑то год в Москве (а стало быть, и во всей России), кроме сабуровских, не останется никаких иных криминальных структур!

Аркадий Сергеевич прищурился, глядя в какую‑то одному ему известную пространственную точку. Такой взгляд бывает у человека, который смотрит в перекрестие оптического прицела. Сперва — поиск цели, выбор объекта, затем — его тщательное изучение, расчет возможных плюсов и минусов, объективных сложностей, анализ собственной выгоды или невыгоды, а уж потом — реальное действие.

Знакомство с интернетовским сайтом дало первый импульс, и Рассказов сделал свой выбор. Теперь он просчитывал, какую пользу можно извлечь из полученной информации.

Возможная выгода была очевидной и несомненной. Если подмять сабуровских под себя, можно всерьез влиять не только на внутрироссийскую криминальную обстановку, но и, как следствие, на политику и экономику.

Почему бы не попробовать?

Но чтобы как минимум войти в контакт с лидерами этой странной организованной преступной группировки, следовало выехать в Россию. Однако Аркадий Сергеевич по вполне понятным причинам не мог этого сделать: риск быть узнанным оставался слишком велик…

Правда, распад Союза давал отличный шанс: можно было выехать в одну из сопредельных с Россией стран СНГ — прозрачность границ позволяла перейти к более активным действиям.

Куда именно?

Да мало ли в бывшем СССР прекрасных мест, позволяющих совместить деловую активность и отдых?

Почему‑то кстати или некстати вспомнилось: Черное море, крутые каменистые склоны желтого песчаника с нарядной чередой санаториев, старинных домиков и коттеджей. В далекие уже семидесятые годы Аркадий Сергеевич несколько раз отдыхал в Ялте, и этот прекрасный город навсегда запечатлелся в его памяти.

Бывший генерал КГБ был человеком быстрых решений, а потому, взяв трубку мобильного, набрал номер своего постоянного порученца, которому он очень доверял, Красавчика–Стива.

Алло? — Голос говорившего прозвучал резко и хрипловато. — Готовься — завтра вылетаем.

Куда?

В Ялту, — улыбнулся Аркадий Сергеевич.

Где это, шеф? В Японии или в Южной Америке? — Стив был молод и не слишком образован, иначе знал бы о Ялтинской конференции «большой тройки».

Стив, наверное, у тебя в школе по географии была твердая двойка, — хмыкнул Аркадий Сергеевич. — Это курортный город на Украине.

Точнее, в Крыму. Короче говоря, заказывай билеты. Туда, конечно, нет прямых рейсов из Сингапура. Так что прояви изобретательность…

Он не успел договорить: скрипнула дверь, и на пороге появилась молоденькая девушка, почти девочка. Хрупкая фигура, по–детски наивное лицо, раскосые миндалевидные глаза. На вид ей было не больше пятнадцати.

Эта была Маша–Уонг — одна из многочисленных тайских девушек, до которых склонный к педофилии стареющий Рассказов, как, впрочем, и более молодой Красавчик–Стив, были очень охочи; таких, как эта Маша, у Аркадия Сергеевича был целый гарем, и называл он их своими «курочками».

Конечно же, малолетняя азиатка имела иное, более подобающее ее внешности имя, но хозяин, тоскуя по далекой родине, называл многочисленных узкоглазых любовниц не иначе, как «Дашами», «Оксанами», «Катями» и «Ленами». Наверное, так утонченные российские баре восемнадцатого века, воспитанные в Париже, переименовывали Глаш, Прасковий и Матрен в Жозефинок, Дианок да Джульетток.

Что тебе, Машенька? — спросил Аркадий Сергеевич, ласково глядя на девушку.

Вы уезжаете?

Хозяин кабинета понял, что она слышала окончание телефонного разговора со Стивом.

Да, — поджал губы Рассказов.

Опять?

Надо, Машенька. — Аркадий Сергеевич нежно привлек девушку к себе, та доверчиво прижалась к хозяину.

А как же я, мой господин?

Будешь ждать.

На глаза Машеньки навернулись слезы — похоже, она была легкоранимой.

Хозяин, вы не забудете меня там… куда уезжаете?

Разве тебя можно забыть?

Рассказов заглянул ей в глаза… Во взгляде Машеньки читалась рабская покорность, даже униженность, но в то же время тусклое, всепроникающее желание, и от этого взгляда по телу Аркадия Сергеевича пробежала легкая дрожь.

Поднявшись с кресла, он приобнял девушку, медленно стягивая с нее юбку, спустя мгновение она неслышно упала на пол. Неторопливо, одну за другой расстегнул маленькие пуговички ее блузки, и девушка, поведя плечами, сбросила и ее. Затем Машенька сняла бюстгальтер, следом за ним на полу оказался крошечный белоснежный комок трусиков. Немного застеснявшись, будто впервые в жизни была с этим мужчиной, она прикрыла грудь руками.

Рассказов взял ее за руки и медленно развел их в стороны. Машенька так и осталась стоять — нагая, с торчащими вправо–влево грудями, темные соски напоминали два круглых глаза. Мужчина нетерпеливо раздевался…

Обождите… — Присев на корточки, Машенька взяла в руки возбужденный член и, облизав его розовым, как у сиамской кошки, язычком, принялась массировать, Аркадий Сергеевич закатил глаза. — Мой господин, ничего не делайте, я сама, прошу вас!

Дальнейшие действия Машеньки–Уонг несколько удивили мужчину: взяв лежавшую на полу юбку, она извлекла из карманчика шоколад и, зашелестев фольгой обертки, принялась обмазывать шоколадом головку члена. Плитка таяла, густая коричневая масса стекала между пальцами, и спустя минуту любовница уже вобрала в рот фаллос своего хозяина. Мгновение, и в нёбо девушки ударила горячая струя спермы; Рассказов застонал от удовольствия.

Какая ты фантазерка, Машенька, — блаженно прошептал мужчина.

Какой вы сегодня вкусный, мой господин! — улыбнулась девушка, поднимая голову, и, вновь взяв шоколадную плитку, легонько раздвинула свои ноги и в следующую секунду легла на пол и, обмакнув тонкий смуглый пальчик в размякший шоколад, принялась натирать им упругий бугорок клитора. Такое невиданное зрелище, так же, как и новизна предыдущих ощущений, настолько поразило Аркадия Сергеевича, что тот не сводил глаз с руки девушки.

Мой господин, подойдите ближе, — маняще лепетала она.

Мужчина действовал как завороженный. Наклонившись к ее лону, перемазанному шоколадом, он нежно прикоснулся пальцем к Машенькиному клитору; по телу девушки пробежала легкая дрожь, и руки ее уже наклоняли голову любовника все ниже и ниже…

Огромный серебристый «боинг», прорезав редкие низкие облака, взял курс на северо–запад. Сингапур, этот огромный белоснежный город, построенный в прошлом веке предприимчивыми англичанами, остался внизу. Высотные здания делового центра, портовые доки, зеленые сады предместий — все это исчезало в утренней дымке, и спустя пять минут их хрупкие очертания даже не угадывались. В иллюминаторе лазурилась бескрайняя кромка океана, сливавшаяся с холодным синим небом.

Иногда далеко внизу под крылом чернели продолговатые силуэты сухогрузов, сторожевых кораблей, легких китайских джонок и сейнеров; они казались застывшими, и только тоненькие пенные борозды на воде выдавали их движение.

Солнце висело в зените, отражаясь от безбрежной водной глади, разбивалось на миллионы радужных брызг. Оно слепило глаза, и Аркадий Сергеевич, сидевший у иллюминатора, опустил солнцезащитный козырек.

Что вы собираетесь предложить этим сабуровским, босс? — спросил Красавчик–Стив.

Рассказов уже поделился с порученцем и информацией, которую отыскал в далеком люберецком сайте, и собственными соображениями на этот счет.

То же, что предложил бы на моем месте любой, — хмыкнул он. — Деньги. Много–много денег.

Зачем?

В этом мире продается и покупается абсолютно все. И русские уголовники — не исключение.

А они сами поймут, что их покупают?

Нет, конечно. Я предложу им деловое сотрудничество: мол, я даю вам средства для легальных инвестиционных проектов, для массового подкупа государственных чиновников и средств массовой информации. Но сделаю это так, что они поймут: кидать меня крайне невыгодно.

Но как? — недоумевал порученец. — Бандит везде одинаков. Якудза в Японии, каморра и мафия в Италии, гангстерские синдикаты в Америке. Неужели русская мафия благородней?

Бывший генерал КГБ хитро улыбнулся.

Я уже выбрал объект, я знаю, чего хочу. И остальное — тоже моя забота…

6

Рейс Москва—Ялта

Счастливые часов не наблюдают, это общеизвестно. А кто же может быть счастливее, чем любящие и любимые?!

С момента той апрельской встречи Савелия Говоркова и Вероники Остроумовой в шереметьевском аэропорту минуло больше полугода. И все это время влюбленные были вместе: путешествовали по Подмосковью, отдыхали и вообще предавались блаженному ничегонеделанию, если, конечно, не считать ежедневных часовых тренировок Савелия для поддержания формы. Надо сказать, что и Вероника никогда не расставалась с мольбертом и использовала любую свободную минуту, чтобы запечатлеть на бумаге приглянувшийся кусочек природы или забавное лицо.

Веронике пришлось на пару недель слетать во Францию, куда ее пригласили на осенний вернисаж, и когда она вернулась домой, изрядно успев соскучиться по любимому, то бросилась к нему в объятия, счастливо глядя на него, будто не могла поверить, что они вновь вместе.

— Теперь я могу оставаться с тобой до конца года. А может, даже и больше, — сообщила она. — Если и придется оторваться от тебя, то только на те дни, когда состоится моя выставка, но она будет проходить у нас в Москве.

После поездки во Францию, где ее признала и Европа, видно, не желая отставать от Америки, у Вероники не было отбоя от заказов и приглашений на различные мероприятия по всей Европе. Вероника не уставала с радостью повторять не только Савелию, но и на официальных мероприятиях, что если бы она не встретила на своем пути любимого человека, то еще неизвестно, как пошла бы ее жизнь, а потому она будет ему благодарна до конца дней своих. Благодарна за то, что он смог заставить ее поверить в свои силы, отогрел ее душу.

Вот и хорошо, — искренне обрадовался Говорков, затем, нежно прижав к своей груди возлюбленную, неожиданно поинтересовался: — Тебе еще не надоело в Москве?

Немножко, — застенчиво улыбнулась девушка, доверчиво ласкаясь к нему. — А что ты предлагаешь?

Скоро зима — заснежит, завьюжит, наметет сугробы по пояс, — напомнил Савелий. — Хочется в тепло, к морю.

А куда? — Перспектива поездки очень обрадовала девушку, хотя важнее всего было то, что они поедут вместе. — Если честно, то абсолютно все равно: главное, мы будем вместе.

Вот и славненько… Значит, решили: едем! Да, чуть не забыл, — спохватился он, — недавно Андрей звонил, привет тебе передавал. — Савелий с грустью добавил: — Опять в госпитале. Надо бы перед отъездом его навестить.

Речь шла об Андрее Воронове — лучшем друге и названом брате Савелия.

Так уж сложилось, что Говоркова и Воронова связывало многое: общие взгляды на жизнь, интересы, пристрастия и увлечения… Они дружили с самого детства, а познакомились еще в Омске, тогда, когда маленький Савушка воспитывался в детском доме. Воронов тоже рос без родителей, но у него была тетка, у которой он и жил. Андрей был несколько старше Савелия, но ему чем‑то приглянулся этот своенравный, независимый и смелый паренек, который мог без страха отстаивать свои интересы или убеждения, несмотря на любое превосходство в численности противников или в их силе.

Однажды Андрей пришел ему на помощь, когда маленький Савушка попал под кулаки старших воспитанников детского дома за то, что отказался участвовать в избиении парнишки, только что привезенного в их детский дом из другого города. Избить его решили не за какой‑то проступок, а просто, как новенького, «прописать, чтобы знал».

Савелий отказался участвовать в этом беспределе, и те решили его проучить. Однако все произошло не так, как они задумывали. Непокорного Савушку били, он отвечал, его сбивали с ног, он вставал и вновь бросался на обидчиков. Все лицо его было залито кровью, но он никак не хотел уступать. Разъяренные его непокорностью, обидчики решились на запрещенный прием, и кто‑то схватился за кусок железной трубы.

Именно в этот момент и появился Андрей Воронов, который смело встал на его защиту и, несмотря на то, что и сам изрядно получил синяков в этой схватке, тем не менее заставил драчунов отступить. Один чуть ли не на голову выше другого, они стояли в разорванных майках, с разбитыми носами, плечом к плечу против пятерых отступивших соперников и гордо поглядывали на них, а маленький Савушка бросил им слова, которые стали, можно сказать, девизом всей его последующей жизни:

Я никогда не буду таким, как вы!

Именно с того момента и началась между ним и Вороновым крепкая дружба, которая стала больше, чем дружба, даже больше, чем чувства брата к брату. Андрей взял его под свою защиту, и не дай Бог кому‑нибудь обидеть Савку: обидчику так крепко достанется, что он станет обходить мальца стороной.

Они выросли, и Андрею в силу того, что он был старше, пришлось раньше уйти в армию, но их судьбы вновь переплелись в Афганистане: Воронов был капитаном и командовал ротой, в которую и пришел сержант Говорков. Нужно было видеть радость этих двух близких людей, которые считали друг друга погибшими: казалось, им не хватит и месяца, чтобы рассказать о том, что произошло в их жизни с того момента, когда они виделись в последний раз. Пришлось им спасать друг друга на тропах афганской войны, да и позднее, когда они вернулись живыми, но с израненными телами и душами, они не переставали поддерживать друг друга в тяжелую минуту. В том, что Андрей стал одним из немногих, кому Бешеный действительно доверял, не было ничего удивительного.

А что с ним случилось? — забеспокоилась Вероника, которая всегда относилась к Воронову с искренней симпатией.

Савелий нахмурился:

Знаешь, старые раны. Того, что Андрюша за свою жизнь перенес, на десятерых хватило бы. Так что, вместе съездим, навестим моего братишку?

Конечно, вместе! — воскликнула девушка и тут же ощутила какой‑то необъяснимый дискомфорт. И вовсе не потому, что ей не хотелось навестить названого брата своего возлюбленного. Интуиция — это таинственное чувство — развита у женщин куда сильней, чем у мужчин. И интуиция подсказывала ей: встреча с Андреем наверняка что‑то изменит в их жизни.

В «их жизни» — потому что отдельно от Савелия Вероника себя уже не мыслила.

По белой трепещущей шторе бегали причудливые тени листвы. Из‑за окна доносилось неумолкаемое журчание: это на газон больничного сада из резиновых шлангов распылялась вода, и радужные капли стекали с листьев каштана перед самым окном.

Невысокий, чуть седоватый мужчина поднялся с кровати и, кутаясь в халат, подошел к окну. Отодвинул штору, выглянул наружу.

Над столицей лазурилось безоблачное небо — высокое, чистое, светлое и безбрежное. Что- что, а в такие погожие октябрьские дни небо везде одинаково — и в Москве, и в Америке, и в Чечне, и в далеком теперь уже Афгане… Даже спустя десять лет афганская война иногда снилась обитателю больничной палаты — мир воронок, окопов, блокпостов, огненных разрывов, мир тьмы, крови и ужаса. Он вышел из этого страшного мира живым, но ранения, полученные тогда, подчас так некстати напоминали о себе. Именно поэтому Андрей Воронов и лежал теперь в госпитале Министерства обороны, готовясь к операции.

Скрипнула дверь, Воронов повернул голову: на пороге стоял Савелий Говорков.

Здравствуй, Андрюша! — Поставив на тумбочку пакет с гостинцами, Бешеный подошел к другу.

Здравствуй, братишка!

Мужчины крепко обнялись, и Савелий, обернувшись в сторону полуоткрытой двери, произнес негромко:

Ника, где же ты?

Шурша белоснежным больничным халатом, девушка приблизилась к Андрею, тот поцеловал ее в щеку.

А я думал, ты в Америке или Европе, — улыбнулся он. — Вероника, у тебя что, перестали покупать картины или тебя перестали приглашать на модные вернисажи?

Наоборот, — с задором воскликнула девушка, — приглашений столько, что не успеваю посылать отказы!

Почему же, надоело, что ли? — усмехнулся Воронов, будто заранее зная ответ.

Надо же когда‑нибудь и любимому человеку время уделить, — откровенно ответила Вероника и прижалась к плечу Савелия.

Интересная мысль, — с улыбкой кивнул Воронов.

Ну, а ты‑то как? — озабоченно поинтересовался Говорков. — Долго еще будешь лечиться?

У меня осколок в плече, ты же знаешь, — вздохнул Воронов. — На следующей неделе операция. Ну и после нее еще пару месяцев придется поваляться. При условии, конечно, что все удачно пройдет.

Скользнув взглядом по палате, Савелий обнаружил на прикроватной тумбочке надорванный конверт.

Это Виктор письмо прислал, — перехватив взгляд гостя, пояснил Андрей. — Мачюлиса помнишь?

Витас, или, как они назвали его по–русски, Виктор, Мачюлис служил в Тулукане, и его часть — маневренная группа элитного спецназа Погранвойск КГБ СССР — находилась неподалеку от места дислокации батальона Воронова, в котором служил и Савелий. Странно, но Вигас, литовец по национальности, сразу же после учебки попал в Афганистан (уроженцев Прибалтики туда, как известно, старались не направлять). Впрочем, ни командование, ни сослуживцы об этом ни разу не пожалели. Прямой, честный, справедливый и по–прибалтийски основательный, Витас был ровен со всеми.

Именно таким запомнился этот человек и Савелию, и Андрею.

Конечно! — улыбнулся Говорков. — Никогда не забуду, как ему орден Красного Знамени вручали. Приехал какой‑то генерал из Москвы, построили «погранцов», командир части вызывает по наградному списку. Доходит до Виктора очередь, он, как и положено, выходит перед строем. Генерал ему коробочку с орденом в левую руку сует, а правую пожимает: благодарю, мол, за службу. Мачюлис только что с задания, не выспавшийся, злой, что его разбудили, цедит: мол, служу Советскому Союзу, наклоняется — с него падает фуражка. А руки‑то заняты. Поднимает фуражку — падает автомат. Поднимает автомат — падает коробочка с орденом. И все это происходит перед строем! Слава Богу, генерал тот понимающим оказался — все в шутку обратил. А что с Виктором теперь? — поинтересовался Савелий после недолгой паузы. — Где он? Чем занимается?

Сейчас он в Ялте. — Взяв конверт, Андрей извлек письмо и развернул его. — Осел в Крыму навсегда. И, как я понял из письма, дела у него не ахти как идут. Прямо, конечно, не пишет… но догадаться нетрудно. К тому же, как ты, наверное, помнишь, Мачюлис — человек в жизни не очень практичный.

Савелий наморщил лоб.

Может, помочь ему как‑нибудь? Человек- то хороший, — заметил он.

Единственное, чем мы могли бы ему действительно помочь, так это материально, — вздохнул Воронов. — Постоянной работы у него, как я понял, нет, зато есть семья, двое детей…

То есть предложить деньги?

Наверное… — Воронов пожал плечами.

Но как это сделать, чтобы не обидеть его? — спросил Бешеный, прекрасно понимая, что такая помощь друзьям — вещь весьма щекотливая.

Я уже думал об этом, — словно прочитав мысли товарища, отозвался Андрей. — Я‑то его знаю. Просто так он их ни за что не возьмет, даже если будет с голоду умирать. Гордый, — уважительно добавил он.

А может быть, купить лотерейный билетик с выигрывшим номером и как‑нибудь незаметно подсунуть? — осторожно вставила Вероника. Все это время девушка внимательно слушала разговор друзей.

Вот–вот, что‑то в этом роде, — оживился Андрей.

Мда, такая вот задачка: иногда заставить человека взять деньги куда сложней, чем заставить с ними расстаться, — развеселился Говорков. — Кстати, а какая сумма могла бы ему помочь, как ты думаешь?

Как говорится, чем больше, тем лучше, — улыбнулся в ответ Воронов. — Ладно, мы еще вернемся к этому.

Так, значит, этот ваш друг живет в Ялте?! — воскликнула девушка. — А мы как раз думаем, куда бы нам съездить на отдых. Савушка, поехали в Крым! Ни разу там не была. И отдохнем, и другу вашему поможем.

А и впрямь, поехали. — Говорков кивнул в знак согласия. — Самое разумное решение.

Сегодня же покупаю билеты. Ты как, братишка, надеюсь, справишься здесь без меня?

Трудно, конечно, будет, но… Мухтар постарается, — ответил он любимой фразой Савелия, и все рассмеялись. — Так что вы там позагорайте и за меня тоже. Да, и приглядывай за Вероникой: там столько голодных и временно неженатых мужиков бродят, что нужен глаз да глаз, — шутливо подмигнул Андрей.

Скорее уж мне придется с него глаз не спускать: на юге столько голодных женщин, что… — в тон ему проговорила Вероника, — только и смотри, чтобы не увели такого красавца!

Да никто мне не нужен, кроме тебя. — Савелий нежно чмокнул ее в губы.

Слушайте, смотреть на вас противно: человек, можно сказать, к операции готовится, мысли праведные лелеет, а они тут соблазняют, развратом занимаются. — Воронов шутливо нахмурился: — Все, проваливайте на свой курорт! — потом обнял по–братски Савелия и тихо сказал: — Удачи тебе, братишка.

Живи долго, Андрюша.

Может, хватит о грустном? — вставила Вероника.

Действительно, чего это мы заскучали? — подхватил Воронов. — Да и о девушке совсем забыли. Давайте лучше помечтаем, — неожиданно предложил он.

Юг, Черное море, белый пароход…

Достаточно произнести эти слова, чтобы остальное представилось само по себе: солнце, пальмы, шум прибоя, загорелые тела, длинноногие девушки в купальниках, теплые звездные ночи, стрекот цикад, гуляние по набережной — короче, полный курортный набор.

Что может быть приятней для влюбленных, чем такой отдых?!

…Друзья, вспоминая былое и строя планы на будущее, засиделись до позднего вечера, и лишь когда строгая дежурная медсестра в четвертый раз вошла в палату и напомнила о предоперационном режиме, пообещав доложить главврачу, Савелий и Вероника принялись собираться.

Кстати, о Рассказове никаких новостей? — спросил Воронов, провожая гостей к выходу.

Вроде нет, — удивленно пожал плечами Савелий, — с чего это ты вдруг о нем вспомнил?

Не знаю, просто пришло на ум, не к ночи, будь он неладен, помянут.

Вот именно, — согласился Савелий. — Ты вызывай, если что.

О чем ты? — нахмурился Андрей.

Да так, ни о чем. — Савелий понял, что ляпнул не к месту: человек идет под нож, а он: «Вызывай, если что». — Я в том смысле, если помощь нужна будет, — попытался исправить неловкую ситуацию он и снова попал не туда. — Короче, ты понимаешь, о чем я, — смущенно добавил он.

Пытаюсь понять. — Андрей покачал головой, потом махнул рукой. — Ладно, счастливо вам отдохнуть, — Воронов с чувством пожал руку друга и, кивнув его спутнице, печально вздохнул: — Поехал бы и я с вами, да сами видите… Звоните, не забывайте меня. Надеюсь, что в Ялте вам не встретится ни Рассказов, ни Красавчик–Стив, ни другая нечисть…

Сплюнь! — хмыкнул Савелий.

Позже он будет удивляться: и как это Андрей предчувствовал их будущую встречу?

7

Белые начинают и выигрывают

Современный мужчина привык к уюту, современный мужчина изнежен комфортом, современный мужчина давно уже позабыл собственное предназначение.

А потому зачастую перестает быть собственно мужчиной.

Жизнь в огромных мегаполисах, где любую еду можно купить в любое время суток, где отсутствие горячей воды — драма, а отключенный телефон — трагедия, постепенно выхолащивает выработанные предыдущими поколениями рефлексы, главный из которых — инстинкт охотника.

Выслеживание жертвы, азарт погони, смертельная схватка, кровь и агония побежденного, а главное — древний как мир закон, по которому выживает сильнейший, — сегодня об этом можно узнать разве что из фильмов да книг. Но, может быть, именно поэтому современные люди так слабы, нежизнеспособны и подвержены пессимизму?!

Все это прекрасно понимали советские лидеры, начиная от Ленина и кончая Брежневым. И наверное, именно поэтому охота, это истинно мужское занятие, поддерживающее агрессивные рефлексы в первоначальной форме, стала их излюбленным развлечением.

Этот небольшой охотничий домик, расположенный в часе езды от Москвы, помнил и Мао Цзэдуна, и Фиделя Кастро, и Ким Ир Сена, и Тодора Живкова, и прочих «пламенных» друзей Советского Союза. Вряд ли все высокие зарубежные гости разбирались в тонкостях егерского искусства, вряд ли большинство из них даже умели как следует стрелять, но ведь кремлевская охота в Подмосковье носила прежде всего культовый характер!

Теперь охота в Кремле не в чести; все больше в чести другое увлечение, которое любимо новым вождем России, — большой теннис. И в специальные охотничьи хозяйства, некогда подчиненные Управлению делами ЦК КПСС, наведываются, как правило, лишь те, кто бывал тут еще в далекие семидесятые. Походить по осеннему лесу с зауэровским ружьишком, пострелять, отведать полёванной дичи, заодно и водочки попить. Какая же охота без спиртного?! Алкоголь, как известно, и есть главная особенность нашей национальной охоты.

Вот и теперь в небольшом зальчике егерского домика шумело людское многоголосье. В прокопченном жерле камина трещали сосновые дрова, распространяя аромат хвои, и прозрачные смолистые капли мелким бисером выступали на золотистых поленьях.

За длинным столом сидело человек пятнадцать. Тут были и высокопоставленные чиновники из Администрации Президента, и генералы ФСБ, ФАПСИ и МВД, и важные чины Генеральной прокуратуры.

Детальное обсуждение подробностей отстрела кабана то и дело перебивалось пьяными восклицаниями и веселым звоном рюмок. Согласно традиции, высокопоставленные егеря потребляли спиртное в классических русских дозах и потому позволяли себе несколько больше вольностей, чем обычно.

Да разве это охота! — сокрушался высокий лысый мужчина, и кожа на его голове двигалась в такт словам. — Был я лет десять назад на Севере. Вот в тундре охота так охота!

Ладно, Саша, будет тебе про охоту. — Его сосед, пожилой, седовласый, с лицом, багровым от каминного жара и выпитой водки, взял со стола «Абсолют» и, неловко стукнув бутылочным горлышком о стакан, классически обобщил: — Давай лучше сначала выпьем, а потом и поговорим!

Да обожди ты, Паша, дай расскажу сначала, — горячился лысый. — Так вот, северного оленя, как правило, бьют на переправе через речку. Берешь, значит, лодку с подвесным мотором, ружье, патронов, сколько в лодку вместится, и катишь по реке. А когда табун втягивается в воду…

Удивительно, но в коллективной пьянке не принимали участие лишь двое. Усевшись в сторонке, они увлеченно играли в шахматы.

Белыми играл высокий, спортивно–стройный мужчина в старомодных очках с тонкой золотой оправой. Заметно было, что собравшихся несколько сковывало его присутствие: во всяком случае, когда обладатель золотых очков оборачивался к сидевшим за столом даже вполоборота, те невольно понижали голос, а ненормативные оценки и нескромные пожелания застревали у них в горле.

Почти никто из собравшихся не знал настоящего имени этого человека. Известно было лишь то, что он возглавляет какую‑то глубоко законспирированную кремлевскую спецслужбу, да еще его довольно устрашающий псевдоним — Прокурор.

Тот, кто играл черными, наоборот, не скрывал ни своего имени, ни фамилии, ни места службы, ни должности. Звали его Константин Иванович Богомолов, и на Большой Лубянке, в Главном управлении ФСБ, этот генерал издавна пользовался заслуженным авторитетом. Впрочем, не только там.

Шах! — объявил Прокурор, ставя коня в гущу вражеских пешек.

Богомолов искоса взглянул на партнера и, с минуту подумав, передвинул короля назад.

А вы зря рассчитываете на ничью, Константин Иванович, — произнес игравший белыми Прокурор и переставил ладью на королевский фланг. — Вечного шаха не выйдет.

Посмотрим, посмотрим, — прищурился Богомолов, объявляя гарде вражескому ферзю.

Простая задачка из шахматного учебника, — как ни в чем не бывало, продолжал руководитель совсекретной службы КР, двигая вперед пешку. — Миттельшпиль, мат в два хода.

Ваш ферзь под боем, — осторожно напомнил партнер.

Спасибо, я вижу. Ферзь силен не сам по себе, а лишь в том случае, если стоит в нужное время в нужном месте.

Значит, жертвуете? — Константин Иванович, не чувствуя подвоха, забрал ферзя.

Зато выигрываю темп. В шахматах главное — красота и нестандартность мышления. Без потерь, к сожалению, не достичь ни того, ни другого. Жертвы требуют тончайшего искусства, — философски завершил Прокурор и, забрав ладьей черного слона, объявил: — Шах! Кстати говоря, он же и мат.

Да, действительно… — растерянно произнес соперник, оценивая позицию.

Я же говорил — типичная двухходовка.

Белые начинают и выигрывают. Кстати, никогда не задумывались, почему почти во всех шахматных задачках выигрывают именно белые? Всегда, испокон веков, ни в одной шахматной задаче черные не добиваются успеха.

Генерал ФСБ откинулся на спинку кресла.

Да нет, не задумывался. Кстати, не выпить ли нам? — предложил он.

С удовольствием. Но мне совсем чуть- чуть, — кивнул выигравший. — Да, вот столько… Спасибо. Так вот, черные почти всегда в проигрыше, и белые почти всегда ставят им мат. В этой закономерности есть нечто мистическое. Эдакий вечный символ победы добра над злом, не согласны, Константин Иванович?

Богомолов не отвечал, и не потому, что не было чем ответить. Так уж получилось, что и о недавнем партнере по шахматной партии, и о его загадочной силовой структуре Константин Иванович не знал ничего или почти ничего. Поэтому настороженность лубянского генерала к собеседнику выглядела вполне оправданной…

Ну что, за победу добра над злом! — предложил Богомолов, поднимая стопочку со спиртным.

За справедливость, порядок и законность! За победу белых, — с любезной полуулыбкой добавил Прокурор и, едва пригубив водку, поставил стопочку на место.

Выпив, Константин Иванович отставил свою стопочку в сторону и взглянул на собеседника исподлобья, так, словно хотел у него что‑то спросить, но по каким‑то причинам не решался. И неудивительно: с руководителем секретной спецслужбы он встречался пятый или шестой раз в жизни. Конечно, у генерала ФСБ была масса вопросов к этому загадочному человеку, но задать, естественно, он мог далеко не все.

Впрочем, если вопросы нельзя задавать в лоб, напрямую, можно прибегнуть к иносказанию, тем более что недавний соперник сам дал для этого повод.

В истории шахматных чемпионатов есть немало красивых партий, где выигрывают именно черные, — осторожно напомнил Богомолов.

Безусловно. — Собеседник согласно наклонил голову. — Но чемпионаты — это реальность, а шахматные задачки — моделирование реальности.

Однако мне кажется, что в нашей с вами реальности перевес куда чаще на стороне черных, — парировал Константин Иванович.

Прокурор закурил. Он‑то прекрасно понимал подтекст последней фразы. Теперь надо было или плавно съехать с темы, или конкретизировать беседу. По глазам фээсбэшного генерала было заметно, что у него накопилось немало вопросов, и потому, поднявшись со своего места, руководитель совсекретной структуры КР коротко кивнул в сторону двери.

Может быть, немного прогуляемся? Здесь, пожалуй, слишком шумно, не находите?

И то правда. — Смешав шахматные фигуры, Богомолов двинулся следом.

Костя, куда ты? — послышался пьяный возглас лысого мужчины, любителя охоты на северного оленя (кстати, заместителя министра МВД России). — Иди к нам и вып… — Он запнулся и не от того, что пьяно икнул, а от того, что в этот момент на него взглянул собеседник Богомолова.

Когда любитель охоты на северного оленя обратился к Богомолову, Прокурор быстро обернулся, нехорошо сверкнув в сторону говорившего глазами, и тот испуганно осекся на полуслове.

Прошу вас, Константин Иванович. — Прокурор предупредительно открыл дверь. — Думаю, в саду нам будет спокойней.

Вечер выдался сыроватым и теплым. Влажный аромат прелой листвы мешался с запахом мокрой земли, слабый ветер колыхал темные кроны деревьев, доносил далекий шум машин: в километре отсюда проходило шоссе, оживленное в любое время дня и ночи.

Богомолов начал издалека.

Так уж случилось, что в последнее время он вынужден был заниматься несколько непривычной для него работой, которую ему поручил сам Президент: борьбой с организованной преступностью. Для него это было ново, и опыта, естественно, недостаточно, а потому он хотел бы получить нечто вроде консультации у своего собеседника. Чисто интуитивно Богомолов чувствовал, что Прокурор именно тот человек, который и может быть ему полезен в новой деятельности.

Слушаю вас. — Голос Прокурора в одночасье сделался серьезным.

Вы ничего не слышали о так называемой сабуровской организованной преступной группировке?

Слышал, конечно, — последовал спокойный ответ. — Кто же нынче в Москве о сабуровских не знает?

Странная ситуация. Сабуровские появились в столице недавно. Еще семь–восемь месяцев назад о них никто и не слышал. Оперативные источники сообщают, что еще каких‑то полгода назад это была обыкновенная компания дворовых хулиганов, пэтэушников, мелких уголовников и вышедших в тираж спортсменов. Зато теперь это настоящая криминальная империя. Но почему‑то ни МУР, ни РУОП ничего не предпринимают для ее ликвидации. Сколько ни пытался я прояснить эти обстоятельства по своим каналам — безуспешно, — закончил Константин Иванович. — Может быть, вы что- то мне объясните?

Да, что касается мгновенного превращения компании уличной шпаны в могущественную криминальную империю, все верно, — скрипуче подтвердил Прокурор. Зашелестел целлофаном сигаретной пачки, щелкнул зажигалкой. Неверный язычок пламени на мгновение выхватил из полутьмы его сосредоточенное лицо. — А вы знаете, каким образом им удалось в короткий срок прибрать к рукам едва ли не половину Москвы?

Не совсем… Потому‑то и обратился к вам за советом, а может быть, и помощью.

Хорошо. — Руководитель совсекретной кремлевской структуры глубоко затянулся. — Тогда наводящий вопрос, если позволите.

Да–да, пожалуйста.

Вам известно, как называют в столице сабуровских?

Беспределыциками, — ответил Богомолов.

Кто именно? — прищурился Прокурор.

Все… В том числе и РУОП. Но прежде всего другие бандиты.

Вот–вот. — В голосе руководителя совсекретной спецслужбы прозвучали интонации едва заметного превосходства человека, объясняющего собеседнику очевидное. — Так именуют их прежде всего другие бандиты. И небезосновательно. За полгода сабуровские умудрились начисто разгромить несколько конкурирующих структур. Щукинских, например. Чего до сих пор не удавалось ни РУОПу, ни МУРу, ни Лубянке, не в обиду вам будет сказано.

Хотите сказать, что сам факт сушествования такой структуры логически оправдан временем и законом?

Борьба за законность не может вестись только лишь законными методами, — напомнил Прокурор очевидное. — Да и законы у нас в России… — он брезгливо скривился, — слишком уж превратно и противоречиво толкуются. Про коррупцию в высших эшелонах МВД я и не говорю, это вам и так известно. Кстати, сегодня в Генеральной прокуратуре подписан ордер на арест этого лысого алкоголика. — Говоривший взглянул в сторону ярко освещенных окон охотничьего домика и пояснил с нескрываемой брезгливостью: — Да–да, того самого заместителя министра МВД, который недавно приглашал вас выпить. А вы удивляетесь…

Но ведь, по общему мнению, сабуровские — самая опасная группировка не то что в Москве, во всей России! — Видимо, предстоящий арест высокопоставленного сотрудника МВД меньше всего занимал Константина Ивановича. — Еще немного, и она приберет к рукам всю столицу!

По всей вероятности, так оно и будет, — с готовностью согласился собеседник. — Только для этого сабуровским необходимо подмять под себя все конкурирующие группировки. И в Москве, кроме них, не останется никого. Думаю, это произойдет в течение года.

Это хорошо или плохо? — поинтересовался генерал.

Это просто замечательно! — ответил Прокурор таким тоном, будто бы сам искренне переживал за успехи или неуспехи новоявленного мафиозного сообщества. — Поверьте, это просто прекрасно!

Но почему?

Потому что куда лучше иметь одного врага, чем нескольких. Представляете, Константин Иванович, что было бы, если бы шахматист играл не против одного–единственного партнера, а против нескольких десятков? Что ни говорите, а примитивное разделение на «черное» и «белое» имеет свои преимущества.

Но кто же в этом случае играет за черных? — спросил генерал Богомолов. «Уж не вы ли?» — чуть не вырвалось у него, и собеседник как будто понял эту недомолвку.

Неважно, кто за кого играет, важно, что белые всегда начинают и выигрывают, — последовал ответ.

Но ведь сабуровские идут к власти по трупам… Кровь, страдания, жертвы…

В жизни, как и в шахматах, главное — красота и нестандартность мышления. Без потерь, к сожалению, не достичь ни того, ни другого. Помните, что я сказал ранее? Жертвы требуют тонкого искусства. Но главное — конечный результат: черные всегда в проигрыше, и белые всегда ставят им мат. Или я не прав, Константин Иванович?..

Мне трудно рассуждать о правилах игры, когда я не знаю о том, за кого мне придется играть впоследствии: за черных или за белых. — Богомолов сознательно сделал столь опасный выпад в надежде, что его собеседник хоть чем- то себя выдаст.

Я уверен, дорогой Константин Иванович, что ваш опыт и имеющаяся информация неминуемо подскажут вам единственно правильное решение, — улыбнулся загадочно Прокурор…

8

Такова бандитская жизнь

— Они совсем оборзели, падла. Пора показать, кто хозяин на Москве.

Атлетического сложения мужчина с густо татуированными пальцами и кроваво–красным следом от ожога на подбородке, подняв голову, вопросительно обвел взглядом собравшихся: мол, что ответите?

Разговор происходил в небольшом придорожном ресторанчике за Московской кольцевой дорогой и отличался редкостной напряженностью. Так уж получилось, что за стол переговоров пришлось сесть недавним непримиримым противникам. Еще полгода назад для очаковских бандитов не было врага ненавистней, чем коньковские. После памятной для всех кровавой разборки за кольцевой дорогой началась широкомасштабная война на взаимное истребление: движимые праведной местью, коньковские расстреливали очаковских на улицах, в ресторанах и саунах, взрывали в лифтах и автомобилях, топили в подмосковных карьерах, сбрасывали с крыш, закапывали на городских свалках, сжигали живьем в крематориях московских кладбищ.

Их враги расправлялись с ними примерно теми же способами.

Однако теперешние московские реалии дали повод сесть за стол переговоров. За последние месяцы беспредельная сабуровская группа потеснила и тех, и других, что заставило еще недавно непримиримых недругов искать в лице друг друга союзников, временных, конечно.

В подмосковный ресторанчик съехались старшие: «быки» и звеньевые обеих группировок коротали время на автомобильной стоянке, подозрительно приглядывая друг за другом. Но даже самые тупые и отмороженные прекрасно понимали: от результатов этой стрелки зависит слишком многое.

Короче, пацаны, хочу сказать: кто старое помянет, тому глаз вон, — после непродолжительной паузы произнес обладатель кроваво–алого шрама, один из лидеров коньковских. — Теперь, бля, житуха такая, что нам надо это… объединиться. Типа союз заключить. Вот я вам и предлагаю мир, а вы отвечайте: «да», «нет». Если «да», конкретно, по делу перетрем, что делать дальше, если «нет» — расходимся краями.

Минуты твердели и падали; за столом зависла тяжелая, гнетущая тишина. Предложение типа «союз заключить» было сделано в лоб, и потому очаковские должны были ответить однозначно: «да» или «нет».

Ты, братан, прав: сабуровские, гондоны, вконец обнаглели, — выдохнул невысокий мужчина с маленькими и злыми кабаньими глазками, в желтой кожаной куртке, занимавший среди очаковских далеко не последнее место. — Пора их на понятия ставить! А насчет прошлого… Ну, сам понимаешь: братва — народ горячий. Чего между нами не бывает!

После этой фразы за столом вздохнули с облегчением: значит, предложение принято.

Да, ты прав, эти сабуровские — падлы, бля, в натуре! — с несколько большей горячностью, чем требовали обстоятельства, подхватил коньковский. — А чем, братан, они перед вами‑то провинились?

Неделю назад на нашу автостоянку из Тольятти тридцать «девяток» пригнали, они дербануть их хотели. Кого, прикинь? На–ас! Прислали своих уродов: мол, делиться надо! Точно барыгам каким дешевым. Мы их так ласково–ласково послали. Ну, а позавчера вечером нашу автостоянку гранатами забросали. Пытались ментов подключить, какое там! Ни за какие филки связываться не хотят. Боятся. — «Желтая куртка» негодовала.

Это уж точно беспредел, брат, — согласно кивнул коньковский бандит. — Разве в Москве места мало? Или клопы жирные перевелись? Ищи себе лоха драного, дербань помаленьку или «кабанчика» из него расти… На здоровье. Зачем на чужое зариться?

Обладатель кожаной куртки недобро сверкнул глазами, и взгляд этот был понятен без всяких слов: мол, а помнишь ту давнюю историю с Авиамаркетинвестбанком, с которой все и началось? Кто, мол, тогда на чужих бизнесменов позарился, а? Это был самый напряженный момент «переговоров».

Но обе стороны промолчали, перемирие было заключено, и потому вряд ли стоило ворошить старое.

Коньковский мафиози медленно выцеживал из себя слова. Он был точно багрово–синее пламя ацетиленовой горелки — мощной струей под давлением извергал из себя лютую ненависть.

Да и капусту в общак не сливают. Гни–и- ды позорные! Наши пацаны как‑то с ихними базарили: мол, что делать будете, если ваших по одному менты закрывать начнут? Кто ваших в СИЗО да на зоне‑то греть будет? Кто за них подпишется? А те: мол, срали мы на ваши понятия и на всех вас.

Чо, так и сказали? — искренне удивился очаковский.

В натуре, брат! — Тот резко рубанул ребром ладони по своему горлу, словно в знак доказательства. — Наши пацаны пургу гнать не будут!

Ничто так не сближает две стороны, как взаимные излияния накопившейся ненависти к третьей. Рассказы о чудовищном беспределе сабуровских быстро позволили найти множество общих точек соприкосновения, и союзники перешли к конкретному обсуждению ситуации. Ответ на классический вопрос «кто виноват?» выглядел исчерпывающим; теперь оставалось лишь установить основополагающее — «что делать?».

Ну и как дальше, братишки? — спросил обладатель багрового шрама на подбородке. — Что, будем терпеть этих гондонов, штопанных колючей проволокой?

Один раз прогнемся, нас за людей считать не будут. Да какая‑то дворовая шпана…

В старших‑то у них явно не лопух стоит, — перебил очаковский. — Так скоро из говна конфетку слепить — для этого настоящие мозги нужны.

Вот я и думаю: типа надо завалить всех старших, а бычары сами потом по своим голимым щелям да качалкам разбегутся.

А кто их завалит? Ты?

Этот вопрос стал в переговорах ключевым.

Тотальная война на истребление, как правило, невыгодна организованным преступным группировкам как минимум по двум причинам. Во–первых, в случае начала военных действий весь бизнес — как легальный, так и нелегальный — парализуется. Все силы, все средства идут только на войну. Во–вторых, на любой войне неизбежны потери, и если потери слишком велики, среди низового звена начинается брожение умов. Это чревато внутренним конфликтом и даже возможностью предъявлять старшим свои претензии: мол, зачем столько хороших пацанов положили, чего ради?

В подобных случаях лидеры враждующих криминальных группировок привлекают наемников — настоящих отморозков из провинции. Недавние качки–пэтэушники, не имеющие никаких капиталов, кроме беспредельной наглости, за пачки вечнозеленых баксов готовы убивать кого угодно, как угодно, сколько угодно и где угодно. Так, в начале — середине девяностых известный столичный мафиози Сильвестр, Сергей Иванович Тимофеев, для ликвидации бауманской преступной группировки привлек в Москву бригаду молодых курганских бойцов. Правда, ликвидировав бауманских во главе с Глобусом и Бобоном–Ваннером, курганские благополучно расправились и с заказчиком, Сильвестром, подложив на автомойке в его шестисотый «мерседес» управляемую бомбу и взорвав ее через несколько часов.

Но ни очаковские, ни коньковские не имели теперь под рукой такой «карманной» бригады наймитов. Да и ненависть к вконец оборзевшим сабуровским была слишком велика, чтобы привлекать к столь щекотливому делу посторонних.

Очаковский смотрел на недавнего оппонента пристально, не мигая: мол, что скажешь?

Так что? Решаем или как?

Мы их и завалим, — твердо ответил собеседник, расстегнул ворот рубахи и покрутил головой, будто бы воротник натирал ему шею. — Мы. Типа как вместе с вами. Въезжаете, пацаны?

Хорошо, — хищно прищурился собеседник, наклонив голову. — А как?

А чо, проблема, что ли? Проследить за старшими: куда ездят, где расслабляются, чем занимаются. Где у них «точки», где ихние бизнесмены.

Сколько их пасти, неделю, две?

Да хоть месяц! Дело‑то святое — беспределыциков наказать, или я не прав?..

Конечно, прав, кто спорит? Так что теперь давайте подумаем, как мы это организуем. — Коньковский положил на стол огромные мосластые руки, испещренные татуировками, — в ресторанной полутьме они казались клешнями жуткого чудовища из голливудской «страшилки». — И вообще, нужно решить, кто и чем в этом деле будет заниматься. Часть делов и расходов — наши, часть — ваши. Так я говорю, братва?

Конечно, заметано, — одобрительно закивали все присутствующие.

На том и порешили.

Смеркалось.

Огромный неповоротливый джип «Тойота- Раннер» вальяжно катил по серой и безлюдной московской окраине. Только что прошел дождь, и тяжелая машина порола длинные желтые лужи, как торпедный катер. Впереди ехала неприметная тридцать первая «Волга» с таксистскими шашечками — через лобовое стекло джипа можно было рассмотреть, что в «Волге» теснятся четверо бритоголовых атлетов.

И в салоне «тойоты» сидели четверо: водитель — угрюмый, неразговорчивый мужчина с лицом, побитым угревой сыпью, и короткими рыжими волосами, Кактус, Шмаль и Максим Нечаев, более известный как Лютый. Старшие сабуровских возвращались из небольшого подмосковного городка; полчаса назад там состоялась встреча с представителями екатеринбургского криминалитета. Деловые переговоры прошли успешно: стратегия и тактика действий оговорены, сферы влияния поделены, будущие доходы уральских барыг распределены. И никто из посланцев не вякнул: уральская братва уже прекрасно знала, что представляют из себя сабуровские, и потому искала в их лице не врагов своих, но союзников.

Да, Лютый, — ощерился Кактус, — ловко ты с ними базарил. Мы — тут, они — там. А треть доходов с производства наши. И делать ничего не надо.

Максим даже не удостоил говорившего взглядом, как человек, прекрасно знающий цену себе, своим словам и поступкам. Да и не только цену, но прежде всего конечную цель.

Теперь неплохо бы и расслабиться. — Поняв, что старшой не настроен на беседу, Кактус обернулся к Шмалю. — В сауну какую‑нибудь… С блядями, а? Как в прошлый раз, помнишь, Колян?

Как когда? Когда ты, Вася, ту толстую телку на Олимпийском, в предбаннике, во все дыры пер? — мстительно напомнил Колян о непостижимой для окружающих любви Кактуса к дебелым сальным девкам.

Не такая она уж и толстая, — чуть обиделся Фалалеев. — Просто упитанная.

Ты бы еще свиноматку трахнул, — развеселился Шмаль.

Почему именно свиноматку? — не понял Кактус.

И сало близко, и щелка низко.

Нехитрая беседа порученцев совершенно не занимала Лютого. Может быть, потому, что он наперед знал, о чем будут говорить эти безмозглые скоты, для которых всех радостей‑то в жизни — бабу трахнуть, в морду кому‑нибудь дать, «марафетом» обдолбаться да рассказать потом, как весело было всем этим заниматься. А может быть, и потому, что последний разговор с Прокурором не внушал оптимизма: всегда конкретный и точный, руководитель совсекретной силовой структуры КР на этот раз выглядел в беседе непривычно обтекаемым.

«Чем мне теперь заниматься?» — прямо спросил Нечаев, и ответ высокого правительственного чиновника разочаровал:

«Пока ничего особенного не предпринимайте. Продолжайте в том же духе, Максим Александрович…»

Как бы между делом Прокурор намекнул: по подсчетам аналитиков, конкурирующие группировки могут временно объединиться, чтобы физически устранить и его, Лютого, и его порученцев, но все было сказано вскользь, без нажима, и Нечаев не придал особого значения этим словам Прокурора. Тем более что высокопоставленный собеседник под конец заметил:

«Мы не оставим вас, Максим Александрович…»

Максим метнул быстрый взгляд в зеркальце заднего вида — сзади ехал еще один джип с вооруженной до зубов охраной.

Так что, Лютый, едем в сауну или как? — спросил Кактус.

Животное ты, Вася, вот что, — беззлобно ответил Максим.

Это почему?

Потому что предки у тебя были животными и дети твои будут животными. Если, конечно, они вообще у тебя будут. И интересы у тебя животные, и сам ты…

Он не успел договорить — неожиданно впереди раздался гулкий взрыв, и желтая «Волга» подпрыгнула. Резко повернувшись, Лютый увидел: передняя машина встала на дыбы, и плавно, словно в замедленной киносъемке, перевернулась на левый бок, на капот и лобовое стекло джипа брызнул дождь осколков. Канализационный люк на дороге был сорван, и из открывшегося колодца валил густой серый дым: вне сомнения, взрывное устройство было установлено под дорожным люком.

Медлить было нельзя. Едва водитель нажал на тормоз, Нечаев выскочил из джипа, выхватив на ходу пистолет. Кактус и Шмаль последовали его примеру.

Покой тихой улочки вспороли гулкие автоматные очереди. Лютый сориентировался мгновенно: стрельба велась и с крыши трехэтажного дома справа, и из‑за припаркованного на противоположной стороне улочки фургончика.

Максим спрятался за перевернутой «Волгой», колеса которой по–прежнему вращались, и, на секунду высунувшись, выстрелил в человеческий силуэт, мелькнувший за фургончиком. Но в тот же миг в каком‑то сантиметре от его головы просвистела пуля, и спустя долю секунды от стены дома за спиной Максима откололись куски штукатурки, послышался жалобный звон разбиваемого оконного стекла.

Взглянув мельком на Шмаля, Нечаев увидел, что тот в одночасье сделался белее мела. Еще минуту назад такой самоуверенный и вальяжный, Артемьев теперь походил на мешок с прокисшим дерьмом: руки его нелепо тряслись, зубы выбивали дробь, он забыл о том, что в такой ситуации надо отстреливаться.

Идиот, у тебя волына под мышкой, стреляй! — крикнул Максим, и Шмаль, словно очнувшись от оцепенения, потянулся к подмышечной кобуре.

А пальба тем временем продолжалась.

Как понял Нечаев, те, кто прятался за фургончиком, вели отвлекающую стрельбу. Главные действующие лица засели на крыше дома, но нейтрализовать их не было никакой возможности: парапет крыши делал их практически недосягаемыми для ответного огня. В то же время отличный обзор сверху давал возможность автоматчикам беспрепятственно вести огонь на поражение.

Уже были расстреляны охранники из заднего джипа, уже угреватый водитель «тойоты» старших валялся под колесами с простреленной головой, уже стонал Кактус, прижимая руку к окровавленному рукаву куртки, и Шмаль, сделав несколько выстрелов вверх, поспешил к стене дома, в «мертвую зону», недосягаемую для выстрелов.

Максим принял единственно правильное решение: уходить. Метрах в двадцати от поля боя чернела арка между домами. Надо было лишь попытаться проскочить это пространство, простреливаемое перекрестным огнем с крыши и из‑за фургончика, и тогда…

Туда! — Подтолкнув истекающего кровью Кактуса, Лютый кивнул в сторону арки и по его взгляду увидел, что понят им правильно.

Но его плану не дано было осуществиться.

Неожиданно из‑за поворота неторопливо выкатил бледно–голубой «Зил» с фургоном, опытный Нечаев сразу же понял, что эта машина оказалась тут не случайно. И впрямь, не доезжая до перевернутой «Волги» несколько десятков метров, грузовик остановился и стал быстро разворачиваться боком, полностью блокируя путь к арке; почему‑то в глаза бросилась надпись «Мебель» по всему борту. Раскрылась боковая дверца, и оттуда полыхнул сноп огня. Лишь каким‑то чудом в последнее мгновение Лютый успел броситься на землю, увлекая за собой Кактуса.

Это был конец — рассчитывать на спасение не приходилось.

Кажется, приплыли, — послышалось рядом.

Обернувшись, Максим увидел Шмаля. Спрятавшись за искореженной выстрелами «тойотой», он стоял на четвереньках. Глаза Артемьева были широко открыты, по перемазанным грязью щекам темными струйками текли слезы.

Да заткнись ты, гнида! — прикрикнул Лютый. — Хочешь жить, борись до послед…

Фраза Нечаева потонула в звуке автоматной очереди.

Вскинув пистолет, Лютый выстрелил в кабину «Зила» и тут же отметил, что не промахнулся: из салона вывалилось тело водителя.

Еще один выстрел, на этот раз в сторону фургончика, и нечеловеческий крик на короткое время буквально заглушил звуки выстрелов.

Еще один выстрел, и пистолет глухо клацнул: кончились патроны.

Да, выхода не было, и бороться до последнего не представлялось возможным: не пойдешь же с голыми руками на автоматы, как Александр Матросов.

Внезапно с крыши дома, откуда велся огонь, послышался сдавленный крик, и спустя секунду на асфальте распласталось человеческое тело. Мгновение — и второе тело киллера грузно свалилось к ногам Нечаева, разбрызгивая в стороны кровь и мозги неудачника.

Максим поднял голову и тотчас же заметил мелькнувшую на крыше фигурку в камуфляже и черной вязаной шапочке «ночь». Лютый даже не успел удивиться, как с крыши раздался тяжелый ухающий звук, с каким обычно стреляет армейский гранатомет, и злополучный «Зил» тотчас же вспыхнул, охваченный пламенем. Спустя несколько секунд какие‑то неизвестные люди в камуфляже открыли ураганный огонь по фургончику на противоположной стороне улицы, за которым прятались остальные нападавшие.

Кто бы они ни были — бойцы СОБРа, сотрудники спецназа из антитеррористического центра ФСБ, бандиты какой‑нибудь иной организованной преступной группировки, — трудно сказать, да и нужно ли задумываться, откуда пришла помощь — она стала настоящим подарком судьбы.

— Бежим! — крикнул Лютый, обернувшись к Кактусу и Шмалю.

Дважды повторять не пришлось: взяв руки в ноги, они втроем бросились наутек, пригибаясь от возможных выстрелов.

Откуда было знать Максиму Нечаеву, что это неожиданное спасение позднее будет использовано его оппонентами, чтобы опорочить его перед членами возглавляемой им группировки. Но в данный момент хотелось только одного: остаться в живых.

9

Непонятка, или рамс

Наверное, никогда еще Вася Фалалеев, он же Кактус, не выглядел столь обескураженно и растерянно, как сейчас. Сидя в небольшой комнатке загородного коттеджа, штаб–квартире сабуровских, он то и дело поправлял окровавленную повязку на руке и бросал недоуменные взгляды то на Шмаля, то на Лютого, пытаясь все же скрыть обуревавшие его чувства.

Шмаль был деморализован произошедшим полностью: то ли он до сих пор переживал перипетии покушения, то ли не верил в свое чудесное спасение. Взгляд Артемьева блуждал, руки не находили себе места: Шмаль то обхватывал ими колени, то вытирал потные ладони о брюки, то принимался рассматривать свои толстые пальцы с тупыми обломками ногтей, заросшими пленкой серой кожи.

Лютый же, наоборот, выглядел предельно спокойным. Словно ничего необыкновенного не произошло, словно все так и должно было случиться. Так выглядит шахматист, знающий наперед все возможные ходы противника и спокойно ожидающий, когда очередной ход будет сделан.

Минут десять Кактус, Шмаль и Нечаев молчали. Первый явно не знал, с чего начать разговор, второй по–прежнему боролся со своими уже запоздалыми страхами, а Максим и вовсе не считал нужным заводить беседу.

Пауза неоправданно затянулась. Наконец Фалалеев с трудом выдавил из себя:

Кто… кто это был?

Наверное, очаковские, — как ни в чем не бывало, ответил Максим. — Вспомни, как ты посылал к ним своих лысых уродов по поводу тех «девяток» из Тольятти. «Давайте, делиться надо, теперь это наша автостоянка…» Говорил я тебе, нельзя так, с наскоку и нагло, по беспределу. Не послушался меня. Из- за твоей наглости и глупости чуть на тот свет не отправились.

Да не о тех я, — произнес Кактус. — А кто нас спас?

Конечно, Лютый понимал, и понимал прекрасно: на месте покушения так вовремя появились люди Прокурора. Видимо, не зря на последней встрече руководитель КР предупредил его о расчетах аналитиков; видимо, не только конкурирующие бандиты контролировали передвижение по городу лидеров сабуровской криминальной группировки. Прокурор, как всегда, был честен: обещание «Мы не оставим вас, Максим Александрович…» оказалось не пустым сотрясением воздуха.

И хотя Нечаев предвидел естественный вопрос Фалалеева, и хотя загодя подготовил достаточно убедительный ответ, он на какое‑то мгновение растерялся. Не так чтобы очень, чуть–чуть, но растерянность эта не укрылась от взгляда порученца.

Менты, — процедил Максим и тут же развил мысль: — Менты это были. Из СОБРа. Специального отряда быстрого реагирования, это которые при РУОПе. Я ведь тебе сто разговорил: главное в общении с ментярами — не жалеть капусты. Две недели назад встречался с одним из их начальников, договорился. Вначале он, как водится, поломался, но потом сдался, когда увидел зелень. Все по закону: мы — бизнесмены, заключили договор на охранные услуги.

Слова Нечаева прозвучали довольно правдоподобно: ни для кого не секрет, что многочисленные милицейские спецназы, все эти ОМОНы, СОБРы да «Алмазы» днем ловят лидеров организованных преступных группировок, а вечером, в свободное от службы время — охраняют тех же самых криминальных лидеров от наемников других криминальных лидеров, и притом целиком на законных основаниях: нехватка бюджетных средств заставляет многие отделы МВД заниматься коммерцией. Впрочем, не всегда успешно: скандальное убийство рядом с Петровкой, 38 курганскими бойцами коптевского авторитета Наума, которого днем и ночью сопровождали бойцы «тюремного» спецназа ГУИНа МВД «Сатурн», — тому подтверждение.

А почему ты нам об этом ничего не сказал? — жестко спросил Кактус.

Да не довелось как‑то, — пожал плечами Нечаев и тут же поймал себя на мысли, что недоверчивый Фалалеев уже провел черту водораздела между собой и Шмалем и им — Лютым.

Можешь нас с теми ментами познакомить? — продолжал гнуть свое Кактус.

Что, тебе так приятно с мусорами общаться? — пошел в наступление Максим. — Не наобщался еще? Слушай, я что‑то не понимаю: ты чем‑то недоволен или мне показалось? А может быть, ты недоволен, что остался жив? Да если б не собровцы, лежал бы ты теперь, дорогой Кактус, в холодильной камере морга с номерочком на ноге и не задавал бы своих дебильных вопросов. Пацаны, я все понимаю, — ощутив, что взял слишком круто, смягчился Лютый, — перенервничали, пострелять пришлось. Чуть не завалили. Выжили, к счастью, кстати, с моей помощью, а вы вроде как мне не доверяете.

Да нет, спасибо тебе, что все предусмотрел, — насилу улыбнулся Кактус, — только никак в толк взять не могу: как это твой СОБР умудрился вовремя появиться? Нас что, все это время ментяры пасли?

Максим понял, что если ему не удастся найти мало–мальски приемлемый ответ, то все существенно осложнится, а операция, задуманная Прокурором, окажется на грани срыва.

Рыжий вызвал, когда мы все из машины посыпались, — быстро нашелся Лютый, назвав погоняло погибшего водителя джипа, у которого уже ничего не спросишь и не проверишь. — О СОБРе лишь я да он знали. А вам я о тех ментах еще потому не говорил, что понимал: пацаны узнают, шугаться начнут: мол, с мусорами работаем, и все такое…

Так ты познакомишь нас с тем ментовским начальником? — не унимался Фалалеев.

Зачем?

Спасибо ему хотим сказать.

А они за «спасибо» не работают. Только за деньги. А капусты я им и так отвалил выше крыши. Ладно, пацаны, вы ведь в сауну хотели? Так отправляйтесь, отдыхайте, расслабляйтесь, ни о чем не думайте. А у меня сегодня еще дела…

Максим, не прощаясь, вышел из комнаты, провожаемый недоуменными взглядами Шмаля и Кактуса.

Есть в уголовном жаргоне понятие, почерпнутое из карточной терминологии, — «рамс», сеть такая игра, немного напоминающая покер. Так вот, «рамсом», как правило, именуют непонятную ситуацию.

Например, выставил, то есть ограбил, вор хату, которая принадлежит серьезному криминальному авторитету, естественно, не зная, чью хату бомбил. Ограбленный авторитет по своим каналам узнал, кто это сделал, и, конечно, потребовал свои вещи обратно. Но грабитель вправе ответить: мол, я вор, таков мой хлеб, мне и Бог велел хаты выставлять, а на твоих манатках не написано, чьи они. Потерпевший настойчиво требует свое, вор — ни в какую. Собирается сходка, и никто не может вынести однозначного решения.

Это и есть «рамс».

Еще пример. Авторитетные воры в законе приметили молодого авторитета, пригласили в гости — прощупать, чем он дышит. Сделали несколько комплиментов, назвали «братом», а неопытный молодой человек, не имеющий ни единой «командировки», решил, что к нему сделали «подход», чуть ли не произвели в «положенцы», то есть в кандидаты на высокое звание «вора в законе». Молодой рассказывает об этом своим пацанам, и это доходит до воров. Те деликатно объясняют недавнему гостю его ошибку, получается, что тот врал. По своеобразной бандитской логике, оскорбленный должен завалить обидчиков, но сделать он этого не может — сам вроде виноват.

Это тоже «рамс».

Ситуация, в которой оказались Кактус, Шмаль и Лютый, была классически рамсовой. С одной стороны, слова о «купленных сотрудниках из СОБРа» выглядели достаточно правдоподобно, но, с другой стороны, Фалалеев почему‑то не поверил этим словам. Может быть, его не убедил тон Максима, может быть, насторожили обтекаемые слова о том, что капусты тому ментовскому начальнику отсыпано выше крыши и знакомиться с ним, чтобы сказать «спасибо», нет особой нужды.

Когда Лютый ушел, Кактус, потрогав набухшую кровью повязку на руке, вопросительно уставился на Артемьева.

Ну, что скажешь?

Тот тупо взглянул на собеседника.

Насчет сауны? Может быть, в другой раз, Васек? Не до девок теперь.

Да не о сауне я! Ты поверил тому, что Лютый втирал насчет ментов?

Да какая разница. — Шмаль медленно приходил в себя. — Менты это были, не менты… Лютый прав: главное, что все хорошо закончилось и мы не оказались в морге.

А мне вот кажется, что еще не закончилось, — поморщился Кактус.

Почему?

Потому что кончается на «у». Во–первых, если о СОБРе действительно знал Рыжий, он наверняка бы рассказал об этом и мне. Нормальный пацан, мой человек, я его лет десять как знаю. Во–вторых, что‑то больно быстро они нарисовались.

Артемьев вопросительно взглянул на товарища. Впервые за время беседы в глазах Шмаля мелькнуло нечто, напоминавшее мысль.

Ты чего? Думаешь, Лютый на ментов работает? Вспомни, как он нас тогда выручил, когда мы еще коммерческие киоски бомбили, вспомни, как сегодня утром с уральскими тер… И вообще, если бы не Лютый, мы бы…

Да не о том я, — перебил говорившего Кактус. — Я Лютого ни в чем не обвиняю. Хороший, честный пацан. Просто менты эти мне не понравились.

Тем, что нас выручили?

Да нет…

А чем же?

Слишком быстро они нарисовались. Не понимаешь, что ли? — не унимался тот.

Нет, — честно ответил Артемьев.

Подозрительно все это, вот что. Нет, ты прикинь сам: едем, значит, со стрелки, а нас пытаются замочить какие‑то козлы. Очаковские, коньковские или внуковские — какая разница? Не в этом дело! Главное — что именно завалить. Рыжий, если он действительно знал о СОБРе, — Фалалеев сделал ударение на последних словах, — вызывает ментов. Допустим, — согласно кивнул он. — Но ты это видел? Видел, как он звонит куда‑то?

Не видел, — не очень уверенно ответил тот.

Да что ты вообще видел? — хмыкнул Кактус. — Чуть не обосрался, когда стрелять начали! — вскипел он. — Ничего вспомнить не можешь… А я видел. Никого он не вызывал. На курочку рябу клянусь! Гадом буду!

Точно?

Ну, по крайней мере, я точно не видел, чтобы он куда‑то звонил.

И что с того?

С одной стороны, нас могли запросто завалить. С другой — все обошлось. Лютый говорит: менты купленные. А я почему‑то не верю. Нутром чувствую: что‑то не так. Понимаешь, чувствую! Такой вот рамс получается.

Шмаль почесал в затылке.

И что?

Да ничего, думаю, вот, что делать будем.

А что можно сделать?

Может быть, Петрухе поручить, чтобы он пробил, как оно на самом‑то деле было?

Петруха, он же Вадим Андреевич Петров, подвизался в стане сабуровских едва ли не с самого начала деятельности группировки. Бывший сотрудник 7–го главного управления КГБ, знаменитой «наружки», он был уволен из «органов» по сокращению штатов еще в 1991 году, сразу после августовского путча. В отличие от Лютого, также имевшего кэгэбистское прошлое, Петров никогда не скрывал былой принадлежности к «конторе» — наоборот, навыки, полученные им за время службы в КГБ, лишь придавали Вадиму весомый авторитет.

Петрухе поручались самые щекотливые задания: отследить ушедшего в бега бизнесмена, собрать информацию о лидере конкурирующей группировки, выяснить, действительно ли скурвился кто‑то из пацанов. И не было ни одного задания, с которым бы бывший комитетчик не справился.

А как мы ему скажем? — растерянно спросил Артемьев. — Мол, Лютого вроде как подозреваем, так что давай проследи за ним. Да и Максим тоже не идиот, сразу поймет, чьих это рук дело.

Ну, с Петрухой‑то разговор простой. — Казалось, Фалалеев уже знал, каким будет разговор с бывшим комитетчиком. — Дать ему денег… Ну, штук сорок. Или пятьдесят. А язык за зубами он держать умеет. Давай‑ка я ему сейчас звякну, стрелу ему кину.

Только говорить с ним будешь ты сам, — предусмотрительно заметил Шмаль.

Ссышь, что ли? Хочешь и нашим, и вашим? — неприязненно скривился Кактус. — Да ладно, не бзди, я сам перетру все. А ты просто постоишь и послушаешь — идет?

Встреча с Вадимом Андреевичем была назначена в тот же день спустя несколько часов. Чтобы не вызвать подозрений Лютого и охранников, дежуривших в коттедже, Кактус назначил встречу в небольшом кафе в центре города.

Петруха — мужчина лет сорока пяти — как нельзя лучше соответствовал представлению о классическом «топтуне»: так иногда называли сотрудников 7–го главного управления. Серенькая внешность, удивительно не запоминающиеся черты лица, полное отсутствие особых примет, невыразительный голос, как у телефонного автоответчика.

Выслушав Кактуса, Петров ничуть не удивился: какая разница, за кем следить? Главное, чтобы за это хорошо платили.

Короче, вот тебе как бы аванс. — Шмаль пододвинул бывшему офицеру «наружки» целлофановый пакет. — Тут двадцать штук. Техника у тебя есть — сами видели. Так что давай действуй.

Пакет тут же исчез во внутреннем кармане куртки Вадима Андреевича.

Что я должен делать конкретно?

Попасти Лютого, пробить все его контакты.

Главное — выяснить: контачит он с ментами или нет, — вставил Шмаль и тут же невольно осекся, видимо, убоявшись собственной смелости.

С какими именно? — педантично уточнил Петруха. — В МВД много подразделений.

С любыми. Но главное — с СОБРом, — вступил Кактус.

Предлагаете мне заняться «прослушкой» их офиса на Шаболовке? — чуть заметно удивился бывший сотрудник КГБ. — Бесполезно, уже пробовали. У них там везде сканеры на «жучки», хрен получится.

Да я не о Шаболовке говорю, а о Максиме, — досадливо поморщился Кактус. — И вообще, прощупай его биографию, нет ли чего…

Например?

Ком… компор…

Компрометирующего? — догадался Петров.

Вот–вот, — обрадовался Фалалеев. — Корпоментирующего, — так и не выговорил он правильно.

Сколько вы даете мне времени? — профессионально поинтересовался бывший комитетчик.

Ну… где‑то месяц. Может быть, полтора, два–три. Как считаешь, хватит?

За два месяца можно собрать компромат хоть на директора ФСБ, — последовал ответ. — Тем более за такие деньги. Компромат хорош уже тем, что при желании его можно накопать на кого угодно, даже на святого Петра. Так на что прежде всего обратить внимание? Кроме возможных контактов с сотрудниками СОБРа, конечно.

Сам думай! — зло бросил Кактус. — За это ты и получаешь такие бабки!

Спустя полчаса Фалалеев и Артемьев сидели в салоне машины.

Ну, что скажешь? — заведя двигатель, поинтересовался Кактус.

А что я должен сказать?

Умный человек Петруха, не даром в «конторе» работал, — оценил Кактус. — Классно он насчет этого корпомата сказал. Видишь, на каждого можно накопать, даже на святого Петю, если надо.

И на тебя?

Фалалеев явно не ожидал реакции–перевертыша и потому сделал вид, что не расслышал.

А зачем тебе все это надо? Неужели только в том СОБРе дело?

Послушай, — Кактус неожиданно понизил голос до доверительного шепота, — а если мои подозрения подтвердятся…

В смысле?

В смысле, если Лютый действительно с ментами дружбу водит. Если он ссучился? Что тогда делать будем, а?

Я и не думал об этом, — передернул плечами Шмаль.

А ты подумай.

Ну, тогда надо будет его как‑нибудь того… — Артемьев выразительно провел ребром ладони по своей шее. — Убрать в смысле. Только без шума.

Кактус улыбнулся, не скрывая самодовольной надменности.

Правильно мыслишь. А потом?

А что потом?

Кто у нас старшим‑то будет?

Ты, наверное. А больше‑то и некому.

Вот–вот. Некому. Нравится мне ход твоих мыслей, Колян. Нравится. Вот увидишь, со мной все по–другому будет.

Последняя фраза прозвучала так, словно Кактус уже знал: ликвидация Нечаева за «ссученность» — дело решенное или почти решенное.

Примерно в то самое время, когда Кактус поручал Петрухе тайно пробить Лютого, в типовой двухкомнатной квартире московского микрорайона Бутово происходила беседа, имевшая к неудавшемуся покушению самое непосредственное отношение.

В комнате было накурено. Табачный дым стелился под потолком густыми слоями, но собравшимся было не до этого — слишком серьезный повод привел сюда, на съемную квартиру, лидеров коньковских и очаковских бандитов.

Кто это был? — Бригадир коньковских — атлетического сложения мужчина с фиолетовыми наколками на пальцах и кроваво–алым следом ожога на подбородке — вопросительно обвел взглядом собравшихся.

Вроде бы как менты, — бросил неуверенно кто‑то из очаковских.

Коньковский, словно не расслышав этой реплики, продолжал, с огромным трудом сдерживая раздражение:

Ведь все сто раз оговорили: ваши из‑за фургона стреляют, наши — с крыши. На место выезжали, все осмотрели, все прикинули: и маршрут, и время… «Итальянку», мину эту итальянскую, в люк заложили. «Зил» с пацанами вовремя подогнали. И деться‑то тем гондонам было некуда. Еще бы пару минут, и всех их завалили бы на хер!

У нас трое убитых и один раненый, в «Склиф» отвезли, — вздохнул старшой очаковских, невысокий мужчина со злыми кабаньими глазками.

А у нас четыре трупа.

Итоги неудавшегося покушения были неутешительными, и это насторожило недавних конкурентов, заключивших между собой временный союз. В том, что на место перестрелки прибыли менты, ни у кого сомнения не было. Но очаковские решили, что мусора нарисовались с подачи коньковских, те же в свою очередь грешили на очаковских.

Мда, такой вот рамс получается, — вздохнул обладатель кроваво–красного ожога.

И не говори… Кто же знал, что у них менты куплены?

Не нравится мне все это, — поджал губы коньковский. В интонациям его сквозило явное недоверие к союзникам.

Думаешь, нам нравится? Подставили и нас, и вас. У нас, что ли, лучше?

Разбор неудавшегося покушения затянулся, получалось, что ликвидировать лидеров сабуровских вообще не представлялось возможным. Все у них, дьяволов, куплено, везде свои люди. Да и удача на их стороне, не говоря уже о милиции.

Такой вот рамс получается, — задумчиво повторил коньковский. — Что делать‑то будем, пацаны?

Посоветоваться бы надо. С каким‑нибудь умным, опытным человеком, — резонно предложил старшой очаковских.

С кем, например?

Понимаешь, брат, тут действительно невыкрутка получается. Сабуровские для всех — как гвоздь в ботинке. И ботинок не выкинуть, и гвоздь вроде бы не виден. А мешает. Мы‑то можем еще хоть час, хоть день прикидывать, что и как, но ни к чему путному не придем. Вот я и подумал: надо бы с каким‑нибудь авторитетным человеком перебазарить. Может быть, он чего насоветует?

С кем?

С кем? А с дядей Лешей. С Коттоном…

При упоминании о Коттоне, Алексее Николаевиче Найденко, одном из самых авторитетных российских законников, на лице коньковского появилось выражение искреннего и неподдельного почтения.

Так ведь он вроде как не при делах. Навроде «прошляка»…

Не «в законе», а в «короне», — вставил кто‑то. — Говорят, где‑то под Ярославлем живет, огурцы–помидоры выращивает.

Какая разница? Главное, что человек он умный, опытный, уважаемый. Так что, пацаны, съездим к нему или как?

А чо, мысль хорошая, — согласно кивнул старшой коньковской бригады. — Я согласен!

Вот и хорошо: на днях состыкуемся и двинем к Коттону.

10

Патриарх преступного мира

Старинные ходики, висевшие на стене, пробили семь раз, и тотчас же пронзительно резко зазвонил стоявший на прикроватной тумбочке жестяной будильник.

Невысокий жилистый старик, скинув легкое одеяло, тут же нажал на кнопку звонка: будильник, словно поперхнувшись, умолк. Разбуженный пружинисто потянулся, подошел к окну, отодвинул штору и, повозившись со шпингалетом, открыл форточку.

За окном было темно и гадко, с ноздреватого неба сочилась изморось, делая силуэты домов и хозяйственных построек расплывчатыми и невнятными. Облетевшие деревца сада возносили вверх узловатые пальцы ветвей. В разъезженной слякоти колеи грунтовой улицы ртутно блестели лужи, отражая в себе редкие электрические пятна уличных фонарей.

— Надо было пораньше подняться, дел сегодня много, — прошептал старик. Как и многие пожилые люди, он любил разговаривать сам с собой.

Повздыхав, он вышел в сени, где стоял старый, допотопный рукомойник, потрескавшееся зеркало над умывальником отразило в себе причудливые татуировки, почти полностью покрывавшие обнаженный торс.

На груди, по самому центру, распластался крест с распятой на нем голой женщиной, слева от которого синел профиль Ленина и аббревиатура «В. О. Р.». Напротив портрета вождя Октябрьской революции скалилась хищная пасть тигра. На правом предплечье красовался кинжал, который обвивала змея с опущенной вниз плоской головой, а под этим изображением цвела татуированная роза, вокруг которой сжимались витки колючей проволоки.

Нательный натюрморт завершали густые гусарские эполеты на плечах, георгиевские кресты, морда кота и сложная композиция из колоды карт, бутылки водки, шприца, голой женщины и кинжала.

Старик осторожно потроган холодный медный штырек — воды в умывальнике не было.

— Опять Наташка красоту наводила, всю воду потратила, — беззлобно хмыкнул мужчина и, кряхтя, поднял тяжелое ведро, шумно заливая воду в рукомойник.

Официально, по паспорту обладателя татуировок звали Алексей Николаевич Найденко. Но так уж сложилась его судьба, что по фамилии, имени и отчеству его именовали лишь при составлении официальных бумаг: протоколов милицейских задержаний, обысков и допросов, да еще при чтении приговоров в суде. В блатных малявах, на воровских толковищах и даже на ментовских планерках называлось, как правило, не ФИО, а короткое, хлесткое и немного замысловатое блатное погоняло — Коттон.

И неудивительно: из своих шестидесяти двух лет Алексей Николаевич больше восемнадцати провел в местах не столь отдаленных, в сооружениях без архитектурных излишеств, отгороженных от остального мира колючей проволокой. Многочисленные «командировки» лишили Коттона многих радостей вольной жизни, но благодаря железной хватке, природному уму, врожденному чувству справедливости и несгибаемому характеру Коттон заработал несомненный авторитет: он был «коронован» на «вора в законе» в печально известном Владимирском централе еще к начале семидесятых. Немного найдется теперь в России законников старой, так называемой «нэпманской», «босяцкой» формации.

И в том, что к середине девяностых Коттон стал фигурой культовой, символической, не было ничего удивительного. Авторитет его был огромен и неоспорим, а былые подвиги, как, например, виртуозные ограбления квартир ответственных работников ЦК КПСС, секретарей обкомов и даже милицейских генералов, давно уже сделались легендарными. В анналах российского криминалитета Коттон занял достойное место рядом с Сонькой Золотой Ручкой, Мишкой Япончиком и Васей Бриллиантом. Государство также по достоинству оценило заслуги гражданина Найденко, присвоив ему заслуженное звание ООРа, то есть особо опасного рецидивиста.

Патриарх российского криминалитета Алексей Николаевич Найденко несколько лет назад решил навсегда удалиться от дел. На воровской сходке желание пахана уйти на покой нашло понимание и сочувствие: время, проведенное законником в следственных изоляторах, централах, пересылках и зонах, начисто подорвало его здоровье. Вор должен или воровать, или сидеть в тюрьме. Ни на первое, ни на второе у Найденко уже не хватало физических сил.

Уйдя на покой, Коттон наконец‑то осуществил давнюю мечту — поселился в деревенской глуши Ярославской области. Теперь жизнь особо опасного рецидивиста стала спокойной и размеренной. Впрочем, назвать этого человека «прошляком» ни у кого бы не повернулся язык; таких ушедших на «заслуженный отдых» авторитетов когда‑то называли «ворами в короне». Не участвуя в криминале напрямую, Найденко оставался влиятельным и расчетливым идеологом воровского мира: выезжал на самые значительные толковища–сходки, одобряя или отвергая кандидатуры претендентов на «коронацию», выступал третейским судьей в спорах, виртуозно трактуя «понятия», делил между авторитетами сферы влияния, верша судьбы многих.

Конечно, Коттон мог бы запросто поселиться в любой точке мира, мог вести образ жизни, более соответствующий его статусу, если бы не природная скромность да полное отсутствие тяги к излишествам.

«Что мне на «мерсах» кататься да на заграничных курортах пузо нежить, когда кенты в это время будут цемент БУРов своими легкими крыть? — обычно говорил Алексей Николаевич, когда коллеги укоряли его в излишнем аскетизме. — Лучше уж я их подогрею».

Это не было бравадой: большая часть денег, выделяемая старику из общака в качестве своеобразной ренты, шла не на собственные удовольствия, а на зоны, на «подогрев» братвы.

В этом убогом деревенском домике Алексей Николаевич обитал не один. Он поселился здесь с единственным близким и родным для себя человеком, племянницей Наташей.

За свои восемнадцать лет эта девушка хлебнула немало горя: несколько раз ее похищали, чтобы шантажировать авторитетного дядю, а когда тот отказался идти на поводу негодяев, противник Коттона, типичный «новый русский авторитет», подсадил Наташу на мощный психотропный наркотик «русский оргазм», и врачам стоило огромных усилий привести в порядок ее помутившийся рассудок.

Но так уж получилось, что в самые критические минуты и для Наташи Найденко, да и для самого Коттона на помощь приходил Максим Александрович Нечаев. И в том, что девушка еще три года назад наивно, по–детски влюбилась в Лютого, не было ничего удивительного.

Максим не раз наведывался сюда, в деревенскую глушь Ярославской области. И Алексей Николаевич, человек умный, опытный и проницательный, не мог не видеть очевидного: при появлении Лютого племянница застенчиво краснела, иногда отвечала невпопад, но главное — смотрела на гостя столь откровенно–влюбленным взглядом, что даже тому становилось немного не по себе.

Во время последнего приезда Нечаева Коттон спросил прямо: «Как тебе моя племянница? И вообще, что ты собираешься делать?»

Максим многозначительно промолчал, и старик, прекрасно знавший Лютого, понял: это молчание человека, который еще сам не до конца разобрался в своих чувствах…

Покончив с утренним туалетом, Алексей Николаевич быстро оделся и на цыпочках прошел в комнатку племянницы. Наташа тихо спала, свернувшись калачиком; каштановые волосы ее разметались по подушке. Привычно скользнув взглядом по нехитрой обстановке, Коттон заметил стоявшую на прикроватной тумбочке фотографию Лютого, которой еще вчера тут не было, и понимающе хмыкнул.

— Спи, моя хорошая, — ласково прошептал старик, поправляя одеяло.

Удивительно, но в этом человеке, прожившим суровую и трудную жизнь, отправившим на смерть многих, сохранилось столько теплоты и нежности.

Спустя несколько минут Алексей Николаевич вышел на крыльцо. Почти рассвело, и Коттон прикидывал, что предстоит ему сегодня сделать: накопать картошки, свернуть пленку с парников, сжечь старую ботву, наколоть дров.

Коттон уже взял топор, по привычке проверил остроту лезвия ногтем, поставил было полено на чурбан, когда где‑то совсем рядом послышалось урчание автомобильного двигателя.

Это не могло не насторожить — местные сельчане собственных машин не имели, а столичные гости из числа уголовных авторитетов наведывались к Найденко лишь после того, как согласовывали встречу по мобильному телефону.

Отложив топор, Коттон двинулся к калитке. Рядом с забором стояла черная «Волга» с тонированными стеклами. Российский триколор на госномере свидетельствовал, что машина принадлежит ГОНу — кремлевскому гаражу особого назначения. Задняя дверца открылась, и из машины вышел пожилой, спортивного вида мужчина. Безукоризненный серый костюм консервативного покроя, легкомысленной расцветки галстук, старомодные очки в тонкой золотой оправе, ироничная улыбка.

Это был Прокурор.

Как почти все, кто общался с этим загадочным человеком, Найденко не знал ни имени, ни фамилии, ни отчества, ни официальной должности высокого правительственного чиновника, только устрашающий псевдоним. Знал также, что по роду своей деятельности Прокурор занимается проблемами организованной преступности, что его кремлевская должность, которую он никогда и нигде не афиширует, — всесильная и ключевая.

И конечно же, как человек мудрый, наделенный природной интуицией, Алексей Николаевич чувствовал: несмотря на то что они всегда сражались по разные стороны баррикад, кремлевский деятель уважает его, старого уркагана, — видимо, за своеобразную порядочность и верность слову. Впрочем, Найденко тоже ценил Прокурора — за те же самые качества.

Ну, здравствуй, Алексей Николаевич, — приветливо улыбнулся утренний гость, — давно не виделись.

Три года четыре месяца, — напомнил Коттон — несмотря на преклонный возраст, память у него была отменной.

Как дела?

Твоими молитвами, — улыбнулся пахан, прикидывая в уме, для чего Прокурор прикатил к нему из Москвы в забытую Богом и сатаной деревню в такую рань.

А далеко ты забрался. — Обладатель золотых очков с чувством пожал руку Найденко так, словно они расстались вчера вечером, а не встречались больше трех лет тому назад.

Ну, это еще далеко не край света. В последний раз ты отправил меня много дальше. Аж на Колыму, — с улыбкой напомнил хозяин.

Прокурор наклонил голову.

Никаких воспоминаний, никаких мемуаров. Может, все‑таки пригласишь в дом?

Если не побрезгуешь. — Старик приоткрыл калитку, пропуская визитера во двор. — Извини, но завтрака придется немного обождать. Я же не знал, что меня посетит такой высокий гость. А то бы выписал продукты из Елисеевского да повара из столичного «Метрополя».

Спустя несколько минут и гость, и хозяин стояли в небольшой горнице. На лице Прокурора, обычно непроницаемом, отразилась тень удивления: он явно не ожидал, что столь уважаемый и авторитетный человек может жить в таком аскетизме.

Обстановка поражала скромностью, чтобы не сказать бедностью: дешевенький кухонный гарнитур, скрипучий диван, большой стол в гостиной, наверняка сделанный местным деревенским умельцем. Лишь здоровенный чуть не на полстены японский телевизор с видеомагнитофоном и огромный холодильник на кухне несколько не гармонировали с плохонькими обоями на стенах и допотопными ходиками.

Да, вот так живут «воры в законе», как вы нас называете, — со скрытой ехидцей прокомментировал Алексей Николаевич. — Как говорится, бедненько, но со вкусом. Небогато, но чисто. Многие не понимают, приезжают, удивляются, языками цокают, советуют с капустой не жаться. А я и не жмусь: уж лучше я филки, которые мне братва из общака от щедрот своих выделяет, пацанам на зоны отправлю, чтобы те могли здоровье поправить, вволю похавать да ментов купить, оформиться на больничку или условно–досрочное. Я‑то старый, мне уже много не надо. Извини. — Оставив гостя, хозяин вышел из дома и, подойдя к соседней хате, постучал в закрытые ставни.

Клавдия Спиридоновна, прости, что бужу, но ко мне дорогой гость из самой Москвы приехал. Накрой на стол чем Бог послал!

Старуха–соседка, приходящая домработница и стряпуха, была единственной роскошью, которую мог позволить себе ушедший на покой пахан.

Минут через двадцать Коттон и Прокурор уже сидели за накрытым столом. Видимо, домработнице не впервой приходилось принимать ранних гостей.

Водочки? — лучась доброжелательностью, предложил старик, скручивая пробку «Абсолюта».

Я не пью, — поморщился гость.

Вообще?

Приходится иногда. По делу и нечасто. Но по утрам — никогда.

Чем же тебя, дорогого гостя, угостить в нашей глухомани — ума не приложу! — Найденко изобразил на лице простодушие, притворно сконфузился и дурашливо поскреб в затылке на манер вечного героя русских народных сказок, эдакого Иванушки–дурачка. — Ты ведь на своих кремлевских банкетах к икре да балыкам привык. А у меня пища простая, деревенская, зато здоровая. Никакой химии, никаких консервантов. Вот творожок, вот сметанка, вот маслице. Все корова Милка, дай ей Бог здоровья и долгих лет жизни, скотине этой!

Алексей Николаевич, не юродствуй, тебе не идет, — сухо оборвал Прокурор. — Если уж хочешь меня чем‑нибудь угостить, сделай кофе.

Спустя несколько минут высокопоставленный гость помешивал ложечкой дымящийся напиток. Лицо его было спокойным, движения уверенными и точными, будто у человека, который приехал в деревню из Москвы лишь для того, чтобы попить кофе да справиться о делах хозяина.

Коттон выжидающе молчал, не надо было быть большим провидцем, чтобы понять: Прокурор появился тут неспроста и сам заговорит о своем интересе.

Визитер явно не спешил начинать беседу. Старик, хитро щурясь, тоже выжидал — с какой стати он должен спрашивать первым? И вообще, кто кому нужен? Захочет, сам и расскажет, а нет, то вот, как говорится, вам порог.

Ну, а чем ты тут все‑таки занимаешься? — закуривая, поинтересовался гость.

Да так, всем помаленьку. Овощи да корнеплоды выращиваю, а то и груши околачиваю.

А как же твоя братва? — Прокурор стряхнул пепел в пепельницу.

В гости иногда приезжают. Я пацанов всегда вареньем из собственной малины угощаю. Спасибо говорят и еще просят. Хотели даже рецепт у меня взять, так я отказал. Как говорится, ноу–хау, — совершенно серьезным тоном продолжал Алексей Николаевич, и только глаза его смеялись.

Ну, вы‑то тут не только о рецептах варенья беседуете, — едва заметно улыбнулся Прокурор. — Я‑то тебя хорошо знаю.

Ну, зачем же ты так старика обижаешь? — притворно пожаловался хозяин. — Я вон без малого девятнадцать лет зоны топтал, и все меня дорогие граждане начальнички воспитывали: мол, на свободу — только с чистой совестью. Пора, мол, бросать преступный промысел, пора зарабатывать на хлеб честным путем. Вот я и решил их послушаться… Правы они оказались. Это ведь не зазорно — потреблять плоды труда своего. Знаешь, жил когда‑то на свете такой римский император Диоклетиан. Так вот, он на старости лет решил добровольно отказаться от власти. Что и сделал: удалился от мира и занялся разведением капусты. Была у него такая маленькая слабость.

Что не помешало ему через преторианцев диктовать преемникам свою волю, — напомнил собеседник. — Я‑то знаю, что ты только с виду такой тихий. Ты ведь не отказался от своего звания вора?

В каждой нормальной стране кто‑то должен работать, а кто‑то воровать, — спокойно парировал Найденко. — А по–другому и быть не может.

Ну, воровать — это одно. А беспредельничать, как нынешние, — совсем другое.

Старый вор нахмурился.

В мои времена такого не было. Тебе это хорошо известно. Это теперь все изменилось, с ног на голову перевернулось.

Что именно? — улыбнулся Прокурор. — Одни зарабатывают честно, другие думают, как заработанное у них отобрать. Схема одна и та же, только у нынешних бандитов больше наглости, коварства и тоже никаких принципов.

Не скажи! — неожиданно горячо возразил хозяин. — Я иногда газеты читаю, телевизор смотрю — ужас! Внук дедушку топором убивает за пятьдесят тысяч рублей, мать ребенка в проруби топит! Мы воровали лишь у тех, кто имел много и не трудами праведными добро наживал. Или у государства — у него‑то грех не украсть. Но даже у самых отпетых негодяев, ростовщиков и барыг, никогда не забирали последнее. Зачем загонять человека в угол? Это теперешние разденут–разуют до исподнего да еще и удавку на шею накинут!

Имеешь в виду современных бандитов? Всех этих очаковских, коньковских, темниковских?.. Сабуровских? — с легким нажимом на последнее слово поинтересовался кремлевский чиновник.

Да, — твердо ответил пахан. — Пришли наглые, беспредельные отморозки, желающие превратить мир в сладкий пирог для себя и сухую корку для других. Такие могут отобрать последнее у нищего, у ребенка. Даже у собственной матери. — Алексей Николаевич нервно закурил, похоже, повадки нового поколения российского криминалитета серьезно волновали его. — Теперь от блатной идеи не осталось почти ничего. Кроме былой романтики: всех этих песен, рассказов да татуировок.

Кстати, а как тебе сабуровские? — безразлично спросил высокопоставленный визитер.

Коттон поморщился, на лице его отразилась неподдельная брезгливость.

Слыхал, слыхал. Такое же дерьмо, как и остальные. Всюду беспредел, а сабуровские в беспределе — еще один беспредел! Слышал о таких. Воюют со всем миром. Но по сути получается, что одни негодяи уничтожают других негодяев. Они как скорпионы в банке. Пусть стреляют, травят, топят, взрывают друг друга, по мне так чем больше, тем лучше.

Совершенно верно: сабуровские бандиты отстреливают подобных себе. В итоге негодяев становится меньше. И не все ли равно, каким способом сокращается эта популяция? А может, ты считаешь, в подобных случаях цель не оправдывает средства?

Найденко на минуту задумался, а затем взглянул на Прокурора так, словно видел его впервые в жизни.

Вообще‑то я об этом не думал. Но по–своему ты прав. По крайней мере, мне их не жалко. Пусть дохнут, кто‑кто, а я по ним не заплачу.

Безусловно, высокому кремлевскому чиновнику нельзя было отказать в умении находить в разговоре общие точки соприкосновения.

Скрипнула дверь, сидевшие за столом обернулись. На пороге спальни стояла Наташа. Пышная копна каштановых волос, огромные глаза с длинными ресницами, удивительно правильные черты еще заспанного лица…

Ой, дядя, у нас гости, — смущенно запахивая полу халата, из‑под которого белела ночная рубашка, произнесла она, — что же ты мне не сказал?

Познакомься, Наташенька, это мой старинный знакомый, — кивнул Алексей Николаевич. — Большой человек! Спецом к нам из самой Москвы приехал.

Конечно, высокий статус дяди в далеко не законопослушных кругах был известен племяннице. И потому следующий вопрос прозвучал хотя и наивно, но вполне естественно:

Дядя, а он что… тоже «в законе»?

Бери выше, Наташенька! Он и есть сам закон, — улыбнулся хозяин и, заметив на лице гостя мгновенное замешательство, добавил не без ехидства: — Это самый большой авторитет, которого я видел в своей жизни! Правда, не совсем преступный, как он сам почему‑то считает. Ведь государство — это не самый большой преступник, правда? Но все‑таки… Так что, Наташка, смотри и запоминай. Детям, внукам потом будешь рассказывать, с кем базар вела!

Алексей Николаевич, как обычно, немного преувеличивает мои скромные заслуги перед преступным миром, — совладав со своей первой реакцией, нашелся Прокурор и, не желая продолжать тему, перевел беседу в другое русло: — Как ваше здоровье, Наталья Васильевна?

Спасибо. — Девушка потупила взор, она явно не знана, как себя вести.

Не скучно тут, в деревне?

Скучно, вообще‑то, — честно призналась племянница знаменитого вора, — но ничего, иногда с дядей за границу ездим, часто в Москве бываю. Да и времени, чтобы скучать, особо нет: в университет готовлюсь.

Прокурор поднялся и, бросив быстрый взгляд в сторону приоткрытой двери, заметил фотографию Нечаева на прикроватной тумбочке.

Да и к вам, как я понимаю, гости иногда наведываются, — мягко улыбнулся он и осторожно поинтересовался: — Вы ведь по–прежнему дружите с Максимом Александровичем?

Наташа зарделась и пробормотала что‑то невнятное.

Весьма достойный человек, — серьезно оценил Прокурор.

Вы… вы тоже его знаете? — смущенно спросила девушка.

И с самой лучшей стороны. Очень надежный, умный, проницательный. А главное, просто патологически порядочный. Так что, Наталья Васильевна, целиком и полностью одобряю ваш выбор.

Прокурор говорил о Нечаеве, а сам то и дело бросал взгляды на Алексея Николаевича, словно пытаясь определить по лицу старика, известно тому что‑нибудь о роли Лютого в сабуровской группировке или нет.

Старик хмурился — видимо, его всерьез занимали слова высокопоставленного собеседника о пользе мафиозных войн.

Ну что, Алексей Николаевич, — Прокурор обернулся к хозяину, — спасибо за хлеб–соль. Остался бы я с вами еще на пару дней, поговорил бы с мудрым человеком, да некогда, дел у меня много. Надо в Москву. Проводите меня до машины?

Найденко не смог скрыть недоумения: зачем, для чего приезжал Прокурор сюда, за триста километров? Кофе попить? Выяснить мнение его, старого уркагана, об очевидном — об отмороженных негодяях? Так ведь можно было и не спрашивать.

Найденко уже открывал калитку, когда Прокурор как бы между делом произнес: Алексей Николаевич, тут на днях к тебе делегация должна наведаться. Коньковские и очаковские. У них теперь перемирие — с сабуровскими воюют.

Коттон поморщился.

Насчет перемирия и войны знаю. А откуда тебе известно, что они ко мне собрались?

Слухами, как говорится, земля полнится, — улыбнулся Прокурор.

И зачем это они решили меня навестить? — искренне недоумевал Найденко.

За консультацией.

Насчет сабуровских?

Вот–вот. Как, мол, с этими беспредельщиками расправиться? Ну, твое мнение насчет скорпионов в банке я уже выяснил. И целиком поддерживаю. Это ты только мне его высказываешь или всем, кто спросит?

Я своего мнения никогда не меняю, — насупился старик, но, тут же поняв, что именно ради этого высокопоставленный кремлевский чиновник и приехал к нему в гости, добавил задумчиво: — Да, хитро ты меня разговорил. А я‑то сижу, как фраер ушастый, думаю: с какой стати ты сюда прикатил? И когда базар начнешь? А ты, оказывается, незаметно меня к теме подвел, и вот теперь…

Алексей Николаевич, — поправив очки, перебил Прокурор, — мы знаем друг друга очень давно, а потому не будем играть в прятки. Ты всегда был мне глубоко симпатичен. Я говорю это не потому, что хочу сделать дешевый комплимент, чтобы завоевать твое расположение. Просто мне всегда нравился ход твоих мыслей, твоя логика.

Ну, сейчас ты еще скажешь: как много было дано природой этому Коттону и как жаль, что он не употребил свои способности на пользу обществу, которое его вскормило и вырастило, а пустил во вред!

Досадливо махнув рукой, Прокурор произнес:

Я не настроен говорить банальности. А тем более выслушивать их от тебя. Но ведь ты только что сам сказал, что ненавидишь теперешних бандитов?

Больше того — презираю, — твердо ответил старик. — Всех или почти всех.

Я тоже. Но в отличие от тебя я с ними сражаюсь… И поверь — глобально сражаюсь. Вот и получается, что враги у нас с тобой, как ни странно, общие. А потому дам тебе хороший совет: не ввязывайся в криминальные разборки новых бандитов. Не бери на себя ненужной ответственности и не марай своего честного имени. Приедут эти бритые спортсмены советоваться, а ты абстрагируйся. Так будет лучше для всех.

Для всех?

Для всех! — твердо повторил гость.

После чего, пожав татуированную руку хозяина, Прокурор уселся в машину, и спустя несколько минут «Волга», урча мотором, тяжело катила по разъезженной колее.

Найденко так и остался стоять рядом с открытой калиткой, лицо старика выражало глубокую задумчивость. В чем, в чем, а в уме Прокурору не откажешь, эк как завернул‑то! Попробуй не согласись, если тот его собственные мысли вслух высказал? Глубоко вздохнув, Коттон покачал головой и медленно поплелся в дом, продолжая внутренне восхищаться недавним посетителем.

11

«Инвестор»

— Да, до настоящей цивилизации тут еще не доросли.

Таковы были первые слова, произнесенные Аркадием Сергеевичем Рассказовым по приезде в Ялту.

Стоя на площадке перед бетонной коробкой автовокзала, Рассказов придирчиво всматривался в городской пейзаж некогда знаменитого курорта. Ярко раскрашенные киоски с завалящим ширпотребом, лаковые листья пальм, воскрешающие в памяти провинциальные рестораны, где такие же пальмы обычно стоят в деревянных кадках; темная, запыленная, уставшая за лето зелень — все это донельзя угнетало, хотя и будило ностальгические воспоминания. Но неприятней всего поражали лица людей: мрачные и неулыбчивые.

Сезон давно закончился, и отдыхающих почти не было. Но все так же чадно дымились мангалы, все так же колдовали над ними одетые в грязно–белые халаты шашлычники. И как в разгар сезона гремели модными шлягерами колонки, подвешенные к фасадам киосков. Нетерпеливые таксисты, стоявшие у давно немытых машин, выискивали взглядами немногочисленных гостей, приехавших из Симферополя.

Такую картину можно было бы наблюдать в каком‑нибудь захолустном латиноамериканском или южноитальянском городке: неубранный мусор, чумазые детишки, проржавевшие такси у обочины, дешевые проститутки и столь же недорогие полицейские.

О курортном статусе города напоминало лишь море, блестевшее за крышами дальних домов.

Далеко им еще до настоящей цивилизации, — повторил Аркадий Сергеевич и, обернувшись к Красавчику–Стиву, произнес печально: — Как изменился город, как изменился. С тех пор, как я был тут последний раз.

Признаться, я тоже рассчитывал на лучшее, — откликнулся тот. В интонации стройного красавца–порученца явственно прочитывалось: мол, неужели нельзя было выбрать другое место? — Дикость, Азия…

Ну, не совсем, не совсем, — перебил Рассказов, которому столь уничтожающая оценка почему‑то стала неприятной. — Вспомни Исламабад…

А к приезжим уже шагал таксист — наметанный взгляд его мгновенно выхватил из толпы «фирмачей».

Куда поедем? — угодливо изогнув спину, поинтересовался водила и для убедительности повторил тот же вопрос на ломаном английском.

В гостиницу. В самую лучшую, — ответил Аркадий Сергеевич по–русски и, морща лоб, продолжил: — По–моему, лет двадцать назад лучшей гостиницей в Ялте считалась «Ореанда». Или за это время тут появилось что‑нибудь еще?

Да что тут может появиться! — отмахнулся автоизвозчик, явно разочарованный тем, что приезжие оказались не иностранцами. — Тут.

давно уже только разрушают, а не строят. Хотя есть еще и отель «Ялта».

Нет, двигаем в «Ореанду»! — твердо бросил Рассказов, словно таксист его уговаривал.

Спустя полчаса Рассказов и Красавчик–Стив распаковывали вещи. Аркадий Сергеевич снял себе лучший номер — двухкомнатный люкс с видом на набережную. Номер этот своей добротной старомодностью воскрешал в памяти старые кинематографические декорации. Красавчик–Стив поселился в соседнем номере, чтобы в любой момент быть у шефа под рукой.

Ну что, Стив, сегодня никаких дел, отдыхаем, а вечером заходи ко мне, поговорим, прикинем, что к чему, — утирая платком вспотевший лоб, предложил Рассказов. — Иди погуляй, посмотри на Ялту. А вечерком расскажешь о своих первых впечатлениях.

Набережная засыпала, из полуоткрытых окон еще доносились дурашливые всплески смеха, обрывки музыки, пьяные крики. Еще совсем недавно у ярко освещенного гостиничного подъезда то и дело сигналили машины, а теперь, далеко за полночь, даже самые стойкие гуляки разъезжались по домам.

Но беседа в номере люкс «Ореанды» была в самом разгаре.

Говорил, как ни странно, все больше Красавчик–Стив, а Рассказов, выслушивая первые впечатления своего помощника, лишь мягко улыбался.

Ялта донельзя поразила Стива. Блюда, подаваемые в ресторанчиках на набережной, американец нашел несъедобными, которые даже «собакам нельзя предлагать», количество спиртного, потребляемого местным населением, — не вообразимым, а расценки на местных девиц — нереально низкими.

Нет, шеф, вы даже не представляете! — захлебывался он. — Гуляю по городу и случайно цепляю на набережной двух молоденьких девчонок. Точней сказать, это они меня зацепили: поняли, что я иностранец. И такие молоденькие, не старше четырнадцати. Я им и предложил покувыркаться.

С двумя сразу? — перебил Аркадий Сергеевич, и глаза его подернулись масляной поволокой.

Да, да, именно с двумя, и, конечно же, одновременно, — подтвердил Стив.

И во сколько же тебе обошлось столь изысканное удовольствие?

Вы не поверите: одной я купил в местном маркете, именуемом почему‑то «коммерческим киоском», набор дешевой косметики, а другая едва не умерла от счастья, когда я дал ей десять долларов! Но какой минет она исполнила мне за эти гроши! Высший класс! А ведь совсем маленькая, наверняка еще недавно мамину сиську сосала!

Так, едва оторвавшись от сиськи, она сразу же нашла ей достойную замену и теперь сосет нечто другое, — с циничной усмешкой поддерживал тему Рассказов.

Нет, это удивительно! Всего десять долларов! За такие деньги где‑нибудь в Майами или в Ницце можно переспать лишь с помойной кошкой, и то при условии, что у нее нет родословной. А ведь свеженькие, совершенно незатраханные и такие непосредственные! Вот если бы организовать импорт местных девиц в Западную Европу!

Хорошая мысль, — хмыкнул Рассказов, — но отложим ее на потом.

Лицо Аркадия Сергеевича в одночасье сделалось суровым, и порученец понял: предстоит куда более серьезный разговор.

Он не ошибся.

Я вот о чем подумал, — медленно произнес Рассказов. — Сюда, в Крым, мы прибыли надолго. Даже не знаю, насколько именно. Может, на месяц, может, и на год. Иностранцев тут практически нет. Естественно, мы на виду. И потому нам следует легализоваться.

В смысле? — не понял Стив. — Ведь у нас безукоризненные американские паспорта, за нами не числится ничего противозаконного.

Не в этом дело, — перебил Рассказов. — Ты забываешь, что это Украина! Здесь к иностранцам относятся не так, как в Америке. Следует придумать для местных властей какой‑нибудь убедительный мотив нашего тут пребывания. Войти в контакт с полезными людьми, если получится, подкупить всех, кого только возможно, оптом и в розницу. А купить тут, в Крыму, мне кажется, можно всех и каждого. Правда, не за десять долларов, может быть, придется чуть увеличить сумму… На несколько нулей.

У вас уже есть какие‑то предложения?

Рассказов пружинисто поднялся, подошел к бару, достал бутылку водки и две стопочки, плеснул спиртного себе и Стиву.

Ну, за приезд! — Стопочки сошлись с мелодичным звоном. Выпив залпом, Аркадий Сергеевич продолжил логические построения: — По документам мы — американские граждане. Тут, на Украине, как и в России, к Америке и американцам отношение однозначное: бизнесмены, финансовые доноры, готовые инвестировать любые бредовые проекты местных властей. Вот я и подумал: почему бы мне не взять на себя такую роль?

Инвестора? — изумился Стив.

Вот именно. Конечно, в этой роли есть один крупный минус: у меня сразу же начнут клянчить деньги. И притом все, начиная от официанта в ресторане и кончая самим мэром города. Но плюсов гораздо больше, особенно если я буду понемногу подкармливать всю эту голодную свору.

Подойдя к окну, Аркадий Сергеевич с треском отдернул тяжелую вишневую штору. Взору Стива предстала уходящая в перспективу набережная, освещенная ровными рядами электрических фонарей, далекие огоньки на море, маяк, мигающий кроваво–красным. Поздней ночью запущенность набережной не так бросалась в глаза, как при свете дня.

Когда‑то это было идеальное место для отдыха. Мечта любого советского обывателя. Синее море, зеленые горы, фрукты, лечебный климат, разные удовольствия. Сказка, а не отдых. А теперь сам видишь: киоски, торгующие презервативами да просроченными шоколадками, как говорится, секонд хенд, мусор, грязь, вонь, убожество. Короче, мерзость запустения. Если подойти к вопросу с умом, из Ялты действительно можно было бы сделать вторую Ниццу. Итак, решено. — Рассказов тяжело опустился в кресло. — Завтра связываюсь с местными властями, поговорю, посмотрю, что к чему. В таком городе куда выгодней выглядеть богатым буржуем, чем простым туристом. Скажешь, я не прав?

Вам виднее, вы хозяин, — не очень уверенно отозвался Красавчик–Стив.

Вот именно! — не обращая внимания на его тон, заключил Рассказов.

Встреча с ялтинскими властями превзошла самые смелые ожидания Аркадия Сергеевича. Узнав, что к ним прибыл богатый американский бизнесмен, отцы города немного растерялись. Но когда «инвестор» деловито объяснил причину визита, растерянность сменилась настоящей эйфорией. История Ялты еще не знала подобного, чтобы заокеанский бизнесмен сам предлагал городу деньги. Да еще с готовностью вложить капиталы в любые долговременные проекты, могущие, естественно, принести прибыль не только ему, но и самому городу.

Городской голова (бывший носильщик чемоданов в порту, по слухам, поставленный на эту высокую должность с подачи днепропетровских бандитов) подобострастно заглядывал «инвестору» в глаза, лебезил, не зная, с чего и как начать переговоры, то подвигал ближе пепельницу, то лез в бар за спиртным, то задвигал шторы, чтобы резкий солнечный свет не бил дорогому гостю в глаза.

Будь Рассказов активным гомосексуалистом и предложи собеседнику отдаться прямо тут, на рабочем столе кабинета, бывший носильщик согласился бы, не задумываясь.

Аркадий Сергеевич держал себя с достоинством и в беседе был корректен, сух и учтив.

Да, он действительно человек не бедный и располагает необходимыми средствами, чтобы вернуть этому замечательному городу былую славу, которая принесет ему как курорту мировую известность. (Скорее всего, бывший носильщик не читал про «великого комбинатора», обещавшего обеспечить славу незабвенным Васюкам.) Но им движет не только коммерческий интерес, но и искренняя любовь к былой родине: ведь у американского бизнесмена Морозоффа (именно под таким именем прибыл Рассказов в Крым) русские корни. Да, он понимает, в каком ужасном состоянии пребывает некогда знаменитый курорт. И он уже знает, как превратить этот заштатный городок в новую Ниццу.

А чтобы не быть голословным, мистер Морозофф сразу же выписал чек на пятьдесят тысяч долларов: мол, для сытой и зажравшейся Америки эта сумма совершенно смехотворна, но голодной и нищей Ялте она может быть очень полезна.

Увы, я слишком хорошо знаю ваши порядки, чтобы верить здесь честному слову, — продолжал «инвестор» с улыбкой скрытого превосходства. — Я отлично понимаю, что эти деньги могут быть разворованы, распылены, потрачены не по назначению. Переведите эту сумму в городской бюджет, но непременно предоставьте мне подробный отчет об их использовании.

Городской голова печально вздохнул, вытирая о колени вспотевшие руки: последнее замечание богатого гостя ему явно пришлось не по душе.

Конечно, мистер Морозофф, само собой, — ответил он и тут же решил сменить неприятную для него тему: — Вы к нам надолго?

Ответ прозвучал более чем обтекаемо:

Сперва я хотел бы осмотреться, а уж потом решить, с чего начать.

В течение последующей недели Рассказов завел дружбу с милицейским начальством Крыма (генерал МВД Украины специально прибыл на встречу с американцем из Симферополя), с ответственными чинами городской прокуратуры и даже с функционерами местной Службы безопасности Украины — так называется на Украине преемник прежнего КГБ.

Из каждого нового знакомства Аркадий Сергеевич извлек максимум пользы для себя, тем более что дружба в Ялте редко бывает бескорыстной.

Городские власти выделили богатому заморскому гостю бывшую номенклатурную дачу в пределах Большой Ялты, а номер люкс в престижной «Ореанде» по–прежнему оставался за мистером Морозоффым. Функционеры спецслужб предложили личную охрану. Однако бывший генерал КГБ категорически отказался от украинских эсбэушных секьюрити, заявив, что он честный человек и что ему нечего бояться. Милицейский генерал любезно выделил инвестору личный транспорт — черный старомодный «Зил» — «членовоз», на котором в советское время вроде бы катали по Крыму только членов Политбюро.

Но больше всех удружила прокуратура.

Уже на следующий день Аркадий Сергеевич получил в личное распоряжение несколько компьютерных CD–дисков с базами данных на все без исключения организованные преступные группировки как Украины, так и России.

Информация, как известно, — основа стратегии. Чем больше известно об объекте, тем выше шансы на успех.

И потому следующие три дня Рассказов, предоставив Красавчику–Стиву полную свободу действий, просидел за компьютером.

Среди коричневых и красных черепичных крыш, среди узеньких, петлявших между каменными оградами и глухими стенами улиц, благоухавших осенними ароматами, в зыбкой ясности рассвета открывалась панорама Ялты.

Яблони бывших татарских садов, свесив печальные ветви, на которых давно уже не осталось ни единого яблочка, понемногу роняли долу желтеющую и краснеющую листву; под высокими шелковичными деревьями было черным–черно: перезрелые ягоды, осыпаясь, оставляли на старом, растрескавшемся асфальте бесформенные черно–синие пятна.

В то раннее утро Аркадию Сергеевичу Рассказову было не до броских красот крымской осени — его занимали дела поважней. Вот уже четвертую ночь он проводил перед компьютерным монитором и только теперь мог с уверенностью сказать, что владеет всей полнотой информации.

Вот что сообщалось в базе данных:

Так называемое сабуровское преступное сообщество принципиально отличается от большинства других криминальных группировок Москвы и Московской области.

Сабуровские появились на криминальной карте России в конце 1996 года и за короткое время превратились в самую влиятельную силу не только в Москве, но и во всей Российской Федерации. Эту криминальную группировку отличает строгая дисциплина: каждое подразделение занимается собственным участком работы.

В сфере интересов — трастовые и фьючерские компании, страховое и банковское дело, продажа редкоземельных и драгоценных металлов, подпольное производство поддельного спиртного и табачных изделий.

Костяк ОПГ составляют бывшие спортсмены и уволенные в запас военнослужащие элитных частей.

Группировка насчитывает более шестисот хорошо вооруженных и подготовленных бандитов и считается самой крупной в столичном регионе.

По непроверенной информации, единого лидера в стане сабуровских нет. Оперативные источники называют три основные фигуры: Максима Нечаева (по прозвищу Лютый), Василия Фалалеева (по прозвищу Кактус) и Николая Артемьева (по прозвищу Шмаль).

За все время существования сабуровской организованной преступной группировки она ни разу не подвергалась серьезному давлению со стороны правоохранительных органов.

По оперативным данным, лидеры криминальной группировки имеют доступ к самой секретной информации РУОПа и МУРа.

Тщательное изучение милицейских первоисточников полностью подтвердило догадку Рассказова и о причинах возникновения сабуровской организованной преступной группировки и о причинах ее удивительной непотопляемости. Несомненно, сабуровскую группировку сознательно лелеяли, оберегали от неприятностей, в отличие от остальных бандитских структур, с которыми, как правило, не церемонились. Конечная цель просчитывалась однозначно: руками сабуровских ликвидировать конкурирующие бригады, а затем безжалостно уничтожить и ее самое.

Оставалось немногое — ознакомиться с досье на лидеров, чтобы выбрать, на кого из них можно поставить. Как ни странно, но в базе данных полностью отсутствовала информация на Нечаева, по прозвищу Лютый, а ведь этот человек назывался в числе самых авторитетных в группировке! Зато о других сообщалось с лихвой.

Больше всех Аркадия Сергеевича заинтересовал уголовник с ботанической кличкой Кактус.

Закурив, Рассказов несколько раз щелкнул мышкой, вызывая нужный файл. Он немного волновался: выбор будущего компаньона был ключевым моментом. Ошибиться нельзя, и сидевший перед монитором вновь и вновь вчитывался в компьютерное досье.

В этот момент Рассказов напоминал самому себе игрока на скачках: все лошадки неизвестные, темные, и чтобы поставить на выигрышную, нужен не только опыт, но и природная интуиция. Но теперь Аркадий Сергеевич знал, чувствовал, верил — он не ошибается. Судя по всему, этот Кактус и был той самой лошадкой, на которую следовало поставить. Хотя это ощущение Рассказов не мог объяснить даже самому себе.

Тихо, почти неслышно щелкала мышка, по монитору плыли скупые строчки компьютерного досье, сканированные копии документов; синеватый свет экрана причудливыми пятнами ложился на лицо читавшего.

Фалалеев Василий Александрович, 1970 г. р.

Образование среднее специальное — профессионально–техническое училище № 647 г. Москвы.

Холост.

Фалалеев В. А. родился в г. Москве. После окончания профтехучилища работал каменщиком в СМУ-132, бетонщиком и бульдозеристом в объединении «Мосдорстроя».

В 1988 г. призван на срочную службу в армию, службу проходил в железнодорожных войсках в г. Волгограде.

В 1993 г. осужден за мошенничество на три года лишения свободы, срок заключения отбывал в ИТУ 43/07 общего режима в Красноярском крае.

После освобождения вернулся в Москву. Является одним из организаторов и лидеров так называемой сабуровской организованной преступной группировки.

Общеобразовательный уровень крайне невысок.

Характер жестокий, склонен к лидерству.

Взаимоотношения с окружающими направлены на получение примитивных чувственных удовольствий. Не всегда осознает поведенческие мотивы других людей, поскольку ориентирован исключительно на себя.

Стиль действий характеризуется быстротой и энергичностью.

Приоритеты: достижение независимости и признания, упрочнение собственного положения.

Крайне самолюбив.

Тут же помещалась фотография Кактуса, анфас и в профиль, видимо, взятая из следственного дела.

На Рассказова щурилось злое мясистое лицо — не надо было быть большим специалистом в физиономистике, чтобы понять: досье давало исчерпывающую характеристику этому Фалалееву, по кличке Кактус.

Странно, как такой недалекий и примитивный человек мог выбиться в лидеры самой влиятельной преступной группировки России?

Впрочем, Аркадия Сергеевича это не интересовало. Поднявшись, он подошел к окну, отдернул штору — в комнату хлынул яркий солнечный свет. Рассказов сощурился, потер ладонью лоб. Он чувствовал себя предельно уставшим, но усталость была приятной.

Да, теперь Аркадий Сергеевич твердо знал, на кого ставить, — на Кактуса, Василия Александровича Фалалеева.

— Крайне самолюбив, — удовлетворенно прошептал Рассказов. — Склонен к лидерству… Ну что ж, надо попробовать. Посмотрим, насколько ты самолюбив, дружище Кактус.

Огромный представительский «Зил» — «членовоз», с трудом вписываясь в повороты, катил по пыльной ялтинской улице Кирова. Внизу шумела набережная, светилась иллюминация аттракционов, гремела музыка. Там, у синего, то бишь Черного, моря праздник жизни никогда не кончался. Над улицей Кирова проплывали разноцветные кабинки фуникулера с редкими пассажирами, и все это создавало впечатление чего‑то ненастоящего, декоративного.

«Членовозом» управлял Красавчик–Стив, а Аркадий Сергеевич, сидевший рядом, от нечего делать рассматривал прохожих.

Ну, что у вас, шеф? — не оборачиваясь, поинтересовался его верный помощник.

Вроде бы нашел, что искал, — кивнул Рассказов. — Типичный уголовник с именем легендарного Чапаева — Вася. Отзывается на кличку Кактус. Примитивен, но самолюбив, жаден и жесток. Метит в лидеры. Скорее всего, более умные и опытные компаньоны не дают ему развернуться. Короче, то, что надо.

Как нам на него выйти?

Поедешь в Москву от моего имени. В смысле — от имени мистера Морозоффа, — сказан Аркадий Сергеевич и улыбнулся так, словно бы вспомнил о чем‑то приятном.

Когда?

Думаю, на следующей неделе…

Бросив рассеянный взгляд на стоянку такси, Рассказов едва не вскрикнул от удивления. Рядом с обшарпанной «Волгой» стоял человек, показавшийся ему знакомым. Спортивная фигура, коротко стриженные светлые волосы, характерный поворот головы…

Рэкс! — вскрикнул Аркадий Сергеевич, и так внезапно, что Красавчик–Стив сразу же нажал на тормоз.

Где? Кто? — не понял он.

Давай, быстро, разворачивайся — и туда! — Рассказов кивнул в сторону стоянки.

Выполнить это приказание было не так‑то легко: огромный «Зил» быстро развернуть не удалось, и за это время мужчина, в котором Аркадий Сергеевич вроде узнал своего заклятого врага, спокойно сел в машину, а та, свернув в ближайший переулок, скрылась из виду.

Не в силах совладать с волнением, Рассказов вышел из машины.

Неужели Савелий? — прошептал Аркадий Сергеевич, силясь воскресить в памяти мелькнувшее лицо. — Но что ему делать тут, в Ялте?

Вы не могли обознаться? — учтиво поинтересовался Красавчик–Стив. — Работаете много, не отдыхаете. Откуда тут ему взяться?

В самом деле, — засомневался Рассказов. — Савелий Говорков — тут? И как раз в то же самое время, что и я? Это было бы слишком неправдоподобно, более того, абсурдно: наверное, просто показалось.

Красавчик–Стив прекрасно знал все интонации шефа и понял: последняя фраза прозвучала для самоуспокоения. Он понял также, что Рассказов действительно напуган этим происшествием. Интересно было бы повидать этого Рэкса, о котором ему пришлось столько слышать.

12

Кто виноват и что делать?

Три совершенно одинаковых джипа «Ниссан–Пэтрол» с тонированными стеклами, тяжело переваливаясь в разъезженной колее слякотной деревенской улицы, остановились перед небольшим, но аккуратным домиком. По всему было видно, что в доме этом живет настоящий хозяин: тусклым серебром отливала новенькая цинковая крыша, резные наличники окон покрыты свежей краской, а забор, хотя и невысокий, стоял ровно, а не кособочился, как в соседних дворах.

Дверца головного джипа медленно открылась, и из салона вылез коротко стриженный атлет с кроваво–красным шрамом на подбородке и густо татуированными пальцами. Следом вышел еще один пассажир — невысокий, кряжистый, с неприятно бегающими кабаньими глазками.

Видимо, прибывшие почему‑то стеснялись зайти в дом без приглашения, и потому, подойдя к калитке, остановились в нерешительности.

Ну что, Силантий, — легонько подтолкнул атлет кряжистого соседа, — сами к нему зайдем, типа первыми… Или как?

Да не знаю, Вист, неудобно как‑то. Давай обождем, пока дядя Леша сам выйдет.

Прокурор не ошибся, когда говорил старому авторитету о будущих визитерах: в тот день к Алексею Николаевичу Найденко действительно прибыли лидеры коньковской и очаковской бригад, не только чтобы воздать должное ушедшему на покой пахану, но прежде всего «развести рамсы», то есть разрешить проблему с сабуровскими беспредельщиками.

И коньковский авторитет Вист, и очаковский Силантий вели себя непривычно тихо: удивительно, но они, обычно такие наглые, самоуверенные и вальяжные, топтались теперь перед калиткой скромного деревенского домика, не зная, что делать — ожидать появления уважаемого хозяина или все‑таки пройти во двор первыми.

Впрочем, ждать пришлось недолго: спустя несколько минут на пороге появился Алексей Николаевич Найденко.

Здравствуйте, здравствуйте, гости дорогие, — доброжелательно улыбнулся он. — Что же вы стоите? Милости прошу к нашему шалашу.

Вист выразительно посмотрел на задние джипы, в которых сидели «быки» — телохранители, и сделал знак рукой: мол, сидите и ждите, сколько надо.

Через несколько минут и он, и Силантий стояли в небольшой уютной комнате, удивленно осматривая обстановку.

Никогда бы не подумал, что такой уважаемый человек, как ты, живет как монах. — В голосе коньковского Виста звучало неподдельное удивление. — Что ты такой скромный, дядь Леш? Вон теперь в «хатах» на Матроске да Бутырке куда лучше живут!

А мне лучше и не надо, — улыбнулся хозяин, осматривая загодя накрытый стол. — Мне и так хорошо.

Дядя Леша! — Силантий осторожно потрогал корпус настенных ходиков, будто это был музейный экспонат. — Теперь ведь не брежневские времена, пацаны могут не понять! Что, не можешь себе какой‑нибудь скромный коттеджик построить, этажа так на три? Если с капустой проблемы какие, дак мы завсегда готовы отстегнуть сколько надо.

А сколько, говоришь, такой скромный коттеджик стоит? — чуть склонив голову набок, улыбнулся старик.

Ну… Если совсем близко к Москве — может на два лимона баксов потянуть. А так, средний, чтобы жить не было стыдно, — косарей четыреста—пятьсот.

Да за такие бабки, как говорится, можно на зонах подкупить всех ментов, чтобы те повыпускали всех кентов. — Сделав приглашающий жест: мол, прошу за стол, Коттон продолжил, но уже серьезно: — Поверь, Силантий, я‑то жизнь хорошо знаю и потому скажу тебе: глупости все это — коттеджи, «кадиллаки» навороченные да казино новомодные. Дешевка и мишура. Настоящему человеку для счастья совсем не это нужно. — Неожиданно ему пришло в голову, что гости никогда не поймут его, и он огорченно вздохнул, потом махнул рукой, словно жестом сказал: «Зачем это я все говорю вам? Захотите, собственными мозгами дойдете до этого, а не дойдете, вам же хуже». — Ладно, давайте закусите с дороги чем Бог послал…

Гости степенно расселись, а хозяин дома, разлив спиртное по стопочкам, произнес классический тост, обычный в криминальной среде:

Ну что, давайте за тех пацанов, что теперь парятся у «хозяина». Чтобы им жилось там веселей да срок проходил быстрей.

Давайте!

Выпили, закусили, налили еще по одной. Коттон, как и все старики, ел немного, все больше смотрел на гостей, словно пытаясь по выражению лиц прочесть их мысли. Силантий и Вист молчали, почему‑то оттягивая начало такой важной беседы, ради которой они и приехали.

Тогда Коттон решил начать разговор первым, но не в лоб, а как бы издалека.

Ну, какие новости теперь на Москве? — закуривая «беломорину», вкрадчиво поинтересовался старый вор.

Да все то же, — вяло поморщился Силантий.

А что — то же?

Дербаним потихоньку жирных клопов, с миру, как говорится, по нитке…

И что, успешно дербаните? — пуская в потолок колечко дыма, хмыкнул Коттон.

Да по–всякому бывает. Мы за бизнеснюгами гоняемся, мусора — за нами.

Мы тут тебе, дядя Леша, позвонили, чтобы совета попросить об одном деле, как говорится, глаза в глаза перетереть, — не выдержав, начал Вист.

Как дальше клопов дербанить, это вы и без меня знаете, — равнодушно передернул плечами Алексей Николаевич. — Я ведь не из этих, не из новых. А вору, как вы знаете, бригаду иметь нельзя: настоящий вор всегда одиночка.

Да не о том мы. Ты о таких гондонах — сабуровских — слышал когда‑нибудь?

Приходилось, — неопределенно ответил Коттон.

И что скажешь?

Лично я ни с кем из них незнаком, но то, что приходилось слышать, меня не радует, совсем не радует. Беспределыцики они, вот что я вам скажу. — И брезгливо повторил по складам: — Бес–пре–дель–щи–ки!

Во–во, — с воодушевлением вставил Силантий, зашелестев целлофаном сигаретной пачки, — именно беспределыцики. Да ладно, пусть лучше Вист расскажет.

Коньковский авторитет был краток. Видимо, этот ключевой момент беседы Вист не единожды отрабатывал перед встречей. Выходило, что сабуровские не имели никаких представлений не только о «понятиях» (которых, кстати говоря, и очаковские, и коньковские никогда не придерживались), но и об элементарной порядочности. Вист говорил зло, увлекаясь своим недовольством и определяя их как наглых, зарвавшихся, неуправляемых отморозков–беспределыциков, — ничего святого для сабуровских не было и нет.

Сперва они на наших бизнесменов начали внаглую наезжать, — цедил Вист, царапая вилкой тарелку, — мол, раньше коньковским двадцать пять процентов отстегивали, а теперь нам будете. Мы сабуровским стрелку и кинули. А они приехали на трех «девятках» и наших пацанов безо всяких базаров из «Калашниковых» в мелкое крошево порубили. Ну, ясно, теперь одно осталось — война, вот и решили завалить этих блядей напрочь.

И войну вы, как я понял, проиграли, — вставил Коттон.

Откуда ты знаешь, дядь Леш?

Иначе бы ты ко мне не приехал. А если бы и приехал, то без Силантия. Очаковские, как я помню, всегда вашими врагами были или я не то говорю?

Вист чуть заметно смутился.

Ну да… было… Сам понимаешь, братва — народ горячий. Всякое случается. Так вот мы сейчас и решили… — коньковский с показной доброжелательностью взглянул на очаковского авторитета, — решили с пацанами типа мир заключить. Чтобы этих гондонов штопаных перешмалять к чертовой матери.

И опять у вас ничего не получилось, — проницательно улыбнулся пахан и, выждав небольшую паузу, на тот случай, если собеседники поинтересуются, откуда это ему известно, пояснил: — Потому что на этот раз вы приехали ко мне вдвоем. Как говорится, союзниками.

Потому мы к тебе, дядя Леша, и приехали, что хотим твоего совета попросить, — вмешался в беседу Силантий.

Коттон улыбнулся, словно заранее знал, что ему скажут.

Ну, спасибо, конечно, что не забываете меня, старика, — откашлявшись, начал он. — А за то, что словом моим интересуетесь, — отдельное спасибо. Нынче такая молодежь пошла, что влияй на нее, не влияй — бесполезно: хоть ссы в глаза — Божья роса! Скажу я вам свои мысли на этот счет, а уж воспользуетесь вы моим советом или нет — дело ваше. Если послушаетесь — спасибо: значит, дошли мои слова до мозгов, а нет, тоже в обиде не буду. Вольному — воля, спасенному — рай. У каждого из нас своя жизнь: вы не сможете прожить мою, а мне не дано прожить вашу. — Поднявшись из‑за стола, старик подошел к окну, поправляя кисейную занавесочку. — Так вот, слушайте мой совет: год назад и вы, очаковские пацаны, — Алексей Николаевич кивнул в сторону Силантия, — и вы, — он кивнул в сторону Виста, — обвиняли друг друга в самых страшных грехах. И обзывали друг друга точно так же, как и теперь сабуровских: «неуправляемые», «отмороженные», «беспределыцики». Как вы сейчас скажете? Вы отвечали тогда за свой базар?

Отвечали, — набычившись, процедил Вист.

Так когда это было, — вставил Силантий. — Сколько воды утекло!

Год назад, — бесстрастно напомнил Найденко, — или около того. Однако слушайте дальше: появилась новая бригада, решила отвоевать на Москве свое место под солнцем. Бригада оказалась более наглой, более жестокой, короче, сильней, чем ваши. Вот вы и попытались взять ее с наскоку. Сейчас не конец семидесятых, когда шпанку можно было нахрапом взять. Сегодня у любого ссыкуна под клифтом волына болтается. А то и «Калашников». А сабуровские, как я понял, явно не ссыкуны: их не запугаешь и на арапа не возьмешь. Умные, жестокие, расчетливые. Короче, ничего у вас не вышло, и объединились вы не потому, что действительно, мира захотели, а потому, что жизнь заставила. И опять ничего не получилось. Я правильно излагаю?

Вист неожиданно смело взглянул на старого жулика, стоявшего к нему вполоборота, словно захотел что‑то возразить, и старик, почувствовав это, тут же обернулся к коньковскому. Коттон смотрел на авторитета пристально, не мигая; взгляд старого вора был угрюм, тяжел и давил, точно бетонная плита. Взгляд этот выдерживали далеко не все — под ним опускали глаза и заматерелые блатные, большую часть жизни проведшие за колючей проволокой, и опытные, поседевшие на службе менты, и прокурорские следователи, и даже коллеги–воры.

Я что‑то не по теме базарю? — вкрадчиво поинтересовался Коттон.

Да нет… нет, — заметно смутился Вист. — Все путем, дядь Леш: ты все правильно говоришь. Просто мы теперь хотели бы узнать, что дальше‑то делать?

Старик сделал паузу, пряча свое неудовольствие, пожевал тонкими фиолетовыми губами.

Что дальше, что дальше… Об этом раньше надо было думать. Короче, вопросы, как у классика: «кто виноват?» и «что делать?» Так вот, пацаны, начну с первого: виноваты вы сами.

Мы?! — едва не хором воскликнули оба криминальных гостя. — Чем?

Все преступления мира совершаются в иллюзорной надежде на безнаказанность, — с печалью в голосе продолжил Коттон тоном школьного учителя, втолковывающего бездарным ученикам прописные истины. — Один раз по беспределу сыграли, второй, третий. Ничего, вроде сошло. Понравилось. А дальше и вообще жить так стали. Не правы вы, пацаны, в самом главном — в том, что выпустили из бутылки джинна беспредела. Вспомните ту историю с авиамаркетинвестбанком, когда вы друг дружку из автоматов за московской кольцевой валили? Вспомнили, а? Так вот, отморозки, вроде сабуровских не родятся на пустом месте. Понимаете теперь мою мысль?

Да ясно, дядя Леша, мы сами понимаем, что тогда, в натуре, были не правы, — согласился Силантий. — Но прошлого ведь не вернешь! Теперь, теперь‑то что делать?

Подскажи, Коттон, — поддержал его Вист.

Есть один выход, — неожиданно улыбнулся старый вор. — Если ты не можешь победить врага, надо заключить с ним мир. Почему бы коньковским и очаковским не влиться в сабуровскую бригаду и не зажить вместе?

Так ведь ты только что согласился, что они — отмороженные негодяи! — напомнил Вист.

Все верно. Отмороженные. Негодяи, — кивнул Коттон. — Кому сейчас легко? Так что больше я вам ничего не могу посоветовать… — Он сделал выразительную паузу, затем тихо проговорил: — Есть, конечно, еще один выход.

Какой?

Продолжить войну. Точней, не войну — бойню.

Ты что, предлагаешь дальше нам воевать? — не понял туповатый Вист.

А что, я за! — оживился Силантий.

А о людях своих подумал? — неожиданно зло прикрикнул Коттон. — У них ведь тоже отцы–матери, сестры–братья есть. Или только у тебя одного?

Но ведь и старшие сабуровских тоже не заговоренные, — осторожно вставил Силантий. — Завалить их грамотно — и всех делов‑то.

Да и ты, как я понимаю, тоже вроде не заговоренный. Вальнуть могут и тебя. И уж тогда не понадобятся тебе ни джипы, ни Багамы, ни коттеджи за два лимона баксов. А будешь ты, дорогой, пасти шалман на Хованском кладбище в скромном таком коттедже с жилплощадью два на полтора. Не знаю, пацаны, не знаю. — Тяжело опустившись за стол, Найденко вновь разлил спиртное по стопочкам. — Вы меняете порядки, порядки меняют вас. Вы спросили моего слова, я сказал его. А уж как там у вас дальше получится… Думайте сами.

Посидев для порядка еще с полчаса, гости поблагодарили хозяина дома за гостеприимство и ушли. А Коттон еще пару часов размышлял о том, как же мельчает уголовный мир: ни чести, ни совести, ни понятий.

13

Слежка

Поручая Вадиму Андреевичу Петрову составить досье на Лютого, Кактус не ошибся. Петруха, истинный профессионал тайного наблюдения, прекрасно знал свое дело. Его никогда не интересовали качества человека, за которым приходилось следить: порядочен он или подонок, умен или глуп. В кагэбэшных «протоколах наблюдения» тех, за которыми велась скрытая слежка, именовали, как правило, казенным термином «объект», и бывший комитетчик давно приучился видеть в людях нечто вроде неодушевленных предметов, которые только передвигаются в пространстве да контактируют с другими предметами — одушевленными или неодушевленными.

Таков цинизм профессионалов: врач редко сострадает больному, ментовский следователь не внемлет доводам осужденного, а могильщик — стенаниям родственников покойного.

За время службы в «наружке» Вадиму Андреевичу приходилось руководить слежкой и за резидентами иностранных разведок, и за среднеазиатскими наркобаронами, и даже за бывшими коллегами. И не было случая, чтобы майор Петров не справился с заданием.

Сбор досье на Лютого было решено начать с главного — изучения биографических данных. Увы, тут Петруху ждало разочарование: удивительно, но в документах МУРа, РУОПа и ГУИНа, к которым он имел доступ, о Нечаеве Максиме Александровиче не было никакой информации. А ведь этот человек в свое время был осужден по серьезной 77–й статье, то есть за бандитизм!

Петров сменил тактику — всю последующую неделю он колесил по московским архивам.

Российский человек затеряться не может. Уже само его появление на свет фиксируется в архиве загса, о чем выдается соответствующий документ. Дальше — больше: прописка, медицинская карточка в поликлинике, заявления на получение документов, удостоверяющих личность, поступление в техникумы и вузы, воинский учет, а главное — анкета: если человек хоть неделю, хоть день проработал в государственном учреждении, на него обязательно заведут личное дело. Анкету положено заполнять самолично, чтобы потом заполнявший не мог отвертеться от уголовной ответственности за сообщение заведомо ложных сведений.

В архиве загса Краснопресненского района Москвы Петров отыскал первые нити: регистрацию брака между гр. Нечаевым М. А. и Наровчатовой М. В. Там же была обнаружена копия свидетельства о рождении Нечаева Павла Максимовича и копии свидетельств о смерти жены и сына.

Эти нити дали возможность проследить последующее, и новые открытия неприятно поразили Вадима Андреевича. Оказывается, несомненный лидер сабуровских бандитов Лютый закончил не что иное, как Высшую Краснознаменную школу КГБ, а затем довольно долго подвизался во 2–м главном управлении КГБ, занимаясь в основном контрразведывательной деятельностью. Затем увольнение из органов в запас «за поступки, несовместимые с моральным обликом советского чекиста». Потом следы Нечаева почему‑то терялись.

Чем он занимался дальнейшие пять лет, где жил, с кем сотрудничал — непонятно, но получалось, что всего полгода назад Лютый словно выплыл из небытия, чтобы встать во главе организованной преступной группировки.

Как это получилось?

Сколько ни задавал себе этот вопрос Вадим Андреевич, ответить на него так и не смог. Нет, в том, что Нечаев оказался бывшим кадровым офицером спецслужб, не было ничего необычного. Вон сколько уволенных в резерв кагэбэшников да гэрэушников стекаются под знамена солнцевских, измайловских да подольских авторитетов, и это давно уже никого не удивляет. Настораживало другое: в отличие от Петрова, который не скрывал своего «комитетского» прошлого, Лютый никогда о нем даже не заикался.

И это, естественно, наводило на подозрения.

Петров начал наблюдение за Нечаевым лишь после того, как выяснил через архивы все, что только было возможно. Несомненный профессионализм главаря группировки, неожиданно оказавшегося недавним коллегой, предполагал работу грамотную, аккуратную и чистую, и Вадим Андреевич мобилизовал все свои способности и навыки.

Установить миниатюрный радиомаяк в джип Лютого не составляло большого труда — теперь все передвижения «объекта» по столице фиксировались с достаточной точностью. Звуковые сканеры, способные прослушивать как обыкновенные телефонные переговоры, так и мобильные, позволяли быть в курсе ближайших планов Нечаева. И теперь составление досье перешло к решающему этапу: сбору информации обо всех контактах Максима Александровича.

Был у Петрухи один несомненный плюс: когда его принимали в группировку по рекомендации еще одного бывшего сотрудника «семерки», уже подвизавшегося в рядах сабуровских, Лютый был в отъезде, и обязательное собеседование проводил Кактус. Теперь он был формально представлен главарю — таков уж установленный Лютым порядок, — но хитрый Кактус предусмотрительно умолчал об особенностях бывшей службы и высокой квалификации новичка. Поэтому Петруха не вызвал у Максима никакого интереса и по принятой в группировке иерархии остался под началом Кактуса. Кроме того, Максим интуитивно избегал в своем новом качестве лидера группировки лишних контактов с бывшими коллегами, даже в случае их вступления в банду. Петруха, по виду неприметный и безобидный «топтун», был для Лютого одним из многих, и потому оставалась надежда, что Максим не запомнил эту серенькую, ничем не примечательную личность.

Огромный «Шевроле–Блейзер» медленно плыл в потоке автомобилей по Кутузовскому проспекту. Соседние машины испуганно шарахались в сторону, уступая дорогу, — ни у кого даже и мысли не было подрезать тяжелый джип. И не потому, что столкновение с этой чудовищной, напоминающей танк машиной не сулило бы автовладельцам ничего хорошего. Тонированные антрацитно–черные стекла, никелированный кенгурятник, отливающий холодным серебром, вызывающе высокий прут антенны, уверенная манера езды — все это косвенно свидетельствовало о том, что машина может принадлежать криминальному лидеру.

За рулем действительно сидел лидер сабуровских, сам Лютый. Теперь Максим походил на типичного авторитета новой формации даже внешне: модная стрижка «бобрик», дорогой кашемировый пиджак, огромная цепь червонного золота на шее. Не вязался с этим обликом только взгляд серых глаз, окруженных сетью мелких морщинок: такой взгляд, точный, строгий и чуточку печальный, бывает у людей, которым приходится подолгу пристально вглядываться вдаль.

Свернув с Кутузовского на неширокую улицу, Лютый проехал несколько кварталов, закатил в проходной двор и остановился у стареньких потрепанных грязно–белого цвета «Жигулей». Дальнейшие действия Нечаева отличались продуманностью и быстротой: выйдя из «Шевроле–Блейзера», он тут же пересел в «Жигули» и, проследовав в соседний двор, быстро переоделся, не выходя из машины. Свернутый кашемировый пиджак уместился в спортивной сумке, а вместо него на плечах Максима появилась потертая джинсовая куртка. Темный парик, накладные усики и очки в роговой оправе до неузнаваемости изменили его облик. Еще минута, и «Жигули», скрипя подвеской, выкатили на противоположную улицу.

Спустя час неприметная машина ехала в сторону Рязанского шоссе. Обладатель накладных усиков то и дело посматривал на часы: через сорок минут у него была запланирована встреча с Прокурором.

Когда Максим подъехал, машина Прокурора уже стояла на месте встречи, и Нечаев вышел из своих «Жигулей».

Замечательно выглядите, Максим Александрович! — Высокопоставленный кремлевский чиновник, выйдя из салона правительственного лимузина, с чувством пожал Нечаеву руку и улыбнулся.

Лютый пожал плечами:

Сами понимаете, конспирация.

Удачно, удачно, — усмехнулся Прокурор, — но при желании вас все равно можно узнать.

Понимаю, — вздохнул Максим, — мимика, жесты, ритм движения. Чтобы все это изменить, следует серьезно заниматься собой. А у меня времени на это нет.

Не удивительно…

Их встреча происходила на небольшой площадке–отстойнике рядом с оживленной трассой. Мимо со свистом проносились малолитражки, тяжело катили переполненные пригородные автобусы, тяжеловесные фуры междугородных перевозок, и субтильные деревца на обочинах пригибались от вздымаемых потоков воздуха.

Прокурор, достав сигаретную пачку, зашелестел целлофаном обертки и, прежде чем закурить самому, предусмотрительно протянул сигареты Максиму.

Прошу.

Спасибо. — Максим закурил и тут же поймал себя на мысли, что никогда прежде не угощался сигаретами этого человека. Это могло означать, что Прокурор стал ему доверять больше, чем прежде.

Ну, рассказывайте, что у вас нового, — произнес руководитель совсекретной структуры КР, — покушений больше не было?

Нет.

Думаю, и не будет.

Почему?

Прокурор неторопливо снял очки, извлек из кармана белоснежный носовой платок, долго протирал линзы, словно находя в этом занятии непонятное удовольствие.

Лютый смотрел на собеседника вопросительно, не мигая, тот видел это, но не спешил с ответом.

Почему вы так думаете? — повторил Нечаев с нажимом.

Позавчера коньковский Вист и Силантий из Очакова встречались с нашим общим знакомым, — начал объяснять Прокурор.

С Алексеем Николаевичем? — сразу догадался Максим.

Да. Приехали за советом. Или, как это у них называется, «развести рамсы». Мол, что дальше с вами делать.

И что же им Коттон насоветовал? — Казалось, Максим не до конца верит Прокурору.

Заключить с сабуровскими мир. Во–первых, худой мир лучше доброй войны, а война уже всем надоела, во–вторых, и коньковские, и очаковские и без того обескровлены, а в–третьих… судя по всему, в недалеком будущем обе группировки могут влиться в вашу криминальную империю.

Неожиданно на шоссе рядом с отстойником остановилась двадцать первая «Волга» — ржавая, побитая, эдакий ветеран свалки металлолома. Странно, но подобные раритеты до сих пор встречаются на московских дорогах. Нечаев, продолжая слушать, автоматически обернулся в сторону «Волги». Из салона вылез невысокий сутулый мужчина в замасленной телогрейке, дернул капот, склонил голову, что‑то бормоча себе под нос.

Может быть, переберемся на другое место? — предложил Лютый на всякий случай, словно что‑то почувствовав.

Вас смущает этот старинный драндулет? — догадался Прокурор и продолжил чуточку иронично: — Думаю, ничего страшного не произойдет, если мы продолжим беседовать тут. Видимо, это усталый сельский труженик, продав продукцию своего фермерского хозяйства, едет домой. К сожалению, он еще не настолько богат, чтобы приобрести более современную и надежную машину.

Так на чем мы остановились? — напомнил Нечаев, продолжая, однако, краем глаза наблюдать за «Волгой» и ее владельцем.

Насколько мне известно, Силантий настроен воевать до победного. Вы ведь изучали его досье и знаете сами: он человек весьма амбициозный, жесткий, неуступчивый, а главное, не очень умный. Вист пока колеблется, но, судя по всему, предпримет шаги для примирения.

Если это действительно произойдет, в столице у нас не останется конкурентов. Не считая, конечно, несговорчивого Силантия. Но его ликвидация — дело нескольких недель. А после его гибели очаковские разбегутся в разные стороны.

Вот–вот, — поджал губы Прокурор, — думаю, к концу этого года вы станете единоличными хозяевами Москвы и Подмосковья. И тогда можно будет приступить к уничтожению «короля крыс»… Как вы понимаете, на этом заключительном и решающем этапе главная роль отводится вам, Максим Александрович.

Что вы имеете в виду?

Обладатель золотых очков не успел ответить — неожиданно водитель «Волги» отошел от машины и направился к ним.

Мужики! — крикнул он еще издали. — У меня, бля, предохранитель полетел. Может быть, у вас чего такого найдется? — кивнул он в сторону прокуроровской «ауди».

От этой машины не подойдет, — неприязненно хмыкнул Нечаев и, едва взглянув на водителя, поймал себя на мысли, что манера держать себя эдаким рубахой–парнем чуточку наигранная и потому малоубедительная.

Замасленная телогрейка со следами свежей земли, линялые джинсы, вязаная лыжная шапочка с легкомысленным помпоном… Лицо невезучего автовладельца было серым и морщинистым, левую щеку сверху вниз пересекал глубокий, сразу бросающийся в глаза шрам. Словом, оно было вполне обычным для сельского пролетария, но руки, хотя и были перемазаны машинным маслом, не имели следов тяжелой физической работы.

Руки эти еще более насторожили Максима. Хотя мысли его были полностью заняты беседой с Прокурором, нечто в облике и повадках этого странного деревенского работяги с руками интеллигента показалось ему отдаленно знакомым.

Будто он этого человека где‑то мельком видел и даже, может быть, разговаривал с ним. Но Нечаев в своей бурной жизни сталкивался с таким количеством людей, что, как он ни напрягал память, ничего путного вспомнить не сумел.

Еще и поэтому подозрения и настороженность остались и укрепились.

Сунув руку в карман куртки, где лежал пистолет, Максим посоветовал, но уже подчеркнуто доброжелательно:

Возьми старый предохранитель, плотно оберни фольгой от сигаретной пачки и поставь на место. Должно сработать.

Так ведь не курю я, — виновато произнес подошедший. — Мужики, может быть, одолжите?

Ни слова не говоря, Прокурор протянул ему только что початую пачку сигарет. Владелец автомобильного антиквариата оторвал кусочек и, пробормотав нечто вроде благодарности, двинулся в сторону своей «Волги».

А Лютый, проводив его недобрым взглядом, продолжил прерванный разговор:

Как вы видите конечный этап? Какую роль отводите мне?

Все крайне просто: вы должны собрать максимум информации и улик, которые на судебных процессах окажутся неопровержимыми. Впрочем, все нити и без того у вас. А относительно собственной судьбы можете быть спокойны.

Имеете в виду возможную месть тех, кого я отправлю за решетку? — уточнил Максим.

Большинство лидеров, несомненно, пойдет на остров Огненный. Есть там такая жуткая тюрьма для тех, кому расстрел заменили пожизненным заключением. Кстати, большинство узников этой тюрьмы пишут заявления с просьбой об изменении меры наказания на расстрел. А вы… можете не беспокоиться, вы останетесь в авторитете. Я вам потом расскажу, что и как, — закончил Прокурор.

Лютый нахмурил лоб.

Еще несколько вопросов. Скажите, что будет со всеми этими подшефными бизнесменами, банкирами, которым сабуровские держат крышу? Куда пойдут астрономические суммы, переведенные на зарубежные банковские счета?

Бизнесмены будут по–прежнему заниматься своим бизнесом, получив, таким образом, полную свободу действий. Или почти полную. Теперешняя налоговая инспекция — похлеще любого отмороженного бандита, — хмыкнул Прокурор. — А ценности и деньги подлежат конфискации. Что, впрочем, естественно, как вы понимаете. Что‑то еще?

Да нет, пожалуй, все, — согласился Нечаев, потом спросил: — Следующая встреча через неделю, как и договаривались?

Да, но уже в другом месте. В охотничьем хозяйстве, где обычно, — кивнул Прокурор и с какой‑то необъяснимой печалью взглянул на собеседника — так, во всяком случае, показалось самому Лютому.

Всего хорошего.

И вам также.

Прокурор с чувством пожал Нечаеву руку..

Берегите себя, Максим Александрович, — были его последние слова.

Постараюсь, — кивнул Лютый, затем сел в свою старенькую машину и тронулся вперед.

Казалось, его мысли должны были быть заняты разговором с Прокурором, однако это было совсем не так: почему‑то перед его взором стоял тот странный водитель «Волги», вспоминалась его манера разговаривать, двигаться, его слишком внимательный взгляд, словно изучающий собеседников. Кого‑то он и впрямь напоминал. Но кого?

Жизнь, как известно, прекрасна, что само по себе удивительно и не бесспорно. Ибо эта же жизнь полна превратностей, что, впрочем, удивительней еще больше.

Наверное, если бы какая‑нибудь проницательная гадалка или какой‑нибудь экстрасенс поведали Вадиму Андреевичу Петрову, что произойдет с ним после фиксации беседы на Рязанском шоссе, тот никогда бы не поверил.

…Добитая двадцать первая «Волга» была буквально нафарширована подслушивающей и подглядывающей техникой. Три скрытые портативные видеокамеры давали отличную возможность фиксировать лица и движения «объектов», а специальный аудиосканер позволял слышать и записывать все звуки в радиусе пятидесяти метров, создавая, таким образом, своеобразную звуковую дорожку.

Петров даже решил немного рискнуть и пойти на контакт с Лютым. Многоопытный и талантливый в своем роде шпик, он заранее специальным гримом нанес на свою левую щеку сразу бросающийся в глаза шрам. Петров подошел к говорившим поближе: миниатюрная видеокамера, замаскированная под пуговицу, отлично запечатлела и Нечаева, и его загадочного собеседника в золотых очках, лицо которого показалось Петрову довольно знакомым.

Как ни маскировался Лютый, как он ни конспирировался, бывший «топтун» вычислил его довольно быстро. Что‑что, а взгляд у бывшего майора «семерки» был точным и наметанным. Да и простенький ход со сменой роскошного американского джипа на скромные «Жигули» не стал самым большим ребусом, который мог предложить Максим, — в свое время Вадиму Андреевичу попадались «объекты» и похлеще, и поизощреннее.

Маскарад с переодеванием и накладными усами вызвал у Петрухи лишь легкую усмешку: характерные жесты, рисунок движений, неосознанные мельчайшие, но довольно узнаваемые детали остаются прежними, даже если «объект» переодевается в женщину или старика.

А доказать соответствие видеоряда и звуковой дорожки не представлялось сложным.

Человеческий голос невозможно подделать, гак же, как радужку глаза или узоры линий рук. Достаточно лишь сравнить несколько образцов аудиозаписей посредством хитроумной компьютерной программы, чтобы сказать однозначно, кому принадлежат те или иные слова.

Когда обе машины, и черная «ауди», и добитые «Жигули», скрылись из виду, Петров, выждав контрольные полчаса у открытого капота своей «Волги» и переложив видео- и аудиокассеты в спортивную сумку, переоделся, аккуратно стер со щеки нарисованный шрам и покатил обратно в столицу. На лице Вадима Андреевича играла самодовольная усмешка: он и сам не ожидал, что начало слежки станет таким многообещающим.

Теперь предстояло вернуться домой, просмотреть записи и на свежую голову проанализировать собранный материал. А главное — выяснить: кто же этот странный тип в золотых очках и почему ему так знакомо его лицо?

Бывший майор «конторы» жил один в типовой двухкомнатной «хрущевке» на Новочеремушкинской улице, и никто не мог помешать ему заняться анализом подсмотренного и подслушанного. Однако этим планам Петрова не суждено было сбыться: вмешался случай.

Не доехав до своего дома всего несколько кварталов, Вадим Андреевич вспомнил, что в холодильнике пусто. Да и в баре тоже — как и многие чекисты старой закалки, Петров любил приложиться к рюмке. А потому пришлось свернуть к ближайшему супермаркету.

Наступил час пик. Люди возвращались с работы, и в магазине было многолюдно. Стоя в очереди у кассы, бывший майор КГБ с тоской вспоминал так называемые «столы заказов» Большой Лубянки. Там не было ругани и толкотни, там не приходилось терять время в изматывающих очередях, а закуска и хорошая выпивка стоили несравненно меньше не только по тем временам, но и по нынешним.

Ну ты, старый козел, давай проходи, — прозвучало над самым ухом.

Бывший чекист, инстинктивно обернувшись назад, увидел высокого, крепко сбитого амбала лет двадцати двух, в потертой кожаной куртке и спортивных штанах с алыми лампасами.

А повежливей нельзя? — устало буркнул Петров, которому совершенно не хотелось вступать в пререкания с этим скотом, и тут же вспомнил, что уже где‑то видел его.

Видимо, тот также обладал неплохой зрительной памятью, потому что, отступив на шаг назад, тут же процедил:

А–а-а, дружбан Сытого! Сабуровский!

Вдруг вспомнились и офис очень солидной фирмы в Тушине, и переговоры с «крышниками» из Внукова, и неопровержимый аргумент, представленный сабуровским бригадиром по кличке Сытый, — кассета с видеозаписями, скрытно отснятыми им, Петровым.

Кажется, это было месяца два тому назад. И кажется, этот урод был водителем внуковского авторитета. Видеокассету демонстрировал он, Петров, и все закончилось отлично: оппоненты в борьбе за денежные знаки спорного бизнесмена мгновенно ретировались.

Но это было тогда.

А сейчас…

Амбал в спортивных штанах поднял руку, выискивая кого‑то взглядом, потом выкрикнул:

Валек, Минька, быстро сюда!

В подмышечной кобуре Вадима Андреевича лежал ПМ со снятым предохранителем, но не устраивать же пальбу в набитом людьми супермаркете! Да и эти уроды наверняка были вооружены не перочинными ножиками.

Правильное решение пришло мгновенно. Бросив в лицо внуковскому бандиту корзину с продуктами, Вадим Андреевич, расталкивая недоумевающих покупателей, побежал назад, в торговый зал. План его был прост — пока к замешкавшемуся товарищу подоспеют Валек и Минька, он наверняка успеет скрыться через служебный вход.

Руку оттягивала спортивная сумка с аппаратурой, но Вадим Андреевич ни при каких обстоятельствах не бросил бы ее на произвол судьбы.

Оттолкнув толстую продавщицу, спешившую к месту происшествия, Петров помчался в сторону открытой двери служебного выхода. Позади послышалось злое сопение и не менее злобные выкрики:

Стой, сучонок, или я тебя порву, как грелку!

Недолго думая, бывший комитетчик выхватил из груды лежавших на прилавке консервов несколько упаковок, по одной запуская ими в голову преследователя, — позади послышался звон разбиваемого стекла, глухой удар падающего тела, испуганные возгласы покупателей и ругань разъяренного бандита.

Боковым зрением Петров успел заметить, что гнавшийся за ним бандит опрокинул на себя витрину.

Сто–ой!.. — заорал внуковский.

Стой, падла! — вторил ему другой голос.

А преследуемый тем временем уже успел нырнуть в спасительный проем служебного выхода.

Горы картонных упаковок, истерические визги насмерть перепуганных продавщиц, небритые грузчики в синих халатах, вновь картонки, вновь грузчики и — желанное светлое пятно выхода во двор.

Бежать к машине не было смысла, и Вадим Андреевич решил уходить своим ходом.

Неожиданно позади прогремел выстрел, и что‑то горячее больно ударило в спину — Петров отлетел на несколько метров вперед, упал на четвереньки, но драгоценную сумку так и не выронил. Спустя секунду он, поднимаясь с сырого асфальта, сунул руку в подмышечную кобуру, достал из нее «Макаров» и выстрелил в преследователя навскидку — тот свалился навзничь.

А из проема служебного выхода выбегали еще двое — видимо, это и были те самые Валек и Минька.

Петров выстрелил вновь, но на этот раз промахнулся — а жаль, потому что первый преследователь уже доставал из кармана пистолет.

Внезапно острая боль обожгла поясницу, и Петрова переломило пополам. Но силы его не покинули. Спустя минуту он стрелял во внуковских бандитов.

Петров так и не понял, попал он или нет, но преследователи отстали.

Сунув пистолет в карман, Вадим Андреевич медленно, пошатываясь, двинулся в сторону дороги — кровь стекала с одежды на сумку и грязный асфальт, тоненькой дорожкой обозначая его путь. Удивительно, но на его пути не попался ни один человек — видимо, все разбежались, услышав стрельбу.

План дальнейших действий был прост: остановить какую‑нибудь тачку и попросить отвезти себя к дому.

Петров понимал: это следует сделать как можно быстрей, пока он еще не истек кровью и не потерял сознание.

Выйдя на дорогу, Вадим Андреевич медленно поднял руку — удивительно, но, на его счастье, его подобрала первая же проходившая мимо машина.

Новочеремушкинская улица, дом 22 «г», — простонал он, ставя сумку на заднее сиденье.

Конечно, называть водителю домашний адрес было чистым безумием, но сейчас ничего другого не оставалось. Петров чувствовал: еще пять минут, и он провалится в холодные воды беспамятства.

Странно, но он не потерял сознания до самого дома. Сунул ошарашенному таксисту сто долларов, пробормотал что‑то о бессмысленности и опасности контактов с милицией, потряс перед лицом водителя пистолетом.

Дядя, ты сумку забыл, — подсказал запуганный насмерть водитель.

Благодарю, — через силу ответил Петров, затем подхватил драгоценную сумку и хлопнул дверцей, машина тут же рванула с места.

Через несколько минут Вадим Андреевич уже стоял в прихожей своей квартиры. Поставив сумку на пол, он двинулся на кухню — почему‑то очень захотелось пить.

Но, не дойдя до раковины нескольких метров, он свалился ничком, не в силах даже пошевелиться.

Кактусу… надо позвонить Кактусу… — запоздало пронеслось в угасающем сознании.

Это была его последняя мысль.

14

Новое лицо Рассказова

Человека, впервые попавшего на интуристовский пляж Ялты, поражает многое, но прежде всего завсегдатаи.

За пластиковыми столиками у входа в бар кучкуются мальчики с завитыми волосами и томными взглядами. Они то и дело принимают позы фотомоделей из попсовых иллюстрированных журналов, и издали можно подумать, что это не люди, а ожившие манекены. Рядом, с выражением томительной скуки на лицах, выставив напоказ ноги с упругими ляжками, сидят девушки, стреляя глазами по сторонам.

Неподалеку режутся в карты кряжистые типы с золотыми цепями на бычьих шеях и синими татуировками на груди и руках. «Лица кавказской национальности» время от времени снуют от солярия к бару и обратно — и лица эти одни и те же: можно подумать, будто они отдыхают в интуристовском комплексе круглый год. Проходя мимо столиков, кавказцы кидают похотливые взгляды на полуобнаженные груди развязных девиц.

Короче говоря, интуристовский пляж — «Ярмарка тщеславия», «Похвальное слово глупости». «Спид–Инфо» и Уголовный кодекс в лицах.

Впрочем, в ту осень и голубых, и проституток, и татуированных типов, и кавказцев было немного: середина октября — не лучшее время для отдыxa на Южном берегу Крыма.

У бетонного парапета за шатким столиком белого пластика сидели трое: Савелий Говорков, Вероника Остроумова и Витас Мачюлис — тот самый Мачюлис, чье письмо читал в госпитале Андрей Воронов.

Глядя на Витю, армейского товарища Савелия и Андрея, вряд ли можно было поверить, что этот человек целых полтора года воевал в Афганистане; а воевал Витас в элитной мобгруппе погранвойск КГБ СССР, по сути, спецназовской части.

Ни ужасы войны, ни даже ранение (Мачюлис до сих пор носил в себе осколок гранаты) не отразились на характере «афганца». Честный, доверчивый, прямодушный и немного наивный, Витас с первого взгляда производил впечатление эдакого взрослого ребенка. Было в нем нечто неуловимо–располагающее: то ли прямой взгляд карих глаз, то ли своеобразное чувство юмора, то ли манера разговора — неторопливая, вдумчивая и по–прибалтийски основательная.

Впрочем, когда Витас выпивал (а случалось это не чаще двух–трех раз в году), от прямодушия и наивности не оставалось и следа. С налитыми кровью глазами бродил он по городу, сознательно задирая милиционеров и таксистов, так уж случилось, что Мачюлис люто ненавидел и тех, и других.

«Виктор, за что ты ментов не любишь, понятно, на то они и менты поганые, — говорили ему друзья, — но таксисты‑то при чем? Они‑то чем тебе насолили? Такие же люди, как все».

Афганский ветеран и сам не мог ответить на этот вопрос, и когда уже на трезвую голову ему рассказывали о его подвигах на стоянках такси, он лишь смущенно улыбался.

Воздух был напоен едва уловимым запахом водорослей, ракушек, свежей рыбы. Море наливалось васильковой синью, и солнце, щедро рассыпая яркие краски, радовало взгляд игрой полутонов на поверхности волн. В такие минуты человек, обласканный солнцем, овеянный свежим ветерком, ждет чего‑то необыкновенного и чудесного, что может в корне изменить его судьбу…

Ну что, нравится у нас? — щурясь на солнце, спросил Витас, переводя взгляд с Савелия на Веронику.

Очень. Тихо, спокойно. Никаких курортников. Такое впечатление, что весь город к нашим услугам, — кивнул Говорков. — Иногда очень хочется бросить все дела и пожить так, в тишине и спокойствии, несколько месяцев. Правда ведь, Ника?

Застенчиво улыбнувшись, девушка прислонила голову к плечу спутника: с тобой, мол, хоть на край света. Главное, чтобы ты, любимый, был рядом.

Вот и живите, радуйтесь, — резюмировал Мачюлис и, закурив, продолжил неторопливо: — Как‑нибудь со своими делами разберусь, свожу вас в Ливадийский дворец, в Учан–Су. А может, и в Бахчисарай смотаемся. Вы уж извините, что не могу гостей по высшему разряду принять, — продолжил он немного виновато, — но денег у меня теперь, честно говоря… — Витас вздохнул, — негусто.

Кстати, а чем ты теперь занимаешься? — осторожно поинтересовался Савелий, памятуя о своем желании поддержать старого товарища материально.

Мачюлис смутился.

Ну, как тебе сказать… Всем понемножку. Не работаю, а так, подрабатываю. Верчусь, одним словом. Ты ведь сам представляешь, что такое Ялта. Город, который обслуживает приезжих. Эдакий город–лакей. Удалось за сезон денег заработать, считай, есть на что весь год жить. Не удалось, значит, не на что и жить будет. Так и живем — от сезона к сезону. А сезоны с каждым годом все хуже. Ялтинцы часто грустно шутят: мол, почему мы не медведи? Засыпали бы на зиму лапу сосать, — с грустью закончил Витас.

Говорков осторожно взглянул на Веронику — та прекрасно поняла его взгляд.

Витя, я у тебя это вот почему спрашиваю… — Бешеный откашлялся. — В Москве две недели назад лотерея проводилась, специально для воинов–интернационалистов. Мы с Андрюшей по билетику купили, а потом подумали, не взять ли и на тебя? Честно говоря, долго не думали, а взяли и для тебя билетик. И представляешь, выигрыш!

У тебя или у Андрюши? — поинтересовался Мачюлис, довольный, что хоть кому‑то из его друзей повезло.

Ты не поверишь — именно у тебя! — воскликнул Савелий. — Мы с Андрюшей смотрим и глазам своим не верим: в наших номерах пусто, а в твоем — самый крупный выигрыш!

Да–а? — недоверчиво переспросил Виктор.

Да мы и сами не поверили, как ты теперь. Пошли в оргкомитет, справились: говорят, все совпало, пусть ваш друг приезжает, забирает деньги. Шестьдесят миллионов рублей, — немного смущаясь собственной лжи, сообщил Говорков. — Так что от всей души поздравляю!

Витя выглядел обескураженно — то ли потому, что такая фантастическая сумма не укладывалась в голове афганского ветерана, то ли потому, что подозревал пусть и дружеский, но подлог.

А на билетик хоть можно посмотреть? — спросил он, пристально глядя на товарища.

Понимаешь, какое дело: там ведь погашения выигрышей в течение месяца. Телефона твоего у нас не было. Вот мы с Андреем на твое имя счет в сберкассе открыли и деньги туда перевели. Если есть желание, съезди, забери, — закончил Говорков, легонько подталкивая под столом ногой ступню Вероники: мол, выручай, а то не поверит!

Савушка, когда счет открывал, никак твое отчество вспомнить не мог, — Вероника улыбнулась так искренне, что все сомнения Вити исчезли сами собой, — то ли Анастасович, то ли Антонасович…

Анастасовичем был Микоян, — вздохнул Мачюлис, видимо, уже привыкший, что его отчество всегда безбожно перевирается. — А я — Антонасович. Литовский вариант славянского имени Антон. А вообще, странно немного…

Что?

Ну, все это: лотерея, деньги…

Чем ты недоволен! — воскликнул Савелий. — Другой бы, наоборот, радовался.

Да что ты! Спасибо вам, ребята, — засмущался Витас. Несомненно, он понял, что своим недоверием способен лишь обидеть и Говоркова, и его девушку, и заочно — Андрея Воронова: ему счастье привалило, а он еще и кочевряжится.

Савелию и Веронике потребовалось немало усилий, чтобы убедить Мачюлиса в том, что он действительно выиграл. Недоверие, возникшее поначалу, понемногу развеялось, и спустя минут десять до Витаса наконец дошло, что он стал очень богатым человеком, по ялтинским меркам разумеется.

Только давайте так: деньги делим поровну, — с горячностью предложил Мачюлис и бескомпромиссно добавил, заметив, что Савелий хочет возразить: — Нет, только так, и слушать ничего не хочу. Билетик тот лотерейный кто покупал? Вы с Андреем. Поэтому было бы справедливо, чтобы каждый получил по двадцать миллионов.

Так ведь мы и на свою долю покупали, — вывернулся Бешеный. — Нам не повезло, зато тебе повезло: все честно! С чем тебя и поздравляем. Нет, Витек, никакого дележа, мы так не договаривались. Поедешь в Москву, получишь. Или хочешь, напиши на меня доверенность, я с твоего счета сниму, привезу. Да ладно, хватит об этом. — Поняв, что разговор о «выигрыше» несколько затянулся, Говорков решил сменить тему: — Послушай, а какие у вас тут в городе новости?

Да какие в Ялте могут быть новости, — вздохнул Мачюлис. — Сезон закончен, почти все вымерло. И никому мы по большому счету не нужны.

Так уж и никому! — удивилась Вероника.

Хотя… Знаешь, тут на днях один американский бизнесмен нарисовался. Страшно богатый, хочет в наш город деньги вложить. Сделать из Ялты крымскую Ниццу, ни больше ни меньше. В «Крымской правде» про него писали, интервью сам читал: мол, у меня в Крыму прабабушка жила, ностальгия замучила, надо помочь бывшей родине материально. Даже удивительно как‑то, что, другого применения своим миллионам найти не мог?

Вот как? — Брови Савелия удивленно поползли вверх.

Все местное начальство перед ним на цырлах бегает, менты лебезят, перед этим гусем заморским двери открывают, даже черный «Зил» — «членовоз» выделили. Может, видел в городе?

Помнишь, Савушка, когда мы с тобой неподалеку от фуникулера в такси садились? — напомнила девушка. — Я еще спросила, что это за странная антикварная машина? Вроде «кадиллака» пятидесятых годов.

Да, помню, — медленно ответил Бешеный — теперь голос его прозвучал чуть настороженно. — А что это за бизнесмен такой? Откуда он? Как фамилия?

Я же говорю: сам вроде бы русский, а фамилия, кажется, Морозов. Или Морозофф, точно не помню.

Бешеный прищурился и внимательно, не мигая, взглянул на Виктора; такой взгляд обычно бывает у человека, которым овладели нехорошие предчувствия.

А каков он из себя, этот Морозофф? — спросил он. — Можешь его описать?

Мачюлис, бывший в мобгруппе погранвойск разведчиком, всегда отличался завидной наблюдательностью, и потому портрет «американского бизнесмена» вышел в его рассказе точным и обстоятельным.

А зачем он тебе? — завершив повествование, недоуменно спросил Витас.

Да так просто…

Слушай, Савка, какая же я свинья неблагодарная! — На лице Мачюлиса появилась виноватая улыбка. — Я же теперь такой богатый. И все благодаря вам. Так что с меня причитается. — И он, поднявшись, с решительным видом направился в сторону бара, походя выгребая из карманов брюк мелочь.

Бешеный догнал приятеля и, тронув его за плечо, произнес:

Постой. Хочешь посидеть, давай лучше вечерком. Да, и еще: на этого Морозоффа хоть разок можно взглянуть?..

Без проблем, — пожал плечами Витас, но задавать вопросов не стал: он знал, что Савелий сам расскажет, если решит, что это необходимо.

В тот вечер кафе на первом этаже гостиницы «Ореанда» было почти пустым. В углу скучало несколько кавказцев. Потягивая кофе, они то и дело бросали жаркие взгляды на компанию молоденьких девиц: развязные движения, нарочито громкий смех и грубый макияж последних не оставляли сомнения относительно их древнейшей из профессий.

Негромко играла музыка, и весьма упитанные официантки, стоя у полукруглой стойки, перебрасывались с барменом ленивыми репликами.

Ну что, сюда? — Пройдя по алой ковровой дорожке, Савелий указал взглядом на столик.

Давай, — предупредительно пропустив Веронику вперед, Витас опустился на стул. — Только договоримся сразу: я пить не буду.

Почему? — не понял Говорков. — Так давно не виделись, все‑таки не грех было бы отметить такое событие.

Мачюлис вздохнул.

Да и сам считаю, что не грех. Я так понимаю: мне надо или пить, или не пить. Я как выпью, потом ничего не помню. Вон друзья рассказывали: в прошлый раз, в мае, когда с приятелями День погранвойск отмечали, выпил литр водки и пошел в ночной клуб «Три семерки» куролесить, приключений себе искать. Захожу, а охранник клуба мне и заявляет: ты, мол, курточку сними. Какой‑то сопляк, на десять лет моложе, мне тыкает! Ну, мне это и не понравилось. А курточку‑то все‑таки я снял, но не на вешалку повесил, а на его голову, постучал по его тыкве кулаком прямо через куртку, надел ее на себя, а сам, значит, наверх двинулся. Выпил граммов сто или триста, может, четыреста, не помню уже, спускаюсь, а сержант тот по–прежнему без сознания валяется. Потом, правда, в опорный пункт забрали, но спасло афганское удостоверение: увидели, решили выпустить. Так что выпей лучше ты и за себя, и за меня, а я уж соком обойдусь. Просто не хочу вам праздник портить, — закончил он.

В голосе Витаса звучало такое притягательное простодушие, что Вероника не смогла сдержать улыбки.

Неужели даже ста граммов не можешь выпить? — спросила она.

Да и сто, и пятьсот, и тысячу могу… Только я потом за себя не ручаюсь, — вздохнул Мачюлис и выразительно взглянул на какого- то серенького субъекта с булыжными глазами и по–уставному короткой стрижкой. — А вон и наш участковый, — Витас брезгливо поморщился, — редкая гнида, если честно.

Бешеный не зря предложил провести этот вечер в кафе «Ореанды». Как сообщил Витас еще на интуристовском пляже, «американский бизнесмен Морозофф» часто появлялся в этой гостинице, где вроде бы даже снимал апартаменты.

Из огромных окон кафе прекрасно просматривалась асфальтированная площадка перед зданием, и «Зил» — «членовоз», появись он тут, сразу бы обратил на себя внимание.

Ну что, за встречу? — предложил Витас.

И стопочки Савелия и Вероники сошлись с мелодичным звуком. Мачюлис поднял свой стакан с соком и тоже присоединился к ним.

Так непривычно видеть мужчину, пьющего за встречу только сок, — улыбнулась девушка.

Но ведь кто‑то из нас должен быть трезвым! Извините, но, может быть, следующий тост за Андрюшу выпьем? Жаль, что его сейчас с нами нет.

Его из госпиталя лишь к концу года выпишут, — вздохнул Говорков, ставя уже пустую стопочку на место. — Он тебя тоже часто вспоминает. Кабул, Тулукан, помнишь?

Хотел бы забыть, да не получается, — чуть заметно помрачнел Витя. — Жена мне часто говорит: бывает, по ночам кричу, и все не по–русски. На фарси, видимо.

Да, Афган нам еще долго будет сниться, — согласился Савелий.

Неожиданно со стороны улицы обозначилось движение. Савелий, сидевший ближе к окну, отдернул портьеру и увидел, как к зданию гостиницы медленно подкатывает огромный представительский «Зил» — черный, как зимбабвийский негр, и неповоротливый, как океанский лайнер в устье реки.

А вот и мистер Морозофф приехал, — перехватив взгляд соседа, прокомментировал Витас. — Сейчас из машины выйдет, и ты сможешь его рассмотреть.

Савелий чувствовал, что нечто должно произойти, но то, что он увидел, заставило его вздрогнуть.

Дверца «членовоза» медленно открылась, и оттуда вышел невысокий пожилой господин явно заграничного экстерьера. Серебряная проседь густой шевелюры, хищное волевое лицо, характерный поворот головы, размеренность движений, неторопливость походки — все было до боли знакомо Савелию.

Сомнений не было: «мистер Морозофф» оказался не кем иным, как Аркадием Сергеевичем Рассказовым.

Вскоре из машины вышел и Красавчик–Стив — видимо, он выполнял роль водителя «Зила».

Интересно, для чего это бывший генерал КГБ появился в Ялте?

Для чего бы он ни появился, но вряд ли с добрыми намерениями.

Бешеный знал: от этого умного, властного и жестокого человека можно ожидать только лишь зла, мерзости и преступления. Несомненно, истинные цели Аркадия Сергеевича были далеки от тех, что он декларировал. И его вымышленная фамилия косвенно подтверждала это предположение.

Говорков пружинисто поднялся, едва не опрокинув стол.

Так, Витя, где у вас междугородный переговорный пункт? — спросил он, продолжая внимательно следить за «мистером Морозоффым».

Вон там, в вестибюле, где швейцар сидит, — указал Мачюлис в сторону стеклянной двери, предусмотрительно извлекая из кармана горсть жетонов.

Савушка, что‑то случилось? — взволнованно спросила Вероника, не понимая причин столь резкой перемены настроения возлюбленного.

Ничего, ничего… Потом объясню.

Савелий сгреб жетоны, но двинулся не в вестибюль, а к полукруглому бару. Облокотился на стойку, подозвал бармена, потребовал меню. Он делал вид, будто бы изучает содержимое красной папочки, но, стоя к стеклянной двери вполоборота, то и дело бросал косые взгляды в сторону вестибюля. Идти к телефону не было смысла: столкнуться с Рассказовым или Красавчиком–Стивом нос к носу совершенно не входило в планы Бешеного.

В стеклянных прямоугольниках дверей мелькнули знакомые фигуры Аркадия Сергеевича и его верного помощника, и спустя минут пять, когда те скрылись из виду, Савелий, провожаемый недоуменными взглядами Вити и Вероники, двинулся в вестибюль к телефонам.

Удивительно, но с Константином Ивановичем Богомоловым он соединился сразу.

Алло, — негромко произнес Говорков, прикрывая ладонью трубку и оглядываясь по сторонам, — Константин Иванович?

А, Савелий, — донеслось сквозь шумы, — рад тебя слышать! Как отдыхается? Ты из Ялты звонишь?

Из Ялты.

Как погода? Тепло, небось? Еще купаются? — В голосе Богомолова звучало редкое благодушие.

Я только что видел Рассказова, — не обращая внимания на вопросы, чуть понизив голос, произнес Бешеный.

Что? — изумленно воскликнул генерал.

Я только что видел Рассказова и Стива. — Голос Бешеного звучал приглушенно.

Не может быть! Как, там, в Ялте? — не поверил Богомолов.

Да, в гостинице «Ореанда». Он прибыл сюда под видом американского бизнесмена, некоего мистера Морозоффа. Якобы чтобы помочь городу инвестициями. С ним тут все носятся, как с писаной торбой. Его тут принимают за капиталиста, желающего вложить деньги в обедневший курорт.

Я понял, — кратко ответил Константин Иванович. От былого благодушия не осталось и следа. Сделав непродолжительную паузу, Богомолов продолжил сухо и собранно: — Так, Савелий, завтра же езжай в Симферополь, в аэропорт. Первым же рейсом мы вышлем к тебе человека, который передаст тебе подробные инструкции. Сам понимаешь — не по телефону. А пока продолжай наблюдение.

Понимаю, — кивнул Бешеный так, словно бы телефонный собеседник находился не за тысячу километров, а стоял рядом, в вестибюле. — А как я узнаю человека, которого вы отправите в Симферополь?

Ты его отлично знаешь: это мой помощник — Рокотов Михаил Никифорович.

Отлично!

Будь поосторожнее, приятель, не спугни эту мразь!

Обижаете, товарищ генерал.

Поездка в Симферополь прошла без приключений. Московский самолет приземлился вовремя, и уже спустя полчаса Говорков встретился с посланцем Константина Ивановича.

Здравствуй, сержант! — Полковнику явно было приятно видеть Говоркова.

Здравствуйте, Михаил Никифорович, — крепко пожимая руку, ответил Савелий. — Как сын?

А что ему сделается: учится быть офицером, — коротко ответил Рокотов, потом сказал: — Константин Иванович велел передать вот это. — Полковник протянул Бешеному небольшой атташе–кейс.

А на словах?

На словах только одно слово: «Удачи!». Все инструкции там, в кейсе. — Рокотов был краток и явно спешил. — Извини, сержант, но у меня действительно мало времени. Этим же самолетом я должен вернуться в Москву.

И что, даже на море не успеете?

К сожалению, — развел тот руками.

Ну что ж, остается только сказать спасибо и от души пожелать вам мягкой посадки в Москве. Привет передавайте. — Пожав на прощание полковнику руку, Савелий двинулся к стоянке такси.

Говорков изучил содержимое кейса в машине по дороге в Ялту. Первое, что бросилось в глаза, — россыпь микроскопических черных коробочек совершенно непонятного свойства и портативный радиопередатчик.

Тут же была инструкция, объясняющая назначение и того, и другого.

Константин Иванович писал следующее:

Извини, дорогой Савелий, но отдых придется отложить до лучших времен. Оставайся в Ялте. Наблюдая за Рассказовым, ни в коем случае не выдавай своего присутствия. То, что этот человек прибыл в Крым не для вложения в курорты капиталов, совершенно очевидно. Мы еще не знаем, что он задумал. Это предстоит узнать тебе.

Передаю подслушивающие устройства и приемник для получения сигнала. Попытайся установить «жучки» везде, где Рассказов может появиться. Пользоваться этим оборудованием несложно — почитай инструкцию.

Информируй меня каждый вечер, время связи — с 20–00 до 20–30 по местному времени. Будь осторожен.

Всего наилучшего.

Богомолов.

Перечитав еще раз послание генерала, Говорков попросил таксиста подъехать не к гостинице «Ялта», где они остановились с Вероникой, а в тихий и неприметный переулок Киевский. Там, в типовой пятиэтажке, жил Витас Мачюлис.

Виктор, ты можешь мне помочь? — едва поздоровавшись, спросил Савелий.

Что за вопрос, — обезоруживающе улыбнулся Мачюлис; этот человек вообще отличался завидной отзывчивостью и всегда был готов помочь друзьям в трудную минуту. — В чем я могу тебе помочь?

Только давай договоримся сразу: ты ни о чем не будешь меня спрашивать, я тебе сам потом все объясню. Но не теперь, договорились?

Еще вчера, — с улыбкой ответил Витас.

Поставив кейс на стол, Бешеный щелкнул золочеными замочками, достал одну из многочисленных коробочек и спросил:

Знаешь, что это?

Нет, — честно признался Витас.

Подслушивающие устройства. Иначе говоря, «жучки». Их надо установить везде, где только может появиться этот самый «мистер Морозофф». Ты ведь местный, всех знаешь. Тебе это будет проще.

Мачюлис внимательно осмотрел «жучок», взвесил его на ладони.

Без проблем! А для чего тебе это нужно, мне знать совершенно неинтересно, — подмигнул Витас. — Но один вопрос все‑таки есть.

Спрашивай.

Как скоро я должен это сделать?

Чем раньше, тем лучше, — признался Савелий.

Витас наморщил лоб и задумался.

Ну, в «Ореанде» у меня приятель сантехником работает. У него ключи от всех номеров. Так что проникнуть в апартаменты этого американца — не проблема. Он там вроде бы постоянно не живет — в последнее время «мистер Морозофф» обитает на какой‑то правительственной даче. Но туда, как ты понимаешь, я попасть не смогу.

А в машину? — коротко спросил Говорков.

Не знаю. Я ведь не автомобильный взломщик, никогда этим не занимался. Ладно, ты мне все это оставь и отправляйся к своей девушке в гостиницу, она заждалась, небось. А вечером я тебе позвоню. Договорились?

Мачюлис позвонил сразу же после ужина, и по тону приятеля Бешеный понял, что все у него получилось.

И, конечно же, не ошибся.

Привет, это я. Все в порядке, — послышался из трубки неторопливый голос Витаса. — Нашпиговал его гостиничный номер, как хозяйка кусок мяса чесноком. Один — в салоне под тумбочкой, другой — в ванной, третий — в прихожей, четвертый — в спальне.

Не найдут?

Что ты! Я их так запрятал, что ни американец, ни горничная ни за что не заметят.

Ну спасибо, удружил, — облегченно вздохнул Бешеный. — Честно говоря, я и не думал, что все у тебя так гладко выйдет.

Обижаешь, — ответил Витас, — как ни крути, а в Афгане я все‑таки разведчиком был. И, как говорят, неплохим.

Ладно, не хвастайся, — заметил Савелий. — А вообще‑то спасибо огромное, с меня причитается.

Это с меня причитается, — возразил Витас.

Разберемся, пока. — Савелий положил трубку и повернулся к Веронике. — Извини, милая, но сегодня вечером нам не придется пойти в ресторан, — виновато сказал он.

Милый, я все прекрасно понимаю. — Она приложила палец к его губам. — Я найду чем заняться: пойду на набережную и попишу немного.

Вот и отлично! — облегченно сказал Савелий: он‑то ждал одних упреков.

Тем же вечером Говорков, вооружившись приемником, занял позицию неподалеку от гостиницы. Но черный «Зил» так и не появился. Проторчав на лавке до часу ночи, Савелий решил, что ждать дольше бессмысленно, и отправился в гостиницу.

15

«Мы будем истинными хозяевами России!..»

Несмотря на несомненные успехи сабуровской преступной группировки, Василия Фалалеева не устраивало положение второго человека в структуре. Кактуса безжалостно жрал червь тщеславия — так хотелось стать полноправным лидером, ни от кого не зависеть, принимать все решения абсолютно самостоятельно, без оглядки на Лютого!

Кактус очень надеялся на Петрова, точнее, на компромат, который бывший майор «конторы» обещал накопать на Нечаева. А в том, что Петров накопает, Фалалеев ни минуты не сомневался. Да и слова Вадима Андреевича запали глубоко в душу Кактусу:

«Компромат хорош уже тем, что при желании его можно накопать на кого угодно, даже на самого Господа Бога».

Но прошла неделя, а от Петрова не было никаких известий, и это сильно беспокоило Фалалеева. Он несколько раз звонил бывшему комитетчику и на мобильный, и домой, но телефоны упрямо молчали. Кактус даже не поленился съездить к Вадиму Андреевичу на Новочеремушкинскую улицу, где тот обитал, но дверь ему никто не открыл.

Все это наводило на тревожные мысли.

Возможно, Максим, человек, несомненно, проницательный и опытный, заметив слежку, ликвидировал соглядатая.

А может быть, и похуже: собрав компромат, Петров посчитал выгодным для себя передать документы и видеозаписи не ему, Кактусу, а самому объекту слежки!

Фалалеев заметно нервничал, и нервозность эта передавалась людям его окружения. Теперь он, нисколько не стесняясь, повышал голос и на бригадиров, дававших еженедельный отчет о проделанной работе, и даже на Шмаля, которому доверял гораздо больше других.

Послушай, Васек, — сказал ему как‑то Артемьев, — никак в толк не возьму: какая собака тебя укусила? Все ништяк: капуста на нас дождем падает, врагов на Москве почти никаких не осталось, менты не лютуют. А ты психуешь, дергаешься.

Беседа проходила в загородном коттедже Кактуса на Рублевском шоссе.

Все вроде бы путем, — продолжал Шмаль и, закурив, бросил пустую сигаретную пачку в стоявшую на полу китайскую вазу эпохи династии Мин. Антикварная вещь, тянувшая на пятьдесят штук баксов, заменяла Кактусу пепельницу.

Да ничего ты не понимаешь. Это одна видимость, что ништяк. А на самом деле хреново все, — возразил хозяин виллы и, взяв мобильный телефон, набрал номер. Приложил трубку к уху, послушал, торопливо нажал «отбой» и мрачно пробормотал: — И куда же этот сучонок запропастился? Столько времени не звонит.

Ты о Петрухе? — догадался Шмаль.

А то о ком же еще? Я уже и пацанов к нему посылал, и сам поздно вечером ездил.

Окна не горят, будто он вообще не бывает дома.

На физиономии Артемьева нарисовался неподдельный интерес.

Вот как? А когда ты его в последний раз видел?

Тогда же, когда и ты. Когда я ему Лютого заказывал.

Так ведь ты ж ему целых полтора месяца дал. Или что‑то вроде того. Забыл? — напомнил Шмаль. — Может, уехал куда. По делам.

Да куда он уехать мог?! — в сердцах воскликнул Кактус. — Я ведь ему за что деньги платил? Чтобы он Лютого пас. А Нечаев теперь в Москве и ехать вроде бы никуда не собирается. И концы все тоже тут. — Фалалеев немного помолчал, а затем добавил сумрачно: — Знаешь, чего я боюсь?

Чего?

Боюсь как бы Петруха на его сторону не переметнулся, вот чего!

То есть? — не понял тот.

Ну, накопал он, например, на него что‑нибудь такое. Дикри… дестри… — пытался выговорить он трудное для себя слово.

Дискредитирующее, — подсказал Шмаль, втайне гордясь своим интеллектом.

Вот–вот. — Фалалеев хотел было повторить мудреное слово, но в последний момент раздумал, заменив на более понятное: — Что- то типа такого позорного, косячного. И решил Лютому это продать.

Так ведь ты ему и аванс дал! Как сейчас помню — двадцать косарей баксов.

Думаешь, Лютый не может нам масть перебить? Или у него ста косарей баксов не будет? — резонно предположил Кактус. — Представляешь, если эта сука Петруха Нечаеву продался. Что тогда Максим со мной сделает? Да и с тобой, кстати говоря, тоже, — добавил он.

А я‑то тут при чем? — заметно забеспокоился Шмаль.

А при том, что ты присутствовал при той беседе, а Лютому об этом не рассказал, — мстительно напомнил Фалалеев. — Или забыл уже?

Лишь теперь до Артемьева дошло, зачем Кактус сделал из него сообщника: круговая порука — самый действенный способ намертво привязать человека к себе.

Да не суетись ты, — попытался успокоить приятеля Шмаль. — Нарисуется Петруха, никуда не денется. Да и сдавать нас Лютому у него резона нет.

Поднявшись с глубокого кожаного кресла, Кактус нервно заходил по комнате.

Боюсь, неспроста все это, ох, неспроста. Куда он пропал, а? Почему до сих пор не появился? Почему его все время дома нет? Дай Бог, чтобы Максим его просто завалил, дай Бог. А если Лютый расколол его и только после этого завалил?

На лице Артемьева отразилось уныние.

И что же теперь?

Я вот что думаю, — вздохнул Фалалеев, — надо бы наших пацанов собрать, какие в авторитете. И честно обо всем перебазарить с ними.

Например?

Ну, предъяв к Лютому у нас и без компромата Петрухи хватает. — Кактус вновь плюхнулся в кресло, на его жирном лбу обозначились рельефные складки. — Смотри: во–первых, те непонятные мужики в камуфляже, которые нас от покушения отбили, — раз. Во вторых, исчезновение Петрова. А обставить надо так: мол, мы попросили этого долбаного комитетчика аккуратненько так пробить, что это за люди нас выручили. А вдруг это не Максим ментов купил, а они его, а? Ну, Петруха, значит, начал работать, а потом, мол, неожиданно исчез. Кому это выгодно? Ясно кому.

В последней фразе явственно прочитывалось: сейчас карьера, а то и жизнь Кактуса и Шмаля зависят лишь от того, кто первый бросит тень на конкурента. Фалалеев на Нечаева или Нечаев на Фалалеева.

И когда ты это думаешь сделать?

Чего тянуть? Давай‑ка я сейчас всех и соберу. — Кактус вновь потянулся к мобильному. — Но сначала подумаем, с кем можно этот рамс перетереть.

С Сытым?

Раз. — Фалалеев принялся загибать татуированные пальцы. — С Кудрявым, Прохором, Соловьем.

Соловей со своей бригадой в Томск поехал, с тамошними барыгами разбираться, — напомнил Шмаль. — Может, Виста позвать?

Как и предвидел Прокурор, коньковские пошли с сабуровскими на мировую, в отличие от очаковского Силантия, который по–прежнему продолжал бессмысленную войну.

Нет, Виста не стоит — человек‑то он новый, может не понять. Потом как‑нибудь с ним перебазарим, отдельно. Ну, с Богом, — вздохнул Кактус и принялся названивать компаньонам.

Максим Нечаев, как уже говорилось, отличался редкой проницательностью, его вообще трудно было обмануть. Как бы ни улыбался ему собеседник, как бы ни заискивал, ни лебезил, ни льстил — Лютый всегда видел его насквозь. От Нечаева не могла ускользнуть даже малейшая фальшь в интонациях, в жестах и, особенно, в мимике. Но Максим никогда не высказывал своих соображений в открытую, хотя мнение о каждом, с кем доводилось встречаться, имел свое собственное. И мнение это, как он неоднократно убеждался, целиком соответствовало действительности.

В последнее время Лютый заметил: Фалалеев здорово изменился к нему. Нет, внешне все было прекрасно: при виде старшого на лице Кактуса играла подобострастная улыбка, но улыбка эта напоминала хищный оскал. Более того, теперь в интонациях порученца проскальзывали слишком уж льстивые и заискивающие нотки, движения сделались чересчур вкрадчивыми, позвоночник — по–лакейски выгнутым, и все это не могло не настораживать.

Поразмыслив о причинах, Максим пришел к единственно правильному выводу: Кактус метит в лидеры, но, оставаясь в тени его, Лютого, вынужден довольствоваться относительно второстепенной ролью. Несомненно одно: этот человек — хитрый, коварный, лукавый и изворотливый. Он использует малейший шанс, чтобы, свалив лидера и создателя сабуровских, самому стать во главе группировки.

А такой шанс у Кактуса уже был.

Нечаев сам понимал, что слова о СОБРе, который он якобы купил для охраны и который сорвал недавнее покушение, прозвучали не слишком убедительно. По всем уголовным законам Фалалеев и Артемьев имели полное право потребовать более детальных объяснений, но Кактус, ограничившись лишь несмелой просьбой познакомиться с милиционера- ми–спасителями, подозрительно быстро отстал с вопросами.

Это было не похоже на Фалалеева — не таким уж он был доверчивым.

Так что опасения Лютого имели под собой основания: Кактус не успокоился, Кактус наверняка начал самостоятельное расследование, Кактус плетет нити интриг, Кактус попытается использовать ту историю с собровцами в своих интересах. Скорее всего, он уже нанял кого‑нибудь для поиска информации, способной серьезно скомпрометировать лидера в глазах сабуровской братвы.

А уж если человек, которого порученец подыскал для сбора информации, раскопал кое- какие факты биографии Нечаева — служба во Втором главном управлении КГБ, работа в так называемом «тринадцатом отделе», — провала никак не избежать. Фалалеев поспешит обвинить лидера в ссученности, и Максиму крыть будет нечем. Тут не помогут ни старые заслуги, ни былой авторитет.

Тогда Лютого тихо и незаметно уберут, а потом «король крыс», с таким трудом созданный, полностью выйдет из‑под контроля.

Надо было что‑то делать, и делать немедленно.

О том, чтобы поделиться своими сомнениями с Прокурором, и речи быть не могло: полная автономность Нечаева была одним из главных условий внедрения. Да и что толку от руководителя КР?! Одно дело — помочь отбиться от наседавших бандитов, а другое — разрешить трения внутри группировки.

Максим долго и мучительно размышлял над сложившейся ситуацией, но ни к чему путному так и не пришел.

А время не шло — оно летело; и время это явно работало не на Лютого.

Как ни странно, но подозрения Кактуса встретили у большинства сабуровских авторитетов скрытое понимание и сочувствие. Впрочем, тому были свои причины: братва, стремившаяся к вольнице, явно тяготилась железной дисциплиной, которую насаждал Лютый. Наркотики — даже относительно безобидные «травка» и экстази — были строжайше запрещены; спиртное и то не приветствовалось в сабуровской группировке. За малейшие нарушения дисциплины была введена жесткая система штрафов и наказаний — никакие оправдания не принимались.

«Причин может быть только две, — говаривал обычно Максим Нечаев, — паралич или смерть».

Более того, в глазах среднего звена сабуровских авторитетов Максим выглядел слишком уж интеллигентным и умным — и настолько, что все эти соловьи, сытые, кудрявые да про- хоры, имевшие за плечами три года ПТУ и пять подвальной «качалки», подсознательно ощущали в обществе Лютого собственную ущербность. И естественно, многие, очень многие хотели бы видеть новым лидером сабуровских Васю Фалалеева.

В той беседе Кактус был вкрадчив и обтекаем и в разговоре акцентировал внимание собравшихся на неудачном покушении. Мол, что это за люди, которые отбили наезд, — непонятно. Я‑де спрашивал у Лютого — тот говорит, что СОБР, но знакомить со спасителями почему‑то не хочет. Получается, ему есть что скрывать от нас, пацанов. Вон и коньковский Вист, с которым мы тогда воевали, тоже ничего не знает.

Нечаев, конечно, в авторитете, старшой, однако, как говорится, доверяй, но проверяй. Вот он, Вася, и решил осторожно проверить. Нанял одного надежного человека, чтобы тот пробил, кто таков этот Максим, где чалился, кто в кентах да подельниках. А человек этот возьми да исчезни. Кому выгодно это, пацаны?!

Пацаны сочувственно цокали языками, кивали, поддакивали, вставляли несмелые реплики, но тем не менее не спешили с главным выводом.

Наконец Сытый, больше других не любивший Нечаева, заявил:

То, что ты нам о Лютом сказал, — хорошо. Ты, Кактус, в натуре, правильно сделал. Мы‑то и раньше видели: слишком уж умным он хочет быть, слишком уж борзо ведет себя, слишком высоко залетел. Как говорится, чем выше взлетишь, тем больней падать. А теперь, после твоих слов, будем думать всерьез.

Пацаны, только все это между нами, — просительно улыбнулся Фалалеев, — чтобы за пределы этой комнаты не вышло.

Понятно, понятно, — закивали пацаны, — мы‑то не враги ни себе, ни тебе.

Как бы то ни было, но слова Фалалеева заронили первые семена сомнения в «правильности» теперешнего лидера, и Кактус ни секунды не сомневался: со временем семена эти дадут долгожданные всходы.

А теперь надо было терпеть, надо было дождаться, пока Максим не проколется на какой‑нибудь мелочи или пока не нарисуется пропавший Петруха со своим компроматом. Фалалеев все еще самоуспокаивался мыслью, что бывший комитетчик выехал в провинцию по делам.

Впрочем, вскоре Кактус на какое‑то время позабыл даже о пропавшем Вадиме Андреевиче — в середине октября произошло событие, неожиданно давшее Фалалееву дополнительный козырь в скрытом противостоянии с Лютым.

Как‑то утром Шмаль разбудил Кактуса ранним телефонным звонком.

Ну, чо тебе еще… — Первую половину ночи Фалалеев пил коньяк, а вторую — трахал молоденькую манекенщицу, очередную «Мисс Европу», и потому был невыспавшимся и весьма агрессивным.

Тут к нам один американский барыга своего человека прислал.

Что за барыга? — Кактус переложил мобильный в другую руку.

Бизнесмен, банкир или что‑то вроде того, — сообщил Шмаль.

Вася взглянул на обнаженную девицу, лежавшую рядом, — теперь, без косметической штукатурки, с помятым лицом и маленькими заспанными глазками, она казалась столь же гадкой, сколь вчера — желанной. Затем лениво пошарил рукой внизу — рядом с кроватью стояла загодя приготовленная бутылка пива и валялась пачка сигарет.

Ну и что он хочет, этот барыга, — поинтересовался Фалалеев, сковырнув пробку передним зубом и сплюнув ее на мускулистую задницу манекенщицы, — крышу ему от американских гангстеров поставить? Или ему Клинтон капусту задолжал, так что, долг надо выбить?

Хочет с тобой встретиться. Кстати, он русский… Мистер Морозофф.

Я по таким мелочам с бизнеснюгами не встречаюсь, даже со штатскими. — Не в силах бороться с жаждой, Кактус приложился к бутылке, острый кадык его быстро–быстро заходил под волосатым подбородком, и из уголков рта потекла густая пена. — Делать мне больше нечего! Для этого бригадные есть.

Да обожди ты, не клади трубку, я еще не все сказал. Барыга этот очень богатый, бабок просто немерено, — продолжал Шмаль. — И он хочет с твоей помощью разместить эти деньги у нас, в России. Типа как вложить в дело. Этот Морозофф теперь в Ялте, в Москву почему‑то приехать не может.

Что, правда такой богатый? — Допив пиво, Кактус бросил пустую бутылку в угол и утер рот углом простыни.

Миллиардер — ни больше ни меньше. Вроде какого‑нибудь Рокфеллера или Березовского, только покруче. Мы уже пробивали его — пургу не гонит. Да и незачем вроде. Короче, просыпайся, приводи себя в порядок и езжай в наш главный офис. Там тебя его человек дожидается. То ли Стив, то ли Стерв. Не помню. Слышь, Васек, эти же американцы такие лохи! А если нам с тобой Морозоффа этого развести, как кролика ушастого?

То, что мистер Морозофф далеко не ушастый кролик и что развести его не удастся, Фалалеев понял уже спустя десять минут после встречи с его заместителем. Порученец бизнесмена, назвавшийся Стивом, беседовал, храня на лице хитрую полуулыбку, но взгляд его — собранный, точный и немного хищный — говорил сам за себя. С ним был переводчик, который отлично знал все нюансы русского языка, и трудностей не возникало.

Этого парня давно завербовал сам Рассказов, подобрав его на Брайтон–Бич, где тот влачил жалкое существование. Звали юношу Александром Беленьким. В свое время он закончил МГУ и отлично знал не только английский, но и французский. Устроившись в «Интурист» переводчиком, он рано вкусил прелести западной жизни, увлекся тряпками, фарцовкой и однажды, взяв в долг довольно крупную сумму денег, чтобы пустить с выгодой в оборот, не справился и все проиграл.

Дело грозило закончиться плачевно для новоявленного бизнесмена, и он, обведя вокруг пальца кредитора, быстренько подыскал себе великовозрастную еврейку, заморочил ей голову, женился на ней и уговорил уехать в Израиль. До Израиля он, естественно, не доехал, безжалостно бросил «возлюбленную» и начал скитаться по странам в поисках лучшей жизни, пока не очутился в Нью–Йорке, на Брайтон–Бич, где судьба и свела его с Рассказовым. Тот не только пригрел Александра, но и заставил поучаствовать в некоторых опасных делах, чтобы повязать парня. Хотя, как он понял позднее, это оказалось лишним: Беленький и без того был столь предан новому хозяину, что любому глотку за него перегрыз бы.

Когда Рассказов пригласил его в эту поездку, чтобы в случае необходимости прикрываться незнанием русского языка, как говорится, на всякий пожарный, Беленький с огромной радостью и благодарностью отправился с ним. Прямой работы переводчика оказалось немного, и он исполнял в основном мелкие поручения, а иногда и просто был подсобником, таская за Хозяином вещи. Но он не роптал и даже гордился своими обязанностями. Неудивительно, что когда Рассказов отправил Красавчика–Стива на встречу с бандитами, то роль переводчика была поручена Беленькому, и он весьма профессионально, прямотаки виртуозно справлялся с ней.

Да, мистер Морозофф действительно очень богат, — продолжал меж тем Красавчик–Стив. — Да, у него есть желание вложить в российскую экономику большую часть своих сбережений. Но вовсе не потому, что мистер Морозофф такой сумасброд, — он собирается вкладывать деньги не из‑за глупой сентиментальности, не из‑за большой любви к бывшей родине. — Впервые Беленький позволил себе ехидно улыбнуться, передавая мысль Хозяина. — В России теперь большая приватизация и, как следствие, большой бардак. Вот американский бизнесмен и желает погреть на этом руки.

А почему ваш Морозофф решил обратиться именно ко мне? — терпеливо выслушав переводчика, спросил Кактус.

Стив предвидел этот вопрос еще до начала разговора и тут же пояснил:

Мистер Морозофф слышал о вас, как о выдающемся бизнесмене. Кроме того, мистер Фалалеев, ваше влияние в российских мафиозных кругах давно уже ни для кого не секрет. А ведь тут, в Москве, для успешного бизнеса главное — заручиться поддержкой мафии, — не моргнув глазом, продолжил Стив. — Таковы суровые реалии. У нас, в Америке, была схожая ситуация: вы наверняка знаете, что Лас–Вегас построен на деньги мафии. Что наши выдающиеся гангстеры, мистер Диллинджер и мистер Аль–Капоне, крупно финансировали национальный спорт.

Да? — удивленно поднял брови Фалалеев, который, естественно, не слышал ни о Лас–Вегасе, ни тем более о знаменитых американских коллегах.

По–моему, этот олух понятия не имеет ни о ваших мафиози, ни о Лас–Вегасе, — сказал Беленький по–английски Красавчику–Стиву.

Да и Бог с ним, — отмахнулся тот. — Скажи ему, что в конечном счете все это пошло лишь на пользу обществу. — Говоривший был деловит и энергичен, и перебить его не представлялось возможным. — Бизнес не может существовать без мафии, так же, как мафия без бизнеса. Это‑то он поймет, — вскользь заметил он переводчику. — Скажи, что именно по этой причине Морозофф и решил предложить ему взаимовыгодное сотрудничество.

А что я должен делать? — Вчерашний алкоголь все еще бурлил в крови Кактуса, и соображал он с трудом.

Встретиться с мистером Морозоффым, — чуть надменно улыбнулся американец. — Встретиться и поговорить. Только и всего. И поверьте мне, вы об этом не пожалеете!

Ну, так пусть и приезжает в Москву.

К сожалению, мистер Морозофф не может появиться в вашей столице, — перебил Стив.

Это почему?

Появись мистер Морозофф в Москве, пойдут сплетни, кривотолки, поднимется нездоровая шумиха вокруг его имени. А мой шеф этого не любит.

Понятно, — промямлил Кактус, хотя явно ничего не понял. — Так что — мне к нему ехать?

Мистер Морозофф был бы счастлив встретиться с вами в Ялте, — радушно улыбнулся Красавчик–Стив.

Я подумаю, — поразмыслив, произнес Фалалеев, — подумаю и перезвоню вам. Мне надо несколько дней.

Кактус перезвонил Стиву вечером того же дня — ответ прозвучал утвердительно.

Мы и не ждали иного, — ответил посланец «американского инвестора». — Тем более что встреча не займет много времени. К тому же обычный разговор вас ни к чему не обязывает. Не так ли, мистер Фалалеев?

Фалалеев отправился в Крым с Артемьевым и тремя самыми преданными бойцами. Цель поездки не афишировалась, как бы то ни было, Лютый ни в коем случае не должен был знать о ялтинском вояже. Фалалеев понимал: если предложения заокеанского типа окажутся стоящими, чаша весов в противостоянии за лидерство может заметно качнуться в его, Кактуса, сторону.

Ялта встретила москвичей проливным дождем.

Ливень пузырил лужи, загоняя редких прохожих под зонтики уличных кафе и в магазины. Небо — фиолетовое, сумрачное, хмурое — оттеняло густую синеву моря и белоснежные шапки гор Большой Ялты.

Дождь — это хорошо, — улыбнулся Шмаль, выходя из машины. — Говорят, если что‑то начинаешь в дождь — обязательно получится. Типа примета такая.

Еще в самолете Кактус пытался представить себе мистера Морозоффа — лицо, манеру разговора, характерные движения. Воображение рисовало ему эдакого банкира с Уолл–стрит, прожженного делягу, персонажа советских карикатур.

Но это умозрительное впечатление оказалось обманчивым: мистер Морозофф выглядел не так круто, как представлял себе Кактус. Улыбчивый, доброжелательный, доступный, американец к тому же отлично говорил по–русски и, судя по всему, был не дурак выпить, чем явно расположил к себе Кактуса.

Встреча происходила в гостинице «Ореанда», где богатенький янки снимал роскошные апартаменты. Морозофф принял гостей, сидя спиной к окну, так, чтобы лицо его не было освещено. Рядом неподвижными истуканами застыли порученец Стив и безликий переводчик Беленький, которому предстояло переводить только Стива, если тот вдруг вздумает вступить в разговор, и еще переводить с русского самому Стиву, чтобы ввести его в курс дела. Московские бандиты уселись напротив, и беседа началась.

Американец оглядел Кактуса с ног до головы. Тому показалось, что он произвел приятное впечатление, но по каким‑то причинам мистер Морозофф не подтвердил этого ни словами, ни жестом.

Будущий «инвестор» повел издалека. Сперва объяснил, чем он занимается, походя продемонстрировав соответствующие документы, подтверждающие его правомочность. Затем изящно перешел к российской приватизации, присовокупив, что в России по–прежнему нет настоящего хозяина. Посетовав на неразбериху с законами, мистер Морозофф тем не менее весьма похвально отозвался о русской мафии: мол, лучше иметь дело с мафиозными законами, чем вообще не иметь законов.

— А ведь этот буржуй, в натуре, прав, — наклонившись к уху Кактуса, прошептал Шмаль; несомненно, логические построения американского бизнесмена пришлись Артемьеву по вкусу.

Тихо, — цыкнул Фалалеев и, резиново улыбнувшись, взглянул на говорившего.

Тот продолжал:

Я действительно платежеспособен. Я действительно хочу инвестировать деньги в экономику. И не только России, но и других стран Содружества. Той же Украины, к примеру. Но сделать это я могу лишь с вашей помощью. Не удивляйтесь — о сабуровской группировке известно даже у нас, в Соединенных Штатах. Кроме того, вам наверняка знакомо юридическое понятие «неуправляемый инвестор»? И меня, не гражданина России, безусловно, сочтут таковым.

Кактус закусил губу и неожиданно ошутил, как между лопатками стекает холодная капля пота, — явный признак волнения.

Предложение американца таило в себе несомненные выгоды. Этот заморский лох сам предлагает ему деньги: мол., на тебе, дорогой мистер Фалалеев, давай подумаем, куда их вложить, а прибыль разделим пополам.

И какую же сумму вы собираетесь вложить? — переведя дыхание, поинтересовался Кактус.

Сперва следовало бы определиться с объектами, — последовал мило–уклончивый ответ.

Например?

Меня интересуют стратегические направления экономики. То, без чего каждодневная жизнь будет парализована. Энергоносители, транспорт, связь… Тот, кто контролирует эти отрасли, в конечном счете поставит под контроль всю жизнь государства. — Несомненно, мистер Морозофф не страдал мелочностью замыслов.

А как вы все это себе представляете? — не понял Кактус.

Вас интересует механизм? Это совсем несложно, — улыбнулся американец, но улыбка получилась слегка надменной, снисходительной. — Все очень просто: мы организуем совместную корпорацию, множество дочерних фирм и потихоньку начнем скупать акции предприятий, которые нас заинтересуют. Моя задача — вложить деньги. Задача сабуровских — проконтролировать эффективность и безопасность этих вложений. Вполне возможно, что вам придется действовать иногда неформальными способами. Мне все равно. Я не слишком щепетилен. Понимаете мою мысль?

«Механизм», описанный американцем, был для Фалалеева высшей математикой, однако чтобы будущий инвестор не уличил его в некомпетентности, Кактус, придав лицу выражение значительности, ответил неопределенно, но не без важности:

Мы подумаем. Я переговорю с нашими экономистами и юристами, и тогда обсудим это более детально.

Вот и отлично! — Поднявшись со своего места, мистер Морозофф подошел к бару и, открыв его, произнес: — Будем считать, что декларация о совместных намерениях подписана. Есть повод выпить.

Фалалеев оживился: это предложение, в отличие от предыдущего, чисто делового, не требовало больших умственных усилий.

Ну, давайте.

Переводчик Беленький с ловкостью профессионального официанта сервировал столик, и спустя несколько минут «американский инвестор» и русский бандит сидели друг против друга, вежливо улыбаясь.

Мы будем истинными хозяевами России! — поднимая рюмку, хищно улыбнулся мистер Морозофф. — Так выпьем же за это!

Делегация сабуровских пробыла в «Ореанде» недолго — часа полтора. Первый этап переговоров — знакомство и дипломатический протокол — прошел успешно: Аркадий Сергеевич, отлично разбиравшийся в людях и ситуациях, видел, что произвел на господ бандитов самое что ни на есть благоприятное впечатление и что они наверняка клюнут на его предложение, если уже не клюнули.

Ну, как тебе российская мафия, — с кривой ухмылкой спросил Рассказов Красавчика–Стива, когда сабуровские покинули «Ореанду», — небось, прежде никогда не встречался с русскими бандитами?

Тот лишь передернул плечами, взглянув на переводчика, потом на Хозяина.

Бандиты везде одинаковы. Жадные, наглые, лживые. Не вижу большой разницы между японской «якудзой», китайской «триадой», силицийской «коморрой» и американскими гангстерами.

Все правильно, — улыбнулся Аркадий Сергеевич, подливая себе и порученцу водки, — жадные и наглые. Только русские бандиты к тому же еще и не слишком умные. Просто им все чересчур легко дается. Впрочем, чему удивляться: эпоха первоначального накопления капитала.

Действительно, мистер Фалалеев производит впечатление очень недалекого человека, — пригубив водки, согласился Стив.

Несомненно. — Выпив спиртное залпом, Рассказов закурил сигарету. — Я того же мнения.

А вы не боитесь, что они решат вас… м- м–м… Как это по–русски?..

Кинуть, — невозмутимо подсказал Беленький.

Точно, кинуть, — согласился Красавчик–Стив.

Ответ Рассказова был категоричен:

Нет.

Почему?

Потому что они не слишком умные, — развеселился бывший генерал КГБ. — Но, заметь, Стив, и не слишком глупые в то же время. Они не решатся кинуть меня, как ты изящно выразился, до тех пор, пока я не вложу в инвестиции все свои деньги. До этого момента они будут делать все, что я им скажу, будут сдувать с меня пылинки. Именно из‑за своей жадности. А потом, когда я стану одним из хозяев России, наверняка сумею нанести первый удар и избавиться от этих уголовников, переориентировав на себя большую часть группировки. Правда… — Глубоко затянувшись, Рассказов откинулся в кресле и неожиданно замолчал.

Что, шеф?

Боюсь, с сабуровскими не все так просто. Я уже высказывал свои подозрения относительно этого мафиозного сообщества.

Имеете в виду, что… — начал было Стив, но Аркадий Сергеевич не дал ему договорить:

Да, именно то, что ты думаешь. Кроме того, есть еще и номинальный лидер сабуровских — некто Лютый, он же — Максим Александрович Нечаев. Загадочная фигура. О нем мне вообще ничего не известно. И выяснить негде — не у Кактуса же спрашивать!

Мне можно высказаться? — спросил молчавший до сих пор Александр Беленький.

Ну–ну, — с интересом взглянул на него Рассказов.

А почему бы вам не встретиться с этим Лютым лоб в лоб? Вы с вашим умом и опытом сумели бы вмиг расколоть этого парня, — не без лести заметил Беленький.

Мысль интересная, но дело в том, что в любой момент я могу оказаться в российской тюрьме, куда меня давно мечтают упечь бывшие коллеги.

Это существенно меняет ситуацию, извините, — заметил Беленький.

Ладно, не вешайте нос, господа, мы только начинаем. Пока все идет по плану. Пока…

Шеф, а не устроить ли нам небольшой отдых? — заметив на лице Рассказова скучающее выражение, неожиданно предложил Красавчик–Стив.

То есть? — немного оживился тот.

Я ведь еще в первый день рассказывал, какие тут девушки! — произнес порученец тоном заговорщика. — Молоденькие, свеженькие, незатасканные… Просто уму непостижимо: всего десять долларов! Да, можно еще к столу пригласить. Здесь это называется «накрыть поляну». Варварское выражение.

У тебя есть кто‑нибудь на примете? — с интересом спросил Аркадий Сергеевич, и глаза его маслено заблестели.

Ну, тут, в Ялте, этого добра хватает. Сейчас выйдем с Александром на набережную и минут через пять — десять вернемся. — Стив уже поднимался из‑за стола. — Мы — мигом! Сколько пригласить?

Думаю, четверых хватит, — ухмыльнулся Рассказов.

Девушки были найдены быстро. Стайка голодных малолеток, учащихся ПТУ, в ожидании богатых мужчин кучковалась на набережной, неподалеку от входа в «Ореанду».

Предложение Стива за десять баксов трахаться всю ночь без трусов привело юных пэтэушниц в неописуемый восторг, и вскоре четыре самые сексуальные малолетки, провожаемые завистливыми взглядами неудачниц–подруг, исчезли за тяжелой дверью гостиницы.

Ни верный помощник Аркадия Сергеевича, ни его переводчик, а тем более пэтэушницы не обратили никакого внимания на невысокого светловолосого человека, скучавшего на лавочке неподалеку от входных дверей.

Море, подкрашенное неярким лунным сиянием, слегка поблескивало у самого берега, и в тишине слышались его ленивые всплески. Невидимый маяк на пирсе иногда вспыхивал красным светом, на горизонте слабо мерцали огоньки рыболовецких судов, и ветер едва слышно шумел в верхушках пальм и пиний. Все это умиротворяло, но на душе у Савелия Говоркова было неспокойно.

Вот уже четвертый вечер он проводил на скамейке между кинематографической бригантиной, переделанной под кафе, и полукруглым зданием «Ореанды». Рука Говоркова сжимала черную коробочку с толстым отростком антенны — это было устройство для приема информации с установленных в номере «жучков». Со стороны могло показаться, что на набережной скучает типичный курортник — делать нечего, развлечений никаких, вот и решил подышать перед сном свежим воздухом, слушая «Маяк» или местную программу «Ялта, не спать!». И впрямь, сидевший на скамейке то и дело крутил колесико настройки, прикладывая ухо к приемнику, но антенна была направлена в сторону гостиницы.

Первые три дня Савелию не везло. Черный «членовоз» не появлялся у подъезда «Ореанды», и эфир, естественно, оставался чистым. Но сегодня неповоротливый антикварный «Зил» стоял у гостиницы с трех часов дня, и это, разумеется, обнадеживало. В шесть вечера к отелю подкатили две навороченные тачки, из которых вылезло пятеро молодых мужчин. Вальяжная походка, золотые цепи на бычьих шеях, хозяйские жесты не оставляли сомнения относительно их занятий.

Интуиция, которая никогда не подводила Бешеного, подсказывала: эти бандиты наверняка прибыли в «Ореанду» к Аркадию Сергеевичу, и Савелий, настроившись на установленные в апартаментах «жучки», приготовился.

Ждать пришлось недолго.

Сперва из мембраны послышался характерный звук открываемой двери, затем шорох передвигаемых стульев и голоса.

Говорков, подключив к приемнику портативный диктофончик, весь обратился в слух. И вскоре отчетливо услышал знакомый голос Рассказова. Аркадий Сергеевич, он же — американский мультимиллионер русского происхождения мистер Морозофф, с легким смешком повествовал бандитам о своих взглядах на российскую приватизацию.

«Я действительно платеже способен., Я действительно хочу инвестировать деньги в экономику. И не только России, но и других стран Содружества. Той же Украины, к примеру. Но сделать это я могу лишь с вашей помощью. Не удивляйтесь — о сабуровской группировке известно даже у нас, в Соединенных Штатах».

Слышимость была идеальной — Савелию казалось, беседа происходит в шаге от него. Говорков, внимательно прочитавший переданную Богомоловым инструкцию, знал: обнаружить «жучки» сканерами, а тем более прослушать их с параллельного приемника практически невозможно. Стало быть, волноваться не стоит — ничто не могло помешать выяснить истинные цели «мистера Морозоффа».

Аркадий Сергеевич продолжал:

«Меня интересуют стратегические направления экономики. То, без чего каждодневная жизнь будет парализована. Энергоносители, транспорт, связь… Тот, кто контролирует эти отрасли, в конечном счете поставит под контроль жизнь государства».

«А как вы себе все это представляете?» — наложилось на баритон Рассказова.

«Вас интересует механизм? Это совсем несложно. Все очень просто: мы организуем совместную корпорацию, множество дочерних фирм и потихоньку начнем скупать акции предприятий, которые нас заинтересуют. Моя задача — вложить деньги. Задача сабуровских — проконтролировать эффективность и безопасность этих вложений. Вполне возможно, что вам придется действовать иногда неформальными способами. Мне все равно. Я не слишком щепетилен. Понимаете мою мысль?»

Да, теперь все становилось на свои места: и причина появления Рассказова в Крыму, и его сперва непонятный интерес к бандитам, и многое–многое другое.

Несомненно, руками сабуровских Аркадий Сергеевич решил скупить едва ли не половину страны. И этот отпетый негодяй нацелился на то, «без чего каждодневная жизнь будет парализована». Для достижения цели у Рассказова есть все: ум, воля, энергия, огромные средства, а теперь, судя по всему, и поддержка самой серьезной в постсоветском пространстве мафиозной структуры.

Это предположение Говоркова подтвердили слова «инвестора», которые донеслись из мембраны:

«Мы будем истинными хозяевами России».

Бешеный связался с Константином Ивановичем Богомоловым в тот же вечер. Коротко передав суть переговоров между «мистером Морозоффым» и сабуровскими, Савелий добавил, что все удалось записать на диктофон.

Какие будут указания? — спросил он, завершив отчет.

Завтра же вылетай в Москву. — Константин Иванович был серьезен, как никогда.

Но ведь я… не один, — осторожно напомнил Говорков. — С Вероникой.

Знаю, знаю, — в некотором замешательстве произнес Богомолов. — Но, как я понял, положение критическое. Извини, я не владею ялтинской ситуацией. Может быть, сам что‑нибудь предложишь?

Тут Говоркова осенило: почему бы не оставить Веронику на попечение Мачюлиса? Врожденная порядочность Витаса не вызывала ни малейших сомнений — Савелий умел разбираться в людях.

Разговор с Вероникой оказался на редкость тяжелым. Савелий, кусая от волнения губы, напирал на то, что в Москве у него неотложные дела, что он скоро вернется и что не произойдет ничего страшного, если возлюбленная проведет несколько дней без него.

Я не хочу тебя никуда отпуска–ать, — горько плача, твердила девушка, и слезы быстро–быстро бежали по ее щекам.

Надо, Никуленька, — убеждал Говорков, — понимаешь — надо. Этого требуют принципы, долг, совесть. Считай, что я получил приказ.

Я все понимаю–ю, — рыдала Вероника, — но все равно не хочу, чтобы ты меня покидал… Мы так долго этого ждали.

Неожиданно и очень кстати явился Витас. То ли Мачюлис действительно обладал даром убеждения, то ли его неторопливая, обстоятельная манера разговора успокаивала, но Вероника, всхлипнув несколько раз, перестала плакать.

Я буду ждать тебя, Савушка, — проговорила она вполголоса, нежно проведя ладонью по его лицу, — береги себя.

Я вернусь так быстро, как смогу, поверь, милая. — Савелий был искренен, но не всегда наши желания совпадают с нашими возможностями…

16

Лютый против всех, все против Лютого

Странная жизнь началась у Лютого — странная и по–своему страшная.

Ситуация в сабуровской криминальной империи медленно, но необратимо выходила из‑под контроля.

Еще в начале октября несколько не в меру борзых бригадиров со своими пацанами решили отколоться и действовать самостоятельно. Благо сабуровские почти безраздельно властвовали в столице, и единственную опасность для них представляли руоповцы. Попытка дробления была пресечена на корню — Нечаев послал к ренегатам «чистильщиков» (нечто вроде внутри- мафиозной службы безопасности; с недавних пор «чистильщики» появились едва ли не во всех московских организованных преступных группировках).

Не в меру борзым популярно объяснили, чем чревато отступничество. В результате в городских моргах появилось с десяток неопознанных, изувеченных до неузнаваемости трупов, но после этого Максим почувствовал на себе косые взгляды авторитетов среднего звена. В этих взглядах прочитывалось: мол, а если мы завтра захотим уйти — тоже завалить прикажешь?

Это были первые симптомы разброда и шатания, и Нечаев понял: искусственно созданный «король крыс» разросся и обнаглел настолько, что контролировать его с каждым днем становится все трудней.

Тяжело складывались отношения и с авторитетами среднего звена, недавними пэтэушниками, завсегдатаями «качалок» и стрелковых тиров. Быстрые и легкие деньги кружили голову этим недалеким парням, привыкшим жить одним днем. То, что первое время сабуровские сознательно выводились из‑под ударов, сыграло с ними злую шутку: многие посчитали, что для безбедной и сытой жизни достаточно старых дивидендов и нечего суетиться. Дисциплина стремительно падала, и Нечаеву пришлось принять крутые и потому мало популярные меры.

Однажды в каком‑то совместном застолье Сытый, один из самых авторитетных бригадиров, заявил: мы‑де все люди взрослые, а многие еще — и сидевшие, так что прыть свою маленько попридержи.

Что‑то еще? — слегка побледнев, спросил Лютый и так глянул на Сытого, что тот отвел глаза.

Да нет, просто многие пацаны тобой недовольны, — выдавил он из себя, хорошо понимая, что Нечаев так от него не отстанет.

И чем же они недовольны? — недобро усмехнулся Максим. — Тем, что еще год назад одни на балдоху через решки смотрели, другие на «химии» вкалывали, третьи после черепномозговой травмы рады были хоть ночными сторожами на ринге работать, а четвертые после дембеля по дворам слонялись, не зная, куда себя приткнуть? Вспомни, чем ты сам занимался? В Чечне год служил, потом за мародерство сел, вышел… Да для тебя сраные сто долларов были тогда целым состоянием! А сейчас на навороченном джипе разъезжаешь, на Канарах пузо нежишь да блядей манекенщиц каждую неделю, как перчатки, меняешь!

Сытый промолчал — веских контраргументов не находилось.

А Нечаев продолжал, но уже более миролюбиво:

Да, все у нас ништяк. Конкурентов почти не осталось, менты куплены. Теперь главное — сохранить организацию, а не разбегаться по своим микрагам. Удар кулаком всегда сильней, чем пятерней. А дисциплина должна быть железной. Так пацанам и передай.

Максим видел: эти слова не произвели на Сытого должного впечатления. Было очевидно: Лютому как лидеру перестают доверять, и недоверие это с каждым днем, с каждым часом растет.

Спустя несколько дней все тот же Сытый, обнаглев до беспредела, вспомнил о неудавшемся покушении и без обиняков спросил Лютого:

Правда, что ты тогда собровцев купил?

Тебя это Кактус попросил выяснить? — зло прищурился Максим, понимая, что то покушение и есть главный козырь Фалалеева.

Да нет, просто он нам рассказал, как оно на самом‑то деле было. Вот мы и хотим все узнать. Или права не имеем?

Ты — не имеешь, — холодно и немного высокомерно перебил Нечаев. — А если Кактусу так уж интересно, почему он теперь не на Хованском кладбище, в домике три в длину два в глубину, пусть сделает одолжение, сам меня спросит. Кстати, где он сейчас?

Куда‑то на Украину укатил, — уклончиво ответствовал авторитет. — Это не он подо мной, а я под ним хожу. Так что Вася мне не докладывает.

— А мне почему не сказал? — нахмурился Лютый. — Кто под кем ходит: я под Кактусом или Кактус подо мной?

Сытый промолчал, но взгляд его — наглый, жестокий и трусливый одновременно — был красноречивей всяких слов: мол, не счел нужным, вот и не сказал.

Максим понял: от Фалалеева следует избавляться, и чем быстрее, тем лучше. Впрочем, теперь у него не было для этого ни времени, ни возможностей: раскол в организации был далеко не единственной неприятностью Лютого.

Беспредел, столь характерный для сабуровской группировки, давно стал притчей во языцех, и не только в столице. И в том, что московский РУОП активизировал свои действия против бандитов, не было ничего удивительного. Еще в начале осени Региональное управление по борьбе с организованной преступностью провело несколько относительно успешных операций против самого сильного в Москве мафиозного сообщества. В результате пятеро «быков» было убито, более десятка оказались в «двадцатке», московской городской больнице номер 20, где последний этаж предназначался для раненых бандитов. Некоторые авторитеты звена ниже среднего попали в печально известный изолятор временного содержания «Петры», что на Петровке, 38.

Телевидение и газеты преподнесли это как огромную победу правоохранительных органов над мрачными силами организованной преступности.

Кто‑кто, а Максим знал: до победы еще очень далеко. Знал он и другое: в головном офисе РУОПа, что на Шаболовке, уже организован штаб по поимке лидеров сабуровских — Кактуса, Шмаля, Сытого, Соловья, Виста и, естественно, его — Лютого.

Ситуация становилась критической: с одной стороны, оставаясь лидером, Нечаев практически не имел реальной власти, выступая в роли английской королевы, — он был как бы символом, эмблемой группировки; царствовал, но не правил. С другой — руоповцы нисколько не сомневались, что он, Лютый, и есть самый мозг сабуровской ОПГ. И в том, что вскоре Максим ощутил на себе пристальное внимание, а иначе говоря, слежку, не было ничего удивительного.

Однако он толком не знал, кто его «пасет»: РУОП, конкуренты из бригады очаковского Силантия (поклявшегося расправиться с Максимом) или соглядатаи Кактуса.

Все это вынуждало Нечаева тщательно «шифроваться». Максим никогда не ночевал в одном месте дважды, вовсю пользовался театральным гримом и поддельными документами (полученными, естественно, от Прокурора), ежедневно менял машины, а его мобильный телефон, оборудованный прибором изменения голоса, сканером, антисканером и антипеленгационным устройством, весил несколько килограммов и едва умещался в автомобильном бардачке.

И конечно, Прокурор оставался единственным человеком, на кого мог рассчитывать Нечаев.

Что мне делать? — поинтересовался Лютый на очередной плановой встрече.

Прокурор долго молчал, морщил лоб. и золотая оправа очков блестела тускло и зловеще.

Есть два варианта, — наконец произнес он. — По первому, мы выводим вас из операции. Я не имею права рисковать вашей жизнью. Устроим псевдоавтомобильную катастрофу, вам сделают небольшую пластическую операцию, оформим документы на другое имя и отправим на годик куда‑нибудь за границу.

А по второму? — В голосе Максима прозвучало явное напряжение, и Прокурор не сдержал тяжелого вздоха.

По второму, вы остаетесь в стане сабуровских и принимаете самостоятельное решение. Максим Александрович, — сочувственно продолжал Прокурор, — я вас не неволю. Вы и так сделали слишком много, и я просто не имею морального права настаивать на вашем дальнейшем участии в операции. Решайте сами…

Я остаюсь, — немного помолчав, ответил Лютый.

Вы хорошо подумали?

Лучше некуда. Я слишком привык к собственному имени и собственной внешности, чтобы их менять. Да и из России мне уезжать не хочется. Но главное — я хочу довести начатое дело до конца.

Что ж, воля ваша, — с искренним уважением продолжил Прокурор, — но сделать для вас я смогу немного… Кстати, когда вы передадите мне документы на сабуровских, как обещали?

В следующий раз, — прищурившись, ответил Максим. — Уже совсем недолго осталось.

Последняя фраза Лютого прозвучала донельзя двусмысленно, и высокий кремлевский чиновник, уловивший подтекст, не мог удержаться, чтобы не пожать Нечаеву руку.

Спасибо вам, Максим Александрович, — произнес он, — спасибо.

А в это время Богомолов прослушивал полученную от Савелия Говоркова запись.

Вот и отлично. Будем считать, что декларация о совместных намерениях подписана. Есть повод выпить.

Ну, давайте.

Мы будем истинными хозяевами России! Так выпьем же за это!

Щелчок кнопки — Константин Иванович Богомолов, достав микрокассету из диктофончика, задумчиво повертел ее в руках.

М–да, интересно… — произнес он после непродолжительной паузы и поднял глаза на Савелия. — Так вот где этот подонок вынырнул. Да, хитер, хитер: при помощи бандитов собирается скупить едва ли не пол–России, а затем, по всей вероятности, пробросить и их. Что ты об этом думаешь?

Вот уже полчаса Савелий Говорков сидел в лубянском кабинете Константина Ивановича. Рассказ Бешеного о ялтинских событиях был кратким и точным: поведав начальнику о новом облике Рассказова и его крымской жизни, Говорков положил на стол микрокассету с записью беседы в «Ореанде». Знакомство с ней повергло Богомолова в раздумье.

Получалось, что «мистер Морозофф» действует вроде бы легально. По крайней мере, в желании инвестировать средства в российскую экономику нет ничего противозаконного; наоборот, в условиях хронически дырявого бюджета такой шаг следует лишь приветствовать.

Но ведь свои истинные цели «американский инвестор» не декларировал!

Так что ты об этом думаешь? — повторил Константин Иванович.

Если ему действительно удастся скупить акции стратегически важных объектов, для России это будет полным крахом, — резюмировал Бешеный. — Ведь в таком случае Рассказов, посути, мгновенно превратится в теневого правителя государства.

Вот–вот, и я о том же. Что мы можем сделать? — Откинувшись на стуле, хозяин кабинета вопросительно взглянул на Говоркова.

Савелий вздохнул.

Действовать придется вопреки закону. Законных рычагов воздействия на «американского господина Морозоффа» мы не имеем.

Это понятно, — поморщился Богомолов. — Но как? Каков механизм?

Ликвидировать… — начал было Савелий, но Константин Иванович его перебил:

Или…

Или ликвидировать мафиози, с чьей помощью он намерен скупить акции стратегических предприятий и стать хозяином России.

Генерал Богомолов нажал на кнопку селектора и бросил отрывисто:

Документы готовы?

Готовы, товарищ генерал, — послышалось из динамика.

Принесите, пожалуйста.

Пружинисто поднявшись из‑за стола, Богомолов подошел к окну и, повозившись со шпингалетом, распахнул форточку. Вместе с потоком свежего воздуха в прокуренный кабинет влетели звуки автомобильных клаксонов, шум моторов и привычное многоголосие толпы прохожих, торопливо снующих по тротуарам Лубянки.

Засунув руки в карманы брюк, генерал со скучающим видом глазел на будничную суету, когда раздался почтительный стук в дверь.

Прошу!

Дверь приоткрылась, и в проеме появился вечный его помощник полковник Рокотов.

Вот, Константин Иванович. — На стол легла картонная папочка с веревочными тесемками.

Спасибо, дорогой Михаил Никифорович… Савелий, — обернулся Богомолов к гостю, — взгляни.

В картонной папочке помещалось досье. Все как положено: гриф «особо секретно» с соответствующим количеством начальных нулей, пометка «только для чтения», испещренные принтером бумажные листки, несколько цветных снимков.

Со всех фотографий смотрело одно и то же лицо: благородный высокий лоб, тяжелый взгляд немного прищуренных серых глаз, окруженных сеткой почти невидимых паутинных морщинок, тонкие поджатые губы…

НЕЧАЕВ М. А. (прозвище — ЛЮТЫЙ) — значилось на первой странице.

Богомолов встал позади Савелия, тот вчитывался в досье, не отрываясь.

Неужели тут, на Лубянке, служил? — не оборачиваясь, уточнил Бешеный.

И не только. К сожалению, в его биографии очень много «белых пятен». Последнее, что известно о его добандитской жизни, — служба наемником в Грузии во времена гражданской войны. Вроде бы охранял самого Звиада Гамсахурдиа. Но это было пять лет назад. По непроверенным данным, вроде бы сидел по 77–й, за бандитизм. То ли помилован, то ли амнистирован. Наверняка имеет очень влиятельных заступников, — поджал губы говоривший.

Константин Иванович хотел было развить эту тему, но почему‑то раздумал.

В Ялте с Рассказовым встречался какой‑то Вася, — напомнил Савелий.

Да, некий Фалалеев, уголовная кличка Кактус, — кивнул Богомолов в сторону микрокассеты, усаживаясь на прежнее место. — С ним еще был Николай Артемьев, по кличке Шмаль. Вряд ли они действовали самостоятельно, по собственной инициативе.

Думаете, выполняли распоряжение этого Лютого? — нахмурился Савелий.

По всей вероятности, да. Этот самый Нечаев — опытный, умный и хитрый подонок. Если его убрать, сабуровская организованная преступная группировка рассыплется как карточный домик, и не составит большого труда ликвидировать ее по частям.

А как же сам Кактус? Да и Рассказов, в конце концов? — недоумевал Говорков.

Ликвидируем сабуровских, Рассказов останется без посредника, с чьей помощью намерен скупить едва ли не пол–России. Понимаешь мою мысль, Савелий?

Говорков откашлялся:

Да. И это предстоит сделать мне?

И притом в самое ближайшее время. А теперь — слушай и запоминай…

17

Чужой среди чужих

На последней плановой встрече с Прокурором Нечаев не зря отказался выйти из игры. И вовсе не потому, что причислял себя к пламенным борцам с организованной преступностью. Человек собранный, целеустремленный, а главное — принципиальный, он привык доводить дело до логического конца.

Роль создателя «короля крыс» была сыграна лишь наполовину, и теперь, в последнем кульминационном акте, предстояло выложиться целиком: стать могильщиком собственного детища — сабуровской криминальной империи.

А потому странное и страшное существование Лютого в этой организованной преступной группировке продолжалось. Трещина между ним и остальными ее членами катастрофически увеличивалась. Он, формальный лидер, постепенно становился для бандитов чужим. Но бандиты для Нечаева были еще более чужими и чуждыми.

За окном повисла унылая кисея мелкого дождя, несмотря на середину декабря, снег в столице так и не выпал. Порывистый ветер гнал над Подмосковьем низкие рваные облака, шуршал во дворах влажными пожухлыми листьями и обрывками бумаг, гулко гремели наружные жестяные подоконники окрестных домов, и от этих звуков делалось тоскливо и неуютно.

Таким же серым и безрадостным было настроение у Максима; причин для радости не находилось, скорей наоборот.

Роль Лютого в сабуровском мафиозном сообществе по–прежнему оставалась расплывчатой и неопределенной.

С одной стороны, все, и правоохранительные органы в первую очередь, считали Нечаева М. А. несомненным лидером. С другой — никто, или почти никто, из посторонних не знал, что никакой реальной властью он больше не обладает.

Но в последнем, заключительном акте этого грандиозного шоу Лютому необходимо было снова предстать в образе лидера!

И сделать это Нечаев мог, лишь физически устранив Кактуса и наиболее преданных ему людей. Он не сомневался, что Фалалеев тоже подумывает о ликвидации его, Нечаева, а поэтому следовало поспешить.

Взглянув на плачущее серое небо, Максим почувствовал себя предельно неуютно. Неожиданно в памяти отчетливо и выпукло, как строка в типографском линотипе, всплыло давешнее предложение Прокурора: «Есть два варианта. По первому, мы выводим вас из операции…».

— Черт, связался на свою голову, — хмыкнул Лютый, извлекая из выдвижного ящика стола мобильный, и тут же подумал о том, что, возможно, не стоит горячку пороть, а надо попытаться подыскать какой‑нибудь компромиссный вариант.

Впрочем, уже через минуту Максим отверг эту мысль: в подобных ситуациях компромиссов быть не может. Как говорили его лысые амбалистые друзья, да — да, нет — нет. Ему, и только ему изначально предназначалась и роль создателя, и роль ликвидатора «короля крыс», и, взявшись за первую, он обязан был сыграть и вторую.

Набрав номер Сытого, Максим после приветствия коротко спросил:

Какие новости?

Он уже привык к неопределенным, расплывчатым ответам Сытого: мол, все ништяк, все по плану, бизнеснюги бабки за «охранные услуги» отстегивают, конкуренты мандражируют, и хотя в последнее время менты сильно наседают, это, мол, неизбежные издержки их тяжелой и опасной профессии…

Однако на этот раз Максим услышал нечто конкретное.

Вчера наши пацаны в Люберцы на стрелу ездили с внуковскими, ну, по поводу того оптового рынка, ты ведь в курсах. Наших двоих подранили, зато мы трех ихних завалили и еще одного с собой привезли. Раненый. Типа как пленник.

И что? — Вопрос он задал, скорей, по инерции: подобная рутина давно уже перестала его интересовать.

Щас с ним Прозектор наш работает, — злорадно хмыкнул Сытый.

Олег Гончаров, недоучившийся курсант военно–медицинской академии со странным на первый взгляд прозвищем Прозектор, как раз и подвизался в группировке для подобных случаев. Профессионал по навыкам и садист по натуре, Прозектор мог разговорить кого угодно. Камера пыток, оборудованная в головном офисе — загородном коттедже на Рублевском шоссе, давала сто очков вперед и подвалам испанской инквизиции, и сталинско–бериевским застенкам. И не было, пожалуй, ни единого человека, которого бы садист не расколол максимум за полчаса.

Ну, и что сказал этот внуковский? — вяло спросил Нечаев.

А спустись вниз, сам услышишь, — ответил Сытый с каким‑то угрожающим злорадством.

Через десять минут Нечаев, стараясь не касаться влажных заплесневевших стен, шел по небольшому коридорчику цокольного этажа.

С лязгом открыл тяжелую железную дверь и, морщась от запахов пота, химических реактивов, подсохшей блевотины и свежей крови, шагнул вовнутрь.

На гинекологическом кресле лежал прикованный наручниками совершенно обнаженный мужчина атлетического сложения. Свежие кровоподтеки, заплывшее сукровицей пулевое ранение в предплечье, меловое лицо с обескровленными фиолетовыми губами — все это свидетельствовало, что пленник потерял много крови.

Рядом, у столика с разложенными на нем медицинскими инструментами, шприцами, мензурками и аптекарскими пузырьками, стоял невысокий худосочный субъект — это и был Олег Гончаров по кличке Прозектор.

Сытый и еще несколько «быков», развалившись в креслах напротив, курили и перебрасывались репликами по поводу происходящего. В глазах сабуровских явственно прочитывалось напряженное ожидание: так приятно посмотреть, как эта внуковская сука будет корчиться, кричать, молить, чтобы ее не мучили, а замочили сразу!

Кто он такой? — спросил Лютый, кивнув в сторону гинекологического кресла, где лежал мужчина.

Погоняло — Минька, у внуковских типа как «звеньевым» был, — подал голос Сытый. — На стреле, сучонок, Керогаза и Гнутого завалил. Ну, ты ведь в курсах: внуковские теперь с Силантием очаковским объединились. Вот мы и ждем, что он скажет, где его старшие затырились. Базар у нас к ним один деликатный есть.

Прозектор, наполнив шприц из какого‑то пузырька, вопросительно посмотрел не на Максима, а на Сытого, что лишний раз напомнило Нечаеву о его призрачной власти.

Давай, — стряхнув сигаретный пепел в угол, произнес авторитет.

После инъекции пленник пришел в чувство. Сперва попытался подняться, а когда не удалось, пробормотал какое‑то ругательство и затих.

Сейчас оклемается, — прокомментировал садист и виновато заморгал, будто бы в том, что Минька не сразу пришел в себя, была его вина.

И действительно, через минуту внуковский пришел в себя окончательно. Приподнял голову, вперив мутный взгляд сперва в Прозектора, а затем в Лютого. Несомненно, Минька сразу понял все, и глаза его подернулись липкой пленкой животного ужаса.

Садист вновь обернулся к Сытому: мол, сам будешь допрашивать?

Тот кивнул и, поднявшись с кресла, подошел поближе. Постоял, покачал головой, а затем, недолго думая, ткнул тлеющей сигаретой в ребра.

А–а-а–а!!! — заорал парень, и его вопль многократным эхом пронесся под сводами пыточной.

Ну зачем же так, — с профессиональной непосредственностью вздохнул Прозектор. — Надо доводить его до кондиции постепенно, аккуратно, наращивая ощущения боли и страха. Давай, лучше я буду работать, а ты спрашивай.

Видимо, авторитет Гончарова как инквизитора был непререкаем, и Сытый с явным неудовольствием отошел от несчастного Миньки.

Та–а-ак… Говори, где твои старшие обитают? — спросил он, и Лютый, стоявший неподалеку, различил в глазах говорившего злобные огоньки, как в тлевшей мусорной куче.

Не знаю, — упавшим голосом проговорил пленный. — Мы с ними только по пейджеру связываемся. Когда нужны — они нам звонят.

Сытый коротко кивнул — Прозектор, подойдя к столу, взял в одну руку огромные хирургические щипцы, а в другую скальпель. Обошел несколько раз кресло, словно примериваясь, с чего начать, и, остановившись, осторожно провел скальпелем по низу живота. Затем неожиданно резко зажал щипцами мошонку жертвы и аккуратно полоснул рядом — на коже выступила ярко–красная полоса.

А–а-а–а!!! — то ли от боли, то ли от страха быть кастрированным снова заорал пленник, да так, что у Максима заложило уши.

Знаешь, что я теперь с тобой сделаю? — сладострастно щурясь, поинтересовался садист. — Сперва вырежу одно яичко, затем другое. Представляешь, как больно будет? То- то. Потом вылью на твои яйца, а точней сказать — на то место, где они раньше были, соляной раствор. Не сильный, а то, чего доброго, от болевого шока подохнешь, а слабенький такой, пятипроцентный. — Сделав непродолжительную паузу, он опустил щипцы. — Ну что, будешь с нами дальше беседовать, а то я выполню свое обещание.

Минькина голова, нелепо дернувшись, тут же безжизненно отвалилась набок, и под кресло потекла тоненькая струйка зловонной жидкости.

Твою мать, и этот обоссался, — с неудовольствием резюмировал Сытый. — Слышь, Прозектор… ты его это… типа не очень кошмарь‑то.

Может быть, «утконосы»? — предложил садист, поигрывая изящными никелированными пассатижами с вытянутыми наконечниками. — Минут десять — и всех делов‑то. Правда, кровищи и крику будет много.

Что за «утконосы»? — не понял авторитет.

Смотри.

Приподняв голову жертвы, Прозектор осторожно засунул тонкие концы пассатижей в ноздри жертвы и тоном лектора из общества «Знание», приехавшего с выступлением в колхоз, принялся объяснять:

Очень удобная штука. Во–первых, без проблем, быстро выламывается хрящевая перегородка. Во–вторых, если я с силой разведу концы в стороны, ноздри порвутся моментально, а это очень больно. А в–третьих, очень действенно с точки зрения психологии: стоит потом привести его в чувство и сунуть в морду зеркало, как…

Да на хрен, на хрен, не надо, — отмахнулся Сытый. — Знаю я твою психологию: опять обоссытся или обосрется, чего доброго, сознание потеряет, вновь его в чувство приводить… Только время терять.

Можно током в яйца, — нимало не смущаясь, предложил мастер заплечных дел и просительно взглянул на Сытого. — Слабенькое такое напряжение… И регулировать очень удобно. Как, сделать?

Погоди, — бросил Лютый, взглянув на пытаемого.

Тот уже пришел в себя, и Сытый, распорядитель пыток, снова подошел к гинекологическому креслу и склонился над бедолагой.

Короче, так: или ты сдаешь нам своих старших, или тебя похоронят кастратом.

А может, в жопу его лучше трахнуть? — неожиданно предложил кто‑то из «быков». — Или в рот всем хором навалить за щеку. Таких пацанов замочил, падла. Поделом ему. Только зубы сперва выбьем.

Удивительно, но перспектива превратиться в пассивного педераста произвела на жертву куда большее впечатление, нежели остальные угрозы. Приподняв голову, насколько это было возможно, он произнес:

Я, в натуре, не знаю, где они прячутся! Они ведь никому не доверяют! Вроде бы Силантий в Чертаново, на улице Янгеля живет, а телка его, у которой он постоянно зависает, — где‑то в Бибирево, точно говорю.

Номер дома знаешь? — оживился Сытый.

Да нет, про Чертаново и Бибирево мне пацаны наши говорили, которые его туда возят иногда.

А адреса пацанов? Можешь назвать? Ну?

М–могу, — дрогнувшим голосом отозвался Минька, цепенея от своего страшного предательства.

А еще за тобой какие косячки водятся? — продолжил, заметно повеселев, Сытый и многозначительно покосился на Прозектора, тот по–прежнему сжимал в руках страшные «утконосы».

Не так давно с одним вашим в магазине схлестнулись. Постреляли немного. Он Валька нашего ранга, — сглотнув слюну, сообщил пленник, видимо, понимая, что терять ему больше нечего. Как говорится, семь бед — один ответ.

Ну‑ка, давай поподробней! Где это было?

На Новочеремушкинской улице.

И дальше что?

Да ушел он. Мы его маленько подранили. Потом выяснили — тачку какую‑то тормознул и свалил.

А кто это был?

Как выглядел? — неожиданно для всех спросил Лютый.

Ну, такой невысокий, черные волосы, седоватые… Интеллигентный типа. Мы его в Тушино на фирме видели, какие‑то видеокассеты скрытой съемки нашим пацанам показывал. Он даже свою тачку бросил — древняя такая «Волга», двадцать первая.

Неожиданно Максима кольнуло недоброе предчувствие. Почему‑то вспомнилось Рязанское шоссе, встреча с Прокурором, на которую он приехал на разбитых «Жигулях», слегка загримировавшись. Тогда они беседовали о перспективах конечного передела Москвы бандитской.

Прокурор еще говорил, что Вист и Силантий, в то время союзники, ездили за советом к Коттону. И как раз в тот момент неподалеку остановился какой‑то мужик на двадцать первой «Волге». Предохранители у него якобы сгорели. Вроде типичный колхозник со шрамом на щеке, но его манера держаться эдаким забулдыгой выглядела чересчур наигранной. Да и руки — чистые, белые, только вымазанные машинным маслом, явно без следов тяжелого физического труда.

Нечаеву тогда показалось, что где‑то он уже видел этого мужика, и его охватила тревога. Так же, как и сейчас. «…Какие‑то видеокассеты скрытой съемки нашим пацанам показывал», — кольнуло мозг электрическим разрядом.

Резко обернувшись, Лютый скомандовал:

Пацаны, выйдите на пару минут, я с ним один перебазарю.

Да ладно тебе… — начал было Сытый, но суровый и жесткий взгляд Максима заставил его ретироваться.

Следом потянулись и остальные.

Мне тоже уйти? — удивился Прозектор.

Я сказал — выйти всем, — угрюмо бросил Лютый. — Не понятно говорю, что ли?

Аккуратно закрыв дверь и подвинув к гинекологическому креслу табурет, Максим начал вкрадчиво:

Понимаешь, Минька, или как тебя там, — тебе все равно не жить. Не мы тебя замочим — так свои же. За то, что скурвился, пацанов сдал. — Сделав выжидательную паузу, чтобы сказанное отпечаталось в мозгу пленника, Нечаев продолжил: — Но я могу тебе помочь. Ты ведь знаешь, кто я?

Не–ет…

Лютый. Никогда не слыхал о таком?

Естественно, звеньевой не мог не слышать о Лютом — великом и ужасном человеке, давно превратившемся в легенду криминального мира. Но только слышал — и не более того. Так же, как простые казаки Емельяна Пугачева слышали о Екатерине Второй или рядовые солдаты вермахта — о Сталине. И сейчас, когда Минька увидел Лютого собственными глазами, его передернуло и взгляд его наполнился животным ужасом.

Но я могу тебе помочь, — негромко повторил Максим. — Отстегнем тебе бабок, вполне достаточно, чтобы свалить куда‑нибудь в ближнее зарубежье, и будешь там жить спокойненько. А? Выбирай. — Взяв со стола садиста «утконосы», Нечаев щелкнул ими перед Минькиным лицом.

Что… я должен сделать? — не отводя взгляда от пассатижей, спросил пленник.

Рассказать о той стрельбе. В магазине на Новочеремушкинской улице.

Ну что рассказывать… Вы ведь это… наши враги. Решили мы с пацанами бухала и закуси взять, снять телок и на дачу рвануть. Заехали в магазин. Ну, и на кассе наш старшой этого вашего и увидел.

Дальше, — прищурился Лютый, положив «утконосы» на место, чтобы парню не было страшно.

Заметив это, Минька сглотнул слюну и, осмелев, продолжил:

Попытались тормознуть, но тот дернул, аж пятки засверкали, через служебный вход и ушел.

Как он выглядел?

Я же сказал — невысокий, черные волосы с проседью… стреляет хорошо.

Еще что?

У него с собой сумка была. Видно, сберечь ее очень хотел — телом прикрывал.

Ладно, о сумке потом. Еще!

Да не помню я ничего! Я все честно рассказал, как оно, в натуре, и было.

А машину его помнишь?

Да… — Парень наморщил лоб. — Я же сказал — старая–старая «Волга» такая.

Двадцать первая?

Да.

Серого цвета?

Серого… — не без удивления протянул Минька. — Мы ее потом во двор отогнали, раздербанили всю со злости. Наткнулись на какие‑то видеокамеры, какие‑то коробочки с антеннами. Наш старшой потом говорил, что это вроде бы как шпионская техника.

Где находится этот магазин? — перебил Максим, совершенно уверенный в том, что обладатель шпионской техники — жертва наезда внуковских и тот самый странно–знакомый мужик на Рязанском шоссе — одно и то же лицо.

Пленник назвал.

Вы того типа, которого подстрелили, еще пытались искать или махнули рукой?

Да нет, я же говорю — ушел он. Мы, правда, его подранили, дважды вроде бы. Точно, дважды! Кровищи потерял он — ужас! Весь асфальт «чернилами» выпачкал. Но больше мы его не видели. Сел в тачку и отвалил.

Неожиданно у входа в пыточную послышался какой‑то шорох, и Лютый, пружинисто поднявшись, подошел к двери, прислушался… С той стороны отчетливо доносилось чье- то сопение. Резко дернув дверь, Максим увидел Сытого — он явно подслушивал.

Ты что это, браток, — с ледяной вежливостью гангстера произнес Нечаев, — подслушиваешь? Подсматриваешь? И кто это тебя такому научил? Кто надоумил, а? И не работаешь ли ты, мил человек, на ментов?

Да ты чо, Максим! — с преувеличенной горячностью воскликнул Сытый. — Я типа просто так стою…

Зачем?

Ну, а если этот сучонок вырвется, на тебя набросится?

А кто его браслетами приковывал, не ты ли случайно? — выдохнул Лютый.

Прозектор…

Если вырвется, я Прозектору сам яйца вырву и без соли сожрать заставлю, — посулил Нечаев и, недобро взглянув на Сытого, вернулся в пыточную.

Закрыл за собой дверь, подошел к столику и, взяв небольшой шприц, плавно отвел поршенек на себя.

Нечаев стоял спиной к жертве, и Минька не мог видеть, что он делает.

Зажав шприц в кулаке, чтобы пленник не заметил пустого стеклянного цилиндрика, Максим подошел к креслу.

Тебя ранили… — произнес он, стараясь не встречаться с жертвой взглядом.

Да. — Удивительно, но в голосе внуковского звучали нотки доверия.

Я тебя сейчас обезболивающим уколю, — задумчиво произнес Лютый. — Будет немного больно, но ты уж потерпи… А потом придумаем, что с тобой делать.

Если ввести в вену даже небольшое количество воздуха, человек умирает, а уж от нескольких кубиков смерть наступает мгновенно. Тут не помогут ни медикаменты, ни искусственное дыхание. Тем более раненому, потерявшему много крови.

Спустя несколько секунд все было кончено. По телу пленника пробежала судорога, как от электрического разряда, голова дернулась и упала набок.

Нечаев, не теряя самообладания, пощупал уже холодеющее запястье — пульса не было, припал ухом к груди — сердце не билось, на всякий случай отвернул веко — расширенный зрачок уже не реагировал на свет.

Выйдя из камеры, он поманил Прозектора пальцем.

Что такое? — спросил тот, подходя ближе.

Не хотел говорить, подлюка, пришлось приложиться… Экзитус, — по–латински прокомментировал Максим, и садист механически перевел.

Летальный исход.

Повезло суке, — сплюнул Сытый.

18

Особенности национальной охоты

Чем больше размышлял Лютый над словами покойного Миньки, тем больше утверждался в мысли, что не ошибся в своих предположениях: Кактус действительно поручил некоему, пока еще неизвестному, но, судя по всему, высококлассному профессионалу начать за Нечаевым слежку. Встреча с руководителем совсекретной структуры КР на Рязанском шоссе несомненно была зафиксирована, и записи эти где‑то хранились.

Однако соглядатай по каким‑то причинам не спешил делиться столь деликатной информацией с заказчиком, Василием Фалалеевым. В противном случае Кактус не преминул бы воспользоваться таким отличным шансом — обвинить Максима в ссученности и, ликвидировав его, взять бразды правления в свои руки.

Но Фалалеев не имел никакой информации — это было бесспорно.

Но почему соглядатай так и не передал записи Кактусу?

Вариантов было, как минимум, два.

Либо тот подозрительный тип на двадцать первой «Волге» (а в том, что тогда, на Рязанском шоссе, за Нечаевым и Прокурором следил именно он, сомневаться не приходилось) решил выждать контрольное время, чтобы предложить аудио- и видеозаписи объекту недавнего наблюдения за большую сумму. Либо в результате случайной перестрелки с внуковскими в магазине по Новочеремушкинской улице тот мужик временно вышел из строя, и теперь записи лежали где‑нибудь мертвым грузом.

Прикинув все «за» и «против», Лютый решил, что второй вариант более вероятен. «Мы его маленько подранили», — признался перед смертью Минька. Человек с огнестрельными ранениями первым делом обращается в больницу, но покойный, звеньевой внуковских, утверждал, что у противника была какая‑то сумка, которой он дорожил настолько, что даже прикрывал ее своим телом во время перестрелки. Получалось, что сначала наймит Кактуса должен был спрятать сумку и лишь потом заняться собой.

Нечаев, прекрасно разбиравшийся в подглядывающей и подслушивающей технике, понимал: записать его беседу с Прокурором с расстояния пятидесяти метров (приблизительно на таком удалении и находилась та двадцать первая «Волга») — не проблема.

Все это означало лишь одно: Максиму следовало как можно скорей отыскать и самого соглядатая, и собранную им информацию. Надо было спешить, надо было приложить все усилия, чтобы успеть первым.

Но сперва предстояло решить еще один вопрос.

Сытый, который ошивался под дверью пыточной, мог слышать слова внуковского и истолковать их по–своему. А в том, что этот тип непременно передаст их Кактусу, сомневаться не приходилось. И потому прежде всего предстояло ликвидировать Сытого.

Сидя за рулем тяжеловесного «Шевроле- Блейзера», Лютый неторопливо катил по Ленинскому проспекту. Снег, выпавший за ночь, уже растаял, превратившись в холодную водянистую жижу. Низкое небо было серым и мрачным, и лишь разноцветные огоньки предновогодней иллюминации на столбах да огни реклам напоминали, что до конца старого года оставалось всего несколько дней.

У перекрестков и выходов из метро суетились люди, тащили продуктовые сумки и растрепанные елки, торопились домой — к семье, к уюту.

Когда‑то и Максим жил такой жизнью: ходил по магазинам, выбирая подарки родным и близким, а вернувшись домой, окунался в атмосферу предпраздничной суеты. И молодая жена, встречая его в прихожей, виновато улыбалась: «Опять у меня пирог не получается…».

А маленький сын, едва проснувшись утром нового года, спешил в зал, где стояла елка: «А что мне Дедушка Мороз подарил?».

Когда это было? И было ли вообще?

Лютый тряхнул головой, стараясь прогнать так некстати всплывшие в памяти воспоминания. Теперь ему следовало думать о другом…

Неслышно шелестел двигатель, и этот звук навевал ощущение спокойствия и относительной безопасности. Проехав несколько перекрестков, Нечаев перестроился вправо — неподалеку отсюда, в тихом переулке, снимал квартиру Сытый. Притормозив, Максим сунул руку в карман и, нащупав черную коробочку пейджера, положил ее на приборную панель. Затем достал из‑под сиденья небольшой пакетик и зашелестел целлофаном, извлекая взрывчатку.

После непродолжительных манипуляций взрывчатка была должным образом подсоединена к пейджеру — получилось готовое радиоуправляемое взрывное устройство. Достаточно замаскировать это устройство в подъезде, дождаться появления жертвы, после чего передать через диспетчера любое сообщение «абоненту», чтобы взрывчатка, управляемая невидимым импульсом, сработала.

Именно на это и рассчитывал Лютый.

Слегка загримировавшись, Максим оставил джип в нескольких кварталах от дома Сытого и неторопливо двинулся в нужном направлении. Сперва внимательно осмотрел прямоугольник двора: припаркованные на ночь машины, покосившаяся беседка, мусорные баки, испещренные аэрозольной краской.

Темно–серого джипа «Ниссан–Террано», на котором в последнее время разъезжал авторитет, не было. Максим незаметно провел рукой по капотам припаркованных машин — они были холодными. Бросил взгляд на окна, осмотрелся вокруг, наметив несколько возможных путей отступления.

Сунув самодельное взрывное устройство в почтовый ящик, он двинулся в дом напротив, откуда хорошо просматривался подъезд с заряженным взрывчаткой почтовым ящиком. Еще раз прикинул, за какое время диспетчер пейджинговой станции передаст информацию, вновь и вновь прокручивая в памяти возможные форс–мажоры: загруженность операторов вечером, любопытство детишек, которые иногда интересуются чужой почтой.

Вроде бы все сделано грамотно, и теперь оставалось лишь ждать.

Глядя, как по улице за домом Сытого проносятся автомобили, унося в темноту морковнокрасные огоньки габаритов, Лютый невольно задумался над своим теперешним положением. Выходило, что он, Максим Нечаев, становился одновременно и преследуемым, и преследователем. Так издавна повелось в России: даже самый влиятельный человек, вступив на тропу войны, зачастую становится охотником и дичью, палачом и жертвой в одном лице.

М–да, такие вот «особенности национальной охоты», — невесело прошептал Лютый, вглядываясь в разреженную огоньками тьму двора.

Постоял, бросил окурок, вновь оглянулся и двинулся на последний этаж.

Во дворе по–прежнему никого не было — у мусорного бака истошно орали коты, в подъезде изредка гудел лифт, да иногда в соседнем дворе срабатывала автомобильная сигнализация, и каждый звук заставлял Нечаева чуть заметно вздрагивать.

Неожиданно внизу послышался негромкий шелест автомобильного двигателя, и Максим осторожно выглянул наружу. Во двор, поблескивая хромированными дугами кенгурятника, медленно и важно въезжал «Ниссан–Террано» — в холодном электрическом свете резкие контуры джипа выглядели рельефно и зловеще.

Лютый извлек из кармана мобильный, быстро набрал номер диспетчера пейджинговой станции.

Алло, девушка! Добрый вечер. Передайте, пожалуйста, абоненту номер пять ноль четыре шесть восемь следующее: «С Новым годом, с новым счастьем!». И подпись: «Привет из Очакова».

Максим слышал, как диспетчер зашелестела клавиатурой компьютера, — это означало, что радиоимпульс будет послан на пейджер через несколько секунд.

Нажав отбой, Максим вновь выглянул во двор. Из джипа выходили двое — огромный амбал в коротком кожаном плаще (личный водитель и телохранитель Сытого) и сам хозяин.

Первым в подъезд вошел охранник. Осмотрелся, махнул рукой Сытому: мол, все чисто, можешь идти.

— С новым счастьем! — тихонько проговорил Максим, весь обратившись в слух.

Спустя мгновение мирную тишину предновогоднего московского дворика расколол страшной силы взрыв: жалобно зазвенели стекла, на землю с глухим стуком посыпались кирпичи, куски штукатурки, испуганно закричали вороны, пронзительно полыхнул и тут же смолк чей‑то крик.

Уже через пять минут неповоротливый «Шевроле–Блейзер» медленно выкатывал из соседнего двора.

По дороге на конспиративную квартиру Нечаев еще и еще раз прокручивал в голове подробности покушения, стараясь обнаружить проколы.

Все вроде было сработано чисто. Зато руоповцам, которые наверняка займутся этим делом, был аккуратно подброшен ложный след.

Экспертиза, конечно же, установит источник взрыва — пейджер плюс взрывчатка. Информация, передаваемая на пейджер, сохраняется в диспетчерских компьютерах до полугода, а потому менты начнут пересматривать компьютерные винчестеры, обращая внимание на любые подозрительные сообщения, отправляемые абоненту во время убийства. И уж конечно, обратят внимание на скромную приписочку «Привет из Очакова».

Кто оказался жертвой покушения, какое место занимал в сабуровской организованной преступной группировке — для РУОПа, естественно, не секрет, так же, как и непримиримая вражда сабуровских и очаковских бандитов. Вот и ищите, дорогие граждане менты, вот и пробивайте Силантия и его окружение. Да и сабуровские после этого наверняка воспылают жаждой мести.

А это означает, что братва вновь будет валить друг друга.

Ликвидация одних бандитов руками других — не эта ли цель преследовалась при создании «короля крыс»?

Информация, предоставленная Бешеному Константином Ивановичем Богомоловым, была достаточно полной, но далеко не исчерпывающей.

Да, Максим Нечаев действительно хороший организатор; да, он и в самом деле человек умный, хитрый, расчетливый; да, Лютый — личность, безусловно, незаурядная, на голову выше любого московского авторитета.

Но, начав охоту на лидера сабуровских, Савелий даже представить себе не мог, с какими трудностями ему придется столкнуться.

Бешеный подошел к вопросу предельно педантично. Первым делом предстояло определить те места, где мог появиться Нечаев: квартиры, офисы фирм, ночные клубы, сауны, рестораны. Таковых, как ни странно, оказалось немного, и уже через несколько дней Говорков пришел к выводу, что у «объекта» нет постоянного места жительства (в его распоряжении было больше десятка съемных квартир), что он почти никогда не ночует в своем коттедже на Рублевском шоссе и очень редко появляется в офисах фирм и банков подшефных бизнесменов. А ночные клубы, рестораны, спорткомплексы и сауны с развеселыми телками вообще не посещает.

Как ни странно, но большую часть времени Лютый проводил за рулем. Бешеный уже знал, что кроме шикарного джипа «Шевроле–Блейзер» Нечаев пользуется еще тремя автомобилями: старенькой «копейкой», тридцать первой «Волгой» и «Фордом–Мондео».

Но что самое удивительное, некоронованный король мафиозной Москвы (каковым в представлении Савелия являлся Лютый) никогда не прибегал к услугам телохранителей: то ли не хотел привлекать к себе внимания, то ли полагался на собственные силы.

За неделю до Нового года Бешеный решил, что пора переходить к более активным действиям. Что может быть проще ликвидации Нечаева на московской дороге?

Стратегия и тактика многочисленных бандитских покушений подсказывала наиболее эффективный вариант: отследить маршруты передвижения жертвы, заблокировать автомобиль Лютого и, расстреляв его из автомата, скрыться. Или же подложить в его машину радиоуправляемое взрывное устройство: убийство Сильвестра на 3–й Тверской–Ямской многие до сих пор не забыли.

Казалось, застрелить или взорвать Нечаева не составит большого труда, но это только так казалось.

Лютый был слишком опытным, слишком проницательным, а главное — слишком умным, чтобы попасться в такую незамысловатую ловушку.

Попытка запеленговать, а тем более прослушать мобильный телефон главаря сабуровской организованной преступной группировки провалилась — несомненно, его аппарат был оснащен сканером, антисканером и противолокационным устройством. Это означало, что проследить его передвижения по Москве практически невозможно, так же, как и выяснить планы Нечаева на ближайшее время.

«Объект» знал основы прикладной психологии, постоянно менял свой облик и автомобильные номера, использовал театральный грим и подложные документы, что еще больше усложняло задачу: в течение одного дня Лютый мог предстать в образе разбитного таксиста, строгого работника налоговой инспекции, иностранного предпринимателя, майора МУРа, откинувшегося с зоны зэка и даже мелкого клерка из Администрации Президента.

Савелий решил поменять тактику. Зная наверняка, в какой из съемных квартир заночует «объект», он решил ликвидировать его там.

Сперва все вроде бы шло по плану — нечаевский «Форд–Мондео» появился у подъезда незадолго до полуночи. Стоя на лестничной площадке второго этажа, Бешеный сжимал в кармане рукоять пистолета, мысленно успокаивая себя: мол, все рассчитано верно и жертве некуда скрыться. Савелий слышал, как внизу хлопнула дверь, и, крадучись, двинулся вниз, навстречу Лютому.

Но каково же было удивление охотника, когда он увидел, что в подъезде никого нет. Нечаев не мог уехать — «Форд–Мондео» по–прежнему стоял рядом с крыльцом.

И лишь через минуту, услышав, как наверху хлопнула дверь квартиры, Говорков понял свою ошибку.

В ожидании Лютого Савелий на всякий случай вывернул в подъезде лампочки. Он рассчитывал, что в темноте жертва потеряет ориентацию и внезапность нападения даст нужный эффект. Но, видимо, отсутствие света и насторожило Нечаева. Зайдя в соседний подъезд, он поднялся на последний этаж, затем на крышу и, спустившись оттуда в свой подъезд, благополучно зашел в собственную квартиру.

Эта неудача лишь разожгла охотничий азарт Савелия, и он караулил у подъезда до утра, решив во что бы то ни стало дождаться главаря сабуровских. Его внимание было приковано ко всем четырем подъездам, Бешеный теперь знал, что жертва может появиться из любого.

Жильцы дома стали выходить задолго до рассвета. Сонные, хмурые, они спешили на заводы, стройки, в институты и офисы. Нечаева среди них не было, Говорков, уже изучивший моторику будущей жертвы, знал это наверняка.

В восемь утра рядом с подъездом Лютого остановился неброский микроавтобус с надписью «Мебель» по всему борту. Из кабины вышли три грузчика, которые, сверившись с какой‑то бумажкой, проследовали в подъезд и вскоре, с трудом удерживая холодильник в картонной упаковке, стали спускаться с лестницы.

Осторожно, не урони… — донеслось до слуха Савелия, стоявшего неподалеку.

Тяжелый, зараза, — откликнулся второй грузчик.

«Форд–Мондео» по–прежнему стоял у подъезда, и Говорков, будучи совершенно уверенным, что Лютый не бросит автомобиль, не обратил никакого внимания ни на микроавтобус с надписью «Мебель», ни на грузчиков, которые несли холодильник.

Микроавтобус быстро уехал, а Савелий осознал свою очередную ошибку, лишь когда во дворе появился неповоротливый грузовичок канареечно–желтого цвета со специальным подъемником, так называемый автомобильный эвакуатор. Подцепив «Форд–Мондео» за передок, грузовичок выкатил со двора, и Говорков понял: Лютому и на этот раз удалось уйти.

Несомненно, в картонной упаковке, которую грузчики выносили из нечаевского подъезда, был не холодильник.

Он дьявольски умен и хитер, — сказал Бешеный Константину Ивановичу через несколько недель после той истории. — Иногда мне кажется, что он читает мои мысли.

Богомолов понимающе кивнул.

Да, знаю: ликвидировать Лютого — задача не из легких. Именно поэтому я и поручил ее тебе, Савелий.

Даже не представляю, как это сделать, — поджал губы Говорков. — С таким трудом отследил его конспиративную квартиру, казалось — деться ему некуда. Ничего не скажешь — профессионал. — В голосе говорившего зазвучали нотки уважения к достойному противнику.

Как ни странно, но профессионалы зачастую самые ограниченные люди, — напомнил генерал ФСБ.

Почему?

Их опыт укладывается в несколько привычных схем. Отслеживать передвижение Нечаева по Москве, чтобы банально пристрелить в подъезде, — это для него слишком просто. Да, он действительно профи. Я смотрел его досье — Высшую школу КГБ он окончил с блестящими результатами. Надо менять тактику.

Вы предлагаете что‑то другое?

Пока ничего предложить не могу, — вздохнул Константин Иванович, — продолжай наблюдение, накапливай информацию. Она всегда пригодится. А я, в свою очередь, постараюсь помочь тебе через свои каналы.

Легко сказать, накапливай, — буркнул Савелий. — Он какой‑то неуловимый.

Слышал анекдот про «неуловимого ковбоя Джо»? — вдруг спросил Богомолов.

Нет, не слышал.

Один ковбой спрашивает другого: «Слушай, Том, почему Джо называют неуловимым?» Другой отвечает: «Разве ты не знаешь?» — «Не знаю…» — «Его называют неуловимым потому, что он на фиг никому не нужен!» — Богомолов заразительно рассмеялся.

Смешно, — вяло согласился Савелий, — но, к сожалению, этот «неуловимый» нам как раз и нужен.

Вот и найди его!

Придется, — без особого энтузиазма произнес Савелий и добавил: — Нет, в Афгане было куда легче…

19

Подстава

В современной бандитской России существует великое множество способов избавиться от ненужного человека.

В эпоху научно–технического прогресса вовсе не обязательно мерзнуть в темном подъезде с «одноразовым» пистолетом Макарова или ТТ, пугаясь каждого встречного, и терпеливо ждать появления жертвы.

Один криминальный авторитет невзначай переходит дорогу другому. Но оскорбленный и виду не подает, наоборот, якобы в знак вечной дружбы дарит обидчику массивную золотую цепь. Счастливый обладатель дорогого подарка по неизвестной причине чахнет на глазах и через несколько месяцев умирает, а потом выясняется, что цепь была облучена радиоактивными изотопами.

Банкир категорически отказывается отдать свой бизнес под «крышу» некой группировки, более того, натравливает на братву РУОП. Оставшиеся на свободе пацаны, естественно, полны чувства праведной мести. Однако подступиться к банкиру и его близким нет никакой возможности. Их охраняют бывшие офицеры «Альфы», «Вымпела» и «Алмаза», грамотные и проницательные профессионалы.

Но безвыходных положений, как известно, не бывает. И вскоре в головном офисе банка появляется молоденькая сексапильная юная особа. В ее обязанности входит: во–первых, периодически отдаваться хозяину, а во–вторых, варить ему кофе. И с первым, и со вторым секретутка справляется просто блестяще; особенно со вторым, потому что спустя несколько месяцев подлец банкир тихо умирает. Вскрытие показывает обезвоживание организма и полное отсутствие известных медицине ядов, а потому оснований для возбуждения уголовного дела нет и быть не может.

Только бандиты, приставившие к бизнесмену секретутку, знают, что обезвоживание организма происходит в результате пусть даже однократного употребления так называемой «тяжелой воды», которую не отличишь от обычной, тем более если варить на ней кофе.

Кактус прекрасно понимал, что Лютого можно убрать тихо и без шума. Но это его не устраивало — чтобы стать во главе сабуровской мафиозной империи, необходимо громкое, резонансное убийство. Или кара за ссученность, или (что менее эффектно, но тоже действенно) смерть в результате кровавой разборки с конкурирующими группировками. В первом случае само имя Максима Нечаева предали бы анафеме, и Фалалеев, как главный разоблачитель, занял бы место лидера. Во втором — Лютый посмертно стал бы в Сабурово героем, человеком–легендой. Кактус, исполненный праведного гнева, безжалостно отомстил бы козлам, завалившим пахана, и, само собой, занял бы его место. Король умер — да здравствует король!

Но первый вариант не проходил — Петров со своим компроматом так и не появился. Оставался второй, и Фалалеев, третий месяц безвыездно живший в Крыму, уже знал, что предпринять.

Сразу после Нового года Кактус откомандировал в Москву Шмаля. В последнее время они близко сошлись: человек слабый, трусливый, но хитрый и расчетливый, Артемьев нуждался в покровительстве более сильного Фала- леева. Кактус понимал эту его выгоду и попытался извлечь из нее максимум пользы.

Разыщешь в Москве Силантия, перебазаришь и предложишь, что я сказал, — напутствовал Кактус порученца в симферопольском аэропорту.

А вдруг он не согласится? А вдруг он меня… типа как в заложники возьмет? — струсил Артемьев.

После того, что ты ему скажешь, не возьмет, не бздимо. Дела у него теперь хреново идут. Знаю, пробивал — я ведь с нашими каждый день созваниваюсь. Согласится, согласится — куда ему с подводной лодки‑то деться? — криво усмехнулся Кактус.

Первые три дня Артемьев внимательно изучал сабуровскую ситуацию. Сытый, оставшийся за Кактуса, погиб в собственном подъезде от взрыва. Как показали менты, купленные бандитами, подозрение пало на очаковских. Плохая новость, но были и другие, получше. Несколько дней назад уральская братва предложила встретиться в Екатеринбурге: наметить новые пути преступного бизнеса, уточнить стратегию и тактику. И естественно, полноправным представителем сабуровских они желали видеть только Лютого.

После подробнейших телефонных консультаций с Ялтой Шмаль, хоть и трусил, вышел‑таки на очаковских.

Дела у Силантия были далеко не блестящими. Временный союз с внуковской братвой оказался шатким и не дал ожидаемых результатов. Внуковские с самого начала отнеслись к временным союзникам как к меньшим братьям: мол, это раньше вы были сильными и страшными, а теперь времена изменились, хотите держаться на плаву, делайте, что говорят.

И действительно, никогда еще очаковская ОПГ не выглядела так беззубо: руоповские репрессии, достигшие к концу прошлого года своего пика, окончательно подорвали мощь некогда влиятельной бригады. Как следствие, братва уже не могла отбивать наезды на подшефных бизнесменов, конкуренты автоматически переадресовали «налог на охрану», и вскоре на ментовских планерках и бандитских сходках заговорили о закате группировки.

Суть предложений Кактуса, переданных Шмалем, сводилась к следующему. Москва — замечательно большой и богатый город, места там хватит всем. Жизнь прекрасна, поэтому давай, братва, мириться на веки вечные.

Чего же вы раньше так не думали? — мрачно поинтересовался Силантий, сверля Шмаля маленькими кабаньими глазками, когда тот передал ему предложение Кактуса.

Встреча происходила в небольшом тихом ресторанчике на окраине города. Шмаль демонстративно прибыл на «терку» один, не взяв с собой даже охранников. Он хотел показать, что никого и ничего не боится, но главное — переговоры предполагали полную конфиденциальность…

Да мы бы давно мировую вам предложили, — хитро улыбнувшись, Артемьев пустил в ход свой козырь, — если бы не смерть Сытого.

Очаковский авторитет округлил глаза.

А что — Сытый? Ну, замочили его в подъезде, знаем, скрывать не станем… Ты, чо это, подозреваешь нас, что ли?

С какой стати? Я не ментовский следак, чтобы подозревать. Только на Шаболовке, в РУОПе, считают, что это ваших рук дело. — И чтобы не быть голословным, порученец Кактуса рассказал о странном звонке на пейджер приблизительно в то время, когда взорвали Сытого.

Может, подстава, может, отмороженные какие сотворили… В Очакове‑то не только наши пацаны живут, — напомнил Силантий и тут же продолжил: — Да нет, в натуре, не наши его завалили, отвечаю на курочку рябу.

Артемьев, разумеется, не поверил ни единому слову Силантия, но не стал развивать эту тему. Силантий с его бригадой требовался ему как ударная сила.

И Шмаль продолжал свои построения: мол, сабуровские пацаны, в натуре, нормальные люди. Они бы с радостью жили в мире со всей братвой. Но есть, мол, один человек, который всю эту войну и замутил.

Что за человек такой? — недоверчиво прищурился очаковский авторитет.

Артемьев произнес вяло одно слово, и слово это заставило Силантия вздрогнуть.

Лютый.

Над столиком зависла тяжелая, томительная пауза. Было слышно, как гудит люминесцентная лампа да где‑то на кухне бежит из крана вода.

Ну и что?.. — свистящим полушепотом спросил Силантий через минуту, не в силах переварить услышанное.

А то! Если бы нам избавиться от него… всем было бы хорошо. Въезжаешь?

Очаковский глухо кашлянул и, стараясь не встречаться взглядом с Артемьевым, произнес:

Так избавьтесь.

Не с руки нам. — Памятуя об инструкциях Кактуса, Шмаль принялся осторожно, исподволь развивать свою мысль, подводя Силантия к главному. — Все‑таки часть пацанов за него. Так что если нам Нечаева завалить — сабуровские распадутся на несколько бригад. А вот если бы вы за это дело взялись… — вкрадчиво продолжал говоривший, — все встало бы на свои места. Сто пудов говорю, верь мне…

Ага, а потом нас за это в мелкую капусту покрошите! — ощерился Силантий; поднаторевший во внутриклановых интригах, он отличался завидным опытом.

Да нет, наоборот! — воскликнул Шмаль. — Вот, послушай…

Артемьев говорил долго и, в общем‑то, убедительно.

Те пацаны в Сабурово, которые недовольны Лютым, не могут ликвидировать старшого сами — факт. Иначе начнется война всех против всех, и война эта неминуемо затронет и очаковских. Брать какую‑нибудь стороннюю бригаду из провинции, специализирующуюся на киллерских отстрелах, тоже не с руки. Вражда сабуровских и очаковских известна всей Москве бандитской. А потому завал Лютого очаковскими будет выглядеть вполне натурально.

Мы вот как сделаем. — Артемьев сказал «мы», будто уже получил согласие Силантия на участие очаковских в ликвидации Нечаева. — Поручите это дело каким‑нибудь не самым козырным пацанам. Ну, у вас наверняка есть такие, кто в авторитеты стремится, жопу рвет, чтобы главным стать. Они пусть и завалят Лютого.

И что? — Силантий нервно потянулся за сигаретной пачкой.

Они завалят, а потом вы им за это типа по ушам дадите… Ну, накажете.

А дальше?

А дальше — нормально заживем, пацаны! Вы — сами по себе, мы — сами по себе. Будет желание — вместе как‑нибудь сработаем… А так, сам пойми: до лета вашей бригаде не дотянуть. Вы‑то, очаковские, давно уже не те, что прежде… Да ты и сам все знаешь.

Авторитет задумался: предложение сабуровских сулило практическую выгоду. Да, Шмаль прав: еще месяц, два, три — и от очаковской группировки останется одно воспоминание. РУОП, межклановые разборки, переход пацанов в более сильные бригады.

Если верить Артемьеву, корень зла в одном Лютом. И если принять это предложение…

Силантий откашлялся.

Я не могу пока сказать ни да, ни нет, — медленно, подбирая слова, проговорил очаковский авторитет. — Такие решения с ходу не принимаются. Мне надо подумать.

А сколько тебе надо? — напирал Артемьев.

Ну, дня два… Три, может. С братвой перетереть, прикинуть, что к чему, что мы иметь с этого будем.

Идет, через три дня встретимся. — Шмаль поднялся из‑за стола, давая понять, что переговоры закончены. — Звякнешь на сотовый, кинешь стрелку. Ну, до скорого!

Через три дня Артемьев снова встретился с Силантием. Последнему ничего не оставалось, как дать согласие — слишком уж незавидные перспективы открывались очаковской ОПГ в случае продолжения войны.

Спустя полчаса после встречи Артемьев связался с Ялтой.

Ну, ништяк, — довольный собой, проговорил Шмаль.

Вот видишь, а ты ссал, — хохотнул Кактус. — Выхода у них другого нету, вот что!

Силантий спрашивает, когда начинать «уборку»? — Порученец перешел к технической стороне вопроса.

Лютый вроде как в Екатеринбург собрался, к тамошней братве?

Они только с ним базарить хотят, — сообщил Артемьев.

Надолго?

Дня на три, не больше.

Вот пусть и действуют, когда вернется. Хоть в тот же день, хоть прямо на аэродроме. Ты им на Лютого всю информацию дай, а как они его завалят — нас с тобой не колышет.

А потом?

Как решили, — не без удивления ответил Кактус, — объявляем очаковским войну. Мол, гниды, совсем оборзели, старшого нашего завалили, за такое отвечать надо. И не будет больше ни Лютого, ни Силантия. Одним выстрелом двух зайцев убьем. Понятно?

Понятно‑то понятно, — вяло отозвался Шмаль, — но как бы чего не случилось…

Да что же ты за ссыкун такой! — разозлился Кактус. — Канючит, каркает, что тот ворон. Ничего не случится: все будет тип–топ, верь мне.

Верь не верь, а делать нечего: машина запущена и заднего хода не дашь, — тяжело вздохнул Шмаль, задницей чуя, что напрасно впутался в это опасное дело. В общем, как говорят, влип в историю.

Константин Иванович Богомолов знал, что говорил, когда обещал Бешеному «помочь через свои каналы». Конечно, нынешние возможности Федеральной службы безопасности не шли ни в какое сравнение с возможностями союзного КГБ, но и в теперешнем своем состоянии «контора» могла немало.

О предстоящем визите сабуровских лидеров на Урал Богомолову стало известно от коллег из ФАПСИ — ни для кого не секрет, что соответствующие отделы Федерального агентства правительственной связи и информации усиленно контролируют телефонные переговоры лидеров организованных преступных группировок (о явной антиконституционности подобных действий никто, как правило, не задумывается). Мобильный телефон Максима Нечаева невозможно было прослушать даже профессионалам наивысшего класса, однако предстоящая поездка обсуждалась в телефонных переговорах не только лидером сабуровских.

Двадцатого января Лютый со своими дружками отправляется в Екатеринбург на переговоры с уральской братвой, — сказал Богомолов на очередной встрече с Бешеным. — Уже и самолет арендовали — Ан-24.

И что?

Савелий, ты никогда не задумывался, почему большинство самолетов терпят крушение на взлете или посадке, — хитро прищурился генерал ФСБ, — причем, согласно статистике, при посадке чаще, чем на взлете?

Мало ли почему, — хмыкнул Говорков. — Тяжелые метеоусловия, неопытность летчиков, дезинформация диспетчеров…

Любой транспорт, особенно воздушный, всегда связан с повышенным риском, — невозмутимо продолжал Константин Иванович. — Мне кажется, что…

Богомолов мог и не продолжать, Савелий понял его с полуслова.

Ну, Лютого ликвидировать — понятно. Бандитов, которые с ним прибудут, — тоже. А члены экипажа? — Савелий вопросительно взглянул на Богомолова.

Это рейс коммерческий, чартерный, и экипаж, насколько мне известно, покинет самолет первым, — поджал губы Константин Иванович.

А мне что с этим самолетом делать? Дадите зенитную установку, — пошутил Говорков, — или, того похлеще, МиГ-31?

МиГ-31 мы тебе, конечно же, не дадим. Есть вариант попроще. Ты в Афганистане стрелял из «стингера»?

Приходилось. Тот же гранатомет, только чуть посложней. По сути, самонаводящаяся на теплоизлучение ракета.

Так вот, нам известно, что Ан-24 вылетает в Екатеринбург из Быково, а возвращается на небольшой подмосковный аэродром, бывший когда‑то военным. Подъезды к этому аэродрому не охраняются. — Достав карту, Богомолов зашелестел бумагой, раскладывая ее на столе. — Смотри: вот взлетно–посадочная полоса, вот цистерны с ГСМ, вот трасса, а вот лесок. Если свернуть с дороги в этот лесок, — Константин Иванович взял со стола карандаш и очертил зеленое пятно лесопосадок кружком, — то самолет пойдет на посадку как раз над тобой. И после того, как экипаж покинет самолет, накрыть его «стингером» — дело минуты. Промахнуться практически невозможно.

Но ведь не исключены и непредвиденные обстоятельства! — напомнил Говорков.

Я об этом уже думал. Итак, со «стингером» мы определились. У нас еще будет время обсудить остальные технические моменты. — Разгладив карту ладонью, Богомолов снова взялся за карандаш. — Вот взлетно–посадочная полоса, вот — приаэродромные лесопосадки, здесь дорога. Съезди туда сегодня, осмотрись на местности, а потом встретимся и обговорим вопрос более детально. Идет?

Идет.

Вот и отлично! — Генерал, довольный, потер руки.

Ох, и шуму будет…

За шум не беспокойся: «черный ящик» найдем мы, и он «скажет» то, что нам нужно, — заверил генерал.

20

Летайте самолетами Аэрофлота!

Максим вылетал в Екатеринбург с тяжелым чувством, как человек, который сделал все, кроме самого главного. Все дни, проведенные на Урале, Лютый не находил себе места, он выглядел мрачным, усталый, заметно нервничал.

И было из‑за чего.

Аудио- и видеозаписи, зафиксировавшие ту встречу с Прокурором на Рязанском шоссе, по–прежнему лежали невесть где мертвым грузом и в любой момент могли всплыть. А это означало гибель самого Нечаева, окончательный захват власти Кактусом и, как результат, неминуемый выход из‑под контроля «короля крыс».

Максим думал об этом на банкете, который закатила в его честь екатеринбургская братва.

Банкет, проходивший в лучшем городском кабаке, полностью соответствовал выработанному десятилетиями бандитскому протоколу: строгая очередность тостов, пожелания взаимного процветания и, естественно, здравицы в честь дорогого и уважаемого Лютого.

Лидерам уральского криминалитета не хотелось ударить перед московскими коллегами лицом в грязь, и потому кроме банальной пьянки–жрачки они предусмотрели и культурно–развлекательную программу: на подиуме, где обычно изголялись кабацкие лабухи, выступал фокусник–лилипут.

Ресторанный зал переливался и сверкал, дробя в тысячах граней хрустальной посуды вспышки огней, рождаемых виртуозным мастерством иллюзиониста. Облаченный в черный фрак лилипут ловко раскручивал свой блестящий цилиндр, и головной убор незаметно превращался в светящийся шар, от которого во все стороны сыпались пронзительносиние искры. Еще поворот — и шар снова превратился в цилиндр, и из него, сердито хлопая крыльями, вылетел роскошный разноцветный петух.

Браво, мелкий! — орали пьяные бандиты. — Давай еще!

А другой петушок, главмент России, у тебя там, часом, не живет? — надрывался в хохоте местный розовощекий мафиози — двухметровый гигант с татуированными пальцами и жизнерадостным лицом дебила.

Нечаев не переставал думать о своих проблемах и в сауне, куда вынужден был пойти: именно там местные гангстеры решили обсудить с москвичами детали дележа доходов от продажи за кордон уральских самоцветов.

В просторной комнате отдыха, обставленной в соответствии с бандитским представлением о роскоши, и происходили официальные переговоры.

«Пристяжь» авторитетов — трое уральских и двое сабуровских — лупили друг друга на полках вениками, плескались в бирюзовой воде бассейна, наливались дорогим спиртным, делились профессиональным опытом в нелегком ремесле «кидалова» и «разводов» да предавались нехитрому блуду с малолетними блядями, выписанными по случаю банной расслабухи.

Шницель, главарь дружественной группировки, выглядел показательно–предупредительным, и только хищное выражение лица и осторожность движений выдавали его напряженность.

Уральский авторитет подливал Нечаеву водки, пододвигал тарелку с богатой закуской, подносил к сигарете зажигалку с таким видом, словно играл с ним в карты, пытаясь прикинуть, какая у партнера на руках сдача, стоит ли поторговаться за прикуп или лучше не рисковать, сказав «пас». Отправляя в рот очередной кусок мяса, бандит низко наклонял над столом свое лицо с острыми чертами и в этот момент напоминал грифа, пожирателя падали.

Екатеринбуржец осторожно гнул свою линию, стараясь выторговать больший процент. Нечаев вроде бы соглашался, выдвигая при этом встречные условия, заведомо неприемлемые, как он знал, для прижимистых екатеринбуржцев.

Согласие было достигнуто лишь через три с половиной часа, и Шницель, не проигравший, но и не выигравший, оставшийся, так сказать, при своих, поднялся и, сделав вид, что очень доволен результатами переговоров, кивнул в сторону двери.

— Пошли, у меня для тебя кое‑что есть.

В смежной комнатке терпеливо дожидалась высокая длинноногая девушка с кукольной физиономией, лет восемнадцати, не больше. Огромные настенные зеркала отразили простыню на полу, острые, торчащие вправо–влево груди, точеную фигурку с осиной талией и алый очень даже рабочий ротик.

Совершенно голая, девушка при появлении мужчин вскочила, прикрывая одной рукой чернеющий треугольник подстриженного лобка, а другой груди, видимо, изображая застенчивость, которая, как известно, во все времена дорогого стоит.

Это тебе, Лютый, от нашей братвы подарок, — прокомментировал Шницель, — «Мисс Екатеринбург» прошлого года, или как там ее. Бери, пользуйся на здоровье. Все, как говорится, оплачено.

Спасибо, братан, — поблагодарил Максим равнодушно и несколько брезгливо, — но как‑нибудь в другой раз. Не люблю блядей, извини.

Это почему же?

Блядь — самый ненадежный человек. — Нечаеву совсем не хотелось трахать эту красивую куклу. Но не оскорблять же отказом братву.

Ненадежный? — коротко хохотнул бандит. — Зато какой приятный! Ну, не хочешь сейчас, мы ее с тобой в Москву отправим. Так братве и скажу, пусть завернут в бумажку, перевяжут ленточками. Хочешь — и этого мелкого забирай с собой. — Шницель бросил пренебрежительный взгляд на фокусника–лилипута, невесть как оказавшегося в сауне. — Денег нам немерено задолжал… Так что пусть отрабатывает. Потом отправишь назад бандеролью, наложенным платежом.

Лилипут, которого бандиты уже под завязку накачали водкой, тихонько спал, уткнувшись мятым детским личиком в тарелку с объедками, и, наверное, видел свои короткие лилипутские сны.

Пробормотав что‑то вроде благодарности, Нечаев двинулся в парилку. Сел на верхнюю полку, обхватил колени руками, смежил веки. А в голове крутилось: «Рязанское шоссе… Прокурор… Записи… Кактус… «король крыс»…» Кровь мерно стучала в висках, и Максиму казалось: еще немного, и голова, как орех, расколется от всех этих мыслей.

Они, проклятые, не давали Максиму покоя и на следующий день по дороге в аэропорт.

Кавалькада навороченных джипов, распугивая встречные автомобили пронзительными клаксонами, стремительно неслась по загородной трассе. За рулем головной машины сидел Шницель, рядом Нечаев, а подаренный сабуровским крошка–иллюзионист, уже вдребодан пьяный, простуженно сопел на заднем сиденье.

Максим, то и дело оборачиваясь и бросая на карлика неприязненные взгляды, неожиданно поймал себя на мысли: скоро уже почти год, как он живет в окружении таких же лилипутов, всех этих кактусов, шмалей, сытых, шницелей и им подобных. Мелкие мысли, мелкие интересы, мелкие желания: трахнуть смазливую самку, похвастаться дорогой покупкой (на зависть остальным), а главное — любой ценой утвердиться во власти над себе подобными. Высшее счастье для всей этой мелюзги — набитое брюхо и удовлетворенная похоть.

И среди этих ничтожных людишек, среди лжи и обмана, интриг и предательства, лицемерия и лести, лакейской униженности и звериной жестокости Максиму приходится жить.

И при этом оставаться самим собой.

Когда‑то, в том незабываемом разговоре, Прокурор, предлагая Лютому стать поводырем «короля крыс», заметил:

«Власть — это, пожалуй, самый сильный наркотик из всех существующих. Так вот, если примете мое предложение, вы ее получите. Почти безраздельную, бесконтрольную власть. Плюс деньги и достойный статус…»

И деньги, и статус, и тем более власть над этим лилипутским миром чуть ли не с первых дней были для Нечаева как кость в горле.

С трудом подавив в себе ненависть и тоску, Лютый поинтересовался:

Долго еще?

Минут тридцать осталось. — Легко обогнав рейсовый автобус, Шницель перестроился вправо и, взглянув в зеркальце заднего вида на двигавшиеся за ними джипы, продолжил с напряженной полуулыбкой: — Мы, братан, обо всем позаботились. Проведем вас через депутатский зал, чтобы не смотреть на слесарей с «Уралмаша» да колхозниц.

В аэропорт приехали, когда начало смеркаться.

Как и обещал уральский авторитет, депутатский зал гостеприимно распахнул перед москвичами двери. И вновь ритуал, но теперь уже не встречи, а прощания: рукопожатия, объятия, уважительное молчание свиты.

Колкий ветер гнал по бетону взлетной полосы белую поземку. Максим, в расстегнутом черном пальто, с тоской смотрел на уральских бандитов, и во взгляде его прочитывалось: мол, скорей бы все это кончилось.

Спасибо вам, братва, — вздохнул Лютый, подходя к бело–голубому фюзеляжу самолета.

Тебе спасибо, низкий поклон всем вашим пацанам! — силясь перекричать шум авиационных двигателей, ответил Шницель.

Спустя минуту сабуровские уже сидели в теплом салоне. Минут пять небольшой самолет лихорадочно гонял на холостых движках и вскоре медленно вырулил на взлетную полосу. Еще минута — и он, дернувшись, понесся по бетонке, унося пассажиров в промозглую зимнюю ночь…

Примерно в то же самое время, когда сабуровская братва покидала гостеприимный Екатеринбург, по проселочной дороге, ведущей к небольшому подмосковному аэродромчику, неторопливо катили две машины — тяжеловесный джип «Форд–Бронко», напоминавший танк, и неприметная бежевая «девятка». Доехав до невысокого бетонного забора, машины, словно по команде, остановились.

Дверца первого автомобиля открылась, и из салона вылез невысокий кряжистый мужчина с бегающими кабаньими глазками. Владелец роскошного американского джипа повернулся в сторону «девятки» и, щурясь от света галогенных фар, небрежно махнул рукой — мол, давайте ко мне — и вновь полез в салон.

В тот вечер в район подмосковного аэродрома прибыл Силантий: очаковский авторитет, тщательно взвесив все «за» и «против», решил не только согласиться на предложение Кактуса убрать Лютого, но и возглавить эту операцию.

Спустя минуту он уже беседовал с водителем и пассажиром второй машины — востроносым, похожим на цыгана молодым мужчиной и маленьким, невзрачным субъектом с нечистым, угреватым лицом.

— Короче, так: с аэродромовской охраной добазарились, проблем никаких. Да и недорого взяли… Вас просто никто не заметит. В случае чего — все свалят на пилота. А что с мертвяка возьмешь? Вот и получится, что виноватых вовсе нет.

А этот… «черный ящик» или как его там? — поинтересовался угреватый, взглянув на говорившего исподлобья.

Это уже не наше дело, — поджал губы очаковский, и маленькие глазки его недобро блеснули в полутьме салона. — Короче говоря, задача такая: во–первых, сместить начало подсветки взлетно–посадочной полосы.

Востроносый, похожий на цыгана, кивнул в сторону стоявшей позади «девятки».

Электричество проверили дважды — все в порядке.

Во–вторых, — продолжал Силантий, — на подлете этого самолета нужно пустить помехи на радиолокационный маяк. Задавить его на хрен!

Так ведь об этом весь день только и говорили, — заметил угреватый.

Дело‑то важное, нелишне еще раз напомнить. — Очаковский закурил, на мгновение скрывшись за облаком дыма.

Минут пять молчали, курили.

Сегодня других самолетов не будет, — негромко проговорил Силантий, обращаясь то ли к собеседникам, то ли к самому себе. — Ошибиться невозможно…

А если их «ан» другой аэродром примет?

Исключено: уже все пробили. Рейс коммерческий, чартерный, вне расписания. А у этих летунов свой график. Все расписано — ни во Внуково, ни в Быково, ни в Домодедово, ни в Шереметьево не воткнешься. Ну что, пацаны, — неожиданно улыбнулся говоривший, — за два часа с электричеством управитесь?

Установить — не проблема, сорока минут хватит, если не произойдет никаких неожиданностей, — отозвался угреватый. — А потом включим… Но как мы узнаем, что этот «ан» на подлете?

Я узнаю. И сам вам позвоню. — Силантий вынул из нагрудного кармана черную коробочку мобильного телефона, водитель достал точно такой же. — Где‑то за полчаса или чуть раньше. Как и договаривались. Ну, давайте. С Богом!

Спустя несколько минут недавние собеседники очаковского авторитета стали разгружать багажник и вскоре, сгибаясь под тяжестью коробок с электрооборудованием, растворились в чернильной темноте. А владелец «Форда–Бронко», докурив, бросил окурок в сугроб, взглянул на часы: по его подсчетам, на установку оборудования должно было уйти минимум полчаса.

Оглядевшись по сторонам, Силантий вытащил из‑под сиденья небольшую прямоугольную коробочку и, крадучись, подошел к «девятке». Присел на корточки, повертел коробочку в руках, щелкнул каким‑то тумблером, подсоединил проводки, взглянул на замигавший световой индикатор и, стараясь не набрать в рукав снег, аккуратно установил взрывное устройство на днище машины прямо под бензобаком.

Через несколько минут он уже заводил двигатель своего джипа. Взглянув на серый бетонный заборчик вокруг аэродрома, Силантий, хищно улыбнувшись, зловеще прошептал:

Летайте самолетами «Аэрофлота»!

Развернувшись, «Форд–Бронко» медленно покатил в сторону шоссе.

Силантий деловито взглянул на часы: было восемнадцать сорок пять. До предполагаемого приземления екатеринбургского самолета оставалось чуть более двух с половиной часов…

В душу Савелия закралась тревога.

— Кто это тут на ночь глядя катается? — прошептал он, увидев, как огромный джип «Форд–Бронко», важно переваливаясь на заснеженных колдобинах проселка, уносит в чернильную темноту ночи кроваво–красные огоньки габаритов.

Вот уже полчаса Бешеный сидел в теплой кабине «уазика». Машина эта, с надписью по всему борту «Аварийная служба газа», не могла вызвать подозрений. К тому же в кармане Говоркова лежали и соответствующие документы, и наряд на работу, и путевой лист — в случае любой проверки (что само по себе казалось маловероятным) Савелий мог с легким сердцем продемонстрировать благородное негодование. А саму машину вряд ли стали бы проверять — никому и в голову не могло прийти, что завернутая в одеяло труба на заднем сиденье и не труба вовсе, а смертоносный «стингер».

Вечер выдался на удивление спокойным.

Слева и справа в фиолетовых сумерках белели сугробы. Над головой проплывали низкие рваные облака; на фоне темно–синего бархата неба они казались нарисованными. Темнеющий лес уходил в перспективу дороги; иногда с верхушек елей тихо, почти неслышно осыпался снег, и этот звук был единственным, нарушавшим вечернюю тишину.

Впрочем, спокойствие это было обманчивым.

Говорков, уже знавший район аэродромчика как свои пять пальцев, мог с закрытыми глазами найти отверстие в бетонном заборе, через которое отлично просматривалась взлетно–посадочная полоса.

Ликвидация самолета с Лютым и его бандитами на борту казалась делом техники: услышав шум двигателей, взять «стингер», подойти к забору, навести оружие на приземлившийся самолет и, дождавшись, пока экипаж покинет кабину, сделать один–единственный выстрел. Промахнуться практически невозможно — эта ракета относилась к классу самонаводящихся на тепловое излучение. Да и мощность оружия не оставляла пассажирам никаких шансов.

Метнув быстрый взгляд на заднее сиденье, Савелий прикрыл глаза и задумался.

Прошло ровно три месяца с того дня, как он оставил Веронику одну. Конечно, Говорков звонил в Ялту по нескольку раз в день, успокаивал, уверял, что скоро вернется, но, слушая тоненькие всхлипы девушки, корил себя за вынужденную ложь. Бешеный знал: он не вернется к Веронике, пока не уничтожит Лютого.

Может быть, теперь ему наконец удастся избавить мир от этого хитрого, коварного и умного негодяя? И тогда сабуровская криминальная империя рухнет, а «американскому бизнесмену Морозоффу» придется отказаться от своих глобальных планов и вернуться восвояси не солоно хлебавши.

Савелий многое отдал бы за такой исход.

Ждать и догонять, как известно, достаточно противно. Но сейчас Бешеный готов был поклясться, что ждать все‑таки гораздо хуже.

Откинувшись на подголовник сиденья, Савелий прищурился, глядя в какую‑то одному ему известную пространственную точку. Вот уже третий месяц он пасет этого самого Нечаева, собирает информацию, расставляет силки, не засвечиваясь, предоставляя противнику активно действовать, оставаясь при этом расчетливым, как заядлый преферансист, и незаметным, как солдат до присяги. Казалось, в расставленные ловушки невозможно не угодить, но Лютый — хитрый, коварный и изворотливый Лютый — всякий раз ускользал от него.

Опустив стекло дверцы, Говорков взглянул на часы, тикавшие на приборном щитке: было восемнадцать пятьдесят девять. Через два с половиной часа самолет с бандитами должен приземлиться.

Едва самолет чартерного рейса Екатеринбург — Москва набрал высоту, сабуровские бандиты принялись распаковывать сумки с закуской и выпивкой, которыми их щедро снабдила уральская братва. Дорога домой — особенно с коньяком, водочкой, джином, виски, балыком, икрой, свежими фруктами, а главное — прошлогодней «Мисс Екатеринбург» и фокусником–лилипутом — презентами екатеринбургских коллег — истинный праздник, и праздник этот следует отгулять по полной программе.

Тем более что праздников у бандитов не так уж и много. Жизнь их, вопреки расхожему мнению, по большей части состоит из будней и в любой момент может привести в кабинет следователя РУОПа, «хату» следственного изолятора, за зарешеченные окна печально известной двадцатой больницы или же, что бывает нередко, в секционный зал морга.

Жизнь коротка, и никто не может сказать, сколько кому отмерено. Именно поэтому каждый день хочется прожить так, словно бы он последний.

— Лютый, что будешь — коньяк, джин, виски или водяру? — спросил один из сопровождающих, кивая на заставленный напитками столик, но Нечаев покачал головой:

Спасибо, не хочу. Пейте сами.

А телке этой, Наташе, которую тебе подарил Шницель, можно налить?

Пацаны, делайте, что хотите, — отмахнулся Максим, — только оставьте меня в покое.

Спустя полчаса небольшой салон наполнился нестройным гулом голосов, звоном посуды и громким чавканьем. Пустые бутылки катались по проходу между креслами, удушливый сигаретный дым неровными пластами стелился под потолком.

Сабуровские пили, то и дело подливая и фокуснику–лилипуту, и прошлогодней «Мисс Екатеринбург».

Иллюзионист, страшась новых хозяев и стараясь их задобрить, честно отрабатывал выпивку и закуску: на удивление всем извлекал из ноздрей и ушей бандитов презервативы, игральные карты, зажигалки и даже патроны.

Дареная «мисска» быстро опьянела и не обращала никакого внимания на грязные шутки братвы в ее адрес — видимо, и не к такому привыкла. Веселая, наглоглазая, ловкая, с плавной шлюховатой походкой, при которой округлая задница ходила из стороны в сторону, словно маятник, — она уже не выглядела такой застенчивой, как тогда, в сауне. Прежде чем подарить эту девку Лютому, уральцы наверняка ею попользовались в свое удовольствие.

И что же ты умеешь, бабонька? — расплескивая водку из стакана, спросил путану звероподобный тип с волосатыми руками и низким лбом, как у киношного Кинг–Конга.

Все… что ты захочешь и сможешь! — пьяно икнув, ответила «мисс».

Кинг–Конг довольно заржал.

Слушай, ни разу не трахался на высоте пять тыщ метров. Попробуем прямо сейчас, а?

Ваня, давай побыструхе, мы следующие! — закричали остальные. — А то, может, ее сразу в три ствола?! В рот, в зад ив…

А мне можно? — неожиданно заверещал лилипут. — Господа, пожалуйста… Я тоже хочу! Хочу большую женщину!

Ну, пусть ее сперва «мелкий» трахнет, — великодушно согласился Кинг–Конг, — а мы поглядим. Никогда не видел, как лилипуты телок трахают!

«Мисс Екатеринбург», недолго думая, разлеглась прямо в проходе, подложив под голову сумку, а на ней хрюкал лилипут. Перед этой картиной блекли самые разнузданные порнографические фильмы. Остальные живо комментировали происходящее и давали советы.

Через минуту маленький мужичок взвизгнул от удовольствия, и за дело взялся гориллообразный Ваня. Поставив «мисску» на колени, он пристроился сзади и принялся методично работать бедрами, как шахтер — отбойным молотком. Его товарищ, спустив штаны до колен, пристроился спереди, а ненасытный лилипут подлез под любительницу группового секса и занялся ее пышными грудями — одну стал как соску сосать, а вторую тискать своими маленькими ручками.

Лютый с отвращением отвернулся.

Под презентованной проституткой — похотливый карлик. Над ней — тупые, узколобые уроды, по уровню развития ничем не отличающиеся от лилипута и похотливой сучки. А над всеми этими уродами — он, Максим Александрович Нечаев.

Как разобраться в такой пирамиде?

Да и стоит ли?!.

Самолет трещал, как пустой орех. Надрывно гудели двигатели, бешено вращавшиеся винты вспарывали ночную темноту.

Лютый взглянул в иллюминатор: под крылом внизу проплывали редкие огоньки. До приземления оставалось чуть больше часа.

Дернулась занавеска, отделявшая салон от кабины пилотов, и появился штурман. Стараясь не смотреть на кучу голых тел в проходе, он наклонился к Нечаеву.

В Москве низкая облачность, диспетчер не дает «добро» на посадку.

Может, на другой аэродром попробовать?

Не получится — у них график, наш борт воткнуть некуда. Предлагают сесть в Ярославле, а утром, если погода наладится, примет Москва.

Ладно, Ярославль так Ярославль — садитесь, — нехотя согласился Максим, но тут вспомнил: в небольшой деревушке Ярославской области живет Наташа Найденко, племянница Коттона, заслуженного пахана Российской Федерации.

Лютый не виделся с ними более полугода, лишь изредка звонил девушке, справлялся о здоровье, успехах и неудачах и дальнейших планах на жизнь.

Все нормально, садитесь в Ярославле, — решительно заявил Максим.

Через полчаса самолет благополучно приземлился на ярославском аэродроме.

Братва, довольная, раскрасневшаяся от водки и плотских удовольствий, потянулась к выходу, подышать свежим воздухом и размяться. «Мисс Екатеринбург», уткнувшись лицом в стекло иллюминатора, спала, на ее коленях сопел удовлетворенный карлик.

Максим осмотрелся. Низкие аэродромные постройки, ржавые ангары, пара застывших на приколе самолетов…

Пилот побежал к диспетчерам узнавать о возможности вылета на Москву, а Нечаев, достав из кармана трубку мобильного, набрал номер.

Здравствуй, Наташенька, — едва заслышав знакомый голос, произнес он ласково, — это я.

Ой, а почему ты так долго не звонил? — откликнулась девушка. — Я очень волновалась!

Да что со мной случится? — стараясь придать голосу как можно больше беспечности, произнес Лютый.

Я думала, ты меня бросил, забыл и вообще больше не любишь! — без тени смущения сказала Наташа.

Не надо так думать и волноваться не надо. Дай‑ка Алексею Николаевичу трубку!

А его нет и до завтра не будет. В Москву по каким‑то делам уехал. Только вот свой мобильный мне оставил, звонит, справляется, как я. А я одна. Сижу на диване и мечтаю: вот бы ты рядом был!

Я тоже хочу, чтобы ты была рядом, — нежно проговорил Максим.

Ой, честно? Ты в Москве сейчас? Приезжай ко мне! Дядя Леша завтра после обеда приедет, обрадуется. Он ведь тебя знаешь как любит! Так ты в Москве?

Нет, в Ярославле, — ответил Нечаев и тут же пожалел, что сказал правду.

Где? — не поверила девушка.

В Ярославле, в аэропорту.

Ну и приезжай сюда! Приезжай немедленно! Всего час езды‑то, сколько не виделись!

Не могу, Наташенька, — мягко прервал ее Лютый, — у меня самолет.

Как давно ты не был у нас! — В голосе девушки звучала неподдельная горечь. — Небось, и думать обо мне забыл. Неужели не можешь на день бросить дела?!

Максим заколебался.

Что и говорить, ему до боли хотелось увидеть Наташу. Рядом с ней он мог сбросить опостылевшую маску крутого мафиози, мог оставаться самим собой.

Но из головы не шли те самые злополучные записи. Все тайное в конце концов становится явным, и записи эти в любой момент могут всплыть.

Кто даст гарантию, что они уже не всплыли, пока он был на Урале?

Если не приедешь, я сама приеду! — с отчаянной решимостью в голосе выкрикнула девушка. — Знаешь, там в центре, рядом с Кремлем, кафе есть, до двух ночи работает… — Наташа подробно объяснила, где Максим должен ее найти.

Наташенька, куда же ты на ночь глядя?! Что дяде Леше скажешь?!

Жди, — прозвучало в трубке, и Нечаев услышал короткие гудки.

К Максиму, придерживая фуражку, чтобы не слетела от колючего зимнего ветра, бежал пилот.

Все в порядке, скажите своим, чтобы шли в салон, — доложил он, — вроде бы погода наладилась, Москва обещала принять. Давайте быстрей, сейчас диспетчер разрешит взлет.

Лютый властным жестом подозвал сопровождающих.

Вот что, пацаны, летите в Москву без меня. Я тут задержусь, дела есть.

А как же ты доберешься? — спросил гориллообразный Ваня.

Не бери в голову, сделаю, что нужно, и утром буду в Москве, созвонимся, — бросил Нечаев.

Может, кому остаться? Типа как для охраны, — предложил тот.

Спасибо, обойдусь. От кого меня в этом городе охранять?

Через десять минут салатная «Волга» с таксистскими шашечками, описав на площади правильный полукруг, набирала скорость.

Лютый, то и дело оглядываясь по сторонам, обратился к усталому водителю:

Где у вас тут кафе рядом с Кремлем, которое до двух ночи работает? Вот к нему и давай.

Максим взглянул на часы: двадцать один сорок. С учетом вынужденной посадки их самолет должен был приземлиться на подмосковном аэродроме не позже двадцати двух тридцати.

Нужно будет позвонить… — пробормотал он, но тут же мысли его унеслись к совсем близкой и столь желанной встрече с Наташей.

21

Катастрофа

Белесые рваные облака низко проплывали над чернеющей кромкой леса. Неожиданно поднялся ветер, с верхушек сосен сыпануло сухим колким снегом, и Савелий Говорков, стоявший у открытой двери «уазика», заспешил в теплую кабину. Машинально взглянув на приборное табло с фосфоресцирующими стрелками часов, Бешеный отметил: Ан-24, выполняющий чартерный рейс Екатеринбург — Москва, должен был приземлиться еще полчаса назад.

Однако самолета почему‑то все не было…

В голове скользкой змеей шевельнулась мысль: неужели Лютый опять обо всем пронюхал? Или этот коварный негодяй обладает даром предвидения? А может, не прав был Константин Иванович, утверждая, что профессионалы — самые недалекие люди?! Уходить одним путем, возвращаться другим — их основное правило.

Внезапно «зазуммерил» мобильный телефон, да так пронзительно, что Говорков невольно вздрогнул, но, быстро справившись с волнением, схватил трубку:

— Алло.

Звонил Богомолов, по его напряженному голосу Савелий понял, что генерал взволнован не меньше его самого.

Только доложили: самолет сделал вынужденную посадку в Ярославле — Москва из‑за погоды не принимает.

Сегодня не ждать? — спросил Говорков вне себя от ярости, что опять сорвалось.

Не угадал. Когда они подлетали к Москве, над городом стояла низкая облачность, а старенький «ан» в таких метеоусловиях не может приземлиться. Но сейчас над столицей прояснилось, и они снова в воздухе. Принять их может лишь этот аэродром. Думаю, минут через сорок прибудут. Ты как, готов?

Савелий невольно обернулся, словно желая удостовериться, что «стингер» на месте.

Хлопотно это, — вздохнул Савелий и тут же добавил: — Конечно, готов.

Ну, успеха тебе. Не забудь о нашем разговоре.

На этот раз он от меня не уйдет, — поджал губы Бешеный. — Не уйдет.

Дав отбой, Савелий сунул трубку мобильного во внутренний карман куртки. Вышел из «уазика», открыл заднюю дверцу, взял с сиденья длинный сверток, ощутив его приятную тяжесть, и сгруппировался — будто бы тот единственный выстрел, ради которого Бешеный прятался здесь, рядом с этим тихим, почти домашним, подмосковным аэродромом, предстояло сделать немедленно, сию минуту. Размотал одеяло, бережно провел рукой по гладкому холодному корпусу «стингера», еще раз проверил самонаводящееся устройство.

Все в порядке.

Говорков не ощущал никакого волнения, движения его были спокойными, размеренными, неторопливыми — словно всю жизнь он только и делал, что взрывал самолеты с бандитами. Положив «стингер» на плечо, Бешеный осторожно двинулся к сереющему неподалеку бетонному заборчику.

Одна из секций ограждения была предусмотрительно обвалена, и спустя несколько минут Савелий, стоя по колено в сугробе, возвышался среди субтильных кустиков напротив того самого места, где, по его расчетам, должен был встать приземлившийся Ан-24.

Снег, переливаясь холодными синими огоньками, искрился под мертвенным электрическим светом. Тени осветительных мачт ложились на него причудливыми ломкими узорами. Слева чернели какие‑то мрачные приземистые строения, которые на фоне неба, подкрашенного жидким электричеством, выглядели угрюмо и зловеще, словно бараки лепрозория. Справа неподалеку от хранилища ГСМ возвышался пункт радиолокационной связи с ажурной паутиной антенны.

Аэродром точно вымер. Лишь где‑то вдали, в начале бетонной полосы, грохотала, разбрасывая вокруг оранжевые блики мигалок, одинокая снегоуборочная машина, — знак того, что аэродромная обслуга ожидает приземления самолета.

Ни привычной в таких случаях охраны, ни даже сторожевых собак не было видно, и Бешеный подумал, что пресловутое русское разгильдяйство имеет и свои плюсы, особенно в такой ситуации, в какой он сейчас находился.

В ботинки набился снег, рама «Стингера» тяжелила плечо, но Савелий ничего не замечал. Почему‑то вспомнилось, как давным–давно, в той, полузабытой жизни, он вот так же сидел в засаде со «стингером».

В Афганистане, кажется, под Тулуканом.

Там не было ни сугробов, ни расслабляющей тишины Подмосковья. Палящее солнце, лысые горы, скрежет песка на зубах, редкие глинобитные домики, чахлая растительность.

Перед операцией инструктор — пожилой неулыбчивый прапорщик с багровым шрамом через все лицо — поучал: «Лежа стрелять нельзя. Реактивный снаряд дает сильную отдачу в обратную сторону рамы — можно не только без сапог, но и без ног остаться».

Бешеный уже определил, куда пойдет волна отдачи: в сугроб. Так что ботинки и ноги не пострадают, и Савелий весь обратился в слух.

Где‑то далеко–далеко послышался тихий, едва различимый гул, и Говорков напрягся. Постепенно гул нарастал. Прошло несколько томительных минут, и Бешеный уже был уверен, что это идет на посадку тот самый «ан», которого он с таким нетерпением ждал.

Злое жужжание моторов становилось все громче и невыносимей, закладывало уши, все тело ощущало вибрацию. Говорков поднял голову: над самым лесом, вгрызаясь винтами в синий бархат вечернего неба, шел на посадку маленький бело–голубой самолет. Разноцветные огоньки на крыльях и фюзеляже, нелепо свисающие баллоны шасси, рельефный бортовой номер — казалось, до летящего самолета можно дотянуться рукой.

Самолет стремительно приближался, до бетонки оставалось совсем немного. Десять… пять… три метра…

То, что произошло дальше, навсегда врезалось в память Савелия.

Мгновение — и тишину аэродрома расколол жуткий, леденящий душу скрежет. Земля содрогнулась, будто на взлетно–посадочную полосу упал огромный космический метеорит.

Через какую‑то долю секунды бело–голубой самолет вспыхнул, объятый пламенем. Нестерпимый жар заставил Савелия отступить на несколько шагов. Жуткие багровые пятна скакали по бетонке, башне диспетчерского пункта, сугробам, отражались от ребристых дюралевых плоскостей ангаров. А Говорков, сжимая уже ненужный «стингер», невольно попятился назад, к проваленной секции бетонного забора.

Яркое пламя заливало аэродром. Силуэт самолета словно таял в трещавшем костре. Где- то вдалеке за ангарами истошно завыла сирена. Бешеному почудилось, будто из горящего самолета, ставшего братской могилой, доносятся душераздирающие крики и стоны.

Но Савелию сейчас было не до этого, бросив «стингер» на заднее сиденье «уазика», он лихорадочно заводил двигатель.

Звук провернувшегося стартера, скрежет передачи, урчание мотора, резкий разворот, хруст снега под днищем, освещенные гигантским костром сугробы, — и зеленый «уазик», набирая скорость, покатил по заснеженному проселку в сторону шоссе.

Савелий вел машину предельно сосредоточенно, то и дело бросая взгляды в зеркальце заднего вида, — над низким леском и аэродромными постройками полыхало зарево.

Вскоре «уазик» выскочил на пустынное шоссе, и только теперь, немного расслабившись, Говорков понял, в каком страшном напряжении находился все это время.

Впрочем, крушение самолета ставило куда больше вопросов, чем давало ответов.

То, что катастрофа была загодя спланирована и организована, сомнений у Савелия не вызывало.

Но кто ее организовал?

А главное — зачем?

Хотя по большому счету это уже не суть важно.

Конечная цель достигнута — Лютый мертв. И не все ли равно, что явилось тому причиной: халатность диспетчера, козни бандитов или же выстрел из «стингера» его, Бешеного?!

А в том, что Максим Александрович Нечаев сгорел в самолете, Савелий ни минуты не сомневался.

Как часто мы выдаем желаемое за действительное, а потом раскаиваемся в собственной ошибке!

Он жив!

Это было первое, что Говорков услышал от Богомолова, когда спустя несколько часов после катастрофы явился к нему с докладом. Генерал выглядел хмурым и утомленным. Красные глаза, заторможенность движений, землистое брыластое лицо — сразу видно, что день для генерала выдался тяжелый.

Бешеный с трудом подавил стон — уточнять, кого подразумевает Богомолов под местоимением «он», не приходилось.

Он жив, черт бы его побрал! — со злостью повторил Константин Иванович, прошел по коридору до лестничной клетки, остановился, закурил, после чего продолжил: — Спасатели обнаружили в сгоревшем самолете семь трупов. Все они уже идентифицированы. Двое — члены экипажа, трое — из сабуровской братвы плюс артист оригинального жанра, лилипут, некто Владимир Мадамчик, плюс девушка, восемнадцатилетняя Светлана Пузиновская. Максима Александровича Нечаева среди погибших не обнаружено.

Они стояли в конце длинного коридора, устланного бордовой ковровой дорожкой. Тусклый блеск бронзовых ручек бесчисленных дверей, далекий прямоугольник окна на противоположной стороне, мертвенный электрический свет, струившийся из высоких плафонов… Все эти вещи, такие знакомые и привычные, сейчас действовали раздражающе.

Извини, что принимаю тебя не в кабинете, — вздохнул генерал, — весь день за столом просидел, ноги затекли. Давай немного походим.

Богомолов курил молча, и Савелий, прекрасно понимая его состояние, не спешил с расспросами — лишь тяжелый взгляд светло–голубых глаз Говоркова да подрагивающие крылья носа выдавали его растерянность и замешательство.

Сигарета, зажатая между пальцами, неслышно тлела. Константин Иванович по–прежнему молчал, и Бешеный знал: молчат они об одном и том же.

Произошло то, чего я больше всего опасался: Нечаев покинул самолет во время вынужденной посадки в Ярославле, — прервал наконец затянувшуюся паузу генерал.

Утечка информации? — предположил Савелий.

Исключено. — Богомолов поджал губы. — О нашем с тобой плане знали только ты да я.

Кто же уничтожил самолет?

Тяжело вздохнув, Константин Иванович произнес в раздумье:

Пока неизвестно. Но что катастрофа подстроена — это факт. Наши оперативники сразу же выехали на место крушения. По горячим следам удалось многое установить. Во–первых, кто‑то сместил начало подсветки взлетно–посадочной полосы. Одного этого вполне достаточно для гибели самолета. Во–вторых, радиолокационные службы утверждают, что за пятнадцать минут до приземления на частоте радиомаяка прослеживались сильные помехи. Подробности пока не ясны; обнаружен «черный ящик», и уже идет расшифровка переговоров экипажа и наземных служб. А в–третьих… — не договорив, генерал отошел от окна и, пропустив вперед Савелия, зашагал к своему кабинету, — в третьих, — продолжил он, — неподалеку от аэродрома найдена искореженная взрывом бежевая «девятка». В машине два сильно обожженных трупа и остатки аппаратуры, пригодной для излучения мощных помех. Это явно были исполнители, которых сразу же после катастрофы самолета ликвидировали.

Кто?

Наверняка заказчики убийства Лютого. Конкурирующие бандиты. По всей вероятности, они знали о месте и времени приземления самолета. Может быть, Лютый, человек действительно проницательный и расчетливый, обо всем догадался. А может, произошла утечка информации. Вот он и решил не рисковать, сойдя в Ярославле.

Выходит, это случайность? — искренне изумился Говорков.

Да. — Дойдя до двери своего кабинета, Константин Иванович нажал на ручку. — Случайность или невезение. Во всяком случае, для нас с тобой. Прошу…

Богомолов усадил Савелия за свой рабочий стол, и тот, помешивая ложечкой кофе, принесенный догадливым Рокотовым, внимательно слушал логические построения Константина Ивановича.

У меня несколько версий случившегося.

Первая: крушение самолета — результат войны между организованными преступными группировками. Вторая: это дело рук самого Лютого.

Кого? — не поверил своим ушам Савелий.

Лютого, — спокойно повторил Богомолов. — Может быть, он перестал доверять этим людям и решил их ликвидировать.

Не проще ли было подложить часовую бомбу в самолет еще в Ярославле? Зачем весь этот цирк: помехи на радиомаяк, смешение огней взлетно–посадочной полосы, взорванная «девятка», в конце концов… — Савелий злился на самого себя, словно был виноват в том, что случилось на аэродроме. — Нет, вторая версия исключена, она просто абсурдна. — Он сделал паузу и продолжил: — Но если даже принять ее, все равно непонятно, зачем понадобилось столько всего городить?

Чтобы направить братву по ложному следу. Или РУОП. Или нас с тобой. — Константин Иванович кашлянул. — Ладно. Как бы то ни было, в ближайшее время Нечаев непременно объявится в Москве. Не отчаивайся, Савелий, — старался ободрить Говоркова Богомолов, — даже у профессионалов экстракласса порой случаются проколы. Лютый — человек, а не машина. Ходить по лезвию ножа, постоянно опасаясь за свою жизнь, не выходить из стресса… Честно говоря, не позавидуешь ему.

Он сам выбрал такую жизнь, — нахмурился Бешеный, не понимая, как может Богомолов сочувствовать этому негодяю. И чтобы переменить тему, спросил: — Какие новости о Рассказове?

Пока в Ялте. Продолжает общаться с сабуровскими… Их интересы по–прежнему представляет тот самый Василий Фалалеев, по кличке Кактус. Уже ведут подготовительную работу: зондируют, куда можно вложить деньги, составляют долговременные стратегические планы. Полагаю, еще немного — и Рассказов приступит к исполнению задуманного. Тогда остановить его будет сложно.

Стало быть, надо форсировать ликвидацию Лютого, — подытожил Савелий.

Да, надо во что бы то ни стало. — Константин Иванович грузно поднялся из‑за стола. — Информации по Нечаеву у тебя более чем достаточно. Конспиративные квартиры, транспорт, способы связи, контакты. Так что задача у тебя все та же — уничтожить Лютого.

Примерно в то время, когда обреченный самолет подлетал к подмосковному аэродромчику, Лютый наконец отыскал кафе, где ему назначила свидание Наташа Найденко.

Причудливое отражение синей неоновой вывески в белых сугробах, заиндевевшие стекла, тусклый свет окон — все выглядело таким уютным, можно сказать, домашним.

Наташу Максим увидел сразу — девушка сидела у самого входа, видимо, опасаясь, как бы не пропустить Нечаева.

Максим! — окликнула она его.

Он стоял в проеме дверей, окутанный клубами морозного пара, и не успел опомниться, как Наташа, радостно вскрикнув, вскочила из- за стола, повисла у него на шее и зашептала горячо, сбивчиво:

Я думала, ты не приедешь, обманешь меня. Я так ждала, так ждала…

Разве я тебя хоть раз обманул? — сдержанно улыбнулся Нечаев, ощущая щекой горячее дыхание девушки.

Не–ет.

Не снимая рук с его плеч, Наташа чуть отстранилась и, наклонив голову, рассматривала его будто в перевернутый бинокль, не веря, что перед ней тот самый Максим, которого она так ждала.

Это ты? — произнесла она удивленно.

Да, это я, а не оптический обман, — вновь улыбнулся Лютый.

Только сейчас он мог хорошенько рассмотреть девушку.

За те полгода, что они не виделись, Наташа изменилась, и заметно. Абрис лица, уже не детского, но девичьего, теперь, в полумраке зала, выглядел необычайно рельефным и выпуклым. Узкие крылья прямого носа, матовая кожа шеи в треугольном вырезе блузки, ровный ряд мелких зубов, отливающих перламутром, пышная копна светло–каштановых волос…

Прежними остались только глаза — огромные, влажные и очень–очень наивные.

Они так и стояли друг против друга, не зная, что делать, что говорить. Пальцы ее рук, лежавших на плечах Максима, чуть заметно подрагивали, и, чтобы успокоить девушку, Лютый предложил мягко:

Ну что, может, пригласишь меня наконец‑то за свой столик?

Нет, неужели это и вправду ты? — словно не слыша, прошептала девушка.

Наконец они сели за столик. Сейчас, в половине двенадцатого ночи, посетителей было немного. Какие‑то прыщавые юнцы пэтэушного вида тянули пиво; две пожилые тетеньки, скорее всего базарные торговки, громко жаловались друг другу на пьяниц–мужей, хотя сами накачались так, что вполне могли попасть в вытрезвитель.

Ну как ты, где живешь, чем занимаешься? — справившись с волнением, засыпала его вопросами Наташа.

Максим неопределенно хмыкнул.

Живу в Москве. А занимаюсь… общественно–полезной деятельностью. Ну, как обычно, делами.

Такими, как дядя Леша? — Она склонила голову набок.

С чего ты взяла? — деланно удивился Нечаев; он‑то хорошо знал, что высокий статус Коттона в уголовных сферах давно не секрет для племянницы.

Цепь у тебя какая… — Девушка осторожно потрогала массивную цепь червонного золота на шее Нечаева.

Ну и что?

Когда к дяде из Москвы какие‑то бандиты приезжали… авторитеты, или как там их называют… У них точно такие же были. — Наташа смешно наморщила лоб. — Бандиты, кажется, называют их «цепуры голдовые».

Какая ты наблюдательная, однако, — немного удивился Лютый.

Вся в тебя, — улыбнулась Наташа, втайне гордясь собой. — Так ты что — тоже в бандиты подался? — спросила она без всякого осуждения, просто из любопытства.

Да нет, до настоящего бандита я еще не дорос, — задумчиво произнес Максим. — Да и не дорасту никогда.

Слова лидера сабуровской мафиозной империи прозвучали искренне: только с этой девочкой Нечаев мог быть до конца откровенным.

А знаешь, дядя их ненавидит, хотя сам вор в законе, — поджала губы девушка. — Ненавидит и презирает. Да и мне они ничуточки не нравятся.

Еще бы они тебе нравились.

Лютый невольно вспомнил, как они познакомились с Наташей: так уж случилось, что когда‑то, промозглым осенним днем, Нечаеву пришлось вырывать девушку из лап «быков», входивших в бригаду ныне покойного отморозка Атаса — Валерия Атласова.

А если ты не бандит, зачем тебе эта цепь? — наивно спросила девушка.

Чтобы все принимали меня за жуткого- жуткого мафиози и очень–очень боялись, — в тон Наташе отшутился Лютый и, не желая продолжать эту неприятную для себя тему, перевел беседу в другое русло: — Послушай, как это ты на ночь глядя в Ярославль сорвалась, а дяде ничего не сказала? Он ведь любит тебя, волноваться будет.

Я же тебе говорила — в Москву он уехал. Вернется только завтра, после обеда. Он мне звонит иногда. — Девушка не без гордости достала из сумочки дядин мобильный.

И когда ты домой собираешься? — осторожно поинтересовался Максим, прикидывая, каким транспортом можно за полночь добраться до деревни.

Каково же было его удивление, когда Наташа спокойно ответила:

Завтра собираюсь.

Когда, когда? — не понял Лютый.

Завтра с утра.

А ночевать где? Предлагаешь гулять по ночному Ярославлю, любуясь красотами природы и памятниками архитектуры?

А я номер в гостинице сняла, — слегка покраснев, призналась девушка. — Я ведь взрослая, и паспорт у меня есть.

Нечаев взглянул на часы: было без двадцати час.

Ну что, взрослая, давай провожу тебя до гостиницы и двину в Москву.

Никуда я тебя не отпущу! — с отчаянной решимостью заявила Наташа и насупилась. — Ночь, темно, страшно… Бандиты какие‑нибудь прицепятся, деньги потребуют.

Да я их своей золотой цепью напугаю, — вновь попытался отшутиться Лютый, но по взгляду девушки понял: эта действительно не отпустит.

Наташа поднялась из‑за стола, накинула на плечи пальто:

Пошли.

Куда?

Как — куда? Ко мне, в гостиницу.

Зачем?

Девушка потупила взор и смущенно ответила:

Будешь там ночевать.

Не могу, Наташенька.

Ты вот о дяде Леше думаешь: мол, волноваться за меня будет. А обо мне ты подумал? Я ведь тоже буду волноваться! За тебя.

Максим понял: спорить с ней бесполезно, во всяком случае сейчас. Лучше выйти на январский морозец, неторопливо проводить ее до гостиницы и, извинившись, уехать в столицу.

Ладно, пошли.

Гостиница — высокое трехэтажное здание конца прошлого века — находилась неподалеку.

Блеклая желтая лампочка в ржавом конусе с унылым скрипом раскачивалась над дверью, и тени от нее то сжимались, делаясь микроскопическими, то вырастали до уродливо–гигантских размеров. Город засыпал — лишь изредка по соседней улочке проезжали такси, развозя по домам завсегдатаев ресторанов, да из приоткрытого окна общежития напротив доносились обрывки какого‑то шлягера.

Наташа приоткрыла дверь.

Давай в вестибюль зайдем… Я замерзла.

Давай, — согласился Нечаев.

Они остановились в неосвещенном углу. Неожиданно девушка обняла Лютого и прижалась к нему так, что даже сквозь одежду он ощутил трепет ее тела.

Максим… — голос Наташи предательски дрогнул, — ты ведь знаешь, ты все знаешь… Ты — умный! Я ведь… я ведь люблю тебя. Очень–очень!

Нечаев поцеловал ее в щеку — влажную и солоноватую.

Я знаю. Я тоже тебя люблю. Поверь мне. Как старший брат, как друг.

Ты привык смотреть на меня как на маленькую девочку, — с нескрываемой обидой в голосе шептала она, — а я уже взро–о-слая!

Знаю я, какая ты взро–о-ослая, — ласково передразнил Лютый. — Короче, все: иди спать, я тебе денег оставлю, а завтра утром…

Я не хочу, чтобы ты уезжал! — крикнула Наташа так громко, что дежурная администраторша, глянув из‑за стойки, воскликнула удивленно:

Молодые люди, что вы там делаете?!

Обсуждаем наболевшие вопросы взаимоотношения поколений, — отозвался Максим, не оборачиваясь. — Ничего, хозяйка, я уже ухожу.

Не пу–щу–у-у!.. — Наташа вцепилась в рукав Нечаева мертвой хваткой, подсознательно понимая, что мужчина, пытающийся вырваться из объятий молоденькой девушки, будет выглядеть смешно и нелепо.

Уговорила, я поднимусь к тебе в номер, — нехотя согласился Лютый, затем нащупал в кармане пятидесятитысячную купюру для строгой администраторши и кивнул. — Пошли, взро–о-ослая моя девочка.

Через минуту они уже были в Наташином номере — тесном прямоугольном пенале. Сквозь полузадернутые портьеры пробивался мерцающий свет уличных фонарей и окон соседних домов. Тихо бубнило радио, «Эхо Москвы» передавало нечто информационно–развлекательное.

Сняв пальто, девушка несмело подошла к Максиму, обвила его шею руками и прошептала:

Знал бы ты, как я не хочу тебя отпускать!

Но, пойми… — Лютый не нашелся с ответом и только твердил: — Извини, это невозможно. Пойми, невозможно!

Максим, ты ведь умный и добрый, ты все понимаешь. Ну почему же ты не можешь понять меня? Не можешь понять, что я давно уже не та малолетка, которую ты когда‑то спас, что я действительно стала взрослой? — с горечью шептала Наташа. — Пойми же наконец, я не могу всю жизнь оставаться девочкой с косичками! Я ведь не маленькая и все понимаю в жизни.

И что же ты понимаешь в жизни? — с печальной улыбкой спросил Нечаев, осторожно высвобождаясь из ее рук.

Если девушка любит мужчину, если она ему… тоже не совсем безразлична… Я ведь не безразлична тебе, правда? — Наташа лукаво заглянула Максиму в глаза и снова обвила его шею руками.

Зачем ты об этом спрашиваешь? Я ведь люблю тебя… по–своему…

Вот видишь! — Удивительно, но Наташа пропустила мимо ушей или сделала вид, что пропустила, последние слова; если мужчина говорит, что «любит по–своему», это вовсе не та любовь, о которой мечтает влюбленная девушка.

Что «видишь»? — Лютый больше не отстранял от себя Наташу.

Если мы любим друг друга… пусть эта ночь станет нашей. — Максим хотел было возразить, но она не дала ему открыть рот. — Я знаю, ты скажешь, что я еще девочка. А ведь я действительно девочка, то есть — девственница. У меня ни с кем ничего не было, — смутившись, продолжала Наташа с подкупающей непосредственностью. — И я люблю тебя. И хочу, чтобы моим первым мужчиной был ты. Да и последним — тоже ты. Первым и последним, понимаешь?

Понимаю, — полушепотом ответил Нечаев.

Она прикрыла глаза, обняла его, прижалась к нему всем телом, дрожа то ли от неизвестности, то ли от нетерпения, и тихо–тихо проговорила:

Поцелуй меня.

Горячая волна нежности захлестнула Максима, осторожно, словно боясь сделать девушке больно, он привлек ее к себе. Затем принялся медленно расстегивать на ней блузку, пуговица осталась у него между пальцами, но через мгновение соскользнула на пол. Наташа, стараясь не встречаться с ним взглядом, стала судорожно стягивать юбку, несколько секунд — и она упала к ее ногам.

Иди… иди ко мне, мой любимый… — Девушка теребила пуговицы на рубашке Максима. — Иди, я хочу быть с тобой всегда и везде… всегда и везде…

Максим осторожно прикоснулся к ее лону своей плотью, но Наташа нетерпеливо дернулась ему навстречу, словно боясь, что он передумает, и тут же тихонько вскрикнула: ощущение было новым и неожиданным. Она пересилила боль и стала двигать бедрами, как это делали героини в фильмах.

Вскоре боль отступила и на смену ей пришло невыразимое блаженство. Наташе хотелось, чтобы оно длилось вечно. Вдруг она почувствовала, как тело любимого напряглось, Максим издал стон, и Наташа едва не задохнулась от счастья. Она тоже вся напряглась, громко вскрикнула и, расслабившись, опустила голову на плечо Максима.

Прошла минута, вторая, третья, прошла целая вечность — так, по крайней мере, показалось Максиму. Наташа не шевелилась, но Лютый, нежно лаская пальцами каждую частичку ее тела, слышал, ощущал, осязал: Наташино сердце трепещет, словно посаженная в клетку птица, а в такт ему пульсирует тоненькая жилка на шее.

— Ой, что это? — Она провела рукой по простыне и прошептала, пораженная своим открытием: — Надо же… кровь?! — И после паузы, счастливая, повторила: — Ты слышишь, милый, кровь?!!

Фосфоресцирующие стрелки часов показывали половину четвертого утра. Тихо бубнило в углу радио, время от времени снаружи доносился металлический скрежет снегоуборочных машин.

Максим лежал у стены, закинув руки за голову. Наташа, опершись на локоть, задумчиво гладила его по голове, и было в этом поглаживании что‑то наивно–детское.

Ты не жалеешь? — шепотом спросил Нечаев.

О чем? — удивилась Наташа.

О том, что… произошло между нами.

Господи! Я же сама этого хотела, — улыбнулась девушка, — если бы ты знал, как давно я об этом мечтала. Сколько раз представляла все это. Твои ласки, руки твои, как ты входишь в меня. Представляла и боялась.

Чего?

Боли! Девчонки, которые уже делали ЭТО, говорили, что очень больно, что ужас просто. А мне было больно только в первый момент, и то не очень, зато потом какое прекрасное чувство! Ради него можно и не такую боль вытерпеть.

Это сейчас… Но, может быть, ты потом пожалеешь?

Ну что ты, — выдохнула Наташа с обидой, — как ты мо–ожешь! Я счастлива! Может быть, ты жалеешь?

Нет. — Максим положил руку ей на плечо. — Я никогда ни о чем не жалею.

Знаешь, если даже у нас с тобой ничего не получится, ну, в будущем, — продолжала девушка, — эта ночь останется в моей памяти на всю жизнь: я ее никогда не забуду, клянусь! И я благодарна тебе.

За что?

За все. За то, что ты не такой, как все. За то, что ты есть в моей жизни. Господи, да просто за то, что ты вообще есть.

Нечаев хотел было что‑то ответить, но осекся — видимо, интуиция, обострившаяся за последнее время до предела, подсказала: сейчас должно произойти что‑то страшное.

И действительно, легкая танцевальная музыка, транслируемая по радио, оборвалась, и из динамика донесся официально–скорбный голос диктора:

К сожалению, этот информационный выпуск мы вынуждены начать с трагического сообщения. Вчера поздно вечером на военном аэродроме недалеко от Москвы во время посадки потерпел крушение и разбился пассажирский самолет «Аэрофлота» Ан-24, выполнявший чартерный авиарейс Екатеринбург — Москва. По предварительным данным, погибли все находившиеся на борту: пять пассажиров и два члена экипажа.

Нечаев сорвался с кровати и, забыв, что он голый, бросился к приемнику, прибавил громкость.

Диктор продолжал:

Сразу же после катастрофы на место происшествия выехали аварийно–спасательные службы Министерства по чрезвычайным ситуациям. Уже обнаружен так называемый «черный ящик», сильно поврежденный при катастрофе. Данные его подлежат расшифровке. Согласно предварительному заключению, трагедия произошла из‑за неблагоприятных погодных условий и халатности диспетчеров.

Максим, что‑то случилось? — Наташа с недоумением смотрела на Лютого.

Случилось… — упавшим голосом произнес Лютый.

Ну что?

Максим быстро оделся.

Наташенька, милая. — Он наклонился, обнимая девушку. — Наташенька, прости, я не могу тебе сейчас рассказать все, что хотелось бы, а обманывать не в моих правилах, тем более тебя. Ходить вокруг да около — это долго, утомительно, грустно. И вообще, не надо тебе теперь вникать во все это. Потом как‑нибудь, хорошо?

На глаза Наташи навернулись слезы, она все поняла.

Ты летел в Москву этим самым самолетом?

Да.

Ты… ты же мог погибнуть! Разбиться! — Она громко всхлипнула.

Мог. Но ведь не погиб. Не погиб, благодаря тебе, милая! Ты меня спасла, — проговорил Лютый и подумал: а так ведь оно на самом деле и есть!

Ты… ты… — При одной лишь мысли, что она могла лишиться возлюбленного, девушка зарыдала.

Не надо. — Максим приобнял ее за плечи. — Ведь все хорошо, мы вместе. Мы всегда будем вместе, поверь мне, милая. Ничего со мной не случилось и не случится. Видишь, я жив, и все у нас с тобой так, как ты хотела. Правда?

Пра–авда, — продолжала всхлипывать девушка.

Максим взглянул на часы: было четыре утра.

Наташа, мне нельзя тут оставаться, — с печалью в голосе произнес Лютый. — Да и тебе тоже. Сейчас мы выйдем, я возьму такси и ты отправишься домой. Да и мне надо в Москву.

Но почему, почему? — рыдала девушка. — Почему никогда нельзя быть счастливым до конца?! Я так мечтала об этой ночи, так надеялась.

Я тоже мечтал. Но ведь это не последняя наша встреча, не последняя ночь!

Ты обещаешь?

Обещаю! — твердо заверил он.

Уже через десять минут Максим усаживал девушку в салатную «Волгу» с таксистскими шашечками. Сунув водителю сто долларов, он демонстративно записал номер машины и данные водительской карточки в блокнот, потом распорядился не высаживать пассажирку у самого дома, чтобы не вызывать нездорового любопытства соседей, а довезти ее до деревенского проселка в полукилометре от села.

— Пока, Наташенька, пока, моя хорошая. — Поцеловав девушку в мокрую от слез щеку, Нечаев с трудом подавил тяжелый вздох. — Не волнуйся, ничего со мной не случится. Все будет хорошо.

Сам Лютый отправился в Москву ближайшим рейсовым автобусом. Еще со времен учебы в «вышке» — Высшей школе КГБ он усвоил: передвигаться на дальние расстояния даже небольшой группой всегда безопасней, чем в одиночку. Именно потому плацкартные вагоны считаются предпочтительней роскошных СВ, а рейсовые автобусы, пусть даже колхозные «пазики» — надежней автомобиля.

Максим, конечно же, понимал: после того, что произошло между ним и Наташей, он не вправе оставлять ее одну. Это событие, может быть, самое серьезное из всех, какие только бывают в жизни девушки.

Но и оставаться с ней он тоже не мог.

Крушение самолета было спланировано и грамотно осуществлено, не надо быть провидцем, чтобы угадать почерк Кактуса. И уж Фалалеев, этот тупой мясной мопс, сжираемый пламенем тщеславия, теперь знал наверняка: лишь по случайному стечению обстоятельств на борту злополучного самолета не оказалось Лютого, под которого эта катастрофа и организовывалась.

Но кто мог поручиться, что этот отмороженный негодяй не отправит в Ярославль бригаду профессиональных убийц?

Остаться в городе с Наташей значило подставить не только себя, но и ее.

Автобус катил по пустынной утренней трассе. Слева и справа белели заснеженные поля, темнели перелески, мелькали деревеньки с маленькими домиками.

Лютый, смежив веки, пытался заснуть, но сон не шел — мысли о случившемся не давали покоя.

Так уж всегда бывает: судьба–проказница требует завершенности рисунка. Когда‑то Максим спас Наташу. Теперь она спасла его.

— Ничто в жизни не происходит просто так, само по себе… — прошептал Лютый, — все имеет свой скрытый рисунок. Но в чем его смысл?

22

На лезвии ножа

Чем дольше размышлял Нечаев над сложившейся ситуацией, тем больше убеждался: шансы у него практически нулевые. Даже то, что он не погиб в авиакатастрофе, а случайно выжил, давало Фалалееву неожиданный козырь: мол, а с чего это вдруг Лютый сошел с самолета в Ярославле, да еще без охраны?

Пацаны разбились, светлая им, бля, память, а он почему‑то — один–единственный! — в живых остался. И вывод Кактуса прозвучал бы для кондовых мозгов рядовой братвы весьма аргументированно: небось, «косячков» в Екатеринбурге напорол, вот и убрал ненужных свидетелей, подложив в самолет взрывное устройство…

Конечно, еще месяцев семь–восемь назад такое обвинение прозвучало бы диким бредом. Лютому достаточно было лишь мигнуть своим «чистильщикам» — и Кактуса, на все сто, разорвали бы на части.

Но такое было возможно прежде, когда Максим имел действенные рычаги управления сабуровской группировкой, когда авторитет его был непререкаем. Увы! В силу сложившихся обстоятельств реальная власть незаметно выскользнула из рук Нечаева, и ее, точно баклан на лету, вцепившись мертвой хваткой, подхватил Фалалеев.

Прежнему лидеру приходилось довольствоваться ролью отставного генерала: его имя все еще внушает врагам уважение и страх, но он не имеет в своем распоряжении даже взвода солдат–новобранцев.

С каждым днем положение Нечаева становилось все более шатким. Все шло к его ликвидации. А теперь еще можно было вменить ему в вину авиакатастрофу на подмосковном аэродромчике. Повод более чем серьезный. А уж если проклятые аудио- и видеозаписи, сделанные на Рязанском шоссе из двадцать первой «Волги», всплыли на поверхность, пока он был на Урале, за его жизнь никто и гроша ломаного не даст.

Таким образом, возвращение в Москву выглядело чистым безумием. Вполне вероятно, что его, каким‑то чудом, — а не чудо ли ЛЮБОВЬ? — уцелевшего, уже приговорили, и очень возможно, что фалалеевские наймиты рыскают по Москве в поисках бывшего лидера.

Но инстинкт опытного бойца подсказывал великую истину бытия: на войне долговременные планы может строить только полный идиот. На войне главное — пережить сегодняшний день.

Прямо с автовокзала Максим отправился на одну из своих многочисленных съемных квартир. Эта, находившаяся неподалеку от Белорусского вокзала, была стопроцентно «незапаленной». По пути он вроде бы не обнаружил никакой слежки, однако меры предосторожности никогда не бывают лишними. Лютый несколько раз пересаживался с одной линии метрополитена на другую, вскакивал в последний момент в уже закрываемую дверь; заходил в недорогие кафетерии и, невзирая на протесты обслуги, покидал их через служебный выход.

Добравшись до дома, незаметно нырнул в соседний подъезд, поднялся на последний этаж и через сквозной чердак спустился на свою лестничную клетку.

Бог бережет только очень береженого! Чтобы выжить рядом с взбесившимся «королем крыс», не вредно самому поберечься.

Приняв душ и торопливо выпив кофе, Лютый уселся за кухонный стол с листком бумаги и карандашом. Еще по дороге из Ярославля он решил составить схему — для пущей наглядности.

Точкой отсчета была ликвидация сабуровского мафиозного сообщества. Максим начертил на листке кружок и вписал в него аббревиатуру КК, то есть «король крыс».

Для стопроцентно успешной ликвидации следовало закончить подготовку информационных баз данных и на очередной встрече с Прокурором передать ему дискеты и мультимедийные компакт–диски с записями. Рядом с кружочком появился квадратик, и Максим аккуратно вписал в него слово «Прокурор».

Однако завершить подготовку информации, а тем более встретиться с руководителем столь сильно засекреченной структуры, какой являлась КР, Лютый пока не имел возможности: за ним по всему полю охотился Кактус.

Фалалеев, впрочем, не мог просто так завалить бывшего лидера. Чтобы безболезненно вписаться в роль «разоблачителя» и в результате Занять место Нечаева, требовался серьезный, убойный по своей силе повод. Конечно, крушение самолета можно было бы запросто списать на единственного выжившего Лютого. Повод был неслабый, но при всем при том прямых улик в причастности Максима к диверсии Кактус не имел, их просто не существовало. К тому же в случае предъявления подобной претензии Лютый мог запросто связаться с екатеринбургским Шницелем, и тот наверняка подтвердил бы «правильность» поведения московского гостя.

Таким образом, единственным реальным козырем для Фалалеева явились бы злополучные записи, сделанные на Рязанском шоссе.

Карандаш стремительно летал по бумаге: между кружочком с аббревиатурой КК и квадратиком со словом «Прокурор» появился эллипс с вписанной в него буквой «Ф» — «Фалалеев». Под вызывающей, как подбоченившийся нахал, «Ф» Лютый поставил знак вопроса и обвел его жирной чертой.

Соединив все значки стрелочками, Максим получил логическую цепочку, своего рода схему собственного положения, которая и должна была стать руководством к действию.

Ситуация вырисовывалась с выпуклостью голографического снимка. В последнем акте этого запутанного спектакля Лютому необходимо вновь предстать в образе безусловного лидера — именно эта роль при ликвидации «короля крыс» дала бы стопроцентный эффект. Единственным препятствием оставался Кактус. Но пока было неясно: имеет он на руках те записи или не имеет?

Нечаев все‑таки склонялся к мысли, что записей у Фалалеева пока нет. И были у него на то свои причины: ранение соглядатая, значительный временной отрезок между памятной встречей на Рязанском шоссе и сегодняшним днем.

Но ведь те проклятые записи существуют в природе! И пока они где‑то лежат, пусть даже мертвым грузом, Лютый не может чувствовать себя спокойно. Эти записи для него как мина замедленного действия.

Максим еще раз обвел знак вопроса карандашом — безусловно, это было самое слабое звено в построении. Но теперь уже стало очевидным: самое слабое, оно и самое связующее.

Когда‑то, еще в Краснознаменной Высшей школе КГБ, знаменитой «вышке», курсант Нечаев М. А. изучал один из многочисленных меморандумов службы государственной безопасности Израиля «Шин–Бет», и простенькая, но очевидная истина одного из пунктов этого документа запомнилась ему навсегда: о надежности или ненадежности любой меры безопасности следует судить по самому ненадежному месту в ней — так о прочности цепи судят по ее слабому звену.

Слабое звено в цепочке определено, вычленено, а это означает, что от абстрактных размышлений пора переходить к конкретным действиям — попытаться отыскать в необъятной девятимиллионной Москве те злополучные записи. И естественно, их автора.

Покойный бандит Минька перед смертью утверждал: тот тип, с которым внуковские схлестнулись в супермаркете на Новочеремушкинской улице, был тяжело ранен и, уходя от преследователей, тащил какую‑то сумку.

Эти обстоятельства, а также цвет и марка машины — серая двадцать первая «Волга» — и оставались пока единственными и очень шаткими фактами, за которые можно зацепиться.

Нечаев пружинисто поднялся из‑за стола, разорвал листок с начерченной схемой, сложил обрывки в пепельницу и поджег. Дождался, пока клочки превратились в ломкие, хрусткие пленки пепла, тщательно растер их в порошок и смыл в раковину.

Потом распахнул форточку и, чувствуя, как улетучивается сладковатый запах гари, двинулся в комнату. Извлек из‑под кровати компьютер–нотбук, установил на столе, включил, ожидая, пока машина загрузится, после чего принялся размышлять, с чего начать поиски.

По мнению Лютого, главная ошибка соглядатая состояла в неудачном выборе автомобиля. Все‑таки допотопный ГАЗ-21 достаточно приметный транспорт на московских улицах. Наверное, в российской столице сейчас куда больше шестисотых «мерседесов» да «ягуаров», чем подобного антиквариата.

К счастью, в распоряжении Максима всегда была самая свежая информация, в том числе и мультимедийные компакт–диски с гаишными базами данных.

Спустя минуту Нечаев уже просматривал информацию, касавшуюся всех автомобилей ГАЗ-21 серого цвета, зарегистрированных в Москве и Подмосковье.

Гаишная база данных включала в себя сведения о марке, цвете, годе выпуска машины, а также о прописке владельца — все, что указывается в техпаспорте. Не исключено, конечно, что соглядатай пользовался той машиной по доверенности, да и прописка могла оказаться липовой, и все‑таки это пока была единственная зацепочка.

Как ни странно, но серых двадцать первых «Волг» в российской столице оказалось довольно много: более трехсот. Помня, что перестрелка в супермаркете происходила на Новочеремушкинской улице, Лютый ограничил район поисков, но это оказался довольно значительный треугольник: Каширское шоссе — конец Ленинского проспекта — Мосфильмовская. Максим исходил из того, что любой человек обычно заезжает за продуктами в тот магазин, к которому привык, в непосредственной близости от его дома.

Спустя десять минут Нечаев уже знал: в этом треугольнике живут пятнадцать владельцев автомобилей ГАЗ-21 серого цвета.

Наиболее подходящих кандидатур было четыре. Первый владелец серой «Волги» и вероятный шпион — Сергей Михайлович Квак — проживал на Ленинском проспекте; второй — Максим Феликсович Полисский — на улице Дмитрия Ульянова; третий — Олег Владимирович Сидько — по улице Кедрова, и наконец, четвертый — Вадим Андреевич Петров — на Новочеремушкинской. Все они жили в двух–трех километрах от того самого продуктового магазина, в котором и произошла перестрелка.

Максим продолжил поиски, теперь главным его орудием стал телефон. Зная, что соглядатай получил огнестрельное ранение, Нечаев прикрепил к своему мобильному прибор для изменения голоса и принялся обзванивать больницы: Склифосовского, «двадцатку», ЦОБ и прочие, где обычно принимают клиентов с пулевыми ранениями. Говорил он сухим официальным тоном, с металлическим скрежетом в голосе, с ходу представляясь сотрудником РУОПа, и уже через двадцать минут получил информацию: ни в день перестрелки на Новочеремушкинской, ни в последующие пациенты с такими фамилиями не поступали.

Это настораживало: то ли соглядатай занялся самолечением (в его положении лучше было не засвечиваться), то ли с ним что‑то произошло…

Внезапно электрическим разрядом кольнуло мозг: а что, если соглядатай скончался от ран у себя дома? Ведь Минька перед смертью утверждал, что мужик с серой «Волги» схлопотал как минимум две пули!

Полученная информация несколько обнадеживала, и кольцо поисков сжималось. Четыре кандидатуры давали определенные гарантии успеха. Но внутри свербело: та серая «Волга» могла висеть на соглядатае по генеральной доверенности, могла быть угнана, одолжена, да и фактический владелец, возможно, никогда не проживал ни по Ленинскому проспекту, ни на Дмитрия Ульянова, ни на улице Кедрова, ни на Новочеремушкинской.

Впрочем, любая информация лучше, чем полное ее отсутствие, да и выбирать, собственно, не из чего.

Одевшись и слегка подгримировавшись, Лютый вышел из квартиры. Он достаточно долго петлял в проходных дворах между домами, прежде чем направился к автостоянке, где его ждал верный железный друг: невзрачные «Жигули» первой модели — так называемая «копейка» — самая неприметная машина для передвижения по городу.

Допотопная «копейка» неторопливо катила по Ленинскому проспекту. Сидя за рулем, Нечаев то и дело бросал цепкие взгляды в зеркальце заднего вида: вот уже четвертый перекресток его преследовал странный «уазик» с надписью «Аварийная служба газа».

Максим чуть притопил педаль акселератора, «уазик» также прибавил скорость, и уже перед следующим светофором стал позади «Жигулей», бампер в бампер.

Лютый сумел рассмотреть водителя: невысокий светловолосый мужчина с любопытством изучал навороченный «понтиак» слева от своей машины и, казалось, не обращал никакого внимания на неказистое изделие автозавода города Тольятти впереди себя.

Едва светофор мигнул желтым, Максим, резко взяв влево, стремительно выкатился на встречную полосу и, едва не оцарапав роскошный «лексус», тут же вывернул руль вправо.

Удивительно, но «уазик» не отставал, правда, теперь он катил чуть поодаль, однако при желании вполне мог настичь «копейку».

Несомненно, это был «хвост».

Максим даже не задумывался, кто его преследует: оперативная машина РУОПа, ФСБ или милиция, внуковские бандиты или люди Кактуса.

Какая разница?

Нечаев не жаждал встречи ни с первыми, ни со вторыми, ни с третьими.

На очередном перекрестке Лютый применил старый, но действенный способ ухода от преследования: неторопливо перестроившись под стрелку вправо, он, естественно, включил правый поворот — «уазик» «Аварийной службы газа» в точности повторил этот маневр. Но едва загорелся зеленый, Максим, не выключая правого поворота, резко вывернул руль налево — преследователь чуть замешкался, но в самый последний момент рванул за «Жигулями». Лютый понял, что за рулем «уазика», несомненно, опытный водитель.

— Опытный, но горячий, — со злостью процедил Лютый сквозь зубы, — слишком уж откровенно ты меня «ведешь». Хорошо, а если вот так?!

Обогнав пассажирский автобус, нечаевские «Жигули» резко взяли вправо и исчезли из поля зрения водителя аварийной машины. После чего, не снижая скорости и не включая поворотов, Максим стремительно свернул в проулок направо — машину занесло на обледеневшей дороге, и Лютый не без труда вывернул руль.

Но каково же было его удивление, когда через несколько минут в обзорном зеркальце заднего вида вновь замаячил знакомый «уазик»!

Казалось, оторваться от этой машины нет никакой возможности. Но для таких случаев у Максима был запасной вариант.

Неподалеку от входа в метро Лютый вырулил на тротуар, резко остановился, выскочил из машины и понесся в подземный переход. Спустя минуту он, бесцеремонно расталкивая пассажиров, уже мчался по ленте эскалатора.

Лютый успел вскочить в вагон метро за секунду до закрытия дверей — это не давало преследователю никаких шансов. А в метро, как известно, все следы теряются.

Через пятнадцать минут Максим вновь был на поверхности. Остановив такси, он попросил отвезти его на улицу Косыгина — там, на платной стоянке, стоял запасной автомобиль: «Форд–Мондео». Неспешно перегримировался, спокойно прогрел двигатель и, неторопливо выехав с места парковки, направился в район Ленинского проспекта.

Однако на этот раз Лютый не заметил, как следом за ним, аккуратно выдерживая дистанцию, покатило два джипа: этим машинам, как известно, отдают предпочтение три категории российских граждан: бандиты, офицеры РУОПа и богатые фермеры. Темная тонировка стекол, вызывающе наглая манера езды, а главное — значительность на физиономиях водителей и пассажиров говорили сами за себя: это были наверняка не фермерские автомобили.

Первые результаты поисков несколько разочаровали Лютого.

Автовладелец Сергей Михайлович Квак, выслушав легенду Нечаева, что, мол, он — представитель автоклуба и интересуется отечественными раритетами шестидесятых годов, с неожиданной бдительностью поинтересовался:

А откуда вам известно о моей «Волге»?

От ГАИ. Теперь за деньги все можно, — спокойно ответил Лютый, прикидывая, насколько убедительна эта версия.

Если вас интересует этот хлам, забирайте, — последовал ответ. — Вон во дворе третий год стоит. Еще и приплачу! — с усмешкой добавил он.

Действительно, под окнами дома бесформенной грудой металлолома возвышался остов двадцать первой «Волги», некогда и впрямь серого цвета.

Автовладелец Максим Феликсович Полисский, выслушав Нечаева, сразу же отвел неожиданного визитера во двор, где в гараже — «ракушке» стоял ГАЗ-21. Однако даже беглого взгляда было достаточно, чтобы сказать — это не та машина. Да и господин Полисский меньше всего походил на человека, шпионившего за ним на Рязанском шоссе. Пообещав прислать Полисскому электронную карточку члена клуба, Максим удалился.

Третьего автовладельца — Олега Владимировича Сидько — дома не оказалось, но «добрые» соседи, которые всегда все знают, любезно сообщили, что его машина уже второй год ржавеет на автостоянке после аварии.

Оставался последний кандидат — Вадим Андреевич Петров.

Лютый быстро нашел дом господина Петрова по Новочеремушкинской, 22 «г» — обшарпанную типовую «хрущевку», стоявшую торцом к улице. Неторопливо осмотрел двор — среди припаркованных машин двадцать первой «Волги» серого цвета не наблюдалось.

Тут Максим чертыхнулся: он совсем забыл, что, по словам Миньки, ту «Волгу» они полностью раздербанили. И конечно же, она никак не могла оказаться здесь.

Лютый поднял голову, определил, где находятся окна квартиры шестьдесят восемь, в которой, если верить гаишной базе данных, прописан владелец антикварного автомобиля, и увидел, что они наглухо зашторены: это насторожило Максима.

Нечаев зашел в подъезд, осмотрелся, нашел среди почтовых ящиков нужный, под номером «68», сковырнул крышку: из чрева ящика посыпались рекламные проспекты и телефонные счета. Стало быть, жилец шестьдесят восьмой квартиры давно не появлялся дома.

Вернувшись к машине, Лютый взял небольшой чемоданчик и при помощи трубки–телефона подсоединился к нужному абоненту — обнаружить искомые проводки в коробке развода кабелей связи не составило большого труда. Прибор, позволяющий прослушать, что происходит в квартире при неснятой телефонной трубке, свидетельствовал о том, что в шестьдесят восьмой никого нет.

Минут через пять Максим уже стоял перед тяжелой металлической дверью квартиры господина Петрова. Оба навороченных замка с секретами не устояли против царской водки: смеси из соляной и серной кислот, которую Нечаев аккуратно закапал в скважину из пипетки.

Осторожный поворот дверной ручки — и Лютый, достав из кармана куртки пистолет и сняв его с предохранителя, шагнул вовнутрь.

В квартире царил полумрак. В нос ударил запах сырости, сгнившего мусора, сапожной ваксы и еще один, забивавший все остальные, густой, сладковато–удушливый, запах разложившейся плоти.

Вонь была настолько сильной, что резало глаза, наждачкой скребло обоняние, и Максим, с трудом подавляя рвотные спазмы, заткнул нос платком.

На полу в прихожей валялась сумка, и от нее в сторону кухни тянулась рваная полоса темнобурых пятен. Прикрыв за собой входную дверь и стараясь не шуметь, Лютый двинулся к кухне.

То, что он там увидел, заставило содрогнуться даже его.

Посредине, между столом и раковиной–мойкой, лежало нечто, отдаленно напоминавшее человеческое тело. От него‑то и шел невыносимый смрад.

Вокруг тела, по контуру, желтела подсохшая жижа. Проваленная грудина, вздувшийся живот, в котором наверняка еще бурлили газы, скрюченные пальцы рук с ошметками бурой кожи.

Гниение до неузнаваемости изменило черты лица покойника: кое–где на щеках и на подбородке кожа лопнула, и в разрывах мяса, залитого подсохшей сукровицей, густо копошились отвратительные белые черви.

Трудно сказать, что было хуже: смотреть на эти останки или вдыхать их смрад, и Максим, тихонько выйдя с кухни, затворил за собой дверь.

Все сходилось: ГАЗ-21 серого цвета, перестрелка в супермаркете с внуковскими бандитами, тяжелое ранение. Более того — подтвердилась и догадка Лютого о предполагаемой смерти соглядатая. Теперь Нечаев мог с полной уверенностью назвать его имя, отчество, фамилию: Вадим Андреевич Петров.

Мозг Максима напряженно работал. В сабуровской группировке был не один Петров, и главарь не мог их всех помнить… Вадим Петров… Крестьянин со шрамом на щеке и руками интеллигента на Рязанском шоссе. Тут как вспышкой озарило — с полгода назад Кактус приводил к нему немолодого, неказистого мужичонку по фамилии, кажется, Петров, бывшего гэбиста. Он, помнится, не уделил новому рекруту преступного мира особого внимания, поскольку испытывал чувство брезгливости к бывшим коллегам, пополнявшим ряды преступников. Но у того Петрова никакого шрама и в помине не было…

«Ну ты, брат, попался, как неопытный юнец», — с досадой подумал Максим: Вадим Петров оказался профессионалом старой школы — нанесенный гримом глубокий шрам на его невыразительной физиономии немедленно бросался в глаза и надолго застревал в памяти.

Нельзя не признать, что Кактус умело работал с кадрами…

Смрад выедал глаза, забивался в нос, и Максиму ничего не оставалось, как открыть все форточки.

Он перенес сумку из прихожей в спальню, вжикнул замком — «молнией» — на пол посыпались какие‑то шнуры, соединения, микрофончики, радиоплаты. Последними вывалились микрокассеты, без сомнения, те самые, с Рязанского шоссе.

В спальне стояли и телевизор, и видеомагнитофон. Лютый вставил микрокассету в переходник. Сперва по экрану поплыла какая‑то муть, невнятные абрисы лесопосадок, но вскоре появилась картинка: площадка–отстойник рядом с оживленным шоссе, смазанные контуры проезжающих машин и два припаркованных автомобиля: грязно–белая «копейка» его, Максима Нечаева (та самая, которую пришлось бросить сегодня), и официально черная тридцать первая «Волга» Прокурора.

Общий план сменился крупным, и Лютый невольно вздрогнул: он узнал и своего тогдашнего собеседника, руководителя совсекретной кремлевской структуры, и себя самого, несмотря на то что он прибыл на Рязанское шоссе загримированным, узнать его не составляло особого труда.

Видеоряд получился прекрасным — безусловно, в распоряжении соглядатая была очень качественная шпионская техника. Впрочем, как убедился Нечаев, отлично записался не только видеоряд.

«…Насколько мне известно, Силантий настроен воевать до победного. Вы ведь изучали его досье и знаете сами: он — человек весьма амбициозный, жесткий, неуступчивый, а главное — не очень умный…» — донесся из динамика знакомый голос Прокурора, и через мгновение на него наложился баритон самого Лютого:

«Если это действительно произойдет, в столице у нас не останется конкурентов. Не считая, конечно, несговорчивого Силантия. Но его ликвидация — дело нескольких недель. А потом очаковские разбегутся».

Наибольшую для себя пользу пресловутый Кактус мог извлечь из завершения беседы:

«…Впрочем, все нити и без того у вас. А относительно собственной судьбы можете быть спокойны…»

«Имеете в виду возможную месть тех, кого я отправлю за решетку?»

«Большинство лидеров, несомненно, пойдет на остров Огненный… Есть там такая жуткая тюрьма для тех, кому расстрел заменили пожизненным заключением. Кстати, большинство узников этой тюрьмы пишут заявления с просьбой об изменении меры наказания на расстрел».

Лютый нажал на кнопку дистанционного управления — изображение на телеэкране, собравшись в микроскопическую точку, исчезло, и злополучная кассета медленно выползла из чрева видеомагнитофона.

Нестерпимый смрад проникал и сюда, в спальню, и Лютый, с треском растворив окно, высунулся наружу. Полез в карман, за сигаретной пачкой, щелкнул зажигалкой, закурил, с наслаждением затягиваясь, — запах гниющей плоти кружил голову, а табачный дым забивал его.

Только теперь Максим понял, какой опасности подвергался все это время. Ведь Кактус наверняка знал, где живет соглядатай, и вполне мог проделать то же самое, что проделал сегодня он.

Почти два месяца Лютый балансировал на лезвии ножа: одно неосторожное движение, один неверный шаг или просто случайность — и он был бы мертв.

Однако сегодня он сделал верный шаг и — выжил…

23

Стреляй первым!

Когда Лютый, бросив свои «Жигули» рядом со станцией метро, поспешил скрыться в подземном переходе, Бешеный не растерялся, а уж тем более нисколько не расстроился. Савелий знал: теперь, потеряв эту машину, Нечаев наверняка отправится на автостоянку в районе улицы Косыгина за следующей. Там, у самого выезда с парковки, его ждал запасной автомобиль, щегольского вида «Форд–Мондео».

Под днищем «форда» предусмотрительный Говорков еще неделю назад установил радиомаяк, который прекрасно фиксировался мощным пеленгационным устройством из «уазика» «Аварийной службы газа». Таким образом, передвижение Нечаева по столице отслеживалось без особых проблем.

Через тридцать пять минут Говорков, запеленговав нечаевский «Форд–Мондео», знал: Лютый держит путь в Новые Черемушки.

Неприметный в столичной автомобильной толпе «уазик» неторопливо катил по запруженному машинами Ленинскому проспекту, и Савелий, сосредоточенно глядя перед собой, прикидывал возможные варианты развития событий, свои действия и вероятные контрмеры противника.

Было очевидно: петля вокруг Лютого сжимается медленно и неумолимо, и ускользнуть ему на этот раз не удастся.

Бешеный был уверен, если судьбе угодно свести его с Нечаевым один на один, враг наверняка проиграет. И судя по всему, шанс сойтись с этим коварным, умным и расчетливым врагом в смертельном поединке через час или два был более чем вероятен.

Пеленгатор, тихонько попискивавший позади, свидетельствовал, что «Форд–Мондео» остановился где‑то по левую сторону Ленинского проспекта.

Свернув на тихую улочку, Савелий заглушил мотор. Пересел на заднее сиденье, поставил перед собой прибор и надел наушники. Затем, глядя на небольшой экран встроенного процессора, принялся сверять показания пеленгатора с электронной картой Москвы.

Местоположение «форда» фиксировалось достаточно точно: согласно прибору, он находился между домами 22«а» и 22«г» по Новочеремушкинской улице. Машина Нечаева не двигалась: по всей вероятности, хозяин покинул ее и находился где‑то неподалеку.

Спустя минут десять «уазик» с надписью «Аварийная служба газа» остановился в четырехугольном дворе с невзрачными «хрущевками». Выходя из машины, Говорков еще раз проверил содержимое карманов: безукоризненные документы инспектора департамента газоснабжения (полученные, естественно, от Богомолова), водительское удостоверение, техпаспорт, а главное — его любимый вороненый «стечкин» и две запасные обоймы к нему. Впрочем, в оружии не было особой необходимости, Бешеный сам по себе был оружием всестороннего, как говорится, многофункционального действия.

Савелий взглянул на себя в зеркальце над приборным щитком: спортивный костюм, легкая штормовка, черная вязаная шапочка.

Кто сказал, что газовый инспектор не может выглядеть именно так?!

Говорков сознательно оставил «уазик» в соседнем дворе. Машина была сегодня сильно засвечена, и рисковать, имея столь опытного и хитрого противника, не хотелось.

Нечаевский «Форд–Мондео» преследователь приметил сразу — автомобиль, загодя развернутый в сторону выезда со двора, стоял неподалеку от дома 22«г». Ничего подозрительного рядом не наблюдалось, не считая двух хищного вида джипов с непроницаемо–черной тонировкой, метрах в двухстах от «форда».

Кто это — менты? СОБР?

Или, что вероятней, бандиты, какие‑нибудь конкуренты сабуровских?

А может быть, Лютый, заметив слежку, предусмотрительно вызвал подкрепление — десяток коротко стриженных атлетов, «быков», которые только и умеют бить морду, метко стрелять да вымогать деньги у подопечных бизнесменов?

Конечно, эти машины и уж тем более их вероятных пассажиров следовало рассмотреть поближе, но для этого у Савелия не оставалось времени. Судя по местоположению «форда», Лютый находился сейчас в квартире одного из пяти подъездов ближайшей «хрущевки».

Переложив в нагрудный карман инспекторское удостоверение, Говорков направился к последнему подъезду. Интуиция, самый короткий путь к установлению истины, подска зызала: противник где‑то здесь, совсем рядом, по сути — в десятке метров от него, Бешеного.

Жестянки почтовых ящиков с черными следами горелых газет, отполированные до зеркального глянца перила, скупой полусвет лампочки лестничной клетки, потертый дерматин входных дверей.

Придав лицу официальное выражение, Бешеный принялся обзванивать жильцов первого этажа.

Придуманная им легенда выглядела более чем убедительно:

«Кто вы? Чего хотите?» — «Да так, ничего особенного: я из управления газоснабжения, у нас плановая проверка. Вот, кстати, мое удостоверение. Запаха газа не чувствуете? Тяга есть? Конфорки в порядке? Ну, всего наилучшего».

На первом этаже Нечаева не было: во всех четырех квартирах обитали безобидные старички да старушки. Задавая вопросы, Говорков как бы невзначай заглядывал в прихожие: не висит ли там черная кожаная куртка, которую он заприметил сегодня на Лютом? Не стоят ли там его туфли?

Поднимаясь на следующий этаж, Савелий вновь и вновь прокручивал в голове план, как он будет действовать, обнаружив противника.

С одной стороны, Нечаев наверняка помнил преследователя в лицо, что было плохо. Но с другой — на стороне Бешеного был фактор внезапности нападения. И потому принятое решение казалось единственно верным: оглушить Лютого ударом по голове, связать парашютным стропом и — в «уазик».

Плененный враг всегда лучше мертвого, и Константин Иванович Богомолов наверняка обрадуется такому подарку.

Конечно, это был оптимальный вариант. В случае неудачного захвата Бешеный был готов к физической ликвидации противника.

Внутренняя убежденность в собственной правоте лучше всякого оружия удваивала силы, и Савелий не сомневался: победа будет за ним.

Говорков чувствовал: схватка получится скоротечной. Главное — опередить противника. Первый удар, первый выстрел могут оказаться единственными, решающими. А потому бей, стреляй первым — и победишь.

Массивная металлическая дверь с цифрой «68» на третьем этаже насторожила Говоркова. Она была слегка приоткрыта, и из щели между дверью и косяком несло чем‑то удушливо сладковатым, гнилостным, мерзким.

Савелий внимательно осмотрел оба замка: язычки защелок свободно болтались в корпусах, что свидетельствовало о повреждении механизмов. На Лубянке такое называется «несанкционированным проникновением в жилище». Стало быть, Лютый пошел на это.

Кто обитает за железной дверью с цифрой «68»? Какие причины побудили Нечаева незаконно проникнуть сюда? Бешеный особо не раздумывал.

Сейчас было не до того: наступило, как говорится, время решительных действий.

Резким движением, чтобы не скрипнула, Савелий рванул на себя дверь и, сняв с предохранителя «стечкина», шагнул в полумрак прихожей.

Тут, в квартире, смрад стал совершенно невыносимым. Густой, липкий, тошнотворный, он ел глаза, забивал горло. После морозного воздуха голова у Савелия закружилась и секунду–другую он пытался мобилизовать свою внутреннюю энергию. Это помогло, и вскоре он, гораздо легче справляясь с позывами к рвоте, приступил к исследованию странной квартиры.

В туалете и ванной никого не было: по всем признакам ими давно не пользовались. Зато на кухне Бешеный обнаружил мертвое тело, по всей вероятности погибшего хозяина квартиры. Раздувшийся живот, лопнувшая кожа рук, изъеденное червями лицо с какой‑то вязкой, застывшей жидкостью в провалах глазниц — достаточно было одного взгляда на покойного, чтобы определить: человек скончался не позднее полутора месяцев назад.

Осторожно прикрыв за собой кухонную дверь, Савелий увидел полоску света из‑под двери, ведущей в одну из комнат. Держа наготове оружие, стараясь не произвести даже малейшего шума, он осторожно толкнул ее. В старинной люстре горела единственная лампочка, но ее света было достаточно, чтобы увидеть, что комната пуста.

«Неужели ушел?» — с раздражением подумал Савелий, и эта мысль чуть притупила его бдительность: забыл проверить, не стоит ли кто за дверью. Не успел он сделать и шага, как боковым зрением различил темную тень слева от себя.

Резкий взмах этой тени — острое лезвие кухонного топорика для рубки мяса просвистело в нескольких миллиметрах от головы Бешеного, с сухим хрустом вонзившись в дверную раму; лишь великолепная реакция спасла Савелия от верной смерти.

Падая, Говорков боковым зрением зафиксировал нападавшего. Лютый!

Фактор внезапности был упущен, но это не означало поражения. Пока Нечаев вытаскивал застрявший в раме топорик, Савелий поднялся, схватил с журнального столика тяжелую хрустальную вазу и метнул в противника. Но Лютый тоже обладал завидной реакцией, он мгновенно пригнулся, и ваза, ударившись о стену, с переливчатым звоном рассыпалась на сотни осколков.

Спустя секунду этот звук потонул в гуле пистолетных выстрелов — Бешеный стрелял навскидку, по силуэту.

Нечаев, даже не вскрикнув, свалился на пол, топорик с глухим стуком упал рядом.

В комнате воцарилась тяжелая, гнетущая тишина. Говорков, лежа в проеме между диваном и креслом, силился определить, попал он или промазал.

Бешеный сторожко приподнял голову — Лютый, нелепо вывернув руку ладонью вверх, навзничь лежал у двери в соседнюю комнату. Похоже, одна из пуль все‑таки настигла его. Злосчастный топорик валялся в полуметре от лежавшего.

Савелий поднялся в полный рост и, держа противника под прицелом, стал приближаться к нему.

Судя по всему, Лютый был мертв. Об этом свидетельствовала и неестественная поза, и растекавшаяся по полу алая лужица.

Правда, Савелий не видел лица Нечаева, да и отсутствие предсмертных криков, хрипов и агонии несколько настораживало его.

Продолжая держать Лютого под прицелом, Говорков подошел к нему вплотную, наклонился и едва понял, что ошибся, что враг его жив, как последовал молниеносный удар, который выбил у него оружие. «Стечкин», описав сложную траекторию, вылетел в окно.

В следующую секунду оживший труп вскочил на ноги, провел серию ударов в голову и по корпусу. Бешеному стоило немалого труда парировать их. Теперь фактор внезапности был на стороне Нечаева.

Схватка возобновилась. Савелий сразу понял, что перед ним очень сильный соперник и так просто с ним не справиться. Нужно мобилизовать все свои силы, весь свой опыт.

Лютый неожиданно провел удар ногой. Савелий, ловко перехватив его ступню в воздухе, бросил нападавшего в дальний конец комнаты, и Лютый, летя на сервант, неминуемо покалечился бы, если бы не извернулся. Он тоже отлично владел своим телом.

Затем, легко вскочив на ноги, метнул в Савелия видеомагнитофон. Савелий успел увернуться, и магнитофон с глухим стуком грохнулся о стену. Вместе с электронной начинкой на пол выпала кассета–адаптер и раскололась на части. «Нельзя ее здесь оставлять», — мелькнуло в мозгу Нечаева, но кассета была под ногами у Савелия. Тот весь напрягся, заметив на губах у соперника, стоявшего у открытого окна, кривую ухмылку. Рука Нечаева медленно поползла в карман, и спустя мгновение в ней холодно и зловеще блеснуло лезвие выкидного ножа.

Виртуозная серия ложных выпадов. Казалось, соперники не раз встречались в поединке, настолько точными были их действия. Удар — защита, защита — удар!

Всякое действие молниеносно пресекалось противодействием, любая ловушка разгадывалась почти автоматически.

Короткий замах Лютого, и Савелий без труда перехватывает руку с ножом, делает изящный бросок. Нападавший, на долю секунды потеряв ориентацию, ударяется головой о стену, валится на пол, тут же вскакивает на ноги, но никак не может сориентироваться.

Казалось, еще секунда, и Бешеный нанесет свой коронный двойной удар «маваши», но Лютый каким‑то непостижимым образом сообразил, что делать в сложившейся ситуации, и Савелий неожиданно для самого себя пропустил очень болезненный удар носком в коленную чашечку. И хотя двойной удар не получился, первая половина приема достигла цели, и Лютый снова, отлетев к противоположной стене, очутился на полу.

Не вставая, Лютый метнул нож, целясь прямо в лицо, но молниеносная реакция спасла Говоркова и на этот раз — он успел чуть отвести голову в сторону, и смертоносное лезвие, со свистом разрезая воздух, вылетело в открытое окно, последовав за его «стечкиным».

Лютый попытался вскочить на ноги, и это не осталось незамеченным: сильнейший удар правой ногой в голову — и лидер сабуровской группировки, обливаясь кровью, снова оказался на полу.

Казалось, такой сокрушительный удар не выдержать никому. Говорков уже изготовился, чтобы добить противника окончательно, и вдруг получил несильный, но коварный и очень точный болезненный тычок в солнечное сплетение, которым и сам обычно пользовался.

Мгновенно сбившееся дыхание заставило Савелия сложиться пополам.

Силы противников были равны. А после того как Лютый применил удар, которому Савелия научил Учитель, Говорков был столь сильно удивлен, что невольно восхитился своим врагом, почувствовав к нему нечто вроде уважения. Впервые в жизни Бешеный встретил человека, который не уступал ему в единоборстве.

Однако возможности продолжать схватку были исчерпаны: во–первых, слишком тесное для боя помещение не позволяло соперникам полностью продемонстрировать свое искусство, во–вторых, ни у Бешеного, ни у Лютого уже не осталось сил.

Савелий все это хорошо понимал и, сидя у стены, нарочно сделал паузу, чтобы восстановиться. Он смотрел, как Лютый безуспешно пытается встать на ноги. Выглядел он ужасно: разорванная окровавленная куртка, рассеченная бровь, распухшее от побоев лицо.

Казалось, победа близка: вот он, тот самый неуловимый негодяй, главарь сабуровской криминальной империи, за которым он, Савелий Говорков, столько времени охотился!

Окровавленный, беспомощный, избитый, сидит, прислонившись спиной к противоположной стене. Надо лишь найти в себе силы подняться, сделать несколько шагов и нанести один–единственный удар — теперь уж наверняка решающий.

Но подняться, а тем более нанести последний удар у Бешеного просто не было сил. Савелий подумал, что вряд ли выглядит лучше, чем его противник: все тело ломило, разбитый коленный сустав словно онемел, рукав куртки набухал горячей и липкой кровью.

Савелий чувствовал, что сейчас не сможет восстановиться для решающего удара, и это его сильно злило. Он с ненавистью смотрел на бандита и молчал: да и вряд ли слова были бы красноречивее этого его взгляда.

Как ни странно, Лютый смотрел ему в глаза, и его взгляд тоже не отличался добротой, правда, в нем затаилась усмешка.

Усмешка была столь неуместной, как бы даже обидной для Говоркова, что ему захотелось бросить в лицо этому паршивому бандиту что‑нибудь оскорбительное, унизить. А если Лютый бросится на него, тут же прикончить.

Вдруг Савелий вспомнил про свой «хитрый» нож.

Он хранился у него с тех давних времен, когда бежал из колонии строгого режима, куда его упрятали, обвинив в преступлении, которого он не совершал. Этот нож достался ему после гибели остальных участников побега. «Хитрым» он называл его потому, что в рукоятке было пять лезвий, которые под воздействием тугой пружины вылетали с такой скоростью, что легко пробивали десятислойную фанеру.

Савелий, не сводя глаз с противника, уверенный, что тот обессилен схваткой и вряд ли сможет что‑либо предпринять, спокойно сунул руку в задний карман, стал медленно вытаскивать нож, повернув рукояткой к бандиту.

Совершенно обессиленный, Лютый сидел напротив Савелия и с вялой усмешкой смотрел на врага. Выражение его лица нисколечко не изменилось, когда Савелий потянулся рукой к заднему карману и что‑то достал оттуда. Интерес вызвала лишь поднятая в его сторону рука.

Что у него? Пистолет? Не похоже! Вдруг Лютого осенило: нечто подобное ему показывал один умелец, когда сидел в зоне. Стреляющий нож. Что делать? Сил, чтобы увернуться от удара или защититься, нет. Да и как защититься, сидя у голой стены? Опасность стала такой конкретной и осязаемой, что Лютый мысленно прощался с жизнью.

Страха не было. Он не менял позы, не дергался. Только выражение лица стало другим. Стерлась усмешка, уступив место печали, словно мысли его обратились к вечности, к не выполненным на этой грешной земле обещаниям. Так оно и было. В этот момент он думал о Наташе, и воспоминание о той ночи причиняло ему боль. Он не сможет сделать то, в чем поклялся.

Даже его лютый враг, Говорков, заметив эту перемену, застыл в нерешительности: что‑то удерживало, мешало поставить окончательную точку в жизни бандита.

Трудно сказать, чем бы все это кончилось, но у входной двери раздался гулкий топот, и в следующую секунду в проеме показались несколько фигур в пятнистых камуфляжах и черных вязаных шапочках под романтическим названием «ночь», вооруженных короткоствольными «Калашниковыми».

Савелий сразу их узнал: это были бойцы СОБРа — специального отряда быстрого реагирования, ударного кулака столичного РУОПа.

— Всем оставаться на местах! — выкрикнул старший группы. — Лицом на пол!

Попасть им в руки Савелию совсем не хотелось: не хватало еще, чтобы его, опытного агента спецслужб, захватили какие‑то милицейские мальчики. Не говоря уже о том, что придется каким‑то образом связаться с Богомоловым, а значит, раскрыть себя. Нет, этого он не мог себе позволить. Но как ему, безоружному, совладать с целой группой до зубов вооруженных спецов из СОБРа? Стоп! Почему безоружный? У него в руке «хитрый» нож! Все это пронеслось в мозгу в считанные доли секунды: он уже готов был к действию!

В этот момент он напрочь забыл о том, из- за кого попал в нелепое положение, и вспомнил слова Учителя:

«ЕСЛИ ТЕБЕ, БРАТ МОЙ, УГРОЖАЮТ НЕСКОЛЬКО ОПАСНОСТЕЙ ОДНОВРЕМЕННО, ТО СНАЧАЛА ОБРАТИ ВСЕ СВОИ СИЛЫ НА ТУ, ЧТО СТРАШНЕЕ. И ЕСЛИ СПРАВИШЬСЯ С НЕЙ, ТО СИЛЫ ТВОИ УДВОЯТСЯ И СЛЕДУЮЩУЮ ОПАСНОСТЬ ТЫ ПРЕОДОЛЕЕШЬ БОЛЕЕ ЛЕГКО».

Вот почему Савелий отодвинул мысли о Лютом на второй план и думал только о собственной безопасности. А бандит этот от негр никуда не денется.

Лютый тоже лихорадочно думал о том, как вести себя в сложившейся обстановке. Он первым, несмотря на то что сидел спиной к дверям, увидел непрошеных и весьма воинственных гостей. Если менты его сейчас заметут, провалится вся операция по уничтожению «крысиного короля». Столько сил и затрат: финансовых, физических и моральных — и все впустую?

Противник все еще держал его под прицелом своего смертельного оружия, но это мало беспокоило Лютого.

Трудно сказать почему. То ли смерть для него была меньшим позором, чем провал операции, которую они затеяли с Прокурором, то ли в какой‑то момент ему показалось, что противник не пустит в ход нож. Но что вообще он мог предпринять в сложившейся ситуации? С одной стороны — опасный враг, с другой — несколько вооруженных автоматчиков. И он решился на безумный шаг. Ничего подобного ни Говорков, ни собровцы, которые еще не успели заметить Лютого, даже представить себе не могли. Так же, впрочем, как и сам Лютый. Только что казавшийся совсем беспомощным, он неожиданно вскочил и бросился в дверной проем прямо под ноги ближайшей вооруженной маске.

Теперь настала очередь Лютого удивляться: в момент стремительного прыжка он заметил боковым зрением, как его враг вскинул руку со смертоносным оружием, и тут же с громким треском лопнула лампочка: комната мгновенно погрузилась во мрак.

А сотрудники СОБРа, тоже герои этой захватывающей сцены, были ошеломлены и внезапно наступившей темнотой, и выскочившим неизвестно откуда мужиком.

Один сотрудник СОБРа, явно не ожидая такой прыти от Лютого, потерял равновесие и свалился на пол. Этого секундного замешательства было вполне достаточно, чтобы Лютый рванул в соседнюю комнату.

Следом раздался звон разбитого стекла, треск рамы, глухой звук падающего тела, несколько беспорядочных автоматных очередей…

«Похоже, Лютый выпрыгнул в окно прямо с третьего этажа, сугробы внизу давали ему немалые шансы», — подумал Савелий.

Как только Лютый бросился под ноги группе захвата, Савелий, не медля ни секунды, возблагодарив провидение, устремился к открытому окну. Бешеный сиганул в него ласточкой, в воздухе сгруппировался и мягко приземлился в не очень глубокий спасительный сугроб. Свет, падавший из окна первого этажа, очертил прямоугольник на снегу, в котором Савелий заметил характерное углубление. Подхватить «стечкин» было секундным делом, а дальше бегом к спасительным гаражам.

Потеряв сразу двух потенциальных преступников, старший группы захвата капитан Дорохов чертыхнулся. Он был так уверен в успехе, что дал серьезную промашку, недопустимую во время подобных операций. Оставил лишь одного сотрудника для прикрытия, и то на всякий случай.

— Костик, Миша, проверьте квартиру: остальные — за мной! — скомандовал он и устремился к выходу.

Скрываясь за спасительными гаражами, Савелий услышал несколько автоматных очередей и громкий мат разъяренных сотрудников СОБРа. Видимо, и на этот раз Лютому, этому хитрому дьяволу, повезло — ему удалось уйти.

Бешеный ошибся: подозрительные джипы, стоявшие неподалеку от дома, были не бандитскими. Машины принадлежали Региональному управлению по борьбе с организованной преступностью. По всей вероятности, передвижение Нечаева по Москве отслеживалось не только Савелием Говорковым, но и горячими парнями с Шаболовки.

Старший оперативной группы — высокий, плечистый атлет с удивительно низким лбом и выпученными, как у рака, глазами, поняв наконец, что они упустили Лютого, принялся передавать по рации другим патрульным машинам приметы беглеца. Закончив передачу, повернулся к своему помощнику:

Пошли в квартиру… — По дороге капитан неожиданно спросил: — Слушай, старлей, ты не рассмотрел напарника Лютого?

Нет… почти. Только успел заметить, что тот парень белобрысый, слишком быстро он свет вырубил, сволочь.

А лицо?

С трудом… Но с уверенностью могу сказать, что по нашим сводкам он не проходит. Послушай, капитан, почему ты решил, что он напарник Лютого?

А если нет, зачем ему было рвать от нас? — нахмурился тот.

А ты бы сам не рванул, увидев наши маски?

Трудно сказать…

Вот видишь… Нет, командир, по–моему, он не напарник Лютого, а совсем наоборот.

С чего ты взял?

А кровь на их лицах, одежда вся порвана, — задумчиво проговорил старлей, внимательно осматривая комнату, в которой застали Лютого с белобрысым.

А говоришь, ничего не рассмотрел, свет слишком быстро вырубили, — передразнил его капитан.

Почти ничего, а это большая разница. Уверен, перед нашим появлением они тут крепко повздорили. Кстати, помнишь, мы слышали какой‑то хлопок? Ты еще сказал, что у кого‑то глушитель плохо работает…

И что?

Не глушитель то был, а выстрел. Стреляли в этой квартире, уверен.

Вот что, старлей: был выстрел, значит, была и пуля! Найдешь — с меня литр виски.

В таком случае можешь покупать литр. Вот пуля! — указал старлей на стену.

Ну и жук ты, старлей, наверно, сразу ее заметил и завел разговор.

И ты мог обо мне такое подумать, капитан? А еще друг называется, — обиженно сказал тот. — Можешь сам залиться своим виски!

Как же, без друга? Ни за что! Это ж я пошутил. — Он подошел к полуразложившемуся трупу и сказал: — Миша, вызови судебного медэксперта, пусть займется этим мертвяком! Ну и влетит мне от полковника. Это надо же так опростоволоситься: не оставить ребят для прикрытия, — пробурчал он себе под нос.

Не переживай, командир. Кто мог предвидеть, что такое произойдет?

Для того и командир, чтобы предвидеть очевидные вещи.

Не такие уж они очевидные: третий этаж, опытные члены группы захвата. Вряд ли нормальный человек стал бы сигать с такой высоты, — выглянув в окно, возразил старлей.

Два человека, — вздохнув, уточнил капитан.

А ты уверен, что они нормальные? — лукаво глянув на друга, спросил старлей.

Добравшись до своего зеленого «уазика», Савелий посмотрел на себя в зеркало заднего вида и ужаснулся: под глазом кровоточащий синяк, куртка изорвана, из плеча сочится кровь — видимо, Лютый сумел задеть его ножом. В таком виде Савелий не мог явиться к Богомолову, а потому взял сотовый и набрал нужный номер.

Константин Иванович, это я.

Что с голосом? — первым делом спросил генерал. — Трудно было?

Трудно, — признался Савелий.

Ладно, отдыхай, приводи себя в порядок, — сочувственно проговорил генерал: видно, понял, что сегодня лучше не встречаться, а по телефону вести разговор о столь серьезном деле не хотелось. — Завтра пришлю за тобой машину. К девяти утра — идет? Или отложим до следующего дня?

Да чего откладывать? — выдохнул Бешеный. — С утра, так с утра.

Утром, в десять ноль–ноль, Савелий уже стоял в бюро пропусков, а через десять минут в генеральском кабинете докладывал о событиях вчерашнего дня.

Богомолов выслушал его, не перебивая, не задавая вопросов и не высказывая никаких эмоций. Так же молча подошел к видеомагнитофону и включил его.

Изображение на телеэкране было отвратительным — дергалось, прыгало вверх–вниз, но кое‑что разглядеть удалось. Савелий увидел двух мужчин, неторопливо беседующих на природе. Сквозь шум и скрежет можно было расслышать обрывки их разговора:

«…В столице у нас не останется конкурентов… Ликвидация — дело нескольких недель… Станете единоличными хозяевами Москвы и Подмосковья за судьбы можете быть спокойны… …Такая жуткая тюрьма для тех…»

Узнаешь кого‑нибудь? — мрачно спросил Богомолов.

Одного как будто. — Говорков без особого труда узнал Нечаева, хотя тот был загримирован: темный парик, тонкие усики–самоклейки, очки в тяжелой роговой оправе. Да и собеседник лидера сабуровских показался Савелию знакомым — это интеллигентное, умное, доброжелательное лицо, эти старомодные очки в тонкой золотой оправе он, точно, где‑то видел. Память редко подводила Бешеного: аэропорт «Шереметьево-2», он ждет самолета, которым должна прилететь Вероника, задержка рейса, зал прилета, консоль с подвешенным телевизором, на экране — программа «Вести». Сообщение о каком‑то заседании Совета Безопасности. Кажется, речь шла о борьбе с организованной преступностью.

Точно, так и было. Тогда Бешеный с удивлением заметил в кадре и генерала Богомолова. В том информационном выпуске генерал появился на экране лишь на мгновение: его изображение наплывом вытеснило другое лицо — лицо собеседника Лютого.

А кто рядом с Лютым? — как бы между прочим, словно обращаясь к себе, а не к Богомолову, спросил Савелий.

Хозяин кабинета молча поднял глаза к потолку, явно подразумевая некие недоступные простым смертным заоблачные выси.

Вот как? — искренне удивился Савелий. — Это что, ваш новый начальник?

К ФСБ он имеет лишь самое косвенное отношение. Представь, даже мне о нем практически ничего не известно. Даже я не знаю ни его фамилии, ни имени–отчества, не говоря уже о занимаемой должности. — Генерал недовольно поджал губы. — Знаю лишь его служебный псевдоним — Прокурор. И еще, что он стоит во главе какой‑то специальной сугубо секретной кремлевской службы, которая вроде бы параллельна нашей.

Откуда у вас эта кассета?

А все из той же квартиры, на Новочеремушкинской, где ты бился с Лютым. Сотрудники РУОПа во время обыска обнаружили на полу ее обломки. Она была повреждена, точнее, вдребезги разбита. Будто полк солдат по ней протопал. Но, как видишь, кое‑что удалось восстановить.

Савелий вспомнил брошенный ему в голову и разбившийся о стену видеомагнитофон. Удивительно, что после их схватки с Лютым еще можно было что‑то восстановить.

А видеозапись — дело рук того умельца, который навсегда остался на кухне? — догадался Говорков.

Да. Звался он Вадим Андреевич Петров. Кстати, бывший наш коллега — отставной майор союзного КГБ. Из Седьмого управления, той самой печально знаменитой «наружки». Экспертиза установила, что он скончался от пулевых ранений примерно полтора месяца тому назад.

Но что связывает Лютого и этого… как вы его назвали — Прокурора? Неужели они работают в одной связке? Это настолько невероятно, неправдоподобно, что… — Савелий пожал плечами. — Но тогда о каких конкурентах, о какой жуткой тюрьме идет речь в этой записи? — недоумевал Бешеный. — И какие улики могут оказаться на суде неопровержимыми?

Пока ничего сказать не могу. — Богомолов выглядел явно растерянным и сильно озадаченным.

Взглянув на него, Савелий понял: у Богомолова наверняка есть собственные предположения на этот счет, но по каким‑то непонятным причинам он не хочет ими делиться, во всяком случае пока.

Наверняка Лютый проник в ту квартиру, чтобы завладеть записями, — медленно произнес Говорков, затем, немного подумав, продолжил свои логические построения: — Отсюда можно сделать вывод: эти записи его в чем- то и перед кем‑то компрометировали. Но почему тот «топтун», бывший майор Петров, решил следить? И за кем? За Нечаевым? Или за Прокурором? Или за обоими?

Вряд ли инициатива исходила от него, — напомнил Константин Иванович очевидное. — Скорее всего, он выполнял чей‑то заказ.

Чей?

А вот этого я не знаю. — Взглянув на перекидной календарь, Богомолов продолжил озабоченно: — Сегодня пятница. В понедельник попробую связаться с Прокурором. Покажу ему запись.

Вы уверены, что это необходимо? Вы полностью доверяете этому человеку?

Не требуй от меня однозначных ответов! Пока могу сказать одно: в моем представлении Прокурор — человек кристально честный, порядочный и справедливый. Уж если такие люди будут сотрудничать с бандитами, весь мир перевернется вверх дном, а мне пора на покой. — Генерал с грустью вздохнул.

Очень хочется, чтобы вы оказались правы, — заметил Савелий.

Константину Ивановичу не удалось связаться с Прокурором ни в понедельник, ни в последующие дни. Спустя час после встречи с Говорковым генерала вызвали к начальству.

Приказ руководства удивил и обескуражил.

Он гласил: все предметы, обнаруженные по адресу: Новочеремушкинская улица, дом 22«г», квартира 68, сдать немедленно. Никаких копий не делать, а об информации на восстановленной видеокассете забыть навсегда!

Приказы, как известно, не обсуждают — их выполняют. И Богомолову ничего не оставалось, как подчиниться.

Почему эти кассеты так заинтересовали начальство?

Какова связь между лидером сабуровской организованной преступной группировки и законспирированной кремлевской спецслужбой, целей, задач и методов работы которой, не говоря уже о названии, Богомолов не знал?

Сколько ни спрашивал себя об этом Константин Иванович, ответа так и не нашел…

24

Первые итоги

Огромный, неповоротливый джип «Шевроле- Блейзер» стремительно мчался по окраинной московской улице, рассекая лужи и разбрызгивая жидкую глину.

За рулем сидел Максим Нечаев. Привычно взглянув в зеркальце заднего вида на случай возможного «хвоста», он ничего особенного не заметил.

С тех пор, как неделю назад в квартире на Новочеремушкинской он лишь чудом избежал сперва смерти, а затем и ареста сотрудниками СОБРа, мысль о неизменном преследовании укоренилась в его сознании.

…Неизвестно, чем бы закончился тогда поединок с голубоглазым, если бы Максим не применил один из приемов, который он хорошо освоил год назад на подмосковной базе КР.

Когда голубоглазый навел на Нечаева пистолет, тот понял, что сопротивляться, не имея оружия, да еще в замкнутом пространстве комнаты, чистое безумие, и за какую‑то долю секунды до выстрела упал на пол, симулируя смерть. Рана на его груди, у самого сердца, выглядела вполне натурально. Как нельзя кстати пришлась ампула с кровью, которую Лютый всегда носил с собой на такой вот случай, и сейчас, в нужный момент, ее раздавил. Голубоглазый и купился на эту липу.

Что и говорить, неизвестный, охотившийся за ним по всей Москве, оказался достойным противником. Вряд ли парень работал от себя, наверняка выполнял чей‑то заказ.

Но чей?

У Лютого были две версии.

По первой — киллера нанял Кактус по его, Нечаева, душу.

По второй — этого человека навела на след Максима некая государственная силовая структура. Но уж точно не ментовская и не руоповская: последовательность событий свидетельствовала сама за себя. Какой смысл отправлять в квартиру группу захвата на завершающем этапе операции? Проще было вначале передать вооруженных до зубов сотрудников СОБРа в оперативное распоряжение того неизвестного?!

Вспомнив об оцеплении, выставленном у дома 22«г», Нечаев не смог удержаться от пренебрежительной ухмылки. Оцепление состояло всего из одного человека. Всего лишь один боец маячил у подъезда, наблюдая за входящими и выходящими. Что мог сделать одиночка? Удивительно, но РУОП, всегда отличавшийся грамотностью в подобных акциях, не догадался поставить своих людей с торца «хрущевки», под окном спальни квартиры номер 68. Максим, удачно приземлившись прямо в сугроб, успел не только подняться, но и отбежать от места падения метров на тридцать. Правда, караульный спохватился довольно быстро, даже выпустил по беглецу короткую очередь из десантного автомата, не причинив, однако, ему никакого вреда.

Оглянувшись, Лютый успел заметить, как из окна гостиной красиво вылетел и его соперник.

Прыжок был столь удивителен и профессионален, что он невольно им залюбовался, но когда увидел, как неизвестный противник подхватил свое оружие, мелькнула мысль: чего он‑то стоит, чего ждет? Бежать нужно!

Через минуту Максим был в соседнем дворе. Там ему вновь фантастически, невероятно повезло. Заметив одиноко стоящий микроавтобус «скорой помощи», Лютый подбежал к нему и, ударом ребром ладони под левое ухо отправив водителя в состояние бессознательного покоя, вытащил того из кабины и заботливо опустил на снег. Замерзнуть не успеет: врача и медсестры в «скорой» не оказалось — машина, наверное, прибыла по вызову, и теперь, скорее всего, они находились у больного в квартире и скоро вернутся.

Осторожно, стараясь не привлекать внимания, Лютый вырулил на Новочеремушкинскую улицу, затем на Ленинский, проехал метров сто, включил проблесковый маячок и, справедливо игнорируя правила дорожного движения, помчался по свободной полосе в сторону Юго–Запада — там, на окраине города, была одна из его многочисленных конспиративных квартир.

Не доезжая до своего дома километра два, беглец, естественно, оставил захваченный медицинский «рафик», предварительно стерев со всех поверхностей возможные отпечатки своих пальцев.

Закончив, Лютый, сторожко оглядываясь по сторонам, быстро добрался до своего тайного убежища.

Следующую неделю Лютый почти не выходил из дома: отлеживался, зализывал раны, а кроме того, не теряя времени, завершал составление информационной базы данных на сабуровскую преступную группировку.

Нечаев, некогда служивший в оперативно аналитическом подразделении Лубянки, всегда отличался основательностью и скрупулезной пунктуальностью в подобных делах.

На дискетах и мультимедийных компакт–дисках он записал подробное досье на всех более- менее влиятельных сабуровских, их координаты, психологические портреты, сильные и слабые стороны, взаимоотношения внутри группировки, домашние и юридические адреса подшефных бизнесменов, банковские реквизиты.

Склонный к аналитике, Максим детально описал и проанализировал схему «разделения труда» своих бывших подопечных: это звено занимается махинациями с ценными бумагами, это — контролем за нелегальной торговлей цветными металлами, это — сидит на производстве фальшивого спиртного, а вот это — простые «чистильщики».

На отдельных накопителях хранилась подробнейшая информация о датах, местах, обстоятельствах, особенностях тех или иных преступлений, совершенных сабуровскими за все время существования группировки: вымогательствах, грабежах, финансовых махинациях, отмывании денег, убийствах конкурентов и несговорчивых дельцов, возможных свидетелях и предпочтительных способах давления на преступников в ходе следствия…

Это и были те самые улики, о которых говорил руководитель засекреченной кремлевской спецслужбы с загадочной аббревиатурой «КР».

Работа, воистину титаническая, была завершена лишь к данному утру, и всего час назад Максим, рискуя всем, забрал со стоянки последнюю оставшуюся в его распоряжении машину — огромный джип «шевроле–блейзер».

Этим ранним слякотным утром девятого февраля Лютый торопился на встречу с Прокурором. Встреча с руководителем засекреченной спецслужбы, последняя из плановых, должна была поставить точку в делах и днях сабуровской криминальной империи.

Доехав до обширного заснеженного пустыря, Максим притормозил, в очередной раз осмотрелся и свернул в сторону новостройки. Километровый бетонный забор, застывший башенный кран, пустые глазницы кирпичных коробок…

Местность была унылая, жутковатая, зато открытая: любой человек, любая автомашина, появись они тут, не останутся незамеченными. Да и следы на снегу могли бы сказать о многом.

Неподалеку от котлована с вбитыми в землю бетонными сваями чернела тридцать первая «Волга» — едва «Шевроле–Блейзер» выехал из-за забора, водитель «Волги» несколько раз посигналил фарами.

Лютый притормозил возле нее, выключил двигатель и, подхватив с заднего сиденья джипа небольшой чемоданчик, пересел в салон ожидавшей его машины.

На этот раз за рулем был сам Прокурор, и столь исключительное обстоятельство убеждало: беседа предстоит на редкость серьезная.

Максим был сдержан и сух. Коротко обрисовав ситуацию в сабуровской криминальной империи, он резюмировал:

Мы создали крысу, как механизм для уничтожения ей подобных, но произошло то, чего я больше всего боялся: она вышла из‑под контроля.

Этого и следовало ожидать, Максим Александрович, — участливо согласился собеседник. — И дело не в том, что наши сотрудники помогли вам спастись от покушения. Не забыли, надеюсь?

Нет, — кивнул Лютый.

Дело в вас самих. Я ведь уже говорил: вы слишком интеллигентны, слишком, я бы сказал, человечны, — в голосе послышался легкий укор.

Неужели интеллигентным или человечным можно быть слишком или не слишком? — вяло попытался возразить Нечаев. — Это все равно что осетрина, которая не бывает второй свежести, — продолжил он дискуссию, но Прокурор напористо перебил, словно не слыша его:

Однако, с другой стороны, не будь вы таким, я бы никогда не предложил вам роль создателя и ликвидатора «короля крыс». Такие вот странные ножницы получаются. Помните наш разговор в моем кабинете?

Помню. — Максим, потирая заживающий кровоподтек, протянул Прокурору небольшой чемоданчик. — Я сделал, что мог. Как говорится, пусть сделают лучше те, кто сумеет. Или не сделают вообще. Тут, — Лютый щелкнул позолоченными замочками, открывая кейс, — тут вся информация, которая может вас заинтересовать. И даже более того.

Стало быть, можно подводить первые итоги. Это радует. Спасибо, Максим Александрович. — Прокурор учтиво, словно утонченный аристократ былых времен, приложил руку к груди. — Спасибо огромное. Я прекрасно понимаю, какого труда вам стоило довести начатое до конца. Впрочем, я тоже имею вам кое‑что передать. Скажите, вы ничего не забыли в квартире покойного господина Петрова? Напомню адрес: Новочеремушкинская улица, дом 22«г», квартира 68.

Заканчивая фразу, Прокурор положил на приборную панель небольшую пластмассовую коробочку.

Лютый с любопытством ее открыл — там лежали обломки микровидеокассеты, похоже, той самой, которую он успел посмотреть до появления незнакомца. Лютый в лихорадке последних дней совсем про нее забыл.

Откуда это у вас? — невольно вырвалось у Нечаева.

Вы задаете слишком много вопросов, — улыбнулся собеседник. — Скажу лишь одно: мне пришлось приложить немало усилий, чтобы извлечь ее из сейфа одного фээсбэшного генерала. Фамилия Богомолов вам ничего не говорит?

Нет.

А кличка Бешеный?

Нет. А кто это?

Тот самый человек, который преследовал вас на «уазике» с надписью «Аварийная служба газа»; тот самый, с которым вы схватились на Новочеремушкинской улице.

И чей же он? Из какой фирмы? Кто им руководит?

К моему огромному удивлению, мои люди ничего не смогли выяснить. — Прокурор растерянно развел руками.

И у вас нет никаких догадок? — с сомнением произнес Лютый.

Чего–чего, а догадок сколько угодно, но ведь нас с вами они не устроят, не так ли?

И все же? — настаивал Максим. — Неужели ваша интуиция дремлет?

Моя интуиция? — наигранно удивился Прокурор. — Моя интуиция подсказывает мне, что этот Бешеный очень сильный противник, или я ошибаюсь?

В этом не ошибаетесь: боец, — веско, с явным уважением ответил Максим.

Судя по вашим рассказам, Максим Александрович, о том, как этот Бешеный сидел у вас на хвосте, и если бы это рассказали не вы сами, то никогда бы не поверил, что такой опытный агент, как вы, не смог избавиться от слежки одного человека, то можно предположить, что этот Бешеный действительно незаурядная личность. — Тон Прокурора был абсолютно серьезен, и только глаза его предательски смеялись. — Да, боец.

Вы напрасно иронизируете, — не без обиды заметил Лютый. — Во время схватки с этим Бешеным… Надо же придумать такое прозвище!

Можно подумать, что ваше изящнее, — вставил Прокурор, ухмыльнувшись.

Так вот, во время этой схватки у меня вдруг появилось странное ощущение…

Какое ощущение? — Прокурор стер с лица улыбку и проявил интерес.

Словно я дерусь сам с собой.

В чем это выражалось?

В том, что он как бы предугадывал все мои приемы, ловушки, ходы. Будто мы с ним учились у одного тренера, имели одних и тех же наставников.

Очень любопытно, — пробормотал Прокурор.

В какой‑то момент мне показалось, что это я, но в лучшей форме, опытнее, что ли… Честно признаться, если бы не сотрудники СОБРа, то я был бы на том свете. — Он поморщился: неприятно было признаваться в том, что уступил и очень мощному сопернику.

С трудом верится: вы же говорили, что у вас получилась вроде как ничья?

Это со стороны могло показаться, что ничья, — сурово констатировал Лютый. — У этого, как вы его называете, Бешеного в конце схватки появился реальный шанс отправить меня на тот свет при помощи стреляющего ножа. И я никак не могу понять, почему он им не воспользовался.

Ты же сам говорил, что помешали собровцы, — напомнил Прокурор.

Да, но с того момента, когда он наставил на меня свое убойное орудие и до появления сотрудников СОБРа было несколько секунд, а он медлил, словно задумался о чем‑то. И вообще, что‑то было еще, чего я тоже не могу ничем объяснить.

И что же?

Этот Бешеный словно парализовал мою волю: я даже не попытался что‑то предпринять для своей защиты.

Послушать тебя, так ты столкнулся с чем- то сверхъестественным, — не удержался от недоверчивой улыбки Прокурор.

Вы меня знаете как облупленного, и если я об этом говорю, то, значит, действительно что‑то было, — с обидой заметил Лютый.

Что ж, остается одно: при следующей встрече, а она произойдет, и в этом я нисколько не сомневаюсь, попытаться проверить свои ощущения, — серьезно и строго произнес Прокурор. — Вообще, мы, русские, очень странные люди. Вешаем в домах православные иконы и в то же время верим в НЛО и инопланетян; склонны видеть едва ли не во всех окружающих нас людях заклятых врагов и утверждаем, что горячо любим свой народ; пресмыкаемся перед заграницей и клянемся в самозабвенной любви к Родине. А сочетание удивительно примитивного материализма и наиболее дешевой мистики — одна из самых странных особенностей нашего национального характера. Таковы тайные изгибы загадочной русской души. Что касается этого Бешеного, да, ты прав: это действительно настоящий боец. И охотясь за тобой, он явно выполнял чей‑то приказ. Нам нужно, если мы хотим выиграть, во что бы то ни стало узнать кто он, этот Бешеный? Кто отдал ему приказ расправиться с Лютым? Если этот человек послан государственными структурами, то еще полбеды, но если он нанят криминальными структурами, это может сильно осложнить, если вообще не сорвать всю нашу операцию с «королем крыс».

Так вы предлагаете мне начать его поиски? — недовольно спросил Лютый.

Да что с вами, Максим Александрович? Неужели на вас так сильно подействовала стычка с этим Бешеным? — примирительно спросил Прокурор.

Да не в самой стычке дело! — с раздражением воскликнул Максим. — Просто она заставила меня задуматься. А что, если этот Бешеный, как и я, борется со всякой мразью? Вам не приходил в голову такой вариант?

Ну, отчего же не приходил? Как раз об этом я в первую очередь и подумал, но… — Прокурор с сомнением покачал головой. — Слишком невероятно… Как говорится, покажи такое в кино, зритель просто рассмеется и скажет: «Вот уж напридумывали!».

А все‑таки? — не унимался Лютый.

Что ж, — задумчиво промолвил Прокурор, — в самом деле, такое случается: люди делают одну и ту же работу, а отсутствие информации друг о друге превращает их в заклятых врагов. Вот и получается — война всех против всех.

Но это же жуткий бред! Не хватало еще совершить непоправимое, а потом узнать, что ты боролся со своим коллегой, а то и соратником.

Вполне согласен, дорогой Максим Александрович. Но пока оставим эту тему. Что вы теперь намерены предпринять?

Честно говоря, не знаю.

А я знаю. — Прокурор извлек из кармана несколько кредитных карточек. — Вот, возьмите. Тут сто тысяч долларов. Ваш труд тяжело оценить денежным эквивалентом — тут нет сомнений. Догадываюсь также, что вы вправе обижаться на меня. Вы ведь согласились на участие в операции не из меркантильных соображений, не так ли?

Максим неопределенно хмыкнул и отвернулся, не желая отвечать.

Вот именно! — воскликнул Прокурор, прекрасно поняв его реакцию. — Просто вам хотелось ни от кого не зависеть, хотелось самостоятельности и, не будем скрывать, власти. И вы подвергали опасности здоровье, жизнь и, что самое главное, собственную веру в справедливость. Вы, Максим Александрович, работали без выходных, отпусков и на довольно вредном производстве и теперь, естественно, заслужили передышку. А потому, Максим Александрович, соблаговолите принять эти кредитные карточки.

Немного подумав, Лютый взял карточки и небрежно сунул в карман.

Они беседовали еще минут двадцать. За это время Прокурор предложил Лютому несколько вариантов его отдыха, и тот обещал подумать, на каком он остановится. Перед тем как покинуть салон «Волги», Лютый спросил:

Я могу задать пару вопросов?

Спрашивайте.

Мне дозволено знать, как вы поступите с полученной информацией?

Собеседник тонко улыбнулся, поправил сползшие на нос очки в золотой оправе и предложил:

Задавайте второй вопрос.

Лютый понял, что на первый ответа ему не получить, и спросил о другом:

Ликвидацией сабуровской группировки займется ваше КР?

Ну, у нас достаточно своих забот, — с мягкой улыбкой ответил Прокурор и после небольшой паузы решил дать пояснение. — К тому же, у нас нет следственной части, да и не в правилах КР утруждать себя бюрократическими излишествами: допросами, протоколами, общим делопроизводством. А сабуровской преступной группировкой займутся: РУОП, с которым вы уже имели несчастье познакомиться, и чекисты, в рядах которых вам когда‑то выпало несчастье служить. Думаю, есть смысл передать информацию последним. — Заметив, что Максим хочет что‑то спросить, Прокурор добавил чуть настойчиво и с явным намеком: — Поверьте, Максим Александрович, так будет лучше для всех. И для ФСБ, и для меня. И, конечно же, для вас! — И твердо повторил: — В первую очередь для вас!

25

Конец «короля крыс»

После изъятия лубянским начальством тех загадочных видеокассет на Новочеремушкинской генерал Богомолов был растерян, взволнован и обескуражен одновременно: подобного в его практике еще не случалось.

Он выстраивал гипотезы, одна фантастичней другой, моделировал всевозможные ситуации, соединял все известные ему факты, как кирпичики в фундаменте, пытаясь подвести под свои построения логическую базу, но всякий раз его, казалось бы, архитектурно завершенное здание рассыпалось как карточный домик.

Прокурор и Лютый. Кремль и самая беспредельная, самая одиозная организованная преступная группировка — сабуровская.

Что может их связывать?

Впрочем, невиданный размах коррупции в России давно уже никого не удивляет.

Уголовные авторитеты через купленных депутатов лоббируют в Думе выгодные для мафии законопроекты и блокируют принятие невыгодных. Лица с несколькими судимостями запросто становятся мэрами и губернаторами; московские преступные группировки имеют действенные рычаги давления на следствие, прокуратуру и даже народные суды — от районного до Верховного.

Однако самому Константину Ивановичу в страшном сне не могло присниться, что Прокурор, человек исключительной порядочности и кристальной честности, вдруг окажется ставленником мафиозных кланов. В представлении Богомолова высокопоставленный кремлевский чиновник являлся эдаким персонифицированным воплощением государства.

Наверное, куда проще представить отмороженного на всю голову качка из Люберец или Долгопрудного следующим Президентом России, чем Прокурора покровителем сабуровской братвы.

Но ведь Богомолов собственными глазами видел ту злополучную кассету! Так можно ли отбросить такой фактище, не верить собственным глазам и ушам?

Видел и слышал эту кассету и Савелий Говорков.

Перед мысленным взором Константина Ивановича то и дело возникала навязчивая картинка: бандитский авторитет Лютый и руководитель загадочной кремлевской спецслужбы стоят на обочине Рязанского шоссе и беседуют, как старые друзья.

О чем, спрашивается?

Из обрывков разговора на разбитой кассете это невозможно понять.

А может, вовсе не Прокурор доит лидера сабуровских, а наоборот? Предположение тоже бредовое, на грани фантастики: выходит, Кремль сознательно инспирирует разгул преступности не только в Москве, но и по всей России.

Господи, что ни вопрос, то головная боль, и никакие таблетки тут не помогут.

А может — и это куда вероятней! — он, генерал Богомолов, стал случайным свидетелем какой‑то изощренной игры, о которой ему до поры до времени и знать‑то не положено? И странная беседа на Рязанском шоссе лишь частичка виртуозной многоходовой операции?

Скорей всего, так оно и есть. Константин Иванович сам не заметил, как от неопровержимых фактов перешел к безумным предположениям. Иначе он не смог бы успокоить свою совесть, оправдать тех, кому безгранично верил.

Пожалуй, он принял единственно правильное решение: встать на путь Веры, своей собственной Веры в человека. Как часто мы совершаем ошибки, не прислушиваясь к своему сердцу. Руководствуясь одними фактами, на первый взгляд совершенно очевидными. Но жизнь преподносит нам горькие сюрпризы, и мы раскаиваемся в собственных ошибках. Хорошо, когда не слишком поздно.

Жизнь столь непредсказуема.

Богомолов почему‑то вспомнил свою встречу с Прокурором. Во время той памятной шахматной партии осенью в подмосковном охотничьем хозяйстве слова Прокурора об «извечной победе белых» звучали слишком абстрактно и обтекаемо.

Впрочем, все это были лишь предположения — весьма шаткие и туманные. Единственным человеком, который мог прояснить ситуацию, оставался сам Прокурор. Однако проникнуть в космические кремлевские сферы, где обитал этот деятель, не представлялось возможным: Константин Иванович просто не знал, как это сделать. И генерал решил ждать: а что еще ему оставалось в сложившейся ситуации?

Каково же было удивление генерала, когда спустя несколько дней после приказа об изъятии видеоматериалов Прокурор сам позвонил ему и предложил встретиться.

Приветствую вас, Константин Иванович! — И хотя его приветливый голос невозможно было спутать ни с каким другим, он спросил: — Узнаете, кто с вами говорит?

Да, конечно… — стараясь не выдать своего удивления, произнес Богомолов, затем переложил трубку в другую руку и осторожно поинтересовался. — Чему обязан такой чести: слышать вас?

Хотелось бы встретиться. У вас найдется для меня несколько минут? — В воспитании ему не откажешь.

Всегда к вашим услугам, — вежливо ответил Богомолов. — Вы как, прибудете ко мне?

Не люблю казенщины, — признался звонивший. — Знаете ли, Константин Иванович, встреча в неформальной обстановке, где‑нибудь на природе, куда приятней замкнутого пространства служебного кабинета, не так ли? — И, не дожидаясь ответа на свой чисто риторический вопрос, продолжил: — Помните ту охоту и нашу нехитрую беседу о неизбежности победы белых в любой шахматной задачке?

Да, — коротко ответил генерал, силясь понять, к чему клонит высокопоставленный собеседник.

Вот и прекрасно. Давайте, не откладывая, встретимся сегодня же, как говорится, по горячим следам…

В бывшем охотничьем хозяйстве ЦК?

Именно.

Будем беседовать о шахматах? Или сыграем? — с намеком поинтересовался Богомолов, надеясь хоть как‑то прощупать цель нежданной встречи.

Ну, на этот раз разговор поважней, — прямо ответил Прокурор. — Впрочем, может, и сыграем, если останется время. Жду вас через два часа. — Это был единственный момент, когда Прокурор позволил себе несколько приказной тон, хотя тут же мягко добавил: — Не прощаюсь, дорогой Константин Иванович.

По дороге в охотничье хозяйство Константин Иванович, рассеянно глядя в окно служебной «Волги», пытался мысленно разыграть несколько вероятных дебютов беседы, но безуспешно. Он не знал, кто начнет, кто сделает первый ход.

Рад вас видеть, дорогой мой генерал, — лучась доброжелательностью, приветствовал его Прокурор, после чего с чувством пожал ему руку и кивнул в сторону домика. — Там посидим или пройдемся?

Вы хотели побыть на природе, — напомнил фээсбэшный генерал.

Вот и отлично, — подхватив небольшой чемоданчик с золочеными застежками, руководитель засекреченной кремлевской спецслужбы повел генерала в глубь сада. — Помните это место?

Что вы имеете в виду? — прищурился тот.

Прошлой осенью, когда там, — говоривший кивнул в сторону охотничьего домика, — вовсю шла пьянка, мы с вами, единственные трезвые люди во всей компании, беседовали о торжестве добра над злом, о том, что в любой шахматной партии главное — красота и нестандартность мышления. Об искусстве и красоте жертвы в миттельшпиле.

Припоминаю. — Константин Иванович настороженно кивнул. — А почему вдруг вам это пришло на ум?

Могу вас обрадовать: белые почти победили. Классическая двухходовая шахматная задачка из учебника. У черных не осталось никаких шансов на победу. Они полностью оккупированы, разбиты, поставлены на колени. Так что за вами, поскольку считается, что вы играете белыми, все преимущества победителя: моральное удовлетворение, призовой фонд… Ну, и лавры победителя темных сил, естественно, тоже за вами. И вполне заслуженно.

Что вы имеете в виду? — манера собеседника говорить иносказаниями немного раздражала Богомолова, но он, естественно, не демонстрировал своих эмоций.

Прокурор поставил на скамейку чемоданчик, аккуратно щелкнул замочками, и Константин Иванович, внимательно следивший за каждым его движением, машинально заглянул вовнутрь.

Чемоданчик был доверху забит компьютерными дискетами и мультимедийными дисками.

Считайте, что это первый ход белых. То есть — ваш ход.

Что это? — взяв одну из дискет, Богомолов с недоумением повертел ее в руках.

Дискета. А вот и еще одна. — Прокурор загадочно улыбнулся. — А это — компакт–диск. Все они с записями. Вы ведь занимаетесь сабуровской преступной группировкой, не так ли, Константин Иванович?

Занимаюсь.

Вот и забирайте это богатство. Поверьте, вас заинтересует абсолютно все, что есть в моем дипломате: исчерпывающее досье на всех более–менее значительных бандитов и подконтрольных им бизнесменов, подробнейшая информация о датах, местах, обстоятельствах, особенностях тех или иных преступлений, совершенных сабуровской группировкой за всю историю ее существования. Своего рода комментарий к ненаписанной книге о Москве бандитской. Все оформлено грамотно, скрупулезно и немного с юмором. Особое внимание обратите на приложение ко всем этим материалам: рекомендации самых эффективных способов давления на преступников в ходе следствия. Имея на руках такой замечательный кладезь данных, вы наверняка уничтожите сабуровскую криминальную империю за пару недель. Это и будет второй ход белых, после которого последуют шах и мат черным. Я же говорил — типичная двухходовая задачка.

Богомолов не находил слов.

Кто составлял эту информацию? Какова степень ее достоверности? Что побудило Прокурора передать этот чемоданчик ему, Богомолову? Вопросы готовы были посыпаться из него, как из рога изобилия, он даже не знал, с чего начать.

— Но есть одно маленькое условие, Константин Иванович, — вкрадчиво начал собеседник, — вы слишком много работаете и переутомляетесь, что неудивительно. Несколько дней назад вам показалось, будто в ваши руки попала какая‑то разбитая видеокассета… Так вот — этого не было никогда. Вы понимаете меня? Ни–ког–да, — по слогам повторил говоривший. — И еще: личность господина Нечаева Максима Александровича, известного под кличкой Лютый, вас не должна интересовать никогда! Считайте, что такого человека просто в природе не было. Как говорится, он — фантом, призрак, мираж, в конце концов… он вам просто привиделся… скажем, от переутомления…

Это Лютый передал вам информацию? — догадался Богомолов. — Зачем? Какие цели он преследовал? — В голосе генерала звучало нескрываемое напряжение; если Прокурор сделал такой подарок, от которого и отказаться‑то невозможно, так вряд ли бескорыстно.

Вы слишком любопытны, Константин Иванович, — чуть надменно и обезоруживающе улыбнулся Прокурор и, поправив очки в тонкой золотой оправе, продолжил: — Однако кое‑что я вам все же объясню. Для того, чтобы довести эту нелегкую шахматную партию до победного конца, то есть до мата, пришлось предпринять кое–какие вполне оправданные, но достаточно рискованные ходы. Лютый, создатель и лидер сабуровских, познал и коварство черного коня, ставящего «вилку» двум белым ладьям, и тягостное положение ферзя, зажатого частоколом вражеских пешек, и мучительную беспомощность короля, начисто потерявшего возможность рокировки… А потому решил передать все фигуры мне и удалиться на запасное поле.

Хотите сказать, что вы попросту купили этого бандитского авторитета, предложив в обмен на фигуры его черной масти жизнь и безопасное существование где‑нибудь за границей? — Богомолов многозначительно взглянул на чемоданчик.

Прокурор загадочно хмыкнул.

Может быть, да. А может быть, нет. Впрочем, напомню очевидное: у бандита, какого бы ранга он ни был, есть два пути: в секционный зал морга или за колючую проволоку. А Нечаев, то бишь Лютый, выбрал третий, нестандартный, получив часть призового фонда в обмен на все, что имел. Думаю, он поступил правильно. А вы что скажете?

Но почему вы решили передать информацию именно мне? — мрачно спросил Константин Иванович. — Ведь мы с вами служим в разных ведомствах, и я не подчиняюсь вам напрямую, а потому имею право приступить к ликвидации сабуровских, начав с их лидера, то есть с Лютого. Это и логично, и оправданно. А вот ваши соображения мне неясны. На что вы рассчитываете?

Руководитель секретной кремлевской спецслужбы улыбнулся мягко, иронично и немного печально:

Исключительно на вашу порядочность. И благоразумие, что вполне очевидно. Порядочность, не подкрепленная голым прагматизмом, ничего не стоит. Или я опять в чем‑то не прав, Константин Иванович?

Логика Прокурора была просто железной, бесценный подарок говорит сам за себя, и Богомолову ничего не оставалось, как согласиться.

Прокурор подумал, что стоило бы посвятить Богомолова в некоторые подробности операции «Король крыс». Он доподлинно знал, каков этот человек — честный, порядочный, бескорыстный, всего себя отдающий работе. Ему можно доверить любую тайну. Однако Прокурор не решился на это. Генералов ФСБ много. Прокурор — единственный в своем роде. И негоже ему делиться тем, что он придумывал в тиши огромного кремлевского кабинета, вынашивал бессонными ночами на подмосковной даче…

Поэтому, крепко пожимая на прощанье руку Богомолову, он многозначительно повторил:

— И не берите в голову историю с этой кассетой, и забудьте про Лютого. У вас и без того много запутанных дел…

Операция по полной ликвидации сабуровской мафиозной группировки началась 1 марта. Оперативной и следственной работой занимался РУОП, но в четких, хорошо скоординированных действиях этой структуры угадывалась железная хватка Шестого главного управления ФСБ, представленного генералом Константином Ивановичем Богомоловым.

За неделю до начала акции в Москву были откомандированы лучшие милицейские и чекистские кадры из провинции — Калуги, Рязани, Тамбова, Нижнего Новгорода, Мурманска, Смоленска, Ростова–на–Дону.

Во избежание утечки информации оперативников и следователей поместили на военной базе за городом, категорически запретив не только покидать ее территорию, но и пользоваться телефоном.

Поднаторевшие в нелегкой службе оперы и следователи, выслушивая подробнейший инструктаж руководства, лишь диву давались: откуда и каким образом Лубянка получила столь исчерпывающую информацию?

Как удалось ее агентам внедриться в святая святых самой беспредельной российской организованной преступной группировки?

Что за такая грозная, вездесущая организация ФСБ, и что за сверхчеловеки в ней работают!

Аресты прошли без особых эксцессов. Сабуровских бандитов от звеньевых до крупных авторитетов брали в офисах, в саунах, в ночных клубах и ресторанах, некоторых — на вокзалах, в аэропортах и на пограничных контрольно–пропускных пунктах: почуяв, что запахло паленым, они пытались улизнуть куда подальше.

Стараясь не замечать вороненые автоматные стволы, арестованные подписывали добровольную передачу недвижимости и банковских активов государству, прикидывая в уме остаток средств на счетах в зарубежных банках. После этого их пачками свозили на Лубянку и Шаболовку, где и вытряхивали реквизиты этих самых счетов с пугающей безостановочностью конвейера по разделке свиных туш передового мясокомбината.

Вист, Соловей, Прохор и еще несколько авторитетов забаррикадировались в знаменитом коттедже на Рублевке. Они были готовы отражать штурм и могли несколько недель продержаться без снабжения извне: щедро запаслись продуктами, водкой, наркотиками и патронами, но были безжалостно сожжены в течение нескольких часов из армейских огнеметов сквозь окна и двери.

Следственные изоляторы столицы широко распахнули двери перед новыми постояльцами. Подследственные, сидевшие там по незначительным бытовым статьям, были отпущены под подписку о невыезде, и вскоре «Петры», Бутырка, «Матросская тишина» и Лефортово наполнились бритоголовыми уродами.

Следователи, не мудрствуя лукаво, лепили всем без разбора статью 209, по части второй (бандитизм).

Устрашающая формулировка — «участие в вооруженной группе (банде) или в совершаемых ею нападениях» — предусматривала от восьми до пятнадцати лет с конфискацией или без оной.

Однако уже к 5 марта все столичные СИЗО оказались переполненными, новые партии братвы пришлось свозить в Подольскую и Серпуховскую тюрьмы.

10 марта знакомый голос диктора радиостанции «Эхо Москвы» объявил о полной и безоговорочной ликвидации сабуровской организованной преступной группировки.

Бизнесмены, банкиры и РУОП вздохнули с облегчением.

Впрочем, не все лидеры сабуровской группировки были задержаны следствием: на свободе оставались Максим Нечаев, Василий Фала- леев и Николай Артемьев. Их местонахождение не было установлено, так что Лютый, Кактус и Шмаль оставались пока вне пределов досягаемости.

Но это, как говорится, было делом техники и времени.

26

Надежно, как в банке

О массовых арестах братвы Фалалеев узнал лишь 3 марта, то есть через два дня после начала широкомасштабной операции по ликвидации сабуровского криминального сообщества.

Удивительно, но сообщения о первых задержаниях, прозвучавшие штормовым предупреждением, нисколько не взволновали его.

Вот уже четвертый месяц Кактус почти безвыездно сидел в Ялте, и за это время у него немного притупилось чувство опасности: он занимался бизнес–планами и организационными вопросами, прикидывал стратегию и тактику совместных глобальных действий с «мистером Морозоффым», встречаясь с ним регулярно по вторникам и пятницам.

Возможность стать «истинным хозяином России» (точней — ее совладельцем, на паях с этим американским лохом) кружила ему голову, горячила кровь, и потому московские события мало интересовали Фалалеева.

Ну, закрыл РУОП нескольких звеньевых да бригадиров, ну, постреляли пару–тройку «быков». Ничего страшного. В организованных преступных группировках должна быть частая оборачиваемость контингента. На место погибших бойцов — зажиревших, обленившихся, по лучивших от жизни все — придут новые люди, не избалованные, не зажравшиеся, а злые, голодные, жадные. Это даже к лучшему: от голодных и жадных пользы для группировки гораздо больше.

Кактус осознал масштабы произошедшего лишь 5 марта, когда Шмаль, ворвавшись в его комнату с бледным лицом и трясущимися губами, объявил с порога:

Все, Кактус, кранты! Хана нам!

Кому кранты? Кому хана? — не понял Фалалеев. — Ты чего несешь? Что за бред?

Только что в Москву звонил, — глаза Артемьева дико блуждали, и он даже не заметил, что прикуривает сигарету не с того конца, — …с Соловьем говорил: Кудрявого накрыли, Сеню- Шпалу со всей бригадой повязали, Толю–Мента, Шарипа прямо в Шереметьево взяли, а Ха- лимон на своей тачке по Можайке уйти хотел — так его в пикете из автоматов в мелкую капусту покрошили. Трассы из города блокированы, у ментов на всех наших подробные ориентировки имеются. Кто‑то всех старших сдал… Гадом буду, сдал!

Прикуренная не с того конца сигарета упала на ковер, и Шмаль не потрудился потушить тлеющий фильтр.

Кто там работает, РУОП? — глядя на Артемьева тяжело, исподлобья, спросил Кактус; нижняя челюсть его отвалилась, подобно выдвижному ящику письменного стола, глаза стали наливаться кровью.

А хрен его знает! Скорее всего, РУОП.

А Соловей что? — рука Фалалеева потянулась к черной коробочке мобильного.

На базе нашей сидит с братвой. Ну, в том коттедже на Рублевке. Жгут все бумаги, прячут концы. Готовятся к ментовскому наезду. Уйти- то все равно некуда — обложили, суки, все вокруг обложили. Соловей базарит: просто так не сдамся. Уже и «маслят» накупили целый ящик.

Ну, бля, мудаки! Ну, мудаки! — выдохнул Кактус. — Тоже мне, герои Брестской крепости нашлись! Какой наезд, кого обложили?! Да что они там, коксом обдолбались, что ли? А если наших дергать стали, неужели с ментами по–доброму добазариться не смогли? Или забыли, как это делается? Сейчас проверим. Какой, говоришь, у Соловья номер телефона?

Неприязненно взглянув на Шмаля, Фалалеев удалился в ванную комнату беседовать без отвлекающих факторов и лишних свидетелей, к тому же истеричных.

Кактус пробыл там минут сорок, не меньше. Сперва до слуха Артемьева доносились обрывки разговора с Соловьем: Шмаль слышал, как Кактус стращает Соловья, обзывает по–всякому на чем свет стоит.

Однако вскоре все стихло. Потом Кактус позвонил какому‑то крупному ментовскому начальнику — вначале голос его звучал командно покровительственно, как обычно, но уже через несколько минут в нем появились униженные, просительные интонации.

Когда Фалалеев наконец вышел из ванной, Шмаль с трудом узнал друга юности: куда подевались его уверенность, наглость, напускная вальяжность! Так выглядит больной после звонка врачу, когда узнает, что вместо банальной простуды у него саркома в последней стадии, с метастазами по всему организму.

Пошатываясь, Фалалеев медленно приблизился к креслу и, плюхнувшись в него, проговорил:

Все, звездец нашей сабуровской…

Минут десять они молчали. Глядя на жуткое, синюшное лицо Кактуса, Шмаль боялся начать разговор первым.

Это звездец–с-с, — свистящим полушепотом повторил Фалалеев.

А что нам делать теперь? — осторожно поинтересовался Артемьев.

Кактус медленно приходил в себя.

Та–ак… Евдокимов — тот самый ментовский генерал, которого я с прошлого года прикармливаю, говорит: ничего сделать нельзя. Все поздно. Самое сволочное, что сейчас арестовываются все наши счета по России.

И что?

А то, что сматываться надо.

Куда ж сматываться без капусты‑то? Если, гришь, счета блокируются.

Без бабок уж точно никуда. — Фалалеев наконец совладал с волнением. — Сколько у нас тут есть?

Тысяч двадцать наличными да еще на кредитках столько же. Ну, и у пацанов.

Пацаны не в счет, — жестко перебил Кактус. — Короче, ладно: «быков» этих, Аркашу, Синего и Вовастого, сегодня же отправляем в Москву. Пусть продербанят всех наших бизнесменов, «кабанчиков» жирных — всех, кого только можно. В клочья! Вчистую! Никого не жалеть! Понял? Зови их сюда…

В тот же день трое профессиональных бандитов, выполнявших в Крыму обязанности телохранителей, вылетели в столицу.

Приказ Фалалеева звучал безоговорочно и категорично: не стесняясь в средствах, в минимально короткий срок выкачать максимум денег со всех мало–мальски влиятельных барыг, которым сабуровская группировка ставила крышу.

Аркаша и Синий вернулись из столицы лишь через пять дней. Выглядели они запуганно, чтобы не сказать — трусливо.

А где Вовастый? — поинтересовался Кактус, щурясь на два чемодана и три огромных сумки, привезенные «быками».

Повязали. Прямо на фирме, куда за деньгами приехал, — печально вздохнул Аркаша, бывший в этой поездке старшим, и едва слышно, словно пугаясь собственного голоса, принялся повествовать о небывалом ментовском беспределе, царящем ныне в Москве: вязалово, гнулово, прессовка…

Столичные СИЗО до краев забиты, братву почем зря гнобят, следователи адвокатов вообще посылают куда подальше, не допускают к подследственным, а минимальный срок вешают восемь лет строгого. Менты совсем оборзели, взяток и то не берут, видно боятся кого‑то. Да и за РУОПом, по всему заметно, кто‑то стоит, похоже — «контора».

А где Лютый? — нахмурившись, перебил Фалалеев.

Одни говорят — вроде бы видели его на коридоре Лефортовской тюряги, вроде бы колют его там, другие — будто бы завалили его при аресте где‑то на улице. То ли при попытке к бегству, то ли еще как‑то… Так говорят. Мы‑то его сами не видели. Пытались прозвониться — мобильный молчит.

Поня–ятно… — Весть о вероятной смерти ненавистного Нечаева немного подняла Кактусу настроение. — Ладно, не пустыми‑то хоть приехали? — спросил он, косясь на чемоданы и сумки.

Не пустыми…

В двух чемоданах и трех огромных баулах Аркаша и Синий привезли из столицы ни много ни мало — около тридцати миллионов вечнозеленых американских долларов. Это было все, что удалось собрать в Москве за пять дней.

Как исхитрились они вывезти через российско–украинскую границу такую невероятную сумму, да еще наличными, — оставалось загадкой, но привезенные деньги заметно взбодрили Кактуса.

А теперь что? — с надеждой в голосе спросил вечером Артемьев.

Сматываться надо, — задумчиво произнес Кактус. — Куда‑нибудь за границу, подальше, в теплую нищую страну, где климат мягкий и законы не жесткие. — Несомненно, он уже рассчитал дальнейшие действия на несколько ходов вперед.

Фалалееву трудно было отказать в холодной расчетливости. Тут, в странах Содружества, ловить уже не хрен. Оставаться в Ялте нельзя — еще месяц, максимум полтора или два, и крымские власти, следуя букве и духу соглашений между МВД Российской Федерации и МВД Украины, неминуемо выдадут Москве оставшихся на свободе сабуровских. А это — либо жуткая, беспредельная «крытка» «Белый лебедь» под Соликамском, либо «вышка» с автоматической заменой ее на пожизненное заключение на острове Огненном.

Не сподручнее ли уехать куда‑нибудь на острова в теплом океане или в Южную Америку, туда, где наркотики растут?

Тридцати лимонов баксов вполне хватит не только на то, чтобы скупить в какой‑нибудь Венесуэле или Коста–Рике все пальмы, все кокаиновые плантации и всех прекрасных креолок, но и приучить местное население к «Столичной», «Мурке» и прочим нехитрым забавам русских рэкетиров (мальчику–туземцу в кабаке: «Как водку наливаешь, пидар!..»); янки–туристы, падкие на экзотику, так просто кипятком будут писать.

Но все эти радужные мечты, словно волны о ялтинский мол, разбивались об один–единственный вопрос: каким образом переправить за границу такую огромную сумму?!

Может, перетереть эту проблему с американцем… мистером Морозоффым? — несмело предложил Артемьев.

Да уж. Все из‑за этого фраера заокеанского, — вздохнул Кактус. — Сидел бы я в Москве и контролировал ситуацию, никогда бы такого не допустил. А кто мне этого Морозоффа подсунул? Не ты ли, Колян?!

Останься ты в Москве, то наверняка бы сидел сейчас в Бутырке или в «Матросской», — сказал, как отрезал, Шмаль — он немного обиделся. — Так что еще спасибо скажи. А без этого штатского кабанчика нам теперь никак не раскрутить этот рамс. Только он может помочь, если, конечно, захочет.

Фалалеев и сам понимал правоту напарника. Но как‑то неловко было в одночасье превращаться из компаньона, фактического лидера самой грозной и мощной российской организованной преступной группировки, в какого‑то жалкого просителя.

Ладно, подумаем, — согласился Кактус. — Главное — чтобы он ничего не пронюхал…

Встреча состоялась на следующий же день в гостинице «Ореанда».

Как ни храбрился Кактус, как ни старался держать себя в руках, испуганный взгляд, неуверенность в движениях и общая деморализованность не укрылись от наметанного взгляда Аркадия Сергеевича Рассказова.

Более того, к моменту этой встречи «мистеру Морозоффу», всегда обладавшему самой свежей и точной информацией, стало известно слишком многое: и о полном и безоговорочном разгроме сабуровской криминальной империи, и об арестах всех банковских счетов, и даже о роли в этой операции его извечного врага, генерала ФСБ Константина Ивановича Богомолова.

Естественно, новости из Москвы не внушали Аркадию Сергеевичу оптимизма, даже всерьез разозлили его. Отлично задуманный, детально разработанный и так успешно осуществляемый план по скупке стратегически важных объектов российской экономики, в котором сабуровской мафиозной структуре одновременно отводилась роль и проводников, и контролеров, рушился, как шалаш в степи под шквальным ветром. И вопрос, зачем иметь партнером Кактуса, по сути генерала без армии, напрашивался сам собой.

Но раз уж Фалалеев сам набился на беседу, значит, у него есть какие‑то деловые предложения, и мистер Морозофф готов их выслушать, а может быть, даже принять, разумеется, если они сулят ему выгоду.

Кактус, униженно откашлявшись в кулак, начал издалека.

Мол, понимаете, какая ситуация… Мир бизнеса — потемки для него, настоящие джунгли. А мир русского бизнеса — вообще непроходимая тайга. Слишком умно для Кактуса! От ошибок, особенно в тайге, не застрахован никто, даже люди, обладающие теневой властью.

Вы хотите, чтобы я вам помог? — догадался мистер Морозофф.

Да… — кивнул Фалалеев, радуясь, что американец первым сделал шаг навстречу.

Что я могу для вас сделать?

Переправить за границу скромную сумму, — ответил Кактус уже более уверенно.

«Скромную»? — переспросил тот. — И сколько же весит эта скромность?

Тридцать миллионов долларов.

Вы не можете перевести эти деньги с одного счета на другой? — улыбнулся бизнесмен, но тут же спохватился: — Теперь понимаю. Видимо, это наличка. Я и забыл, что тут, как и везде в бывшем Советском Союзе, больше доверяют наличке, чем платежным документам.

Красавчик–Стив, застывший у двери, выразительно взглянул на хозяина — мол, неужели он согласится на такое, но Аркадий Сергеевич сделал вид, будто не заметил этого взгляда.

Поднялся с кресла, неторопливо, словно о чем‑то раздумывая, подошел к балкону.

На ржавых крышах ялтинских домов, переливаясь в радужных бензиновых разводах давно немытых окон, золотилось весеннее солнце. Да, здесь все так: блестящее, радужное, но немытое.

Молчание затянулось, и Кактус, решив, что мистер Морозофф колеблется, пустился в объяснения:

Это — лишь временные проблемы. Все наши договоры, естественно, остаются в силе. Надо лишь дождаться, пока уляжется волна ментовск… — Он тут же поправился: — Я хотел сказать — милицейского беспредела, и тогда…

В какую страну, в какой банк вы хотели бы перевести эти деньги? — неожиданно перебил говорившего Рассказов: оправдания Кактуса звучали нелепо и смешно — сабуровская преступная группировка была в глазах Аркадия Сергеевича уже отыгранной картой.

В Боливию. Или Бразилию. Или в Бельгию. В Южную Америку, одним словом. — Вася, имевший в школе по географии стабильную «двойку», силился вспомнить еще какую‑нибудь страну, название которой начиналось бы на «Б», заканчиваясь на «ия», но ничего подходящего на ум не приходило.

Бельгия пока еще в Европе, — с ироничной улыбкой заметил Рассказов. — Что касается Боливии, не советую: у них там военные перевороты случаются чаще, чем штормы на Черном море. Может быть, в Чили?

Куда угодно! — Лицо Фалалеева выглядело на редкость жалким и просительным.

Я подумаю, — надменно поджал губы мистер Морозофф.

Мы понимаем, это нелегко, — улыбнулся Кактус так, будто бы уже получил согласие. — И естественно, ваш труд будет оплачен. Пять процентов от суммы вас устроит? Ну, тогда семь или даже восемь.

Я не могу с ходу принимать подобные решения. — Рассказов с Красавчиком–Стивом обменялись многозначительными взглядами, но Фалалеев, занятый своими проблемами, этого не заметил. — Надо созвониться с моими людьми, подумать, взвесить все «за» и «против».

Мистер Морозофф… — Кактус с натугой улыбнулся, — мы ведь компаньоны, правда? Сегодня вы мне поможете, завтра — я вам.

А эти тридцать миллионов… Они у вас что, находятся в Ялте?

По дороге сюда… — на всякий случай соврал сабуровский бандит, которому не очень понравился столь бесцеремонный вопрос.

Позвоните завтра, я дам вам ответ, — кивнул Аркадий Сергеевич и повернулся к Кактусу спиной, давая понять, что разговор окончен.

Насилу дождавшись утра, Кактус позвонил.

К радости Фалалеева, мистер Морозофф согласился выполнить его просьбу.

Но за это мне хотелось бы получить семь с половиной процентов от общей суммы, то есть два миллиона двести пятьдесят тысяч долларов, — заявил он.

Заметано! — обрадовался Кактус, понимая, что другого способа вывезти и легализировать деньги у него нет.

Сумму можно будет провести как краткосрочный кредит… — продолжал мистер Морозофф. — Само собой, с оформлением соответствующих документов. В качестве залога могу предложить свою недвижимость на ваш выбор. Соединенные Штаты, Австралия, Франция, Нидерланды… Кстати, когда вам привезут наличность?

Пара дней — и они здесь, — ответил Кактус.

Вот и отлично! — американский бизнесмен не удержался, очень довольный потер руки и в завершение беседы сказал: — А за судьбу своих денег можете не волноваться. Обманывать компаньонов не в моих правилах. У меня все надежно — как в банке!

27

О пользе прослушивающих устройств

Константин Иванович Богомолов редко включал огромный телевизор, стоявший в комнате отдыха позади рабочего кабинета, обычно предпочитая ему небольшую видеодвойку перед рабочим столом. Но сегодня, 10 марта, повод был особый: чуть более суток назад в результате совместной широкомасштабной операции органов МВД и ФСБ сабуровская организованная преступная группировка практически перестала существовать.

Еще вчера волна арестов резко пошла на спад — задерживать было уже некого. И потому фээсбэшный генерал пригласил Савелия Говоркова, с самого утра сидевшего у него в кабинете, в комнату отдыха: Богомолову не терпелось показать некоторые наиболее любопытные кадры оперативной видеосъемки в полноэкранном формате.

— Наши российские бандиты в большинстве своем люди крайностей, — с улыбкой комментировал генерал, щелкая кнопкой дистанционного управления, — если они при деньгах, при стволах, при власти, если чувствуют железную сплоченность собственной группировки, то ведут себя вызывающе и нагло. Но если их рассадить по одиночкам, лишить навороченных джипов, кредитных карточек, сотовых телефонов, оружия, ощущения собственной сплоченности, а главное, поддержки извне — они превращаются в самых настоящих скотов. Как этот, например…

На огромном телеэкране появился крупный план какого‑то казенного кабинета, то ли фээсбэшного, то ли руоповского.

За столом сидел невысокий мужчина стертой, невыразительной внешности, видимо, следователь. Напротив, стараясь не смотреть в объектив, — высоченный амбал: просительное выражение лица, потухший взгляд, а главное, покорность, сквозившая в каждом жесте, — все это свидетельствовало, что следствие идет по плану.

— Вот, взгляни, — комментировал Богомолов, — некто Иван Иванович Титенков, уголовная кличка Гиббон, так называемый бригадир. То есть авторитет среднего уровня. Имея в своем распоряжении около двух десятков «быков», занимался похищениями людей с целью выкупа. Уже признался в трех убийствах — правда, две жертвы являлись бандитами коньковской группировки и явно не отличались законопослушанием. Ему обещано снисхождение. Заметь — только обещано, потому что меру уголовного наказания установит суд. Послушай‑ка, что он говорит…

Следователь задавал односложные вопросы: «кто?», «как?», «при каких обстоятельствах?», а подследственный, стараясь не смотреть ему в глаза, сдавал всех, кого мог: собственных «быков», прикрытие в правоохранительных органах, хозяев конспиративных квартир, где содержались заложники.

Он наверняка сдал бы папу с мамой, если бы его попросили.

Константин Иванович, извините, но мне это не очень интересно, — честно признался Бешеный. — Я ведь сам прошел тюрьму и зону и российских бандитов и беспределыциков знаю не понаслышке.

Ты сидел в другое время, — возразил Богомолов, нажав на стоп.

А разве времена меняются?

Времена не меняются: ты прав — меняются люди. Даже твой Аршин, который терроризировал ваш отряд, в сравнении с этой мразью, можно сказать, ангел во плоти. Сегодняшние бандиты стали куда коварней, изворотливей, хитрей, короче — стали беспредельщиками. То, что в твои времена осуждали даже матерые преступники, теперь — в порядке вещей. Ради выгоды они готовы на все.

Какими бы коварными, жестокими и беспредельными ни были сабуровские, этой группировки больше не существует, — улыбнулся Савелий. — Кстати, никак не могу понять: как вам удалось ее так быстро ликвидировать?

Константин Иванович не сдержал вздох.

Это особый разговор. Так получилось, что мне передали на сабуровских всю необходимую информацию.

Тот тип в золотых очках? — догадался Бешеный.

Да, Прокурор. До сих пор не возьму в толк, зачем ему это понадобилось?

Говорков нахмурился.

А где же этот негодяй — Лютый? Неужто опять ушел?

Знаешь, Прокурор посоветовал мне забыть Лютого навсегда. Он прямо сказал, что та злополучная видеокассета с Новочеремушкинской улицы, дом 22«г», которую я тебе показывал, мне просто привиделась, а самого Нечаева вообще никогда не существовало в природе.

Что же получается — Прокурор с Лютым работали в одной связке? Как это может быть? — недоумевал Бешеный.

В этот момент Богомолов вспомнил последнюю встречу с Прокурором в охотничьем хозяйстве. И помрачнел.

Эти люди представляют слишком разные полюса, чтобы работать вместе. Насколько я понял, Прокурор самостоятельно провел виртуозную операцию, в ходе которой уговорил главаря бандитов Нечаева передать ему исчерпывающую информацию о сабуровской организованной преступной группировке, пообещав взамен безбедную жизнь за границей и, конечно же, полную безопасность.

Выходит, мафиозные лидеры коррумпированы в той же мере, что и высокие правительственные чиновники! — Непонятно почему, но последнее сообщение Богомолова сильно развеселило Савелия.

Выходит, так. Как бы то ни было, но наша задача выполнена. Точнее — почти выполнена.

Рассказов? — спросил Бешеный.

Да, Рассказов, — согласился Константин Иванович. — Но дело не в нем. Аркадий Сергеевич по–прежнему бодр и весел, по–прежнему пребывает в Ялте, контактируя с единственными оставшимися на свободе лидерами сабуровских — Василием Фалалеевым, по кличке Кактус, и Николаем Артемьевым, по кличке Шмаль. Разумеется, ему уже многое известно. А теперь — слушай внимательно. — Голос Богомолова окреп, и Говорков понял: сейчас генерал скажет, что надо делать. — Так вот: руоповцы, которые также участвовали в этой акции, в запарке упустили одну важную деталь. Когда крах сабуровской мафиозной структуры сделался очевидным для всех, когда их банковские счета стали повсеместно арестовывать, Фалалеев, чтобы спасти хоть часть средств, отправил своих бандитов в Москву. Шантажом и запугиванием им удалось выкачать из некоторых подшефных бизнесменов довольно значительную сумму — где‑то от двадцати пяти до тридцати двух миллионов долларов… И представляешь, наличными. Теперь эти деньги у Кактуса. Я понимаю, они не идут ни в какое сравнение с баснословными суммами, бывшими в распоряжении группировки еще несколько недель назад, но и с такими деньгами Кактус может создать нам немало проблем.

Хотите сказать, что деньги в руках бандита — оружие не менее страшное, чем автомат? — спросил Говорков.

Рад, что ты понимаешь меня с полуслова, — кивнул генерал, — к тому же Василий Фалалеев по–прежнему контактирует с Рассказовым. А потому ставлю задачу — физически ликвидировать этого типа.

Рассказова? — кулаки Савелия непроизвольно сжались, да так сильно, что костяшки пальцев побелели и хрустнули.

Нет, Кактуса. При всех своих замечательных достоинствах «мистер Морозофф» ничего не стоит без связей в российских мафиозных кругах. Вокруг Рассказова следует создать вакуум: лишить его окружения, отсечь контактеров. Извини, Савелий, но я повторюсь: не станет Кактуса — Рассказов лишится партнеров–посредников и перестанет быть опасным. Пусть вкладывает капиталы во что‑нибудь увеселительное. Типа Диснейленда. — Богомолов хитро ухмыльнулся. — Но к стратегически важным объектам страны его нельзя подпускать даже на пушечный выстрел.

Когда я должен лететь в Ялту? — спросил Говорков, предвкушая встречу с Вероникой после долгой томительной разлуки.

Сегодня. — Заметив, что Савелий уже поднимается из‑за стола, Константин Иванович слегка придержал его: — Обожди минутку. Тебе следует постоянно быть в курсе его планов. Надеюсь, ты не забыл о подслушивающих жучках, установленных в гостинице в апартаментах Рассказова? Очень полезная техника.

Боюсь, там подсели элементы питания, — Бешеный то и дело поглядывал на дверь — ему не терпелось отправиться в Крым прямо сейчас, сию минуту, — но у меня там есть человек, который поможет, если возникнет необходимость с прослушиванием Рассказова.

Вот и прекрасно. Держи меня в курсе. Ну — всего тебе хорошего. А главное — успехов!

Уже у двери кабинета они крепко, по–мужски обнялись, и Богомолов, мягко улыбнувшись, произнес на прощание:

Веронике передай привет и низкий поклон от меня. И пусть не очень сердится, что я испортил вам отдых в Крыму!

Прежде чем отправиться в аэропорт, Савелий позвонил Веронике и сообщил, что вылетает. Девушка так обрадовалась, что только и повторяла одну–единственную фразу:

«Я люблю тебя, милый… Я люблю тебя, милый…»

Когда же пришла в себя, то безапелляционным тоном заявила, что будет встречать его у самолета.

Трудно сказать, каких усилий ей это стоило, но когда Савелий появился на трапе, первое, что он увидел, были сияющие счастьем глаза Вероники. Она взбегала по ступенькам навстречу Савелию, бесцеремонно расталкивая спускавшихся пассажиров.

Над Большой Ялтой лазурилось весеннее небо — высокое, чистое, светлое. Массандровский парк уже проснулся от зимней спячки — аромат распустившихся цветов немного кружил голову, свежий морской бриз бодрил, шуршали под ногами прошлогодние листья, и от всего этого на душе делалось спокойно и светло.

Савелий и Вероника неспешно прошлись аллейкой, щедро усыпанной красноватым песком, свернули в сторону и, обогнув бамбуковую рощицу, очутились на небольшой площадке. Темно–зеленые шапки пиний, молодые листочки канадского клена над головой, свежесть цветущей глицинии, а вокруг ни души. Влюбленные сели рядышком на гнутую парковую скамейку.

Ой, смотри, будто про нас! — воскликнула девушка, указывая на извечные буквы, вырезанные на скамейке перочинным ножиком: «В + С = Любовь».

Савелий ласково взял ее руку и произнес негромко:

Не будто про нас, а про нас точно. Я очень скучал без тебя.

А я как! — невольно вырвалось у девушки. — Волновалась, места себе не находила. Савушка, ты ведь обещал приехать через несколько дней, ну, от силы через неделю. А появился через три месяца.

Что поделаешь, мужчины во все времена покидали любимых, чтобы возвращаться к ним вновь и вновь, — с улыбкой ответил Говорков. — Ты же знаешь, я не создан для тихих семейных радостей. Хотя мне порой так их недостает. Ну, ладно, рассказывай, какие у тебя новости?

Новостей было немного.

Почти все свободное время Вероника посвящала живописи. Прихватив мольберт, она с самого утра отправлялась бродить по окрестностям Ялты, ходила по набережной, отыскивая интересные пейзажи, бытовые сценки, чтобы потом перенести все это на холст.

И столько нарисовала, что Савелий искренне удивился, с нежностью подумав, когда же она успевала отдыхать?

Больше всего ему понравилась картина с изображением моря. Краски были до того удивительные, что Савелий не мог сдерживать волнения: вспомнились времена, когда он ходил на рыболовецком сейнере. Почти в самом центре картины из морских глубин вынырнул стройный молодой мужчина с удивительно счастливым лицом. Его вскинутые вверх руки, с которых стекали струйки воды, были похожи на крылья огромной птицы. Казалось, этот человек–птица вырвался из плена самого Нептуна.

Тебе правда понравилась эта картина? — с некоторым волнением спросила сияющая Вероника, не в силах скрыть свою радость.

Понравилась? Не то слово! Она просто прекрасна! Ты действительно очень талантливая, Ника!

А как бы ты ее назвал? — спросила девушка.

Я? — Савелий не ожидал такого вопроса и несколько растерялся, но потом вдруг выпалил: — «Икар»! Я назвал бы ее «Икар»!

Господи, как это здорово! — воскликнула Вероника.

Чему ты так радуешься? Словно получила хорошую новость.

Ты почти угадал, — улыбнулась она и нежно коснулась его щеки. — Дело в том, что я загадала одну вещь.

Какую?

Если ты назовешь мою картину так же, как я, у нас все будет хорошо.

Глупенькая, какая же ты у меня глупенькая! — Он обнял ее за плечи. — У нас и без твоих детских загадалок все будет хорошо.

Я тоже так думаю, но когда еще и провидение на твоей стороне, это просто прекрасно. — Вероника тряхнула головой. — Посмотри на обороте картины.

Что? — спросил Савелий и осторожно повернул картину. — «Икар», — с удивлением прочитал он и воскликнул: — Здесь еще что‑то написано: «Вызволение из плена»… Ты просто прелесть! А провидение здесь ни при чем! Просто ты очень талантливая и можешь передавать свои мысли так, чтобы они были понятны и другим людям.

Спасибо, милый: все это только благодаря тебе. Если бы не ты, у меня бы ничего не получилось.

Не преувеличивай мои заслуги: я только подтолкнул тебя. Кстати, как родители? Не забываешь их?

Ну что ты, милый, звонила чуть ли не три раза в неделю, а сейчас они уже десять дней на гастролях в Австрии и сами звонят мне.

А как Виктор?

О, у тебя чудесный друг! — горячо произнесла Вероника и стала рассказывать…

Все это время Витя Мачюлис, добровольно взявший на себя роль телохранителя девушки, не отходил от нее ни на шаг. Не обошлось и без эксцессов: недели две назад на улице Рузвельта скучающие хулиганы показали девушке нож.

Казалось, Витас только и ждал этого — спустя минуту один из мерзавцев валялся на грязном асфальте, выплевывая половинку зуба, другой, держась за промежность, орал на всю набережную, а третий поспешил ретироваться и позорно бежал без оглядки, но Мачюлис, обрадовавшись редкому случаю немного поразмяться, гнал негодяя пинками метров двести и, загнав на причал, столкнул в море.

Ой, какие же мы с тобой… — испуганно перебила сама себя Вероника и, не найдя более подходящего слова, закончила: — Нехорошие.

Что такое? — всполошился Бешеный.

Виктор ждет нас в кафе на интуристовском пляже. — Взглянув на часы, девушка ужаснулась. — Вот уже целых десять минут! У него к тебе какой‑то важный разговор.

Ну, пошли. — Говорков пружинисто поднялся со скамейки. — Нехорошо заставлять ждать таких людей, как Мачюлис.

Спустя несколько минут все трое уже сидели за белым пластиковым столиком.

Рад видеть тебя. — Мачюлис сдержанно, с достоинством поздоровался — так, словно бы они не виделись с Савелием не несколько месяцев, а расстались всего час назад. — Ну, как в Москве? Навоевался?

Слышал, что и ты тут воюешь, — не желая вдаваться в подробности столичных приключений при девушке, произнес Говорков.

А пусть не лезут! — ответил Витас своей коронной фразой.

Какие у тебя еще новости?

Да знаешь… Особо новостей‑то и нету. Какие в Ялте новости? Вот, сезон скоро начнется. Так разве это новость?

Как поживает мистер Морозофф? — осторожно поинтересовался Савелий.

Черт его знает! Я‑то с ним лично не знаком. По слухам, собирается уезжать. Вроде бы, не договорился насчет своих инвестиций. Или развернуться не дают. Или еще что‑то. Ничего, столько времени Ялта жила без этого заморского бизнесмена и еще столько же проживет.

Это уж точно! — Обернувшись к Веронике, Бешеный произнес: — Дорогая, пожалуйста, возьми нам с Виктором кофе.

Что — опять от меня секреты? — всполошилась девушка, вцепилась в локоть Савелия и со всей категоричностью заявила: — Никуда я его больше не отпущу! Все, хватит!

Да послушай… — Витас понял, зачем друг отправляет девушку в бар. — Нам действительно нужно поговорить.

О чем же? — Вероника недоверчиво взглянула на Мачюлиса.

Тот округлил глаза:

О том, чтобы сесть и выпить вдвоем. Как полагается нормальным мужчинам.

Виктор, ты же не пьешь!

Ничего, раз в год можно. Тем более по такому случаю.

Ну ладно, Бог с вами: оставляю вас наедине, так и быть.

Едва Вероника ушла, Савелий, благодарно кивнув находчивому товарищу, произнес:

Помнишь те прослушивающие устройства, которые ты поставил в «Ореанде»? В апартаментах мистера Морозоффа?

Еще бы!

Там наверняка элементы питания подсели. Ты не мог бы их заменить?!

Когда это нужно сделать? — Лицо Виктора в одночасье сделалось очень серьезным.

Как говорится, еще вчера, — невесело ответил Бешеный — он понимал, что означает отъезд Рассказова. — К завтрашнему утру сможешь?!

Постараюсь.

Аркадий Сергеевич продолжал начатую им игру, о которой не рассказывал даже своему верному помощнику, но не потому, что не доверял ему, а потому, что и сам толком не знал, чем эта игра закончится: пока наметились только общие контуры.

Красавчик–Стив был настолько удивлен поведением босса, что однажды не выдержал и спросил:

Шеф, вы что — действительно собираетесь помочь этим ублюдкам перевести за рубеж такую огромную сумму?

Красавчик–Стив выразительно взглянул на Аркадия Сергеевича, и тот, мельком скользнув по физиономии своего порученца, вдруг подумал, что и у недалеких людей иногда бывают умные лица.

Наверное, потому, что им слишком легко думается, — произнес Рассказов вслух, и порученец взглянул на него в явном недоумении:

О чем вы, Хозяин?

Да нет, это я так… мысли вслух, — уклончиво ответил неудачливый инвестор.

До их отъезда из Ялты оставалось несколько дней. Уже были уложены чемоданы, куплены билеты на теплоход до Стамбула — было решено возвращаться в Сингапур самолетом из Турции.

Настроение Аркадия Сергеевича упало до нулевой отметки. Какие надежды возлагал он на сабуровских, какие планы лелеял!

А что в итоге?

Растраченные силы и время, горечь несбывшихся надежд.

Вот и оставалось — сидеть в опостылевшем гостиничном номере, потреблять спиртное в русских дозах да вздыхать о несоответствии желаемого и действительного, реального и умозрительного.

Впрочем, у Рассказова оставался один–единственный шанс — если не удовлетворить собственные амбиции, то хотя бы, уходя, громко хлопнуть на прощанье дверью. Именно эту идею он и пытался выносить и довести до ума.

Время, как известно, деньги, и Аркадий Сергеевич желал хотя бы частично вознаградить себя за его потерю.

Именно поэтому, погруженный в невеселые размышления и к тому же снедаемый похмельем после двухдневной пьянки, Рассказов не сразу ответил своему помощнику.

Так что с этими деньгами? — осторожно повторил Стив свой вопрос.

Стив, посмотри на меня внимательно и скажи — похож я на идиота?

Ну, что вы! — воскликнул Стив.

Вот и я думаю, непохож. Да, конечно: перевести на зарубежные счета тридцать миллионов долларов — не самое сложное из всего, что я могу. Но зачем? Мы сидим тут. в этой проклятой дыре, бывшей «всесоюзной здравнице», вот уже больше трех месяцев, тратим время на общение с этими татуированными уродами, которые уверены, что Бельгия граничит с Боливией. За это время можно было бы в той же Боливии совершить небольшой военный переворот, став ее Президентом. Потратив три месяца на бессмысленное сидение тут, я упустил уйму возможностей. И теперь хочу вознаградить себя. Так сказать, наверстать упущенное.

Шеф, вы решили их кинуть? — Стив уже неплохо освоился с профессиональной терминологией тех, кого хозяин назвал «татуированными уродами».

Вот именно, — проскрипел со змеиной улыбкой Рассказов.

Но как? Мистер Фалалеев — человек осторожный и вряд ли просто так согласится доверить вам свои деньги. Кроме того, в последней беседе вы упомянули о краткосрочном кредите и каком‑то залоге, — напомнил порученец. — Недвижимость в США, во Франции.

Во–первых, кроме меня, Фалалееву помочь некому, и он это прекрасно понимает. Иначе не прибежал бы ко мне с наскипидаренной задницей. Во–вторых, не мне тебя учить, как оформляются подобные аферы. Я могу подписать любые платежные документы. Но не своим именем, а в качестве мистера Морозоффа. Понимаешь?

Понимаю… — Удивительно, но столь незамысловатый, однако действенный ход восхитил Красавчика–Стива, и он в который уже раз оценил предусмотрительность хозяина, прибывшего сюда под вымышленным именем и с безукоризненно подделанными документами.

Завтра поздно вечером Фалалеев передаст мне наличность, — продолжал Аркадий Сергеевич так, будто обращался к самому себе. — Еще сутки — на оформление документов. До Стамбула — шестнадцать часов плюс таможенные формальности. К концу недели будем в Сингапуре. Понимаю, тридцать миллионов в сравнении с тем, что я мог получить, — ничто, но, как говорят в России, с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Однако мистер Фалалеев начнет нас искать, используя, скорее всего, неформальные методы, — осторожно напомнил Стив очевидное.

Кого искать — мистера Морозоффа? — Грузно поднявшись из‑за стола, Аркадий Сергеевич подошел к окну, отдернул штору и с неприязнью взглянул на курортников, фланирующих по набережной. — Пусть ищет. Как говорится, Бог в помощь. Только пусть поторапливается, у него совсем мало времени.

До ареста? — догадался порученец.

Вот именно. Такие фалалеи да шмали долго не живут. Я‑то в этом толк знаю.

Витас Мачюлис сдержал слово — элементы питания в жучках были заменены спустя всего несколько часов после встречи с Савелием.

Гостиничное объединение «Интурист–Ялта», в ведении которого находилась и «Ореанда», всегда славилось неразберихой. Имея на руках копии ключей (предусмотрительный Мачюлис сделал их еще в прошлом году, когда устанавливал в апартаментах господина Морозоффа подслушивающие устройства), всегда можно проникнуть в номер под видом электрика, сантехника или официанта.

Вечером того же дня Говорков уже был на своем посту на набережной, напротив «Ореанды».

В открывшихся по случаю начала сезона кафе гремела музыка, первые отдыхающие бесцельно слонялись по набережной взад–вперед, беспечно грелись на солнышке, бросали белоснежным чайкам кусочки хлеба, и никто не обращал внимания на невысокого голубоглазого блондина, скромно сидевшего неподалеку от «Ореанды» с небольшим приборчиком в руках — то ли минитранзистором, то ли аудиоплеером.

В первый день Савелий не узнал ничего нового: судя по звону посуды, доносившемуся из мембраны, Рассказов банально пьянствовал со своим порученцем.

Жучки чутко улавливали каждое слово, каждый вздох — Говорков слышал, как поносит Аркадий Сергеевич российскую мафию, сколь нелестно отзывается о сабуровских вообще и об их лидере Василии Фалалееве в частности. Монолог «инвестора» сопровождало характерное бульканье и звон рюмок, которые красноречивей всяких слов говорили о его состоянии.

Второй день тоже не принес ничего нового — пьянка в апартаментах господина Морозоффа продолжалась, видимо, без всякого перерыва со вчерашнего дня, но сегодня Аркадий Сергеевич говорил меньше, чем накануне, видимо, выдохся.

Удивительно, но на третий день извечный оппонент Бешеного стал куда разговорчивей.

Интуиция никогда не подводила Савелия — он чувствовал, что теперь‑то господин Рассказов наверняка поведет разговор о чем‑то важном.

Так оно и случилось.

Бешеный подсоединил к детектору миниатюрный магнитофончик и нажал кнопку записи.

«Шеф, вы решили их кинуть?» — явственно различил Говорков голос Стива.

«Вот именно…» — послышался голос Рассказова.

«Но как? — недоумевал порученец. — Ведь мистер Фалалеев — человек осторожный и вряд ли просто так согласится доверить вам свои деньги. Кроме того, в последней беседе вы упомянули о краткосрочном кредите и каком‑то залоге. Недвижимость в США, во Франции».

«Во–первых, кроме меня, Фалалееву помочь некому, и он это прекрасно понимает. Иначе не прибежал бы ко мне с наскипидаренной задницей. Во–вторых, не мне тебя учить, как оформляются подобные аферы. Я могу подписать любые платежные документы. Но не своим именем, а в качестве мистера Морозоффа. Понимаешь?»

«Понимаю».

«Завтра поздно вечером Фалалеев передаст мне наличность. Еще сутки — на оформление документов. До Стамбула — шестнадцать часов плюс таможенные формальности. К концу недели будем в Сингапуре. Понимаю, тридцать миллионов в сравнении с тем, что я мог получить — ничто, но, как говорят в России, с паршивой овцы хоть шерсти клок…»

После этих слов решение к Савелию пришло почти мгновенно.

По мнению Константина Ивановича, следует во что бы то ни стало разорвать опасную связку Рассказов — Кактус. И ничего лучше, нежели подбросить Фалалееву эту аудиозапись, тут не придумаешь. Дальнейшие действия Фа лалеева нетрудно предугадать: или открытая конфронтация с «мистером Морозоффым», что в силу теперешней беззубости Кактуса маловероятно, или какая‑нибудь тайная изощренная мерзость в отместку «инвестору», на что сабуровский бандит, несомненно, способен.

За следующий день Говорков успел больше, чем за предыдущие четыре дня пребывания в Ялте.

Сделав с записи несколько копий, он немедленно связался с Богомоловым. Савелий считал, что следует сообщить Фалалееву о планах «мистера Морозоффа» на его счет, но как‑то осторожно, ненавязчиво; после московских событий Кактус имел все основания никому не доверять. Во всяком случае, анонимная посылка и подметное письмо в сложившейся ситуации не годились.

Константин Иванович попросил перезвонить через пару часов. Видимо, хотел навести необходимые справки. И уже к обеду после десятиминутного инструктажа Бешеный знал, что следует предпринять.

Вечером Говорков отправился в ресторан на последнем этаже интуристовской гостиницы — огромного шестнадцатиэтажного параллелепипеда желтого бетона, нелепо возвышающегося над благородной зеленью Массандры. Он знал — там в ожидании решения старших коротают время Аркаша и Синий — телохранители Фалалеева и Артемьева.

Оба «быка» отчаянно скучали, и потому свести с ними знакомство не составило большого труда.

Долгое пребывание в курортном городе, безделье, отсутствие серьезных раздражителей — все это расслабляет, притупляет бдительность, ведет к полной потере чувства опасности; именно на это и напирал при последнем инструктаже генерал Богомолов. И потому ни Аркаша, ни Синий не удивились, когда их новый знакомый спокойно представился: «Я, мол, из братвы, из местной».

Кроме того, повадки и специфический словарный запас, в свое время приобретенные Говорковым на зоне, явно расположили к нему сабуровских.

Чем же вы промышляете? — спросил один из них. — Бабок–сигаретниц налогом обкладываете? Художникам на набережной крыши ставите?

Всем понемножку, — спокойно парировал «ялтинец». — Тут в «Ореанде» уже четвертый месяц какой‑то американский «бобер» сидит. Думали его пощупать, но сначала решили узнать, чем он дышит, и натолкали ему в номер жучков. Они там с этим типом Стивом по–английски базарят, но мы одного нашего лоха–переводчика подрядили, — они тут все без работы сидят — так он за двести гринов базар ихний на русский переложил. На ту же кассету и записали…

Прослушав записи, Аркаша и Синий буквально офонарели. Само собой, они были в курсе планов своего старшого насчет отъезда за рубеж и знали, что именно «мистер Морозофф» взялся перевести за границу наличность, добытую с таким риском в Москве.

А ты не мог бы нам эту кассетку дать послушать? — попросил Синий.

И показать кое–кому, — поджал губы Аркаша.

Дать — не могу. А вот продать — дело другое, — последовало встречное предложение; Говорков знал, что такой ход с его стороны будет выглядеть более чем правдоподобно.

За кассету новый знакомый взял смехотворную по меркам «быков» сумму — две тысячи долларов.

Бешеный не знал в точности, как отреагировал Фалалеев на запись, но уже наутро Артемьев вместе с Синим отвалил в Симферополь.

Они пробыли там недолго. Вечером навороченный джип вновь колесил по узким ялтинским улицам и незадолго до полуночи остановился у ярко освещенного подъезда гостиницы «Ореанда».

Савелий опять занял свое место на набережной — подкрутил колесико настройки, на всякий случай подсоединил диктофон.

К удивлению Савелия, Фалалеев вовсе не изменил своего решения — все тридцать миллионов передал «мистеру Морозоффу». Слушая разговор бывших компаньонов, Говорков отметил: Кактус говорил вкрадчиво и в то же время с издевкой.

«Пересчитайте, господин Морозофф! — предлагал сабуровский, вжикая замком — «молнией» и при этом шелестя чем‑то, очевидно, банкнотами. — Деньги — они счет любят!..»

«Зачем же!» — Аркадий Сергеевич энергично противился предложению, видно, не желая обижать недоверием граждан–бандитов.

«Тут чуть меньше тридцати миллионов!» — уговаривал Фалалеев.

«Да я вам и так верю… Впрочем, пересчитай, Стив».

Когда подсчет был закончен, Кактус получил от несостоявшегося инвестора документы — мол, он передает эти деньги в качестве кредита, получая в залог недвижимость в Майами, Лос–Анджелесе, Сан–Франциско и в пригороде Парижа — Ментоне.

Сделка завершилась дружеским возлиянием — Говорков, уже подустав от пьяных возгласов, улавливал в тоне и той и другой стороны явную издевку: каждый думал, что надул партнера.

В половине пятого четверка бандитов наконец‑то покинула гостиницу — до слуха Савелия донесся смешок Артемьева:

«И этого лоха разули».

Гулко хлопнули дверцы джипа, и машина плавно отчалила от полукруглого здания «Ореанды».

— И как, интересно, они его обманули? — недоумевал Бешеный, но, взглянув на часы, ужаснулся: он обещал Веронике возвратиться не позднее полуночи.

28

«Бензин разлит…»

Огромный неповоротливый бензовоз на КамАЗовском шасси неторопливо катил по горному серпантину трассы Ялта — Симферополь. Машина тяжело взбиралась на склоны, а водитель то и дело посматривал на часы и хмурился — видно, не укладывался в график.

Справа от дороги. ровными рядами возвышались стройные, сбегающие к лазурному морю кипарисы, слева нависали огромные глыбы желтого песчаника.

Сквозь темнеющую зелень на побережье просвечивали белоснежные домики. Рыжее солнце, отражаясь от зеркальной глади моря, слепило глаза, и водитель опустил солнцезащитный козырек.

В то погожее апрельское утро за рулем бензовоза сидел Бешеный. Он уже знал: Аркадий Сергеевич Рассказов и его верный помощник еще вчера покинули гостеприимную Ялту.

Знал он и другое: через полтора часа по этой трассе должен проехать джип с Кактусом и его дружками.

Накануне вечером Бешеный вновь связался с генералом Богомоловым — несмотря на отъезд «мистера Морозоффа», решение физически ликвидировать Василия Фалалеева вместе с его окружением осталось неизменным.

«Савелий, задание во что бы то ни стало необходимо выполнить. Я никогда не стесняю тебя в средствах, — напомнил Константин Иванович. — Только скажи, что тебе требуется».

Говоркову потребовалось совсем немного — бензовоз с цистерной, наполненной бензином. Бензовоз Савелий получил в Севастополе, на базе российских военно–морских сил, спустя всего три часа после разговора с Богомоловым. Хуже было с бензином: бедные моряки не всегда получали его, чтобы выйти в море для плановой подготовки новобранцев, а уж по приказу…

Когда Савелий получал бензовоз, мичман, оформлявший машину, невозмутимо заметил: «Этот КамАЗ уже списан, а с горючим… — Он почесал в затылке. — Что наскребли, то и влили».

«И сколько же влили?» — спросил Савелий, уверенный, что речь идет о цистерне: он и представить себе не мог, какой будет ответ.

«Десять литров в бак, чтобы добраться до места, — вздохнул мичман и развел руками. — Извини, земляк: чем богаты».

Бешеный невольно подумал:

«Знал бы ты, парень, для чего нужен этот бензовоз и этот бензин».

Савелию ничего не оставалось, как обратиться к «афганцам», в Ассоциацию ветеранов, в фирму «Герат». Эту Ассоциацию создал и возглавил Олег Вишневецкий. «Герат» изначально оказывал охранные услуги, но постепенно занялся и коммерцией. Набирая силы, Олёг стал создавать филиалы на территории бывшего Советского Союза и первый открыл на Украине.

С Олегом Вишневецким Савелий познакомился еще в Афганистане, но сдружились они, когда случайно встретились в Москве. Посидев за «рюмкой чая», вспомнив былое, погибших друзей, они поклялись, если даже их будут разделять тысячи километров, прийти в трудную минуту на помощь друг другу.

Когда нужны были сильные, преданные, закаленные афганской войной люди, Савелий обращался к Олегу Вишневецкому, и тот никогда не отказывал, и не было случая, чтобы «афганцы» не справились с поставленной задачей или подвели его. Как говорил Савелий, «я доверяю только Богу и «афганцам»: они никогда не предадут».

Олежек, привет! Это Савелий, — сказал Говорков, услышав знакомый голос.

Савка, привет! Ты где? Совсем забыл друга? — чуть укоризненно заметил он.

Я в Ялте.

Счастливый! Отдыхаешь.

Ага, счастливый, — устало проговорил Савелий, и Олег понял, что попал, как говорится, пальцем в небо.

Какие проблемы, братишка?

Бензин нужен, — выпалил Савелий.

Что, на дороге застрял? — не удержался от шутки Олег.

Ты не понял: мне нужно с тонну.

Когда? — уже серьезно спросил Олег.

В течение часа, — ответил Савелий.

Не клади трубку, я мигом, — сказал Вишневецкий, и в трубке раздалась незатейливая мелодия в режиме ожидания, но вскоре Олег вернулся: — Записывай адрес…

Через полчаса Савелий уже был у одной станции техобслуживания, где его ждали молчаливые ребята. Они закачали в его цистерну тонну бензина и пожелали удачи.

Времени оставалось в обрез, и Савелий устремился к месту, определенному планом операции.

После Алушты дорога пошла круто вверх. Встречных машин было немного: изредка бензовоз обгоняли БМВ да «мерседесы» так называемых «новых украинских» (в Крыму это преимущественно симферопольские и днепропетровские бандиты); они сигналили, требуя уступить дорогу, суетились, спешили.

Бешеный взглянул на часы — до появления джипа Кактуса оставалось минут пятьдесят.

Вскоре показалось небольшое придорожное кафе с игривым и весьма двусмысленным названием — «Вдали от жен».

Бешеный притормозил — метров через пятьдесят должен быть дорожный знак «Улавливающий тупик — 30 м». Именно это место и было пунктом назначения бензовоза.

Улавливающие тупики — узкие дороги, уходящие круто в горы, — проложены на трассе Ялта — Симферополь лет двадцать назад. Крутые повороты, неожиданные подъемы и спуски — не всякий водитель чувствует себя в таких условиях комфортно; многие, особенно по пьяни, в любой момент могут свалиться в ущелье.

А уж если автомобиль потеряет управление, лучше погасить скорость, не то сыграешь вместе с машиной в пропасть.

Спустя минут десять Говорков поставил бензовоз в одном из улавливающих тупиков — прямо над дорогой. Поднял рычаг ручного тормоза, установил на него нехитрое приспособление, приводящее ручник в движение радиоимпульсом, и, бросив в сторону КамАЗа прощальный взгляд, неторопливо спустился к трассе.

Вскоре Савелий как ни в чем не бывало сидел под полосатым тентом кафе «Вдали от жен». Пил кофе, то и дело посматривая на часы. Перед ранним посетителем дорожной забегаловки лежала небольшая коробочка черного пластика с одной–единственной кнопкой — пульт дистанционного управления…

Через двадцать минут, не позднее, бандитский джип должен был появиться.

Люди, хорошо знавшие Кактуса, замечали, что он любит окружать себя всякой швалью и поганью: Васе льстили их почитание и благодарность, и он возвышался в собственных глазах. Фалалеев покровительствовал Артемьеву — он‑то понимал, что Шмаль, сознавая собственное ничтожество, всегда встанет грудью на защиту хозяина и благодетеля.

Именно потому Кактус никогда не сдавал друга юности, хотя, случалось, его и подмывало избавиться от Артемьева; именно потому решил взять его с собой за границу; именно потому посвятил Коляна в свои планы, именно потому доверил ему поездку в Симферополь — самый щепетильный момент в «кидалово» мистера Морозоффа.

Хищного вида джип «Тойота–Лэндкрузер» катил по пустынной трассе. За рулем сидел Кактус, рядом, попыхивая сигаретой, развалился Шмаль.

Оба телохранителя, Аркаша и Синий, лежали в гостиничном номере интуристовской гостиницы «Ялта» удушенные — после поездки в Симферополь они превратились в свидетелей.

А свидетели в столь щекотливом деле Кактусу были не нужны.

Да, классно ты это придумал — американского «бобра» кинуть, — цокал языком Артемьев, то и дело сбивая пепел в открытое окно машины.

Самодовольно ухмыльнувшись, Фалалеев произнес:

Видишь, и бабки у нас остались, и недвижимость надыбали. — Он противно хихикнул.

Щелкнув замочками щегольского кейса, Шмаль извлек документы, подписанные в «Ореанде» мистером Морозоффым.

А тебе не приходило в голову, что и он нас мог кинуть? — неожиданно спросил он с волнением.

Мы ведь с тобой звонили, выясняли: да, есть такой мистер Морозофф, и все, предоставленное им в залог, на самом деле принадлежит ему, — напомнил Кактус.

Теперь, выходит, не ему, — хохотнул Шмаль.

И домики эти не ему, и деньги, на которые он нас кинуть хотел, — тоже не ему. Там ведь как в документах написано?

Если в течение двадцати дней он не погасит кредит, вся эта недвижимость перейдет в наше пользование.

Вот–вот, — обогнав троллейбус, Фалалеев притопил педаль газа.

Да и оформлено вроде правильно. Ладно, — спрятав документы, Шмаль посерьезнел, — ты лучше скажи, как эти тридцать лимонов собираешься через границу перевезти? Золота и камешков разных накупишь, как Остап Бендер, когда к румынам уходил?

Есть один вариант.

И все‑таки, как же?

Огромный баул с наличными долларами лежал в багажнике джипа, и как вывезти столь баснословную сумму, сильно беспокоило Артемьева.

Кактус, закурив, наконец снизошел до объяснения:

Остап Бендер был идиотом.

Почему? — Шмалю не очень понравился столь нелестный отзыв о любимом герое.

Потому, что он со мной не связался.

А что бы ты ему посоветовал?

Обратиться к одному хорошему дяде из таможни. Десять тысяч баксов, и никто в его вещи не заглянул бы. Хорошо, что нам в руки эта запись попала. Да и я тоже идиот — прикинь, семь с половиной процентов с круга пообещал! Почти три лимона! Хорошо, что вовремя спохватился, тебя в Симферополь отправил, к тамошней братве… И им спасибо — надоумили меня, дебила. — Ничего не скажешь, Фалалееву не была чужда самокритичность.

После Алушты Артемьев перевел разговор в другое русло.

Как думаешь, что теперь на Москве–то делается?

Думаю, большой войной пахнет, — серьезно отозвался Кактус.

То есть?

Понимаешь, мы, сабуровские, почти всю Москву вот где держали! — Рука водителя инстинктивно сжалась в кулак. — Никто нам перечить не смел, никто! А теперь нет больше на Москве власти.

Хочешь сказать, порядка не будет?

Умные люди говорят — свято место пусто не бывает. Ну, закрыли менты сабуровских — так что, с преступностью справились? Криминал прикрыли? Да хрен им в глотку, чтобы головы безмозглые не болтались! Нас не будет — другие придут. Может, покруче сабуровских. А пока не пришли — война начнется.

Кого с кем? — не понял Шмаль.

Всех против всех. Прикидываешь, сколько теперь по Москве бесхозных барыг осталось, которые нам платили? Всех этих банков, фирм, совместных предприятий, оптовых рынков, складов, торговых домов, магазинов?!

Артемьев наморщил лоб.

Прикидываю. Много.

Их ведь тоже кто‑нибудь под себя подмять захочет! И не одна бригада, а сразу несколько. А это значит — война. Въезжаешь?! Менты и «контора» считают, что, закрыв нас, сделали доброе дело. Идиоты — в натуре, не понимают: себе хуже сделали, себе. Мы им деньги давали, за порядком следили. Всем было хорошо. А теперь наше наследство делить начнут — им работы поприбавится. Бензин разлит, остается лишь бросить спичку, — философски резюмировал Кактус.

Проскочили придорожное кафе «Вдали от жен» — слева промелькнул ряд пластиковых столиков под матерчатыми тентами: под крайним, заложив ногу за ногу, скучал единственный клиент, невысокий светловолосый мужчина.

Бензин разлит, — повторил Фалалеев полюбившуюся метафору.

Неожиданно откуда‑то сверху послышался мерзкий металлический грохот, и спустя мгновение на дорогу плавно, словно в замедленной киносъемке, выкатился огромный КамАЗ с массивной блестящей цистерной. Почему‑то бросилась в глаза надпись на цистерне:

«ОГНЕОПАСНО — БЕНЗИН!»

Бензовоз медленно и неотвратимо приближался — дорога была слишком узкой, и вывернуть руль, выехать на встречную полосу не представлялось возможным.

Кактус, побледнев, нажал на тормоз — завизжали колодки, джип чуть сбавил скорость, но через секунду врезался прямо в цистерну.

Над бензовозом взметнулся огромный огненно–рыжий столб пламени, и КамАЗ, вздыбившись над шоссе, тяжело рухнул на «Тойоту–Лэндкрузер»; послышался отвратительный металлический хруст, заглушивший жуткие предсмертные крики горевших заживо.

Вскоре раздался еще один взрыв — страшней первого, — прокатившийся в леске над дорогой, он гулким эхом отозвался над пустынным шоссе.

Милиция, пожарные и карета «скорой помощи» прибыли через полчаса после происшествия. Впрочем, вторые и третьи вряд ли могли чем‑нибудь помочь.

От некогда шикарного джипа остался лишь черный, обгоревший каркас — на передних сиденьях контурно угадывались очертания обугленных человеческих тел.

Следователи ГАИ быстро установили, что в дорожно–транспортном происшествии виноват водитель бензовоза. Видимо, он поставил технически неисправную машину туда, куда ставить ее категорически воспрещается — в улавливающий тупик.

По номеру и номерным агрегатам попытались установить, кому принадлежал сгоревший КамАЗ, но сделать этого не удалось: после взрыва ничего, что могло бы навести на след, не сохранилось.

В багажнике сгоревшего джипа обнаружили несколько чудом уцелевших стодолларовых купюр, сильно обугленных, — экспертиза, которая на всякий случай занялась находкой, установила их подлинность.

И остатки бензовоза, и остов «Тойоты–Лэндкрузера» отбуксировали на обочину, и сгоревшие машины, эдакие жуткие призраки дорог, долго еще пугали своим видом проезжавших шоферов.

А то, что осталось от водителя и пассажира джипа, похоронили на симферопольском кладбище в безымянной могиле — памятником им послужил столбик с прибитой к нему дощечкой под номером «247».

Так бесславно закончили свой жизненный путь лидер сабуровской преступной группировки и его порученец.

29

Не в деньгах счастье

Огромные лопасти напольного вентилятора вращались с бешеной скоростью — подобно винтам самолета, идущего на взлет. Вентиляторные крылья сливались в зыбко очерченный круг, и казалось, еще чуть–чуть, и вентилятор сам оторвется от пола. Однако желанного облегчения это не приносило — с самого раннего утра над огромным городом висело удушливое знойное марево, казалось, асфальт вот–вот расплавится и потечет в Сингапурский пролив.

Вот уже третью неделю Аркадий Сергеевич Рассказов пребывал в тоскливом и растерянном расположении духа. Причиной тому была не только изматывающая жара.

Правильно говорят умудренные жизнью люди: коварству, хитрости, вероломству и лукавству русских бандитов нет предела. Ни один человек, будь он хоть семи пядей во лбу, будь он хоть царем Соломоном во славе своей, никогда не додумается до того, на что способен изощренный ум русского уголовника.

Рассказов так рассчитывал на тридцать миллионов долларов, полученных от Кактуса!

И вовсе не потому, что они ему были нужны, эти тридцать миллионов, — нет, Аркадий Сергеевич хотел получить своего рода сатисфакцию, удовлетворение за месяцы, бесцельно проведенные в Ялте!

Получить хоть шерсти клок с паршивой овцы было делом не наживы, но принципа.

Тогда в Ялте все вроде бы шло по плану. Получив деньги и выписав на имя Фалалеева документы, где значилось имя никогда не существовавшего в природе мистера Морозоффа, Рассказов и Красавчик–Стив с легким сердцем укатили в Стамбул.

Старые, наработанные много лет назад связи позволили Аркадию Сергеевичу оформить ценный груз в качестве дипломатической почты, которая, как известно, не подлежит таможенному досмотру. Сидя у иллюминатора «боинга», выполнявшего рейс Стамбул—Исламабад—Сингапур, Рассказов, вспоминая глумливые интонации Фалалеева, лишь улыбался его наивности.

И только здесь, в Сингапуре, выяснилось: привезенные деньги оказались мастерски выполненными фальшивками. Красавчик–Стив вернулся из банка, согласившегося принять так много наличности, перепуганным насмерть: его едва не арестовали.

Аркадий Сергеевич сперва не поверил порученцу — открыл баул, осторожно взял одну из пачек, взвесил на ладони, бережно надорвал упаковку, извлекая одну из стодолларовых купюр. Она была новенькой, не бывшей в обращении, хрустящей. Казалось, все на месте: и рифленый пиджачок Президента Франклина, и защитная полоса, и водяные знаки, и разноцветные вкрапления в целлюлозу, так называемые «волоски».

Проверка стационарным детектором буквально ошарашила Рассказова: купюра оказалась фальшивой.

И тут самообладание окончательно покинуло всегда спокойного и рассудительного Аркадия Сергеевича. Он бросился к баулу, надрывая остальные пачки и судорожно вытаскивая банкноты, совал их в детектор.

Бесстрастный прибор не мог врать: все купюры были фальшивыми.

Столь невероятное количество фальшивок удивляло, и на следующее утро Рассказов, немного успокоившись и придя в себя, принялся наводить справки.

Уже к вечеру по каналам Интерпола удалось выяснить: на протяжении всего 1994 года в Грозном, столице Республики Ичкерии, в подвале Президентского дворца был налажен настоящий конвейер по печатанию сто- и пятидесяти долларовых купюр. Банкноты почти не отличались от настоящих, и выявить фальшивку можно было только стационарным банковским детектором.

Эмиссия «чеченских долларов» имела не столько преступную, сколько подрывную подоплеку — это была своего рода экономическая диверсия против Центра, потенциального врага. А потому фальшивки реализовывались по весьма сходной цене — причем оптовые покупатели имели огромные скидки. Среди постоянных центров сбыта фальшивых долларов источники Интерпола называли Ставропольский край, Краснодарский край, Москву, Калининград, Одессу и Крым.

Вот, оказывается, зачем Николай Артемьев ездил в Симферополь!

Что поделаешь, — сказал Аркадий Сергеевич Стиву, — как говорят в России — не в деньгах счастье.

А в чем же тогда? — не понял тот. — В количестве денег?

Нет, в качестве.

После всего произошедшего Рассказов погрузился в черную меланхолию.

Он вспомнил, что как‑то ему померещился злополучный Рэкс, его извечный враг. И вскоре после этого его столь хитроумно задуманное дело тут же провалилось, а это не могло быть простым совпадением.

Проклятый Говорков! Рассказов изо всех сил стукнул кулаком по столу, наполнил стакан водкой и влил в себя.

Несколько дней запоя не принесли успокоения, тогда он бросил пить и занялся другим, более приятным делом.

Рассказов перекинулся на своих «курочек» и стал искать тихих радостей с Машенькой–Уонг, утешая себя пошлыми пословицами и размышлениями о превратностях судьбы, что, впрочем, само по себе было не менее пошло.

30

Итоги: все хорошо, что хорошо кончается

— Здравствуйте, Максим Александрович. Что же вы не звоните?

Таковы были первые слова Прокурора по приезде в небольшую деревушку Ярославской области — обретя наконец желанный покой, Лютый уже третью неделю гостил у Алексея Николаевича Найденко.

Весна окончательно вступила в свои права, и Максим, пользуясь случаем, старался наверстать упущенное: ходил с Наташей в лес, наслаждаясь после задымленной Москвы свежестью воздуха и красотами природы.

Девушка не скрывала своего обожания — не стесняясь дяди, робко целовала Максима, по сто раз на день признаваясь в любви, и, несомненно, была счастлива.

Коттон следил за любимой племянницей и гостем настороженно и внимательно, делая выводы, впрочем, ни о наблюдениях, ни о выводах никому не говорил.

Так проходили дни, недели. Порой Лютому начинало казаться, что не было никакой сабуровской криминальной империи, что все эти кактусы, шмали, сытые, висты и прочие негодяи просто герои давно забытого фильма.

Нечаев вспоминал те события как нечто далекое, нереальное, случившееся не с ним, точно серенький детектив в плохом пересказе.

Но увидев знакомую черную «Волгу» с российским триколором на государственном номере, свидетельствовавшим о принадлежности машины к ГОНу, гаражу особого назначения, он вспомнил все, а вспомнив — огорчился. Зачем возвращаться в прошлое? Тем более если оно тебе неприятно.

Подойдя к Лютому, Прокурор крепко пожал ему руку и, обезоруживающе улыбнувшись, полюбопытствовал:

Что же вы мне ни разу не позвонили? Забыли номер моего телефона? Не верю; память у вас превосходная. Наверное, не хотели ворошить старое. Я прав или не прав, Максим Александрович?

А к гостю уже шел Алексей Николаевич. Степенно кивнул, протянул руку и, бросив приветствие, предусмотрительно удалился, чтобы не мешать беседе.

Наташа, иди на стол накрывай, у нас гость, — произнес старик. — Помнишь, приезжал в прошлом году?

Это который и есть сам закон? — простодушно спросила девушка.

Прокурор и Лютый отошли в сторону. Задав несколько ни к чему не обязывающих вопросов, руководитель секретной кремлевской спецслужбы с присущим ему изяществом незаметно перешел к теперешним московским реалиям: после ликвидации сабуровской криминальной структуры бандитские междоусобицы вновь набирают силу, вновь гремят автоматные очереди, и первые полосы газет пестрят заголовками о заказных убийствах и бандитских наездах.

Не понимаю, для чего же тогда создавался «король крыс» в лице сабуровских?

Для ликвидации одних бандитов руками других, — любезно напомнил Прокурор.

И вы хотите сказать, что вам удалось искоренить преступность?

Прокурор улыбнулся мягко и печально:

Максим Александрович, вам не хуже меня известно: преступность как явление неискоренима, так же, как неискоренимы людские пороки: жадность, корысть, злоба, зависть. Ее можно только регулировать.

Но «король крыс»… — начал было Лютый. — Зачем было тратить столько сил, времени. Губить человеческие жизни, наконец?!

Коль у нас вновь зашел разговор о крысах, позволю себе продолжить эту тему. — Сняв свои очки в тонкой золотой оправе, говоривший тщательно протер их белоснежным носовым платком и, водрузив на прежнее место, продолжил: — Действительно, крысы очень умные, злые, живучие, а главное, — коварные твари. Зато годятся для опытов.

Имеете в виду наш последний опыт по созданию крысиного «короля»?

Не только. — Небрежно щелкнув зажигалкой, Прокурор прикурил. — Сравнительно недавно мне на глаза попалась научно–популярная статья: описание эксперимента на грызунах. Так вот: подопытных крыс делили на три группы. Первую помещали в темный металлический ящик и пропускали через него электрические разряды: подопытные крысы навсегда запомнили ужас и боль, связанные с темнотой в ящике. Когда их детей загоняли в темный ящик, но уже не третируя электричеством, крысеныши бесновались точно так же, как и их родители: в их мозгу под действием субстрата, выработанного организмом родителей, произошла функциональная перестройка памяти. В кровь третьей группы — совершенно посторонних крыс — ввели вытяжку из крови второго поколения. И что бы вы думали? Они мучились в темном ящике так же, как и дети первых. Да, преступность неискоренима, как ни печально, но мы должны воспринимать это как данность. Однако наш эксперимент по созданию «короля крыс» не прошел даром: теперь любой бандит триста раз подумает, вспомнив бесславный конец сабуровской мафиозной империи, прежде чем пойти на откровенный беспредел. Увидите, теперь беспределу конец. За последний год мы с вами привили им ген ужаса, и память о бесславной кончине сабуровских будет подсознательно парализовать остальных.

Лютый лишь пожал плечами — несомненно, он не разделял подобную точку зрения, но вступать в теоретические диспуты Нечаеву вовсе не хотелось.

Некоторое время оба молчали — Максим то и дело бросал взгляды на Прокурора.

Вы хотите спросить о том парне, с которым вступили в поединок в квартире погибшего Петрова? — догадался тот.

Да, — кивнул Максим.

Ничего нового, кроме того, что мне еще раньше удалось выяснить: его прозвище — Бешеный. Ни фамилии, ни имени, ни других данных. Судя по всему, он чей‑то весьма тонко законспирированный агент.

Вы хотите сказать, что не знаете, кто за ним стоит? — удивился Лютый.

Я не Бог и потому не всеведущ, — развел руками Прокурор, не желая делиться с ним своими догадками: ему в какой‑то момент показалось, что за Бешеным стоит генерал Богомолов, но догадки не факты, а потому он просто добавил: — Во всяком случае, есть основания, хоть и небольшие, предполагать, что он работает на нашей стороне и делает то, что делаем мы: борется со всякой мразью.

Если мы делали одно общее дело, находясь, по сути, по разные стороны баррикад, не проще ли заниматься этим плечом к плечу?

Может быть, и проще, — пустив колечко дыма, любезно улыбнулся Прокурор. — А может, сложней. Это будет зависеть от вас. Точнее, от вашей роли в будущей операции, о ней мне и хотелось бы с вами побеседовать.

Лютый нахмурился:

Какой еще операции? И почему вы с такой уверенностью, как о свершившемся факте, говорите о моем в ней участии?

А вот об этом мы с вами сейчас и потолкуем.

Content

Виктор Доценко,
Фёдор Бутырский
Бешеный против Лютого
Король Крыс

От авторов

Пролог

1 «Король крыс»

2 Российские будни

3 Внедрение

4 Большой криминальный передел

5 Выбор объекта

6 Рейс Москва—Ялта

7 Белые начинают и выигрывают

8 Такова бандитская жизнь

9 Непонятка, или рамс

10 Патриарх преступного мира

11 «Инвестор»

12 Кто виноват и что делать?

13 Слежка

14 Новое лицо Рассказова

15 «Мы будем истинными хозяевами России!..»

16 Лютый против всех, все против Лютого

17 Чужой среди чужих

18 Особенности национальной охоты

19 Подстава

20 Летайте самолетами Аэрофлота!

21 Катастрофа

22 На лезвии ножа

23 Стреляй первым!

24 Первые итоги

25 Конец «короля крыс»

26 Надежно, как в банке

27 О пользе прослушивающих устройств

28 «Бензин разлит…»

29 Не в деньгах счастье

30 Итоги: все хорошо, что хорошо кончается