Сергей Волков

Стража последнего рубежа

Маше с любовью

Пролог

Отто не любил фазу поиска. За окнами кабины – мрак.

Пилоту приходится вести самолет по приборам. Скука. Звук моторов убаюкивает не хуже стука колес в поезде. «Воум, воум, воум», – ритмично бьется в ушах басовитый стон. Шлемофон не спасает. Кажется, что это гудение живет внутри черепной коробки.

Настоящая работа, подлинный азарт охотника, выслеживающего добычу, – у оператора «Лихтенштейна». Отто представил, как бородатый радист Артур Шорхонст, сощурив глаза, впивается взглядом в экран радара. Рога антенн посылают волны, и где-то там, в необозримых пространствах над покоренным Остландом, они мчатся, невидимые и неосязаемые, чтобы в один прекрасный миг удачи отразиться от фюзеляжа крадущегося на запад русского самолета.

Это может быть транспортник, какой-нибудь Ли-2 или Пе-8, тихоходный, неповоротливый увалень, чье металлическое чрево набито медикаментами, оружием и продовольствием для действующих в тылу войск вермахта бандитов. А может быть и дальний бомбардировщик или даже целая группа несущих смерть машин. Один четырехмоторный гигант ТБ-7 берет четыре тонны бомб, по тонне на винт. Сбить такого монстра – и до вожделенного Рыцарского креста останется всего ничего, три балла. А если удастся свалить двух… Отто на секунду зажмурился. Он представил себя в отпуске, прогуливающимся по Цукерштрассе под ручку с Агнесс. Погоны гауптмана блещут серебром, в глазу монокль, а на черно-бело-красной ленте, чуть ниже гладко выбритого подбородка – скромная, заслуженная награда. И всем сразу становится ясно – вот идет герой рейха, отмеченный самим фюрером.

Но до этого еще далеко. Пока же в руках – облитые резиной рога штурвала, а за окнами – ночь. «Юнкерс-88С-6b», ночной истребитель, двенадцатитонный крылатый ужас прифронтовой полосы, одна из вершин «сумрачного арийского гения», несется на северо-восток. Если бы Отто был романтиком, любителем древних саг и легенд, он непременно назвал бы свой самолет «Пожиратель пространства» или «Летящая смерть». Но среди коллег, пилотов эскадры ночных истребителей люфтваффе, гауптман Отто Штаммбергер имел репутацию прагматика и гордился этим. Идет война, тут не до сантиментов. «Мы – оружие немецкой нации. Мы – закаленные и смертоносные клинки в ее крепких руках», – сказал рейхсмаршал Геринг, и Отто был полностью с ним согласен. А раз так, то пусть романтика подождет до победы.

– Герр гауптман! – раздался в наушнике голос радиста. – Получено сообщение: наблюдатели засекли в тридцати километрах от нас двухмоторный самолет, следующий из нашего тыла на восток. Это русские, командир! Курс…

– Понял тебя, Арчи! – Хищно оскалившись, Отто обернулся и показал сидевшему сзади радисту большой палец.

Потом он повел штурвал в сторону. Машина накренилась, делая поворот. Стрелок-бомбардир Курт Ротбарт, сидящий в носовом фонаре, вопросительно посмотрел на Отто. Гауптман выразительно полоснул себя по шее ладонью. Стрелок кивнул, припал к турели пулемета, вглядываясь во тьму. Когда Отто включит «гроссфару» и лучом зацепит в этой слепящей мгле вражеский самолет, от Курта будет зависеть очень многое. Если он не срежет противника первой очередью, тот может «сорваться» – и уйти, прижавшись к земле, где его не засечет ни один радар. Такие случаи были. Но не с экипажем Отто Штаммбергера.

Через двадцать минут «Лихтенштейн» обнаружил русский двухмоторник. Артур передал командиру данные о направлении и высоте цели, от себя добавил:

– Бьюсь об заклад, это санитарный Ли-2. Они даже не огрызнутся перед смертью!

Отто рассмеялся шутке радиста. Из всех транспортников санитарные Ли-2, украшенные огромными красными крестами на белом фоне, считались самой легкой добычей для ночных истребителей. Русские ради снижения веса и увеличения внутреннего пространства снимали с санитарных самолетов все вооружение, кроме носового пулемета. Сбивать такие машины было делом достаточно простым и безопасным.

– Коллеги, приготовились! – скомандовал Отто, поднимая истребитель на две сотни метров выше эшелона, в котором шел Ли-2. Далеко внизу, заснеженные, лежали непроходимые русские леса. Скоро они содрогнутся от грохота взрыва и снег осыплется с колючих еловых ветвей – во славу рейха и фюрера!

Мыря вынул последний болт, откинул крышку люка и кивнул боглу.[1] Рослый шотландец сбил набок берет и пролез внутрь. В моторном отсеке было душно. Грохотали клапана, ревел в недрах блока бешено вращающийся коленвал, под крышками цилиндров дребезжали клапана. Непроницаемый для человеческого глаза мрак окутывал все вокруг, по стенам змеились трубы гидравлической системы. Мыря следом за боглом нырнул в люк и присел, озираясь.

В отсеке пахло гвардом. Бывший домовой хорошо знал этот запах, острый, бьющий в нос, жуткий запах страха и смерти.

– Тевтонец! – прорычал в волосатое ухо Мыри богл, вынимая из ножен палаш.

Домовой ощерил мелкие зубки, отодвинулся в сторону. Если начнется рубка, главное – не попасть под удар. Здоровяк богл на тренировках махал тяжелым палашом, как прутиком, мог и задеть невзначай. Впрочем, Мыря надеялся, что гвард окажется слабым, из породы тервингов, и его удастся перечаровать без драки.

Однако надеждам Мыри не суждено было сбыться. Едва только богл и домовой продвинулись вперед и выбрались на открытое пространство у блока цилиндров, как перед ними возникло косматое существо огромного роста. В лапах хозяин отсека сжимал шипастый моргенштерн.

– Вервольф! – ахнул Мыря.

Гвард заворчал, поворачивая остроухую голову с оскаленной пастью из стороны в сторону.

– Кто посмел потревожить мой покой и мое жилище? – прорычал он.

– Твоей страже конец! – выкрикнул богл положенные ритуалом слова. – Сложи оружие и подчинись!

– Я выбираю бой! – с жуткой усмешкой ответил вервольф. – Память предков!

Мыря вздрогнул. Богл с досадой выругался. «Память предков» – это поединок чар, магическая битва. Гварды-германцы традиционно были сильны в таких единоборствах. Впрочем, богл тоже не собирался отступать. В конце концов, и его предки одержали немало побед над врагами. А если что – Мыря поможет. На то он и старший в их паре. До недавнего времени Мыря ходил на задания с Охохонюшкой, седым, опытным и неторопливым незнатем из заложных покойников. Но в последнем деле, когда они напоролись на инистого великана, Охохонюшка едва не погиб и сейчас отлеживался в лечебне.

Богл с чудным для русского уха именем Осл, прибывший в составе союзного контингента, тоже имел немалый боевой опыт, семнадцать раз ходил «на зацеп», но все же комбат Дарень поставил его ведомым, а Мыре намекнул, что неплохо было бы дать союзнику возможность проявить себя – чтобы на будущее знать, кто он и что.

И вот теперь боглу предстояла битва «Память предков». Мыря уселся на подрагивающий металлический пол и сплел заклинание «зрак кречета». А вокруг уже плыл голубоватый туман, заволакивающий моторный отсек, – вервольф начал свою чаровку.

…Серая равнина, огороженная со всех сторон скалистыми горами, казалась припорошенной пеплом. Заунывно свистел ветер, редкие деревья гнулись под его порывами, тряся голыми ветвями. Тяжелые тучи заволакивали небо, и солнце проглядывало сквозь них белесым пятном.

Вервольф стоял на обломке скалы, воздев в мглистый зенит свой моргенштерн. Мыря, точно и вправду став кречетом, смотрел на гварда с высоты птичьего полета. Богла он не заметил, но знал, что его ведомый тоже где-то здесь, готовится к битве.

Первые полки германцев появились на северной стороне равнины. В авангарде неровной толпой двигались косматые горные тролли. Вервольф поставил их застрельщиками. Мыря про себя хмыкнул – в общем-то правильно, он и сам поступил бы так же, но уж больно тролли туповаты и яростны. В боевом безумии они могут начать кидаться на своих, и, если гвард окажется не слишком искусным полководцем, бешенство троллей может выйти ему боком.

Тем временем вслед за троллями на поле битвы выступили основные силы вервольфа. Мыря заметил блистающие щиты эйнхериев. Погибшие воины, обитатели Вальгаллы, двигались классическим хирдом. Следом шли отряды карликов-брисингов, вооруженных боевыми молотами, цверги и кобольды, воинственно размахивающие топорами. Фланги германского войска прикрывали темные альвы, непревзойденные лучники, а в небе появились валькирии. Армия гварда выглядела устрашающе. Она заполнила собой всю северную часть долины.

Богл тем временем расставлял свои отряды в южной стороне, между холмов. Если вервольф собрал ударные силы в центре, шотландец, напротив, поставил наиболее сильных бойцов по краям. На левом фланге призрачной массой сгрудились дружины форморов. Мыре показалось даже, что он различил впереди воинства нижних духов их одноглазого вождя Балора верхом на черном коне с волчьими зубами.

Правый фланг заняли асраи и сидхе. Духи вод, божества холмов, рек, гор и островов, они потрясали копьями и мечами. Центр боевых порядков богла составили коблинаи с кирками в руках, боггарты, хобгоблины, вооруженные тесаками, и черные, желтоглазые псы ку ши. В пестрой толпе фейери то и дело появлялись огромные уродливые морды урисков. Над войсками закружились баньши, и их унылые, леденящие кровь вопли разнеслись над равниной.

Вервольф зарычал, подавая сигнал к атаке. Разом затрубили рога, взметнулись знамена, эйнхерии грохнули мечами о щиты, и вся огромная масса германцев сдвинулась с места. Тролли побежали вперед, размахивая суковатыми дубинами. За ними, отчаянно вопя, лавиной катились цверги и кобольды.

В боевых порядках богла ударили барабаны, и низкий рокот отразился от серых скал. Тонко взвизгнули серебряные дудки форморов – дружины нижних духов устремились на врага. Форморы не признавали никакого оружия, предпочитая терзать тела врагов клыками и когтями, а головы их скакунов венчали острые, как пики, рога. Одновременно с воинством одноглазого Балора на правом фланге пришли в движение отряды асраев и сидхе. Опустив длинные копья, воздев мечи и секиры, рати стихийных божеств в мгновение ока преодолели пространство, отделявшее их от нестройной толпы лучников-альвов, и ударили по ним, первыми вступив в битву.

Пока асраи и сидхе перемалывали альвов, тролли, выстроившись «кабаньей головой», вломились в центр боглова войска. Коблинаи и боггарты, едва доходившие горным великанам до пояса, отчаянно сопротивлялись, но дубины троллей попросту сметали их, громоздя завалы из мертвых тел. Хобгоблины сбили подобие строя, выставили короткие копья и попытались задержать смертоносную лавину троллей. Однако великанов было уже не остановить. Их рев оглушал даже на расстоянии, а побуревшие от крови дубины мелькали, словно тростинки, разя врага. Очень скоро от боевых порядков хобгоблинов не осталось и следа. Горестно завывая, меньшой народец побежал, бросая оружие.

Только черные собаки ку ши сумели хоть как-то противиться троллям. Стаями по нескольку десятков они набрасывались на них, намертво вцепляясь в толстые шкуры горных великанов, и, случалось, валили наземь, где острые клыки их желтоглазых сородичей добирались до троллевых глоток. Вместе с ку ши троллям противостояли уриски, плюющиеся ядовитой слюной. Увидев, что со страшными великанами можно биться, бежавшие было хобгоблины, коблинаи и боггарты вернулись и напали на врага с удесятеренной силой. А когда с небес на орду троллей начали пикировать баньши, атака германцев захлебнулась. Стиснутые со всех сторон противником тролли гибли один за одним. Рев и стон повисли над полем битвы.

Теперь в центре равнины, между холмов, ворочалась огромная, многорукая, кровавая масса воинов. Подоспевшие кобольды схватились с коблинаями, цверги ударили на хобгоблинов и боггартов, а злобные брисинги своими молотами принялись истреблять собак ку ши. Сверкающий хирд эйнхериев, точно нож сквозь масло, прошел через все бранное поле, оставляя за собой лишь мертвые тела. Валькирии отогнали баньш, и их огненные мечи слепили бьющихся на земле.

Но конница форморов, асраи и сидхе, истребив альвов, уже заходила в тыл войскам вервольфа. Победно грохотали барабаны, звенели дудки, трепетали флажки на копьях. Брисинги, первыми вставшие на пути смертоносных дружин форморов, в одночасье полегли под копытами жутких рогатых коней, и Балор хохотал, видя это. Отряды же асраи и сидхе не сумели разметать хирд воинов Вальгаллы и в бессилии отхлынули, теряя бойцов. Но одни эйнхерии не могли сражаться со всем войском богла. Хобгоблины и боггарты теснили коблинаев и цвергов, истребляя их без счета. Чаши весов в незримых руках богини победы, качнувшиеся было в пользу вервольфа, выровнялись и постепенно стали склоняться в другую сторону.

И тогда гвард выбросил на стол главный козырь. Подняв черный рог, он затрубил в него с такой силой, что сражавшиеся на несколько мгновений оглохли и опустили оружие, со страхом взирая на вервольфа. А из-за скалы, на которой он стоял, медленно и величаво поднималась на длинной чешуйчатой шее исполинская голова, увенчанная короной из острых рогов.

– Дракон! – вскрикнул Мыря.

Он попытался предостеречь увлеченного битвой богла, но не успел – дракон распахнул кожистые крылья, взлетел, одним своим видом распугав и валькирий, и баньш, кружившихся над сечей. Асраи и сидхе выпустили тучи стрел, стремясь поразить грозного врага, буде он еще низко. Вервольф вновь затрубил в рог, подавая сигнал к отходу. Эйнхерии впервые нарушили строй, и стальной ромб хирда рассыпался на множество сверкающих капелек, которые, подобно ртути, потекли прочь, под защиту скал. Цверги и кобольды бежали вслед за ними, а на рванувшихся по пятам врага коблинаев и хобгоблинов дракон обрушил ревущее пламя, тут же испепелившее добрую половину войска богла.

– Ну все, конец, – обреченно вздохнул Мыря и расплел «зрак кречета». Битву «Память предков» богл проиграл. Против дракона все его фейери не выстоят и получаса. Теперь двум полководцам предстоял настоящий поединок.

Колдовской туман, заволакивающий моторный отсек, расползся. Вервольф жутко улыбался, поигрывая моргенштерном. Мыря поежился – улыбка на волчьей морде выглядела еще страшнее, чем голодный оскал.

Богл издал боевой клич и первым прыгнул на врага. Блеснул палаш, но тевтонский гвард не двинулся с места, лишь поднял свое страшное оружие. Посыпались искры, палаш едва не вывернулся из рук богла. И тут оборотень атаковал пришельцев. Тяжелый моргенштерн мелькнул в воздухе раз, другой, третий – и богл отлетел к люку, выронив клинок. Вервольф торжествующе взвыл, обнажив длинные клыки, одним прыжком преодолел весь отсек и нанес последний удар, вбивая тело богла в металл. В этот момент скорчившийся в уголке Мыря коротко взмахнул рукой, и подвешенная на сыромятном ремне гирька – любимое оружие домового – ударила гварда в висок. Оборотень покачнулся, выронил моргенштерн и кулем повалился рядом с бездыханным боглом.

Мыря подобрался к шотландцу, обмакнул пальцы в лужицу крови, натекшей из размозженной головы, лизнул.

– Эх, союзничек… На первом же задании…

Вздохнув, домовой перешагнул через тело вервольфа и принялся ощупывать трубы маслопроводов. Найдя самую горячую, он достал из котомки ножовку и сделал пробный надпил…

* * *

«Гроссфара» на секунду осветила русский самолет, и Отто довольно рассмеялся, разглядев красные кресты на фюзеляже. Это действительно был санитар, легкая добыча, два балла в зачет. Скомандовав экипажу приготовиться к атаке, Отто подал штурвал вперед.

Ли-2 шел на трехстах метрах, готовый в любой момент нырнуть к самым верхушкам деревьев. Когда ночной истребитель осветил самолет, русский пилот так и сделал, но тяжелый двухмоторный транспортник, к тому же под завязку загруженный ранеными и обмороженными партизанами, – это не скоростной истребитель. Драгоценные секунды таяли, как снег в кружке, поставленной на горячую печку. Выжимая максимум из двигателей, Ли-2 косо падал вниз, а сзади за ним неслась сама смерть, и сверкающее око ее жадно шарило лучом прожектора, стараясь не упустить добычу.

Отто после нескольких попыток вновь выхватил из тьмы двухмоторник русских лучом «гроссфары» и повел истребитель по глиссаде, постепенно прибавляя скорость. Стрелок Курт ловил Ли-2 в кольцо прицела, готовый нажать на гашетку. Но проклятый русский решил перед смертью вдосталь помучиться и неожиданно через крыло ушел едва ли не в пике.

– Шайсе! – взревел Отто и вдавил педаль газа, включая форсаж.

«Юнкерс» рванулся вниз. В ту же секунду в правом двигателе лопнула трубка маслопровода, и раскаленное масло под давлением хлестануло на двигатель, мгновенно воспламенившись.

Истребитель, словно споткнувшись, потерял скорость и, как говорят летчики, «захромал». Отто, красный, точно рак, ругался и лихорадочно щелкал переключателями подачи топлива и масла. О преследовании русского самолета можно было забыть. «Юнкерс» никак не хотел выравниваться, продолжая стремительный полет к земле. Радист неуверенно поинтересовался – не пора ли подавать сигнал бедствия? Отто хотел послать его к чертовой матери, но не успел. В темноте на месте правого крыла расцвел красно-желтый цветок взрыва, истребитель завертело и бросило вниз. Через несколько секунд самолет упал в лес. Последовал новый взрыв, но никто из экипажа Отто Штаммбергера его уже не услышал…

Они также никогда не узнали, что разрыв маслопровода в двигателе произошел из-за глубокого надпила, оставленного ножовкой Мыри, бывшего домового, а ныне бойца особого диверсионного батальона войск НКВД.

В тот момент, когда ночной истребитель врезался в землю, сам Мыря, ухватившись за рамку крохотного дельтаплана, возвращался на базу в смешанных чувствах. С одной стороны, он выполнил задание и уничтожил самолет врага, с другой – потерял ведомого. Впрочем, утешал себя домовой, войны без потерь не бывает…

Глава первая

Олег проснулся в глухой, предутренний час, про который еще Лесков написал: «…когда поет петух и нежить мечется в потемках…» За окном – темень. Стараясь не разбудить родителей, Олег сполоснул лицо под тонкой струйкой воды, глотнул чаю из термоса, быстро оделся и аккуратно закрыл за собой дверь. Лифт стоял на его этаже, но он пошел пешком. Подъездная дверь клацнула за спиной челюстью монстра из фильма ужасов. Олег огляделся и поежился.

На Москву опустился туман. За ночь подморозило, на лужах поблескивал ледок. Стылая мгла, подсвеченная оранжевым светом уличных фонарей, поглотила город. Между домами колыхался текучий мрак. Он казался живым, заползая в ущелья улиц, в норы подворотен, в провалы дворов, в раззявленные рты бульваров, где одинокие голые деревья испуганно жались друг к другу. Стояла оглушительная, невероятная для столицы тишина, лишь где-то надрывалась сирена «скорой помощи».

– Н-да-а, – задумчиво протянул Олег, закуривая, – доброе утро, город родной. Можешь ты поднять настроение, когда захочешь…

В соседнем дворе завыла собака – будто ответила. Олег мрачно усмехнулся, выкинул недокуренную сигарету, поправил рюкзак и двинулся по пустынной Сретенке в сторону Садового кольца.

Мимо проплывали темные окна спящих домов, похожие на закрытые глаза. Там, за опущенными веками штор, пребывали в реальности сна неизвестные Олегу люди. Вспомнился любимый мамой Бунин:

Когда на темный город сходит

В глухую ночь глубокий сон,

Когда метель, кружась, заводит

На колокольнях перезвон, —

Как жутко сердце замирает!

Как заунывно в этот час,

Сквозь вопли бури, долетает

Колоколов невнятный глас!

«Вот только колокольного звона сейчас и не хватает», – усмехнулся про себя Олег и прибавил шагу. До метро оставалась буквально пара кварталов. Высокого человека со странно вытянутой головой он заметил не сразу. Сперва из двора, мимо которого проходил Олег, донеслось громкое «кыс-кыс-кыс!», а потом в темном провале между глыбами домов возникла нелепая, вихляющая фигура с болтающимися отдельно от тела руками. «Кыс-кыс-кыс!» – свистящим шепотом снова произнес человек. «Придурок какой-то, – подумал Олег. – Кто ж сейчас в Москве кошку на улицу выпускает? Давно уж, небось, на шапку пошла». И сразу стало почему-то жалко этого нескладного жердяя, что ни свет ни заря выперся искать своего Барсика или Мурзика. «Наверняка живет один, болеет. Инвалид небось – вон как вышагивает. А единственная живая душа в доме – кошка – сбежала. Вот и сорвался искать, а той уже и след простыл». Невеселые мысли заставили Олега пойти медленнее. Он уже готов был едва ли не броситься на помощь кыскыскающему человеку, но тут на третьем этаже нависшего над улицей многоэтажного старого дома вспыхнуло окно и желтый прямоугольник света лег на серебряный от инея тротуар у ног незнакомца.

– Кыс-кыс-кыс! – отчаянно прошипел он и неожиданно резво бросился в густую тьму подворотни. Олег недоуменно повертел головой в поисках того, что могло так напугать неизвестного, но ничего не заметил и продолжил свой путь.

…Чтобы попасть в метро на станцию «Сухаревская», нужно было спуститься в подземный переход. Каменные ступени покрывал лед, и Олег, вопреки обыкновению, спускался медленно, стараясь не поскользнуться. «Сошествие в ад», – мелькнула вдруг в голове неожиданная мысль. Он остановился. Залитый мертвым электрическим светом зев перехода выглядел совершенно обычно, но Олег чувствовал – что-то не так. Он ехал на спуск всегда если не в приподнятом настроении – дыры не любят жеребячества, – то по крайней мере спокойным. Сейчас же на душе лежал камень. Но даже не это насторожило Олега. Он неожиданно понял, что боится. Страх, противный, липкий страх, мешал сосредоточиться, взять себя в руки, успокоиться. «Может, вернуться?» – подумал Олег, но вспомнил насмешливый голос Сони, ее улыбку, глаза, в которых скакали веселые чертенята, и решительно сбежал вниз по лестнице. Сомневаться, бояться, отступать – поздно! Слово было сказано, а раз так, значит, дело должно быть сделано.

Стеклянные двери метро оказались заперты. Олег посмотрел на часы – до открытия оставалось еще десять минут. Опершись рюкзаком о кафельную стену, он достал сигареты, повертел пачку в руках и снова сунул в карман. Перед спуском лучше не курить. Табак притупляет обоняние, и ты можешь не почувствовать запаха газа, скопившегося в пещере. Олег слышал от опытных спелеологов жутковатые истории о задохнувшихся или сгоревших заживо коллегах. Правда, в разлогинской дыре никто и никогда не обнаруживал газовых подушек, но береженого и бог бережет, особенно под землей.

Время тянулось медленно. Чтобы отвлечься и успокоиться, Олег мысленно перебрал все свое снаряжение, от комбеза и изотермика до ЕКЛМН[2] и пенки. Вроде все в порядке, он ничего не забыл, да и лишнего не прихватил. Самое же главное – новенький, только вчера подаренный отцу гарминовский GPS-навигатор – лежал во внутреннем кармане куртки и ждал своего часа. На навигатор Олег возлагал большие надежды. Собственно, если бы не хитроумный приборчик, сегодняшнего спуска не состоялось бы. Олег шел в дыру не ради спортивного интереса и не из любопытства. Спор, пари, заключенное две недели назад, а в свидетелях – весь их спелеоклуб. Но главное даже не само пари, а то, с кем оно было заключено.

Соня. Соня Разумовская. Синие насмешливые глаза из-под рыжей челки, точеная фигурка, острый язычок. В общем, все понятно и без слов…

И тут Олег почувствовал чей-то взгляд. Это было неожиданно – и жутко. Кто-то пристально смотрел на одинокого человека в переходе. Стену напротив дверей метро занимали ларьки, торгующие всякой всячиной, но свет в них не горел – слишком рано. В одном из ларьков и сидел неизвестный, рассматривая Олега из-за витринного стекла. Пошарив глазами, Олег нашел его. Белое лицо, вязаная шапочка надвинута на глаза. Голова торчит над прилавком, между китайскими фарфоровыми безделушками и отечественной гжелью.

– Козел, – раздраженно выругался Олег и отвернулся. Ночной сторож, наверное. Хочет смотреть – пусть смотрит. Через три минуты метро откроется, и Олег уедет. «Навстречу судьбе», – снова возникла в голове непрошеная мысль. Он скрипнул зубами и против воли глянул на человека за стеклом. – Смотришь, гад? Взять бы кирпич да устроить тебе… вентиляцию помещения!

Переход мало-помалу оживал. Быстрым шагов мимо прошла утренняя бегунья от инфаркта в спортивном костюме, с помятым со сна лицом; пожилой мужик с двумя таксами на поводках недобро зыркнул на Олега из-под козырька кепки-лужковки; целая компания торговцев, обвешанных баулами, расположилась поодаль, ожидая открытия метро. По улицам пошли машины, и привычный гудящий отзвук заполнил собой все подземное пространство, заставив Олега поморщиться. В пещерах такого нет. Там безраздельно властвуют две королевы: тишина и темнота.

В ларьках начал зажигаться свет – пришли продавцы. Вспыхнули лампы и там, откуда за Олегом следил неизвестный в шапочке. Прищурив глаза, Олег внимательно посмотрел на него, стараясь на всякий случай запомнить лицо, и усмехнулся. «Да, гражданин Марьин, нервишки-то того… Надо ж было перепутать пластиковую голову манекена с живым человеком».

Наконец двери открылись, и Олег, опередив и торговцев, и пьянчугу, у которого из-под кожаной куртки торчала мятая белая рубашка, устремился к турникету. Вскоре он уже стоял на платформе, а еще через пару минут совершенно пустой поезд умчал его во мрак тоннеля. До «Теплого Стана» ехать предстояло без малого сорок минут. Олег надел наушники, включил «Мельницу», закрыл глаза и под голос Хелависы[3] унесся в сказочный, фантастический мир, «туда, где ходила ночная кобыла»…

Жизнь Тамары Поливановой до последнего времени была простой и понятной. Нет, она не шла по ней, пританцовывая и смеясь, как многие ее сверстницы, но и не тащилась, стеная и жалуясь на злодейку-судьбу. Тамара твердо печатала шаг, уверенно двигаясь к любой из намеченных целей. При этом ее плотно сжатых губ редко касалась улыбка, а в карих глазах, надежно скрытых за стеклами очков, всякий мог при желании увидеть сильную волю и несгибаемый характер. По крайней мере самой Тамаре очень хотелось, чтобы все выглядело именно так, и она прикладывала массу усилий, формируя и поддерживая имидж «железной леди».

В общем-то поэтому и стезю себе Тамара избрала несколько странную для современной девушки – после школы она поступила в Институт криптографии, связи и информатики при Академии ФСБ России. Факультет прикладной математики едва ли помнил в своих стенах такого прилежного и успевающего студента, как Тамара. Получая диплом о высшем образовании, она не очень удивилась предложению стать сотрудницей одной из самых могущественных спецслужб мира. Мало того, как раз отсутствие такого предложения могло бы вызвать, нет, не удивление (удивление – слишком сильное чувство, а Тамара не позволяла себе этого) – скорее легкую досаду.

Дома, вручив матери диплом, новоиспеченная чекистка поставила домашних в известность – с завтрашнего дня она работает в информационно-аналитическом отделе центрального аппарата Федеральной службы безопасности Российской Федерации. Мать охнула, отчим полез за бутылкой. Старший брат Андрей впервые в жизни посмотрел на Тамару с удивлением и уважением.

Потом она часто ловила на себе такие взгляды – уж очень не вязалась ее внешность – рост метр шестьдесят, ретроприческа а-ля Мирей Матье, очки, худенькие плечи – с созданным телевидением и Голливудом образом сотрудника спецслужб.

Но через год все это – работа, отношение окружающих, статус, тщательно выглаженная форма – превратилось в рутину. Тамара хотела идти вперед, повышать уровень, быть нужной и полезной, штурмовать новые вершины. В конце концов, она привыкла к такой жизни, жизни победителя!

Вместо этого ей приходилось целыми днями сидеть в аппаратной и следить за работой серверов группы информационной поддержки, по сути, выполняя обязанности системного администратора. Поэтому, когда был объявлен набор на внутренние полугодовые курсы переподготовки для сотрудников отдела, она приложила все усилия, чтобы попасть на них, – и попала.

Но то, насколько она «попала» реально, Тамара осознала только сегодня, после происшествия в блоке «А». Впрочем, поначалу все шло просто прекрасно. Закончив курсы с отличием – а разве могло быть иначе? – она получила погоны старшего лейтенанта и назначение на годовую стажировку в загадочное управление «Т», о котором сослуживцы по отделу говорили с плохо скрываемым уважением, смешанным с легкой завистью. По слухам, в управлении занимались оккультистикой, психоэнергетикой, парапсихологией, телекинезом и чуть ли не ловлей летающих тарелок.

В программе курсов был небольшой – всего неделя – раздел, посвященный специфике этого одного из многих подразделений ФСБ, но все ограничилось азами эзотерики, историей попыток применения анормальных способностей человека в военном деле и демонстрацией нескольких учебных видеороликов.

В управлении Тамару приняли сдержанно, если не сказать – холодно. Кадровик, напоминающий борца-тяжеловеса, майор с изуродованным шрамами лицом, принял документы, полистал для проформы личное дело и объявил, что стажировку старший лейтенант Поливанова будет проходить у старшего гвардмейстера полковника Чеканина, который ждет ее в кабинете номер тридцать шесть.

На лестнице Тамаре встретилось несколько человек, будущих сослуживцев. Это были молодые люди в гражданской одежде, менее всего походившие на сотрудников ФСБ. Они курили, разговаривали, громко смеялись, а увидев Тамару, разыграли целое шутовское представление. Особенно старался один, длинноволосый, разболтанный юноша, похожий на рок-певца: «Мадемуазель, позвольте предложить вам мои скромные услуги в качестве гида, ибо здешние коридоры кишат страшными опасностями и без опытного провожатого ходить по ним опасно».

Когда с совершенно испорченным настроением Тамара добралась наконец до кабинета Чеканина, ее ожидал еще один удар. Вместо бравого полковника, матерого безопасника перед ней предстал лысоватый дядечка с седой бородкой, одетый в крупновязаный свитер. На вид ему можно было дать и сорок пять, и все шестьдесят лет. По мнению Тамары, так должен был выглядеть престарелый бард, какой-нибудь ветеран КСПшник, библиотекарь, на худой конец, но никак не полковник ФСБ. В довершение всего звали Чеканина чудно и нелепо – Терентием Северьяновичем. Но окончательно добили девушку слова, с которыми обратился к ней новый начальник.

– Душа моя, – сказал он, – убедительно попрошу вас на службу в форме не ходить. У нас, знаете ли, работа творческая, затейная, так что мы стараемся без формализма. Ву комправе?

– Так точно. То есть да, – выдавила из себя Тамара.

– Вот и ладненько, – потер короткопалые ладони полковник. На безымянном пальце правой руки блеснул массивный золотой перстень с красным камнем. – Чайку не желаете?

Так началась служба на новом месте. Целую неделю Тамара занималась всякой, с ее точки зрения, ерундой – сидела в архиве и подшивала в папку рапорты о перечаровке за прошлый год. Словечко это – «перечаровка» – беспокоило девушку. Смысла его она не понимала, а без этого текст рапортов превращался в какую-то китайскую грамоту: «Объект – телевизор «Самсунг cs 2032 mv». Основание для перечаровки – станд. заявление владельца гр. Самсоновой В.К. Исполнитель – гвардмейстер к-н Щукин. Время перечаровки – 34 мин. В процессе перечаровки вид биоэнерг. структ. не опред. Полное разложение на энерг. потоки зафиксир. Накопит. батареи разряжены. Коллектор очищ.». Число и подпись.

Временами Тамара готова была разреветься от обиды. Она не видела смысла в своей работе и из-за этого чувствовала себя ненужной, лишней. Ее готовили к серьезным делам, а вместо этого сослали в архив. Нет, конечно же, слез на людях, да и в одиночестве, она себе никогда бы на позволила, это не в ее характере, но так дальше продолжаться не могло. «Надо что-то делать!» – решила Тамара и обратилась к заведующей архивом Наталье Петровне, дородной даме с бородавкой на верхней губе, целыми днями болтавшей по телефону с подругами:

– Вы не могли бы дать мне какую-либо более содержательную работу?

– Милочка! – рассмеялась Наталья Петровна, – вы мне решительно нравитесь. Инициатива, как известно, наказуема, и вы это, безусловно, знаете. И тем не менее обращаетесь ко мне с подобными просьбами. Это что-то! Ну, будь по-вашему. У нас верхние полки постоянно покрываются пылью. Прямо беда. Стихийное бедствие. Вот вам задание: очистить архив от пыли. Приступайте!

И, похохатывая, заведующая удалилась в свой кабинет.

– Я не буду плакать! Я не заплачу! – несколько раз вслух произнесла Тамара дрожащим голосом и отправилась за ведром и тряпкой. Спас ее Женя Стеклов, тот самый шутник, что встретился Тамаре на лестнице в первый день. Стеклов носил длинные волосы, потертые джинсы, имел звание лейтенанта и прозвище Джимморрисон за портретное сходство с рок-легендой.

– Поливанова, срочно в блок «А»! – крикнул он, распахнув дверь архива. – Северьяныч вызывает. Перечаровка! Высшая категория!

Из кабинета выглянула заведующая архивом.

– Женя, что случилось?

– Наталь Петровна, похищаю вашу послушницу, – улыбнулся Джимморрисон. – Пора ей пороху понюхать.

– Пора, ой пора! – кивнула заведующая и затворила дверь.

Тамара не шла – летела по коридору. «Перечаровка! Пороху понюхать! Высшая категория! Наконец-то!» – звенело у нее в голове. Стеклов петляющей походкой шагал впереди, с клоунскими поклонами открывая перед девушкой двери. Блок «А» находился в одном из подвальных этажей здания управления. Это был большой зал, изнутри экранированный блестящими листами меди и забитый разнообразной аппаратурой. Когда Тамара и ее провожатый вошли, в блоке уже собралось человек десять. Гудели трансформаторы, по мониторам бегали цветные кривые и скакали цифры. Чеканин, сменивший свитер на блестящий комбинезон, расхаживал позади сидящих за пультами людей и время от времени задавал непонятные вопросы, получая на них не менее загадочные ответы.

– Амплитуда?

– В норме.

– Энергетический баланс?

– Рабочий уровень.

– Батареи?

– Полный заряд.

– Объект?

– На ленте.

И так далее…

– Компьютер из штаба Дальневосточного военного округа, – прошептал на ухо Тамаре Стеклов. – Подозрение на активированного гварда высшей категории. Скорее всего китайский или, что еще вероятнее, мимикрия под Китай.

С удивлением обернувшись, Тамара заметила, что с Джимморрисона слетела его всегдашняя маска шутника-студента. Лейтенант побледнел, слова произносил быстро и четко, без всякого ерничества.

– Поливанова! – Чеканин повернулся к ним, махнул рукой в сторону огороженного помоста в углу зала. – Идите туда. Наблюдайте. Потом поделитесь со мной вашей субъективной оценкой. Стеклов! К турели.

Лейтенант судорожно сглотнул и бросился к возвышающейся посреди зала установке, напоминающей одновременно телескоп и скорострельный зенитный автомат.

Тамара поднялась на помост в тот момент, когда Чеканин коротко гаркнул:

– Начали!

Из дыры в стене выплыл, покачиваясь на резиново-металлической ленте транспортера, обыкновенный ноутбук с откинутой крышкой. На экране мотался туда-сюда какой-то разноцветный скринсейвер. Все замолчали, лишь звуки работающих приборов и жужжание транспортера нарушали тишину, воцарившуюся в блоке «А». Ноутбук дополз до полированной металлической плиты, установленной в центре, и съехал на нее по пандусу.

– Стеклов? – Чеканин посмотрел на Джимморрисона.

– Готов, Терентий Северьянович! – ответил лейтенант, не отрывая глаз от окуляра прицела.

– С Богом!

Стеклов нажал гашетку, и установка зашипела, как пробитое колесо. Из раструба потекли густые струи жидкого азота, затем над плитой возникло зеленоватое свечение, окутавшее ноутбук.

– Напряжение поля растет! – отрывисто произнес кто-то из сидящих за мониторами.

– Готовьте колпак! – приказал Чеканин. Тамара посмотрела на него и про себя ахнула – куда делся престарелый бард-КСПшник? Перед нею замер, впившись взглядом в ноутбук, не человек – зверь, причем зверь хищный; сейчас он готовился броситься на свою добычу.

Неожиданно зал наполнился гулом голосов. Операторы одновременно начали выкрикивать:

– Энергия – рост!

– Поле – рост!

– Амплитуда за шкалой!

– Коэффициент «Н» – выше двух нулей!

– Выход! Выход! Выход!

И все покрыл громовой рык Чеканина:

– Колпак – товсь! Стеклов – огонь!

Из раструба ударил поток ослепительного белого света. Тамара невольно прищурилась, как от электросварки, подняла руку, пытаясь защитить глаза, но так и застыла, потому что ноутбук вдруг побелел, подернувшись инеем, и прямо из него, из черной клавиатуры, как из люка, высунулась серая паучья лапа, покрытая жесткими волосками. Вот только толщиной эта лапа была с пожарный шланг и заканчивалась кривым блестящим когтем.

Тамара почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Вся стройная картина мироздания, сложившаяся за двадцать три года жизни в ее голове, начала рушиться, потому что жуткая лапа не вписывалась в нее, она просто не могла быть, но однако же – была. Мало того, следом за первой появились вторая, третья – и через мгновение восемь паучьих лап, омерзительно суставчатых, подергивающихся, уперлись в металл, готовые поднять – откуда? из ноутбука? – нет, из снежного холмика, возникшего на месте компьютера, тулово некоего неизвестного, но, безусловно, ужасного и отвратительного существа.

– Мамочка… – просипела Тамара, хватаясь рукой за поручень.

Она уже не слышала голосов, звучащих в зале, не обращала внимания на то, что установка, управляемая Джимморрисоном, перестала источать свет и странно накренилась, а из трансформаторных блоков у дальней стены валит густой дым. Ледяная стужа заполнила блок «А», замигали оранжевые тревожные лампы, взвыла сирена, и тут монстр – а это был именно монстр, урод, тварь, рожденная извращенным воображением сумасшедшего генетика, – вознес себя над плитой, представ перед пытающимися обуздать его людьми во всей красе.

Закованное в граненый панцирь тело раскачивалось между хищно напружиненных лап, кольчатая желтоватая шея вознеслась едва ли не под потолок, а венчающая ее человеческая голова повернулась к Тамаре, и мертвенно-серые, подернутые пеплом глаза заглянули, казалось, в самую душу.

– Пресс! – заорал Чеканин, длинным прыжком подлетел к красному рубильнику, укрепленному на стойке, и рванул его. Потолок раздвинулся, и серебряная шайба двухметровой толщины рухнула оттуда, придавив изготовившуюся к прыжку тварь. Волосатые лапы остались торчать наружу, и когти в бессильной злобе скребли металл, оставляя глубокие борозды. Но девушка ничего этого не увидела – она потеряла сознание…

Очнулась Тамара от того, что кто-то настойчиво совал ей под нос ватку с нашатырем. Машинально оттолкнув руку, она села и так же машинально поправила юбку. Перед глазами все плыло. Блок «А» был в дыму, запах горелой проводки пробивался даже сквозь резкую вонь нашатыря. Несколько человек уносили кого-то на носилках.

– Душа моя, а ты молодец. Долго продержалась, почти до конца, – услышала Тамара голос Чеканина и повернула голову. Полковник сидел рядом с ней на корточках и улыбался.

– А это… кто? – прошептала Тамара и взглядом показала на носилки.

– Стеклов. Прошел боевое крещение. С ним все будет в порядке, просто шок, последствие ментоудара гварда. Тебя-то краем только задело, а ему весь заряд достался.

Чеканин поднялся, подал Тамаре руку.

– Пойдем-ка ко мне. Тебе надо прийти в себя. Заодно и побеседуем.

До стоянки, расположенной на Ивановской площади, нужно было идти пешком. Канаев запахнул плащ и не спеша побрел по асфальтовой дорожке вдоль Большого Кремлевского дворца. Над его седеющей головой кружилась в сером московском небе одинокая птица. Странный силуэт с коротким хвостом и выгнутыми, серпообразными крыльями привлек внимание владельца холдинга «Кошкин дом». Канаев остановился, прищурился, наблюдая за незнакомым и явно не городским крылатым созданием. Референт, двигавшийся позади, на почтительном расстоянии, ускорил шаг, вопросительно глянул на босса, но тот смотрел в небо. Проследив его взгляд, референт заметил птицу и негромко сказал:

– Леонид Дмитриевич, это сокол. Балабан. Орнитологическая служба Кремля содержит четырех таких птиц – для защиты куполов храмов от ворон.

– Зачем? – удивленно спросил Канаев, продолжая следить за ныряющим полетом сокола. – У нас что, ворон к сатанистам приравняли?

– Они скатываются по пологим склонам куполов, цепляясь коготками, и сдирают позолоту. – Референт позволил себе легкую полуулыбку. – Как говорил Сервантес, если бы все, что блестит, было золотом, оно стоило бы намного дешевле.

– Золото, золото. Охренели уже все с этим золотом… – проворчал Канаев, продолжая путь.

Совещание у президента оставило в душе олигарха неприятный осадок. Но последней каплей, окончательно испортившей настроение, почему-то стал парящий в небе сокол.

– Ворон гонять у них деньги есть, – бормотал Канаев, широко шагая по мокрому асфальту.

Вышколенный референт снова отстал – он работал с Леонидом Дмитриевичем пятый год и хорошо изучил характер своего босса.

Повернув налево, Канаев прошел мимо темной ступы Царь-колокола и ступил на брусчатку Ивановской площади. Его машину, серебристый широкий «линкольн», было видно издалека. На фоне темных «мерседесов» и «БМВ» других участников совещания он выделялся, как полярный волк в стае бродячих собак. Канаев усмехнулся – пришедшая на ум метафора была, мягко говоря, излишне пафосной. Да и сравнивая эксклюзивные изделия, вышедшие из недр немецкого автопрома, с беспородными шавками, он, конечно же, хватил через край. Но уж больно не по сердцу Канаеву было все немецкое, не исключая автомобилей.

Бодигард, шедший позади, рядом с референтом, ускорил шаг, забежал вперед и открыл тяжелую, бронированную дверцу лимузина. Канаев, не глядя по сторонам, скинул плащ на услужливо подставленные руки – он терпеть не мог верхнюю одежду в машине – и ввалился в удобное, приятно пахнущее нутро «линкольна». Автомобиль был изготовлен по его заказу, и с серийными однофирменниками его связывала, пожалуй, только эмблема на капоте.

Референт, мягко захлопнув дверцу, обежал машину и сел в кресло позади водительского сиденья, лицом к боссу. Вытащив из кейса ноутбук, он вопросительно посмотрел на Канаева.

– Подготовь два письма, – раздраженным баском произнес олигарх, глядя в окно. – Одно – в администрацию президента, другое – китайцам. В первом попроси отсрочки платежей на месяц, во втором – сообщи, что мы согласны вложиться на их условиях. Деньги должны работать, мать их… Саша, поехали!

– На Бережковскую? – спросил водитель.

– Домой, – устало ответил Канаев и прикрыл глаза, сжав кожаный подлокотник сиденья.

Неожиданно заиграл телефон в кармане референта. Мелодия заставила Канаева вздрогнуть и открыть глаза. Он хорошо знал, кто его вызывает. Знал это и референт. Вытащив трубку, он протянул ее боссу, но тот вдруг нахмурился и коротким жестом показал – нет, говорить не буду.

– Алло! Владимир Владимирович? Добрый день. Вы знаете, Леонид Дмитриевич сейчас не может подойти. Да, хорошо, передам. Всего доброго, до свидания!

– Отключи! – буркнул Канаев. – Оборзели! Три часа руки выкручивали, как в гестапо, и опять звонят. Я что, рисую их, эти деньги? Этим дай, тем дай! И зачем только мы…

«Линкольн» между тем вырулил со стоянки и через Спасские ворота покинул Кремль. Мелькнула и осталась позади многолюдная Красная площадь; лимузин спустился на набережную, быстро вывернул на мост и рванулся прочь от центра города. Позади пристроился джип охраны, вперед, сверкая мигалкой, вырулила машина ДПС.

– Налей-ка… водки, грамм сто пятьдесят.

Референт откинул столик, быстро сервировал его. Из холодильника появилась бутылка «Полярной звезды», блюдце со строганиной, серебряная мисочка с икрой, отдельно, в плетеной корзинке, ароматный бородинский хлеб.

Канаев протянул руку, сжал крепкими пальцами граненый стакан – он не любил тонкой посуды и считал, что ничего лучше для водки, чем сдизайнированный Верой Мухиной стакан, не придумано, – шумно выдохнул, но выпить не успел. На этот раз звонил его собственный, «семейный» телефон. Досадливо крякнув, Канаев сунул стакан референту и вытащил трубку.

– Да. Кто это? К-какой… Что? Как вы узнали номер? Ах вот так? Да пошел ты!

Выпучив глаза и побагровев, Канаев уже был готов швырнуть телефон, но неизвестный собеседник олигарха, видимо, сказал нечто такое, что заставило того остаться на связи. Часто дыша, он некоторое время слушал, потом тихо, четко выговаривая слова, произнес:

– Хорошо. Да, давайте. Приезжайте ко мне… скажем, послезавтра к семи. Охрана будет предупреждена. Обсудим все спокойно и примем решение. Всего хорошего!

Сунув трубку в карман, Канаев некоторое время сидел, тупо глядя перед собой, потом вытер рукавом пиджака вспотевший лоб, выхватил у вопросительно вытаращившегося референта стакан, выпил и, не успев закусить, сиплым от водки голосом приказал:

– Собери мне всю информацию по некоему Хорсту Убелю. Он представляет немецкую компанию «Шварцен Форричтанг». Кто, что, когда родился-женился – в общем, все.

– Пояснения будут? – деловито уточнил референт, делая пометки в блокноте.

– Нет… – задумчиво ответил Канаев и поставил пустой стакан на откидной столик.

Глава вторая

Спелеологией Олег увлекся давно. Еще в седьмом классе он и двое его друзей, начитавшись газетных статей о подземной Москве, решили проникнуть в катакомбы, якобы имеющиеся под столицей. С этой целью были тщательно обшарены подвалы всех соседних домов, и в одном из них начинающим диггерам повезло: они обнаружили люк, а под ним – шахту и лаз, уводящий в таинственный мрак подземелий. Олег пошел первым, обдирая локти и коленки о грязный бетон, и скоро застрял в переплетении кабелей. Товарищи его испугались, бросились за родителями, те вызвали спасателей из МЧС, и все закончилось вовсе не так, как предполагали ребята. Сюжет о вызволении подростка из кабельного штрека показали по телевидению с унизительным и нечестным комментарием: «Жертвой собственного любопытства стал московский школьник, попытавшийся найти в одиночку библиотеку Ивана Грозного». Олег получил от родителей по первое число и неделю домашнего ареста в придачу, да еще и заработал дурацкую кличку Библиотекарь.

Но все это было давно и, как говорится, неправда. При родной школе давно существовали спелеологический клуб «Морион», куда Олег без колебаний и записался уже через год. Руководил клубом легендарный среди любителей подземного туризма бывшего Советского Союза человек – Григорий Валентинович Афанасьев, широко известный в узких спелеологических кругах как Старик. Основательный, кряжистый, спокойный, он, казалось, побывал во всех известных пещерах Европы и Азии, сам открыл несколько дыр, как именовали пещеры спелеологи, а выйдя на пенсию, набрал ребят, организовал клуб и учил теперь юных москвичей премудростям подземной науки.

Первые спуски Олег и другие морионцы делали в Сьянах, потом были Кисели, Никиты и другие известные каждому начинающему спелеологу подмосковные дыры. В Сьянах Олег прошел «пещерное крещение», там же впервые услышал леденящие душу истории о Белом спелеологе. Дальше – больше: летом Старик повез морионцев в Крым, на следующий год на Урал, потом на Алтай. К окончанию школы Олег был уже далеко не новичком в спелеологии и сам водил группы «чайников» в те же Сьяны, «к Аристарху[4] в гости».

…Пока поезд метро нес Олега через весь город, столица проснулась. На станциях стало многолюдно, вагон наполнился пассажирами. Невыспавшиеся, хмурые москвичи отрешенно смотрели в темные окна, кто-то читал, молодежь подергивала головами в такт звучавшей в наушниках музыки.

«Теплый стан» встретил Олега шумом и толчеей. Олег выбрался из вагона, протолкался через людское месиво к эскалатору и поднялся наверх. Город по-прежнему окутывал густой туман. По улицам тащилось нескончаемое автомобильное стадо. По счастью, в сторону области дорога была не так загружена, и маршрутка, следующая до Зареченска, довольно быстро добралась до кольцевой дороги.

На остановке, перед тем как сесть в оранжевую «газель», Олег не удержался и все-таки выкурил сигарету. Пока он глотал горьковатый дым, взгляд его привлекла лежащая у газетного киоска собака. Большой рыжий пес, каких в последние годы развелось в Москве великое множество, казался спящим, но что-то в его позе заставило Олега присмотреться к собаке внимательнее. И вдруг он понял, что пес мертв и у его трупа копошатся крысы…

От Зареченска, небольшого городка в часе езды от Москвы, путь Олега лежал в Залогово, полузаброшенную деревеньку на берегу речки Камаринки. Потратив еще двадцать минут на тряску в холодном «пазике», он вышел на перекрестке и, вдев руки в лямки рюкзака, отправился по снежной целине к реке, туда, где в свете разгоравшегося дня высился пологий холм, поросший редким ивняком. К этому моменту на душе у Олега, несмотря на все тревоги и неприятные моменты этого утра, воцарилось спокойствие. Первая часть его плана уже была выполнена. Правда, оставалось самое сложное, но, как говорится, дорогу осилит идущий.

Олег добрался до склона холма и остановился. На берегу замерзшей речки застыл гусеничный трактор и железные сани с синей строительной будкой. Внизу, шагах в тридцати, надежно укрытый зарослями тальника, находился «их» вход в Разлоги. Вот только никакой он теперь уже был не секретный… Завтра, ну максимум послезавтра вход замуруют, и пещера станет недоступной.

Снег вокруг, да и по всему склону, выглядел нетронутым, лишь у кустов виднелись отпечатки птичьих лап. Спустившись вниз, Олег быстро переоделся, уложил в рюкзак «городские» вещи, затянул ремешок каски. Потом он пучком ивовых веток подмел снег вокруг кустов и на четвереньках полез в темную земляную дыру, волоча за собой рюкзак. Перед спуском Олег привычно отметил время – часы показывали 8:54. Над Подмосковьем разгорался новый день, второе декабря.

Кабинет Чеканина походил на декорацию к фильму о тридцать восьмом годе. Дубовые панели, вощеный паркет, тяжелые портьеры на окнах, кожаный диван, сейф и огромный стол с черной эбонитовой лампой на нем. Помимо лампы Тамара заметила также письменный прибор полированного гранита, несколько старинных дисковых телефонов и могучее чугунное пресс-папье каслинского литья в виде головы витязя из «Руслана и Людмилы». Впрочем, детали обстановки кабинета она отмечала машинально, а перед глазами все стояли мерзкие паучьи лапы выбирающегося из компьютера гварда.

– Давай-ка, душа моя, на диванчик, вот сюда, – заботливо проговорил Чеканин, усаживая девушку. – Сейчас чайку сообразим. О, да ты дрожишь вся. Ай-яй-яй, ну нельзя же быть настолько впечатлительной. Тебе что же, на курсах о нашей специфике не рассказывали?

– Т-только т-теоретически, – стуча зубами, ответила Тамара.

– «Т-теоретически», – очень похоже повторил полковник и вздохнул. – Да уж… И что прикажешь теперь с тобой делать? С такими нервишками, душа моя, тебе в бухгалтерии впору сидеть или в кадрах.

– Я… Я уже… Все в порядке. Это просто… Просто первый раз потому что! – Тамара вскочила, одернула юбку. – Терентий Северьянович! Пожалуйста! Не надо в бухгалтерию.

– Ну-ну. – Чеканин улыбнулся, извлек из ящика стола вполне современный электрический чайник, наполнил его водой из графина и воткнул в розетку.

– Нам, понимаете, на курсах только один раз запись показывали. Сказали – рутинный пример перечаровки.

– И что же ты увидела, позволь узнать? – Чеканин иронически поднял лохматую бровь и посмотрел на Тамару.

– Пятна какие-то. Люди в белых халатах. Контейнер УУ-9. И все.

Полковник рассмеялся.

– Душа моя, раз уж ты прошла «т-теоретическую» подготовку, то должна помнить, что гварда невозможно заснять ни на один носитель. У них принципиально иная энергетическая структура. Да и универсальные уловители девятой модели лет пятнадцать уже как не используются. Тут не тебя, тут преподавателей и методистов, составлявших программу, в бухгалтерию впору отправлять. Обязательно зайду завтра к Богданову.

– Вот-вот, – обрадованно закивала Тамара. – Мы же старались. Кто ж знал, что они… что он…

От пережитого ужаса девушку снова передернуло. Чеканин внимательно посмотрел на нее и задумчиво пробормотал:

– Пожалуй, тут одним чаем не обойдешься.

Открыв сейф, полковник вынул из него початую бутылку коньяка, блюдце с нарезанным лимоном и две хрустальные рюмки.

– КВВК! Из старых запасов. Самое лучшее лекарство от стрессов, нервов, давления и… И от всего остального. Прими-ка, душа моя.

– Да я не пью, – робко прошептала Тамара.

– А я разве предлагаю тебе выпить? – нахмурился полковник, и в голосе его послышался металл. – В настоящий момент, стажер Поливанова, вы получили приказ вышестоящего начальства: принять… э-э-э… принять лекарство. Ваши действия?

– Слушаюсь! – выдавила из себя Тамара, зажмурилась и вылила содержимое рюмки в рот.

– И лимончик! Обязательно лимончик! – Чеканин подал блюдце, подмигнул и тоже выпил.

Вопреки ожиданиям коньяк оказался вовсе не противным. Обжигающая ароматная жидкость согрела Тамару, в голове прояснилось, и она с удивлением поняла, что уже может вспоминать о произошедшем в блоке «А» без содрогания.

– Почти семьдесят лет этим вот, – полковник кивнул на бутылку, – наша служба только и жива. Иначе никак.

– Семьдесят лет? – удивленно переспросила Тамара. – А нам говорили, что управление «Т» в конце шестидесятых годов создано…

– Хе-хе. – Чеканин выключил закипевший чайник, убрал коньяк и уселся за стол. – Управление-то – да, оно в шестьдесят восьмом организовано, при Андропове. А служба, служба наша гвардмейстерская, она, душа моя, с сорок первого года, с «Корнуолла», с «дома Некрасова» отсчет ведет.

– А кто такой Некрасов и при чем тут Корнуолл? Это же в Англии?

Чеканин снова захехекал. Видно было, что он не прочь поговорить. Коньяк ли был тому виной или опытный гвардмейстер хотел успокоить неофита, отвлечь от пережитого – Тамара не очень поняла, да и не пыталась понять. Ей было уютно и покойно на скрипучем кожаном диване, мягкий свет лампы создавал в кабинете приятный полумрак, за портьерами приглушенно шумела вечерняя Москва.

– «Корнуолл» был большим паровым угольщиком, возившим кардиф из Бристоля в Нью-Йорк еще в годы Великой депрессии. – Чеканин достал «Житан», закурил и, выпустив струю голубоватого ароматного дыма, продолжил: – Перед самым началом Второй мировой его подремонтировали, переделали котлы под мазут и выпустили на линию как сухогруз. Капитанил в ту пору на «Корнуолле» старый морской волк Саймон О’Коффин, в Первую мировую командовавший знаменитым английским дестроером «Манчестер», тем самым, что в Ютландском сражении потопил немецкий крейсер «Росток».

Тебе, душа моя, наверное, интересно, зачем это я так подробно рассказываю про этого О’Коффина? Видишь ли, как ни странно, во всей этой истории он едва ли не главный персонаж. Впрочем, не будем отвлекаться. Значит, дело было так: летом сорок первого года некий американец Юджин Стэплтон, банкир и, как это говорится, финансовый воротила, купил в Девоншире дом. Крепкий двухэтажный каменный дом викторианской постройки. У них, душа моя, у воротил, тогда мода такая пошла. Целые замки покупали и перевозили в Штаты – вроде как историческую основу для своей новорожденной цивилизации создавали. Ну, наш Стэплтон на замок замахиваться не стал, да и ни к чему ему замок был. Дом-то этот, девонширский, когда-то его предкам принадлежал. В девятнадцатом веке продал прапрадедушка воротилы родовое гнездо и подался в Америку. За сто лет потомки его разбогатели, и вот теперь частичка «старой доброй Англии» должна была переместиться на новое место, чтобы напоминать отпрыскам Стэплтона об исторических корнях.

Дом аккуратно разобрали, пометили каждый камень, каждый блок фундамента, каждую потолочную балку и черепицу, погрузили на «Корнуолл» и отправили через Атлантику. Конечно, шла война, и каждый корабль был на счету, но Стэплтон заплатил очень хорошие деньги, и правительство Великобритании сочло возможным выделить судно и даже миноносец охранения, дабы древние камни благополучно добрались до Штатов.

Так и вышло, что «Корнуолл», имея на борту двадцать три человека команды и полный трюм девонширских стройматериалов, вышел из Бристоля и взял курс на Нью-Йорк. Надо сказать, душа моя, плавание сразу не заладилось. Сперва в тумане эскортный эсминец и «Корнуолл» потеряли друг друга. О’Коффин, которому было обещано за успешный рейс весьма приличное вознаграждение, тратить время на поиски не стал и наудачу отправился на запад в одиночку. Но спустя еще сутки судовой радист «Корнуолла» принял сигналы бедствия от канадского транспорта «Лабрадор стар». Находясь в двадцати милях прямо по курсу «Корнуолла», канадец подвергся атаке сразу двух немецких субмарин. О’Коффин решил не рисковать понапрасну и повел корабль на север, стремясь обойти опасный район. Как я думаю, он хотел достичь Фарерских островов и далее следовать к Исландии, чтобы потом постепенно спускаться на юг-запад, прижимаясь к канадскому побережью, как каботажник. Ох, душа моя, что, заговорил я тебя, а чай-то стынет…

Полковник поднялся, но Тамара опередила его:

– Сидите, сидите, Терентий Северьянович! Я сама.

– Э нет. – Чеканин улыбнулся. – В моем кабинете чай наливает только хозяин.

Он разлил кипяток в высокие стаканы, угнездившиеся в серебряных подстаканниках, добавил черной как деготь заварки из фарфорового чайника с длинным носиком, бросил в каждый стакан по дольке лимона.

– Прошу. Так, на чем мы остановились? Ах да, маршрут «Корнуолла»… Значит, у Фарер О’Коффина ждал неприятный сюрприз: прямо на его глазах невесть откуда взявшаяся подлодка потопила американский военный транспорт с грузовиками на борту. В отчаянии «Корнуолл» пошел дальше на север, но в тумане штурман неверно проложил курс, и судно отклонилось к востоку. Когда ошибка стала ясна, было поздно – «Корнуолл» находился в территориальных водах Норвегии, к тому моменту захваченной немцами. Вскоре в небе над злосчастным сухогрузом появился самолет-разведчик. О’Коффин проклял все дома мира, весь Девоншир, Америку, американцев и лично Юджина Стэплтона, закрылся в своей каюте и начал молиться. «Корнуолл» тем временем продолжал идти ошибочным курсом, все дальше отклоняясь к востоку. Это их и спасло. Немцам в голову не пришло, что гражданское судно под английским флагом в одиночку, без сопровождения боевых кораблей отважится пройти вдоль побережья Норвегии в сторону Кольского полуострова. Разведчик, выработав топливо, улетел, сообщив на базу Буде о «Корнуолле», и на перехват вышли два эсминца. Но они искали сухогруз к западу от места обнаружения, тогда как судно шло на восток.

В конечном итоге «Корнуолл» забрался настолько далеко, что оказался в полярных владениях Советского Союза. Здесь он едва не стал жертвой линкора «Адмирал Шеер», но в самый критический момент, когда пушки немецкого рейдера уже готовы были отправить «Корнуолл» на дно, «Адмирал Шеер» подвергся атаке советских торпедоносцев, и О’Коффин благополучно довел свое судно до Мурманска. Там ему предложили дождаться любого английского военного корабля и под его охраной следовать на родину, но О’Коффин принял другое решение. Согласно контракту портом назначения «Корнуолла» значился Нью-Йорк, но в документе имелся пункт «Особые обстоятельства», где говорилось, что в форс-мажорной ситуации груз может быть доставлен в любой порт Соединенных Штатов. И О’Коффин, связавшись с британским консулом и заправившись мазутом, направил судно далее на восток, по Северному морскому пути – прямиком на Аляску.

Плавание было тяжелым. Сложная ледовая обстановка, сильные ветра, холод и нехватка продуктов заставили бы любого другого отказаться от полярного маршрута и вернуться в Мурманск или зимовать на Диксоне, но О’Коффин и его команда были отчаянными мореманами, которым сам Клабаутерманн не брат. Они рвались к вожделенной цели и кругленькой сумме с решимостью одержимых, а по их кильватерному следу катилась зима. «Корнуолл» фактически шел по шуге, а временами бестрепетная рука О’Коффина направляла его прямо на свежий лед, встававший под форштевнем судна.

К ноябрю «Корнуолл» достиг острова Врангеля, и, собственно говоря, на этом его плавание заканчивается, и начинается непосредственно история гвардмейстерской службы в России.

Сухогруз попал в жестокий шторм, обледенел, сбился с курса и сел на мель между островами Огетен и Тенежот. На языке местных жителей синуитов, народности, родственной иннуитам-эксимосам, названия этих островов переводятся как Земля-у-края и Земля-за-краем. Собственно, полноценным островом можно считать только Огетен, тогда как Тенежот – всего лишь длинная отмель. В иной год она возвышается над океанскими волнами, но обычно скрыта под водой.

«Корнуолл» било штормом, у подветренного борта росла песчаная гряда, обледеневшие антенны оборвало, а в довершение всех бед полопались рулевые тяги, и сухогруз потерял управление. О’Коффин попытался было сняться с мели самостоятельно, отправив команду перетаскивать камни в кормовой трюм, чтобы облегчить нос, но было поздно – «Корнуолл» намертво врос в песок. Никто на его борту не знал, что той же злосчастной ночью у южного берега Огетена ушла на дно груженная кирпичом и метеооборудованием самоходная баржа «Главсевморпуть-14» – ее открытые трюмы попросту залило гигантскими волнами. Целью баржи была Земля-у-края, на которой согласно приказу с Большой земли следовало поставить капитальное жилье, метеостанцию и стационарный пост связи. Семнадцать человек спаслись на вельботе, почти тридцать – рабочие, полярники, члены команды – погибли. Погиб и назначенный военным комендантом острова майор Старостин. Среди спасшихся был оперуполномоченный НКВД Виктор Михайлович Некрасов. Он и принял на себя командование.

Шторм не утихал трое суток. Шквалистый ветер, ледяной дождь, сменяющийся мокрым снегом, непроглядная мгла – вымокшие, обессиленные люди, чудом избежавшие смерти в морской пучине, вновь оказались на грани гибели. И тогда выжившие метеорологи, связисты и солдаты, по указанию Некрасова, вырыли глубокую яму, перевернули вельбот и сделали из него крышу для своей импровизированной землянки. Им и в голову не могло прийти, что буквально в десятке километров к северу тяжелые штормовые валы перекатываются через палубу сухогруза «Корнуолл», в капитанской каюте которого раскачивается тело повесившегося от отчаяния штурмана, сам капитан О’Коффин и пятеро матросов смыты в океан, а остатки команды забились в кокпит и вповалку пьяны.

Ничто не вечно, закончился и этот шторм. Ударил тридцатиградусный мороз, океан сковало льдом – до весны. Положение людей на острове было отчаянным. Без топлива, без жилища, без продуктов и, наконец, без рации, они неминуемо погибли бы. Но спасение пришло совершенно с неожиданной стороны – утром второго дня полярной робинзонады рядовой Югров, обходя остров, заметил вмерзший в лед «Корнуолл». Некрасов, взяв с собой пять человек, отправился осматривать судно. Они обнаружили труп штурмана в петле, заледеневшие тела замерзших моряков в кокпите, а также невеликие запасы консервов, крупы, уголь, мазут – и забитые маркированными камнями трюмы.

Размышлял Некрасов недолго. Из досок и брусьев были сбиты двое саней-волокуш, и зимовщики принялись перевозить стройматериалы на остров. Грелись и спали они в машинном отделении «Корнуолла», где удалось запустить один из котлов. За неделю ураганной работы камень, балки и черепицу доставили на Огетен, и началось строительство. Среди людей Некрасова умельцев возводить дома не оказалось, в цифрах и буквах на камнях они не разобрались и поступили просто и разумно – сложили насухую длинный и низкий одноэтажный барак, сколотив из балок перекрытий каркас для стен, а сверху настелив плоскую крышу, крытую листами корабельного железа. Барак имел три комнаты и кухню. Две печи давали достаточно тепла, а консервы, топливо и внутренняя деревянная обшивка «Корнуолла» позволяли продержаться если не до весны, то по крайней мере до конца января.

Самой же ценной находкой с британского сухогруза оказались корабельная радиостанция и приемник из капитанской каюты. В команде Некрасова оказалось трое связистов. Они с помощью остальных зимовщиков сняли с «Корнуолла» и смонтировали в бараке, уже тогда получившем среди островитян название «дом Некрасова», все радиооборудование и динамо-машину для зарядки аккумуляторов. Второго декабря в эфир полетели позывные: «Внимание! Говорит Огетен! Говорит станция острова Огетен! Всем, кто меня слышит!»

Поскольку одной из задач станции было обеспечение бесперебойной работы радиомаяка, необходимого для воздушного моста, по которому, согласно соглашению о ленд-лизе, американские истребители с Аляски перегонялись на Чукотку, на Большой земле решили, что даже без метеоплощадки станция на Огетене может продолжать работу. Некрасову сообщили, что необходимое оборудование взамен утонувшего, а также топливо и продовольствие зимовщикам будут доставлены, приказали обустроить взлетно-посадочную полосу и организовать круглосуточное дежурство в эфире.

Кроме связистов из всех зимовщиков только Некрасов умел работать с рацией. Ему пришлось включить себя в состав дежурной бригады и часами сидеть у ключа, каждые пять минут передавая в эфир позывные.

Как-то раз, уже в конце декабря, Некрасову выпало ночное дежурство. Сам Виктор Михайлович, когда рассказывал об этом, неизменно подчеркивал, что допустил оплошность и задремал. Так бывает, когда человек сильно устает – он готов уснуть на ходу, чуть ли не на бегу, а не то что возле теплой печки у рации. Видимо, именно это и сыграло свою роль в том, что гвард решился выйти из своего убежища. Вообще-то биоэнергетические организмы хорошо чувствуют состояние людей и стараются без нужды не показываться нам на глаза. Некрасов проснулся от странных звуков – покашливания, скрипа половиц, бормотания – и понял, что в радиорубке есть кто-то посторонний. Поскольку, кроме связистов, остальным зимовщикам вход в помещение был категорически запрещен, Виктор Михайлович схватился за пистолет и вскочил. То, что он увидел, заставило бывалого энкавэдэшника шарахнуться к стене: посреди комнаты друг против друга застыли волосатый здоровяк с каменным молотом в руках и щуплый человечек в лохмотьях, вооруженный похожим на серп, изогнутым кинжалом. Не обращая внимания на Некрасова, они вступили в бой, окруженные призрачным сиянием, пробиваемым багровыми вспышками.

«Стоять! Не двигаться! Буду стрелять!» – закричал человек, снимая табельный ТТ с предохранителя. Гигант с молотом зарычал и бросился на Некрасова, норовя размозжить ему голову. Виктор Михайлович выстрелил трижды и, как сам клянется, попал все три раза, но троллю, а волосатое существо было именно им, человеческие пули оказались нипочем. Коротышка с серпом тем временем подскочил сзади и полоснул своим оружием по ногам здоровяка. Тролль резко обернулся и обрушил молот на карлика, буквально размазав его по полу. Это и спасло Некрасова. Он шагнул вперед и ударил тролля рукояткой ТТ в темя. Таким образом, говоря профессиональным языком, он вступил в физический контакт с биоэнергетическим организмом и, на удивление, вышел из схватки победителем. Тролль рухнул на пол, выронив свое страшное оружие. Потом выяснилось, что у Виктора Михайловича имелись скрытые задатки гвардмейстера и энергетически он был сильнее большинства незнатей низших категорий.

Дальше уже не так интересно. Оказалось, что приемник с «Корнуолла», установленный вместе с другим оборудованием в радиорубке, был немецким, фирмы «Телефункен», и умельцы из седьмого отдела СС перед продажей за рубежи рейха оснастили его гвардом. До поры он скрывался, ожидая возможности проявить себя, но брауни, домовой, обитавший в доме из Девоншира и волей судьбы переселившийся в барак на Огетене, учуял врага и вызвал его на поединок, в котором пал, спасая жизнь человека.

Впрочем, это детали. Главное в другом: Некрасов связался со своим прямым начальством и честно доложил о произошедшем. К этому моменту в НКВД уже было собрано немало информации, касающейся гвардов, и, вопреки ожиданиям, Некрасов не получил ожидаемого нагоняя и обвинений в шизофрении или пьянстве, а был экстренно отозван с Огетена и самолетом доставлен в Москву, где после беседы с Берией получил приказ создать отдел по борьбе с биоэнергетическими диверсантами, сокращенно ОБД.

Чеканин замолчал, подошел к окну, отдернул портьеру и замер, глядя на вечернюю Москву. Тамара так увлеклась рассказом полковника, что на какой-то момент забылась и словно на самом деле оказалась на продуваемом всеми ветрами острове Огетен, побывав в «доме Некрасова» и своими глазами увидев, как гвард из немецкого приемника бьется с британским домовым.

– Душа моя. – Голос Чеканина вернул девушку в реальность. – Ты теперь многое знаешь, поэтому пришло время задать главный вопрос: хочешь ли ты у нас работать? Именно так – хочешь? Приказами тут ничего не решишь. Речь идет о твоем желании. У тебя хорошие задатки, и со временем из тебя может получиться неплохой гвардмейстер. Итак?

Тамара вздрогнула. Перед глазами опять встали покрытые волосками гигантские паучьи лапы. Она уже знала, что ответит, но вслух произнесла другое:

– Я же вроде и так у вас. Год стажировки…

Чеканин ухмыльнулся.

– Эх, душа моя, знала бы ты, сколько таких у нас только за последние шесть месяцев было! Гвардмейстерство – штука тонкая.

– А что с теми… Ну, которых много было? Где они?

– Отправлены в распоряжение центрального отдела кадров ФСБ с формулировкой «для работы в структурах управления «Т» непригоден», – снова ухмыльнулся полковник.

Тамара представила себе это… этот… в общем, это позорище и решительно встала:

– Товарищ полковник! Я согласна.

Глава третья

Разлогинские катакомбы, как и большинство пещер Подмосковья, были по большей части остатками старых каменоломен, поставлявших во времена оные строительный камень для Первопрестольной. Еще в девятнадцатом веке работы здесь прекратились, центральный вход завалило, и постепенно о катакомбах забыли даже местные жители. Заново открыли Разлоги в шестидесятых, но они, в отличие от Сьян или Киселей, не стали таким же популярным объектом подземного туризма. Дело в том, что попасть в пещеры можно было только летом, через полузатопленную нору на восточном склоне Разлогинского холма. Само собой, что в катакомбы спелеологи проникали, вымокнув до нитки. Зимой же, когда вода замерзала, спуститься в Разлоги было попросту невозможно.

Протянувшиеся на многие километры под холмами штреки смыкались с естественными карстовыми пустотами, образуя запутанный, «ныряющий» в глубь земли лабиринт, который еще никто не прошел полностью. Разлоги отпугивали «чайников», но манили профессионалов. Пройти пещеру до конца, «до стеночки», означало внести свое имя в летопись, «стать корифеем».

Желающих было много, но тут Разлоги показали свой крутой и коварный нрав. Бывалые, опытные спелеологи раз за разом спускались в дыру – и возвращались несолоно хлебавши. Карты, составленные ими, Олег видел. Все они противоречили друг другу, словно штреки и каверны Разлогов каждый раз меняли свое местоположение.

А два года назад случилась трагедия: группа из Литвы вместе с коллегами-москвичами ушла на очередной штурм катакомб и попала под осыпь. Два человека погибли, еще четверых отрезало завалом – их вытаскивали почти неделю. После этого по приказу губернатора местные власти залили входную нору двумя самосвалами бетона. Так Разлоги отодвинулись «за круги», став недоступной пещерой.

Конечно, ставить на катакомбах окончательный крест никто не собирался. Охота пуще неволи, в особенности если это охота на неизвестного зверя. Время от времени то одна, то другая группа приезжали на Разлогинский холм и проводили по нескольку дней кряду в поисках нового входа, но все эти попытки были бесплодны. Однако нынешним сентябрем удача улыбнулась подземщикам, причем это были парни из клуба «Морион», куда ходил Олег.

С тех пор прошло больше двух месяцев. За это время морионцы девять раз спускались в Разлоги, картировав двадцать два километра подземелий. Все работы проводились втайне от властей и коллег по увлечению – приказ губернатора никто не отменял. Но каким-то образом морионцев выследили, и найденный ими вход стал известен властям. Старика вызвали на беседу в милицию, ультимативно потребовав не ходить на спуски в Разлоги, а в клуб пришло уведомление от властей Зареченского района, где в несколько издевательской форме сообщалось, что «согласно решению комиссии по туризму и отдыху при губернаторе Московской области 3 декабря сего года доступ в Разлогинские катакомбы будет прекращен».

Морионцы приуныли. Бросать так хорошо «пошедшее» картирование было обидно. Попытки получить официальное разрешение на работу в катакомбах закончились неудачей – никто из руководства области не хотел брать на себя ответственность. В клубе кипели страсти. Предложения сыпались как из рога изобилия – одно другого фантастичнее. Кто-то предлагал скинуться и нанять передвижную буровую установку, из тех, что бурят дачникам скважины под воду, кто-то разрабатывал проект постройки тайного тоннеля от ближайшей деревни до пещер, кто-то доказывал, что нужно прорыть вход из-под воды, как это делают бобры в своих хатках.

Олег во всех этих баталиях не участвовал – валялся дома с ангиной. Холодное пиво под дождем при температуре воздуха плюс один градус, оно, как известно, не очень способствует здоровью. Когда он впервые после болезни пришел в клуб, волна эмоций схлынула – близился декабрь, а с ним и день «икс». Всем стало ясно, что поделать ничего нельзя и остается только смириться. И тут Олег вспомнил, что во время последнего спуска в Разлоги, когда они добрались до конца восточного ствола и через шкуродер прошли дальше, в куполообразную естественную полость, у него от удара о низкий свод погас налобник – скорее всего контакт отошел.

– И я видел свет. Там несколько провалов у дальней стены. Вот в одном и брезжило. Тускло.

Сперва морионцы подняли его на смех. Посыпались шуточки, кто-то припомнил светящуюся плесень, кому-то пришла на ум старая шутка подземников о забытом в пещере «вечном» фонарике. Но Никита Бормашев, угрюмый здоровяк, носящий зловещую кличку Борман, вытащил карту Разлогов и расстелил на столе.

– Где это? Показывай.

Олег показал. Абрис Купольного зала на карте значился пунктиром, это была самая дальняя точка, до которой добрались морионцы. Никаких проходов в другие полости на карте отмечено не было.

– Но я видел! – доказывал Олег. – И там был свет!

– Наверху в этом месте лес, – задумчиво сказал Борман, сворачивая карту. – Легко может быть дыра.

– И никто ничего? – удивился Глеб Островной, взрослый уже парень, оканчивающий Институт стали и сплавов. – Хотя если лес… Нет, маловероятно!

И тут в разговор вклинилась Соня.

– Да гномов он видел! Гномов с факелами. Шли они из Казад-дума в сверкающие пещеры Агларонда и пели: «За синие горы, за белый туман…» – рассмеялась она.

Этого Олег вынести не мог. Во-первых, потому, что никогда не был он вот таким романтиком, поклонником фэнтези и всякой мистики, которых полно среди подземников. Наоборот, считал, что спелеология – это не развлечение, а серьезное и трудное дело, увлечение настоящих мужчин, профессионалов. Во-вторых, он очень не любил, когда ему не верили, потому что старался никогда не врать. Ну а в-третьих, которое, наверное, все же было «во-первых», если бы про гномов сказал кто-нибудь другой, а не Соня…

В общем, в итоге они поссорились. Потом поругались. А потом поспорили. На американку. Если Олег до Нового года найдет не известный никому вход в Разлоги – Соня выполнит любое его желание. Если не найдет – то он выполнит ее желание. Получилось, конечно, по-дурацки, глупо, но «слово не воробей» – это раз и «мужик сказал» – это два.

Когда в тот день Олег выходил из клуба, на улице его ждали Борман и Островной.

– Ты один не ходи, – сказал Глеб, нависая над Олегом. – Числа пятнадцатого я из командировки вернусь – и тогда. Понял?

– Понял.

– А я навигатор раздобуду к тому времени, – добавил Никита. – В лесу точку входа легко потерять можно. А так координаты засечем – и дело в шляпе.

Они еще несколько минут постояли, обсуждая предстоящий поход. План был прост: разбить участок леса над Купольным залом на квадраты и методично прочесывать их, заглядывая под каждый куст.

– Там три-четыре квадратных километра будет, не больше. Если дыра есть – найдем, – заверил Борман Олега.

Поблагодарив коллег, Олег пожал им руки и двинулся домой. План Бормана—Островного был хорош, если бы не одно «но» – ни тот ни другой не спорили с Соней.

…Преодолев узкий лаз, Олег очутился в небольшом зальчике, прозванном Тамбуром. Здесь царил полумрак, было холодно, камни покрывал пушистый иней. Пещера «дышала», а ледяной воздух, проникавший в Тамбур снаружи, превращал ее «выдохи» в ажурные ледяные иглы.

Закинув рюкзак на спину, Олег включил налобник… и про себя выругался, с досадой саданув башмаком по обломку известняка. Налобник! Как он мог забыть! Все учел, все взял, вплоть до навески и шлямбурных крюков, хотя в Разлогах не было резких перепадов высот, а разобрать налобник и проверить контакты – забыл!

– Олух! – вслух произнес Олег. Голос прозвучал неожиданно громко, и все три прохода, уводящие из Тамбура в катакомбы, отозвались шепчущим, жутковатым эхом. Луч света выхватил из темноты табличку, укрепленную на стене: изображение друзы черных кристаллов и дата, когда морионцы открыли этот ныне рассекреченный вход в Разлоги. Визитная карточка их клуба.

– Все равно я пойду! – упрямо заявил в темноту Олег и двинулся в крайний правый штрек, носивший звучное название Бродвей за ширину и большое количество каменных глыб, заполнявших тоннель, словно праздно гуляющая публика – городскую улицу.

Под ногами хрустела известковая крошка. Лампочка налобника горела, как ей и положено, желтоватый световой круг скакал по камням, легкий влажный сквозняк холодил лицо. Спуск «пошел». Олег успокоился. Отойдя от прохода в Тамбур на двадцать шагов, он спрятал рюкзак среди камней, оставив при себе легкий ранец с самоспасом,[5] моток шнура, крючья и термос.

– Ну гномы, готовьтесь! – тихо, себе под нос, сказал он и пошел по Бродвею, обходя обломки.

По расчетам, до Купольного зала Олег должен был добраться за час с небольшим. Далее нужно было пройти через провал к источнику света, по возможности выбраться наружу и с помощью GPS-навигатора сориентироваться, записав координаты выхода. Все просто и изящно. Американка в кармане. А желание Олег придумал уже давно.

Самой главной частью задумки был, конечно же, навигатор. Денег на дорогой прибор у Олега не нашлось, и пришлось идти на хитрость. Дело в том, что его отец, заядлый рыбак, давно мечтал о такой штуковине, и Олег уговорил маму подарить навигатор отцу на день рождения, случившийся как раз вчера. Нашарив в Интернете массу информации по GPS-девайсам, Олег выбрал подходящую модель, съездил на Митинский радиорынок и купил ее. Два зайца убивались одним выстрелом – отец получал вожделенный прибор, а Олег – почти гарантированный выигрыш в споре.

Почти, потому что он не был уверен только в двух вещах – что не известный никому выход из Разлогов окажется достаточно большим, чтобы он смог подняться на поверхность, а лес наверху – не очень густым, чтобы GPS смог поймать спутники.

…Под землей все не так, как на земле. Здесь другой воздух, другая влажность, температура, здесь не всегда можно пить воду, никогда нельзя кричать и без нужды трогать что бы то ни было. И самое главное – у настоящего подземника обязательно должен иметься, пусть и глубоко запрятанный в недрах организма, «синдром мышонка». Что это такое, спасатели МЧС объяснили Олегу еще в приснопамятном лазе с кабелями, где он застрял.

Один из главных врагов человека под землей – клаустрофобия. Осознание того, что над тобой десятки, а иногда и сотни метров камня, глины, земли, может свести с ума кого угодно. Но если у одних клаустрофобия проявляется сразу, едва только человек оказывается под землей, у других она дремлет где-то глубоко в недрах подсознания и пробуждается в самый ответственный момент – при прохождении особо узких лазов, например. Лазы эти, на языке спелеологов называемые шкуродерами, иной раз бывают по сотне метров длиной, и все это расстояние нужно преодолеть ползком, в темноте, цепляясь пальцами за камень и извиваясь подобно червяку. И если вдруг у проползшего несколько метров по шкуродеру человека начинается приступ клаустрофобии и он в панике бьется в каменной норе – пиши пропало. Олег помнил случай, когда одного из новичков удалось вытащить из сьянского Щучьего лаза только после того, как несчастный потерял сознание от нервного перенапряжения.

Чтобы избежать всего этого, и нужен «синдром мышонка» – особое состояние, своеобразный транс, когда человек чувствует себя в самой узкой, самой глубокой норе уютно и комфортно. У Олега это было, а вот у Бормана, например, нет, и шкуродеры он преодолевал только благодаря силе воли.

Раздумывая об особенностях человеческой натуры, Олег оставил за спиной Бродвей и вошел на Станцию – большой, вырубленный в камне зал, на полу которого среди груд щебня мориовцы обнаружили старинные ржавые рельсы. По ним когда-то вагонетки с камнем, добытым в штреках, вывозили по Проспекту, главному тоннелю катакомб, к центральному выходу. Сейчас этот выход был погребен оползнем, случившимся много лет назад, а рельсы остались чугунным памятником безвестным горнякам, когда-то рвавшим жилы в этих подземельях.

От Станции, пробравшись через завалы в Кривой штрек, Олег пошел медленнее – неровный потолок здесь временами опускался очень низко, оставляя для прохода меньше метра, а острые выступы известняка так и норовили «поймать» на себя голову неосторожного подземника. Чтобы не заблудиться, Олег время от времени останавливался и искал на стенах метки, оставленные морионцами во время прошлых спусков. Впрочем, пока он шел по хорошо знакомым ему местам.

Темнота и шепчущая тишина Разлогов не угнетали Олега. Он давно привык к пещерному антуражу, да и не было в подмосковных каменоломнях ничего этакого, пугающего или необычного. Пожалуй, по ощущениям здешние пещеры напоминали крымские – в них хорошо дышалось, они не подавляли волю, и временами казалось, что именно рукотворность большинства полостей Разлогов играет в этом главную роль, точно строители катакомб оставили здесь частичку тепла своих карбидных ламп и немного человеческой души в придачу.

Совсем по-иному он чувствовал себя, например, в Кунгурской пещере, что неподалеку от Перми. Мрачное великолепие сверкающих в свете фонаря ледяных чертогов давило на Олега, заставляя чувствовать себя ничтожным, маленьким существом, случайным гостем в этом подземном дворце.

И южноуральские Киндерли тоже вызвали в его душе тоску и желание не задерживаться в тамошних стволах и залах надолго. Колонны с меандрами натеков, сталактиты и подземные озера в обрамлении каменного кружева казались созданными руками искусных, но недобрых существ, каких-нибудь горных духов, которым не по нраву было, что тишину их обители потревожили пришельцы с поверхности.

Конечно, не все пещеры действовали так негативно. Алатауский «Ящик Пандоры», наоборот, пленил Олега своей основательностью, хотя по сложности считался одной из самых неприятных дыр бывшего Союза. И Дивья пещера, расположенная в той же Пермской области, что и легендарный Кунгур, несмотря на отдаленное сходство с киндерлинской, очень понравилась Олегу – в ней было столько всего, что можно было смело загонять в гроты киношников и снимать сцены из «Властелина колец».

Старик, которому Олег рассказал о своих ощущениях, вопреки ожиданиям отнесся к ним очень серьезно.

– У тебя, парень, чуйка есть. И чуйка правильная. Верь ей. От большой беды может она оградить – и тебя, и других.

И вот теперь эта самая чуйка, с утра пораньше получившая изрядную толику негатива, но затем успокоившаяся, снова начала просыпаться – точно чья-то призрачная рука с ледяными пальцами осторожно просунулась в грудную клетку и коснулась сердца – раз, другой…

В камине потрескивали буковые полешки, отблески живого огня струились по полированному мрамору, озаряя погруженный во мрак кабинет. Напротив, в глубоком кресле, взгромоздив крупные желтые ступни на изящный ломберный столик, расположился грузный седой мужчина. Рядом, на лохматой медвежьей шкуре, стояли полупустая бутылка водки, стакан и блюдо с закуской.

Тускло поблескивали золоченые переплеты книг за стеклами шкафов, едва угадывалась в темноте большая картина, висевшая над столом. На ней был изображен хозяин кабинета, стоящий на берегу дикой сибирской реки. Прищурив глубоко посаженные, чуть раскосые глаза, он вглядывался в таежную даль, провожая взглядом улетающий вертолет.

Картину эту, так отличающуюся от полотен модных живописцев, населяющих апартаменты сильных мира сего, написал два с лишним десятка лет назад Сенька Штырь, запойный пьяница и гениальный художник-самоучка, работавший во время оно в артели Канаева промывщиком.

С тех пор немало воды утекло в могучих сибирских реках. Давно уже упокоился где-то в вечной мерзлоте спившийся Сенька, нет и артели, начальник которой, грозный Леня Канай, гремел на всю Колыму и Чукотку как первый добытчик презренного металла. Все поросло быльем, серым тундровым лишайником, заволокло туманом. Лишь жилистые сеймчанские лиственницы еще помнят, как начиналась империя Канаева и сколько сил, крови, пота и удачи вложил в ее создание один из богатейших ныне людей России.

Усмехнувшись – пафос, сколько пафоса! – человек в кресле протянул перевитую набухшими венами руку к стакану, но пальцы уже плохо слушались, и водка пролилась на бурый медвежий мех. Канаев нахмурился, опустил ноги на пол и медленно, кренясь из стороны в сторону, поднялся. Бутылка, стоявшая возле кресла, была уже третьей по счету. Так сильно, и тем более в одиночку, «в одно лицо», как говорили на Колыме, он не напивался уже очень давно, со времен расстрела Белого дома в девяносто третьем и своего второго инфаркта.

За плотно закрытой дверью, и Леонид Дмитриевич знал это наверняка, сейчас в тихой панике курсирует по холлу жена, за ней бледной тенью ходят мажордом и референт, маячит в отдалении охрана, а в специальной комнате на первом этаже сидит и ждет бригада врачей из ЦКБ. Что ж, пусть ждут, пусть волнуются. Им, живущим за счет его, Лени Каная, денег, полезно бывает и встряхнуться, «проветрить нервы», чтобы не забывали, кто тут хозяин и от кого все зависит.

Леня Канай… Ухватившись за каминную полку, он рассмеялся. Был Леня, да весь вышел. Извольте встречать: член Совета Федерации, завсегдатай рейтингов журнала «Форбс», Леонид Дмитриевич Канаев собственной персоной, человек, сделавший себя сам, человек, который никого и ничего не боится. Но вот – напился. И напился именно потому, что испугался…

В бурной и далеко не праведной жизни Канаева имелось немало моментов, детально описанных в Уголовном кодексе. Но звериная осторожность, природная сметка и чутье сына бывшего зека ни разу не подвели Леонида Дмитриевича. Все концы были надежно упрятаны, когда в землю, когда в воду, а был случай – и в жаркую топку поселковой котельной. Устраняя препятствия на своем пути, Канаев всегда детально продумывал все варианты и никогда не надеялся на других. Именно это и позволило ему подняться так высоко и спать спокойным сном в настоящем – прошлое было мертво, причем в прямом смысле этого слова.

Но стопроцентной гарантии не дает даже швейцарский банк. Старинная мудрость гласит: «У всякого Ахиллеса есть своя пята». Была она и у Канаева.

Снова вспомнив о звонке после президентского совещания, Леонид Дмитриевич негромко зарычал, обрюзгшее лицо свело судорогой. Водка не помогала, она лишь обессиливала тело, но голова оставалась ясной, и там, где-то в переплетении прочих мыслей, тревожно горела одна, самая главная: «Что теперь будет?»

…Эту фотографию отец Канаева получил по почте в самом конце восемьдесят девятого. Над страной бушевала перестройка, все летело в тартарары, самые хитрые, циничные и наглые уже потирали руки, готовясь пересесть с жестких стульев комсомольских райкомов и институтских кафедр в мягкие кожаные кресла собственных кабинетов. Но Колыма по-прежнему была закрытой территорией, и, получив от отца телеграмму, Канаеву пришлось добираться до подмосковного Зареченска, где жил после освобождения из лагеря, пяти лет поселений и десятилетий добровольной ссылки Дмитрий Леонидович, двое суток.

Отца он застал при смерти. Чужие женщины мелькали в полутемной квартире, а сам Канаев-старший лежал на узкой железной кровати в дальней комнате и смотрел ввалившимися глазами на деревья за окном. Приезду сына, с которым не виделся больше пятнадцати лет, старик обрадовался, но радость эта была минутной, не более. С трудом согнув обтянутую пергаментной кожей истончившуюся руку, Дмитрий Леонидович вытащил из-под подушки почтовый конверт и протянул сыну.

– Посмотри… Ничего не говори. Просто прими как есть. И запомни, Леонид – второй человек на карточке – жив. Это он месяц назад прислал мне фото. Но он просчитался! Ему не удастся ничего получить со старого Дитриха, ха-ха! Я в свое время обманул саму смерть, так почему бы мне не одурачить и ее ангела?

Ничего не понимающий Канаев с удивлением посмотрел на отца, повертел в руках конверт – адрес отправителя был ленинградским – и вытряхнул из него фотографию, побуревшую от времени черно-белую карточку на плотном картоне.

На ней были запечатлены два молодых человека – отец и улыбающийся темноволосый мужчина с волевым подбородком и неприятным, цепким взглядом. И все бы ничего, обычное фото друзей юности, если бы не черная эсэсовская форма и фуражки с черепами, венчающие головы обоих мужчин…

Канаев скрипнул зубами, тяжело осел на шкуру возле кресла, взял бутылку и глотнул из горлышка. Проклятое фото! Проклятое прошлое! Проклятый отец!

Тогда, в восемьдесят девятом, умирая, он сказал Леониду:

– Прости меня, сынок. В жизни нужно уметь признавать и искупать свои ошибки. Я не назову тебе свою настоящую фамилию. Мать нарекла меня при рождении Дитрихом, но ты никогда, даже в мыслях, не называй меня так, слышишь? Пусть для тебя я останусь тем, кем был всегда. И главное – никогда не имей никаких дел с тем человеком, что сфотографирован вместе со мной. Ни с ним, ни с теми, кто придет от его имени. Я… обязан подчиняться ему, но меня больше нет, а ты не наследуешь этой обязанности. Карточку сожги. Сожги и забудь. Прощай…

Он умер тем же днем, в мучениях – у него открылось внутреннее кровотечение. Последними словами отца были: «Gott mit uns»…[6]

Похоронив отца на маленьком кладбище у деревни Разлоги, Леонид отправил матери телеграмму и улетел обратно в Магадан. Фотографию он почему-то не уничтожил, а хранил в портмоне и время от времени разглядывал молодое лицо отца, его форму – по знакам различия получалось, что он был гауптштурмфюрером. Такое же звание имел и второй человек на фото. В отличие от отца у него имелась награда – крест на левой стороне мундира. Но выделялся он не этим. Глаза. Пронзительный, властный и тяжелый взгляд незнакомого эсэсовца преследовал Канаева даже во сне.

На обороте фотографии имелась надпись, сделанная карандашом: «Hirt Tod. 1942 г.» Леонид специально выяснил, что в переводе это значило «пастух смерти». К чему или к кому относились эти слова, он не знал.

Вскоре после смерти отца наступили такие перемены, что Канаев забыл и про фото, и про отца, и вообще про прошлую жизнь. Быстро сообразив, что золото – это вчерашний день, он вложил все деньги в компанию «Титан», занимающуюся торговлей оружием, вернул вложенное с гигантскими процентами, потом перебросил часть средств на нефтяной бизнес, создал ритейлинговый холдинг «Кошкин дом» и открыл «Кан-банк». Это были основные активы империи Леонида Дмитриевича Канаева. Очень скоро они обросли массой побочных, но тоже приносящих неплохой доход фирм и компаний, и о Канаеве заговорили не только на родине, но и в Европе. Все шло хорошо. Настолько хорошо, насколько вообще может быть в России.

И вот этот звонок. Звонивший, представившийся герром Хорстом Убелем, сообщил Леониду Дмитриевичу, что тот должен оказать ему некую услугу. А чтобы у него, Леонида Дмитриевича, не возникло вопроса – а собственно, с какой стати? – герр Хорст Убель сказал:

– Я знал вашего отца, герр Канаев. А он знал меня. Мы с ним оба были пастухами смерти. Хирт тод, герр Канаев, хирт тод…

Глава четвертая

Комната отдела, в котором отныне Тамаре предстояло работать, находилась на том же этаже, что и кабинет Чеканина. Вдоль окон стояло несколько современных столов с компьютерами, в центре – стол для совещаний. У стены – шкафы с документами и телевизор на тумбочке, возле двери – вешалка; с портрета, прищурившись, смотрел Дзержинский. Все очень просто и аскетично, никакого намека на имперскую помпезность, виденную Тамарой в кабинете полковника.

Совещание оперативно-следственной группы, назначенное Чеканиным на три часа дня, началось с опозданием – сам же полковник и задержался, причем более чем на час. Все это время Тамара просидела за столом, просматривая материалы дела, полученные накануне. Ей не мешали. Джимморрисон и капитан Карпухин, похожий на артиста Леонова крепыш, традиционно ушли курить на лестницу, другой капитан, рыжий и конопатый, носивший звучную фамилию Звонарь, дремал, откинувшись на спинку кресла, а майор Вершинин, включив телевизор, с увлечением следил за трансляцией гонок «Формулы-1».

В группу, расследующую убийство офицера таможни подполковника Зимина, Тамару включили буквально вчера.

– Пора тебе, душа моя, к делу приобщаться, – сказал ей Чеканин. – Тем более что дело несложное, разложим мы его быстро.

С точки зрения Тамары, дело было куда как непростое. Зимин попал в поле зрения Федеральной службы безопасности давно. Он по долгу службы занимался оформлением крупных партий оргтехники из-за границы и несколько раз занижал количество и стоимость ввозимых в страну товаров, естественно, не бескорыстно. Все шло к аресту, но тут подполковник пропал. Родственники подняли тревогу, начались поиски, и вскоре труп Зимина был обнаружен среди неопознанных покойников в одном из моргов Москвы. Управление «Т» привлекли к расследованию, когда выяснилось, что у не имевшего внешних повреждений тела отсутствует головной мозг…

– У коллег есть четкая инструкция, – объяснил Тамаре Чеканин, – если им встретилось что-то необъяснимое, анормальное – вызывать специалистов, то есть нас.

– А что случилось с этим Зиминым?

– Пока не знаю, но тут явно замешаны незнати. Мозг высосать, чтобы лишить человека посмертной памяти, – это их почерк.

Поежившись, девушка представила себе, как ночной порой мерзкие твари, напоминающие компьютерных орков из игры «Мидлленд варс», нападают на припозднившихся прохожих и через соломинку, воткнутую в ухо, выпивают содержимое черепной коробки.

Чеканин тем временем продолжал:

– А поскольку покойный имел дело с техникой, руководство решило спихнуть все на наш отдел. Будем теперь сыскарничать. Вам, молодым, это в самый раз, ну а я, старый конь, осуществлю, так сказать, общее руководство. Чтобы с бороздой все в порядке было.

Листая материалы дела, Тамара прочла, что, по данным предварительного расследования, перед исчезновением Зимин занимался оформлением партии GPS-навигаторов. Поставщик – немецкая фирма «Шварцен Форричтанг», получатель – холдинг «Кошкин дом», принадлежащий некоему господину Канаеву, «владельцу заводов, газет, пароходов». Навигаторы после растаможки должны были поступить на склад в Зареченске, а оттуда – в сеть розничных магазинов «Кошкиного дома». Часть приборов уже прошла оформление и отправилась на склад.

Оперативники ФСБ выяснили, что представитель «Шварцен Форричтанг», герр Хорст Убель, респектабельный бизнесмен из Щецина, подарил Зимину образец товара. Как значилось из расшифровки прослушки кабинета таможенника, «в знак взаимопонимания и как залог дальнейшего плодотворного сотрудничества». Но, конечно же, никакого навигатора при трупе найдено не было.

Чеканин ворвался в кабинет, словно за ним была погоня. Следом плелся Джимморрисон и катился колобком Карпухин. Вершинин выключил телевизор и выжидательно уставился на шефа.

– Так, – отрывисто бросил Чеканин, оглядывая подчиненных. – Все в сборе. Хорошо. Я только что с Лубянки, от генерала Павлычева. Вот, коллеги, какой получается зигзаг: тело Зимина обнаружил утром следующего дня после его неявки к родным пенатам милицейский патруль. Произошло это возле Белорусского вокзала, в районе станции «Москва-Смоленская». Я говорил со старшим патруля. Он клянется и божится, что кто-то успел обшарить покойника до них. М-да… Что характерно – не врет.

Тамара встрепенулась.

– Э-э-э… Душа моя, ты что-то хотела? – прервавшись, спросил Чеканин. Все как по команде уставились на девушку.

– А как вы узнали… Ну, что он говорит правду? – пролепетала Тамара.

Оперативники дружно рассмеялись. Чеканин тоже улыбнулся, зачем-то дохнул на свой перстень и провел им по рукаву свитера.

– Есть, есть, душа моя, некоторая уверенность… Ну да мы отвлеклись. Так вот: Карпухин, отправляйся, друг сердечный, в местное ОВД и найди мне тех, кто промышляет в этом районе. Землю носом рой, но следы навигатора чтоб были! Чую – в этом приборе вся закавыка. Теперь вы, Виктор Семенович: езжайте на таможенный терминал и осмотрите всю партию. Возьмите с собой лейтенанта Стеклова, пусть поработает ручками. При малейших признаках нарушения пакта «Тысяча товаров» сразу сообщайте – вышлем группу быстрого реагирования. Все, господа, свободны.

Карпухин, Джимморрисон и Вершинин поднялись и вышли.

– А мы? – забывшись, снова влезла Тамара.

– А вы с капитаном Звонарем поедете в Зареченск, на склады «Кошкиного дома», понюхаете там. Что-то мне подсказывает – надо копать с обеих сторон сразу. Ну, по коням, по коням!

До Купольного зала Олег добрался только в начале двенадцатого. Невероятным образом он умудрился заблудиться, свернув из Кривого штрека не в Червячный ход, а на Дорогу негров, длинный тоннель с совершенно закопченным еще во времена, когда каменоломни работали, потолком. Дорога негров вывела его обратно на Станцию. Вообще-то опытные подземники считали это плохой приметой. Если спелеолога начало «водить» в известных ему местах, стало быть, «подземный хозяин» не хочет, чтобы человек шел дальше. Но Олег не верил в приметы. Точнее, не собирался верить. Ему хотелось быть независимым, опытным, спокойным. Именно такие мужчины добиваются всего, чего желают. Именно они нравятся женщинам. А раз так, то «не надо быть суеверным, Дик Сэнд». Вперед, только вперед!

Тут опять некстати вспомнился Бунин:

– Ночь, сынок, непроглядная,

А дорога глуха…

– Троеперого знахарю

Я отнес петуха.

– Лес, дремучий, разбойничий,

Темен с давних времен…

– Нож булатный за пазухой

Горячо наточен!

– Реки быстры и холодны,

Перевозчики спят…

– За рекой ветер высушит

Мой нехитрый наряд!

– А когда же мне, дитятко,

Ко двору тебя ждать?

– Уж давай мы как следует

Попрощаемся, мать!

«Тьфу ты! – психанул Олег. – Ну что за мерзкий орган эта нервная система! Должна быть из стали, но как до дела дойдет – какой-то кисель получается. Нет, это все инсинуации подсознания. А я спокоен. Совершенно спокоен».

Спокойствие спокойствием, но когда Олег обогнул «каменное пузо», выпирающее из стены штрека, и вошел в Купольный зал, сердце его колотилось как бешеное. Наступал момент истины. Провалы зияли у дальней стены, точно раззявленные рты ископаемых чудовищ. Проблески света Олег видел в самой левой норе. Если только все это ему не почудилось.

Он перевел дух, выключил налобник и замер. Нужно, чтобы глаза отдохнули, привыкли к темноте и появилась «жажда огня», когда расширившийся до предела зрачок может уловить даже единичный квант света.

Вначале темнота казалась непроницаемой. Она стояла стеной, окружала Олега со всех сторон, давила, сжимала его, словно он очутился в могиле. И, как ни крутил Олег головой, как ни таращил глаза, даже периферийным зрением, которое, как известно, самое чуткое, он не засек ни единого проблеска.

– Давай! Давай! – шептал Олег, от отчаяния сжимая кулаки. Неужели он ошибся? Неужели тогда ему почудилось? Не может быть…

Это было как в компьютерной игре, когда на затемненном мониторе вдруг проступают неясные контуры некой фигуры. Свет забрезжил еле-еле, его едва хватало, чтобы стало видно угловатые камни, обрамляющие провал, но Олегу этого оказалось достаточно. Радостно захохотав, он включил налобник, зажмурился на секунду от яркого света и полез через груды валунов к своей победе, к своей американке, к своему заветному желанию…

Небольшой, пять на пять шагов, грот напоминал бутылку. Олег стоял на ее дне, а там, где у бутылки должно быть горлышко, сквозь овальную дыру виднелся кусочек серого неба, перечеркнутый ветвями деревьев. До него было всего ничего – метра четыре.

– Сейчас, сейчас, – лихорадочно бормотал он, разматывая альпинистский шнур. На глазок размеров дыры вполне хватало, чтобы через нее смог пролезть человек. Оставалось точно забросить якорек кошки, закрепить шнур и подняться наверх. Все страхи, все жутковатые предчувствия разом отступили, исчезли. Олег был в одном шаге от триумфа. Карабин сухо щелкнул, зубья кошки тускло блеснули в луче налобника. Олег встал прямо под дырой и почувствовал, как ему на лицо опустилась колючая снежинка. Он снова расхохотался и подумал, что, прежде чем бросать якорек, нужно успокоиться.

Усевшись на сырой камень, Олег достал термос, отвернул крышку, и по гроту поплыл бодрящий аромат зеленого чая. Выпив полную кружку и сжевав несколько крекеров, он убрал термос и достал навигатор. Прибор удобно лег в руку, водонепроницаемый корпус желтел в сумраке, напоминая детскую игрушку. Олег повертел навигатор в руках и нажал на расположенную справа кнопку «Power». В инструкции, которую он тщательно изучил накануне, было написано, что прибору требуется в первый раз до пяти минут, чтобы обнаружить спутники. «Пусть нагреется и начнет искать сразу же, как я поднимусь», – подумал Олег, сунул навигатор в карман и взялся было за кошку, но его рука так и повисла в воздухе – его отвлек тихий свист, донесшийся из кармана.

– Что за фигня! – удивился Олег, снова вытащил навигатор – и, вскрикнув, выронил его из рук.

Желтый корпус навигатора окутывала зеленоватая дымка. Короткие злые искры били во все стороны, а на экранчике мелькали красные пятна. Олег инстинктивно отскочил в сторону, запнулся о моток шнура и упал, ударившись затылком о камни. Луч налобника погас. Грот прогрузился в серый полумрак. Олег выругался, шаря рукой по каске. Проклятый контакт!

После нескольких сильных ударов ладонью о налобник лампочка все же загорелась. Поднявшись на ноги, он принялся искать навигатор, шаря лучом по камням. В гроте плавали полосы невесть откуда взявшегося дыма, незнакомый запах заставлял морщиться. «Сгорел, – в отчаянии подумал Олег. – Надо было в магазине брать, пусть там и дороже. Говорят же, что на Митино только ворованными да «серыми» гаджетами торгуют». Неожиданно его внимание привлек странный звук – не то сопение, не то приглушенное рычание.

Олег выпрямился, покрутил головой, шаря лучом по гроту. Камни, камни… Человека он сперва не заметил, точнее, не понял, что это. И только спустя несколько секунд мозг среагировал, заставив Олега вернуть луч туда, где мелькнула в круге света темная фигура.

Крик застрял у него в горле, ладони мгновенно стали влажными, а на лбу выступили капли пота.

Существо, высвеченное из мрака лучом налобника, не было человеком. Олег стиснул зубы. В ушах зазвенело. Двуногое создание с несоразмерной, приплюснутой головой смотрело на него большими светящимися глазами, и во взгляде этих призрачных буркал Олег увидел злобу и ненависть. Вот поднялась короткопалая рука, зашевелились соединенные перепонками пальцы, распахнулась широкая зубастая пасть, и низкий гортанный возглас наполнил пещеру.

На Олега навалилась страшная тяжесть – и начала гнуть его к земле, трамбовать, вминая голову в плечи. Затрещали ребра, острая боль пронзила грудь. От этой боли, но более того – от непередаваемого ужаса, Олег заорал, задохнулся собственным криком и упал на камни, а неведомая сила продолжала корежить и мять человеческое тело…

* * *

Служебная «Тойота» уверенно продралась через могучую пробку на кольцевой, свернула на Калужское шоссе, и вскоре высотки по обе стороны дороги сменились заснеженными холмами, покрытыми серой щетиной дальних лесов. Москва кончилась, началась Россия.

Капитан Звонарь оказался малоинтересным попутчиком. Он всю дорогу до Зареченска так и просидел бы молчком, глядя в окно, если бы не Тамара. Направляясь на первое в своей жизни задание, девушка несколько волновалась и, чтобы как-то отвлечься, попыталась завязать с угрюмым капитаном разговор:

– А вы давно в управлении работаете?

– Восемь лет, – односложно ответил Звонарь.

– И часто бывало… такое? Ну, я имею в виду, как в блоке «А»? Чудище это из ноутбука… – Тамара смешалась, запутавшись в терминах и определениях.

– Это не чудище, это гвард. Незнать на контракте. В данном случае фактически шпион, засланный в нашу страну с определенной целью. Вы не возражаете, я закурю? – Звонарь достал сигарету и, не дожидаясь ответа, щелкнул зажигалкой.

– Да-да, конечно, – поспешно кивнула Тамара. – А почему вы все говорите «незнать», ведь, наверное, правильнее – «нечисть»?

Капитан хмыкнул и, практически не разжимая губ, процедил:

– У нас так сложилось исторически. На Западе обитателей Темного мира называют иллотусами, или малусами. А термин «гвард» для биоэнергетического организма, связанного договорными обязательствами и поселенного в рукотворном обиталище, впервые предложил Арнальдо де Виланова. Он же чаровал первых гвардов, помещая их в алхимические приборы.

– Никогда не слышала эту фамилию, – удивленно пожала плечами Тамара.

– Де Виланова был испанским магом, врачевателем и алхимиком, – лишенным всяких эмоций голосом произнес Звонарь. – Учился у арабов. В конце тринадцатого века работал профессором медицины в Барселонском университете и придворным врачом арагонского короля. Был отлучен от церкви испанскими иерархами как колдун и заклинатель духов, бежал из Испании и после долгих странствий нашел убежище в Авиньоне, у папы Климента Пятого. Помимо прочего, является автором знаменитого трактата «О печатях». Наработки де Вилановы использовал учитель Парацельса натуромаг Тритемий. А вообще, стажер, возьмите у Вершинина книгу Гофориуса – там все написано.

Последнюю фразу капитан произнес таким ледяным тоном, что у Тамары пропала всякая охота продолжать разговор.

Через час с небольшим машина затормозила у серого складского забора. Над железными воротами синела вывеска «ООО "Кошкин дом"» и логотип холдинга – умывающийся котенок на фоне лубочного теремка.

– Тамара, – сухо произнес Звонарь, – вы, пожалуйста, вперед не лезьте. Говорить буду я.

– Хорошо, – буркнула девушка.

Вначале в ней вскипела обида на рыжего капитана, но, выбравшись из машины, Тамара несколько успокоилась и решила – в конце концов, она всего лишь стажер. Чего обижаться? Придет и ее время, а пока нужно больше смотреть, слушать – и запоминать.

Охрана безропотно пропустила их на территорию складов. Шел мелкий крупяной снежок. Они остановились на заасфальтированной площадке, посреди которой торчал высоченный фонарь-«ромашка». Справа виднелось современное офисное здание, впереди глыбились огромные ангары. Ворота одного из них были открыты, и в темном чреве сновали желтые автокары-погрузчики.

Неожиданно рядом возник, словно из воздуха, управляющий – пожилой дородный армянин, напоминающий итальянского оперного тенора. Вначале он с фальшивой улыбкой едва не заключил их в объятия, с характерным акцентом приглашая «нежданных, но все равно очень дорогих гостей из органов» в кабинет, «попить чай, покушать после дальней дороги».

– Не суетитесь, Гарбегян! – поморщившись, сказал Звонарь.

Управляющий замолчал, внимательно посмотрел на капитана – и резко сменил тон.

– Чем обязан? – на чистейшем русском языке спросил он.

– «Шварцен Форричтанг», – коротко ответил Звонарь. – Мне нужно знать, сколько и какой продукции поставляла на ваши склады эта фирма за последний год.

– Видите ли, господин капитан, – спокойно заговорил Гарбегян, открыто глядя в глаза Звонарю, – в минувшем году никаких поставок от названной вами компании не было. В прошлом, впрочем, тоже. Хотите посмотреть документы?

– Хочу, – кивнул Звонарь.

– Извольте.

Следующие три часа Тамара и рыжий капитан провели в уютном кабинете управляющего, просматривая бесконечные акты приемки, накладные, договоры и контракты. Похоже, Гарбегян не лгал – они не встретили ни одного упоминания «Шварцен Форричтанг».

– А если он их спрятал? – шепотом спросила Тамара, наклонившись к оттопыренному уху Звонаря.

Управляющий, не обращая на оперативников никакого внимания, рассеянно смотрел на экран ноутбука, изредка кликая на «Page Down».

– Вряд ли, – еле слышно ответил капитан, листая очередную папку. – О нашем приезде он ничего не знал, а все бумаги при нас достал из сейфа. Но тут что-то нечисто…

– Господин управляющий! – повысив голос, обратился он к хозяину кабинета. – А в каких отношениях находится «Кошкин дом» с «Шварцен Форричтанг»?

– Я всего лишь управляю этими вот складами. – Пухлая рука Гарбегяна обвела панораму за окном. – Возможно, «Кошкин дом» и сотрудничает с названной вами компанией…

– Аренда! – выпалила Тамара. Мысль появилась неожиданно, и она не смогла сдержаться.

Звонарь коротко глянул на свою спутницу и тут же быстро спросил:

– Вы сдаете складские помещения «Шварцен Форричтанг»?

Управляющий вздохнул и сложил ладони домиком.

– Да, господин капитан.

– Почему сразу не сказали?

– Вы об этом не спрашивали, – улыбнулся Гарбегян такой слащавой улыбкой, что Тамаре едва не сделалось дурно.

Пятый Котельнический переулок напоминает траншею, прорытую от Гончарной улицы вниз, к Москве-реке. В глухой заполуночный час редко кто отваживался пройти здесь, а если нужда и заставит человека, то невольно ускорит он шаг, втягивая голову в плечи и испуганно озираясь. Потом и припомнить-то не сможет прохожий, что его напугало, и невдомек ему, что это древнее чутье проснулось на миг, проснулось, чтобы предупредить: здесь нечисто!

…На втором этаже старого кособокого дома гуляли – из открытого окна долетали женский хохот, звон посуды и нестройный хор мужских голосов, старательно выводивший: «От Во-олги до Енисе-е-ея…» Хлопнула подъездная дверь.

– Тшш! – Кукан приложил к губам коричневый волосатый палец. Длинный коготь зацепился за поля видавшей виды шляпы и едва не сорвал ее с головы заводника. – Давай!

Два Вершка на цыпочках побежал вдоль стены, наборматывая в кулак тайные слова заговора. Вышедший из подъезда человек маячил возле машины, звеня ключами. Он был пьян и плохо стоял на ногах. Кукан сощурил прицельный глаз, прикидывая, как сподручнее его свалить. Холодный ветер взбаламутил снег, призрачный вихрь пронесся по двору, подхватил у мусорных баков шуршучий пакет, вознес его выше крыш, завертел, а потом резко бросил вниз, прямо в лицо пьяному. Кукан прищелкнул пальцами. Человек вскрикнул, связка ключей улетела в снег. Заснеженный асфальт ушел у него из-под ног, свет фонарей померк, и, словно в страшном сне, навалился обессиливающий ужас. Еще минуту назад ему море было по колено, горячим ключом бурлила в голове выпитая водка и он готов был мчаться в Чертаново к любовнице, разгонять тоску, но вот вдруг – мрак, тоска и подгибающиеся ноги. Человек попытался ухватиться за дверцу машины, да враз замерзшие пальцы лишь скользнули по холодному металлу. И тут Два Вершка выбросил руку. Старательно сплетенный заговор, серебряно светясь, развернулся в воздухе и окутал личеня непроницаемым коконом.

– Тащи! – прохрипел росстаник. Кукан, подхватив змеящуюся в воздухе концевую словнить, дернул. Пьяный снова вскрикнул, падая. Он бился в невидимом коконе, как пойманная пауком муха, и имел столько же шансов освободиться. Кукан вперекатку подобрался к личеню, растопырил заушные плавни и двумя быстрыми движениями обшарил карманы. Два Вершка тем временем выуживал из сугроба ключи.

– Сито-решето! – крикнул Кукан. – Отпоры взял?

– Ага, – кивнул росстаник.

– Виляем.

И две косматые тени, напоминающие бездомных собак, метнулись во двор, к гаражам. Миг – и они скрылись из виду, а метель услужливо занесла следы…

По дороге в логово Кукан и Два Вершка остановились, присев за высоким крыльцом магазина. По ночной Москве гуляли ветра. Снег пошел гуще. Зима забеливала город, как заправский маляр. В лучах прожекторов купола древнего храма Успения Божией Матери в Гончарах казались летящими сквозь метель, и видно было, как светящееся золото разбрызгивает снег, оставаясь ясным и сияющим.

– Ж-жолоть, – скривился росстаник, отворачиваясь, – не взять…

– То пустое все, – отмахнулся от слов ватажника Кукан. – Отпоры вынай.

Два Вершка вытащил связку ключей, сильными пальцами ловко разогнул кольцо, широкопалой ступней размел снег и ссыпал звенящую добычу на асфальт, отбросив в сторону ненужный брелок сигнализации. Кукан наклонился, быстро провел дележ. Всего ключей оказалось семь.

– Первый – матухе, второй – нам, нечет – матухе, четвертый – нам, нечет – матухе, шестой – нам, нечет – снова матухе.

– Угу, – кивнул Два Вершка, сверкнув кошачьим глазом, – прибери наше, я матухину доляну заныкаю.

Поделив добычу, незнати осели горками тряпья, метнулись мимо тусклой витрины магазина, завернули за угол и споро побежали по Нижней Радищевской к старой телефонной будке. Здесь располагался тайный вход в логовище ватаги незнатей матухи Вошицы. Кукан и Два Вершка остановились, тревожно оглядываясь. Они почувствовали чужого и приготовились к схватке.

Из-за будки появилось темное пятно. Два Вершка покрутил длинным волосатым носом, чихнул и облегченно воскликнул:

– А-а, бабка Алконостиха! Здоровей видали. Чаготь надо?

Кукан оскалил в усмешке длинные черные зубы. Пятно заколыхалось, и из него проступило морщинистое старушечье лицо, изжелта-серое, покрытое пятнами, с редкой бородой и мокрыми, беспрестанно шевелящимися губами.

– Чаготь-чаготь… – проворчала Алконостиха. – Подарочек у меня для матухи вашей. Пусть зла не держит, не теряла я ее серьги, это все Кощевы слуги, лиховы дети. Вот, держите-ка. Матухе на забаву, вам в услужение. И квиты будем.

Старуха вытолкнула под ноги ватажников сжавшегося в комок незнатя, остроухого, заросшего нечесаным волосом, испуганного и жалкого.

– Шипуляк, что ли? – оглядывая незнакомца, спросил Кукан.

– Он самый, – кивнул Два Вершка. – Из диких, должно быть. Где ж ты его надыбала, старая?

– Сам пришел, – каркнула Алконостиха и, втянув голову, чернильной кляксой уползла в ночь.

– Эй, как звать-то? – Кукан ткнул шипуляка когтем. Тот взвизгнул и закрыл лицо грязными ладошками.

– Махонький какой… – протянул Два Вершка. – Махоней будет. Как, брат Кукан, по нраву тебе такое имя для этого чухнянина?

– Сойдет, брат Два Вершка. Ну, айда до логова. Утро близко.

И, подхватив новопрозванного шипуляка, они нырнули в щель между стеной дома и телефонной будкой, ушли под землю, где тайными ходами поползли вглубь, распугивая сонных крыс. Сегодня выдалась удачная ночь, матуха будет довольна…

Глава пятая

Кладовщик, или, как значилось на бейдже, «менеджер по логистике», здоровенный малый в синем комбинезоне, украшенном по спине надписью «Кошкин дом», откатил в сторону воротину и несколько театрально взмахнул рукой:

– Прошу!

Звонарь первым шагнул внутрь, оглядываясь. Затрещали лампы дневного света, гулкое эхо волной прокатилось по огромному ангару. Тамара сощурилась, поправила очки, зацепилась каблучком за отверстие в металлической плитке, покрывавшей пол, и едва не упала. Звонарь тем временем уже стоял возле уходящих под высокий потолок штабелей ящиков.

– Это что?

Кладовщик в ответ пожал плечами.

– Не в курсе, извините. Тут их сотрудник нужен, а его сегодня не будет.

– Понятно… – рассеянно протянул Звонарь, переходя от одного штабеля к другому. Тамара, стараясь снова не споткнуться, шла за ним. Все ящики и коробки были маркированы одинаково – эмблемой «Шварцен Форричтанг» в виде трех скрещенных ключей. Ни пояснительных ярлыков, ни каких иных надписей на белом картоне она не увидела.

– Где документы на все эти грузы? – спросил Звонарь, почему-то морщась и потирая ладонью грудь.

Кладовщик махнул рукой в сторону затемненной будочки, притулившейся у ворот:

– Там все. Но у меня нет ключей, это их контора.

Звонарь остановился у тщательно уложенных на пластиковых поддонах коробок, посмотрел под ноги – на металлической плитке ясно виднелись следы колес погрузчика. «Когда грузили, на улице было мокро. Потом грязь засохла, а убрать не успели», – догадалась Тамара.

– Это последние поступления? – снова обратился капитан к кладовщику. Тамаре бросилось в глаза, что Звонарь побледнел.

– Ну-у… – задумался кладовщик и не успел договорить – издав мучительный стон, капитан согнулся и упал. Тамара бросилась к нему, присела, попыталась нащупать на шее пульс.

– «Скорую»! Врача! Быстро! – крикнула она кладовщику и с трудом перевернула Звонаря на спину. Он едва дышал, губы посинели, глаза закатились.

Врача, дежурного из Зареченской больницы, привезли через несколько минут. Пока его не было, Тамара вместе с работниками «Кошкиного дома» перенесла капитана в фойе офисного здания. Здесь, уложив Звонаря на кожаный диван, она обратила внимание, что он уже не дышит, и попыталась сделать искусственное дыхание. Врач, молодой, высокий парень со щеточкой усов над верхней губой, вбежал в фойе, на ходу сбрасывая куртку. Он быстро осмотрел тело и уверенно заявил:

– Кома. Срочно в реанимацию!

С этого момента и до той страшной минуты, пока кто-то, весь в белом, с закрытым маской лицом, выйдя из дверей реанимационной палаты, не произнес роковые слова: «Примите соболезнования, сделать уже ничего нельзя. Сердце», – Тамара наблюдала все происходящее словно со стороны. Она сидела в коридоре, на обшитой кожзаменителем больничной кушетке, и в голове ее постоянно звучал голос Звонаря: «Вы, пожалуйста, вперед не лезьте… вперед не лезьте… не лезьте…»

Теперь капитан мертв. «Сделать уже ничего нельзя». Человек был на работе, поехал на задание – и…

«Задание!» – слово это обожгло Тамару и сразу вернуло в реальность. Едва не надавав себе пощечин от злости, девушка трясущимися руками вытащила из сумочки телефон и набрала Чеканина.

– Терентий Северьянович! Это Тамара… То есть стажер Поливанова. Звонарь умер! Инфаркт. Прямо на складе. Он в больнице, и я тут…

– Ты склад опечатала?! – резко перебил ее бессвязное бормотание полковник.

– Ой… – растерялась Тамара. – Все так быстро случилось. Он же дышал еще, когда мы его несли…

– Пулей на склад! Никого не впускать! Ничего не трогать! Высылаю ГБР.[7] Связь через каждые пять минут. Все, отбой.

– Алло! Это квартира Разумовских?

– Вообще-то да. А вам кого?

– Здравствуйте. Могу я услышать Соню?

– Это я… А…

– Соня, это мама Олега Марьина, Анна Сергеевна.

– Здрас-сь… А что…

– Скажи, пожалуйста, ты вчера не видала Олега?

– Нет. В клубе выходной, а больше мы нигде… А что, что-то случилось?

– Он пропал. Ушел вчера рано утром из дому и до сих пор нет. Мы уже и в больницы, и в милицию… Ребят знакомых вот обзваниваем. И из школы, и из клуба вашего. Соня, а ты не знаешь, куда он мог пойти или поехать? Может, он говорил, делился планами?

– Н-нет… Нет. Я не знаю, Анна Сергеевна.

– Понятно. А с кем в клубе он общался, дружил, может быть?

– Да ни с кем особо… Вы лучше нашему руководителю позвоните. Он все про всех знает. Записывайте телефон…

– Спасибо, Соня. Если вдруг будет какая-то информация…

– Конечно, я сразу сообщу. Номер ваш высветился.

– Еще раз спасибо…

– До свидания!

Соня Разумовская положила трубку и, закусив губу, посмотрела на себя в зеркало. Она знала, где Олег. И еще она знала, что должна найти его раньше милиции и спасателей. Тряхнув челкой, девушка решительно взяла телефон и набрала Бормана…

– Темнеет. – Борман сплюнул в снег и посмотрел на Соню. – Сегодня мы уже ничего не найдем.

– Но надо же что-то делать! – подал голос Витька Нуруллин. – Он где-то там… Может, счет на минуты идет.

– Заткнись! – взорвалась Соня.

Весь день она молчала – и когда примчавшаяся к Разлогам пятерка морионцев обнаружила свежезацементированный вход, и когда они бродили по лесу над Купольным залом в поисках неизвестного входа в пещеру, и во время короткого перерыва «на попить чаю», и когда правота Олега подтвердилась – Серега Засекин нашел дыру, через которую они спустились в пещеру. И даже когда были обнаружены вещи пропавшего Марьина, Соня молчала – и ждала неизвестно чего.

Но, обшарив Разлоги и в нарушение всех правил оборавшись Олега, морионцы так его и не нашли. И Соня вдруг поняла, что знала об этом с самого начала. Марьин не просто заблудился в пещере, не просто попал под завал или провалился в полость. С ним случилось что-то гораздо более страшное. И когда пришло осознание, нервное напряжение вырвалось все же наружу, и Соня обрушилась на ни в чем не повинного Витьку:

– Все только языком чесать и горазды! Спелеологи! Профи! А как до дела дошло – топчетесь тут по колено в снегу!

– Разумовская, уймись, а? – просто сказал Борман, и Соня послушно замолчала, вытирая рукавичкой выступившие слезы. Она понимала, что не права. Если уж начистоту, языком-то чесала именно она, из-за этого все и случилось.

– В МЧС придется звонить. И в ментовку. – Борман поднялся со ствола поваленной березы, достал мобильник.

– Стой! – Соня схватила его за руку. – Я сама. Только мне надо вначале с его родителями… поговорить, в общем. Поехали в Москву.

– Как в Москву? – Все начали недоуменно переглядываться. – А Олег? Он же там, внизу!

– Нет его там, – устало, но уверенно сказала Соня, закинула на плечо рюкзак и первой начала спускаться с холма…

Немец, высокий, жилистый, с костистым сухим лицом, одетый в элегантный черный костюм, был из породы энергичных стариков. Он вошел в кабинет, быстро огляделся, и тонкие губы чуть изогнулись в легкой полуулыбке. Впрочем, глаза немца оставались серьезными; кольнув Канаева острым, оценивающим взглядом, он протянул руку. Пожатие оказалось сильным, ладонь – сухой, словно дощечка. Несколько церемонно поклонившись, немец представился:

– Хорст Убель. К вашим услугам.

По-русски он говорил чисто, акцент едва улавливался при произношении твердых согласных. Канаев предложил гостю присесть, распорядился подать кофе.

– Нет, спасибо, – покачал седой головой немец. – Я берегу сердце. А вот от коньяка не откажусь. Тридцать граммов ежедневно – и вы можете забыть о холестерине в сосудах.

– Врачи советуют? – пробурчал Канаев, разглядывая гостя.

Он пытался найти в лице немца сходство с человеком на фотографии – и не мог. Но глаза… Глаза выдавали старика. С возрастом меняется все – кожа, ее цвет, появляются морщины, вваливается рот, отвисает подбородок. Лишь одно остается неизменным – взгляд. У сидящего в кресле напротив Леонида Дмитриевича старика, назвавшегося Хорстом Убелем, был взгляд человека с фотографии. Взгляд пастуха смерти.

В ожидании коньяка коротко поговорили о погоде, о мировом финансовом кризисе, о перспективах на будущее. Немец сделал комплимент хозяину кабинета:

– У многих русских, в короткий срок сделавшихся богатыми людьми, проблемы со вкусом. Они набивают свои дома множеством дорогих безделушек, совершенно не заботясь о стиле, о композициях и сочетаниях предметов. В итоге получаются чудовищно безвкусные интерьеры. Но ваше жилище, герр Канаев, приятно выделяется на общем фоне. Вот что значит кровь!

– Не понял? – напрягся Леонид Дмитриевич.

Немец снова улыбнулся уголками губ.

– Терпение, мой друг. Вы очень похожи на отца, он так же каменел лицом, если вдруг попадал в неловкие ситуации. Я подержу вас в неведении еще буквально несколько минут – мне надо решить, с чего начать. Надеюсь, коньяк поможет сделать выбор.

Бесшумно открылась дверь, и в кабинет бочком проскользнул референт с подносом, на котором янтарно светилась бутылка «Реми Мартен», стояли бокалы, а на тарелочках ждали своего часа дольки лайма, каперсы и шоколад.

– Давайте выпьем за знакомство, Леонид Дмитриевич! – Немец отсалютовал бокалом, пробормотал: «Прозит!» – и сделал маленький глоток, смакуя коньяк.

– Ваше здоровье, – кивнул Канаев, влил в себя содержимое бокала, поморщился – он не любил коньяк – и выжидательно уставился на немца. Тот молчал, хитро глядя сквозь свой бокал на пламя в камине.

Часы пробили восемь вечера. В «Президент-отеле» начался «круглый стол», посвященный проблеме инвестиций в условиях нарастающей рецессии экономики. Канаев ради встречи с немцем не поехал туда, хотя должен был. Но время шло, гость молчал, и Леонид Дмитриевич начал злиться.

– Быть может, мы перейдем к делу? – наконец процедил он, сжимая подлокотники кресла.

– Что? – Немец по-ящеричьи повернул голову, вновь уколов Канаева иглами зрачков. – Да, пожалуй. Все-таки вы чертовски похожи на отца. Бедняга Дитрих… Он ведь назвал вам свое настоящее имя?

– Допустим. Что это меняет?

– И фотографию показал?

– Послушайте, герр Убель, я очень занятой человек, мое время стоит больших денег, – окончательно рассердился Канаев.

Немец звонко хлопнул в ладоши, рассмеялся, показав совершенно белые молодые зубы.

– Вот теперь вы готовы, Леонид Дмитриевич! Вы злитесь, и мозг ваш, разогретый коньячными парами, работает с высочайшим КПД. Информация, которую я вам сейчас предоставлю, несколько удивит вас, но я навел справки – вы умны и сообразительны, поэтому, думаю, проблем не возникнет.

«Я тоже навел о тебе справки», – угрюмо глядя на немца, подумал Канаев. В собранном расторопным референтом досье была сосредоточена вся жизнь Хорста Убеля, тысяча девятьсот тридцатого года рождения, немца, уроженца города Щецина, специалиста по маркетингу систем связи, отца троих детей, преуспевающего бизнесмена. Вот только вряд ли эта образцовая биография имела хоть какое-то отношение к человеку, сидящему сейчас в кабинете Канаева. Хотя бы потому, что Хорст Убель никак не мог фотографироваться в форме гауптштурмфюрера в сорок втором году. Согласно свидетельству о рождении, ему в тот момент было всего двенадцать лет…

Немец, между тем, допил коньяк, положил в рот ломтик лайма и будничным тоном попросил:

– Будьте добры, выключите записывающую аппаратуру. Ни мне, ни вам ни к чему фиксировать на материальный носитель наш разговор.

Канаев скривился, про себя удивившись проницательности старика. Вытащив из кармана мягкой замшевой куртки пульт, он отключил камеру и выжидательно посмотрел на немца.

– И диктофон, – сухо произнес тот.

– Можно подумать, вы знаете, где он.

– Вмонтирован в подголовник кресла, на котором я сижу, – спокойно ответил старик.

«Да кто ж ты такой, если умеешь видеть сквозь предметы?!» – психанул Канаев, но внешне остался невозмутимым. Он поднялся, выключил записывающее устройство.

– Теперь вы довольны? Мы можем перейти к сути?

– Вы терпеливее, чем я предполагал, – немец опять рассмеялся. – Конечно, ваш организм сильно пострадал от неправильного образа жизни, неумеренного принятия алкоголя и табака, но в целом он полностью соответствует расчетным данным.

– Каким данным? – набычился Канаев. – И при чем тут вообще мой организм?

– Видите ли… – немец замялся. – В общем, вы, Леонид Дмитриевич Канаев, в некотором роде результат эксперимента, поставленного под моим руководством вашим отцом на самом себе.

– Что?.. – ошарашенно пробормотал Канаев.

– Вы единственный в мире живой человек, в жилах которого течет кровь древних обитателей нашей планеты, легендарных асов. Я вижу, вам знакомо это слово. Да-да, Леонид Дмитриевич, речь идет именно о тех, кого их полудикие современники именовали богами и поклонялись им.

– Вы сумасшедший? – тихо спросил Канаев.

– Я гений, – скромно улыбнулся немец. – Впрочем, давайте обо всем по порядку…

– Тебе, душа моя, не в ФСБ – в фитнес-клубе работать! – раздраженно выговаривал Чеканин, опершись кулаками о стол. Тамара, закусив губу, сидела напротив. Вокруг расположились остальные члены опергруппы. – На твоих глазах гибнет сотрудник госбезопасности! А ты занимаешься черт знает чем!

– Но товарищ полковник!.. – вскинула голову Тамара, – я же пыталась его спасти! Он умирал…

– Спасают врачи! – отрезал Чеканин. – А твоя задача – не поддаваться эмоциям и постараться по горячим следам выяснить, в чем причина. Это – азы! Ты их забыла, душа моя, а значит, встает вопрос о профпригодности…

Майор Вершинин пошевелился, кашлянул и негромко заметил:

– Вряд ли нужно ставить ей в вину то, что она бросилась спасать Звонаря. Да положа руку на сердце я поступил бы так же, хотя и дослужился до майора. А она – стажер.

– Но склад она опечатать могла? – прорычал Чеканин. – Теперь что? Звонарь мертв, а коробок этих и след простыл. Кладовщики ничего не знают, охрана не помнит, документы отсутствуют, а полы вымыты. А ведь были следы от колес погрузчика. И коробки были. Поливанова, были?

– Так точно, – несколько успокоившись, ответила Тамара. – Когда я вернулась, склад оказался закрыт. А потом, когда ГБР приехала, его открыли и… Я же написала в рапорте – отсутствовала часть груза, те самые коробки, возле которых товарищ капитан… В общем, где ему стало плохо. И следы погрузчика затерли.

– Вот! – Чеканин поднял вверх указательный палец. – Кто-то, кому мы, даже не начав расследование, прищемили хвост, нанес упреждающий удар.

– Товарищ полковник, – снова заговорила Тамара. – Я докажу! Только не выгоняйте меня! Пожалуйста…

– Выгоняют с урока, – проворчал Чеканин и сел. Некоторое время он молчал, потом совсем другим голосом тихо сказал: – У него сын родился. Три месяца назад. Николай не высыпался совсем. Но сердце… Сердце у него было здоровое.

Вершинин наклонился к Джимморрисону, что-то прошептал ему на ухо. Тот кивнул и быстро вышел из кабинета. Карпухин закурил, тяжело вздохнул и пробасил:

– Если это был ментоудар, то нанес его большой мастер. Уж очень, мать его, точно. Никого больше не задело.

– Да это и ежу понятно, что мастер, – раздраженно махнул рукой Чеканин. – Кто? Как? Зачем? Что было в коробках? Навигаторы-то еще на таможне, а значит, вариант с Зиминым – пустышка. Или нет? Кто ему мозг выел? Может, часть приборов они сумели переправить на склад? Навигатор, подаренный подполковнику, местные бомжи сняли уже с трупа. Затем прибор продали перекупщику с Митинского рынка. Далее след теряется. В общем, определенно можно сказать только одно: «Шварцен Форричтанг» явно при делах…

– «Спецов» нужно поднимать, – бухнул Вершинин.

– Это и так ясно. Поливанова! Душа моя, завтра утром зайдешь ко мне, получишь заявку на донора и привезешь. Подробности тебе Стеклов растолкует. Поняла?

– Так точно, – выпалила Тамара, а в голове зазвенело колокольчиком: «Не выгнал! Не выгнал!»

Появился Джимморрисон, быстро расставил пластиковые стаканчики, откупорил водку. Потом достал из кармана хрустальную рюмку, наполнил и накрыл кусочком хлеба. Тамара сперва хотела сказать, что не пьет, но вдруг поняла – она лучше умрет, но выпьет. Есть вещи, которые перевешивают все остальное. Поминальная рюмка – из таких. Когда тебе наливают на дне рождения и говорят: «Не выпьешь – обидишь», – это одно дело. Но мертвые не обижаются. И ничего не говорят.

Тамара взяла стаканчик, посмотрела на Чеканина, на остальных.

– Земля пухом! – выдохнул полковник.

Четыре головы склонились в согласном поклоне. Тамара проглотила теплую водку и не почувствовала вкуса. Ей было плохо. И она знала – немочь эту невозможно излечить лекарствами, потому что болело не тело. И даже не душа.

Болела совесть…

* * *

Соня не хотела идти. Ой как не хотела! Про себя она в сотый, наверное, раз прокручивала предстоящий ей тяжелый разговор, и слезы сами собой катились по щекам. Это было очень трудно принять: она, Соня Разумовская, виновата в непоправимом. Она – убийца. Ее слова, сказанные без мысли, просто так, заставили человека пойти на смерть.

«Не ври! – тут же одернула она себя. – Не просто так. Ты хотела его подколоть. Ты знала, что он заведется. Тебе было приятно понимать, что он мучается. Ты развлекалась. Дура, дура, дура!»

Соня вышла со двора в переулок, повернула направо и побрела в сторону Сретенки. Олег жил в угловом доме, на шестом этаже. Это она узнала у Бормана. До дурацкого спора и исчезновения Марьина ей и в голову не приходило поинтересоваться, где он живет. Оказалось – почти соседи.

Олег вообще не интересовал Соню. Нет, конечно, когда он появился в «Морионе», она обратила внимание на лобастого, угрюмого, плечистого и какого-то нескладного паренька, словно бы стеснявшегося собственных больших рук с крупными кистями, ботинок сорок третьего размера, медвежьих движений. Марьин старался казаться незаметным, в основном молчал и отсиживался где-нибудь в уголке. Но, как дошло до спусков, выяснилось, что у парня настоящий талант. Очень скоро из новичка Олег превратился в крепкого подземника, заняв свое – и отнюдь не последнее место – в неписаной иерархии клуба. Но даже после этого Соня продолжала относиться к нему равнодушно. Ну да, есть такой Марьин, надежный парень, всегда поможет, возьмет на себя трудную и грязную работу, глупостей не делает – в общем, как говорится, «хороший товарищ».

Соне же нравились мужчины другого склада – поярче, поувереннее, с ловко подвешенным во всех смыслах языком. Олег был слишком правильным, слишком серьезным. И вдруг ни с того ни с сего этот правильный «хороший товарищ» обратил на Соню внимание. Произошло это летом, во время поездки в Карелию. Соня неожиданно обнаружила, что у нее появился ухажер. Каждое утро она находила в палатке то букетик розовых калипсо, то затейливую коряжку, то миску с черникой. Неизвестный воздыхатель заинтриговал Соню, и она провела расследование. В группе, не считая руководителя, было двенадцать человек, из них пятеро девушек, которые сразу отпали хотя бы потому, что всех их Разумовская знала с детства. Понаблюдав за оставшейся семеркой парней, Соня с разочарованием выяснила, что глаз на нее положил вовсе не утонченный, смуглый Глеб Островной, не признанный лидер морионцев Борман и даже не резковатый, нервный, но веселый и находчивый Витька Нуруллин, а тихоня Марьин.

Вот за это разочарование, если быть до конца честной, Соня и начала изводить Олега. Нет, ну если разбираться по чести, на что он надеялся? Какие вообще у них могли быть отношения? Начать с того, что Олег почти на два года младше! Он только весной наступающего года школу окончит, а Соня, потеряв год, этим летом все же поступила в Энергетический университет и теперь была «студентка первого курса Разумовская Софья Георгиевна».

Вообще-то Соня имела твердую уверенность, что после пары недель шуточек и подколок Олег сам махнет на нее рукой. Опыт по отшиванию парней у Сони был, что и говорить, богатый. Но Марьин оказался жутко упрямым типом. Он стоически терпел насмешки, продолжал дарить цветы, приглашать в кино или театр и провожал до дому, маяча в отдалении нескладной глыбистой тенью.

Она хорошо помнила разговор, состоявшийся у них в ноябре. Лил дождь, Москва расцветилась пятнами зонтов. Стоявшие в вечной пробке машины отчаянно сигналили. Соня возвращалась домой в веселом настроении; Олег, как обычно, плелся сзади. В какой-то момент девушка решила пошутить и, обернувшись, пальцем поманила своего кавалера. Когда Олег приблизился, Соня вынула из кармана платочек, промокнула губы и демонстративно уронила его на мокрый асфальт.

– Дарю, Ромео! – рассмеялась она и отошла на несколько шагов, наблюдая, что будет дальше.

Олег на секунду растерялся. Потом он поднял платок, посмотрел на Соню и глухо сказал:

– Зря. Не смешно. Я понимаю, что тебе наплевать на меня, но вот увидишь – скоро все изменится. И ты будешь думать обо мне, как я думаю о тебе.

Круто повернувшись, он ушел, а настроение у Сони почему-то сразу испортилось. Шутка получилась дурацкой. На секунду она даже представила, что Олег всерьез обидится и сделает что-нибудь нехорошее. Но тут кончился дождь, сквозь разрыв в тучах проглянуло закатное солнце, и тяжелые мысли выдуло из Сониной головы свежим вечерним ветерком.

«Никуда он не денется, – решила она. – Так и будет ходить следом, как собачка. Глупый, мрачный тип».

И вот теперь его нет…

Слезы снова хлынули у Сони из глаз. Давно уже стемнело, и навстречу девушке двигался сплошной поток возвращавшихся с работы москвичей, среди которых могли оказаться и знакомые. Чтобы привести себя в порядок и успокоиться, Соня свернула в ближайший двор и нос к носу столкнулась с дворничихой тетей Клавой.

– Сонюшка, здравствуй! Как живешь-можешь? Постой, ты плачешь? Что случилось-то? Обидел кто?

– Нет, – замотала головой Соня и вдруг, поддавшись внезапному порыву, обняла старушку и, уткнувшись лицом в мягкое плечо, прорыдала:

– Теть Клав, я человека уби-и-ила…

– Ой ты ж господи! – воскликнула тетя Клава и, приобняв девушку, повела ее прочь со двора, ласково приговаривая: – Пойдем-ка ко мне, горемыка. Чайку попьем, у меня лист брусничный есть. Ой ты ж господи…

…Год окончания школы у Сони Разумовской не удался. Нет, поначалу все шло нормально – Соня получила аттестат зрелости, про который доморощенные юмористы любят говорить: «половой», думая, что это очень смешно, и приготовилась вступить во взрослую, самостоятельную жизнь.

Само собой, по окончании школы подразумевалось, что Соня будет поступать в высшее учебное заведение. Так решили мама и папа Разумовские, единодушно выбрав для любимой доченьки филфак МГУ. Соне же выбор родителей да и сам факт поступления были очень даже до фени, потому что на нее, Разумовскую-младшую, свалилось стихийное бедствие под названием «любовь»!

Бойфренд появился у Сони внезапно. Ее школа была школой «продвинутой», чуть ли не каждый второй старшеклассник щеголял в прикиде гота, рэпера или рокера – словом, «от неформалов не продохнуть», как выразился директор. Естественно, Соня знала, что такое «шмаль», она же «травка», пару раз, будучи отпущенной родителями в компании одноклассниц на ночную дискотеку, пробовала «колесики», но благоразумия хватило – наркоманская стихия, слава Богу, не увлекла Разумовскую.

Но стихия любовная увлекла, и тут Бога славить в общем-то не за что, и вот почему. Бойфренд был года на три старше Сони, имел бритый затылок, кожаную жилетку и толстую цепь сомнительного металла на шее. Соне он по секрету сказал, что это платина, с-с-страшно дорогущая, но об этом никто не знает, только он и вот теперь еще Соня. Словом, бойфренд был братаном, не то чтобы чьим-то, а так, вообще, профессия у него такая была: братан. Разряда шестого, судя по всему.

Еще у братана-бойфренда была машина. Соня про себя называла ее «красненькая», потому что в марках не разбиралась, но компетентная подруга Динка Сопович определила, что это «БМВ-пятерка».

Бдительные родители бдели-бдели, внимательно интересуясь учебным процессом дочери, пристально проследили за сдачей выпускных экзаменов, сходили вместе с Соней и подали документы, а потом, решив, видимо, что дело сделано, укатили на дачу, оставив Соню готовиться к вступительным экзаменам на попечение бабульки-соседки, вдовы сталинского наркома, одиноко доживающей свой век в трехкомнатной квартире вдвоем с именным «маузером» мужа.

Соня была девушкой не то чтобы не умной, нет, там, где дело касалось знаний, она «шла в тройке лидеров», но в жизни, как выясняется, хорошие отметки – это одно, а «головной ум» – совершенно другое. Тут надо еще добавить, что внешне Соня уродилась неплохо, не Клаудия Шиффер, конечно, но и не Вупи Голдберг, это уж точно.

Однако именно отсутствие «головного ума» вкупе с летом и отъездом родителей и привели к тому, что Соня «пролетела» с МГУ и осталась у разбитого корыта. Бойфренд по имени Сережа был напорист, опытен, решителен и весел. Соня сдалась во вторую же ночь и махнула рукой на все – уж больно сладка оказалась влюбленная жизнь!

Летний распорядок дня у Разумовской был такой: подъем в одиннадцать-двенадцать-час, завтрак, рапорт соседке: «Поехала к Динке готовиться к экзаменам!», и до вечера с бойфрендом – в Серебряный бор. Вечер. Возвращение домой, ужин, рапорт соседке: «Ох, я так устала, лягу пораньше, а чтобы никто не тревожил, отключу звонок и телефон!»

В десять у окна спальни родителей уже рычал «красненький» «БМВ», а первый этаж снимал проблему ускользания Сони из дома, не хлопая входной дверью. Рано утром, на заре, она возвращалась тем же путем, довольная и счастливая, и засыпала безмятежным сном младенца, а назавтра все повторялось вновь.

Жареный петух прокукарекал в день первого экзамена. Соня, не выспавшаяся и недовольная – бойфренд в последнее время стал каким-то озабоченно-испуганным – лениво написала сочинение по «Герою нашего времени» и даже не очень-то удивилась, когда совместно с подъехавшими порадоваться успехам дочери родителями обнаружила через пару дней напротив своей фамилии цифру «два».

Лихорадочные попытки поступить в другой, менее престижный вуз тоже не дали результата, вернее, результат был тот же – арабская цифра «два».

У старших Разумовских началась тихая паника… А в середине августа случилось страшное. Соня сидела на подоконнике открытого окна родительской спальни, наматывала на палец рыжий локон и задумчиво смотрела вдаль, как вдруг раздалось фырчанье мотора. Но это была не привычная «красненькая» – по асфальту тихо подползала к дому длинная аспидно-черная машина с раскосыми глазами-фарами.

Бесшумно опустилось тонированное стекло, и Сонин бойфренд, сменивший, видимо, не только машину, но и разряд в братанской иерархии, кинул в окно какой-то комочек. Машина фыркнула и умчалась прочь. Улыбка сползла с Сониного лица. Она нагнулась, подняла и развернула стодолларовую купюру, на которой размашисто было написано черным маркером: «Пока! Встретимся в аду. Сережа».

Соня тупо посмотрела на портрет напоминающего Ломоносова древнего американского то ли президента, то ли миллионера на купюре, сомнамбулической походкой прошла к себе в комнату, взяла кнопку, пришпилила «деньгу» к двери и с наслаждением начала метать в нее подаренные бойфрендом духи, лаки и прочий парфюм.

Когда прибежали родители, Соня сосредоточенно пилила запястье пилкой для ногтей. Она тут же была избита по щекам, накормлена афобазолом и напоена валокордином, долго и судорожно рыдала на материнской груди и сквозь рыдания выдала рассказ на тему: «Как я провела это лето».

Неделю дома было плохо. Папа Разумовский метал громы и молнии на голову неумной влюбчивой дуры, вдруг заменившей его умненькую и благоразумненькую доченьку, мама тяжело вздыхала и все подсовывала Соне полоски теста на беременность, не удовлетворяясь первым отрицательным результатом. Словом, Соню достали, и она объявила, что больше не хочет ни от кого зависеть и поэтому завтра устраивается на работу.

– Да кому ты нужна?! – крикнул на это отец: – У тебя же нет никакой профессии!

– В дворники пойду, там этого не надо! – в запале крикнула в ответ Соня и закрылась в своей комнате.

А слово, как известно, не воробей!

Соня устраивалась на работу по всем правилам. Она написала о себе довольно длинную бумажку, озаглавленную модным словом «резюме», отксерила ее в двадцати экземплярах за деньги в уличной «ксеральне» и пошла по конторам, фирмам и офисам. Везде Соне обещали позвонить, как только это самое резюме рассмотрят. Видимо, не рассмотрели нигде – звонков не было.

Тогда, чтобы не терять времени даром, Соня подключила всех своих подруг и знакомых, из которых, к слову, едва ли не половина в институты, университеты и всякие академии тоже не поступили и мыкались теперь, как и Разумовская.

Время шло. Подруги по большей части подсовывали работу вроде пресловутого гербалайфа или «Мэри Кей». В проститутки не хотелось – Соня, как всякая нормальная девушка, любила деньги и секс, но себя она все же любила больше. А время продолжало идти…

Как-то за семейным ужином хмурый весь последний месяц родитель ядовито осведомился, как идет процесс трудоустройства дочери. Что-то не слышно бодрого шарканья метлы о тротуар по утрам…

– Послезавтра услышите! – решительно пообещала сумрачная Соня.

За столом отдела кадров ЖЭКа сидел болезненно толстый лысый мужик и пил чай с сухариками. Увидев Соню, облаченную по причине дождя в блескучий рейвовский плащик, он спрятал стакан и сухарики в тумбочку и куртуазно спросил:

– Чем обязан?

Соня тоскливо посмотрела на засохший кактус на грязном сейфе, на пыльные окна и осеннюю хмарь за ними и деревянным голосом выдала:

– Я… работать у вас… хочу.

– Помилуйте, барышня, а кем же вы у нас работать хотите? – засуетился толстяк.

Соня потупилась:

– Дворником…

Потом было еще много охов и ахов, рассуждений, что это не работа для молодой и симпатичной и так далее, но в итоге Соню на работу взяли. Да и как не взять, дворников-то не хватает, причем катастрофически!

Участок Соне достался знакомый до боли – собственный двор и кусок улицы, выходящий одним боком на бульвар. Ей выдали ключ от подсобного помещения – маленькой грязной каморки на первом этаже с забитым железом окном и кучей заплесневелого инвентаря в углу. Спецодежда – синий халат и клеенчатый фартук – полагалась, но, как сказала пожилая тетка, замначальника ЖЭКа, в данный момент таковой в наличии не имеется. Вот так-то, Соня Разумовская… Родители поохали, поворчали да и смирились. А что – ей жить!

Осень, осень… Дальше можно дополнить кому что нравится: последняя, давай у листьев спросим, что такое, золотые листопады и так далее. А для дворника осень – это листья, и точка. Соня поняла это в первый свой трудовой день.

Вроде и деревьев в Москве ну не так чтобы много, вроде не лес ведь, а листьев и во дворе, и на улице оказалось столько! Соня с семи утра отчаянно гребла их разлапистой метлой, лопатой собирала в большие кучи и к обеду очистила-таки двор, но, стоило ей вернуться к тому месту, откуда началась ее лиственная эпопея, выяснилось, что желтых, бурых, красных отмерших продуктов жизнедеятельности деревьев нападало больше прежнего.

Вот тут и появилась в жизни Сони тетя Клава, соседка по участку, дворничиха из сталинского «красного» дома. Она весьма вовремя завернула во двор и застала Соню сладко плачущей над кучей листвы.

– Ты, девонька, не надрывайся! – философски посоветовала она Соне. – Осень, она такая! Жди ветра. Ветер подует-подует, да и облетит вся листва, так ты тогда ее и убирай, а сейчас-то какой толк! Пусть она пока падает себе, шуршит, красота же!

Так Соня познакомилась с первым из многих нехитрых – и достаточно хитрых – секретов дворницкого мастерства. Прошла неделя, Соня втянулась. Розовые обтягивающие джинсики и короткую голубую курточку, а также кожаные шнурованные ботинки до колен, в которых она работала в первые дни, пришлось заменить мамиными дачными штанами с отвислыми коленками, старым отцовским ватником и черной банданой с черепами на голову, а иначе каждый индивидуум мужеского полу почитал своим долгом остановиться и пристать со всякой ерундой типа: «Девушка, а девушка, можно, я вам помогу?»

Больше всего Соне нравилось время после семи утра. Москва – ленивый город. Те немногочисленные ее жители, которым на работу рано, выходят еще раньше, за час-полтора-два, чтобы успеть доехать, а остальные, которым на работу поздно и которых большинство, еще мирно дрыхнут, и во дворе тихо и пусто. Можно спокойно делать свое дело и думать о великом, например о чудной беленькой шубке, которую Динка видела в «Дизеле», или о нем, будущем избраннике Сони. Конечно, он будет обеспеченным, красивым, но самое главное – он будет ее, Соню, любить и никогда не бросит…

Были в новой Сониной работе и отрицательные стороны. Из главных можно было выделить две: собаки и тяга людей к контрацепции. И если на собак Соня не очень обижалась, просто было неприятно, то на людей затаила жгучую ненависть. Ну в самом деле, унитазов или мусорных ведер нет, что ли? Почему резиновые сосуды страсти нужно обязательно выбрасывать в форточку? А может быть, это такой своеобразный способ пометить свою территорию? Соня терялась в догадках, каждое утро убирая разноцветные резиновые изделия с тротуара и газона возле дома.

А потом она нашла пистолет. Дело было уже в октябре, ближе к концу месяца. Как раз несколько дней назад листья с деревьев облетели окончательно, и Соня мужественно убила почти сутки на их сбор и погрузку в специально привезенный контейнер. И вот в дальнем углу двора, выметая мокрую листву из щели между гаражами, Соня заметила металлический блеск на земле. Она ковырнула метлой – точно, он!

Соня осторожно подняла оружие с земли. Настоящий! Тяжелый, мокрый и железный, черного цвета. Соня осторожно опустила трофей в карман ватника и задумалась.

Вообще-то за месяц с лишним, который Соня проработала дворником, ей уже посчастливилось стать владельцем немалого количества вещей – ножей, ключей, зажигалок, двух зонтов, пустого кожаного бумажника, брелка, сережки и обручального колечка. Все найденные предметы Соня складывала на полочку в своей каморке – а вдруг владелец найдется? Получился целый музей.

Но одно дело зажигалка, а совсем другое – пистолет! Надо было идти советоваться к мэтру, и Соня решительно зашагала к тете Клаве. Тетя Клава внимательно выслушала Разумовскую, а потом, лукаво улыбаясь, поманила ее пальцем в дворницкую. Там она откинула крышку здоровенного железного ящика и приказала:

– Кидай сюда! Нам это ни к чему!

Соня заглянула в ящик и обомлела: он был полон оружия! Пистолеты, обрезы, патроны, ножи с наборными ручками, автомат Калашникова без магазина, какие-то диковинные штуки со стволами и курками… Все пыльное, местами ржавое.

– Тетя Клава, откуда?

– Я, Сонюшка, почитай, тридцать лет уж мету, вот собрала… арсенал! Пусть тут лежит, чем в людей стреляет! Такая у нас с тобой профессия – родину от всякого мусора убирать!

С тех пор много воды утекло. Соня уже давно не мела улицы, да и былой пофигизм куда-то делся – она стала спокойной девушкой, но одно в ней осталось неизменным: к окружающим мужчинам Соня относилась равнодушно. Неудачный опыт с «братаном» Сережей научил ее главному: нужно ждать единственного и неповторимого, а не кидаться на первого встречного, каким бы опытным и уверенным в себе он ни был. Только так – единственного и неповторимого. А остальных – побоку, перетопчутся.

И вот теперь эта история с Олегом…

Глава шестая

Что такое «заявка на донора», до Тамары в полной мере дошло, только когда она предстала перед заместителем начальника Лефортовской тюрьмы. Несколько лет назад этот бывший следственный изолятор ФСБ передали в ведение Министерства юстиции. Молодцеватый подполковник в милицейской форме, приняв у Тамары документы, усмехнулся и посмотрел на монитор компьютера.

– Сейчас у нас ждут этапа трое осужденных на пожизненное. Выбирайте!

И, широким жестом развернув монитор, подполковник подписал лежащую перед ним заявку.

Тамара ожидала увидеть что-то страшное, каких-нибудь маньяков со злобными взглядами, но с экрана на нее смотрели вполне нормальные люди. Один совсем молодой, двое других – постарше. Скупые строчки под фотографиями кратко сообщали биографические данные и информировали о статьях, по которым были осуждены преступники.

– Вот этого, – Тамара ткнула в монитор, спохватилась и прочитала: – Радулов Виталий Евгеньевич, тысяча девятьсот восемьдесят шестого года рождения.

Подполковник нахмурился, покачал головой.

– Что ж вы так немилосердно, а? Ему бы жить да жить, а вы его – в доноры… Впрочем, это не мое дело.

– А что, разве в «Белом лебеде»[8] ему будет лучше? – холодно спросила Тамара.

– Там у него есть хоть какая-то надежда на условно-досрочное. А из вашей конторы он прямиком пойдет в психушку и, насколько я знаю, до конца своих дней будет овощем.

– Овощем? – Охнув, Тамара быстро пробежала глазами по монитору. – Простите, я тут подумала… Давайте вот этого: Журин Геннадий Стальевич, пятьдесят третьего года.

– Пожалуй, – кивнул подполковник и вписал в заявку данные заключенного. – Его доставят к вам в районе пятнадцати ноль-ноль. До свидания.

Тамара поднялась, поправила юбку, попрощалась и пошла к двери.

– Радулов в пьяной драке на собственной свадьбе трех человек убил, – сказал ей в спину подполковник. – За честь невесты вступился. Один из убитых был заместителем губернатора. А Журин водку делал в промышленных масштабах из метилового спирта и продавал. Двести одиннадцать душ за полгода. Так что все правильно…

Молча открыв дверь, Тамара кивнула и вышла.

Всю дорогу до управления она пыталась понять, зачем Чеканин отправил ее с заявкой – в наказание или таким образом полковник старается закалить ее, подготовить к будущим испытаниям? Если так, то выбор задания не очень удачен. Судьба отравителя Журина ее мало интересует. У Тамары давно уже сложилась твердая позиция: сознательные убийцы и насильники – это не люди. Жалеть их не просто нельзя, а преступно. Точка.

В кабинете Чеканина Тамару встретил все тот же Джимморрисон.

– У нас опять ЧП! – выпалил он, едва девушка пересекла порог. – Убит… Ну, точнее, погиб генерал Гонсовский, исполняющий обязанности начальника Центрального военного архива. На охоте погиб. То ли застрелился, то ли… В общем, пока ничего не известно толком, кроме двух вещей – у него также отсутствует головной мозг, а рядом с ним нашли сгоревший навигатор. Такой же, как у таможенника нашего, Зимина, был. Шеф и Вершинин уехали на место происшествия, Карпухин – к немцам, брать их за жабры, а мы с тобой будем «спецов» поднимать.

– А кто такие эти «спецы»? – поинтересовалась Тамара.

– Сама увидишь, – не сулящим ничего хорошего голосом сказал Джимморрисон. – Когда донора привезут?

– К трем обещали.

– Лады. Значит, еще есть время перекусить. Ты пойдешь?

– Нет, – помотала головой Тамара, – я тут посижу. Устала что-то…

На самом деле она хотела остаться одна и поразмыслить. То, что ситуация с каждым днем становится все сложнее, а дело – запутаннее, угнетало Тамару. Она чувствовала, что все это в конечном итоге коснется ее, причем коснется не как стажера управления «Т», не по работе, а как человека. И от этого чувства хотелось стать маленькой-маленькой и забиться в какую-нибудь укромную норку, туда, где ее никто не найдет…

– Я же не зна-а-ала! Я же пошути-и-ила… – завывала Соня, раскачиваясь на табуретке и комкая в руках совершенно мокрый платок. Тетя Клава сидела напротив, подперев щеку рукой. Давно остыл чайник, за окнами дворницкой сгустилась ночь.

– А паренек-то, видать, с характером, – сказала старушка. – Ох, грехи наши тяжкие. Говоришь, не нашли вы его в подземельях-то?

Соня отрицательно помотала головой.

– Только вещи…

– И что за бес вас туда несет, – проворчала тетя Клава, тяжело поднялась со своего места и, шаркая войлочными тапочками, подошла к древнему резному буфету, похожему на средневековый готический собор. Отворив застекленную дверцу, она достала с полки бронзовый колокольчик, блюдце, свечку, гранитный камешек, серебряную монетку царской чеканки и желтоватое антоновское яблоко.

– Ты, девонька, ну-тко успокойся. Руки вот так вот на скатерку положь – и сиди. Вопросов не задавай. Не бойся. Попробую я горю помочь – поискать твоего… как бишь? Олега?

– Угу, – всхлипывая, кивнула Соня. – Только он не мой.

– Твой, чужой – это вы после разберетесь. Ну, Господи, благослови! Царица небесная, пособи!

Тетя Клава размашисто перекрестилась на темную икону в углу каморки, низко поклонилась. Колокольчик она подвесила на крючок под низким потолком, блюдце утвердила посреди стола, рядом поставила зажженную свечу, разложила вокруг камешек, монетку и яблоко. Закрыв глаза, дворничиха несколько раз глубоко вдохнула и протянула руки над свечой. Неожиданно низкий, густой голос ее потек, как масло:

– Месяц небесный, звезды ночные, ветры вольные, пески пересыпные. Были ль вы на свете том, в стране покойной, в юдоли скорби?

Соня посмотрела в глаза тети Клавы и обмерла – золотым светом горели они, словно солнышко изнутри светило.

– Видали ль вы мертвого нашего, раба божьего Олега? Отвечайте честью!

Ледяной вихрь пронесся по дворницкой, со звоном захлопнулась форточка. Сам собой покатился по скатерти и упал на пол камешек. Монетка почернела. Свеча погасла. Соня сидела ни жива ни мертва. Ей казалось, что все это происходит не с ней.

– Живой он, – просто сказала тетя Клава, и золотистое сияние ее глаз померкло.

– Спасибо вам, тетя Клава! Вы такая добрая… Как фея!

– Нет, Сонюшка, не добрая я. Не к добру, а к справедливости стремлюсь, но не одно и то же это. Да и что такое добро?

– Ну, добро – это когда всем хорошо.

– Всем хорошо не бывает, девонька. Да и потом, весь мир наш так создан, что всего в нем в меру, и добра, и зла. И если где-то станет больше добра – тут же в другом месте увеличится и количество зла. Всегда так было и всегда будет.

– Но, тетя Клава, – заспорила Соня, – а как же Бог? Он-то – добро, изначальное добро. Вон у вас иконы…

– Бог, Сонюшка, черта рогатого, Сатану, создал. Сам, своими руками. Для чего – не думала? А ты подумай. Так-то… Ох, вечерок сегодня подходящий. Счас погляжу, где носит твоего суженого…

Соня хотела возразить, что никакой он не суженый, но слова умерли у нее на губах – дворничиха положила на блюдце яблоко. Электричество само собой погасло, призрачный свет уличных фонарей залил комнату, узорчатые тени от занавесок легли на лицо тети Клавы. Взявшись за блюдце двумя руками, она забормотала:

– На море-окияне, на острове Буяне, на иерихонских щебнях, на вифлеемских песках лежит бел-горюч камень Алатырь! Бел-горюч камень Алатырь, дай силу плоду сему показать раба божьего Олега, где б он ни был, чего б ни делал. Заклинаю тебя именем своим – Клавдия – во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь!

Едва прозвучало последнее слово, как яблоко осветилось изнутри янтарным мягким светом, покачнулось раз, другой – и покатилось вкруг блюдца, убыстряя ход.

Тетя Клава нагнулась над ним, внимательно вглядываясь в блюдце. Прошла минута или даже более того. Соня сидела ни жива ни мертва. Вдруг яростно зазвенел колокольчик, и резкий звон его заставил девушку вздрогнуть. Старушка вскрикнула, закрыла лицо ладонями и откинулась назад. Яблоко остановилось, колокольчик замолчал, стало темно. В дворницкой воцарилась страшная тишина – и тут часы на стене пробили одиннадцать.

– Что там? Что? – дрожащим голосом спросила Соня.

– Худо, девонька, ой худо-о… – плачущим голосом нараспев произнесла тетя Клава, не отнимая рук от лица. – Изурочили Олега-то. Зачаровали. Полуверком он стал. Ныевой сытью…

– Кем?

Дворничиха помолчала, потом заговорила уже нормально, не глядя на Соню:

– Ты вот что, домой ступай. Никому про то, что увидела да узнала, не говори. Друзей своих успокой. И родителей парня этого, Олега, – тоже. Как-нибудь уж постарайся. Скажи, мол, уехал он. Через месяцок-другой будет. Понятно, что неправда это, ну, про уехал, да только, девонька, это ложь во спасение. Зло для добра. Главное – искать его не надо. Иначе еще глубже уйдет он…

– Куда уйдет?

– В незнать. В Темный мир. Ай, да ты лишнего в голову не бери! Делай, как говорю. Я искать его стану. По-своему. Найду – дам знать. Вернем мы Олега-то, поняла, нет? А раз поняла, то все, иди. Устала я.

Соня поднялась, быстро оделась и, уже взявшись за дверную ручку, обернулась и спросила:

– Теть Клав, а вы… кто?

– Златея. Чаровница золотого пути, по-вашенски, – ответила старушка и перекрестилась. – Крепко язык на привязи держи, девонька. Все в руках твоих. Помни!

– Это наша «покойницкая», – бодрым голосом объявил Джимморрисон, когда лифт опустился на минус двенадцатый этаж. – Донора доставят по звонку, а мы пока поднимем «спецов». Ты не дрожи, они не страшные, к тому же давно у нас работают.

– Давно – это сколько? – спросила Тамара, зябко передергивая плечами – в подвале было холодно, а может, у нее и вправду появился нервный озноб.

– Мыря – с тридцать пятого года, Охохонюшка – с тридцать седьмого. А Мочана пришла в сорок четвертом. Стаж, а?

Тамара кивнула и пошла по темному коридору. Мимо проплывали запертые стальные двери с номерами на круглых табличках – 03, 04, 05… Стояла чуткая, «библиотечная» тишина, только где-то наверху далеко рокотал механизм лифта.

– Седьмой бокс – наш! – подсказал из-за спины Джимморрисон, вытащил карточку доступа и сунул ее в кардридер. Узкая щель осветилась неживым светом, тоненько пискнул зуммер. Электронный замок щелкнул, и дверь бесшумно ушла в стену.

Вначале Тамара ощутила запах. Странный, смутно знакомый и совершенно неожиданный здесь, в подвале управления «Т». Так пахло в далеком детстве у бабушки в деревне, когда маленькая Тома забиралась на сеновал и пряталась там в душистом сене. Сложный аромат высохших трав, смешавшийся с запахами мышей, мешковины, меда, пыли, утреннего тумана и старого дерева, создавал такой коктейль, который не снился ни одному, даже самому сумасшедшему парфюмеру.

Так вот, в боксе под номером 07 пахло так же. Детством и покоем.

– Эй! Лежебоки! Подъем! – весело крикнул Джимморрисон, входя в комнату. Вспыхнула тусклая лампочка на длинном проводе. Тамара увидела высокие деревянные нары, грубо сколоченный стол, пару скамеек, какой-то топчан, занавешенный пестрым тряпьем, – все очень низкое, словно бы изготовленное для детей.

На нарах зашевелились, вниз полетела труха. Вдруг из полумрака свесилась жуткая бородатая голова с желтыми совиными глазами, и хриплый голос произнес:

– Ну, че приперлися? Аль приспичило?

Тамара вскрикнула, отшатнулась.

– Ох и вежлив же ты, товарищ сержант! – хохотнул Джимморрисон. Он ничуть не испугался, наоборот, держался так, словно встретился со старыми знакомыми.

– Есть маленько, – согласился бородатый, спускаясь с нар. – Так ить с вами иначе нельзя. Будешь лебезить – враз на шею сядяте. Верно, Охохонюшка?

– Амици вициа си фэрас, фациаст туа! – раздался сверху скрипучий голос. Обладатель его, лысый старичок с седой козлиной бородкой, уселся на краю, поболтал босыми ногами и пояснил: – Друга пороки стерпев, себе их наживешь.

– Это ты к чему? – недоуменно уставился на коллегу Мыря. Он уже стоял на полу, и Тамара могла рассмотреть незнатя во всех подробностях.

Ростом бывший домовой едва доставал ей до пояса, но руки и ноги его были такой толщины, что позавидовал бы любой борец-тяжеловес. Нечесаная борода веником, всклокоченные волосы, нос картошкой и большие, цвета липового меда, глаза, недобро глядящие из-под косматых бровей. «Пожалуй, – подумала девушка, – таким и должен быть домовой. Страшным и злобным».

Из одежды на Мыре имелась вылинявшая гимнастерка старого – Тамара такие только в кино про войну видела – образца с мятыми сержантскими погонами, сатиновые трусы до колен и кожаные сандалии, в каких летом ходят пенсионеры. С левой стороны на гимнастерке болталась потемневшая от времени медаль.

Усевшись за стол, сержант-домовой выложил перед собой здоровенные волосатые кулаки и с прищуром посмотрел на Джимморрисона.

– За советом али задание есть?

Тамару он принципиально не замечал. Зато второй «спец», лысый Охохонюшка, тоже одолевший спуск с высоких нар, галантно поклонился, сверкнув лысиной, и, потеребив крючковатый нос, проскрипел:

– Формоза фациес мута коммендацио ест! То бишь, как говаривал Публий Сир, очаровательная внешность – немая рекомендация. Рад видеть, что в нашем управлении есть такие сотрудницы. Позвольте представиться: консультант Охримус Фанус. К вашим услугам, мадемуазель!

– Старший лейтенант Поливанова, – сдержанно кивнула Тамара.

Она не знала, как держать себя со «спецами», а Джимморрисон только улыбался, глядя на увивающегося вокруг девушки незнатя. Ростом Охримус Фанус, он же Охохонюшка, был еще ниже Мыри и, если бы не учтивая речь, идеально подошел бы на роль злобного гнома из мрачной готической легенды.

– Значит, задание, – так и не получив ответа, мрачно прохрипел Мыря. Запрокинув голову, он неожиданно зычным басом рявкнул: – Мочана! Мо-ча-ана, скрипень кривая, подымайся!

Из-под топчана послышалось сухое покашливание. Сморщенная, кукле под стать, ручка с острыми не то ногтями, не то коготками отдернула цветастое покрывало, и наружу высунулось скукоженное старушечье личико, обрамленное седыми прядями.

– Не глухая, сама слышу! – прошамкала Мочана, выбираясь наружу. Горбатая, длиннорукая, с острым носиком, на котором угнездились сразу три бородавки, она тем не менее гораздо больше двух других незнатей походила на человека. На карлицу, но карлицу из рода хомо сапиенс.

– Ну, все в сборе, – удовлетворенно кивнул Джимморрисон. – Шеф велел вам подзарядиться, перекусить и ждать распоряжений. Я – за донором, а вот товарищ старший лейтенант вас кратко введет в курс дела.

Тамара не успела и слова сказать, как осталась в боксе одна.

Точнее, не одна, а наедине с тремя незнатями.

Три пары глаз вопросительно смотрели на девушку. Желтые, злые – Мыри, темные, острые – Мочаны, а в белесых зрачках Охохонюшки словно бурлили, переливаясь, крохотные ключи-роднички.

Чтобы наладить контакт, Тамара, как учили на занятиях по психологии, решила организовать позитивный дискурс и с улыбкой задала Мыре вполне невинный вопрос:

– Я вижу, у вас медаль. Можно спросить – за что вы ее получили?

Домовой не ответил, только с досадой сплюнул в угол. Мочана деловито подвязала волосы, достала откуда-то спицы, клубок шерсти и принялась вязать, не обращая ни на кого внимания. Зато тут же заскрипел, язвительно улыбаясь, Охохонюшка:

– За победу над германцами, за что ж еще. Он у нас нача-а-льник! Вояка! До майора дошел, о! Как говаривал Вергилий, аудентес фортуна юват, то бишь отчаянным и судьба помогает. Его вместо Дареня в комбаты прочили. А потом волю свою как-то не сдержал, р-раз! – и опала. Всего лишился, вот одна эта медаль и осталась.

– Язык подвяжи, – проворчал Мыря. – А то гляди – оторвется.

И, уже обращаясь к Тамаре, сказал:

– Ты, девка, что положено, рассказывай. В остальном у нас с тобой балакать интересу нету.

– Я вам не девка! – вспыхнула Тамара. – Я офицер ФСБ и попросила бы…

– Раз с сиськами и прочими причиндалами – значит, девка, – отрезал Мыря. – По делу говорить будешь? Небось, убили кого? Ну?

Закусив губу, Тамара отвернулась от незнатей.

– Так и есть, – не дождавшись ответа, кивнул сам себе Мыря. – Проникновение, стало быть, подозревается. Слышь, Мочана, след брать придется.

– Не впервой, – прошамкала в ответ старуха, постукивая спицами.

– Что-то патлатый запропал. – Охохонюшка с шумом втянул воздух. – Ох, пивнуть хочется – аж в ушах звенит.

Тамару передернуло – настолько хищным и неприятным, хорьим показалось ей еще минуту назад благообразное личико старичка.

Грохнула дверь лифта. В коридоре послышались голоса конвойных, шарканье ног и странный мелодичный звон. Джимморрисон вбежал в бокс, распахнул дверь пошире.

– Сюда. Налево.

Следом за ним вошел человек в черной робе с белыми полосками. Руки и ноги его сковывали кандалы, соединенные блестящей цепью, голову скрывал мешок из плотной ткани защитного цвета. Трое конвойных с короткими автоматами застыли позади. Судя по их непроницаемым лицам, в этой жизни они давно уже отвыкли удивляться чему бы то ни было.

Дернув заключенного в сторону, Джимморрисон присел, ловко продел цепь между его ног, всунул в разомкнутое кольцо, торчащее в углу из стены на уровне пояса, и защелкнул замок.

– Готово. Фу-ух, все. Конвой, подождите у лифта, я вызову. Товарищ старший лейтенант, прикройте дверь. – Всегда улыбчивый Джимморрисон вдруг стал очень серьезен. Тамаре даже показалось, что он побледнел.

Сама она все еще никак не могла взять в толк, что сейчас произойдет и зачем в бокс к незнатям привели выбранного ею из троих заключенных отравителя Журина. Двигаясь, точно робот, Тамара закрыла дверь, прислонилась к холодному металлическому косяку и замерла. Не двигался и прикованный к стене человек. Зато Джимморрисон, зачем-то присев и подкрепив слова жестом обеих рук, обратился к сидящим за столом «спецам»:

– Прошу!

– Колпак-то сыми! – недовольно буркнул Мыря, первым поднимаясь с лавки.

Быстро сдернув мешок с головы Журина, Джимморрисон отскочил в сторону, к нарам. Тамара не выдержала – попыталась посмотреть в глаза заключенному, но тот опустил голову. Выглядел он совсем не так, как на фотографии. Усталый, небритый пожилой мужчина с коротким полуседым – что называется, «перец с солью» – ежиком волос. Полные губы безвольно расслаблены, под глазами мешки. Всем своим видом Журин выражал совершеннейшее безразличие к своей судьбе и менее всего походил на злодея, который ради денег убивал людей десятками. Скорее он напоминал главу большого и беспокойного семейства, человека, раздавленного гнетом забот.

«А у него наверняка и дети есть, – подумала Тамара. – Может быть, он и знать не знал, что спирт метиловый, ядовитый…»

– Опять! – неожиданно тонким и злым голосом взвизгнула Мочана, быстро просеменив к Журину. – Опять одурили голубчика! И я ж просила-а! И я ж говорила-а! От дури этой почесуха у меня и ноги болят. Тху, никто уважить старуху не хочет! Мыря, че молчишь?

– Не блази, – коротко и веско оборвал причитания напарницы домовой. – Жалеют они его, поняла? Потому и зелье дают. Потерпишь, не сахарная. Охохонюшка, твой пивок – починный.

Посверкивая лысиной, седой «спец» подбежал к прикованному, присел на корточки и вцепился в скованные наручниками руки. Журин вздрогнул, медленно поднял голову и увидел сидящего перед ним незнатя.

– А? Что? – ошарашенно пробормотал он, явно не понимая происходящего.

Вытянув шею, Охохонюшка поймал блуждающий взгляд человека и глухо нараспев произнес:

– Чаша полная, сосуд грешный, поделись питьем, дай силу!

– Силу-у… – провыли вслед за ним Мочана и Мыря, короткими шажками пододвигаясь к заключенному. Тамара судорожно сглотнула, против воли сжимая кулачки.

– Ночью темной, днем ясным, вечером сизым, зарею красной сила твоя нашей будет… – раскачиваясь всем телом, но не отрывая взгляда от человека, вел напев Охохонюшка, и незнати вторили ему: – Бу-удет…

– Первый глоток – росток, второй – упокой, третий – на ветер! – выкрикнул незнать, и вдруг точно туман окутал бокс 07. Притухла лампочка, серая мгла заволокла все вокруг, и в этой мгле ярким светом вспыхнули белесые глаза Охохонюшки.

– Первый! – выкрикнул он и тут же распрямился, прыгнул вперед, припав вытянутыми губами к груди Журина.

– Не-е-ет! Не надо! – выпучив глаза, заорал человек, пытаясь вырваться, но цепь не давала ему сойти с места.

Охохонюшка повис на заключенном, как клещ, как паук, обхватив костлявыми лапами свою жертву. Тамаре стало дурно, в ушах звенело, пелена застилала глаза. «Я сейчас закричу!» – ломая пальцы, подумала она и вдруг поняла, что даже на крик сил у нее не осталось.

Зато были они у бившегося в кандалах Журина. Он надрывался не переставая, и на покрасневшей шее вздулись страшные, темные жилы.

– Росток! – оторвавшись от человека, звонко крикнул Охохонюшка и спрыгнул, утирая мокрые губы. Тамара ожидала увидеть кровь, но ее не было. Незнати пили не «влагу жизни», а что-то другое, но, видя мучения Журина, легче от этого не становилось.

– Второй! – объявил Мыря, вразвалку подходя к заключенному.

Обхватив его сильными руками, он так же жадно припал лицом к груди человека, и тот снова зашелся в крике, брызгая слюной. Краем глаза Тамара заметила согнувшегося у дальней стены Джимморрисона. Кажется, лейтенанта Стеклова тошнило.

Серый туман стал еще гуще. Звон цепей, истошные крики и довольное урчание домового слились в невообразимую какофонию. Тамара не выдержала – заткнула уши, зажмурила глаза. Но даже так она услышала, как Мыря довольным голосом пробасил:

– Упокой!

И сразу стало тихо. Журин перестал кричать и биться, с отвисшей нижней губы побежала слюна. Мочана, сменив Мырю, завершила ритуал, выпив свой завершающий глоток, и тихо рассмеялась, промакивая платочком поджатые губы.

– На ветер!

Мгла быстро рассеивалась. Незнати сидели за столом, сыто отдуваясь. Глаза их затянуло поволокой, на губах играли довольные улыбки. Журин, сгорбившись, вжался в угол и не шевелился.

– Наконец-то, – простонал Джимморрисон, рывком распахнул тяжелую дверь и срывающимся голосом позвал конвой.

Заключенному снова натянули на голову мешок. Сам идти он не мог, но конвоиры умело подхватили его под руки и вывели из бокса. Вскоре звон цепей и звуки шагов затихли, потом загремел лифт, унося того, кто еще полчаса назад был Геннадием Стальевичем Журиным, наверх, в мир вечного забвения.

– Поесть вам принесут через полчаса. Раньше нельзя, – стараясь не глядеть на незнатей, сказал Джимморрисон. – Мы пойдем. Полковник вас вызовет.

– Идите, детки, идите, – благостно улыбаясь, ответила за всех Мочана. – А мы отдохнем покуда.

По дороге к лифту Стеклов достал из кармана серебристый блистер, выдавил две таблетки. Одну сунул в рот, другую протянул Тамаре.

– Что это? – дрожащим голосом спросила она.

– Феназепам. Транквилизатор. Проглоти – и через двадцать минут станет легче…

Глава седьмая

Матуха Вошица грызла жареную кошачью ножку. Мясной сок стекал по подбородку, длинные клыки поблескивали в тусклом свете коптилки. Время от времени матуха вытирала жирные пальцы о смоляные космы перьевых волос и сыто отрыгивала. Пир удался на славу. С тех пор как сгинул Косарь, впервые Вошица и ее ватажники поели от пуза жареного мясца.

Откинув голосую кость в угол, матуха растеклась телесами по лежанке, довольно пробурчала:

– Ай да Алконостиха, ай да старая карга. Угодила, ничего не скажешь.

– Ага, – ощерившись в улыбке, закивал Кукан, отчего суконная шляпа слетела с головы заводника и покатилась по полу. Матуха и остальные ватажники – Два Вершка, Горох, Давло – захохотали, пуча глаза.

– Трясень тебя возьми! – выругался Кукан. – Эй, Махоня! А ну, шляпочку подай!

Хлопотавший у очага шипуляк, услыхав грозный окрик, съежился и что-то пискнул.

– Не, не подаст, – флегматично сказал Давло, ковыряя в зубах вязальной спицей. – Забил он на тебя.

Снова что-то пропищав в ответ, Махоня отвернулся и загремел грязными мисками. Горох и Два Вершка вполголоса перешептались и ударили по рукам – забились.

– Ты че, глухой? – В голосе Кукана послышалась угроза. – Сюда иди, ссычье кобылье! Быром!

Махоня испуганно заковылял на кривых ногах к заводнику и тут же с визгом отлетел к очагу, едва не попав в огонь, – разозлившийся Кукан с оттяжкой ударил шипуляка короткой плетью, что всегда носил за голенищем сапога. Визг Махони еще больше взбесил ватажника. Кукан вскочил на ноги, вышел на средину логовища.

– Ко мне, бегом! Ну!

Подвывая от боли, боком, по-паучьи, Махоня с опаской подобрался поближе к заводнику – и снова под хохот ватажников получил удар плетью.

– Слов наших знать не хочешь?! Волынишь? Я тебя научу, гнидень простобрюхая, поведению! Я тебе укажу, кто тут хозяин! – Кукан разошелся не на шутку и принялся охаживать шипуляка. Черная плеть свистела в воздухе. Махоня уже не визжал. Скорчившись на грязном полу, он тихо выл на одной ноте, закрывая нечесаную голову обожженными у очага руками.

– Дай-ка я! – Давло тоже решил поучаствовать в забаве. Поднявшись, торопень на единственной ноге доскакал до шипуляка и со всего маху припечатал подрагивающий живой комок своим кабаньим рылом.

– Н-на, погань, знай свое место!

Два Вершка и Горох не утерпели, поднялись с топчанчика и ринулись к Махоне, но тут подала голос со своей лежанки матуха. Приподнявшись, она лениво размотала черный хлыст, щелкнула им. Незнати враз остановились.

– А ну цыть! Охолоните, мил-ватажники. Прибьете мальца – кто кашеварить будет? Посуду мыть, пол мести? Опять в очередь? Охота вам – я живо вназад все верну. Э, Кукан! Ну-ка сядь, морда твоя немытая. Шипуляк этот – мой. И я решать буду, когда его учить, а когда жаловать. Все слыхали? То-то.

Кряхтя, матуха села, сунула трехпалые когтистые лапы в туфли, закинула поросшие редким черным волосом груди за плечо и подошла к сундуку, накрытому атласным ватным одеялом. Ватажники тут же позабыли про шипуляка и окружили Вошицу, скаля зубы.

– Поглядим, поглядим, сколько отпоров у нас нынче имеется… – бормотала матуха, откидывая одеяло и поднимая крышку.

Внутри сундук был поделен на пять ячей, и в четырех из них, в какой больше, в какой меньше, поблескивали ключи. Пятую же прикрывала льняная тряпица с намалеванными заговорными очами.

– Давло – три пяди тебе осталось. Два Вершка – со вчерашними пядь и палец. Кукан – две пяди. Горох – две пяди и еще половина.

– А у тебя, матуха-ватажница? – заискивающе спросил Давло, едва не засунув свое рыло в сундук. Матуха заглянула под тряпицу, усмехнулась и шлепнула торопня по лбу.

– Про меня я сама и знаю. Скоро, мил-ватажники, скоро уже выкупимся из залога Кощева – и на волю! – ощерилась Вошица и захлопнула крышку. Давло еле успел отскочить и, обиженно похрюкивая, убрался на свою лежанку. Там он пустил злого духа, подкинул к потолку – и пошел тот, попыхивая, гулять по логовищу.

Довольный Два Вершка прошелся между лежанками, поддел-таки носком сапожка всхлипывающего шипуляка и потер желтоватые твердые ладошки.

– Вот накоплю полную меру – и айда в гварды, – негромко проговорил он, наклоняясь к Кукану. – Житуха будет тихая да сытая. Ни тебе холода, ни непокоя. Скорей бы…

Кукан сердито покосился на друга, потом перевел взгляд на шипуляка, бочком уползавшего прочь, процедил сквозь зубы:

– Тебе б все бездельем маяться. Котяра! Не тарабань, услышит кто.

– Не боись! А кабы бездельем, не набрал бы отпоров больше тебя, – поддел приятеля Два Вершка. – Да в заначке у нас еще четверть столько, а?

Кукан сделал страшные глаза, прижал когтистую лапу к бородатой морде росстаника. То, что они в секрете от всех копили отпоры и сносились с Кощевыми незнатями, готовясь оба-два выкупиться вперед всей ватаги, было тайной друзей, и тайну эту следовало беречь крепче крепкого. Матуха, если узнает, не пощадит, в Ныеву падь живьем отправит – таков суровый ватажный закон. Два Вершка деланно зевнул, подмигнул Кукану. Тот в ответ только махнул когтистой лапой и завалился на топчан – спать.

– На волю, на волю… – проворчал Давло, повторяя последние слова матухи и умещая единственную ногу в долбленой колоде, наполненной дегтем. – Оно как будто на воле-то сладко. По мне так уж лучше здесь, при деле, под Кощевой дланью.

Остальные незнати расползлись кто куда, матуха потушила лампу, и теперь только багровые отблески очажных углей освещали логово. Вскоре послышались разноголосый храп и сопение. Тогда забытый всеми шипуляк на четвереньках убрался в свой угол за очагом. Там он свернулся на куче золы и тихо, без слез, заплакал.

В лифте Тамару, потрясенную всем увиденным, мучило множество вопросов: «Как все это возможно? И что тогда – невозможно? Где предел человеческой – и не человеческой – дозволенности? Есть законы природы, есть законы общества. Государственные законы, в конце концов. Но я только что видела нечто, опровергающее все эти законы. Как жить дальше? Как работать? Смогу ли я после всего общаться с Чеканиным, с этим вот старающимся казаться сильнее, чем есть на самом деле, Джимморрисоном? С жуткими существами из блока 07?»

Стеклов, внимательно следивший за Тамарой, взял ее за руку, негромко сказал:

– Ты сейчас в состоянии когнитивного диссонанса. Успокойся. Помнишь, что было написано на одном знаменитом кольце?

И, не дождавшись ответа, улыбнулся собственной шутке:

– «А одно, всесильное, – властелину Мордора!»

Тамара, подумавшая, естественно, о кольце царя Соломона, неизвестно почему вспомнила еще перстень Чеканина, мельком глянула на вымученную улыбку Джимморрисона и с неожиданной злостью вырвала руку.

– Да пошел ты!

– Одно лечим, а другое калечим, – виновато улыбнулся тот в ответ.

– Нельзя же так! – возмутилась Тамара. – Нехорошо…

– Хорошо или плохо – это не нам решать, – серьезно ответил лейтенант. – И потом, что для одного хорошо, для другого всегда плохо. Диалектика. Все зависит от точки зрения, от угла, под которым ты смотришь на проблему.

– Это все слова, – махнула рукой Тамара. – А на деле…

– На деле, – подхватил Джимморрисон, – подзарядившиеся от донора «спецы» потенциально могут спасти сотни, тысячи жизней! Это ли не благо, не добро?

– Жизни на души менять нельзя, – тихо сказала девушка.

Лейтенант ее не услышал и пустился в долгие рассуждения о природе добра и зла, приводя примеры из всем известных фильмов.

– Вот «Иронию судьбы» возьми. Не эту, новолепленную, а нормальную, старую, «С легким паром» которая. Когда Мягкова, ну, Лукашина, посадили в самолет и отправили в Ленинград, хорошо это было или плохо? Для его невесты Гали, к которой он не явился встречать Новый год, – плохо, а для него самого и Барбары Брыльской, тьфу ты, для Нади – просто прекрасно, люди нашли друг друга. Или возьмем другой фильм, не менее талантливого режиссера – «Осенний марафон». Помнишь, там Бузыкину героиня Нееловой, не помню, как ее звали, дарит куртку? Добро это или зло? Для нее и для Бузыкина – конечно, добро. Но когда несчастная его жена, которую Гундарева играла, обнаруживает эту куртку, все добро обращается во зло. Куртка летит в окно – вроде бы уничтожено обернувшееся злом добро, но куртку находит сосед-пьяница Леонов, и теперь это опять – добро. Вот такое круговращение добра и зла в природе…

В отделе их уже ждали. Полковник, просматривавший какие-то бумаги, рассеянно скользнул взглядом по лицам Тамары и Стеклова, сдержанно кивнул в ответ на их приветствие.

В комнате помимо Карпухина и Вершинина было еще несколько незнакомых людей – трое в штатском, один в камуфляже с погонами капитана.

– Итак, господа, прошу внимания. – Чеканин, подождав, пока все рассядутся, начал говорить, время от времени пробегая глазами по строкам лежащей перед ним распечатки. – Тревожные и трагические события последних дней, имевшие поначалу вид разрозненной мозаики, начинают складываться в общую картину, и картина эта весьма неприглядна. Мы имеем три трупа. Мы имеем GPS-навигаторы, провезенные на территорию нашей страны в нарушение законодательства. Мы имеем бизнес-структуры, поставляющие эти навигаторы, и работников таможни, оформляющих груз в обход существующим нормам. Наконец, мы имеем некоего неизвестного или группу неизвестных, которые работают против нас. Это кусочки мозаики. Пока между ними нет никакой связи. Нужен некий общий кусок, центральная деталь, объединяющая все. И такая деталь появилась. Это один из филиалов Центрального военного архива Министерства обороны. Находится он в Зареченске. Да, стажер Поливанова, да, именно в Зареченске, в трех километрах от склада, на котором погиб капитан Звонарь. А в пяти километрах от комплекса зданий архива, на берегу реки Комаринки, во время охоты погиб от остановки сердца генерал Гонсовский, заместитель начальника все того же Зареченского филиала Центрального военного архива. Наконец, неподалеку от Зареченска, а если быть точным, в семи километрах к югу, расположился коттеджный поселок «Кошкин дом», принадлежащий господину Канаеву, партнеру немецкой компании «Шварцен Форричтанг», которая является поставщиком навигаторов. Такой вот гордиев узел.

– Архив трясти надо, – угрюмо обронил Вершинин.

– Увы. – Чеканин развел руками. – Это ведь не просто хранилище бумаг, пусть и представляющих историческую ценность. В одном из зданий архивного комплекса, так называемом «спецблоке 500», по имеющимся данным, находится на вечном хранении имущество, захваченное нашими войсками в замке Альтан, что в Нижней Силезии. Двадцать четыре железнодорожных вагона. Вывезено в сорок пятом.

– «Ананербе», – понимающе кивнул Вершинин. – Что ж, понятно… Но на такое обычные незнати без прикрытия сильного чаровника не пойдут.

– Верно, Виктор Семенович, – согласился Чеканин. – Только у нас все еще хуже – и незнати, судя по всему, не обычные, и чаровник имеется. Он следочек оставил. Визиточку, так сказать.

– Когда груз со склада «Кошкиного дома» вывозил? – спросил Карпухин.

– Не «когда», а именно что – вывозил! – Полковник хищно встопорщил усы. – Этим себя и обнаружил. Но сделал все чисто, не подкопаться. Никто ничего не помнит, не знает и не ведает. Навигаторы пропали. А в навигаторах – это уже понятно – гварды. Высшие. Те, что убили Звонаря, Гонсовского и Зимина. Причем, судя по всему, Звонаря они убрали в целях самообороны, Зимина – как опасного свидетеля, а генерала Гонсовского – чтобы выудить информацию о «спецблоке 500». Подозреваю, что он с радостью выложил бы все, что знал, но вот как раз знал он совсем немного. «Спецблок 500» опечатан, и, судя по официальной информации, в него практически никто не заходил с шестьдесят четвертого года. Описи имущества, хранящегося там, нет. Ее, эту опись, никто не составлял. Однако существуют дневниковые записи одного из офицеров, капитана Шаврова, бравшего Альтан, а затем занимавшегося отгрузкой. Эти записи полностью были изданы лишь однажды, в девяносто третьем, причем не у нас, а в Швейцарии. Там содержится несколько намеков на то, что хранилось в замке Альтан и впоследствии оказалось в «спецблоке 500». Немало дополнений сделали и европейские специалисты, а еще якобы существует так называемая инвентарная книга, в которой по приказу немецкого коменданта замка Рудольфа фон Вебеля скрупулезно записаны все предметы, имевшиеся в Альтане и подготовленные к вывозу. В общем, здесь нам рыть и рыть…

Что касается хозяина гвардов, то он будет искать пути проникновения в архив. Его подручным из Темного мира туда хода нет – архив как государственный объект находится под защитой блокираторов, подавляющих всякую биоэнергетическую активность. Чары там тоже не действуют. Но это вовсе не значит, что он не воспользуется услугами людей или не пойдет в «спецблок 500» сам. Конечно, мы постараемся не допустить этого. К нашей группе прикреплены сотрудники технического отдела – майоры Логунов и Довбунь…

Двое мужчин в штатском приподнялись со своих мест, сдержанно поклонились.

– …и бригада физической поддержки под командованием капитана Филимонова.

Здоровяк в камуфляже кивнул, быстро оглядев всех присутствующих. На Тамаре его взгляд на секунду задержался, но, видимо, не найдя в девушке ничего примечательного и интересного для себя, скользнул дальше. Чеканин между тем продолжил:

– Также представляю всем нашего коллегу из смежного ведомства. Полковник Закряжин, Иван Александрович.

Последний из незнакомцев, немолодой уже мужчина в сером костюме, сдержанно улыбнулся.

– Все контакты с милицией – только через него. Ну, я резюмирую, – Чеканин замолчал, поднялся и прошелся вдоль стола. В кабинете было тихо, только тикали часы на стене.

– В общем, ситуация паршивая, господа офицеры, – наконец продолжил полковник. – На территорию Российской Федерации из-за рубежа проникла группа незнатей. Нарушен пакт «Тысяча товаров». Ни местонахождения группы, ни ее состава, ни тем паче целей мы не знаем. Как не знаем и их покровителя-чаровника. Известно лишь, что активность противника так или иначе связана с Центральным военным архивом, с его Зареченским филиалом. Круг подозреваемых пока очень узок – это член Совета Федерации, владелец холдинга «Кошкин дом» Леонид Дмитриевич Канаев и его немецкий партнер Хорст Убель, подаривший покойному Зимину навигатор. Чтобы организовать допрос Канаева, нужны весьма веские причины, немец же вообще покинул Россию. Кроме того, вступив в открытый контакт с этими господами, мы наверняка спугнем нашего главного противника и его гвардов. По этой же причине нам нельзя соваться в архив. Поэтому начнем с малого.

Карпухин и Стеклов, отправляетесь в Зареченск. Скрытно установите систему слежения за биоэнергетической активностью в окрестностях архивного комплекса. Коллеги из техотдела вам помогут.

Вершинин, берете под свое начало приданных нам людей из бригады Филимонова и работаете над розыском чаровника. Наших «спецов» я проинструктирую вечером. Они будут действовать в Темном мире.

Стажер Поливанова, вам поручается держать с ними связь плюс попытайтесь, душа моя, выяснить, что такого интересного может храниться в «спецблоке 500». Допуски вам уже оформили, поезжайте в информотдел, соберите досье. Плюс покопайтесь в литературе, помониторьте открытые источники, свяжитесь со специалистами. На этом пока все. Вопросы есть?

Тамара, все еще находившаяся под впечатлением от произошедшего в боксе 07 и вовсе не согласившаяся с теорией Стеклова, подняла руку, точно ученица на уроке.

– Товарищ полковник! А разве можно – вот так? – спросила она, глядя прямо в глаза Чеканину. – Ведь это же… Ну как если бы солдат перед боем человечиной кормить. В конце концов, понятия добра и зла никто не отменял!

Чеканин нахмурился. Все молчали. Повисла пауза.

– Добра, стажер Поливанова, нет. И зла тоже нет, – сухо проговорил полковник и досадливо поморщился.

– То есть как? – опешила Тамара. – А что тогда есть?

– Реальность. Она не плохая и не хорошая. Она просто – реальность.

– И все же, товарищ полковник! – Тамара от возмущения даже притопнула ногой, не обращая внимания на Карпухина, который незаметно дергал ее за рукав.

Чеканин вздохнул, развел руками – дескать, молодежь, ничего не поделать, приходится прописные истины объяснять:

– Душа моя, тут и понимать нечего. Когда у тебя испачкались руки, ты их моешь с мылом. Но при этом ты ведь не задумываешься, из чего это мыло сделано, правда? На этом вопрос считаю закрытым. Господа, все свободны. Послезавтра в восемь ноль-ноль жду ваших докладов.

Потрескивали догорающие дрова. За окнами стемнело. Канаев сидел, слушал загадочного старика, а тот рассказывал потрясенному Леониду Дмитриевичу о том, как в тридцатые годы прошлого, двадцатого века двое молодых врачей, одним из которых был он сам, а вторым – отец Канаева Дитрих Штайгезен, прониклись идеями возрождения немецкой нации. Оба занимались исследованиями, связанными с наследственностью, оба не очень доверяли классической медицине, обоих раздражало засилье в ней евреев. Наконец, друзей угнетало то положение, которое занимала Германия в мире. Им, отпрыскам старинных немецких фамилий, чьи предки золотыми буквами вписали свои имена в историю фатерланда, было унизительно жить в стране, скованной по рукам и ногам положениями Версальского мира.

Вступив в национал-социалистскую партию, молодые люди вскоре познакомились с Фредериком Хильшером, одним из основателей Общества по изучению древней германской истории и наследия предков. Хильшер, увидев неподдельный интерес к истории германского народа и огромное желание изменить жизнь страны, привлек друзей к работе над изучением антропологических корней немцев. Возглавлявший общество, иначе именуемое «Ананербе», Герман Вирт через два года был отправлен в отставку. Его теория происхождения германцев от атлантов показалась уж слишком экзотичной даже самому фюреру. «Ананербе» интегрировали в СС, и по распоряжению Гиммлера ее возглавил Вольфрам Зиверс. Так получилось, что Гиммлер был лично знаком с сидящим перед Канаевым стариком и попросил Зиверса назначить его руководителем медицинской программы «Ананербе».

– Я, конечно же, потащил за собой и вашего отца. – Немец улыбнулся. – Дитрих с радостью согласился работать в государственных структурах. Тогда у нас было практически неограниченное финансирование, что позволяло замахнуться на самые фантастические проекты. Кроме того, мы работали в связке с другими отделами и регулярно делились информацией. В общем, очень скоро мы подошли к разгадке тайны могущества древних народов. Оказалось, что за несколько тысячелетий до Рождества Христова миром правила магия и люди умели управлять ею, но постепенно они утратили магические навыки, обретя взамен умение подчинять себе неживую материю и с помощью знаний творить из нее различные орудия. Но магия никуда не ушла. Во-первых, помимо людей на нашей планете существовало еще несколько разумных рас, не утративших магические способности. Во-вторых, магии нельзя научить, однако до сих пор среди людей живут те, в ком пробуждается древняя кровь предков и кому подвластна магическая стихия.

Таким образом, мы с Дитрихом пришли к мысли, что неплохо было бы попытаться возродить колдовскую силу наших пращуров в немцах будущих поколений. Только представьте себе, что может сотворить на поле боя солдат с магическими способностями! А маг-дипломат? А колдун-ученый, проникающий в тайны науки не методом проб и ошибок, а с помощью магического наития? Германия завоюет весь мир – сказали мы себе. Но одно дело идея, и совсем другое – практика. Мы потеряли много времени, двинувшись по ложному пути. Попытки вычленить наследственные признаки предрасположенности к магии стоили нам трех лет работы и массы загубленного человеческого материала. Все эти знахари, ведуны, шаманы и предсказатели, собранные по всему свету, по большей части оказались шарлатанами либо аферистами. И тогда мы обратились к Карлу Вилигуту, который занимался поисками древних могущественных артефактов. Вилигут поведал нам, что в пятом тысячелетии до нашей эры где-то на северо-востоке Европы обитало племя асов. Это были единственные в истории люди, которые умели сочетать магию и ремесленнические навыки человеческой цивилизации. Достичь этого асам позволил Рог Одина, в котором смешивалась кровь людей и существ из Темного мира, тех самых, с которыми враждовали люди на всех континентах. Каждый взрослый мужчина-ас приливал смешанную кровь к своей, и его сыновья становились могучими колдунами, воинами-магами.

Асы быстро одолели всех своих ближайших противников, подчинили себе окрестные полудикие племена и начали готовиться к великому походу, целью которого было завоевание всего мира. Но на подготовку требовалось немало времени, чтобы родилось, выросло и вошло в силу достаточное число воинов. История, увы, не дала асам шанса – на их поселения с востока нагрянули орды степных варваров, которые попросту задавили асов силой. Лишь малая часть племени во главе с Одноглазым Одином, двенадцатым потомком того легендарного вождя асов, сумела уйти на запад и после долгих скитаний осела на берегах Балтийского моря. Эти земли оказались обитаемы, и аборигенам не понравились властные и гордые пришельцы. Вновь разразилась война, и хотя каждый из асов в одиночку превосходил любого противника, их было слишком мало. Постепенно мужчины гибли, а их жены и имущество доставались победителям. Именно от этих смешанных браков и пошел корень германских народов. Потомки асинь утратили магические навыки предков – они передавались лишь по мужской линии, – но сохранили силу, позволившую им стать могильщиками Рима и великими завоевателями, державшими в страхе всю Европу многие века.

Карл Вилигут нашел Рог Одина. На холме Мург, что в Черном лесу, близ Баден-Бадена, он раскопал поселение последних асов рода святых королей Вилиготис, которые якобы были его пращурами и происходили от самого Одина. Таким образом, получалось, что Вилигут был потомком бога наших предков. Кто-то из приближенных нашептал фюреру, что Карл метит на его место. Вскоре Гиммлер объявил Вилигута сумасшедшим и отстранил от всех дел. Находки Карла хранились в замке Вевельсбург, штаб-квартире СС. Туда же попал и священный рог. Мы с Дитрихом сумели заполучить его. Оставалось найти существо из Темного мира и добыть его кровь.

– Вы говорите – Темный мир. Что это? – спросил Канаев.

– Общность магических существ и среда их обитания, – отчеканил немец.

– Полагаете, они существуют? – Впервые за время разговора Леонид Дмитриевич позволил себе улыбнуться.

– Я понимаю ваш скепсис, – кивнул старик. – Извольте убедиться.

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака широкий смартфон, положил на столик и негромко произнес короткую фразу на незнакомом Канаеву языке. И тотчас же корпус телефона начал сочиться ядовитым дымом, быстро сгустившимся в человекообразную фигуру. Поначалу призрачная, мглистая, она вдруг обрела плоть, и вот уже перед потрясенным Канаевым стоял невысокий человек с черной как смола кожей. Он не был африканцем, скорее уж азиатом с узкими раскосыми глазами и седой бородкой. Маленький злой рот кривился, длинные костлявые руки, торчащие из рукавов просторного халата, молитвенно сложились, и человек низко, до самого пола, поклонился немцу. Затем он повернулся к Канаеву и отвесил второй поклон, но куда менее почтительный.

Вновь последовал резкий, отрывистый приказ – и человек, сморщив лицо, подпрыгнул, зависнув в воздухе посреди кабинета. Канаев часто задышал, украдкой ущипнул себя – больно! Мелькнула мысль: «Это не сон. Может, старик подсыпал в коньяк галлюциноген?»

Черный человек мягко опустился на пол, выдохнул клуб темного огня, разрубил его ударом ладони на несколько частей, и вот уже вокруг него кружились, пламенея, несколько багровых шаров. Все это напомнило Канаеву модель Солнечной системы. «Надо вызвать охрану, – подумал Леонид Дмитриевич. – Если я отравлен, дело может обернуться скверно».

– Успокойтесь! Все под контролем. – Немец поднялся, шагнул к Канаеву, заглянул в выкаченные глаза. – Это мой слуга, он не опасен, хотя и является демоном. Сейчас я его уберу.

Повинуясь жесту старика, человек в халате вдохнул в себя огненные шары, прямо из воздуха вытащил длинную желтую дыню, подбросил ее, ловко разрубил невесть откуда взявшимся самурайским мечом-катаной на множество долек, с поклоном опустил их на блюдо – и дымным облаком втянулся обратно в смартфон. «Как джинн в лампу», – подобрал сравнение Канаев и, тыча пальцем в дыню, отрывисто спросил:

– Она… настоящая?

– Самая что ни на есть, – кивнул старик, вновь усаживаясь в кресло и убирая телефон. – Угощайтесь. Кстати, вы удовлетворены демонстрацией?

– Вполне, – с дрожью в голосе ответил Леонид Дмитриевич. Взяв дынный ломоть, он понюхал его – в нос ударил сладкий аромат, напомнив о детстве, – и положил обратно на поднос. – Итак, Темный мир существует. Вы в этом убедились.

– Мой отец… Вы сказали, что он проделал над собой эксперимент. – Канаев не глядя протянул руку, налил себе коньяка и, наплевав на этикет, выпил залпом.

– Да. – Немец с усмешкой проследил за действиями собеседника. – В поисках существа из Темного мира мы вышли на четвертый опытно-конструкторский отдел СС, на Шаубергера и доктора Шума. Оказалось, что эта парочка уже давно работает с ними. Так мы узнали о гвардах. Инженеры проводили опыты по созданию техномагических движителей и устройств. Они помещали в различные механизмы сильных духов и прочую нечисть, заставляя их усиливать, улучшать характеристики машин. Я не очень-то понимаю в технике, знаю только, что Шаубергеру таким образом удалось создать какой-то техномагический двигатель. На его основе группой конструкторов был спроектирован летающий диск. Впрочем, это все случилось много позже и не помогло рейху победить. Вернемся к вашему отцу. Мы получили от доктора Шума магическую тварь, какого-то полудикого зверя, заклятого древними рунами и заключенного в бронзовый сосуд. Началась подготовка к решающей фазе нашего эксперимента, но тут случилось то, что мы, немцы, называем «der Grobe Krieg».[9] Очень скоро все исследования, не обещавшие результатов хотя бы в среднесрочной перспективе, оказались свернуты. Фюреру и рейху требовалось оружие, чтобы разгромить врага. У вас, русских, несколько позже появился прекрасный лозунг, очень точно отражающий лейтмотив того времени: «Все для фронта, все для Победы!»

– Реализация у нас получилась лучше, – усмехнулся Канаев. Он уже достаточно овладел собой, чтобы смотреть на немца без страха.

– Да, – серьезно согласился старик. – Наши генетики просчитались, объявив вас недочеловеками. У русских намешано немало кровей, но вы тоже потомки асов, причем более прямые, чем мы, немцы. Может быть, именно поэтому еще никому не удалось вас победить…

– Вот как? – удивился Канаев. Выпитый коньяк настроил его несколько философски. – Стало быть, это мы истинные арийцы?

– Мы, вы – какая теперь разница? – От старика не укрылась ирония, и голос его сделался чуть суше. – Вы интересовались, что произошло с вашим отцом? Извольте. Дитрих перед самым расформированием нашей лаборатории, не дожидаясь согласований и объектов для эксперимента, проделал всю процедуру над собой. Я помог ему, отчасти из дружеских чувств, отчасти по вполне прагматическим соображениям – пожар войны разгорался, и в нем могли сгореть все наши наработки. В сущности, так все и вышло… Налейте и мне, герр Канаев. Как у вас говорят – в одиночку пьют только алкаши?

– Вы неплохо знаете русский устный, – наливая коньяк, заметил Леонид Дмитриевич.

– Конечно, – кивнул немец. – Я очень часто бывал и продолжаю бывать в вашей стране. Бизнес, знаете ли. Ну, прозит!

Он выпил, отдышался и вновь заговорил, изредка бросая на Канаева быстрые взгляды:

– Дитрих выжил. Эксперимент, первая его фаза, – удался. Теперь он должен был стать отцом. Но тут нам поручили задание, связанное с исследованием возможностей человеческого организма в боевых условиях, существенно расширив штат. Мы должны были ставить опыты на живых людях, заключенных из концлагерей. Ваш отец отказался участвовать в этом – и отправился на Восточный фронт.

– А вы?

– А я остался. – Немец вздохнул. – Вы слышали о Йозефе Менгеле? Я работал с ним. Конечно, я не был ангелом, а вот он – был. Ангелом смерти – так его прозвали. Группа Менгеле травила людей боевыми отравляющими веществами и всевозможными ядами. Он лично препарировал живых, извлекал органы без анестезии, сращивал больных и здоровых, замораживал во льду, облучал рентгеновскими лучами, подвергал ударам тока, сжигал…

Канаева передернуло.

– Не кривитесь! – Старик пристукнул кулаком по мягкому подлокотнику кресла. – Шла война, мы были солдатами и выполняли приказы командования. Дитрих избежал всего этого. Кровь оборотня, бурлившая в его жилах, сделала его хитрым и расчетливым. Я до сих пор не знаю, как он сумел сменить имя, добыть документы. Дитрих Штайгезен исчез, а вместо него появился Дмитрий Канаев, старший писарь Киевской городской управы. После освобождения города ваши дали ему пять лет лагерей – и он исчез, растворился на этом безбрежном пространстве, именуемом Россией.

Старик замолчал, качая головой и глядя в потухший камин.

– Дальше! – потребовал Канаев.

– Дальше? – Немец зло оскалился. – Дальше был разгром, крах всего. Фюрера застрелили те, кто хотел сдаться американцам. Геббельс отравился. Гиммлер попал в плен. Борман бежал. Менгеле бежал. Я… Я перебрался в Австрию и затаился на время. Мне удалось выжить, а потом, спустя три года, ко мне пришел человек от Йозефа. Он обосновался в Южной Америке и продолжал свои опыты по приказу нового фюрера. Я поехал к нему, но вскоре меня нашел Виктор Шаубергер, тот самый ученый, что создавал вихревые движители и передал нам существо из Темного мира. Он рассказал, что занимается техномагией, работает на некий международный синдикат гвардмейстеров, и предложил сотрудничество. Менгеле и его покровителей я бросил с радостью. Новый фюрер не внушал мне никаких чувств, а Йозеф окончательно спятил, готовя эксперимент над жителями целого городка в Бразилии. Шаубергер помог мне с документами, и я стал Хорстом Убелем.

– А отец?

– Впоследствии я не раз пытался найти его, но долгие годы поиски мои были бесплодны. Когда же я обнаружил Дитриха, он был уже одной ногой в могиле. Проклятие! Как мне его не хватало все это время! Он один если не знал наверняка, то догадывался, где находится…

Старик прервал себя на полуслове и замолчал. Канаев терпеливо ждал. Весь его опыт ведения переговоров подсказывал – наступает самый главный момент их разговора, то, ради чего этот воистину восставший из ада человек пришел к нему.

Часы за стеной пробили девять раз. Тихо тренькнул спикер на каминной полке. Канаев ткнул кнопку пульта.

– Ну?

– Леонид Дмитриевич, ужин подавать или вы выйдете в гостиную? – поинтересовался мажордом.

– Позже, – буркнул Канев и посмотрел на немца. Тот, задумчиво вертя в длинных сухих пальцах с очень коротко подстриженными ногтями пустой бокал, все так же молчал. Неожиданно он вскинул голову, дернул кадыком и негромко спросил:

– Почему вы основали свою резиденцию именно здесь?

Леонид Дмитриевич пожал плечами.

– Места хорошие. От Москвы далеко. Не пафосная Рублевка, не Барвиха. Тихо, спокойно. Трасса почти всегда свободная. Ну и отец неподалеку похоронен. Опять же матери здесь нравится. Она сейчас в Испании, лечится. При случае я вас познакомлю.

– Ваша мать ведь врач? – поинтересовался немец.

– А то вы не в курсе, – с иронией бросил Канаев.

Вера Александровна действительно была врачом, эндокринологом, работала в Центральной больнице Магадана, где и познакомилась с привезенным с дальнего прииска и практически стоявшим одной ногой в могиле Канаевым-старшим. Ей удалось выходить зека, они полюбили друг друга. У отца через год закончился срок заключения, пять лет поселений он прожил в поселке Среднекан, а мать заведовала там местной «больничкой», переведясь из столицы Колымского края. В шестидесятых они переехали в Магадан, Вера Александровна стала главврачом городской поликлиники, депутатом горсовета, отец работал в геологическом управлении, заведовал отделом. А потом неожиданно уехал…

– Вы поселились тут по той же причине, по которой сюда приехал умирать Дитрих, – убежденно сказал немец. – И его, и вас притягивает одна вещь. Та, которая нужна мне. Рог Одина.

– Он что, здесь? – удивился Канаев. – В Подмосковье? Каким образом? Может, его случайно обронили ваши доблестные зольдатен, когда драпали отсюда в сорок первом?

– Ваш сарказм делает вам честь. Просто поразительно, как спокойно вы приняли известие о собственной инаковости, о существовании Темного мира и появлении в собственном кабинете демона. Это лишний раз доказывает, что мы с Дитрихом были правы – возрожденные асы завоевали бы весь мир, получись у нас реализовать все наши замыслы.

Старик откинулся назад и, высоко держа голову, продолжил:

– Вам до полноценного аса, до существа, умеющего пользоваться магией и на сто процентов использовать возможности своего мозга, остался всего один шаг. Инициация. Ваша кровь, кровь, доставшаяся в наследство от Дитриха, должна начать работать. Необходим детонатор, запал, стартер, который бы запустил процесс. Я предлагаю вам, Леонид Дмитриевич, сделку. Вы помогаете мне, а я помогаю вам. Согласны?

– Мне не вполне понятен предмет нашей сделки, – угрюмо ответил Канаев.

– Все очень просто. – Немец улыбнулся. – Тут, совсем неподалеку, находится архивный комплекс вашего Министерства обороны.

– Знаю, – кивнул Канаев, припоминая стоящие в отдалении от поселка несколько кремовых зданий за высоким зеленым забором. – И что?

– Там, в так называемом «спецблоке 500», хранится имущество, вывезенное в сорок пятом из одного германского замка. Это имущество принадлежало «Ананербе». Помимо прочего, в «спецблоке 500» ныне лежит и все наше с Дитрихом оборудование, а среди него – Рог Одина. Артефакт, необходимый для вашей инициации, Леонид Дмитриевич. Это он манил сюда вашего отца, это он притягивает вас. Все очень просто: вы помогаете мне добыть рог, а я провожу обряд инициации…

Немец пристально посмотрел на Канаева. Множество мыслей теснилось в этот момент в голове Леонида Дмитриевича. Он взвешивал все «про» и «контра», стараясь не поддаваться эмоциям, хотя желание поддаться и броситься на немца либо с кулаками, либо с распростертыми объятиями было очень велико.

Наконец Канаев заговорил. И начал он с вопроса, несколько обескуражившего собеседника:

– Сколько вам лет?

Немец развел руками:

– Не буду лукавить – сто десять.

– Как вам удается поддерживать форму?

Канаеву показалось, что в холодных глазах старика вспыхнули недобрые огоньки – или это было всего лишь отражение тлеющих в камине углей?

– Я работаю в организации, которая контролирует достаточно большую часть Темного мира, – тщательно подбирая слова, ответил немец. – У наших партнеров и сотрудников, выходцев оттуда, есть немало возможностей по продлению человеческого существования на достаточно долгие сроки. Сами же они в некотором роде…

– Бессмертны? – быстро перебил его Канаев.

– Именно. И вы, став наполовину магическим существом, несомненно, уподобитесь им.

– Какие у меня гарантии? – мгновенно переключился Леонид Дмитриевич.

– О, тут можете не сомневаться – я ваш с потрохами. – Немец поднял ладони вверх. – Мне придется полностью довериться вам, вы же в любой момент сможете сорвать все мои планы. Дело в том, что для проникновения в архивный комплекс понадобится время и… э-э-э… некоторое количество существ, моих слуг, которым нужна база для подготовки операции.

– Такой базой будет «Кошкин дом»?

– Да. Но прежде мне понадобится помощь в трафике. У вас ведь есть свои люди на таможне?

– У меня есть свои люди и в Министерстве обороны, – хмыкнул Канаев. – Куда как проще задействовать их и получить доступ в этот ваш спецблок легально.

Старик нахмурился.

– Леонид Дмитриевич, если бы все было так просто, я бы к вам не обратился. Архив «Ананербе» опечатан и находится под личным контролем первых лиц вашего государства. Доступ в него запрещен. Есть вещи, которые нельзя купить за деньги. Да-да, уж поверьте старому человеку, есть. И «спецблок 500» – одна из них. В начале девяностых годов, возможно, что-то и получилось бы – тогда ваши правители… Впрочем, это все уже детали. И раз мы их обсуждаем, стало быть, вы согласны?

Канаев посмотрел на подернувшиеся седым пеплом угли и ничего не ответил.

Глава восьмая

Неделю Соня ходила как в тумане. Исчезновение Олега, а потом и то, к чему она прикоснулась, чему стала свидетельницей в дворницкой тети Клавы, повергло девушку в сомнамбулическое состояние. Соня плохо помнила, что она говорила Борману и остальным морионцам про Олега, как врала его родителям об отъезде сына. Но, наверное, именно из-за этого вот транса ей и поверили, не может один человек так уверенно обманывать, если дело идет о жизни другого человека. «Он уехал. Вернется через месяц, – сказала Соня. – Он мне позвонил из Челябинска. Говорит – так надо, это очень важно».

Отец Олега поехал вместе с девушкой в милицию, и там Соня повторила свои показания. Тучный майор с неприятными, сальными глазками записал слова Сони в протокол и развел руками – мол, дело-то темное и оснований для всероссийского розыска нет никаких. Парень взрослый, семнадцать лет. Захотел – уехал. Может, вы вот, родственники, и виноваты, создали невыносимую домашнюю обстановку. Марьин-старший только рукой махнул, но когда они покинули здание ОВД и вышли на улицу, он сказал Соне, глядя в глаза:

– Я не знаю, что у вас произошло. Но запомни – если тут твоя вина и с Олежкой что-то случилось, я этого так не оставлю. Поняла?

Соня с облегчением кивнула – и снова погрузилась в вязкий кисель из собственных мыслей и чувств. Она многого не понимала, но главное осознала четко: мир вовсе не такой, каким казался ей все годы жизни. В нем существуют и действуют силы, не подвластные никому, кроме отдельных избранных вроде тети Клавы. Силы эти дают власть, неограниченные возможности и новые знания, нужно только овладеть ими.

Однажды ночью Соня проснулась с лихорадочно колотящимся сердцем. Во сне она увидела Олега. Он тонул в болоте, и мерзкая жижа уже почти полностью засосала его. Из грязи торчала только облепленная ряской голова и правая рука. «Помоги-и!» – хрипел Олег, шаря рукой в воздухе. Соне особенно хорошо запомнились пальцы – сбитые, с обломанными, кровоточащими ногтями. Она попыталась спасти его, шагнула с твердой земли в затхлую воду – и тут же нога ее провалилась по колено. Соня закричала, рванулась назад и выбралась из болота. А там, где только что был Олег, лишь бурлила грязная вода и лопались пузыри зловонного газа…

Утром Соня пошла к тете Клаве. Дворничихи дома не оказалось, пришлось обходить соседние дворы. Старушка обнаружилась возле детского сада – мела дорожку от остановки до ворот.

– А-а, пришла, – хмуро глянув на Соню, кивнула златея. – Сон принесла. Знаю. Дурной сон. Прямой, как моя метелка. Худо Олегу, а если ты полезешь – и тебе худо будет. В церкву сходи, помолись Богородице. Да ты крещеная, нет?

Соня молча сунула руку под шарф, вытащила и показала золотой крестик.

– Хорошо, – смягчилась дворничиха. – Ступай, девонька, не мытарь меня. Крепко изурочили твоего парня, и никак я не найду, кто ж сейчас такую чаровень осилит. Будут вести благие – я сама тебя найду, а допрежь того не тревожь меня понапрасну.

В церковь, старинный храм Успения Пресвятой Богородицы, Соня сходила в тот же день. Почти час простояла она в приделе Иоанна Предтечи, глядя на темные лики, сурово взирающие на нее с икон. Простояла да так и не смогла толком ни молитву прочитать, ни обратиться к небесным владыкам с внятной просьбой.

С тяжелым сердцем вернулась она домой и тут только поняла, что гложет ее и не дает сосредоточиться одна мысль. Даже не мысль, а мыслишка, причем подленькая, – получается, что Олег Марьин пусть и таким ужасным образом, но все же добился своего, заставил Соню думать о нем, переживать и страдать…

Ватажники ходили на промысел только по ночам. Показаться при свете дня в своем истинном обличье незнати не могли, но, набросив личину, свободно ходили по городу. Личин этих имелось великое множество. Кукан в ворону серую мог перекинуться, Горох кошкой оборачивался, Два Вершка – шавкой облезлой. Давло крысой бегал, а матуха Вошица сорочьи перья отпускала и летала на легких крыльях над Первопрестольной, на диво личеням, гадающим, откуда взялась в городе лесная птица. Еще незнати умели в кучи праха превращаться, и нес ветер тот прах по-над улицами, пугая прохожий люд.

Да вот незадача – чтобы отпоры добыть, цепкие пальцы да чародейство надобны, а этого обертыши не имели, личины делали их во всем подобными зверям да птахам. Отпоры же незнатям сильно требовались. Без них сидеть им в неволе у Коща-гладеня до скончанья века. Но не всякий ключ-отпор для выкупа годился. Лишь те, что с живого личеня, человека душного, сняты, те, что несут в себе след теплый, хранят память о жилище либо повозке самобеглой, что личень отпирал-запирал, в дело шли. Зачем Кощу эти запоры – про то незнати не ведали. Однако говорила старуха Алконостиха, что по всему граду Москову сотни ватаг на гладня трудятся, еженощно собирая для него дань богатую.

…Махоня сидел у очага, кроша костяным ножом в котел очистки картофеля и мерзлую морковь. Уже седмицу жил он в логове, под крылом матухи Вошицы. За время это был шипуляк и бит, и руган, и на смех поднят не единожды. Худо. Невольничья доля тяжела, и нет никакой возможности уйти, сбежать от злых да скорых на расправу ватажников. Чары, что на Махоне лежали, руки-ноги сковывали, голову туманили. Плакал по ночам шипуляк тихими слезами. Днем же все больше по хозяйству хлопотал – кашеварил, логово мел, крыс ловил, пауков да тараканов.

Если б говорить мог Махоня, может, и полегче ему жилось бы, да вот беда – маялся шипуляк немотой, ни слова не мог вымолвить. Откуда эта напасть, он не знал, как и не помнил, как оказался в грязной и вонючей норе Алконостихи. Прошлое заволакивал туман, и бродили в том тумане смутные тени не то незнатей, не то личеней.

Нож в руках Махони замер, на глаза набежали слезы.

– Эй, телепень худорукий! – зарычал Давло, заметивший, что шипуляк пригорюнился. – Уснул, что ли? Шевелись давай, жрать охота!

Тяжелая сучковатая клюка торопня огрела Махоню по спине. Он съежился и снова склонился над котлом. Знобкий сквознячок пробирал до костей. Чадило в очаге тряпье, подобранное Горохом прошлой ночью. Другого топлива незнати не принесли.

Плеснув в котел воды, шипуляк повесил его на крюк и принялся раздувать огонь. От едкого дыма он кашлял, а проклятые тряпки все никак не хотели разгораться. И когда он уже совсем отчаялся, пламя наконец вспыхнуло, жадно облизав закопченные бока котла.

Можно было немного передохнуть, посидеть в сторонке, на дырявой кастрюле, заменявшей Махоне сиденье.

Ватажники валялись на лежанках, лениво переговаривались. До вечера было еще далеко, на улице – холодно. Матуха с утра умелась к своей товарке, овинихе Протыре, что обитала по соседству, в подвале высотного дома в Котельниках.

– Хэй, братие, а не жевануть ли нам? – подал вдруг голос Кукан, потряхивая берестяным туеском. Незнати оживились, Два Вершка соскочил на пол и босиком подбежал к заводнику.

– Давай, брат Кукан, жеванем!

– Может, остережемся? – с сомнением проговорил Горох. – Матуха узнает – беда будет.

– А как она узнает? – Кукан весело блеснул из-под шляпы глазами. – Ты, что ли, усатая морда, закладешь?

– Я-то нет, – степенно ответил Горох, – а вот он, – кривоватый палец указал на Махоню, – может!

– Ты тень на плетень не наводи, – вступился за шипуляка Два Вершка. – Он же немой! Да и побоится. Мы ж, если че, в кабаний хвост его скрутим. Слышь, Махоня! Молчок, понял?

Шипуляк часто затряс косматой головой, соглашаясь.

– Хватит языками трепать, – пробасил Давло, проворно подскакивая на одной ноге к Кукану. – А ну отсыпь щепотку!

– Во, как жевать – это ты первый, а как жеванину добывать – тут тебя не дождесся, – проворчал заводник, но рука его нырнула в туесок, и в ладонь Давло легла толика дурманного зелья. Получили свои доли и другие.

«Закинувшись» жеваниной, незнати дружно зачавкали, пуская зеленые пузыри. Вскоре зелье начало забирать их, вызывая икоту, смех, кашель. Первым «унесло» Давло, потом захрапели Горох и Кукан. Два Вершка еще какое-то время повозился на своем топчане, чихнул и тоже затих. В логовище воцарилась тишина.

И тогда Махоня на цыпочках выбрался из-за очага, постоял, прислушиваясь, и тихонько прокрался к сундуку матухи…

Прямо с совещания Тамара отправилась к информационщикам. В изолированной кабинке за узким столиком с компьютерным монитором она провела несколько часов. Запрос составился быстро, но документы подбирались долго, а кроме того, почти все они оказались грифованными, без права на вынос.

Только в двенадцатом часу ночи Тамара оторвалась от бесконечных отчетов, докладов и донесений, из которых делала выписки, формируя досье. Результат ее разочаровал. Тамара ожидала найти в секретных документах НКВД, МГБ и КГБ как минимум детальные описи имущества «Ананербе», вывезенного в Советский Союз, но оказалось, что Чеканин прав – до сих пор никто этого не сделал! Мало того, никто за шестьдесят с лишним лет архивом не занимался, и подавляющее большинство ящиков с бумагами и предметами из замка Альтан так и лежали в «спецблоке 500» за стальными дверцами сейфов, опечатанные свинцовыми пломбами образца сорок пятого года. Единственным лучом света в этом царстве мрака и забвения оказались документы, связанные с неким старшим лейтенантом госбезопасности Таубергом, который в начале девяностых годов, расследуя дело о ритуальных убийствах на московских кладбищах, выбил разрешение на работу в «спецблоке 500». Тамару несколько ошарашил уровень, на котором решался вопрос о допуске Тауберга в архив. Подписей было три: гендиректора пришедшего на смену КГБ СССР Агентства федеральной безопасности РФ Иваненко, министра обороны Грачева и президента страны Ельцина. Из этого следовало, что никому не понадобившийся с конца Второй мировой войны архив даже в самые разгульные времена все же находился на контроле у первых лиц государства.

Тауберг ездил в Зареченск трижды. Данных о том, что он обнаружил в «спецблоке 500», Тамара не нашла, но, судя по тому, что расследуемое им дело так и не было доведено до суда, документы «Ананербе» мало помогли старшему лейтенанту. На всякий случай поинтересовавшись дальнейшей судьбой Тауберга – вдруг получится встретиться и поговорить? – Тамара узнала, что в девяносто четвертом году, уже капитаном, он занимался расследованием каких-то противоправных финансовых операций в банковском секторе и пропал без вести. Только в девяносто восьмом году местонахождение останков Тауберга было указано одним из пойманных главарей чеченских бандформирований, в прошлом занимавшихся фальшивыми авизо.

– И здесь пусто, – вздохнула Тамара.

Зашифровав файл, она сохранила его в личном разделе и покинула кабинет, унося пухлую папку с распечатками. В папке лежали документы из открытых источников, их Тамара собиралась просмотреть дома.

На улице шел снег. За последние годы снег в декабрьской Москве стал редкостью, и девушка с наслаждением вдохнула морозный воздух, любуясь большими пушистыми хлопьями, тихо опускающимися на город с темных небес.

Несмотря на поздний час, по улицам столицы двигался сплошной поток людей и машин. Снегопад уменьшил Москву, сделал ее из огромного мегаполиса камерным, небольшим городом, заштриховав бело-серой сеткой дальние перспективы. Сквозь снежную пелену елочными шариками вспыхивали огни светофоров, помаргивали огромные экраны, транслировавшие рекламу, фары автомобилей расплывались в желтые пятна. Тамара зажала под мышкой тяжелую папку, вздохнула и двинулась по Ленинскому проспекту в сторону остановки троллейбуса. Под каблучками поскрипывало, на плечах и головах встречных прохожих белели небольшие сугробы.

Перекресток с Ломоносовским проспектом украшала нарядная елка. «Какое сегодня число? – сама у себя спросила Тамара. – Двадцать шестое? Нет, уже двадцать седьмое, причем через двадцать минут и этот день закончится. До Нового года осталось три дня. Совсем я с этой работой закрутилась. Подарки надо покупать…»

Но мысль о предстоящем празднике и связанных с ним хлопотах возникла лишь на секунду и тут же исчезла. В информотделе, с головой погрузившись в составление досье, Тамара отвлеклась, забыв о происшествии в боксе 07, а может быть, подействовала таблетка Джимморрисона. Теперь же она вновь в подробностях вспоминала все, чему стала свидетельницей. Вспоминала – и ничего не могла с собой поделать.

Прямо перед девушкой на заснеженный тротуар въехал большой микроавтобус. Из него выбрался неожиданно малорослый, квадратный Дед Мороз в синей шубе, следом выскользнула высоченная Снегурочка.

– Мешок, мешок забыл! – крикнул из салона водитель.

Дед Мороз, поправив сбившуюся бороду, взвалил на плечо объемный тюк с подарками и следом за похохатывающей Снегурочкой устремился к дверям ресторана, уже распахнутым услужливым швейцаром. Тамара заметила за витринным стеклом табличку: «Закрыто на корпоратив».

«У людей уже праздник, – подумала она. – А тут…» Почему-то ей представилось, что в синей шубе и с мешком перед ней только что прошествовал вовсе не сказочный новогодний волшебник, а переодетый Мыря. «А ведь Дед Мороз – самый настоящий незнать. Биоэнергетическое существо. И, чтобы ходить по домам и дарить детям подарки, ему, наверное, тоже требуется донор…»

– Из чего сделано мыло? – прошептала Тамара, остановившись.

Очки залепил снег, тяжелая папка оттягивала руки. Ее обгоняли прохожие, какая-то пожилая женщина не удержалась от замечания – дескать, это не Урюпинск, а Москва, чего встала на пути? Но девушка ничего этого не замечала. Ей казалось, что вокруг, по улицам, переулкам и дворам, шныряют сотни незнатей, для которых люди – всего лишь пища, пусть и не в буквальном смысле. Следом на ум пришло, что даже в домах, за надежными кирпичными стенами, человек тоже постоянно подвергается опасности – во всяком приборе, в любом механизме может оказаться зачарованный незнать, гвард, следящий за тобой, а то и готовый напасть.

Тамара опять вздохнула. Память сработала, как всегда, безотказно, вытолкнув из глубин читанные в чьем-то блоге строчки:

Вы никогда не думали о том, что из розеток

Следят за нами маленькие, хитрые глаза?

Мы плачем и смеемся, по комнатам шатаясь.

Мы любим, ненавидим, мы бодрствуем и спим.

Глаза следят за нами. Им очень интересно.

Хотя, бывает, видят ненужное они.

Конечно, это каждый решает сам как хочет,

Но все же не включайте приборов много в сеть.

Ведь те, кто наблюдает за нами из розеток,

Живут ужасно скучно в электропроводах…[10]

Домой она добралась уже за полночь. Мама, как обычно, дожидалась Тамару, коротая время на кухне, – она всегда говорила, что, пока ее нет, спать все равно не может, – но с расспросами лезть не стала. Подогрев ужин, как бы мимоходом погладив уже такую взрослую дочь по влажным волосам, мама пожелала Тамаре спокойной ночи и ушла в спальню.

Без всякого аппетита подцепляя на вилку кусочки жареной картошки, Тамара невидящими глазами смотрела в телевизор. Нужно было заканчивать с едой и идти спать – завтра предстоял тяжелый день. Поскольку держать связь с группой Мыри Чеканин поручил Тамаре, нужно было получить у Логунова специальный коммуникатор, причем сделать это до отъезда майора в Зареченск, где технарям вместе с Карпухиным и Джимморрисоном предстояло установить систему слежения за биоэнергетической активностью в окрестностях архива. Но Тамара понимала, что заснуть сейчас она вряд ли сможет. Помыв тарелку, девушка налила себе чаю и, прихватив чашку, выключила на кухне свет и на цыпочках прошла в свою комнату.

Поплотнее закрыв дверь, Тамара села за стол, включила компьютер и открыла папку с материалами по архиву «Ананербе». Вначале девушка проштудировала биографию одной из самых заметных фигур в истории этой организации – Карла Вилигута, а также внимательно изучила историю его рода, якобы проклятого еще в Средневековье за связь с дьяволом. Вилигут заинтересовал Тамару как основатель ирминизма, которых он считал истинной германской религией. Вилигут утверждал, что существовал древний бог арийцев-германцев по имени Крист, которого распяли поклоняющиеся Вотану отступники, а иудеи и греки потом переврали всю эту историю. Дочитав до момента, когда жена и дочь отправили Вилигута в психиатрическую клинику, Тамара с досадой отложила распечатку и взялась за другие материалы.

Из упомянутых Чеканиным на совещании дневников капитана Шаврова ничего определенного касательно имущества «Ананербе» узнать не удалось. Капитан писал о боях за Нижнюю Силезию, об окружении и уничтожении айнзацкоманды в горном ущелье, о замке Альтан, о боевых товарищах и совсем вскользь – как его рота задержалась в замке, занимаясь под руководством «седого особиста» погрузкой «извлеченных из штолен под замком зеленых ящиков и прочего имущества» в грузовики.

«Инвентарная книга замка Альтан» вообще оказалась фальшивкой. Никакого фон Вебеля не существовало в природе, а списки якобы хранившихся в архивах «Ананербе» документов и артефактов, связанных с масонским движением в разных странах Европы, были придуманы скорее всего современными неомасонами как пиар-ход.

Тогда Тамара взялась за документы, посвященные деятельности собственно «Ананербе». Некоторое время она читала распечатки, маркером выделяя нужные места, но вскоре поняла, что вся эта оккультная муть о рунических проклятиях, Полой земле, проектах «Арктогея» и «Копье Лонгина», древних арийских богах, летающих дисках люфтваффе, работающих от магических движителей, и тайных ритуалах с человеческими жертвоприношениями, якобы позволявшими Гитлеру одерживать победы на фронтах, – либо безудержная фантазия авторов статей и книг, либо тщательный камуфляж, умело сработанная ширма, скрывающая от массового читателя нечто такое, о чем ему знать не положено…

В начале третьего Тамара отложила папку, выключила компьютер и устало помассировала виски – голова не то чтобы болела, она скорее гудела, словно рельсы за некоторое время до того, как по ним пройдет поезд. Пора было ложиться спать, тем более что свинцовая усталость перевесила все остальные чувства и эмоции.

Расстелив постель, девушка по привычке протянула руку, на ощупь взяв с полки книгу. Это правило – прочесть перед сном хотя бы пару страниц – она установила для себя еще в детстве. Конечно, обычно дело не ограничивалось парой страниц, а иной раз Тамара глотала и по нескольку книг кряду, но сегодня сил на чтение у нее уже не осталось. Чисто автоматически она положила серый потрепанный томик на колени и прочла: «Артемиус Гофориус. Сочинения».

Книгу эту несколько дней назад дал Тамаре майор Вершинин.

– Гофориус был одним из первых гвардмейстеров, другом учителя Ньютона Исаака Барроу. Почитайте, стажер, здесь изложены азы нашей профессии…

Вздохнув, Тамара открыла книгу. «Вначале было Время. Потом стала Вселенная, бесконечная и безбрежная, зовущаяся еще Суммарум, и наполнила ее материя, и была она мертва, и частицы ее носились в пространстве безо всякого порядка, сталкиваясь между собой, и столкновения эти порождали огонь и свет. И озарился Суммарум множеством вспышек, и стал горячим», – прочла девушка, и глаза ее закрылись. Книга выпала из рук, дыхание стало ровным. Тамара Поливанова заснула…

* * *

Олег видел сон. Впрочем, «видел» – не совсем правильно. Сны видишь, когда спишь. Он же не спал, а жил. Жил внутри сна. Это было странно. Это было страшно. Даже не страшно, а жутко, до обморочи, до замирания сердца жутко – знать, что ты не спишь, но в то же время понимать, что в реальности, в настоящей жизни ничего того, что с тобой происходит сейчас, быть не может.

Не может – и тем не менее…

«Наверное, я заболел, – думал Олег в те редкие моменты, когда появлялась такая возможность – подумать. – Может, сошел с ума? Может, все это мне грезится? Конечно, я болен! У меня галлюцинации. Бред».

Он вспоминал тогда, что читал в какой-то книге, как проверить – галлюцинация перед тобой или нет. Нужно надавить пальцем на глазное яблоко, и реальные вещи, предметы, люди и животные раздвоятся, а иллюзорные – нет. Но раз за разом совершая эти проверки, Олег убеждался – все происходит на самом деле.

«Значит, все-таки это сон. Просто сон необычный. Я не дома, не в постели. Я где-то. Где? И почему я уснул? Почему так холодно и больно?»

И он пытался вспомнить все то, что случилось с ним за последнее время. И вспоминал – родителей, дом, школу, клуб «Морион», споры, Соню, американку, раннее утро, вой собаки, поездку в Зареченск, Разлоги…

«Разлоги! Ну конечно! Я в катакомбах. Попал под завал. У меня сотрясение мозга. Я без сознания. Стоп! Разве бывает, что человек, находясь без сознания, может думать? Разве мучают того, кто в обмороке, кошмары? Или наоборот – именно коматозников они и терзают?»

Пытаясь найти ответы на все эти вопросы, Олег коротал время до утра. В его сне было утро. И был день, и вечер, и ночь. И было странное жилище, не то подвал, не то нора с обросшим копотью низким потолком и вонючим очагом. В этом очаге он разжигал огонь и готовил еду, мерзкую, отвратительную еду, которую нельзя есть.

Но они – ели. Они – это какие-то ужасные существа, носатые, обросшие шерстью, замшелые, со звериными мордами и человеческими лицами одновременно. Такие могут быть только во сне. И только во сне можно видеть себя со стороны. Олег – видел, и когда это произошло в первый раз, он напугался так, что едва не умер.

Потому что его, Олега Марьина, семнадцати лет, – не было. Вместо нормального человеческого тела он увидел себя карликом, кривоногим, заросшим свалявшимися волосами уродцем с желтой кожей, сморщенным бородатым личиком и слабенькими ручонками. Почему-то вот таких отвратительных лилипутов любят рисовать художники. Как-то Олегу в Интернете попалась на глаза галерея давно умершего мистика Вильяма Гласауэра. Он создал много картин на тему кошмарных снов. То, кем стал Олег, очень походило на порождение нездорового воображения Гласауэра.

Да и весь мир, в котором он теперь жил – или все же спал? – напоминал ожившие рисунки и картины. Тут было всего понемногу – и от Босха с обоими Брейгелями, и от Гойи с Дюрером, и от Доре, и от Мэтта Махирина. «Это похоже на страшный мультфильм, – пришло как-то на ум Олегу. – В позднем Советском Союзе любили делать страшные мультфильмы. Абсурд, гротеск, завуалированные символы, все в красновато-оранжевом тумане. Вот! «Ежик в тумане». Мой сон – или эта вот явь? – очень похож на тот жуткий и бессмысленный мульт».

Но если Олег был уродливым карликом, то остальные обитатели кошмарного мира выглядели просто монстрами. Он про себя называл их существами, но никак не мог взять в толк, как такие вообще могут существовать?

Существа жили тут же, в норе. Вечером они уходили, утром возвращались. Они рычали и разевали клыкастые пасти. Их руки, более похожие на лапы, украшали кривые грязные когти. Мокрые губы шевелились, обросшие щетиной рты произносили слова, но Олег не понимал их, не мог взять в толк, что же хотят от него эти твари, и тогда они набрасывались на него и принимались бить, причиняя сильную боль. И он плакал, съежившись, и не мог отбиваться, потому что у него не было ни зубов, ни когтей.

То, что он не понимал речь обитателей норы, – полбеды. В зловонном подземном мирке, ставшем его обиталищем, Олег по прихоти неведомого демиурга, сотворившего все это, оказался немым. Рот его исторгал лишь стоны и крики ужаса.

Вечерами из норы уходили не все. Огромная птица с обрюзгшим женским телом и человеческой же, бабьей головой не уходила. Ей подчинялись, ее боялись остальные обитатели норы. Ей приносили поутру светлячков. Ей отдавали лучшие куски из того, что готовил Олег.

Когда нора пустела, полуптица обычно спала, взгромоздившись на большой сундук и нахохлившись. Иногда же… Это было больно вспоминать. Покрытая перьями женщина забавлялась с Олегом, как кошка играет с мышкой. У нее был хлыст. А еще – злая и извращенная фантазия.

Хуже всего, что Олег совершенно не помнил, как попал в подземелье. Копаясь в своей памяти, он всякий раз натыкался на какой-то туманный провал, зияющую пропасть между последними воспоминаниями о Разлогах – пещера, дыра в каменном своде, колючие снежинки на лице – и осознанием себя в вонючей норе у чадящего очага. Иногда ему казалось, что была еще в его жизни заснеженная равнина, ледяной ветер и облаченная в тряпье старуха с пустыми глазами, которая взяла его за руку и повела за собой. Но кто она такая, куда они пошли и чем все закончилось – Олег не знал.

Однажды, в невесть каком по счету дне, уже привычно получив порцию побоев и скорчившись у очага, он вдруг почувствовал, что его кто-то зовет. Зовет на нормальном, человеческом языке, и слова, долетающие из невообразимого далека, сверкают золотом и звенят, как колокольчики.

Завертев головой, Олег едва не вскрикнул, когда его глаза уколол яркий и острый, как игла, луч света. Пробиваясь прямо сквозь грязь и копоть на потолке, луч казался сияющей нитью, натянутой во мраке. Олег прислушался и сквозь звон разобрал: «Изурочили Олега-то. Зачаровали. Полуверком он стал. Ныевой сытью…»

Непонятные эти слова, сказанные незнакомым голосом, вдруг что-то в нем всколыхнули, растревожили забытые уже чувства и желания. Пришла уверенность: «Все это – не навсегда. Меня ищут. Надо бороться. Надо бежать отсюда».

Но как бежать, как бороться, если вокруг – чудовища, жестокие, злобные полузвери, если женщина-птица смотрит на него черными глазами и хлыст ее змеится по полу, готовый взвиться в воздух и ударить?

Олег никогда не умел хитрить. Друзья его, уличенные в каких-нибудь детских шалостях, запросто придумывали оправдания, он же всегда оставался крайним, и бабушка, сокрушенно всплескивая руками, называла внука «простофилей», а мама частенько говорила: «Ну что ж ты так, Олежка? Хитрее надо быть. Все на тебе ездят». Отец, наоборот, хвалил сына: «Мужчине юлить ни к чему. Напортачил – ответь. Тогда тебя будут уважать».

В общем-то, когда Олег подрос, так и вышло. В школе все знали – если Олег Марьин сказал, значит, так и есть. «Ему бы лет на двадцать раньше родиться – большим бы человеком стал, – обронила как-то на родительском собрании классная руководительница. – Но теперь… У нас ведь сейчас как: не обманешь – не продашь. Трудно ему будет».

Не сказать, чтобы Олег сильно страдал от своей честности. Но, с другой стороны, он видел, как одноклассники делают свой маленький бизнес, обманывая друг друга напропалую. Купить вещь за одни деньги и продать за большие – это и вовсе не считалось обманом. «Законы рынка!» – смеялся Толик Аникушин, самый модный и оборотистый парень из их класса. Олег только пожимал плечами. Ему казалось, что все это «купипродайство» недалеко ушло от обычного жульничества. Впрочем, он не упрекал своих сверстников. Правильно сказано в одном модном фильме: «Не мы такие – жизнь такая». Едва ли не ежедневно по новостям рассказывали про чиновников из высоких кабинетов, которые открыто воровали миллионы, чего уж тут требовать от Аникушина с его смешным гешефтом в несколько сотен рублей?

Но вот теперь, оказавшись в безвыходной ситуации, став фактически рабом уродливых тварей, Олег вдруг понял – нужно схитрить. Только так он сможет изменить нынешнюю свою жизнь, а точнее – нежизнь…

План созрел сам собой. Главным богатством и смыслом жизни обитателей норы были светлячки. Так Олег называл странные штуковины, что приносили твари из ночных отлучек и отдавали своей госпоже. Что они такое, для чего нужны – он не знал и не понимал. Горевшие тусклым, но теплым светом светлячки разной формы женщина-птица хранила в сундуке. Время от времени она отпирала его и пересчитывала накопления, а остальные внимательно следили за процессом.

Но не все существа отдавали светлячков женщине-птице. Самый злобный и жестокий монстр, носивший на шишковатом черепе старую шляпу, а за голенищем сапога плеть, прятал часть добычи за пазухой. Олег, единственный из всех обитателей норы, видел желтоватый свет, пробивавшийся сквозь тряпье. Видел – и понимал, что, если хозяйка подземелья узнает о спрятанных светлячках, все изменится и для твари в шляпе, и для него самого…

Глава девятая

Матуха вернулась под утро с красными от недосыпа глазами, но веселая. Махоня уже поднялся, разжег очаг и занялся утренней стряпней, когда Вошица ввалилась в логовище, потряхивая кожаным кошелем. В кошеле звенело. Ватажники как по команде подняли головы.

– Здрава будь, свет-матуха! – дребезжащим спросонья голоском поприветствовал Вошицу Кукан. – Никак с прибытком? Зернью забавлялись, поди?

– Ой, с прибытком, Куканюшка, с ним, родимым! – Матуха жутковато засмеялась, скидывая на пол засаленную бархатную душегрею. – До петухов кости кидали. Продулась Протыра, все спустила, немычь лапотная. Счас засыплю отпоры в закрома да вам, телепням, по три штуки накину. Помните мою доброту!

– Благодарствуем! – на разные голоса откликнулись ватажники. Давло не удержался, добавил:

– Проголодалась, небось, заботница? Эй, Махоня, оборачивайся шибче, не то прибью…

Хрюканье торопня перебил гневный визг матухи. Застыв над распахнутым сундуком, Вошица голосила, воздев руки к закопченному потолку.

– Покража! Крыса в хате! Ратуйте, незнати, лихо пришло!

Ватажники повскакали с мест и окружили матуху. В ячеях сундука поблескивали ключи, и было их заметно меньше, чем в прошлый раз.

– От же ж как… – потрясенно пробормотал Горох, ухватив себя обеими руками за вислые усы. Кукан и Два Вершка обменялись тревожными взглядами. Давло замер с открытой пастью, на нижней губе повисла ниточка темной слюны.

– Кто?! Кто, злыдни?! – Выставив скрюченные пальцы с вылезшими когтями, Вошица обернулась к ватажникам: – Лучше добром говорите, отпоры верните! Коли сама дознаюсь – у-у-у! Али гостей без меня привечали? Давло!

– Н-не было г-гостей, свет-матуха… – в ужасе жмуря маленькие глазки, прохрюкал торопень.

– Стало быть, тут крыса затихарилась промеж вас! – Вошица с грохотом опустила крышку сундука, кинулась к незнатям и принялась тормошить, обшаривать их, рвать когтями лопотину. Горох, попавшийся матухе первым, только охал, когда на пол летело всякое добро, припасенное им на черный день, – гребенка, битое зеркальце, тряпица, желудь, медный браслет, огрызок карандаша…

– Нету! Ничего нету! – горестно вцепилась в свои смоляные космы матуха, повернулась к остальным: – Кукан! Скидавай кафтан!

– Окстись, свет-матуха. – Заводник выставил вперед ладони, загораживаясь от Вошицы. – Не брал я отпоры ватажные, черным светом, чур-чурой, кровью своей клянусь!

– А вот мы поглядим, поглядим! – Матуха оскалила острые зубы, метнулась к Кукану и схватила заводника за грудки. Затрещала материя, что-то закричал Два Вершка, но его голос заглушил нежный перезвон – на пол, под лапы Вошице, посыпались ключи.

– Крыса! – потрясенно вымолвил Горох, и усы его встали дыбом. Давло сморщил рыло, обнажив клыки. Два Вершка закрыл лицо руками. Махоня кучкой мусора замер у очага, чуть живой. В логовище воцарилась зловещая тишина.

– В Ныеву падь, – мертвым голосом произнесла матуха, и сказанное ударило ватажников, словно плетью. Кукан рухнул на колени. Шляпа слетела с головы заводника и укатилась за сундук. Стали видны редкие свалявшиеся волоски и короткие рожки над острыми ушами.

– Матуха! Братья-ватажники! Не виноват я! – Кукан зарыдал, размазывая слезы по коричневому морщинистому лицу. – Не брал я запоров артельных!

– Не брал?! Не брал, да?! – Давло заскакал вокруг заводника, тыча пальцем в груду ключей на полу. – А это что? Откуда?

Кукан судорожно всхлипнул, быстро глянул на росстаника. Два Вершка так и стоял в стороне, спрятав лицо в ладонях.

– То… мои запоры. Каюсь, тайком копил, жабий я сын. С каждого находа чет в мошну откладывал… Не казните, отработаю! Свет-матуха, заступница милосердая! Не губи!

– Слово сказано, – прошелестела матуха, глядя невидящими глазами в пол. – В Ныеву падь! Чтоб никому боле неповадно было!

– А-а-а-а! – завыл Кукан, упав ничком. Ватажники обступили его, подняли и перенесли на топчан.

– Ройте здесь! – Матуха ткнула когтем в пол на том месте, где только что лежал заводник. – Хорошенько ройте, на сажень!

Сопя и отдуваясь, незнати принялись скрести пол, процарапывая в камне глубокие борозды. На топчане тихонько скулил Кукан.

– Эй, Махоня! – рявкнула матуха. – Чего расселся?

Шипуляк заковылял к ватажникам и принялся помогать им, отгребая каменную крошку. Вскоре, процарапав когтями камень, незнати дошли до земли, и посреди логовища стала расти груда сырой, остро пахнущей глины. Матуха подошла к краю, заглянула.

– Довольно. Два Вершка, Горох! Несите.

Ватажники опустили Кукана в яму. Заводник лежал теперь молча, с закрытыми глазами, и только слезы текли по сморщенным щекам. Давло деловито скрутил из картона длинную трубку, вставил Кукану в рот.

– Прощай, брат-незнать! – прошептал Два Вершка на ухо другу. Кукан на секунду открыл глаза, посмотрел на росстаника – и тот отвернулся.

Глина посыпалась в яму, заваливая заводника. Давло рылом сталкивал тяжелые комья, Горох подсыпал по краям, Махоня ладонями сгребал с пола остатки. Лишь Два Вершка стоял в стороне, все так же отвернув голову. Его никто не тревожил.

Когда на полу вырос земляной холмик с торчащей из него трубкой, ватажники разошлись, отирая испачканные руки. Стало тихо, только сиплое дыхание Кукана, доносившееся из трубки, эхом отдавалось в стенах логовища – «И-их-и-и! И-их-и-и! И-их-и-и!»

– Ныю – ныево! – торжественно произнесла матуха, шагнула вперед и потянула трубку вверх.

– И-их-и-и! – просипел под землей Кукан в последний раз – и наступила мертвая тишина. Все замерли, представляя, как бьется сейчас, сдавленный со всех сторон холодной глиной, заводник, как пытается он глотнуть воздуха, как мокрая земля забивает распяленный беззвучным криком рот. Смерть его, ужасная смерть от удушья, не будет скорой, но она еще не конец, ибо помимо тела тварного имеет каждый незнать тело другое – серую тень, бесплотный дух. Но едва затихнет жизнь, едва застынет кровь в жилах заводника, как рассеется земля, расползутся пласты камня, раздвинутся глыбы и рухнет Кукан прямо в раскаленное пекло Ныевой пади.

И не станет его совсем. Вернее – уже не стало…

…До глубокой ночи сидели ватажники вкруг могилы и тянули низкими голосами поминальную песнь по казненному. В полночь матуха поднялась с пола, ссыпала ключи, найденные у Кукана, в кошель и махнула рукой:

– Наш дом – дорога!

Незнати, прихватив сундук и кое-какой скарб, покинули омертвевшее логовище, и никто не знал, что пропавшие отпоры так и остались лежать в холодном очаге, под слоем золы и пепла.

…Стояла необычайно морозная для Москвы ночь. Ясное ночное небо светилось бы мириадами звезд, но в огромном городе их льдистый свет забивали огни фонарей, вывесок и рекламных щитов. Однако ж в узком и темном дворе, где остановилась поредевшая ватага, царила чернильная мгла и прямоугольник темно-синего неба над головами незнатей мерцал множеством крохотных серебряных искорок.

– Ой, горемыки мы беспутные, – простонал Горох, качая головой. – Куды ж нам теперя, лабибудам бесприютным, податься?

– Цыц! – сердито прикрикнула на него матуха. – Еще выть станешь – усы оборву! Все цыц!

Наступила тишина, лишь из подворотни докатывался шум проезжающих по улице машин. Незнати сидели в снегу, смотрели на звезды и ждали. Наконец Вошица пошевелилась и поманила костлявым пальцем шипуляка:

– Иди-ка сюда, заблудень!

Тот подошел, привычно сжался, ожидая удара. Вместо этого матуха ласково огладила взъерошенные патлы шипуляка и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Рыбихе я его продам. За сотню отпоров. Они да Куканова доляна – и конец неволе нашей!

– Ай да матуха! – восторженно взвизгнул Давло. – Ай да голова!

Следом за торопнем загомонили и Два Вершка с Горохом:

– Ладно придумано, матуха! В самое яблочко!

– Ты бы, Два Вершка, пасть-то захлопнул да нишкнул, – оборвала крики Вошица. – Недосуг мне пытать тебя, но сдается – в сламе с Куканом ты был, а?

– Ни сном ни духом! – истово выдохнул Два Вершка, когтем цепанул передние зубы, чиркнул себя по горлу. – Ныевой падью клянусь!

– Ой, не клянись, не клянись, худа не оберешься! – погрозила матуха росстанику и тут же оборвала себя: – Время дорого, мил-ватажники. Заря скоро. Сундук на вас оставить боле нельзя, а посему вместе к Рыбихе пойдем. Путь не дальний, да и поклажа нелегка. Ну, взяли!

…Посреди Гончарной улицы уже года три как возник, властно растолкав старинные особнячки своим сверкающим стеклом и металлом рылом, многоэтажный офисный центр. Шамиль Таскаев, дежурный охранник второго этажа, выйдя на балкончик покурить, заметил, как в снежных вихрях мчатся по-над тротуаром вдоль огромного сталинского жилого дома две пары не то собак, не то кошек, а за ними, точно тоже на живых лапах, бежит небольшой сундучок с выпуклой крышкой. От неожиданности охранник выронил сигарету, несколько секунд оторопело смотрел вслед невозможной процессии, потом громко выматерился и бросился в дежурку к телефону – звонить старшему смены и проситься в немедленный отпуск.

– Здесь она обитает, – задыхаясь, прохрипела Вошица, останавливаясь возле подъезда высоченного многоэтажного дома. Давло, Горох и Два Вершка бухнули сундук в снег и сами попадали поодаль – кто где. Сил на разговоры у незнатей не осталось.

Матуха, задрав голову, отыскала среди десятков темных окон нужное, быстро сплела заклинание и метнула его в приоткрытую форточку. Махоня проводил оставившую в морозном воздухе дымный след сплетку долгим тоскливым взглядом.

– Ну, ватажнички, подождем, – сказала Вошица и уселась на сундуке, спрятав голову в перьях.

Ждать пришлось недолго. В окне на третьем этаже зажегся свет, заколыхались занавески, мелькнуло бледным пятном женское лицо.

– Рыбиха – она личениха али как? – спросил Давло. Дюжий торопень устал меньше других, и его распирало от любопытства.

– Али как, – коротко отозвалась матуха. – Чаровница она. Ведьмачка по-нашенски. Понял?

– Ага, – кивнул Давло, расплываясь в улыбке. Всякий раз, когда ему удавалось переговорить с матухой, торопень радовался, считая, что Вошица тем самым выделяет его среди остальных ватажников и непременно оставит при себе, когда Кощ получит выкуп и отпустит незнатей на волю.

Запищал кодовый замок, и тяжелая подъездная дверь распахнулась. Высокая женщина, кутавшаяся в пушистую шубу, нетерпеливо махнула ватажникам рукой…

Пожилой консьерж, убаюканный умелым словом, спал, уронив голову на стол. Пустой подъезд наполнился шорохами и сопением – незнати следом за ведьмачкой поднимались на третий этаж. На обитой толстой кожей двери квартиры висела бронзовая табличка: «Хельга Фиш, магистр естественных наук. Живая энергетика, экстрасенсорика, темпорология».

В просторной, едва освещенной хрустальным бра прихожей хозяйка квартиры скинула шубу и предстала перед незнатями в коротком тугом кожаном платье с глубоким декольте – грозная и властная женщина, чей жизненный путь едва перевалил за третий десяток.

– Здрава будь, Хельга свет Иоганновна! – поклонилась ей матуха, и следом за своей атаманшей склонились и все ватажники.

– И вам не хворать, – сухо кивнула увенчанной тяжелыми черными косами головой ведьмачка. – Зачем пожаловали? Если без дела – рассержусь. Не вовремя вы меня потревожили, от работы оторвали.

– С делом, матушка, с делом! – зачастила Вошица, торопливо выталкивая вперед шипуляка. – Ты купец, у нас товар. Не возьмешь ли? Отдам недорого, сто отпоров всего. Он даром что дикий да немой, но в разуме и по хозяйству управляется складно. Бери – не пожалеешь!

Опустившись на корточки, отчего вся прихожая наполнилась пугающим скрипом кожи, ведьмачка внимательно оглядела Махоню, пару раз жестом попросив матуху повернуть шипуляка то одним, то другим боком.

– Дикий да немой? – наконец проговорила она и облизнула накрашенные губы. – Это хорошо. Но за дикого сто ключей – многовато будет, не находишь?

– Что ты, матушка моя! – всплеснула руками Вошица. – Это ж я тебе по дешевке отдаю, считай – даром почти. Вона Ставень давеча трех дикушек на торге брал, так по сто двадцать за нос выложил. А три – почти что гуртом. Кабы не горе горькое, ни за что б я Махоню нашего не отдала в чужие-то рученьки…

– Ладно, ладно! – чуть повысив голос, махнула полной рукой, украшенной золотым браслетом, ведьмачка. – Ждите здесь. Я скоро.

Поднявшись, она, покачивая обтянутыми блестящей кожей бедрами, удалилась в недра огромной квартиры. Незнати радостно переглянулись – дело выгорело!

Им не пришлось ждать долго. Ведьмачка вернулась с увесистым бархатным мешочком и старинным лорнетом в руках.

– Здесь девяносто ключей, – не терпящим возражений тоном сказал она, – десяток я удержала за спешность и позднее время.

– Что ж ты, матушка-а… – жалобно начала было матуха, но, столкнувшись с суровым взглядом хозяйки квартиры, осеклась и вывалила зазвеневшие ключи прямо на пол.

– Не веришь мне? Считать будешь? – изогнула бровь ведьмачка.

– Да уж буду, – проворчала Вошица, зло блеснув глазами, и забубнила, перекладывая ключи: – Один, второй, третий…

– Ну считай, считай. А я пока на ауру его погляжу. – Подняв лорнет, женщина уставилась через поблескивающие стекла на Махоню.

– Двадцать третий, двадцать четвертый… – бормотала матуха.

– Это же… Полуверок! – вдруг взвизгнула ведьмачка. Ее красивое лицо исказила гримаса страха. И в тот же миг острый золотой луч располосовал полумрак прихожей и звонко залился где-то колокольчик.

– Полуверок у золотухи на поиске! – Женщина повернулась к незнатям, зашипела разъяренной кошкой: – Подстава! Дознатчики скоро тут будут, но вас, иудино семя, я покарать успею!

– Матушка моя… – запричитала Вошица, отступая к двери. – Не губи, без понятия мы. Это все Алконостиха, кость ей в горло, старой чувыре! Она нам шипуляка подсунула, стерва косая!

– Игнис сопитус кларус эксадресцере! – громовым голосом выкрикнула ведьмачка, встряхивая руками. С пальцев ее потекли капли темного пламени, мгновенно разгораясь в яркие огненные шары.

– Кольчугу! – рявкнула матуха, вжавшись спиной в сундук.

Ватажники, обступив свою атаманшу, торопливо бормотали заклятия, грязными пальцами вывязывая невидимые петли защитных чар. По-прежнему надрывался колокольчик, а золотой луч блистал так ярко, что из глаз Вошицы потекли слезы. Махоня застыл между ведьмачкой и незнатями, словно каменный.

– Тактус фулминис! – грянуло в прихожей, и огненный вихрь ударил по ватажникам, но те уже успели поставить на его пути незримый заслон, и пламя расплескалось окрест, опалив мех на висевшей тут же, на вешалке, шубе.

– Уходим! – выкрикнул Два Вершка, первым хватая тяжелый сундук. Давло уже распахивал дверь, Горох кинулся помогать росстанику. Матуха, хищно вытянув шею, схватила Махоню за волосы, дернула.

– Не торопись, любезная! – ледяным голосом произнесла ведьмачка, каблуком высокого сапога наступив на полу армяка шипуляка.

– Сгинь, тварюга поганая! – истошно завопила Вошица и рванула Махоню к себе. Армяк затрещал, шипуляк вскрикнул от боли.

– Гелатус! – перекрывая звон колокольчика, рявкнула ведьмачка.

Лютый холод пал на незнатей. Матуха, мгновенно покрывшаяся корочкой льда, выпустила Махоню и бросилась к распахнутой двери, за которой из темноты подъезда сверкали глаза ватажников.

– Я найду тебя! – пообещала ведьмачка вслед Вошице и пинком захлопнула дверь. За ее спиной в коридоре появился лысый нагой мужчина со скованными наручниками руками, которыми он прикрывал промежность.

– Госпожа, что случилось? – тонким голосом спросил он, удивленно озираясь.

– Марш в комнату, негодный раб! – не оборачиваясь, бросила ведьмачка.

Мужчину как ветром сдуло. Подхватив шипуляка, хозяйка квартиры ловким движением свободной руки свернула луч, пробормотала несколько слов – колокольчик умолк, и в прихожей стало темно и тихо.

– А ты, друг любезный, посидишь пока под замком, – сказала ведьмачка Махоне и сунула его внутрь старинных часов, висевших над зеркалом. Едва она успела вынуть из замочной скважины ключ, как поверхность зеркала пошла волнами и сквозь жемчужную муть проступило женское лицо.

– Здравствуй, Ольга Ивановна, – негромко произнесла тетя Клава, шагая через зеркальную грань в квартиру ведьмачки. – Давненько мы с тобой не видались…

Глава десятая

Это был самый безрадостный Новый год в жизни Сони Разумовской. Ее никуда не пригласили – морионцы в буквальном смысле отвернулись от девушки, старые школьные друзья разъехались кто куда. Пришлось впервые за последние шесть или семь лет встречать праздники дома, с родителями. Мать и отец, когда Соня сообщила об этом, обменялись удивленно-встревоженными взглядами, но ничего не сказали. Они видели, что с их ненаглядной дочуркой в последние недели что-то происходит, но благоразумно решили не вмешиваться.

Накануне и Борман, и Глеб Островной несколько раз пробовали допытаться у Сони, что же ей все-таки известно об Олеге. В конце концов она едва не сдалась и готова была уже рассказать им о тете Клаве и всех тех удивительных вещах, свидетелем которых она стала в дворницкой, но стоило ей открыть рот, как язык отказался повиноваться. Промычав что-то невразумительное, Соня в итоге убежала из клуба и больше там не появлялась.

Дважды ей звонил отец Олега, интересовался, нет ли новостей от сына. Соне показалось, что оба раза он был нетрезв. Она лепетала в трубку какие-то слова, бросала телефон и зарывалась головой в подушки, чтобы никого не видеть и не слышать. Декабрьские дни, прожитые Соней, казались ей бесцветными, серыми, словно бы их нарисовал свинцовым карандашом на грязной бумаге какой-то находящийся на грани суицида художник.

Новый год, елка, подарки, кухонная суета, «Голубой огонек», Динка Сопович, забежавшая «всего на одну минуточку, там меня машина ждет, мы на дачу к Робертику едем, представляешь?» – все промелькнуло мимо в метельной круговерти, талой водой утекло меж пальцев. Немного встряхнула Соню поздравительная открытка от тети Клавы, обнаруженная предновогодним вечером в почтовом ящике вышедшим прогулять спаниеля Играйку отцом.

«Поздравляю с наступающими праздниками Нового года и светлого Рождества Христова! – твердым, округлым почерком начертала на яркой почтовой карточке с колокольчиками дворничиха. – Желаю тебе крепкой веры и ангельского терпения. В будущем году все будет хорошо! Клавдия Васильевна Проскурина».

«Она не написала слово «пусть» перед «в будущем году», – машинально отметила Соня, прочтя открытку. – Значит, она уверена, что действительно все будет хорошо. Что ж, колдунье лучше знать».

В гости к родителям пришли друзья – семейная чета Чупрыниных, громкоголосая тетя Таня и весельчак дядя Вова Илованский. Запеченный гусь, салаты, шампанское, свечи и даже исполненная под гитару Илованским дурашливая песенка, специально сочиненная к празднику, не прибавили Соне ни йоты настроения. Когда в телевизоре куранты пробили двенадцать раз, она молча со всеми чокнулась, выцедила шампанское и, поборов желание грохнуть хрустальный фужер об пол, ушла в свою комнату, а за ее спиной на бис завывал дядя Вова:

Заправлены салаты, очищена селедка,

Налеплены пельмени, готов «наполеон».

Давайте же, ребята, возьмем бутылку водки,

Нальем для аппетита, закусим и споем.

Я верю, друзья, старый год завершен,

А Новый спешит с самой дальней звезды!

На снежных тропинках к ночным магазинам

Останутся наши следы…

Грохотали за окнами петарды, ночное небо над Москвой расцветало огненными цветами фейерверков. Собравшаяся на бульваре толпа встречала каждую вспышку радостными криками. За дверью громогласно похохатывала тетя Таня, бубнил телевизор и звенела гитара.

Соня уселась за стол перед компьютером и, чтобы не слышать всей этой новогодней феерии, натянула на голову наушники. Ткнув курсором в папку «My music», девушка выбрала любимую «Мельницу», на которую «подсадила» в прошлом году весь «Морион», и нажала кнопку плеера, загадав: «Какая песня выпадет, такой год и будет!» Выпал «Горец».

Мой горец – парень удалой,

Широкоплеч, высок, силен;

Но не вернется он домой —

Он на изгнанье осужден.

Как мне его вернуть?

О, как его вернуть?

Я все бы горы отдала,

Чтоб горца вновь домой вернуть!

Соседи мирно спят в домах,

А я брожу в тиши ночной;

Сажусь и плачу я впотьмах

О том, что нет его со мной.

Ах, знаю, знаю я, кого

Повесить надо на сосне,

Чтоб горца – друга моего —

Вернуть горам, лесам и мне!

Эта в общем-то не особо затейливая песенка на стихи Роберта Бернса обычно не трогала Соню. Но сейчас, вслушавшись, она вдруг расплакалась и тут же разозлилась на себя за эти слезы. Не дослушав, девушка в сердцах принялась тыкать стрелочкой курсора в крестик окна плеера, чтобы закрыть его, но промахнулась и попала на ярлык папки «Фото. Морион», размещенной на десктопе. Иконки файлов пестрой россыпью развернулись перед Соней, и, поддавшись какому-то наитию, она зажмурилась и нажала наугад.

Разлепив мокрые ресницы, Соня вскрикнула – с экрана на нее смотрел улыбающийся Олег Марьин, а в наушниках Хелависа заканчивала песню:

Как мне его вернуть?

О, как его вернуть?

Клянусь, я все бы отдала,

Чтоб горца вновь домой вернуть!

…Новогодняя ночь катилась к финалу. Город затихал, лишь на окраинах, в спальных районах, да возле студенческих общаг время от времени взлетали в еще по-ночному темное небо редкие огненные стрелы салютов. Самые молодые и стойкие заканчивали праздничную вахту, остальные уже спали, и многоэтажные дома высились темными айсбергами, подсвеченными мертвенным светом уличных фонарей.

Известный на всю Сретенку алкаш Серега, зябко переминаясь с ноги на ногу, дежурил у подъезда, дожидаясь какой-нибудь припозднившейся веселой и сердобольной компании, чтобы поздравить людей с Новым годом и получить от щедрот халявную порцию спиртного. Он встрепенулся, когда у «красного» дома мягко затормозил большой черный «майбах», приземистый, вальяжный, похожий на холеного персидского кота. Серега рванулся было к машине, но тут едва слышно открылась передняя дверца и из машины выбралась пожилая женщина в пуховом платке, оранжевом дворницком жилете и валенках с галошами. С удивлением узнав в женщине дворничиху из соседнего двора, суровую тетю Клаву, Серега вздохнул и рысцой двинулся прочь – попытать счастья у ночного ларька.

…Соня проснулась от тихого, но настойчивого стука в окно. Комната тонула во мраке. Машинально глянув на светящийся экранчик часов – 5:32, девушка соскочила с кровати. Пол оказался неожиданно холодным, и, поджимая пальцы, Соня босиком проковыляла к окну, отдернула занавеску, вгляделась в полумрак…

Ночью шел снег, и теперь все вокруг было покрыто пушистым белым покрывалом. Чуть в стороне тихонько ворчала двигателем черная машина, а прямо под окном Соня увидела тетю Клаву, у ног которой жалась маленькая лохматая собачонка. Дворничиха поманила Соню – мол, выходи.

Вскарабкавшись на широкий подоконник и едва не свалив горшок с мамиными цикламенами, девушка распахнула форточку и негромко спросила:

– Что случилось?

– Олег нашелся, – просто ответила тетя Клава. – Выходи, девонька, разговор есть.

– У нас спят все! – цепляясь за холодную раму, сказала Соня.

– Время не терпит, Сонюшка. Поспеши, голуба. Ждем. – И тетя Клава пошла к машине, из-за руля которой выбралась высокая красивая женщина, вся в черном.

Закусив губу, Соня спрыгнула с подоконника, не зажигая света, натянула джинсы, свитер, осторожно открыла дверь в коридор и прислушалась. В квартире царила сонная тишина. Родители в спальне, тетя Таня в зале, Играйка на коврике в прихожей – все спали.

Прокравшись на цыпочках к двери, Соня сунула ноги в сапожки, накинула отцов пуховик и отомкнула замок. Притворив входную дверь, она сбежала по ступенькам и выскочила из подъезда.

Женщины ждали ее возле машины. Высокая курила, изящно держа в отставленной руке дамскую трубку с длинным мундштуком. Тетя Клава, нагнувшись, гладила ластившуюся у ее ног собачку.

– Здрасте, – кивнула красавице с трубкой Соня и повернулась к дворничихе: – С Новым годом, теть Клав! Где Олег?

Старушка подняла осунувшееся, печальное лицо и развела руками:

– Да вот же он, Сонюшка. Вот он…

И в неярком свете дворового фонаря увидела Соня Разумовская, что казавшееся ей собакой существо на самом деле маленький человечек, косматый, с кривыми ножками и заросшим шерстью лицом. С этого лица глянули на нее большие тоскливые глаза, в которых застыли слезы; руки с крохотными грязными пальчиками протянулись к девушке, норовя вцепиться в полу пуховика, а кособокий рот промычал что-то нечленораздельное.

– Мамочки… – прошептала Соня и без чувств упала в пушистый новогодний снег.

* * *

Петр, налегая обеими руками, крутил колодезный ворот. Мокрая цепь наматывалась на деревянный барабан. Еще с десяток оборотов – и появится мятое ведро, полное темной студеной воды. Петр спешил. Павел уже проснулся и теперь, наверное, слоняется по холодной комнате в поисках старшего брата.

Перелив воду в тридцатилитровый бидон, утвержденный на скрипучей тарантайке, Петр двинулся по тропинке к дому, чья засыпанная снегом крыша возвышалась над сугробами. Сейчас надо будет успокоить Павла, затопить печь, поставить кашу, вскипятить чайник. Простой, выверенный многими днями жизни утренний ритуал. Здесь, в забытой Богом и людьми деревеньке Разлогово, он обретает особый, многозначительный смысл. Если ты носишь воду, разжигаешь дрова, готовишь еду – стало быть, ты есть, ты существуешь. Иного способа доказать свое бытие вселенскому мирозданию попросту нет.

Павел, как всегда, с радостной улыбкой, выглядевшей нелепо на небритом, опухшем со сна лице тридцатипятилетнего мужика, в одном исподнем встречал брата на покосившемся крыльце. Судьба уготовила ему пожизненную роль деревенского дурачка, того, кто вызывает бабью жалость, брезгливую снисходительность мужчин и страх малых детей. Судьба промахнулась. Нет теперь зимой в Разлогове ни старого, ни малого. Все население деревни – лишь они, братья Возжаевы, старуха Иваниха, что живет за давно закрытым зданием магазина, да «пан спортсмен» – чудаковатый дачник лет шестидесяти, не покидающий свой обитый вагонкой дом ни зимой, ни летом.

– Иди оденься! – прикрикнул на брата Петр, взгромождая бидон на потемневшую от времени лавку в сенях. – Да рожу умой, смотреть страшно. Сколько раз говорил: человек гигиеной силен. Запустишь себя – все, считай, в зверька превратишься, в животное.

– Животное, животное! – радостно прогукал Павел, однако послушно побрел в дом.

Брата он слушался и боялся. Петр вернулся в родное село шесть лет назад, как раз поспев к похоронам матери. Был он тогда худым – в чем душа держалась? – и злым на весь белый свет. Еще бы, ни за что отсидел Петр девять лет в далекой сибирской колонии строгого режима. Срок он получил сразу после армии, ввязавшись по пьяному делу в драку на танцах. В клубе поселка Завалишино, что в двух десятках километров от Разлогова, танцы случались каждую субботу, и собирались на них парни и девчонки со всех окрестных деревень. Драки там были делом нередким, но Петру «повезло» – он ввязался в разборку между пацанами из соседнего Карасева и дагестанцами, что после развала Союза массово заселили Завалишино. Приезжих было меньше, но держались они дружно и всегда были охочи до драки. Бились на задах клуба, у дровяников. Карасевским сильно досталось, кто-то из них, забежав в клуб, кликнул на подмогу «всех русских пацанов». Петр не утерпел, бросил в середине танца Люську Решетникову, на которую имел уже виды, и ломанулся из клуба. Кавказцы, видя, что дело оборачивается для них безоговорочным разгромом, схватились за ножи. В итоге порезали пятерых местных, причем двоих – насмерть. Но следователь оказался родом из Махачкалы и так повел расследование, что убийцы получили совсем маленькие срока, а то и условное наказание, как превысившие рамки необходимой самообороны, а вот карасевские парни и Петр огребли на всю катушку, кто пятерик, кто восемь лет – за «разжигание межнациональной розни».

На зоне Петру пришлось солоно. Шла самая середина «черных девяностых», за колючкой властвовали «отморозки», недостреленные оперативниками и коллегами из более удачливых ОПГ.[11] Побои, суровый климат и скудный паек быстро «подарили» Петру туберкулез. И быть бы ему досрочно освобожденным по состоянию здоровья, но не вынес «доход» Возжаев издевательств «актива наоборот», смастерил в слесарке при деревообрабатывающем цехе заточку из сварочного электрода – и всадил ее в легкое Бубы, двухметрового «бригадира» сызранских бандитов, верховодивших на зоне.

Петра кинули в карцер, потом перевели в БУР.[12] Следствие оказалось скорым – всего три дня. К старому сроку добавили шесть лет. «Сдохнешь ты, парень, – равнодушно сказал в больничке лагерный врач. – С такой формой туберкулеза, как у тебя, больше года не живут». И отправился зека Возжаев в соседнюю зону – сидеть и умирать.

Но Петр выжил. Почему – он и сам не знал. Вроде особо ничего и не делал. В Бога как не верил, так и не стал завсегдатаем зоновской часовни, подобно многим другим зекам. Таблетки лечебные жрал, когда давали, а нет – ну и не надо. Работал по мере сил. Трогать его теперь опасались – воровская молва широко разнесла окрест слух, что «Возжа псих».

Единственное, чем отличался Петр от других заключенных, – он смотрел в небо. При первой же свободной минутке запрокидывал голову и созерцал низкие сибирские облака, прислонясь спиной к стене или столбу курилки. Смотреть в небо его научил еще в детстве слабоумный брат. Маленький Павлик мог часами наблюдать за небосводом, улыбаясь самой светлой и доброй из своих улыбок. Петр как-то попробовал – и почувствовал, как легко и свободно становится душе. Потом он забыл про это странное времяпрепровождение, но вот прижало, жизнь скрутила его в бараний рог – и сами собой вспомнились чувство свободы и радость, возникающая как бы из ничего, просто от вида обычных кудлатых облаков.

Отполз, сам собой рассосался, «редуцировался», как сказал удивленный врач, туберкулез. Шло время, катились годы. Петр почти ни с кем не разговаривал, жил особняком, замечаний не имел, работал потихоньку в мастерской да писал матери раз в месяц короткие, на полстраницы, письма. Когда пришел срок выходить на свободу, он даже не особо обрадовался – разучился.

«Откинувшись», Петр схоронил мать и остался жить в покосившемся родительском доме, ухаживая за братом и ведя немудреное хозяйство. Огород, лес, куры, нет-нет да и кое-какая работенка для дачников летом – Петр не пил, притязаний особых не имел, и братья как-то жили, коротая год за годом.

Павел, натянув пропахшую потом фланелевую рубаху и тренировочные штаны с отвисшими коленками, снова вышел на крыльцо и замер, уставившись в серое небо. Петр в окно кухни увидел брата, ругнулся, распахнул дверь:

– В дом иди, каша стынет!

– Бесы! – надрывно произнес Павел, указывая рукой в сторону речки Камаринки. – Бесы идут! Косы несут! Всех косить будут. Всех! А-а-а-а!

– Ох ты господи. – Петр еле успел подхватить отяжелевшее тело брата, сунул в оскаленный рот первое, что попалось под руку, – батожок, которым притворял дверь. Приступы падучей случались у Павла редко, иной год и вовсе без них обходился, и всегда предшествовал им сильный испуг.

– Ы-ы-ы! – хрипел брат, выгибаясь дугой. На губах показалась желтоватая пена. – А-а-а-ах! Ы-ы-ы-ы…

– Тихо, Павлушка, тихо… – шептал в заросшее волосами ухо Петр, а про себя удивлялся – что произошло? Когда прошлым летом Павел напугался озверевшего кобеля-ротвейлера, привезенного в деревню кем-то из дачников, – это понятно. Пару лет назад тоже был случай – пьяные придурки из Завалишина приперлись в Разлогово на «КамАЗе» и едва не задавили брата. Но теперь-то что? Какие бесы?

Минут пятнадцать Павел бился в судорогах, потом обмяк, глаза закатились. Оттащив брата в дом, Петр свалил его на материну никелированную кровать, укрыл латаным байковым одеялом – после приступа того начинал бить озноб.

Но и в бреду Павел еще долго выстанывал: «Бесы идут! Косы несут! А-а-а-а…» – и успокоился только к закату, когда багровое солнце скатилось к далекому темному лесу…

«Специфика нашей работы заключается в том, что мы не можем себе позволить жить так, как это делают другие граждане нашего государства. Мало того, именно потому, что у нас нет ни праздников, ни выходных, они есть у всех остальных», – сказал Чеканин своим сотрудникам тридцатого декабря. Смысл этой пафосной и витиеватой фразы сводился к простому и понятному приказу: Новый год отменяется!

Впрочем, Тамаре повезло больше других. Джимморрисон и Карпухин встречали праздник «на объекте», Вершинин накануне вылетел в Германию «пощупать Хорста Убеля», остальные – кому выпало дежурить в управлении, кому – поступить в распоряжение «главного офиса» на «усиление антитеррористической активности». И лишь стажер Поливанова, до десяти вечера тридцать первого числа просидев в кабинете Чеканина, успела добраться домой до двенадцати.

Полковник задержал Тамару, изучая подготовленное ею досье. Внимательно просмотрев его, он остался очень недоволен. Нет, не тем, что работа выполнена плохо, а тем, что теперь вопросов по «спецблоку 500» стало еще больше, а ответов, увы, не прибавилось.

– Это же абсурд! – бушевал Чеканин. – Буквально у нас на глазах гибнут люди, в том числе наш собственный сотрудник, а мы не имеем ни одной зацепки! При этом яснее ясного, откуда растут ноги, но формально никаких обвинений у нас нет. Плохо работаем! Плохо и даже отвратительно! Вот ты, душа моя, собрала гору информации, – твердый палец полковника уперся в пухлый том досье, – а что на выходе? Ноль! Зачем хозяину гвардов архив «Ананербе»? Как не знали, так и не знаем. А что знаем? Что в том архиве, теперь уже совершенно точно, может быть и перо жар-птицы, и меч-кладенец, и список соратников графа Сен-Жермена, и просто сотни килограммов бумаги, исписанной шизофрениками вроде Вилигута.

– Может, все же попробовать получить разрешение на работу в архиве? – тихонько спросила Тамара, задумчиво помешивая ложечкой чай.

– Да разрешение получить не проблема, – хмыкнул Чеканин. – Нельзя, понимаешь? Спугнем. Противник у нас уж больно изощренный. Я боюсь, как бы они «Недреманные очи», что Карпухин со Стекловым ставят, не учуяли… Впрочем, ладно, это все лирика. Что со «спецами»?

– Пока ничего, – ответила Тамара. – Молчат.

– Сегодня же свяжись с ними сама и запроси состояние дел, – распорядился полковник и отпустил девушку. Тамара помчалась домой, где ее закрутила новогодняя кутерьма, и только к трем часам ночи она вспомнила о приказе Чеканина.

Коммуникатор, выданный Тамаре, являлся вершиной отечественного хайтека и представлял собой довольно увесистую плоскую коробку из черной пластмассы. Если открыть крышку, внутри обнаружатся узкий жидкокристаллический экранчик, телефонная клавиатура, кнопки приема и передачи, динамик, наушники и гибкая трубочка микрофона. В общем и целом весь прибор производил впечатление унылой кондовости, если бы не одно «но» – он работал со всеми форматами связи, имел устойчивый сигнал вне зависимости от своего местонахождения, даже под землей, шифровал разговор и самостоятельно менял частоты в произвольном порядке, избегая пеленга и попыток радиоперехвата.

Тамара, плотно закрыв дверь в комнату, включила коммуникатор, набрала номер Мыри и утопила кнопку «Соединить». Некоторое время ничего не происходило, потом в наушниках тягуче зазвучали гудки. Тамара терпеливо ждала, следя за секундной стрелкой на часах. Прошла почти минута, когда наконец она услышала недовольный голос домового:

– На связи.

– «Стрела», я «Колчан», – сказала девушка. – Сообщите местонахождение и уровень выполнения задания.

– Сплю я. Здеся, на базе, – проворчал Мыря. – Задание делается. Слышь, девка, ты нас не тормоши без дела, поняла? А начальнику передай: все будет в ажуре. Отбой.

Растерянно послушав короткие гудки, Тамара отключила коммуникатор, с мстительной улыбкой набрала телефон Чеканина и доложила сонному полковнику, что его главный «спец» спит «здеся, на базе», а «задание делается».

– Душа моя, – ласково сказал ей Чеканин, зевая, – раз все так запущенно, придется тебе съездить на эту самую «базу». Вот прямо утречком. Координаты объекта получишь в информотделе. Поняла?

– Так точно, – убитым голосом ответила Тамара, положила трубку и вслух произнесла: – Инициатива наказуема… Ох и дура же ты, Тома, ох и дура…

Глава одиннадцатая

Кочегарок в Москве уже не осталось. Небо над столицей больше не пятнает черный дым, отовсюду исчезли закопченные трубы, пропали груды угля, и кочегары, мрачные, чумазые личности в брезентовых фартуках, выбравшись из жарких недр своих котельных, не пугают ранних пешеходов вопросом: «А сколько сейчас времени?»

Эпоха кочегарок прошла. Город полностью переведен на центральное отопление, ведомственные котельные демонтированы, и за обогрев школ и детских садиков теперь отвечает целый штат ответственных работников, а не кочегар дядя Гриша, которого в любой момент можно было попросить «поддать жару».

Но сами кочегарки остались. Лишившись дымовых труб, с заваренными или заложенными кирпичом угольными бункерами, они превратились в подсобные помещения, кладовки, склады, мастерские для сегодняшнего поколения коммунальщиков. Однако никуда не делись, стоят в них чугунные котлы и топки, иной раз забитые всяким мусором, а по большей части целые и вполне годные к работе.

В одной из таких кочегарок, ставшей складом местного РЭУ, в пустом, покрытом изнутри слоями накипи, но сухом, теплом котле и поселилась поредевшая ватага матухи Вошицы. Старый, еще государя-императора Николая Александровича помнивший доходный дом, угрюмо нависающий над кварталами еще более древних особняков в районе Таганки, приютил незнатей, и никто из нынешних жильцов, скороспелых «аристократов», порождений мутных девяностых годов, не догадывался, с какими созданиями рядом им приходится жить.

После памятного боя с ведьмачкой Рыбихой незнатям пришлось туго. Давло чаровным огнем обожгло голову, и торопень сильно занедужил. Гороху сундук с отпорами упал на ногу, и теперь овинник скакал на деревяшке, костеря всех личеней скопом, а чаровников и чаровниц в особенности. Матуха пострадала меньше ватажников, ей лишь опалило перья, но неожиданный «подарок» от шипуляка, оказавшегося полуверком, потеря сотни уже, казалось, бывших в руках отпоров, а главное – перевернувшийся на лестнице во время бегства из квартиры проклятой Рыбихи сундук сильно испортили и без того тяжелый характер Вошицы. И более всех от нее теперь доставалось единственному практически не пострадавшему незнатю – Двум Вершкам.

Целыми днями напролет матуха перебирала сохранившиеся ключи, которых осталось меньше половины, и ругмя ругала росстаника, обвиняя его во всех бедах, свалившихся на ватагу.

– Лупень ты беспутный, шаромыга криволапая! Нет чтобы плечо подставить, подмочь, гнидское отродье! Где теперь отпоры брать, а? Сколько трудов, сколько ночей бессонных – все прахом пошло. Ой, головушка моя горемычная, ой, долюшка моя скорбная, – завывала матуха, а Горох и верный Давло вторили ей, один – мотая обожженной головой, обмазанной зельем из крысиного помета, другой – скача на костыле по дну котла.

Личеням, что приходили на склад, эти протяжные вопли и странный стук казались гудежом в старых трубах, и коммунальщики со страхом поглядывали на ржавый котел в углу бывшей кочегарки. Столько лет простояла система отопления дома сухой, и вот поди ж ты – ожила, запела.

– Не иначе нечисть какая-то у нас завелась, – высказался как-то прораб. – Ломать надо эту рухлядь. Вон сколько места занимает.

Коллеги его, приканчивая вторую бутылку белой, согласно кивали нестрижеными головами, прекрасно понимая – никто ничего ломать не будет, у РЭУ лишних финансов нет, да и нелишние все расписаны на год вперед.

Два Вершка отмалчивался. Он мог бы возразить матухе и остальным – большую часть хранившихся в сундуке отпоров добыли они с Куканом, но где сейчас брат-заводник? В Ныевой пади. А почему? Много брал на себя, борзел не по делу. «Нет, – говорил себе Два Вершка, – лучше уж я рот на замке подержу. Так вернее будет, да и спокойнее. Матуха погорюет да и отойдет. И все как прежде пойдет – на промысел бегать станем, личеней щипать, отпоры копить. Жизнь не кончилась – и ладно».

Но «как прежде» – не вышло. На второй седмице, как поселились ватажники в кочегарке, явился по их души гость незваный, да такой, что хуже и придумать нельзя, – Кощев посланник, задушник из ближнего круга повелителя московских незнатей.

День был – как все другие, тяжкий. Ватажники только-только перекусили что Ный послал да проворные руки Двух Вершков с соседней помойки принесли. Матуха, ковыряя щепкой в зубах, привычно уже поносила росстаника. Давло и Горох при тусклом свете масляной коптилки играли в зернь, кидая черные самосдельные кости.

– Не свисти – добра не будет, – буркнул Давло, которому не фартило.

– Это ж ты свистишь! – удивленно вскинулся Горох, шевеля длинными усами. – Нет, незнати честные, вы гляньте, что делается! Сам свистит – и меня ж попрекает! У-у-у, обговорник!

– Да я ни вполгубы не свистел! – зарычал Давло.

Матуха повернула голову, каркнула:

– Эй, свистуны! Ну-ка тихо! Я разбирать не буду – обоих огрею!

И тут в котле зазвучал еще один голос, незнакомый, жуткий:

– Это я с-с-свищ-щу. Вс-с-сегда с-с-свищ-щу…

И в трубе, что выводила из котла в подвал дома, появилась вытянутая голова, вполне себе человеческая, с носом, ртом, лбом и подбородком. Вот только глаза были змеиные, с вертикальным зрачком, да между тонких губ метался черным огоньком раздвоенный гадючий язык.

Незнати замерли, а следом за головой в их обиталище появилось и тело – чешуйчатое, гладкое, оно тихо шелестело, свиваясь блестящими кольцами.

Первой опомнилась матуха:

– Здраве будь, батюшка! Вот уж воистину: гость дорогой – хозяйке радость!

– Не с-суетис-сь, – просвистел задушник. – С-с-слово я имею от с-с-самого Кощ-ща. С-с-слуш-шайте…

И обомлевшие ватажники услышали от жуткого посланника, что срок их вышел, откупа нет, а значит, теперь придется отрабатывать право жить под справедливой Кощевой дланью.

– З-за город пойдете, в подз-земелья дальние, – покачивая головой, говорил полузмей. – С-с-служ-жбу с-с-сос-служите – с-скостит повелитель час-сть долга. Иначе – вон из града Мос-скова!

– А что за служба-то, батюшка? – спросила Вошица.

– Подмогу дадите ч-чаровнику ч-чуж-жедальнему. Ваш-ше дело плевое – с-с-спину ему прикрыть. Путь гряз-знюха укаж-жет. Бойтес-с-сь обмануть повелителя! Прощ-щайте…

И задушник, звонко щелкнув кончиком хвоста, изогнулся и исчез в черной дыре. Наступила тишина. Первым подал голос Горох.

– Куды ж нам идтить-то? – спросил он, поднимая кривой костыль. – Калеченые мы да недужные.

– Все одно службу Кощеву справлять придется, – горестно простонала матуха и указала на невесть откуда взявшуюся черную свечку, над которой трепетал злой огонек. Незнати хором вздохнули. Черная свеча – Кощев сторожок. Все знали – догорит она, и, если до того времени наказ не будет исполнен, чаровный вихрь выметет ослушников прочь из города…

Соня сидела на переднем сиденье «майбаха», крепко вцепившись в ремень безопасности. Ее трясло. Стараясь смотреть только на дорогу, она все еще не могла отойти от обморока, случившегося с нею, когда грязный уродец попытался коснуться ее своими кукольными ручонками.

Это существо, этот бессловесный карлик с глазами бездомной собаки был, по словам тети Клавы, Олегом. Сейчас он сидел сзади, рядом с дворничихой, и время от времени принимался тихонько скулить. От его голоса Соня вся обмирала, и только ободряющие взгляды, что изредка бросала на нее хозяйка дорогой иномарки, представившаяся как сильверея мистресса Хельга Иоганновна Фиш, удерживали девушку от того, чтобы снова не соскользнуть в спасительное забытье.

Они ехали в Зареченск, а точнее – в Разлоговские катакомбы. Только там, где Олег под воздействием неведомых спутницам Сони чар превратился в шипуляка, ему можно было вернуть человеческий облик.

После того как Соня пришла в себя, обе женщины довольно долго объясняли ей, что обнаружили какой-то черный след и по нему постараются найти место, где все и произошло. И, когда Соня поняла, о чем идет речь, ее затуманенное сознание все же смогло соединить причину и следствие.

– Это было в Разлогах, – уверенно сказала девушка. – Там остались его вещи.

– Показать сможешь? – деловито спросила мистресса. Соня только кивнула.

И вот теперь они мчались по пустой Москве и тетя Клава баюкала шипуляка, а заодно и успокаивала Соню, негромко напевая:

Лели-лели-лелюшки,

Сгинут все недолюшки.

Люли-люли-люлюшки,

Сон приносят гулюшки…

Постепенно к девушке возвращалось самообладание. Нервная дрожь еще нет-нет да сотрясала тело, но голова прояснилась. Соня стала вспоминать, что ей рассказывали женщины. Получалось, что Олега… Нет, она решительно не могла так называть карлика! В общем, уродца привели к мистрессе какие-то твари, именуемые незнатями. Этой нечисти, судя по всему, в столице обитает полным-полно. Они предложили купить шипуляка за сто ключей. Зачем им ключи и для чего владелице дорогой машины немой домовенок, Соня не поняла, но это было и не важно. В момент купли-продажи тот, кто когда-то был Олегом Марьиным, вышел из какого-то Темного мира и колдовство тети Клавы его обнаружило. Почему мистресса, тоже колдунья, только серебряного пути, решила помочь им расколдовать Олега, Соня опять же не поняла, но ей показалось, что тетя Клава едва ли не заставила Хельгу Иоганновну сделать это.

Сказать по правде, из них двоих мистресса произвела на Соню гораздо большее впечатление. Высокая, изящная, молодая – на вид девушка не дала бы ей больше тридцати лет, – с хорошими манерами, одетая не просто дорого и модно, а еще и стильно, со вкусом, сильверея наверняка не знала отбоя от поклонников и при этом явно ни от кого не зависела. Осмелев, Соня несколько раз оценивающе взглянула на мистрессу, а когда та повернула точеное лицо, приязненно улыбнулась ей. Хельга Иоганновна в ответ чуть изогнула тонкую бровь, и большие темные глаза ее полыхнули таким огнем, что Соня поперхнулась и смущенно отвела взгляд.

– Ты, девонька, туда не смотри, – негромко сказала с заднего сиденья тетя Клава. – Тебе счас про другое думать надо. А Ольга Ивановна все свое тяжким грехом заработала.

– Госпожа златея! – резко каркнула мистресса. – У девушки своя голова на плечах! Если она тянется к эстетике…

– Какая там голова, – со вздохом перебила ее тетя Клава, – ветер один. И ты лучше меня знаешь, к чему она тянется. Так что личинку-то скинь, пусть полюбуется на тебя в натуральном виде.

Мистресса усмехнулась, щелкнула пальцами, на секунду выпустила из рук руль и провела ладонями по лицу. Соня глянула – и вжалась в дверцу, испуганно вытаращив глаза.

Вместо элегантной дамы чуть за тридцать перед ней была обрюзгшая тетка с бородавкой на губе, носатая, со злым пухлогубым ртом и тройным подбородком. Повернув к Соне бледное рыхлое лицо, мистресса вульгарно расхохоталась – в черном провале рта блеснул золотой зуб. От смеха ее голова затряслась, и из левой глазницы выпал стеклянный глаз.

– Вот так-то, милочка! – прохрипела сильверея, вставляя глаз на место. – Мы, женщины, – непревзойденные мастерицы по части макияжа, особенно чаровного. Запомни это!

Между тем впереди появился большой синий указатель с надписью: «Зареченск. 7,5 км», а пониже, на том же столбе, рекламный щит холдинга «Кошкин дом».

– Подъезжаем, – сказала тетя Клава.

Мистресса быстро накинула личину, вновь преобразившись в импозантную даму.

– Куда дальше? – спросила она.

– Налево, к реке, – ответила Соня, и собравшись с духом, обернулась назад, посмотрев на спящего шипуляка. «Неужели же все это правда? – подумала она. – Это – Олег?! И вот так можно любого, любую…»

Проехав пустую, точно вымершую деревню Разлогово, «майбах» попетлял по заснеженному проселку и ткнулся носом в сугроб у склона холма.

– Все, барышни, дальше дороги нет, – весело объявила мистресса, выбираясь из машины. Тут же брови ее сошлись к переносице, лицо исказила хищная гримаса. Несколько раз с шумом втянув воздух, колдунья привалилась бедром к крылу «майбаха». – Черный след. Глубокий, полный. Словно вчера лег. Понимаешь, Клавдия Васильевна?

– Понимаю, – кивнула златея, встав рядом. На руках она держала спящего шипуляка. – Но я не отступлю, а ты со мной пойдешь, Ольга Ивановна. Не можешь не пойти – слово на тебе.

Мистресса вздохнула, приподняла полы кожаного пальто и, по-журавлиному ступая высокими сапогами, первой двинулась вверх по склону. Соня, ничего не поняв из разговора, поспешила за ней – идти рядом с тетей Клавой, держащей на руках, словно ребенка, сопящего уродца она не могла.

Знакомый лесок, в котором Соне уже пришлось побывать вместе с морионцами, насквозь продувался ледяным ветром. Высокая фигура мистрессы мелькала впереди, между деревьями. Соня нагнала ее, прикоснулась к руке.

– А когда дойдем – что будет?

– Из полуверка личеня делать станем, – непонятно ответила сильверея, тяжело дыша. Через некоторое время, словно сжалившись над недоуменно смотрящей на нее девушкой, мистресса пояснила: – Он сейчас и не человек, и не незнать. Одно слово – полуверок. Но чаровали его сильно, под гнетом заклятье клали. Гнет свалить только на том же самом месте можно. Потому и идем. И дай нам всем Баал-зебул удачи не встретить того, кто…

Договорить она не успела – сзади встревоженно вскрикнула тетя Клава. Соня обернулась, а мистресса уже ломилась через кусты куда-то в сторону, на ходу срывая с себя тяжелое пальто.

– Держи! – неожиданно сильным голосом рявкнула дворничиха, резво пробегая мимо, и сунула в руки опешившей Соне шипуляка. Прижав остро пахнущего псиной карлика к груди и стараясь не опускать на него взгляд, девушка изо всех сил бросилась следом за колдуньями.

Она остановилась на краю небольшой поляны. Злой ветер хлестанул по лицу снежной плетью, высекая из глаз слезы. Соня сморгнула и не сразу заметила, что помимо тети Клавы и мистрессы на поляне находится еще один человек – низкорослый, широкоплечий азиат, то ли казах, то ли киргиз, а может быть, и китаец.

Сперва она решила, что это какой-то рабочий, строитель или дорожник, но потом до Сони дошло, что строители не ходят в шелковых коричневых куртках, подпоясанных зелеными широкими поясами, расшитыми иероглифами, и у них над левыми плечами не торчат рукояти мечей.

– Клавдия Васильевна, это он, – негромко сказала тем временем мистресса.

– Вижу, Ольга Ивановна, – так же тихо ответила ей дворничиха.

Мужчина шумно засопел, переводя внимательный взгляд узких глаз с одной женщины на другую. Соня обратила внимание на странную голову незнакомца – очень большую и приплюснутую сверху, точно тыква.

– Куэс аэтас! – воздев руки, пропела мистресса. В ответ незнакомец зашипел, как рассерженная кошка, присел и нелепым, приставным шагом двинулся вбок, одновременно вытаскивая меч.

Тетя Клава, что-то бормотавшая в кулак, выкинула раскрытую ладонь. Снежный вихрь закрутился на поляне, скрыв на мгновение из виду и дворничиху, и азиата с мечом. Мистресса закричала. В крике ее Соня явственно расслышала ужас.

– Это каппа! Демон-палач Зусан-оо! Поклонись ему, златея! Поклонись, иначе…

Что «иначе», Соня не расслышала, а до тети Клавы слова мистрессы вообще не долетели, унесенные прочь ветром. Старуха шла прямо на демона, и полы ее оранжевого жилета трепетали, словно огненные крылья.

– Сто-о-ой! – Пронзительный визг мистрессы ударил по ушам, заглушая рев ветра, и вдруг наступила необыкновенная, стеклянная тишина.

Соня попыталась пошевелиться – и не смогла двинуть даже мизинцем. Она превратилась в живую статую, но при этом видела зависшие в воздухе снежинки, мистрессу, распластавшуюся в прыжке, взлохмаченные седые волосы тети Клавы, выбившиеся из-под платка, приоткрытый рот дворничихи, изумленно округлившиеся глаза…

Каппа короткими и быстрыми шажками подбежал к замершей златее и воткнул меч ей в живот. Гортанно выкрикнув какую-то фразу, он крест-накрест рубанул женщину, присел – и пропал.

Рев ветра обрушился на Соню, словно кто-то снова включил звук. Снежный заряд сбил ее с ног, она выронила шипуляка и сунулась лицом в сугроб. Несколько бесконечно долгих секунд девушка выбиралась оттуда, а когда наконец-то оказалась на ногах, ветер уже стих, снег перестал, а посреди поляны, над телом тети Клавы, сидела и выла, царапая себе лицо, мистресса…

Переступая негнущимися ногами, Соня подошла к ним. Все лицо тети Клавы заливала кровь, лишь глаза, неожиданно ясные, точно отмытые талой водой, голубели пронзительно и ярко. Из приоткрытого рта вырвались какие-то слова, но Соня не поняла их.

– Ниже! Ниже нагнись! – простонала сильверея, сидящая в снегу поодаль. Соня упала на колени, склонила лицо к умирающей. Слезы душили ее.

– У матери… братья были? – прошептала тетя Клава.

Сперва девушка не поняла, при чем тут ее мать, но мистресса прикрикнула:

– Отвечай!

И Соня отрицательно покачала головой.

– А у бабки?.. – снова спросила златея.

Соня снова ответила – нет.

– Прости меня… девонька… – прохрипела старуха и скользкой от крови рукой сжала пальцы девушки. И в тот же миг глаза ее засияли чистым золотом, а голос обрел силу. Над заснеженной поляной полился тягучий, низкий наговор, древний и жуткий: – Костями вражьими, силой чуровой, молоньей-Перуницей, Ирием-садом, крестом Христовым, Марией-девой, душою своею заклинаю рабу Божью Софью принять силу чаровную до упокоя. Слово мое верное, как вера наша православная. Аминь! Да пребудет с тобой, раба Божья Софья, праматерь наша Мокошь и Святая Богородица!

Златея умолкла, изо рта ее толчками пошла темная, густая кровь, свет в глазах погас, и Соня поняла, что тети Клавы больше нет…

Она поднялась на ноги, машинально вытирая мокрую от крови руку о пуховик, и, не глядя на мистрессу, уронившую лицо в ладони, куда-то пошла, опустошенная, без мыслей в голове, ничего не видящая и не замечающая. И тут ее скрутило. Острая боль прошила все тело, захрустели кости, судорогой свело ноги, к горлу подступила тошнота. Соня закричала – и не услышала своего крика. Ее бросало то в жар, то в холод, в висках ломило, глаза застилала красная пелена…

Все закончилось так же неожиданно, как и началось. Соня стояла на четвереньках, не замечая, как вокруг ее рук с шипением тает снег, и очумело вертела головой.

– Что это? – с трудом вытолкнула она из себя вопрос.

– Ты – девка, которую родила девка от девки, – всхлипывая, объяснила мистресса. – Тебе Клавдия Васильевна передала свою силу.

– Что?! – Соня повернула заплаканное лицо к сильверее.

– Теперь ты чаровница.

– Ведьма? Колдунья?

– Можно и так сказать, – кивнула мистресса и добавила: – Видишь, как в жизни бывает. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь…

– И я теперь все могу? – потрясенно спросила Соня, не дослушав.

– Все не все, а можешь действительно многое. Если хочешь, я попробую помочь тебе осознать себя, овладеть силой. Сейчас погребем павшую, сядем в машину, вернемся в Москву. Противник не по зубам нам оказался, ну да и до нас ему дела, хвала Хвостатому, нет. Он ушел – и мы уйдем. Забудем все. У тебя, девочка, начнется новая, удивительная и увлекательная жизнь!

Мистресса рассмеялась, и смех этот, немного, всего лишь самую малость наигранный, вывел Соню из оцепенения.

– Ой, а где… Где Олег? – Девушка вскочила, оглядываясь. – Куда он делся? Олег! Оле-ег!

– Да брось ты этого заморыша, – подбежав к девушке и заглядывая в глаза, жарко зашептала мистресса. – На что он тебе? Нам те чары, что на нем лежат, перебить не дано. Выкинь из головы. Нет его больше, Олега твоего. Поняла? А теперь успокойся, нам еще предстоит погребение. Я Клавдии должна – вот в память о ней тебе должок и отдам, выведу в люди, подскажу, научу. Ну?

Вкрадчивый голос мистрессы проникал в самую душу. У Сони закружилась голова, и перед глазами поплыли заманчивые видения: вот она, одетая в «маленькое черное платье», с брильянтовым колье на открытой шее, стоит в залитом светом множества хрустальных люстр беломраморном зале, а вокруг толпится весь столичный бомонд. Люди, которых она раньше видела только по телевизору, почтительно здороваются с нею; мужчины целуют руку, дамы делают книксен. По натертому паркету скользят лакеи с подносами, на которых искрятся бокалы. До Сони долетают обрывки разговоров: «Ах, какой прием… А как хороша хозяйка… Софья Георгиевна – первая невеста в России…» Гости по ее приглашению идут в банкетный зал, где на специальной эстраде сверкает инструментами оркестр… Нет, не оркестр, а рок-группа! «Мельница»! Вот Хелависа берет микрофон.

Клянусь, я все бы отдала,

Чтоб горца вновь домой вернуть!

Соня вздрогнула. Исчезли зал, хрусталь, лакеи и мужчины во фраках. Она стояла на лесной поляне, рядом лежало тело тети Клавы, и снег уже запорошил ее лицо. У ног хныкал невесть откуда взявшийся шипуляк.

– Нет-нет-нет, – быстро замотала головой девушка. – Никуда я без Олега не поеду! Вы что! Я так не могу. Ведь он же из-за меня, понимаете? И тетя Клава… Я должна…

Звонко хлопнув в ладоши, мистресса вскинула голову и торжественно провозгласила:

– Сделано!

– Что, простите? – не поняла Соня.

Зябко поежившись, женщина, сразу ставшая какой-то усталой и осунувшейся, ответила:

– Силу тебе златея передала. А путь свой ты должна была сама выбрать. И выбрала. Видели боги – я не мешала. Теперь ты – чаровница золотого пути.

– Такая же, как тетя Клава? – прошептала Соня, посмотрела на мертвую старушку и снова заплакала…

«База» незнатей находилась за кольцевой, неподалеку от полигона захоронения бытовых отходов «Аннино», или, проще говоря, возле аннинской свалки. Недовольный тем, что его заставили работать в законный выходной, водитель довез Тамару до перекрестка у села Орешки. Дальше предстояло идти пешком. На севере, среди голых рощиц, в белесой мути, угадывались мусорные терриконы. Темный дым поднимался в небо, где кружили стаи ворон, делавшие и без того безрадостный пейзаж совершенно апокалиптичным.

Тамаре предстояло обойти свалку и отыскать на ее окраине заброшенные дома, когда-то бывшие деревенькой Стрыгино. Раньше здесь обитали свалкеры, бомжи, кормящиеся с мусорного полигона, но потом их выжили незнати, наложив на окрестности особые чары, отпугивающие людей.

Зажимая нос – амбре от свалки было невыносимым, – девушка брела по колено в снегу, радуясь, что догадалась надеть непромокаемые сапоги. По полигону, причудливо искажаясь в дымном мареве, ползал оранжевый бульдозер. «Первое января, а они работают. Как мы прямо», – отрешенно подумала Тамара.

Нужный дом, занесенную снегом развалюху, она нашла быстро. Спустившись в промороженный погреб, Тамара включила фонарик, сунула руку в дыру возле сгнившего картофельного ларя и нащупала потайную щеколду. В полу обозначился люк, ведущий в помещение «базы». Откинув крышку, Тамара поморщилась – из дыры пахло брагой и кислыми овчинами. Осторожно ставя ноги на гнилые ступеньки лестницы, она сошла вниз и включила свет.

«Спецы» хранили на «базе» свое оружие и оборудование. По крайней мере так было сказано в информационной записке, полученной Тамарой в управлении. Она мысленно представляла «базу» как некий бункер, хорошо защищенный и оборудованный. На деле же девушка оказалась в низкой земляной пещере, посреди которой находились кривоватый стол, заставленный грязными мисками, пара колченогих стульев и кровать. Оглядевшись, Тамара вздохнула – похоже, незнати если и были здесь, то покинули «базу» довольно давно. Она уже собралась уходить, когда заметила на стене приколотую грязной вилкой записку. На клочке бумаги неровным почерком значилось: «Девка! Мы ушли на место. Начальнику скажи – дело и впрямь нечисто. Сержант Мыря».

Сорвав послание, Тамара сунула его в карман и со зла пнула ближайший стул. Тот задел стол и выбил из-под него ножку. На пол полетели тарелки, покатилась и разбилась здоровенная бутыль. Мутная и дурно пахнущая жидкость брызнула во все стороны, залив девушке сапоги. Пока она выбиралась наружу, кожа на них сморщилась и побелела. Тамара никогда в жизни не ругалась, но тут ей захотелось крепко выматериться…

Позвонив Чеканину, она своими словами пересказала содержание записки. Полковник неожиданно обрадовался известиям о «спецах», поблагодарил Тамару и велел ей срочно ехать в Зареченск.

– Лесная улица, дом двенадцать, квартира семь, – пророкотал он. – Будешь, душа моя, координировать работу штаба, а то там такое началось… В общем, людей не хватает. И поторопись!

Глава двенадцатая

Скудна подмосковная земля – глины, подзолы, супеси да тощая дернина. От века не бывало тут хороших урожаев, откровенно небогато жил здешний люд. Но это коренная Россия, сердце ее, горячее и отважное. И наверное, поэтому шли и шли сюда рати находчиков, стремясь во что бы то ни стало покорить этот край, взять под свою руку березовые перелески, речушки с былинными названиями, луговины и болота. Шли – и вставали у них на пути русские люди, обильно поливая кровью своей родные глины, и неглубокие могилы их вперемежку с вражьими упокоищами во множестве разбросаны по всему Подмосковью. За пронесшиеся столетия не раз и не два дотла сгорали города и села, а дороги заполнялись марширующими на столицу войсковыми колоннами. Но в борьбе за сердце свое поднималась вся Россия – и бежал враг, и отстраивались дома, и жизнь продолжалась…

На безымянном холме возле замерзшей речки Камаринки приняла подмосковная земля в себя еще одно тело. И не было войны, и захватчики не стояли у ворот Москвы, да и погибшая не держала в руках оружия. Но она тоже пала в битве с врагом, заслонив собой пусть не всю страну, но близких ей людей, и память о простой русской женщине не исчезнет с этой земли.

Такие или примерно такие слова сильверея Хельга Иоганновна Фиш сказала над холмиком мерзлой глины, под которым навеки уснула златея Клавдия Васильевна Проскурина, а Соня просто стояла и плакала. Рядом, в снегу, валялась лопата, обнаружившаяся в багажнике «майбаха». Шипуляк по-куриному сидел на ее черенке и тоже всхлипывал, вертя безобразной головой.

Потом они пошли к машине, и мистресса спросила у Сони:

– Дальше-то что делать собираешься?

Девушка пожала плечами. Она и вправду не знала, как ей теперь жить.

– Силу обретенную испытать не хочешь? – поинтересовалась тогда сильверея. – Избавиться от нее не получится, милочка. Нужно учиться владеть и управлять…

– А кто был тот… Ну, вы сказали еще, что он палач какой-то, – опять не дослушав, перебила женщину Соня. – И куда он делся?

Мистресса хмыкнула, остановилась, обиженно поджав губы, но потом все же ответила, глядя вдаль, на заснеженные поля за рекой:

– В древние, очень древние времена на Востоке существовало могучее царство, в котором правил сильный чаровник по имени Зусан-оо. Немало разных тварей Темного мира подчинил он себе, и были среди его подручных демоны каппа, и служили они у Зусан-оо палачами, смертью карая тех, кто осмеливался противиться слову повелителя. Ночью приходили каппа к ослушникам и недругам правителя и брали их жизни.

Глаза мистрессы затуманились, голос стал певучим, низким, и Соне показалось, что мир вокруг подернулся какой-то пеленой и перед ее глазами стали разворачиваться удивительные картины прошлого: на холмах вставали величественные крепости, отряды закованных в вороненую сталь воинов выступали из их ворот, над рогатыми шлемами реяли на ветру черные с красным знамена. А мистресса все говорила и говорила:

– В великой битве с воинством страны Ор-х-гван, что случилась на краю голубых песков Махадума, армия Зусан-оо потерпела поражение, и остатки ее бежали в Спящие горы и равнины Зул-кадаш. Лишь демоны каппа остались верны своему повелителю и до последнего сражались с преследователями в горах Ом. Но они не смогли защитить Зусан-оо, и он принял смерть от отравленной стрелы, а каппа бежали, унося в сердце своем ненависть к победителям – и ко всем людям вообще.

Тысячи лет никто не слышал о каппа, и память о них стерлась, и остались они лишь тенью на пыльных страницах древних манускриптов. Но вот пришло новое время, и могущественный человек по имени Хейтаро прочел старые книги и овладел знаниями, способными дать власть над каппа. Из Темного мира вызвал он их – и бросил в бой против врагов Ямадо Тамасии.[13] Всю Вторую мировую войну бились каппа, во множестве истребляя незнатей и людей Запада. Но их хозяева вновь потерпели поражение, и каппа опять бежали. С той поры прошло больше полувека, и никто за это время не видел палачей Зусан-оо. Мы – первые. Зачем каппа появились здесь, для чего – я не знаю. Вот так-то, девочка…

Замолчав, мистресса достала свою трубку, набила душистым табаком из парчового кисета и закурила, по-прежнему глядя вдаль. Соня переступила замерзшими ногами и робко спросила:

– А как испытать силу? Ну, вы говорили, не хочу ли я испытать обретенную силу…

– Просто захоти стать сильной, – попыхивая трубкой, ответила сильверея. – Очень-очень пожелай этого.

Зажмурившись, Соня сцепила зубы и представила, как ее тело наливается мощью, как твердеют мышцы и становятся гибкими сухожилия. Почему-то она именно так представила себе овладение непонятной силой.

Ничего не произошло. Соня открыла глаза – мистресса с усмешкой смотрела на нее. Синеватый дымок трубки ветер растянул в призрачную, невесомую ткань, и она окутала распущенные волосы колдуньи, точно вуаль.

– Ты не о том думаешь и не того желаешь. Попробуем иначе. Хочешь увидеть своего Олега?

Соня кивнула, попыталась представить его лицо, услышать голос…

– Ой! – От неожиданности девушка едва не упала.

Мир вокруг нее вдруг беззвучно взорвался множеством красок. Расцветилось все – и заснеженные поля, и голые деревья, и серое небо над головой. Соня поднесла к глазам руку, повертела, разглядывая так, словно видела в первый раз. Хотя такой она действительно наблюдала ее впервые. Кожа стала полупрозрачной, а под нею смутно белели кости и багровым светились пульсирующие вены и артерии.

Мистресса предстала перед Соней в виде живой статуи из матового стекла, в которой янтарно светилось что-то мешкообразное, живое и подвижное. Переведя глаза на деревья, девушка увидела, что внутри каждого ствола дрожит зеленовато-желтый световой канал, толстый у комля и постепенно разбегающийся светящимися нитями по ветвям. Но если деревья горели достаточно ярко, то земля под снегом едва-едва светилась коричневым, и лишь местами на разной глубине этот ровный фоновый свет сгущался до багрового, образуя непонятные сгустки.

В недрах, у похожих на щупальца корней старой березы, она разглядела странно подрагивающее световое пятно медово-зеленого цвета. Неожиданно из этого пятна явственно проступили контуры женского тела. Свернувшись калачиком, в крохотной пещерке спала девушка с длинными волосами.

– Это дриада, – проследив взгляд Сони, пояснила мистресса. – Одичавшая незнать из стихийных духов. Люди русского языка звали таких мавками. А исконные обитатели этой земли – Келу-озск из рода Вырь-патяй.

– Исконные обитатели? – машинально переспросила Соня, разглядывая спящую дриаду.

– Конечно. Здесь жили древние народы – меря, мещера, мурома. Они дали названия рекам, озерам, холмам и долинам этих мест. В русском языке нет значений для слов «Москва», «Можайск», «Истра», «Руза», «Нара», «Воря» и многих других.

– А они, эти мещеры и остальные, любили мавок?

– Они поклонялись им и приносили требы, – серьезно ответила мистресса. – Им и многим другим существам Темного мира.

– Другим существам? Их много?

Сильверея улыбнулась.

– Есть много несказанных слов

И много созданий, не созданных ныне.

Их столько же, сколько песчинок в песках

Немой аравийской пустыни.

– Хорошие стихи. Ваши?

– Это Бальмонт, девочка, – мистресса поежилась и замолчала.

Продолжая осваиваться в новом мире, увидела Соня и мертвенно-голубые каверны в глубинах земли, и пепельно-серые глыбы камня под слоем мутноватой, белесой глины. Серебристо светился лед на реке, неожиданно фиолетовым цветом, глубоким и ровным, озарились ее глубины, и там, у самого дна, медленно двигались золотистые черточки. «Рыбы», – догадалась Соня.

Ее захлестнула волна звенящего восторга. Произошедшее было чудом, походило на аттракцион, на удивительную игру. Если посмотреть вверх, можно увидеть в небе сияющие сквозь прозрачные облака оранжевые полосы инверсионных следов от пролетевших ночью самолетов. Если опустить глаза, под землей, возле тусклых коричневых корней, разглядишь копошащихся в норках мышей, вспыхивающих красноватыми искорками.

Вертясь на месте и едва не подпрыгивая от возбуждения, охватившего ее, Соня разглядывала ставший таким незнакомым и прекрасным мир, но тут взгляд ее случайно наткнулся в толще холма на мертвенно-зеленую человеческую фигуру.

– Это?.. – Невольно вытянув руку, Соня повернулась к мистрессе.

– Да, – кивнула та. – Остаточная энергия тела Клавдии Васильевны. Ты сейчас видишь энергетические поля и потоки. Они есть везде – и в живом, и в неживом. Цвет и яркость обуславливают их структуру и мощность. А теперь посмотри на шипуляка.

Соня глубоко вдохнула и посмотрела…

Она увидела синеватый дрожащий контур, зыбкий абрис человеческой фигуры, а внизу, у колен этого прозрачного, бестелесного создания, ярко горело красным светом бесформенное пятно.

– Видишь его?

– Вижу, – прошептала Соня. – Из него как будто вся сила вниз ушла, в эту кляксу…

– Так и есть, – кивнула мистресса и выколотила трубку о каблук. – Чтобы снова сделать его человеком, нужно дать возможность его жизненной энергии вернуться в прежнюю оболочку. Сейчас ее сдерживает заклятие, и я не удивлюсь, если его наложил тот самый каппа, что встретился нам.

– А как заставить его отменить заклятие? – не отрывая взгляда от прозрачной фигуры, спросила Соня.

– Это хорошее слово – «заставить», – хохотнула мистресса. – Запомни: демона, любого демона, нельзя заставить. Его нужно победить, уничтожить – и тогда энергетические потоки, искаженные им, выровняются. Сразу скажу, я не знаю, как убить каппа. Мне известно лишь, как уберечься от его гнева.

– Как?

– При встрече с каппа нужно поклониться. Так написано в «Демониконе», книге Трех проклятых, еще именуемой Сожженной книгой.

– А можно узнать, где теперь этот… каппа?

– Можно, по черному следу. У демонов тяжелая энергетика, всегда видно, где они прошли. Вон те темные полосы. Эй, погоди-ка, не хочешь же ты…

Раздумывала Соня недолго. Подхватив шипуляка на руки, она решительно повернула обратно к лесу.

– Пойдемте, Ольга Ивановна.

– Куда это? – иронично изогнула бровь мистресса.

– Со мной. Мне нужны ваши советы, – не терпящим возражений тоном сказала Соня, даже не взглянув на сильверею. Та несколько секунд смотрела в спину девушке, потом растерянно развела руками – и пошла следом.

Мыря ужом прополз между сугробами и скатился в неглубокую ложбину, где его ждали Охохонюшка и Мочана.

– Личеней не видать, – сообщил он напарникам. – Но вдоль забора что-то ползает. Не учуять – ветер сильный. Надо идти.

– Сенека говорил, – глубокомысленно изрек Охохонюшка, – капиант вициум ни мовеантур акве, что означает – вода загнивает, если не движется.

– Ну, раз Сенека, тогда вперед! – скомандовал Мыря, и незнати полезли наверх, продираясь через заросли ломкого малинника.

У подножия раскидистой черемухи, в голых ветках которой уныло посвистывал ветер, они остановились. Отсюда весь поселок «Кошкин дом» был как на ладони. Два десятка добротных краснокирпичных домов под медными крышами окружал высоченный зеленый забор. Единственные ворота, наглухо закрытые, украшала табличка: «Стой! Частная собственность. Вход по приглашениям». Возле ворот высилась двухэтажная кордегардия со спутниковой антенной на плоской крыше. По узкому балкончику разгуливал охранник в черной форме, с помповым ружьем в руках.

В самом поселке царила тишина. Выложенные розовой плиткой и тщательно подметенные дорожки были пусты, на круглой площади посреди домов одиноко сверкала мишурой наряженная елка. Казалось, что людей в поселке нет вовсе, но дымок над трубой сложенной из огромных бревен бани, желтеющей на задах одного из домов, говорил о том, что это не так.

– Слева обойдем. Тут шагов триста да там полста. Как раз к забору выйдем, – хриплым голосом произнес Мыря и повернул лохматую голову к Мочане: – Что скажешь, старая?

Обдериха сморщила и без того крохотное личико, послюнявила палец, провела им по волосатым ноздрям и с шумом втянула воздух.

– Нехорошо тут. Воняет. Но кем – не пойму. Кабы беды не случилось…

– Что воняет – я и сам чую, – помрачнел Мыря и принялся задумчиво обкусывать заусенцы на ногтях. Наконец он решительно тряхнул бородой: – Все одно идтить надо, потому как на службе мы, а приказы не обсуждаются. Начальник сказал – пощупать поселок. Стало быть, будем щупать. Охохонюшка! Давай, брат, первым, да возьми поболе на восход, прикроешь, если что…

Скатившись с пригорка, незнати, разгребая перед собой снег, ушли под наст к самой земле и поползли, точно мыши, по спящей под белым покрывалом траве. Обогнув рощицу боярышника, они вскоре добрались до забора, огораживающего поселок. Охохонюшка занял позицию в стороне, обернувшись трухлявым пнем, торчащим из снега. На всякий случай он сплел, распялив на мокрых пальцах, пару заклинаний, чтобы не тратить на них время, когда начнется бой.

Мыря и Мочана, не показываясь из-под снега, уперлись в забор и, обернув руки кротовьими лапами, принялись разрывать мерзлую землю, готовя подкоп. Пока все шло как надо.

Охохонюшка заметил серые тени, когда подкоп был уже готов и незнати готовились к проникновению в поселок. Выметнувшись из-за угла, вдоль забора неслись, едва касаясь сверкающего под солнцем наста, с десяток странных полупрозрачных созданий, похожих на крылатых псов. Оскаленные пасти, красные глаза, когтистые лапы. Сомневаться не приходилось – это была стража. Незнатей обнаружили.

Метнув сразу обе сплетки, Охохонюшка накрыл ими двух передних псов, дернул словнити. Обезножев, те с воем покатились по земле, подняв султаны снежной пыли. Остальные врезались в незадачливых поимщиков, началась свалка, окрестности поселка огласились злобным лаем. Мочана, вынырнув из сугроба, защелкала спицами. Обдериха готовилась нанести удар. Мыря, возникнув рядом, обрушил на врага «слепь» – простое, но действенное заклятие.

– Уходим? – тонким, срывающимся голосом крикнул Охохонюшка.

Мыря отрицательно мотнул головой, короткопалой рукой указал на забор. Домовой решил прорваться в поселок, чего бы им это ни стоило.

Крылатые псы наконец-то разобрались что к чему и, разорвав нити заклятий, ринулись на незнатей. Тут Мочана и накрыла стражей «Кошкиного дома» «Огневым ковром». Яркая вспышка озарила окрестности поселка. Истошно вопя, обожженные колдовским пламенем псы бросились наутек. За забором послышались крики – встревоженные люди пытались понять, что происходит. Мыря усмехнулся. Большинство личеней давно потеряли способность чаровать и отличать существ Темного мира от животных и растений. Наверняка охрана увидела на мониторах камер слежения лишь мельтешение темных пятен да вспышку «Огневого ковра». Пусть их, гораздо важнее знать – есть ли на страже поселка в Темном мире иные твари, кроме туповатых крылатых псов.

И, чтобы выяснить это, придется идти до конца. Не теряя времени, домовой, а за ним обдериха и Охохонюшка по очереди нырнули в подкоп.

По ту сторону забора суетились вооруженные автоматами и ружьями охранники, напряженно ожидая нападения. Еще одна группа людей в черной форме оседлали снегоходы и выехали из ворот наружу, устремившись к месту недавней стычки незнатей с крылатыми псами. Но «спецов» это заботило мало – если среди личеней нет сильного мастера чаровных дел, их никогда не обнаружат.

Скрытно пробравшись под снегом до ближайшего дома, незнати выбрались наружу возле гаража. Мочана покрутила носом – и ее лицо сделалось серым от ужаса.

– Ныевы дети… – просипела она, уверенно указав спицами на облицованную серым сайдингом стену гаража.

Мыря нахмурился, быстро юркнул обратно в сугроб, увлекая за собой Охохонюшку и растерявшуюся от страха обдериху. Но было поздно. Прямо сквозь матовый пластик стены в узкое пространство между гаражом и домом вывалились четыре существа ужасного вида. Внешне они напоминали людей огромного роста, но кожа монстров была цвета свежей крови, черноволосые головы украшали бычьи рога, изо ртов торчали тигриные клыки. В руках гиганты сжимали усеянные острыми шипами палицы, а горящие ненавистью ко всему миру глаза готовы были испепелить всякого, вставшего у них на пути.

В мгновение ока от жара, исторгнутого из глоток чудовищ, растаял, изойдя удушливым паром, сугроб, дававший прибежище незнатям. Свирепо рыча, гиганты со всех сторон окружили троицу «спецов» и замерли, подняв чудовищные палицы.

– Ну и кто скажет, други, что за уроды нас выпасли? – спокойно спросил Мыря.

Домовой сидел на горячем мокром бетоне, поджав ноги, и казалось, что его ничуть не беспокоили нависавшие над головой злобные исполины.

Мочана, напротив, мелко дрожала от страха, спрятавшись за широкую спину Мыри. Охохонюшка вцепился в волосатую руку домового.

– Боюсь, брат Мыря, сейчас нас отправят ад патрес, – прошептал он.

– То, что в ад, – это точно, – невесело усмехнулся Мыря. – Тока не сразу. Хотели бы сразу – давно б размазали. Вишь, дубье у них какое? Не, мы еще помучаемся. Не иначе щас главный явится.

– Я з-знаю, к-кто это, – заикаясь, пробормотала Мочана. – Н-не п-просто н-незнати чужеземные, а ёни, слуги н-ниппонского судьи м-мертвецов Эмма-о, повелителя Д-дзигоку…

– Тьфу ты, паскудство какое! – в сердцах выругался Мыря. – Вот и прояснилось все. Ниппонцы. Прав был начальник – лазутчики. Ну, други, теперь отрываться надоть…

Он не успел договорить – ёни гаркнули разом, ударив палицами о землю, и перед незнатями вырос из-под земли сморщенный черный старичок, узкоглазый и седоволосый. Вытянув когтистую руку, он сердито выкрикнул короткое злое слово. Воздух вокруг сразу сгустился, мглистым коконом обволакивая «спецов».

– Пора! – крикнул Мыря, перекинулся облезлым полосатым котом и первым юркнул между ног ближайшего ёни.

Охохонюшка, обернувшись летучей мышью, зигзагами рванулся следом. Мочана чуть замешкалась, превращаясь в зеленую ящерку, – и тут гиганты одновременно опустили свои палицы. Тонкий, пронзительный визг разорвал колдовской морочный туман, взлетел к небесам – и оборвался на самой высокой ноте. Черный старик сделал шаг вперед и босой ногой прижал к расколотому бетону корчащуюся в предсмертных муках ящерицу. Быстро нагнувшись, он ловко оторвал ей голову и сунул в рот. Чавкая, владыка ёни указал своим воинам на мелькающих между кустов можжевельника кота и нетопыря, и исполины огромными прыжками бросились в погоню.

…Их нагнали на опушке леса, у реки. Несмотря на внушительные размеры, ёни оказались очень проворными и ловкими. Отрезав беглецов от спасительных зарослей, гиганты, изрыгая проклятия на своем, непонятном незнатям языке, принялись молотить палицами, разбрасывая комья мерзлой земли.

Мыря, сбросив котовью личину, вертелся ужом, прикрывая Охохонюшку, плетущего заклятия «Перуньей молоньи». Это были самые могучие чары из всех тех, каковыми владел незнать. Молонья выжигала все вокруг на десятки шагов, слепила очи, туманила разум. Личени, случись им даже издали узреть молонью, теряли рассудок. Домовой поначалу попытался отбиться простейшими сплетками вроде «слепи» или «головни», но ёни они оказались нипочем. Слуги черного старика Эмма-о были хорошо защищены, откормлены и злобны.

– Пропадаем, брат! – крикнул Мыря напарнику, тщетно стараясь остановить великанов наскоро связанной «звенящей цепью». Призрачные звенья заклятия обвивали мускулистые красные ноги ёни и лопались, точно стеклянные.

– Готово! – фальцетом выкрикнул Охохонюшка – и Мыря немедленно упал ничком в горячую грязь. Он хорошо помнил еще по великой войне, что такое «Перунья молонья».

Перед разъяренными сопротивлением Мыри великанами вдруг оказался лишь тщедушный старичок в грязной рванине. Охохонюшка, сдвинув седые бровки, чуть присел и швырнул тщательно выплетенное заклятие прямо в оскаленные морды набегавших ёни. «Перунья молонья» развернулась – и ударила…

Словно второе солнце взошло над приречным лесом!

Мгновенно вспыхнули трескучими факелами деревья на опушке, клубы пара окутали пожарище, громовой удар сотряс окрестности, стряхнув снег с еловых лап аж на окраинах Зареченска. С испуганным карканьем городское воронье поднялось в воздух, и редкие прохожие на улицах удивленно переглядывались, не понимая, как в январе при совершенно ясном небе может греметь гром.

Ёни испепелило на месте, а земля там, где их застал удар «Перуньей молоньи», раскалилась докрасна. Мырю отшвырнуло в сторону, и теперь домовой лежал на спине в луже талой воды, помятый, оглушенный, но довольный тем, что враги уничтожены, а он – жив.

Охохонюшке досталось сильнее. Не успев упасть, он принял на себя часть неукротимого, яростного пламени заклятия. Его отбросило в густой и мгновенно вспыхнувший рябинник, а вдобавок еще и завалило горящими сучьями. Чудом не изжарившись, найдя в себе силы выбраться из-под полога полыхающего леса, Охохонюшка последним усилием вытолкнул свое обожженное тело на высокий речной берег и без памяти рухнул с обрыва в ноздреватые, подтаявшие сугробы внизу…

Глава тринадцатая

Ясным январским днем на одной из улочек Зареченска, возле обычного жилого дома старой постройки, остановился серый микроавтобус с тонированными стеклами. Городок утопал в сугробах, дворники в телогрейках большими лопатами сгребали снег с тротуаров. В небесной лазури сияли купола церквей древнего Спасского монастыря.

Дверца микроавтобуса отъехала, и из его недр неспешно выбрался Чеканин. Оглядевшись, он сдержанно кивнул встречавшему его Карпухину, с хрустом потянулся, разминая затекшее за время дороги тело, и весело сказал:

– Красота-то какая тут у вас, а! Да за работу в таких условиях вы конторе приплачивать еще должны!

Карпухин вежливо улыбался. Поодаль ширкал лопатой пожилой дворник. Больше на улице не было ни души.

– Пойдем-ка, капитан, пройдемся, – предложил Чеканин. – Нет, а воздух тут какой! После Москвы – чистый бальзам! Курорт! Россия, которую мы потеряли. О Русь, великий звездочет!..

Продолжая балагурить, полковник приобнял Карпухина за плечи и повел по улочке, спускавшейся к замерзшей реке. Под ногами поскрипывал снежок, над заснеженными крышами частных домов вились печные дымки.

– Идиллия, капитан, просто пастораль какая-то. – Свободной рукой Чеканин обвел городской пейзаж и вдруг сменил тон: – Ну так что там с архивом? Рассказывай.

Карпухин облегченно выдохнул – лирическое настроение полковника его откровенно напугало. Чеканин славился тем, что всегда перед тем, как учинить разнос подчиненным, устраивал «поэтическую пятиминутку».

– Ситуация осложнилась, товарищ полковник. Мы скрытно смонтировали вокруг всего комплекса полную систему слежения – и «Недреманные очи», и свистелки, и тенета, и «Адский пепел». Плюс машинерию поставили – камеры, датчики на движение, объемники и так далее. Ребята из техотдела молодцы, пахали как лошади. В общем, система работает, операторы сидят, очи раскрыты – мышь не проскользнет…

– Ну так в чем же дело? – Чеканин снял руку с плеча Карпухина, внимательно посмотрел на него. – А-а, кажется, я начинаю…

– Именно, – кивнул капитан. – В окрестностях архивного комплекса обнаружились подземные коммуникации. А там, как известно, «Недреманные очи» слепы и свистелки немы – Ныева территория.

– Что за коммуникации? – быстро спросил Чеканин.

– Да тут такое… – проворчал Карпухин, вытаскивая из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. – Вот, я набросок сделал. Это ксерокс карты района, а пунктиром – подземные сооружения.

Глянув на листок, Чеканин только присвистнул, потом ткнул пальцем:

– Это что?

– Подвалы бывших царских складов. До революции тут размещалась часть продовольственных запасов Российской империи, закрома родины. Муку и зерно в основном хранили. Ну, до войны эти склады целехонькими простояли, а осенью сорок первого немцы их разбомбили. Здания складов двухэтажные были, добротные. Руины потом разобрали на кирпич. Остались только обширные подвалы, ныне заброшенные. Это вон там, на северо-запад от города.

– А это что за синий отросток?

– От подвалов к железнодорожной станции, к старому пакгаузу, ведет подземный тоннель, широкий, две телеги могут разъехаться. Вот я его тут и изобразил. По прямой от пакгауза до архива три с небольшим километра будет. Но главное не это…

– Вижу, вижу, – кивнул Чеканин, разглядывая чертеж. – Деревня Разлогово… Разлогово… Погоди, так тут пещеры какие-то, каменоломни?

– Именно, Терентий Северьянович. Обширная катакомбная система, полностью не изученная. Но местный краевед, старичок тут есть такой, немного умалишенный, показал мне ход, пробитый, видимо, в девятнадцатом веке. Он ведет из катакомб в складские подвалы. Ход был сделан скорее всего с целью хищения продуктов питания.

Чеканин улыбнулся в усы – капитан явно вошел в роль доморощенного пинкертона, стремящегося удивить заезжее начальство.

– Это еще не все, – продолжил Карпухин. – Под монастырем также имеются подземные ходы и тоннели, вот, я их красным отметил. И они тоже связаны с катакомбами. И наконец, обрпункт-14… Э-э-э, вот, вот здесь, видите? Это оборонительное сооружение времен Великой Отечественной войны. Что-то вроде трехэтажной бетонной крепости, зарытой под землю, дот-миллионник[14] а-ля рюс. Имеются два эвакуационных тоннеля. Один выводил в катакомбы, второй – к реке. Объект законсервирован еще в пятидесятые. Стеклов с филимоновскими ребятами полазили, проверили. Последние тридцать лет там не ступала нога человека. Мы на всякий случай установили датчики, но этот обрпункт-14, как мне думается, – самый безопасный из здешних сюрпризов. А вот касательно остального… По официальной информации, и в Разлогинские катакомбы, и в складские подвалы проникнуть нельзя – все входы-выходы надежно замурованы. На деле же, вы сами понимаете…

– Понимаю, понимаю… Капитан, а скажи, пожалуйста, это что за квадратики у тебя на плане?

– Деревня Разлогово. Фактически зимой там живут всего несколько человек, а летом приезжают дачники из Москвы.

– Понятно. А это?

– А это самое интересное, товарищ полковник. Коттеджный поселок «Кошкин дом», принадлежит все тому же Канаеву. И совсем рядом, за лесом, – склады холдинга. Хочу обратить ваше внимание – поселок хорошо охраняется, везде камеры, внутри сидят чоповцы с лицензией на огнестрел.

Нахмурившись, Чеканин посмотрел на подчиненного:

– Это что ж получается, а? У нас архив в кольце неподконтрольных объектов и фактически из любого можно дорыться до «спецблока 500»? М-да, Карпухин, порадовал ты, нечего сказать… Ну что, пошли в штаб, соберем людей. Будем мозговать.

* * *

Всю ночь пробирались ватажники пустырями да гнилоземьем через огромный город. Грязнюха, слепившаяся из дорожной слякоти то ли ящерка, то ли змейка, юлила впереди, выбирая места потише да поглуше. Черная свеча плыла над ней, освещая путь. Бездомные собаки, почуяв незнатей, спешили убраться с их дороги, а личеней в тех местах, где шли ватажники, и днем не бывало.

Сквозь дыры в заборах, через гаражи и железнодорожные пути, под мостами, мимо заброшенных стройплощадок ползли обернувшиеся темными клочьями мрака ватажники, а когда нужда заставляла пересекать освещенные и оживленные автомобильные трассы, накидывали они на себя звериные личины.

Ходко идти не получалось – хромоногий Горох да обожженный Давло еле плелись. Черная свеча выгорела наполовину, а до кольцевой дороги оставалось еще идти и идти. Матуха, цедя сквозь зубы черные слова, вытащила бич и принялась погонять ковыляющих ватажников. Те захрипели, заверещали на разные голоса, но ходу прибавили. Лишь Два Вершка, которому доставалось не менее прочих, молчал, внимательно следя за грязнюхой. Глубокие глаза незнатя полыхали недобрым огнем, но его до поры никто не видел.

Хмарным ростепельным утром ватага выбралась за пределы гигантского города. Здесь жилые районы уже перемежались полями, укрытыми ноздреватым, хрустким снегом. Грязнюха ловко ползла по нему, извиваясь и поблескивая мокрой спиной, а незнатям пришлось тяжко – ноги проваливались, острая кромка наста резала лопотину и шкуру под ней.

После полудня выглянуло солнце. Ватажников оно застало на краю глубокого оврага, под раскоряченной ветлой. Когда яркие лучи зажгли снега, матуха зашипела, точно от боли, натягивая на глаза линялый клобук. Как все перевертыши, она не выносила солнечного света.

– Привал надобно делать! – сдавленным голосом даже не произнес – выкашлял Давло.

Его, трехжильного, дальний путь умотал сильнее остальных – уж очень болели ожогные язвы на шишковатом черепе. Матуха молча указала на дно оврага, где лежали густые синие тени. Незнати скатились вниз, повалились на снег. Грязнюха беспокойно забегала по краю, пятная темным искристый снежный козырек.

– Подождешь! – махнул на нее костылем Горох. – Чать мы не кони – без роздыху бегать…

– Черной свече меньше трети осталось, – как бы про себя пробормотал Два Вершка, но матуха услышала, ощерилась, и вновь полился из ее уст поток ругани. Впрочем, в этот раз сил у Вошицы хватило ненадолго, да и Горох с Давло молчали, блаженно нежась на кому жестком да холодном, а для них самом мягком из всех лож на свете.

– И-я и гляжу – хтой-то тут так бранится? Ба, это ж сама матуха свет-Вошица! – Скрипучий резкий голосок прозвучал над оврагом так неожиданно, что незнати повыскакивали, плетя заклинания – обороняться.

Приглядевшись, матуха с досадой сплюнула.

– Чтоб тебя, старая! Все одно к одному. Каким ветром тебя сюда принесло, Алконостиха?

Серое пятно колыхнулось на краю оврага, оглядело грязнюху и поплыло вниз.

– Так ить живу я тут, свет-Вошица. Обретаюсь то исть. Отсель и в славный град стольный хожу. Вона берложка моя, в версте, не боле. В гости зайдете?

– А то не видишь ты, косорылая, что под черной свечой мы, – зло буркнула матуха. – Какие уж тут гостины… Ты ответь лучше, поганка гнилая, почто так подставила ты меня?

– Это хде же? – опасливо отплыв в сторону, плаксиво спросила Алконостиха. – Вроде должок я тебе отдала, да с прибавком. Шипуляк-то, он хоть дикий да немой, а больше проигрыша моего стоит. Нешто не так?

– Так-то оно так… – задумчиво проговорила матуха и вдруг резким прыжком оказалась рядом с Алконостихой, схватила ее и прижала к земле, надавив сверху коленом.

– А ну говори, чувырла, откель шипуляк?

– Что ты, что ты, матушка родненькая! – сдавленно запричитала старуха. – Из полей, из лесов он ко мне пришел, сам! Пошто казнишь-караешь? Не виноватая я ни в чем…

– Не виноватая?! – несмотря на усталость, волком взревела матуха. – А что у златеи на поиске он был – ужели не видела? Вы, обдерихи, такое поперечь других видеть должны!

– Старая я, глазами ослабла, – гнула свое Алконостиха. – Ничего не вижу, ничего не знаю. Кабы знала – к вам бы близко не подошла. Нету вины моей. Пусти шею-то, больно!

– Покуда суд да дело, я вот как решила. – Вошица торжественно подняла вверх указательный палец, помахала в воздухе кривым когтем. – Ты с нами пойдешь. Клянись черной свечой, что с ватагой будешь до конца службы Кощевой. Ну?!

Черный след каппа лежал под ногами. Соня поежилась на знобком ветру и решительно ступила на него. Мистресса шла позади, недовольно ворча. Но Соня сейчас не думала о сильверее. Она хотела отомстить за тетю Клаву и вернуть Олегу человеческий облик. Сила, наполнявшая тело девушки, пьянила ее, кружила голову, заставляла сердце в груди биться бешено и яростно.

След демона привел их к темной дыре в снегу. Это был неизвестный вход в Разлогинские катакомбы, тот самый, что обнаружил Олег месяц назад. Мистресса, забежав вперед, сощурила глаза.

– Здесь он ушел под землю, видишь? Ну, пора бы остановиться, девочка. В пещерах силы демонов растут…

– Ольга Ивановна, не отговаривайте меня, – тихо, но твердо сказала Соня. – Лучше расскажите, как вы… Ну, вот все эти существа и такие, как вы… как мы… воюют? Ведь если всюду вокруг энергия, ее можно использовать, да?

– Ты думаешь, это так просто – рассказать, показать? – разозлилась мистресса. – Да знаешь ли ты, глупая, что я потратила двадцать семь лет, чтобы овладеть искусством управлять энергетическими потоками! Двадцать семь лет! И это, так сказать, базовый уровень. Ты же требуешь знаний высшего порядка, ты хочешь узнать о боевых чарах. Пойми, у тебя просто нет сил, навыков, опыта использовать их. Да и не знаю я, как плести такие заклятия, что смогут повредить демонам…

– Плести? – переспросила Соня. Мистрессе снова показалось, что девушка не слушает ее, вычленяя из сказанного лишь то, что она хочет слышать. Тем не менее она ответила:

– Да, плести. Заклятия делаются так: ты цепляешь энергетическую нить нужного цвета, сворачиваешь в петлю, в нее продеваешь другую нить, снова петляешь, потом еще и еще раз. Постепенно образуется разноцветный коврик, шарф или просто кусок чаровного полотна. Энергии, переплетаясь, создают новые сущности, предметы, действия. Когда ты бросаешь заклятие, оно разворачивается и начинает работать. Вот и все. Но нужно знать, какие цвета брать, какие петли и какого размера вязать, как бросать, иначе ничего не получится. Поэтому и говорю я тебе – нужно учиться, это долгий и кропотливый труд. У меня есть книги, есть умения – поедем обратно, в город, я буду твоей наставницей. Серебряхи не дружат с золотухами, но на мне долг перед Клавдией Васильевной, и я отдам его своим наставничеством.

– Плести – это долго. Мне такое не подходит… – Соня прошлась по краю норы, носком сапожка столкнула вниз снег. – А можно зачерпнуть энергии? Ну, воду же черпают ладонями или ковшом…

– Тьфу ты! – окончательно разозлилась мистресса. – Я ей дело толкую, а она все на своем стоит. Пойми, дурочка! То, о чем ты говоришь, доступно лишь самым сильным чаровникам, тем, кто потратил столетия на изучение Темного мира. В последний раз спрашиваю: ты едешь? Ну?

Соня усмехнулась, прижала к себе шипуляка и легко спрыгнула вниз. Из норы донесся ее спокойный голос:

– Спускайтесь. Тут не высоко. Нам надо торопиться…

На новогодние праздники Канаев никуда из Москвы не поехал, чему немало удивились не только его домашние и коллеги, но и сам Леонид Дмитриевич. В прежние годы он охотно, легко, точно молодой, собирал компанию «приятных людей», по большей части из актеров, писателей и прочих деятелей искусства, с которыми покровительственно дружил «для души», и отправлялся с ними то охотиться на оленей карибу в Канаду, то ловить палтуса в Норвегию, а то и на сафари в Нгоро-Нгоро. Впрочем, бывало, что «приятные люди» не покидали границ отечества, осваивая Байкал, ленские столбы, Тиманский кряж или Хибины. Единственным местом, куда никогда не ездил Канаев, была когда-то родная Колыма, его личный Клондайк, на котором он оставил по себе долгую и недобрую память.

В нынешнем году Леонида Дмитриевича охватили неприятные, хотя и смутные предчувствия. Из головы никак не шел проклятый немец, крепко подцепивший его на крючок. И дело тут было вовсе не в том, что отец служил в СС. Осторожно, через третьих лиц наведя справки, Канаев выяснил, что он не участвовал в жутких медицинских программах нацистов, а стало быть, даже если информация о прошлом отца и будет обнародована, это ничем не угрожало Леониду Дмитриевичу. Ну погалдят журналисты, ну Израиль откажет во въезде, правозащитники в Европе поднимут бучу – это все пустяки. Груженный золотом осел брал крепости и покруче. В конце концов, у многих российских олигархов в шкафах и не такие скелеты хранятся.

Рог Одина. Эксперимент отца. Древняя кровь. Сила. Магия. Бессмертие. Вот эти вещи заботили Канаева куда сильнее возможного разоблачения. От открывающихся перспектив кружилась голова. Он стал плохо спать, забросил дела, переложив их на помощников. Единственное, чем теперь занимался Леонид Дмитриевич, – это сотрудничество «Кошкиного дома» с «Шварцен Форричтанг». Холдинг заключил договор с компанией Убеля. Для прикрытия из Германии пришло две партии офисной оргтехники, затем настала очередь GPS-навигаторов. Схему, по которой приборы должны были прибыть в Россию, разрабатывал лично Канаев. Он же, наплевав на все, сам встречался с давно прикормленным таможенником Зиминым, нагловатым, нахрапистым человечком, которому в былые годы не доверил бы и бригадирство в какой-нибудь дальней старательской артели.

Убель больше не появлялся, звонил редко, но всегда неожиданно. Один такой звонок сильно встревожил Леонида Димитриевича. Немец связался с ним во время заседания Совета Федерации и потребовал немедленно, сию же секунду вывезти всю партию навигаторов, к тому моменту уже хранящихся в арендованном «Шварцен Форричтанг» у «Кошкиного дома» складе, в коттеджный поселок неподалеку от Зареченска.

– Для вас это вопрос жизни и смерти! Работайте, а я прикрою. – Голос Убеля бился в телефонной трубке, как жужелица в спичечном коробке.

Пришлось Канаеву под взглядами сенаторов покинуть заседание и прямо из коридора отдавать необходимые распоряжения. К вечеру он узнал, с чем была связана такая спешность. Узнал – и впервые ощутил под сердцем знобкий холодок. А когда пришло известие, что накануне при неясных обстоятельствах убили Зимина, человека, который мог пролить свет на сделку с навигаторами, Канаев понял – все, обратной дороги нет. Теперь чем скорее они с Убелем доберутся до Рога Одина, чем скорее он пройдет инициацию, чем скорее обретет магическую силу – тем надежнее сумеет укрыться от возможных и уже отнюдь не мифических преследователей.

Просчитывая различные варианты, Леонид Дмитриевич озаботился пропавшим у Зимина навигатором – это была улика, кончик нити, дернув за который при должной сноровке можно было раскрутить весь клубок. Он так и сказал об этом Убелю во время очередного созвона.

– Не волнуйтесь, – засмеялся немец. – Прибор и его начинка уже вернулись.

– Но как?

– Это была изящная комбинация. – В голосе Убеля прозвучала гордость.

В канун Нового года Леонид Дмитриевич уехал в поселок «Кошкин дом». Праздники, поздравления, отдых в компании «приятных людей» – все это отныне откладывалось на неопределенный срок, а может быть, и навсегда. Коттеджный поселок из восемнадцати домов пустовал, и Канаев, прогуливаясь по расчищенным от снега дорожкам слушал вороний грай над лесом, то и дело поглядывая в сторону архивного комплекса. Зов Рога Одина он теперь ощущал постоянно и мучился этим ощущением – как алкоголик мучается от неизбежности выпивки, как наркоман страдает от своей зависимости, как отвергнутый влюбленный изнывает, не имея возможности изменить ситуацию.

Канаев тоже ничего не мог ни ускорить, ни поменять в планах немца. В спешке вывезенные со склада навигаторы хранились в подвальчике под одним из коттеджей, черноликий старик, джинн из страшной сказки, неотлучно находился при них, готовый начать действовать, но приказа от Убеля все не было.

Третьего января, злой и раздраженный, Канаев уехал обратно в Москву, где заперся в своем кабинете, распорядившись никого с ним не соединять. Встревоженной поведением мужа супруге он нахамил, референта попросту послал по известному адресу. Однако, вопреки опасениям домашних, Леонид Дмитриевич не запил. Он листал альбомы с фотографиями, смотрел видеозаписи, перечитывал письма от матери – и ждал. Страха не было. Себе самому Канаев казался старым, матерым тигром, залегшим в засаду. Добыча бродила где-то рядом, а значит, в свой черед он дождется вожделенного мига, когда она подойдет достаточно близко, чтобы оказаться в его когтях…

Шли третьи сутки, как Тамара жила в штабе поисково-следственной группы. Впрочем, «жила» – не совсем верное слово. Она – работала, координируя деятельность трех с лишним десятков человек в окрестностях Зареченска, делая лишь короткие перерывы на еду и сон. Время от времени «с полей» приезжали грязные, уставшие оперативники, и она поила их кофе, фиксировала данные, принимала файлы записей, меняла аккумуляторы и батареи в приборах. Потом люди уходили, и снова начиналась бесконечная вахта у мониторов и коммуникаторов.

Каждые полчаса с поста наблюдения, расположенного неподалеку от архивного комплекса, в автомастерской на Калужском шоссе, Логунов докладывал обстановку. Все было спокойно, биоэнергетическая активность не превышала фоновые значения.

С Тамарой в штабе работал один из технарей, Николай Довбунь, медлительный мужчина средних лет. У него было плохое зрение, но он стеснялся носить очки и мучился с контактными линзами, вызывающими сильную аллергию. Из-за вечно красных глаз Довбуня в группе прозвали «кролем», однако специалистом он был хорошим, и Тамара относилась к нему с уважением и сдержанной жалостью.

Штаб размещался в огромной квартире, бывшей коммуналке, на втором этаже старого купеческого дома. Помимо большого трехоконного зала, где стояла аппаратура и дежурили координаторы, здесь имелось еще пять комнат и просторная кухня, все еще хранящая запахи давным-давно съеденных хозяйских борщей и холодцов. Большинство помещений занимало оборудование, две комнаты были отведены под общежитие для отдыхающих смен оперативников, Тамаре же достался крохотный закуток, видимо, переделанная кладовка, после ремонта превратившаяся в отдельную комнатку. Здесь помещались узкая кровать, тумбочка и вешалка.

Зареченск оказался удивительно уютным и тихим городком, с неизменной центральной улицей Ленина, обрубками тополей в скверике у здания бывшего горсовета и многоэтажками на окраине. Весь центр города был застроен одно– и двухэтажными домиками-особнячками середины девятнадцатого века, с подворотнями, флигелями, мезонинами, мансардами и потемневшей от времени лепниной на фасадах. Вдоль нешироких улиц тянулись каменные заборы, над которыми торчали голые ветви яблонь.

Заглянув в Интернет, Тамара узнала, что Зареченск из-за такой патриархальной «натуры» слыл настоящей Меккой у киношников и здесь постоянно работала хотя бы одна киногруппа.

История города во многом повторяла судьбу других подмосковных поселений. Впервые люди обосновались в здешних местах сразу после того, как чуть-чуть просохло Великое болото, возникшее на месте растаявшего валдайского ледника.[15] Это были охотники на мамонтов, овцебыков и северных оленей. Они обогатили местный краеведческий музей большой коллекцией кремневых наконечников для копий и стрел, костяных игл, рыболовных крючков и бивней вымерших волосатых слонов.

В древнерусских летописях Зареченск впервые упоминался на сто с лишним лет ранее Москвы и почти четыре века был столицей собственного удельного княжества. Находясь на высоком яру в месте впадения Камаринки в Пахру, Зареченский кремль вплоть до конца восемнадцатого века стоял на страже юго-западных подступов к столице, а раскинувшийся на склонах холма город был крупным центром торговли и ремесел.

Спасский монастырь, выстроенный при Иване Грозном, также первоначально создавался как мощная крепость с семью круглыми башнями и высокими каменными стенами. На строительство монастыря жертвовали деньги сам грозный царь и большинство его соратников, включая такие одиозные фигуры, как Малюта Скуратов и Федор Басманов. По непроверенным сведениям, вычитанным Тамарой все в том же Интернете, при монастыре одно время жили несколько десятков привезенных по приказу занедужившего царя кольских шаманов и ворожей.

Камлания нойдов не помогли Ивану Васильевичу – царь умер, разразилась Великая смута, и вокруг Зареченска закрутилась кровавая метель. Кто только не пробовал на крепость белокаменные стены кремля и монастыря! Поляки воеводы пана Лисовского, крымчаки хана Казы-Гирея, запорожские казаки гетмана Сагайдачного, мало отличавшиеся от них разбойники из лесной армии атамана Исаии Афанасьевича Суходолова… Удивительно, но Зареченск сумел выстоять в этой бойне во многом благодаря умелому руководству, которое осуществлял странный дуумвират – князь Текин-Бельский и настоятель Спасского монастыря отец Галактион.

Самой трагической страницей в истории города стало нашествие «Гранд-Арми»[16] Наполеона. Отступая из Москвы, император пребывал в тяжкой депрессии – война развивалась не по его замыслу. С одной стороны, русские потеряли огромную территорию, пожертвовали своей древней столицей, а с другой – они изрядно обескровили соединенные войска Бонапарта, при этом умудрившись сохранить армию и не утратить боевого духа.

Когда передовой отряд французов подошел к Зареченску, его встретил гарнизон города, состоящий из инвалидной роты[17] при двух орудиях. Впрочем, долгого боя не получилось – расстреляв весь порох, защитники города утопили пушки в Пахре и ушли в леса.

Войска Наполеона вступили в Зареченск и нашли его полностью покинутым. Все жители с домашним скарбом и скотом покинули свои жилища, укрывшись в окрестных чащах.

Не найдя в городе ни продовольствия, ни фуража для лошадей, император в ярости приказал стереть Зареченск с лика земного, что и было исполнено со всей французской страстностью. Деревянные строения захватчики сожгли, каменные подорвали. «Гранд-Арми» позже была разбита под Малоярославцем, ее предводитель прошел все круги своего прижизненного ада и закончил земные дни на известном острове, где «холодный и мрачный гранит».

Зареченск же долгие годы, вплоть до воцарения императора Николая Первого, оставался пустынным пепелищем, лишь в низине, на берегу Пахры, появились торговые выселки с пристанью.

Город по указу его императорского величества отстроили заново, заселив его героями кавказской войны, одинокими офицерами и получившими вольную солдатами. Те быстро обзавелись семьями, прислугой из окрестных деревень, в город потянулись купеческие обозы, и Зареченск снова ожил.

Великая Отечественная война вроде бы обошла его стороной, немцы прорывались к столице севернее, сюда их пацеркрафты не дошли, но в городе имелось несколько важных объектов – ремонтный завод, мукомольный комбинат, валяльная и суконная фабрики, продовольственные склады, – и Зареченск сильно пострадал от авианалетов. Центр города уцелел, а вот окраины и железнодорожную станцию немцы разбомбили в щебень. Но не вражеские бомбы нанесли городу главный удар. Война опустошила его – большинство ушедших на фронт зареченцев домой не вернулись…

Затем, в шестидесятые-семидесятые годы двадцатого века, во времена, называемые ныне застоем, из Зареченска на великие комсомольские стройки и за легким рублем в недалекую столицу потянулась молодежь – и Зареченск окончательно превратился в малолюдный, тихий городок, «ближнюю глубинку», что бывает, как известно, глуше, чем глубинка дальняя.

Заснеженные горбатые улочки, вороны на ветках древних парковых лип, купола монастыря, редкие прохожие, удивительное после Москвы малоавтомобилье – все это вкупе с радующей глаз архитектурой расположило Тамару к Зареченску, и она решила обязательно побывать тут летом, тем более что сейчас ей удавалось пройтись по тихим улицам лишь изредка, по дороге в магазин и обратно.

Каждый день перед сном Тамара, несмотря на усталость, читала Гофориуса. Продираться сквозь хитросплетения архаичного слога было тяжело, еще тяжелее давалось понимание вещей, о которых писал автор, но она упорно вчитывалась в непонятные строчки, познавая вроде бы давно известный ей мир и его обитателей.

Иногда удавалось почитать и днем, когда в дежурке воцарялось относительное спокойствие – не звонили телефоны, не поступали сетевые вызовы. Вот и сегодня Тамара, положив книгу на колени, углубилась в историю Темного мира. Изданная еще до революции, с ятями, пожелтевшая от времени книга раскрывала перед ней удивительные тайны мироздания.

По Гофориусу, получалось, что главнейшая вещь во Вселенной – энергия:

«Бывает она быстрая и покойная. Когда быстрая энергия соединяется с покойной, возникает жизнь. Так случилось и на Земле. Жизнь же не может быть бессмысленной и рано или поздно всегда становится разумной, нужно лишь время. Первыми мыслящими существами на нашей планете были титаны, потомки древних чудовищ, ужасных хищников, царивших на Земле во времена, когда она еще не остыла. Титаны имели три глаза и управляли быстрой энергией. Они порождали огонь, вызывали ураганы и умели передвигать водные массы силой мысли. Расселившись по планете, титаны вскоре основали несколько государств и начали вести нескончаемые войны. По их воле воздвигалась либо опускалась в раскаленные глубины земная твердь, небеса проливались огненными дождями, гигантские волны перекатывались через острова и целые континенты, а горы взрывались, засыпая области вокруг себя градом каменных обломков.

Через три миллиона лет власти титанов Земля превратилась в безжизненную пустыню. Исчезли все крупные животные, сгорели леса, высохли реки. Но и сами повелители быстрой энергии истребили друг друга, и когда последние из титанов погибли, не оставив потомства, век их кончился; но не пресеклась разумная жизнь, ибо создавали себе воюющие армии из животных и даже из растений, в кои помещали частицы быстрой энергии, и воины титанов становились мыслящими созданиями. Конечно, их разум стоял намного ниже могучего интеллекта создавших их, но он не был спящим и стал развиваться уже не по воле сгинувших титанов, а стихийно.

Постепенно возрождалась планета, просторы ее вновь зазеленели, реки наполнились влагой, в океаны вернулись рыбы, на месте пустынь встали леса. Вольно расселившись повсюду, в мире и согласии жили потомки воинов, но были они очень разные по форме и сути, различными же владели и умениями. Постепенно между живущими стали возникать противоречия и вновь вспыхнули на земле войны, хотя и не были они такими ужасными и кровавыми, как великие битвы титанов.

Войны длились и длились, пока наконец на планете не осталось пять рас, пять сильнейших видов разумных. Все они были по силе примерно равны друг другу, хотя и использовали полученное в наследство от титанов умение управлять энергией всяк по-своему. Сражаясь между собой, пять рас теряли сильнейших и слабели, численность их сокращалась, но никто не мог взять верх над другими, ибо бились они одним магическим оружием и, по сути, были одного корня.

И тогда одна раса собрала своих мудрецов, и долго размышляли они над природой войны и над причинами побед и поражений. И был там один старец, хромой и горбатый, что произнес: «Побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто идет к победе кратчайшим путем, используя все средства и возможности». Остальные мудрецы согласились с ним и сказали правителям и вождям так: «Берите камень и дерево, кость и металл, творите из них орудия для умерщвления живого – и идите на врага». И устрашились правители и вожди, ибо никогда еще разумные, что управляли быстрой энергией, не использовали для войны энергию покойную, что жила во всех осязаемых вещах мира.

Но, сделав так, одолели они остальных разумных и воцарились на Земле, а побежденные бежали в леса и болота, укрылись в горах, ушли в пещеры и норы и даже на дно морское»…

Неожиданно Тамара услышала, как охранник на входе громко рапортует кому-то, а спустя минуту в дежурку вошли Карпухин и Чеканин.

– Здравствуй, душа моя, – поприветствовал девушку полковник. – Сиди, сиди. Что читаешь? О, Гофориус! Ну и как идет?

– Тяжеловато, – призналась Тамара. – Сложностей много, да и стиль изложения…

– Это верно, но ничего более толкового по Темному миру до нас, увы, не дошло, – вздохнул Чеканин.

Карпухин, недовольно взглянув на девушку, уселся перед компьютером и начал выводить на экран окна слежения за работой групп в окрестностях архива. Полковник же, достав «Житан», продолжил:

– Были, правда, попытки и в более поздние времена сублимировать, так сказать, наличествующие знания… Имеются также отрывочные сведения других авторов.

– Терентий Северьянович, а вот тут про пять рас написано. Известно, что это за существа были?

Чеканин переглянулся с Карпухиным, закурил, снял шапку.

– Почему же были? Они и сейчас есть.

– То есть? – не поняла Тамара.

– Нам известно пять типов, или, если угодно, рас Темного мира: демоны, стихии, метаморфозанты, они же перевертыши, мимикризанты, то бишь прикиды, и еще одна…

– Какая?

– Мы.

– То есть? – опять не поняла Тамара.

– Люди.

– Вы хотите сказать…

– Конечно, – спокойно кивнул Чеканин. – Люди – это бывшие полноправные жители Темного мира, добровольно покинувшие его, чтобы создать свою цивилизацию. Мы использовали орудия и оружия, выбрав технологический путь развития, – и со временем утратили способность управлять тонкими энергиями. А остальные разумные обитатели Земли так и не вышли за пределы Темного мира, обитая там по сию пору. Они – нечисть, душа моя. Незнати. Биоэнергетические существа.

– Но Темный мир – это же, как нам на курсах объясняли, отвлеченное понятие. По сути-то мы все живем в одном мире…

– Да, – снова кивнул Чеканин, – в одном. И даже больше – биоэнерги приспособились к сосуществованию с нами, встроились в человеческое общество. Они уже давно пользуются орудиями, у них появились понятия о национальностях. И все же Темный мир существует. Он – нигде и везде. Он – параллельная Вселенная, четвертое измерение, если угодно. При этом в него нельзя войти и из него нельзя вернуться. Ты идешь по улице… м-м, по Арбату, скажем, и в этот момент ты – в нашем мире. Но вот дорогу тебе перебегает черная кошка. Ты, прежде чем идти дальше, плюешь через левое плечо – и уже в этот момент, продолжая оставаться на Арбате, ты оказываешься в мире Темном, потому что древняя память, генетический атавизм проснулся на мгновение и подсказал тебе, что делать, как исправить возникшее негативное энергетическое завихрение.

– А как же тогда… – забыв обо всем, начала говорить Тамара, но полковник со смехом поднял руки:

– Все, душа моя, все! Как-нибудь на досуге договорим. Дело не ждет.

– Извините, – потупилась Тамара, закрыла книгу и убрала ее в стол.

– Как там наши «спецы»? – спросил посерьезневший Чеканин.

– Последний сеанс связи состоялся вчера вечером, – ответила Тамара. – Они подошли к поселку «Кошкин дом», утром собирались проникнуть внутрь. Вокруг поселка ничего необычного не обнаружили. Связь у нас запланирована на тринадцать ноль-ноль.

– Добро. – Чеканин повернулся к Карпухину, но сказать ничего не успел – за окнами, в ясном январском небе, раскатисто прогрохотал гром.

– Ого! – Полковник вскочил, подбежал к окну. – Что это? Грозы при ясном небе быть не может, тем более зимой. Откуда шел звук?

Карпухин виновато развел руками. Чеканин быстро повернулся к Тамаре:

– Душа моя, ну-ка быстренько свяжись со всеми группами – кто что видел, кто что слышал. Ох, не без нашего ли участия прогремел этот гром?.. И первым делом запроси «спецов»!

Тамара откинула крышку коммуникатора, ввела номер. Соединения не последовало, и, поставив аппарат на автодозвон, девушка начала опрашивать оперативников, по мере поступления информации докладывая Чеканину: на западном участке слышали только звук, на развалинах складов – тоже, Стеклов и технари на железнодорожной станции утверждают, что на севере имела место вспышка, но точно сказать не могут – слишком яркое солнце, работающие в катакомбах и на обрпункте-14 вообще ничего не заметили, «спецы» на связь не выходят.

– Скверно, все очень скверно, – нахмурился Чеканин. – Значит, вот что, душа моя: ты постоянно вызывай их, а мы с капитаном поедем на станцию к Стеклову, выяснять, что там была за вспышка. Хотя сдается мне, что и так уже все ясно…

Последних слов полковника Тамара не поняла, но уточнить не успела – Чеканин и Карпухин покинули дежурку. Переложив поближе коммуникатор, девушка сбросила настройки и вновь набрала номер «спецов». Раз за разом прибор пытался соединиться с незнатями, но безуспешно.

Тамара не знала, что коммуникатор Мыри лежит в уже подернувшейся ледком луже на краю леса, а сам домовой, уронив лицо в ладони, сидит под обрывом на берегу замерзшей реки, рядом с окоченевшим телом Охохонюшки…

Глава четырнадцатая

– Ну что, Паша? – Петр старался говорить как можно приветливее. – Рыбку ловить пойдем? Деда Пыхто я давеча встретил. Он говорит – окуня на озере клюют со страшной силой! Давай, братка, собирайся. Половим, ушицу сварим. Любишь ушицу?

– Лу-ублю, – растянул губы в вымученной улыбке Павел.

У Петра зашлось сердце. После невесть с чего приключившегося на крыльце приступа брат стал не похож на себя. Осунулся, ходил мрачный, а то и просто лежал пластом в своем закутке за печкой. В небо больше не смотрел, зато часто повторял про бесов и косы, которыми те будут косить людей. Петр старался изо всех сил, пытаясь растормошить Павла, вновь вернуть ему всегдашнюю дурашливую усмешку – не получалось. В довершение всего брат стал отказываться от еды, перестал ходить по нужде, терпел, словно боясь вылезти из-под одеяла. Ночами его мучили кошмары, приходилось зажигать лампу и долго, иногда до рассвета, утешать, читать по кругу несколько случившихся в хозяйстве братьев Возжаевых книжек или, если было электричество, включать радио.

Бабка Иваниха, прознав про беду, случившуюся с Павлом, принесла духмяных травок, заварила в чайнике и велела отпаивать по часам. «Пан спортсмен» тоже зашел – принес книжку с фотографией какого-то бородатого, похожего на Деда Мороза мужика на обложке, долго рассказывал, что в книге изложено, как нужно правильно жить. Петр взял, полистал. Правильная жизнь, по мнению бородатого, заключалась в том, что нужно было ходить без одежды и босиком, обливаться в любое время года холодной водой, со всеми здороваться и не плевать на землю. Книгу брату он прочел, но и только. Когда утром одеяло примерзает к кровати – не до обливаний, печку бы быстрее затопить да чайку согреть.

Мысль о рыбалке родилась сама собой. Петр давно собирался пополнить скудноватые зимние запасы свежей рыбкой, но на Камаринке ловились лишь тощие уклейки да сопливые мерные ерши – каждый с мизинец длиной. Спасское же озеро, что раскинулось за Тутыринским лесом, обещало хороший улов, тем более что сам дед Пыхто, он же Николай Матвеевич Пыхалев, сторож на озерной базе отдыха, пригласил братьев попытать рыбацкого счастья. Кто-кто, а уж дед-то разбирался в повадках тамошних окуней, щук, лещей и сазанов лучше всех.

Сборы были недолгими. Петр обрядил Павла в тщательно залатанный овчинный тулуп, оставшийся еще от сгинувшего в далекое доперестроечное время на просторах Страны Советов отца, на голову нахлобучил строительный ватный подшлемник, пододвинул армейские тяжеленные валенки с галошами:

– Обувай!

– Рыбка! – Павел слюняво лыбился, засовывая босые ноги в войлочные раструбы валенок.

– Стой, дурило! – вскинулся было Петр, но тут же осек себя, похлопал брата по плечу. – Павлуша, портянки ж надо намотать. Поморозишься.

– Ыгы-гы, – радостно скалил коричневые зубы Павел. Для него все было развлечением, и, глядя на увлеченного наматыванием теплых суконных портянок брата, радовался и Петр – отвлек, растормошил!

Сложив в брезентовую сумку заготовленную снедь – десяток вареных картофелин, банку кильки в томате, пару луковиц, квашеную капусту в пакете, кусочек соленого сала, сухари, старый пластмассовый термос с чаем, бутылку водки для деда Пыхто – Петр повесил ее на плечо брату, взвалил себе на плечи деревянный ящик со снастями, прихватил старый ледобур и запер дверь.

К Спасскому озеру было два пути. Первый, короткий, лежал повдоль Камаринки, мимо недавно отстроенного каким-то богатым москвичом поселка с детским названием «Кошкин дом». Строили поселок – два десятка домов за высоким забором – все лето. Большая дружная бригада строителей-бульбашей оставила по себе в округе добрую память. Петр не раз ходил к ним менять свежие овощи с огорода на гвозди, толь, проволоку и прочие необходимые в хозяйстве вещи, часто брал с собой Павла, уверенный – там брата не обидят. Но вот строительство закончилось. Сухим сентябрьским днем братья по знакомой дорожке отправились к поселку узнать – не нужны ли хозяевам картошка, которой уродилось на диво много, свекла, репа, лук? И были встречены мрачными мужиками в черной форме с желтыми нашивками «охрана», вооруженными ружьями. Один из них, лысый бугай с мутными глазами, завел Петра и Павла внутрь, распорядился выдать метелки и велел мести дорожку от ворот до конца поселка. Петр все время старался говорить с ним ровно, не возмущаться – он боялся за брата. Но Павел, слава богу, увидел в новых людях и метле лишь игру и истово, со свойственным слабоумным рвением принялся мести вымощенную розоватой плиткой дорожку.

Когда работа была сделана, давешний мутноглазый охранник вывел братьев за ворота.

– Валите отсюда, – хмуро сказал он.

– А заплатить? – тихо спросил Петр.

– Чего?! – взрыкнул охранник. – Ща прикладом промеж рогов звездану – будет тебе зарплата.

С тех пор Петр старался близко к «Кошкиному дому» не подходить. Поэтому на озеро он решил идти дальней дорогой – в обход поселка, через заросшие бурьяном поля бывшего колхоза имени ХХII партсъезда, прямо к Тутыринскому лесу, что раскинулся по правому берегу Камаринки и тянулся до Спасского озера, сливаясь на его берегах с большим лесом, уходящим к Можайску, Шаховской и дальше – за пределы Московской области.

Братья шли ходко – накануне подморозило, и ростепельный снег покрылся корочкой льда.

– Вот придем, пробуримся, сядем, – вслух рассуждал Петр, на ходу поправляя тяжелый ящик. – Костерок сообразим, чайку попьем. Стемнеет – мы к деду в гости заглянем, уху сварганим, посидим. Ты деда-то помнишь? Хороший дед, только пьет много…

– Пыхто! Дед! – отозвался Павел и, вертя головой, забалзил на все поле: – Ры-ыбка! Лу-ублю!

– Вот-вот, – усмехнулся Петр. – Переночуем там в сторожке. Утром еще половим, а к вечеру домой вернемся. Я считаю, нужное дело сделаем, а, Павлуша?

– Ры-ыбка! Лу-ублю! – захохотал брат.

Они отмахали больше половины пути к озеру и шагали опушкой приречного осинника, когда Павел неожиданно сник и начал тревожно озираться. Петр сразу напрягся – в неясном бормотании брата он уловил знакомые слова – «бесы, косы».

– Э-э, Павлушка! Устал, что ли? Недолго уже. Сейчас к берегу выйдем, вниз спустимся, Камаринку перейдем, а там, почитай, уже и рукой подать. Рыбку-то хочешь ловить? Кто больше поймает – ты или я?

– Ры-ыбка… – вяло отозвался Павел, кося глазами на недальний холм, за которым лежал проклятый буржуйский поселок. Нахмурившись, Петр приостановился, взял брата за горячую влажную руку:

– Не боись, все путем, братка. Скоро уже…

Договорить он не успел – на взлобке холма появились какие-то неясные, точно бы размазанные тени. Две, поменьше, мчались впереди, двигаясь резкими зигзагами, остальные, побольше, приотстали, но явно не собирались останавливаться. Петр прикинул расстояние – с километр будет, направление – странные тени двигались к лесу – и решительно воткнул ледобур в снег.

– Стой, Пашка. Давай-ка перекусим. Что-то я оголодал, брат. А ты?

– Ыгы, – кивнул Павел, оживляясь.

Петр усадил брата на рыбацкий ящик так, чтобы вся эта дальняя непонятная беготня оказалась у него за спиной. Вытащил из сумки картофелину, луковицу, сухари, налил в крышку термоса парящий чай. Тонкие осинки были плохим укрывищем, но Петр надеялся, что их не заметят, а если и заметят, то не обратят внимания. Про себя он твердо увязал размазанные тени с «Кошкиным домом» и ничего хорошего от них не ждал. То ли буржуи катаются на каких-то особо быстрых снегокатах, то ли развлекаются охотой, гоняя по полям собак – чем дальше они будут от них, тем лучше.

Братья поели, попили чайку, и Петр, внимательно осмотревшись – вроде все тихо, вокруг никакого движения, лишь ворона кружит над дальним лесом, – собрался идти дальше. Павел шагнул на тропинку и вдруг присел, сдавленно застонав. Петр бросился к брату, споткнулся, упал – и тут что-то произошло. Глядя перед собой, Петр вдруг увидел, как белый снег стал черным, а рукав телогрейки, наоборот, побелел. Длилось это всего секунду. Яркая вспышка озарила все вокруг, затем пришел тяжелый гул, как летом в сильную грозу. В нос шибануло гарью, а в леске, где сгинули давешние серые тени, Петр, поднявшись на ноги, с трудом разглядел сквозь выступившие слезы набирающий силу лесной пожар.

– Ну-ка, братка, ноги в руки – и вниз! – скомандовал он и едва не силой потащил не успевшего прийти в себя Павла к речному берегу. Тот почти не упирался, лишь все бормотал и бормотал себе под нос:

– Бесы! Нашли! Бесы с косами!..

По катакомбам Соня шла словно в забытьи. Когда она была наверху, пещеры казались ей обычными и хорошо знакомыми. Подумаешь, камень сделался полупрозрачным и слегка светится то голубоватым, то зеленым, то синим… Но, оказавшись в пещерах, девушка точно погрузилась в разноцветный лабиринт из линий, пятен, полос. Разлоги полнились энергией, она скапливалась здесь веками, будто в гигантском резервуаре. «Наверное, и в других пещерах так же, – подумала Соня. – И поэтому они так притягивают людей».

Но если люди, да и сама она еще совсем недавно, ходили по пещерам, испытывая лишь физические неудобства, то теперь Соне пришлось столкнуться с мощным сопротивлением перепутанных энергетических полей и линий катакомб. Каждый шаг давался девушке с трудом. Зеленоватые тени давно умерших каменотесов зыбко трепетали на сырых стенах, из известнякового крошева поднимались призрачные багровые силуэты лошадей и пурпурные очертания вагонеток, а под завалами охристо пламенели кости погибших. Фиолетовыми искрами вспыхивали под ногами лужи, золотились пятна плесени, а ледяной ветерок, холодя лицо, нес в себе белесые клочья растаявших невесть когда облаков.

Вся эта взбесившаяся палитра цветов и оттенков сильно мешала ориентироваться, но это было только полбеды. Энергетические образования хранили в себе память о произошедшем в подземельях, и память эта оказалась куда как тяжкой и кровавой. Кого только не повидали за свой долгий век Разлоги! Лихие люди, убийцы и грабители тянули здесь нелегкую каторжную лямку, а те, кто надзирал за ними, сами не особенно отличались от осужденных на кандальную долю, и темные души их отпечатались на каменных стенах, сквозь время протягивая к дерзнувшим нарушить их покой окровавленные руки.

Наверное, будь она одна, Соня уже давно бросила бы эту затею и повернула обратно. Но перед глазами стояло мертвое лицо тети Клавы, шипуляк прижимался к груди, а позади, в нескольких шагах, шла мистресса, и полы ее длинного кожаного пальто шуршали о камни.

Несмотря на буйство красок, несмотря на давящую, сминающую волю, тяжкую ауру пещер, черный след демона Соня видела отчетливо – и не теряла его. Он уводил в какие-то далекие закоулки Разлогов, туда, где не бывали морионцы. Соня устала. Это была самая обыкновенная человеческая усталость, когда ноги отказываются двигаться, а глаза застит сонная пелена. Но непонятное самой девушке упорство, вдруг проявившееся в ней, не давало Соне остановиться, ведя вперед – к цели.

Сильверея давно уже перестала ругаться и взывать к разуму неожиданно оказавшейся такой упрямой девчонки. Все ее доводы, все логичные и разумные объяснения разбивались о Сонину решимость, как волны о прибрежные скалы. Но старая чаровница не оставляла попыток убедить свою спутницу и в очередной раз завела разговор о возвращении.

– Пойми, тебе не по силам задуманное. Ты просто погибнешь, и я вместе с тобой.

– Я должна отомстить, – упрямо твердила в ответ Соня.

– Отомстить! – не выдержав, перешла на крик мистресса. – Да знаешь ли ты, девочка, что такое месть? Некоторые самоуверенные болваны следом за одним самоуверенным болваном любят повторять, что месть – это блюдо, которое подают холодным. Может быть, отчасти это и верно, если речь идет о не очень умных представителях мужского племени и их мести. Да, они считают, что создали общество, в котором правят всем и вся. Что их ментальность доминирует. Что именно они правят планетой. Эти самовлюбленные олухи зачастую даже не подозревают, что на самом деле они лишь местоблюстители, регенты при истинных хозяевах земли – женщинах…

– Я все равно должна отомстить, и вы не сможете меня остановить, – не очень-то вежливо перебила колдунью Соня.

– Подожди! Ты же уже взрослая. Нельзя быть такой упертой! – Мистресса схватила Соню за плечо, остановила, повернула к себе лицом.

– У вас, Ольга Ивановна, ровно минута, – спокойно сказала девушка.

Нахмурившись, сильверея прошипела какое-то ругательство, потом продолжила свою мысль:

– Черт с ней, с женской психологией. Она не поддается анализу. Она – вещь в себе. Давай поговорим о женской мести. Это совсем, совершенно особая штука. Женщина мстит яростно. Ее оружие – кинжал, а точнее – стилет. Острый, быстрый, неотвратимый стилет. Мстящая женщина жестока, как охотящийся волк, безжалостна, как голодная косатка, и могуча, как защищающая детенышей медведица. Поверь мне, девочка, я хорошо знаю то, о чем говорю. И заметь, я не случайно не упомянула ослиное упрямство, ибо оно – самое неподходящее для мести качество. Но у тебя, кроме этого самого упрямства, нет больше ничего! Ты погибнешь сама, погубишь своего молодого человека и меня, старую, утянешь следом. Остановись!

– Он не мой молодой человек. Разговор закончен, да и время ваше вышло. Пойдемте.

И мистресса, изумленно посмотрев вслед девушке, вновь пошла за ней, не очень понимая, зачем она это делает. Много лет назад, в прифронтовой Москве, златея Клавдия Проскурина спасла Хельгу Фиш от неминуемой смерти, которая грозила сильверее от рук одного из прорвавшихся в осажденный город германских незнатей. Тогда Хельга дала «каменное слово» обязательно отквитаться. И вот теперь то сказанное, возможно, и второпях, слово вело колдунью за явно спятившей девчонкой, по воле случая получившей от погибшей златеи чаровную силу.

Соня же в тот момент вовсе не могла размышлять об отвлеченных вещах. Сжав зубы, она шла и шла вперед, а когда становилось особенно тяжко, что-нибудь спрашивала у мистрессы – просто чтобы отвлечься. Вот и сейчас, перебираясь через заледеневшие глыбы, сквозь которые явственно просвечивали останки нескольких погибших людей, скребущих примороженный камень скрюченными пальцами, Соня спросила:

– Ольга Ивановна, вы говорили, что Олега… шипуляка то есть, вам продали. У них, незнатей этих, что, и деньги есть? Как у людей?

Усмехнувшись, мол, молодо-зелено (а на деле пряча за этой усмешкой свою растерянность – как так, она, известная в столице сильверея, сама Хельга Фиш – и ввязалась в глупую авантюру, позволяя какой-то девчонке помыкать собой! Немыслимо, невероятно! И кто бы сказал, почему она это делает?), мистресса ответила:

– Нет, девочка, деньги они не признают. Превыше всего незнати ценят отпоры, или, по-нашему, ключи. Да-да, обыкновенные ключи от дверей. Правда, платежеспособными считаются лишь те отпоры, что «в ходу», то есть которыми пользуются личени, то бишь люди. Найденный ключ, «ничегошний отпор», никакой ценности не имеет.

– Почему?

– На ключе должна быть, как они говорят, частица «личеньего тепла». И взять его нужно из личеньих рук. Ну, или из карманов, как и делали те ухари, что привели ко мне шипуляка.

– Раз привели – значит, знали, что вам такие нужны. – Соня переползла через очередную глыбу, устало привалилась спиной к камню и в упор посмотрела на мистрессу: – Зачем вам был нужен Олег?

– Много будешь знать – скоро состаришься, – грубо буркнула в ответ сильверея.

«Спецы» на связь так и не вышли. Вечером в штаб вернулись Чеканин и оперативники из группы Стеклова. Новости оказались пугающими и странными – в паре километров от поселка «Кошкин дом» произошел взрыв «неизвестного происхождения», как выразился усталый Джимморрисон, а приборы зафиксировали остаточные следы ауры биоэнергетических существ.

– Либо там убили кого-то, либо кто-то сам себя уничтожил, – пояснил Тамаре Чеканин. – Так или иначе, но теперь объектом слежения номер один у нас становится этот поселок. Жаль, мы не смогли раньше поставить там датчики. Карпухин занимается этим, а ты, душа моя, выведи все каналы связи на один монитор и иди отдыхать.

Выполнив задание полковника, Тамара уступила ему место за столом и двинулась на кухню. Оперативники уже поели и пошли спать. Проходя мимо неплотно прикрытой двери «общежития», она услышала, как кто-то из них спросил у Довбуня:

– А крыска-то эта как? Ну, в смысле шуры-муры? Идет на контакт?

Покраснев, Тамара ускорила шаг. Она прекрасно понимала, что большинство мужчин вряд ли назовут ее красавицей, но на «крыску» обиделась и разозлилась. Грохнув чайник на плиту, девушка посмотрела на гору посуды в раковине, и всякое желание чаевничать у нее попало. Обычно она всегда мыла оставшиеся после коллег тарелки и чашки, но сейчас не смогла себя заставить сделать это и отправилась в ванную. Умывшись, она ушла к себе, закрыла дверь, включила лампу на тумбочке и уселась на кровати с Гофориусом в руках.

– Может, я и крыска, зато умная, – вслух произнесла Тамара и углубилась в книгу.

Гофориус писал: «Завоевав Землю, пятая раса принялась обустраивать ее по своему разумению. Вырубались леса, осушались болота, строились мосты, дороги и каналы. Себя победители именовали чистыми, подразумевая отсутствие в них чародейской скверны, а побежденных врагов своих называли нечистью и истребляли теперь везде, где только находили, поскольку те, живя в единении с природой, противились ее переустройству».

Оторвавшись от книги, Тамара прислушалась. Штаб затих, только из дежурки время от времени доносились приглушенные трели телефонов и попискивание сетевых вызовов. Под пушистым маминым пледом было тепло и уютно. Девушка на секунду представила, каково сейчас тем, кто несет вахту вокруг архивного комплекса, в холодных, сырых подземельях, в заснеженных полях, на ветру, невольно поежилась и вернулась к чтению.

«Постепенно чистых становилось все больше, но это были в большинстве своем не имеющие никаких знаний и умений, кроме самых примитивных навыков земледелия, создания, находившиеся в подчинении искусных воинов, вооруженных и отважных.

Столкновение чистых и нечистых происходили все чаще и чаще, и поскольку нечистые видели перед собой безобидных землепашцев, каждый из которых был намного слабее любого из четырех рас отверженных, вновь начались между ними стычки, а иной раз доходило и до настоящих сражений. И тогда чистые воззвали к своим набольшим, и дружины их покинули укрепленные места, выступив против нечисти, а впереди воинов шли жрецы из числа чистых, что не до конца утратили способности управлять энергиями. Долгие века продолжалось это противоборство, и хотя нечистых истребляли во множестве, немало их осталось на Земле и по сей день.

Вытесненная в самые глухие и необжитые уголки света, нечисть постепенно начала дичать, теряя облик разумных существ. Лишенные доступа к быстрой энергии, они довольствовались лишь энергией покоя, щедро разлитой в мире. Она не питала их силы, а лишь позволяла жить, будто обыкновенным животным».

Неожиданно где-то под полом раздался странный звук – точно что-то (или кто-то?) осторожно царапает половицы чем-то острым.

«Мыши тут, что ли? Или крысы?» – подумала Тамара, тут же вспомнила давешнюю «крыску», нахмурилась и уткнулась в книгу.

«Чистые же шли по пути совершенствования, и умнейшие их мужи научились создавать такие машины, которые могли ткать полотно, молоть муку, распиливать стволы деревьев на доски и бурить землю. Но машины эти оказались несовершенными и быстро ломались, ибо жившая в них быстрая энергия нуждалась в управлении, а механикусы чистых не умели этого делать.

И тогда к одному из таких механикусов, достославному мастеру Арнальдо де Виланове, явился в ночи, тайно один из народа мимикризантов, именем Фингер, и предложил сделку: он, нечистый, поселяется в машине по поднятию воды на гору, созданной Арнальдо де Вилановой, и будет следить за правильностью ее работы, а означенный Арнальдо де Виланова взамен дозволит Фингеру питаться быстрой энергией, которой в машине имеется с избытком. И после долгих раздумий Арнальдо де Виланова согласился, ибо был мудр и понял, что такой симбиозиус выгоден и чистым, и нечистым. И нарек он мимикризанта Фингера гвардом, и позволил ему стать защитником машины».

Странный звук снова повторился. Тамара отложила книгу, села на кровати, оглядела комнату – и вздрогнула, когда из темного угла за вешалкой на нее уставились два желтых немигающих глаза. Прошло несколько томительных секунд, и наконец знакомый хриплый голос произнес:

– Тихо, девка! Не шуми. Я это, я…

С потолка пещеры капала вода. В центре небольшого зальчика набралась уже изрядная лужа. Несмотря на мороз, царивший наверху, здесь, глубоко под землей, в одном из самых отдаленных гротов Разлогов, было довольно тепло и очень сыро. Шипуляк ежился, теребя свалявшуюся бороденку. Мистресса курила, задумчиво пуская колечки. Соня просто сидела, привалившись спиной к обточенному водой камню.

Привал они решили сделать, пройдя по черному следу два долгих часа. Силы человеческие небезграничны. Воля говорит: «Иди!», но уставшее тело шепчет в ответ: «Не могу!» Какое-то время идет в человеке непримиримая борьба, но в итоге «не могу» побеждает – так всегда было и всегда будет. Соне отчего-то вспомнился полярник Роберт Скотт, пытавшийся добраться до Южного полюса. Девушка читала об экспедиции Скотта, и ее поразило, как трагически закончилось такое, казалось, тщательно подготовленное предприятие.

Отряд Скотта из пяти человек был прекрасно подготовлен и снаряжен, но словно злой рок висел над отважными путешественниками. Мотосани сломались, пони, выносливые и крепкие, не выдержали холода, и их застрелили. Пятерка англичан продолжила путь, таща на себе тяжелые сани с продовольствием. И они дошли до полюса, но опоздали – честь первооткрывателя самой южной точки планеты уже принадлежала Руалю Амундсену. Тот отправился в путь на месяц раньше, использовав собачьи упряжки. Скотт записал в своем дневнике: «Норвежцы нас опередили – Амундсен оказался первым у полюса! Чудовищное разочарование! Все муки, все тяготы – ради чего? Я с ужасом думаю об обратной дороге…»

Обратная дорога действительно была ужасна. Сперва от холода и непомерных нагрузок умер один из спутников Скотта, затем покончил с собой другой. Три человека двигались по ледяной пустыне, и надежда выжить таяла с каждым днем. Но самое чудовищное, что, пройдя сотни и сотни километров, они не дошли до лагеря «Одна тонна», где были запасы продуктов и топлива, меньше одиннадцати миль…

Соня помнила последнюю запись в дневнике Скотта, найденном на его закоченевшем трупе: «Мы знали, что мы идем на риск. Обстоятельства против нас, и потому у нас нет причин жаловаться. Смерть уже близка. Ради Бога, не оставьте наших близких!..»

«Наверное, Скотт был неудачником, – подумала Соня. – Бывают же такие люди, которым просто не везет в жизни. Если они существуют потихонечку, работают какими-нибудь бухгалтерами или инженерами, никто этого и не замечает, кроме самых близких. Но стоит им взяться за какое-нибудь большое дело, и сразу становится ясно – неудачник. А я? Я какая? Вдруг я тоже неудачливая? Но как узнать? Или то, что происходит со мной сейчас, и есть проверка? Тест на везучесть? Если это так, то, чтобы узнать результат, нужно обязательно дойди до конца, а там… Стоп. Так не пойдет. Это же не компьютерная программа: "Увы, вы набрали меньше тридцати очков. Уровень вашей удачливости ниже среднего"».

Представив замерзшего Роберта Скотта среди снегов Антарктиды, Соня передернула плечами. Несчастный полярник с покрытым инеем лицом и оледеневшими, пустыми глазами встал перед ней как наяву. Следом сразу же пришло другое видение – сама Соня, лежащая на дне пещерной лужи. Прозрачная вода едва покрывает белое лицо, мертвые глаза широко открыты, и над ними проплывает крохотная серебристая рыбка…

«Ой, мамочки, что же мне делать?» – Соня провела мокрой ладонью по волосам, тряхнула головой, отгоняя тяжелые мысли. Сильверея, невозмутимо попыхивая трубочкой, искоса посмотрела на спутницу, едва заметно улыбнулась, но ничего не сказала. Однако ее гримаса, более похожая на ухмылку, не укрылась от Сони, неожиданно повернув мысли девушки в другое русло: «А ведь удачу можно приманить. Подчинить. Наколдовать. Конечно! Вот рядом со мной сидит самая настоящая ведьма – неужели она не сможет сделать меня везучей?!»

Повернув голову, Соня уже приоткрыла рот, намереваясь спросить мистрессу о том, что так тревожило ее, но сильверея опередила:

– Я вижу, ты в тяжких сомнения – по силам ли выбрала путь? Не тревожься. Я могла бы говорить много, убеждая тебя, да и себя, в прямом или обратном. Но это будут лишь слова. Они мало значат и еще меньше весят. Поэтому запомни главное: судьба, ну или, если угодно, Бог, не дает тяжелую ношу тому, у кого подгибаются ноги. Нужно лишь правильно рассчитать свои возможности – и все получится.

– Да, но… Вы могли бы… – Соня сбилась, замолчала, потом заговорила снова: – Ведь вы колдунья. Дайте мне удачу! Все получается у тех, кому везет. Помогите стать везучей!

Мистресса невесело рассмеялась клекочущим, страшноватым смехом.

– Девочка моя, если бы все было так просто… Удача… Да нет никакой удачи! Всегда и во всем будь профессионалом – вот рецепт всех удач во все времена! А чары, или, как ты говоришь, колдовство… За все и всегда надо платить. Если кто-то хочет стать успешным в делах без труда, по мановению волшебной палочки, за плату это возможно, но при этом кого-то другого, и всегда близкого первому человека, постигнет беда. Он заплатит за чужую удачу, расквитается своим везением, даже не догадываясь, почему вдруг его жизнь так круто повернулась в худшую сторону.

– И вы делали так? – с замиранием сердца спросила Соня.

Помолчав, сильверея полуутвердительно покачала головой.

– Я, милая Софья, особенно когда была молода, делала много чего такого, о чем обычно не принято говорить вслух. Все было, и плохое, и хорошее… Например, лет тридцать назад, порядком подустав от бесконечных историй о несчастной любви и просьб о привороте, я даже вообразила себя карательницей, мстящей всем мужчинам за обманутых и покинутых женщин. О да, я тогда славно порезвилась…

Глаза мистрессы подернулись мечтательной дымкой, голос зазвучал низко, с хрипотцой:

– Обычно я брала путевку в какой-нибудь санаторий или дом отдыха. Черноморское побережье Кавказа, Крым, Прибалтика, Карелия, Карпаты, Саяны… Или вот пансионат Министерства обороны «Подмосковье», например. Главное – чтобы среди отдыхающих присутствовали женатые мужчины среднего и пожилого возраста без своих половин. Помню, как-то именно в «Подмосковье» я поймала себе одного генерала военно-воздушных сил. Довольно молодой для своего звания, лет сорока семи. Импозантный, уверенный в себе, с приятной проседью в волосах. Лицо у него было замечательное – волевое, решительное, глаза честные, ха-ха! Прибыл он в пансионат, как я понимаю, подлечиться, нервишки успокоить, тонус поднять. Работа тяжелая была у товарища генерала – он руководил испытаниями новой летной техники. А где испытания, там и катастрофы. Пилоты бьются, а генерал вроде как их на смерть посылает. Ну и не выдержал, попивать начал. Супруга любящая, троих детишек от нашего героя родившая, между прочим, первой тревогу подняла, побежала к начальству. Дали генералу отпуск и на две недели путевку в «Подмосковье». Это он сам мне потом рассказывал, ха-ха! Я его спрашиваю – отчего же во всесоюзную здравницу не отправили? Он говорит – чтобы, если что, всегда под рукой был. Работа, мол, такая. Н-да… Поначалу трудно с ним пришлось, уж очень он в роль примерного семьянина вжился. Я разок ему показалась во всей красе, второй, третий – ноль внимания. Обычно все мужики на лыжной прогулке ломались. Был у меня финский костюм в обтяжку, темно-красный, на молнии. Сейчас-то все спортсменки в таких выступают – аэродинамика лучше, да и удобно, ничего не мешает, ощущения – будто голая ты. А тогда в Союзе даже у чемпионок мира ничего подобного не было. На этот костюмчик, точнее, на меня в нем, все клевали, без срывов. А этот генерал и не посмотрел, представляешь? Я и так изогнусь, и эдак… Даже лыжу специально сломала – дохлый номер. Руку подал, подняться помог – и все. И тогда я рассердилась! Ну, думаю, из кожи вон выберусь, а тебя, красавчик, заполучу!

И мистресса хищно оскалилась, звонко прищелкнув пальцами.

– Заполучили? – спросила Соня, улыбаясь.

– А как же! Костюмчик и помог. Генерал этот этажом выше жил. Едем мы с ним в составе группы товарищей на лифте вверх – переодеться и отдохнуть после прогулки. Он у дверей стоит, я в глубине. Мой этаж. Кабинка останавливается, я протискиваюсь вперед, выхожу – и надо же такой беде случиться! – молния у меня разъезжается, представляешь? Она длинная, от копчика до самой шеи, а под костюмчиком-то ничего и нету, ха-ха! Вжик! – и прямо перед носом остолбеневшего генерала возникает очаровательная обнаженная женщина, вид сзади. Ой, что с ним сделалось! Побагровел товарищ генерал, как свекла, сопит, мнется и что делать не знает. Я заойкала, конечно, прикрылась кое-как – и бежать. А ключик от номера у его ног лежать остался, ха-ха!

– Принес?

– Бегом прибежал, и полминуты не прошло. Я стою в коридоре, к стене спиной прижавшись, жду. Он: «Извините, вот ваш ключ». Я ему: «Спасибо. Будьте так любезны, отоприте вы, а то боюсь, сдублирую «Обнаженную маху», ха-ха!»

– А кто это? – удивилась Соня.

– Эх вы, молодежь! – фыркнула мистресса. – Картина есть такая, Гойя написал. И кино американское, конца пятидесятых, у нас в прокате шло. В общем, если кратко: «Обнаженная маха» – самый главный советский эротический фетиш. А я чем-то на Аву Гарднер[18] похожа… Ну, плечиком двинула, глазками стрельнула. Слышу – дышит. Вижу – ключом в замочную скважину попасть не может. Понимаю – наживку заглотил. Теперь главное – его в номер завлечь. Он как раз с замком справился, дверь открыл, встал рядом, как швейцар, мол, прошу, пане, в апартаменты! Ну, я все в охах и ахах, невинность святую изображаю, бочком, бочком, спиной вперед, а на ногах-то лыжные ботинки, ха-ха! В общем, запнулась я за порог и грохнулась в прихожую. Он остаться в стороне, конечно же, не смог – советский офицер никогда не откажет в помощи женщине. Пока он меня поднимал, костюмчик-то с меня и слез ненароком, ха-ха! Ну а спустя минуту мы уже в постели лежали. Вот так вот, и заметь, безо всякого, как ты это называешь, колдовства. Ну разве что молнию я чуть зачаровала, чтоб разъехалась в нужный момент.

– А потом что было?

Мистресса нахмурилась.

– Потом, потом… Ерунда была потом. Я ж говорила, в карающий меч справедливости я играла тогда. Неделю мы побарахтались с моим генераликом. За это время два раза жена к нему приезжала, ха-ха! Хорошая женщина, спокойная, без закидонов. Ничего не заметила, все хлопотала вокруг ненаглядного своего, домашней стряпни ему навезла гору. Ух, мне тогда так обидно за нее стало. Волочет женщина на себе такой воз – трое детей, дом, муж, еще и работает где-то, судя по стати, прическе да наряду, на домохозяек у меня глаз наметанный, отличила бы сразу. А муженек ее кобелирует в часе езды от благоверной и в ус не дует. Короче говоря, когда закончилась его путевка и убыл он, довольный и счастливый, к родным пенатам, вооружившись липовым моим телефончиком и обещанием ждать звонка, я сама его жене позвонила. Рассказала все без утайки, как, чем и сколько раз ее супруг занимался на отдыхе, а чтобы она не сомневалась, сообщила ей про тайную метку, что на все его трусы да майки нашила. Буква «М» с крылышками, мой фирменный знак, ха-ха!

– А дальше?

– Не знаю, – пожала плечами мистресса. – Я последствиями никогда не интересовалась. Наказание произошло – остальное уже сантименты.

Внимательно посмотрев в лицо сильвереи, Соня тихо спросила:

– И многих вы вот так?

– Многих, девочка. Верила я, что благое дело делаю. Долго верила. До той поры, пока не поняла, что ловля да барахтанья мне дороже идеи стали. Ладно, отдохнули – пора!

Соня послушно поднялась на ноги, шагнула на черный след. Задремавший шипуляк встрепенулся, мазнул мутным взглядом окрест, взобрался на плечо девушки и затих, напряженно вглядываясь в темноту.

Проходя мимо лужи, Соня невольно глянула в светящуюся фиолетовым воду. Разумеется, никаких серебристых рыбок она не увидела – и неожиданно успокоилась.

Глава пятнадцатая

Каппа они почувствовали одновременно. Демон неожиданно оказался совсем рядом, буквально в нескольких шагах впереди, за изогнутой стеной, хранившей на себе следы рубил старорусских каменотесов. Вопреки ожиданиям Сони своим новым зрением каппа она не увидела, но на девушку словно сильно подуло холодом из старого грязного технологического тоннеля метро.

Как-то раз старшие морионцы по заказу одной весьма солидной конторы обследовали подземные коммуникации на конечном участке Филевской линии метрополитена. Тогда Соне и запомнилось вот такое же, как сейчас, странное ощущение – ты стоишь в темноте, а на тебя дует сильный ток воздуха, несущий массу неприятных запахов и даже вроде как пыль и какой-то мелкий мусор.

Мистресса коснулась плеча девушки, приложила палец к губам – мол, тсс! Затем, наклонившись, прошептала в самое ухо:

– Нам каппа не убить. Когда увидишь его – кланяйся, поняла? После поклона демон потеряет часть силы, тут я и постараюсь твоего Олега расчаровать. Ну и сразу уходим, пока каппа в себя не пришел. Запомнила? Смотри, девочка, мы сейчас будем сильно рисковать, так что без отсебятины, пожалуйста…

Соня кивнула, спустила шипуляка на землю, глубоко вдохнула и шагнула вперед – словно ступила в ледяную воду. Сияние энергетических полей померкло, сгустился мрак. Демон-палач сидел на камне, поджав под себя ноги. За его спиной виднелись два темных зева, ведущих в дальние лабиринты подземелий. Большая голова каппа чуть покачивалась, будто в такт не слышной Соне и мистрессе музыки. Обнаженный меч-катана лежал поперек колен. Узкие глаза демона смотрели прямо перед собой. Казалось, он ничего не замечает, но Соня знала – это не так. Каппа готов сражаться. От него волнами исходила душная, нечеловеческая ненависть. «Как от цепного пса, охраняющего хозяйское добро», – неожиданно подумала девушка.

– Кланяйс-ся! – прошипела за спиной Сони сильверея, и девушка, сдув со вспотевшего лба челку, медленно, стараясь не потерять демона из виду, склонила голову.

Каппа так же неспешно, чуть разведя руки в стороны, поклонился в ответ. Соня увидела на его макушке углубление, из которого на камни пролилась тоненькая струйка воды. Подземный мир вокруг сразу вспыхнул множеством огней; холод, источаемый демоном, ослабел.

– Ф-фух! Готово! – шумно выдохнула мистресса и забормотала слова заклинания, шевеля тонкими пальцами.

Как зачарованная Соня смотрела на каппа. Демон пошевелился и начал подниматься на ноги. Его пошатывало, руки неуклюже шарили, ища рукоять катаны, но оружие съехало с колен и зазвенело о камни. Теперь, когда вместе с вытекшей водой и впрямь ослабла сила демона, девушка увидела его ауру – она светилась призрачным, жутким зеленым цветом.

Бормотание мистрессы усилилось, невероятно быстро замелькали пальцы. Вдруг сильверея выкрикнула:

– Демера вис! – и выбросила вперед обе руки.

Соня заметила, как с них сорвалась, разворачиваясь в полете, сверкающая, точно новогодняя мишура, сеть. Она накрыла каппа, вспыхивая серебряными острыми искорками. Демон заворочался, пытаясь освободиться, но прочные нити крепко оплели его тело.

– Теперь шипуляк! – Мистресса торопилась, в голосе ее угадывалось скрытое напряжение.

Снова полились тихие чародейные слова, снова замелькали бледные пальцы. Захныкало, запищало у ног девушки существо, еще совсем недавно бывшее обыкновенным человеком. Скоро, совсем скоро ему предстояло вернуться в свой истинный облик, вновь стать тем, кем он был рожден.

Соня вдруг поняла, что должна, просто обязана помочь мистрессе. В конце концов, это она, Соня, затащила сюда сильверею! Разум еще только формулировал это, а руки сами собой начали осторожно прикасаться к энергетическим полям, по наитию выбирая те, что светились теплыми цветами. Едва девушка дотронулась до карминно-красных изломанных линий, очерчивающих стены и своды пещеры, как все ее тело пронзила острая боль. Но, упрямо закусив губу, Соня все глубже и глубже погружала ладони в дрожащее марево. Она не обращала внимания на рычащего каппа, надежно спутанного заклятием мистрессы, – не до него сейчас. Когда руки до запястий ушли в жгучую субстанцию, девушка сжала пальцы и потянула к себе то, что она назвала «мощью пещеры».

«Если я смогу взять немного этой силы и передать колдунье, ей станет легче», – думала Соня, вытягивая из стены прозрачный пылающий жгут. Он дрожал в руках, упругий и полный скованной до поры энергии. «А если всю эту мощь обрушить на демона?» – мысль эта вспыхнула в голове девушки, и она повернулась к мистрессе за помощью и советом.

Та, заметив движение, отвлеклась на секунду от заклятия, увидела, чем занята ее спутница, – и побелела от ужаса.

– Что ты делаешь?! Остановись!

– Я хочу… – от напряжения голос Сони дрогнул, – хочу убить эту тварь!

– Нет! – взвизгнула мистресса. – Ты нарушишь баланс сил! Равновесие системы! Взаимодействие полей! Здесь все рухнет! Стой!

Низкий гул прокатился по подземелью. Задрожали своды, с них посыпались песок и мелкие камешки. Каппа заревел, задергался в звенящем коконе – и тут Соня увидела червя. Гладкий, толстый, словно отлитый из черного полированного камня, он высунулся из тоннеля за спиной демона и принялся слепо шарить по пещере, извиваясь, как исполинское щупальце. Червь был совершенно гладким, он не делился на сегменты, не бугрился наростами и вообще не походил ни на один известный Соне организм, но девушка откуда-то знала, чувствовала, что это именно червь и где-то есть тот, кому он подчиняется и кто управляет этим чудовищным созданием. Тот, кто против них. Тот, чье внимание она, Соня, привлекла своим необдуманным поступком. И еще: тот, кому служит демон-палач.

И сразу пришла мысль: ни в коем случае нельзя бросать то, что она начала делать. Покрепче вцепившись в «мощь пещеры», Соня крикнула:

– Быстрее, Ольга Ивановна! Олег! Пожалуйста!

Сильверея с искаженным от страха лицом повернулась к забившемуся в щель между камнями шипуляку, стараясь не смотреть на слепо шарящего по подземелью червя, и вновь принялась за заклинание.

Очередная волна тяжкого грохота прокатилась по катакомбам, на стенах зазмеились трещины. И тут червь краем, случайно задел сеть, наброшенную мистрессой на каппа, – и она разлетелась сверкающими брызгами.

Демон, подхватив меч, шагнул вперед, оскалив рот в яростном крике, но голос его утонул в нескончаемом грохоте. Соня, уперев ногу в камень, вытягивала из стены пульсирующий энергетический канат, сияющий чистым пламенем, точно расплавленный металл в мартеновской печи. Было больно, очень больно. Временами девушке казалось, что ее руки уже сгорели до костей, но новым своим, чародейным зрением она видела – это всего лишь обманутые неизвестными дотоле ощущениями рецепторы кожи посылают в мозг ложные сигналы. Руки целы, хотя им и впрямь приходится очень несладко…

Каппа приблизился, подняв катану над головой. Червь, с освобождением демона словно обретший зрение, двигался чуть позади него, готовый поддержать и защитить своего слугу. Он напоминал исполинское копье, нацелившееся на Соню.

Страшный грохот потряс подземелье, пол заходил ходуном, сверху посыпался уже не песок, а крупные глыбы камня. Из тоннеля, по которому пришли Соня и мистресса, выкатилось облако пыли. Каппа закричал тонким, визгливым голосом и бросился в атаку. На мгновение Соне показалось, что она слышит стоны и вопли всех тех, кого убил демон за свою долгую жизнь. И точно в ответ взвыли сотни голосов погибших в пещере людей. Огненный отросток в руках девушки окрасился кровавым, распустился подобно цветку, и поток живого пламени ударил в грудь каппа. Демон вспыхнул, затряс руками, и тут червь нанес молниеносный удар. Соня отшатнулась, понимая, что это конец, что она не успеет уклониться, но черной птицей метнулась вперед мистресса, раскинув руки, – и заслонила собой девушку.

Соня с ужасом увидела, как черное копье вонзилось сильверее в грудь. Вскрикнув, девушка выпустила «мощь пещеры», бросаясь к упавшей на колени женщине. Поток пламени прошел у нее над головой, вспыхнула сбитая с головы шапочка. Попав под огненный удар, червь отдернулся и уполз во тьму. Одновременно ушел в камень и энергетический жгут. Стало тихо, лишь шипела, потрескивая, бесформенная темная масса на том месте, где секунду назад стоял каппа, да без слов причитал рядом с лежащей мистрессой несчастный шипуляк.

Склонившись над женщиной, Соня непослушными, утратившими чувствительность руками повернула ее голову – и испугалась той перемене, что произошла с лицом сильвереи. Личина слетела с нее, но истинный лик мистрессы тоже исказился – пергаментно пожелтела кожа, туго обтянув кости черепа, глаза ввалились, губы сморщились, роскошные черные волосы пожелтели.

– Он высосал меня… – прошамкала чуть слышно мистресса. – Это сама смерть… Беги отсюда… Беги, девочка… Ты сильна, но этот враг не по силам никому… Олег… Я не успела… Прости…

И едва только затихли последние слова, как с жутким хрустом морщинистый лоб женщины провалился, опала грудь, съежились руки, и вскоре на том месте, где только что лежало тело Ольги Ивановны Фиш, остались лишь лоскуты коричневой сморщенной кожи да проткнувшие ее почерневшие ребра.

Поднявшись на ноги, Соня огляделась. В голове у нее воцарилась странная, звенящая пустота. Не было ни страха, ни жалости, ни боли – одна только спокойная и оттого всесокрушающая ненависть. Затихшие Разлоги лежали перед Соней черными лабиринтами пустых, холодных каверн. Чудовищный червь оставил едва заметный след, ускользнув куда-то за грань чародейного зрения. Соню знобило, сердце билось медленно, и стук его отчетливо отдавался в ушах, будто кто-то бил в шаманский бубен.

Подобрав с пола кожаное пальто мистрессы, Соня надела его на себя, подняла шипуляка и, не оборачиваясь, пошла вперед, во тьму…

От Мыри пахло мокрой травой и мышами. Грязный домовой сидел на тумбочке, под самым абажуром лампы, и грелся. Утишая свой низкий басок, иногда и вовсе переходя на шепот, он рассказывал Тамаре о случившемся в поселке и на речном берегу.

– Мочана, плетунья горемычная, сразу загибла, порешили ее образины ниппонские. А Охохонюшка, браток мой верный, силу заклятия не сдержал. Вдарил так вдарил – всех врагов побил, но и сам… Эх, девка! Сколько дорог мы с ним прошли, сколько вражьей кровушки пролили, сколько браги выпили… Один я остался, как перст один. Отплатить я за порученников должон, вот что! За Охохонюшку и за Мочану-бедову… И потому не могу я к начальнику под ясны очи явиться. Упрячет он меня в покойницкую, на отдых. Противиться мне нельзя, я незнать приказной, краснопечатный. Стало быть, пусть покуда числюсь я без вестей пропавшим. Отдохнуть мне надоть, дух перевести, с мыслями собраться. Ты, девка, личениха правильная, с понятием. Не выдашь? Подмогнешь?

И Тамара, глядя в горящие, немигающие глаза домового, согласно кивала, сама не понимая, зачем она это делает. К Мыре она с самого момента знакомства в боксе 07 относилась с неприязнью. Грубый, себе на уме, он воплощал все те качества, которые девушка не терпела в мужчинах. Конечно, незнать – не человек, но вел-то он себя именно как человек, причем человек неприятный, отталкивающий. Впрочем, конечно же, Тамара не могла не признать наличие у Мыри своеобразной харизмы, вот только и у доктора Лектора была харизма, что, однако, не делало его привлекательным.

И вот теперь домовой в беде. Потерявший друзей, усталый, разбитый, он явился за помощью, и Тамара поняла, что отказать ему не сможет. Хотя, наверное, еще лучше понимал это Мыря. Внимательно глядя на девушку, он сказал:

– Запоминай: утром начальнику скажешь – «спецы» на связь вышли, доложили: в поселке ниппонские незнати, из высших. Число неизвестно. Четверых, ёнями зовущихся, изничтожить удалось, но повелитель ихний, Эмма-о именем, уцелел. Есть еще псы с крыльями, из прикидов, десятка два. Эти кругом сторожуют. Скажешь еще: мол, «спецы» продолжают выполнение задания.

Домовой замолчал, сгорбился и добавил чуть слышно:

– А я утром тараканьими ходами – обратно. И покуда кадыки тварям, что Мочану исказнили и Охохонюшку, братку мово, погубили, не повыгрызаю – не вернусь. Но про то начальнику не говори. Все, давай укладываться. Я тут, под лампионом, обоснуюсь. Тепло, хорошо…

Тамара легла, укрылась одеялом, но сон не шел. Не спал и Мыря, ворочаясь на тумбочке с боку на бок. «Он переживает гибель Мочаны и Охохонюшки, – подумала девушка. – Ему бы сейчас отвлечься, успокоиться…»

И она, собравшись с духом, обратилась к незнатю:

– Вы извините, но, раз уж мы не спим, может быть, расскажете о себе? Откуда вы родом? Я ведь представления не имею, как вы… ну, такие, как вы… домовые вот, например, живете. Сколько вам лет? Читаю сейчас книгу одного исследователя, Гофориуса, – может, слышали? – так он описывает странные вещи…

Мыря кашлянул, повернул лохматую голову к Тамаре и неожиданно улыбнулся:

– Поговорить хочешь? Думаешь, разговором от тяжких мыслей меня излечишь? Ладно, что ж… Лет мне… Какой год-то сення?

Тамара сказала.

– Ага, – оживился Мыря. – Ну вот и считай в обратку: два лета да семь десятков – это столько я на службе. Еще двадцать – как царя скинули. А до того я на Мезени жил, домовиком как раз – сто, еще сто и еще сто. Сколько вышло?

– Триста девяносто два года! – удивленно приподнялась на локте Тамара. – Вам так много лет?

Домовой негромко рассмеялся.

– Нет, девка. Старше я. До Мезени бедовал я в броднях, лет сорок или около того. Вишь, царь Грозный на незнатей зело ополчился, гоняли нас по всей Руси-матушке. Про опричников-метельщиков слыхала, чернецов с Недреманными очами у седла?

– Конечно. Но они же против боярства…

– Э, девка, то для отвода глаз творилось. Иван Васильевич, вишь, здорово осерчал на нас за силу, что тогда на Руси незнати взяли. Ну а сам-то он чаровником был преизрядным. Красную печать сотворил – и приложил ею крепко! В общем, много наших побили тогда, еще больше в глухоманье всякое бежало, и я вот тоже… Отплатили Грозному незнати, род его пересеча, но вернуть былое уже не смогли, да…

Сунув руку за пазуху, домовой вытащил сморщенное яблоко, с хрустом откусил, задумчиво подвигал бородой, потом, словно спохватившись, протянул Тамаре:

– Хочешь? Сладкое.

– Нет, спасибо. А все-таки, когда вы родились?

Усмехнувшись, Мыря начисто, без огрызка, сжевал яблоко. Когда он заговорил вновь, девушку поразило, что голос незнатя странно изменился, да и манера говорить стала совершенно другой, точно сквозь личину грубоватого бородача-домового вдруг проглянуло какое-то другое, неизмеримо более древнее создание.

– В страну тысячи златых русленей, сюда, к истокам Ра-реки и Борисфена, бежал я и многие мне подобные во времена злые, когда над закатными землями кровавый стон стоял и жизнь людская не стоила ничего, а жизнь таких, как я, – и того менее. С древней державой, что раскинула свои земли от моря до моря, утвердив трон властителей в Вечном городе на берегу мутного Тибра, жили мы если не в мире, то во взаимной выгоде – они почитали и боялись нас, а мы брали лишь столько, чтобы жить безбедно.

Но вот пришли с восхода и полуночи дикие и яростные народы, верившие в силу своих мечей, а не разума и души. Огнем объялись города и села, пали в сече воины империи, и сама она рухнула к ногам завоевателей, как срубленное тысячелетнее древо. И тогда победители, вольно расселясь на бывших землях Рима, взялись за нас…

Голос домового тек, словно темная осенняя вода. Тамара откинулась на подушку, прикрыла глаза. Перед ее мысленным взором начали разворачиваться невиданные пейзажи – заснеженные горы, темные, непроходимые леса, пенные потоки, сбегающие в зеленые долины с каменных уступов. А Мыря все говорил и говорил, повествуя о страшной охоте, что развернули люди на его народ.

– Костры из последних принесенных с собой сучьев мы жгли в расщелинах между камней, чтобы враг, даже если бы у него отросли крылья, даже если он сумел бы перелететь через пропасть, не смог заметить огненные отблески. Мы сторожились.

Ветер выл в скалах, бросал снег нам в лица, трепал одежду и волосы, жег холодом тела и холодил мысли. Ветер не был врагом, но и другом он не был тоже. Никому и никогда.

Черное небо без звезд вверху, черный мрак в ущельях, черные думы в головах и черный страх в сердцах. Мы собрались на последний совет племени. Племя! Три десятка мужчин, едва ли сотня женщин, стариков и детей. Это все…

А ведь еще в начале весны наш вождь Гыр Железные Зубы водил в набеги на поселения, что раскинулись на берегу пролива, полторы сотни воинов, и горные орлы радостно клекотали, терзая тела Белокожих среди дымящихся руин их домов. Тогда наше племя вольно жило в предгорьях Рипейского хребта, тогда было весело, сытно и спокойно. А потом пришли другие Белокожие, и было их без счета…

Дружинники в длинных железных рубахах, скотоводы с той стороны гор, желтоволосые лесовики с опушек пущи – все ополчились на нас, и даже крестьяне из бывших имперских пределов выставили свое воинство. Они называли нас нелюдью. Они пришли убивать.

В первой же битве на каменистой равнине у подножия Кривой горы четыре с лишним десятка мужчин племени приняли смерть в бою и ушли к праотцам, сжимая в руках секиры и копья, а остальные побежали, бросая дома, скарб, бросая раненых, больных, слабых и старых. Демон горя распростер над нами свои крылья, и беда поселилась в душах. Беда – это когда нет надежды.

Потом были бесконечные стычки, яростные сшибки на узких горных тропах. Белокожие нагоняли нас, и мужчины вставали у них на пути заслоном, давая возможность слабым уйти подальше. Так ласка защищает свое потомство, отчаянно обороняясь от кошки, которая возжелала полакомиться ее детенышами. Ласка часто гибнет, но ее дети спасаются и выживают. Дети – это главное.

Поначалу казалось, что мы сможем спастись. Поначалу на смерть одного из наших приходилось три, а то и пять вражеских смертей. И хотя длинные белоперые стрелы Белокожих легко пробивали костяные нагрудники, а стальные мечи прорубали плетенные из прутьев горной ивы и обтянутые кожей пещерных ящеров щиты, искусные в бою среди скал, мы били Белокожих, отбрасывая их назад. Выли по убитым в домах на равнинах, в лесах и в городе над проливом женщины Белокожих. И эхом вторили им по ночам волки. А мы радовались, ибо знали, что наш Черный предок имеет обильную пищу и он доволен.

Потом пришла усталость. Пришел голод. Кончилась отрава для стрел и копий в каменных пузырьках-макальницах, что носил на поясе каждый мужчина. Нечем было заменить порубленные в лохмотья щиты. Негде было взять стрел взамен выпущенных во врагов. И некем стало заменить павших в битвах.

Пришлось отпустить орлов – у нас не было мяса, чтобы прокормить птиц, а мертвая плоть врагов оставалась живым. Наше племя уходило все глубже в каменные лабиринты Рипейских гор. Здесь можно было спрятаться, но трудно было жить, находить еду и укрывище. Трудно тем, кто просто странствует по горам, а тем, кого гонят, – попросту невозможно.

Белокожие висели у нас на хвосте, как собаки, загоняющие горного медведя. Плохо быть дичью, и вдвойне плохо тому, кто сам охотник…

Но самое страшное свершилось, когда кто-то (будь проклято имя его в веках и имена потомков его на тридцать три колена после него!) указал Белокожим тропку через Синий перевал, тот самый, про который пели наши сказители: «Синий там камень и синий лед, и воздух меж скал, и небо над ним. И кости умерших покрыты синей, как лед и камни, как воздух и небо, синей, не человеческой кровью…»

Испокон веков не ходили мы на Синий перевал, считая, что там живет Демон-Убивающий-Взглядом. Шаманы говорили: «Кто глянет на него – окаменеет и превратится в синий камень, что устилает собой весь перевал».

Но Белокожих Демон-Убивающий-Взглядом не тронул. Видать, их набольшие смогли умилостивить его, откупившись богатой жертвой. Никто из наших того не видел, но Орыг, что был в ту ночь доглядным, слышал крики, полные ужаса, и видел отблески пламени над перевалом.

Он первым и заметил отряд Белокожих – дружинников с красными щитами и степняков с длинными луками, – пробирающийся по дну ущелья к пещерам, в которых укрылось на ночлег племя. Но заметить – это еще полдела.

Орыг сделал все как воин, как мужчина. Он трижды протрубил в рог древний призыв «Смерть пришла!», а потом с боевым кличем ринулся со скалы на копья и мечи белокожих, чтобы дать нам хоть каплю времени взять в руки оружие. И мы успели.

Видать, Черный предок встал в тот миг за спиной простого охотника. Держа секиру двумя руками, Орыг сокрушил стену щитов, врубился с рыком в ряды дружинников, убил троих, покалечил чуть не с десяток, и так велика была его ярость, так свиреп вид и так силен натиск, что Белокожие попятились в страхе и издали закидали охотника дротиками, копьями и стрелами. И шаман Хань сказал женщинам и детям, что уже стояли у выходов из пещер, готовые уходить в скальные дебри: «Смотрите, вот как умирают настоящие люди!»

Мы ушли, успели уйти… А мужчины приняли бой, и в том бою легли на камни почти все воины нашего племени. Белокожие надолго запомнят это безымянное ущелье у Синего перевала. Но и мы запомним тоже.

И вот, оторвавшись наконец от погони, мы собрались на последний совет. Все понимали – смерть подошла и встала за левым плечом каждого. Ее надо было или обмануть, или погибнуть.

…Шаман Хань тряхнул своим посохом, и костяные бубенчики глухо затрещали в ночи. Это означало – можно говорить, совет начался. И шаман сказал первым, отводя от холодного ветра изрезанное морщинами темное лицо:

– Мы можем спастись только так: оставшиеся воины встанут скалой на пути врага и женщины встанут рядом с ними. А я уведу детей, беременных женщин и кормящих матерей, а также и стариков со старухами в Бесконечные пещеры, что под Горами-Где-Гремят-Громы. До них всего день пути. Там мы спасемся, там мы выживем. Дети вырастут, женщины родят новых детей, старики и старухи отдадут им свои знания и мудрость, и племя будет жить. Я сказал!

Тогда встал старший воин, Красноглазый Пэла, и стукнул копьем о камень:

– Твои речи неразумны, шаман! Горе и смерть помутили твой разум! В Бесконечных пещерах малые дети и немощные старики найдут гибель, и ты найдешь ее там тоже. Демоны-Живущие-В-Подземном-Мире уже предвкушают добычу, уже точат клыки о черные камни, уже капает их огненная слюна на пещерный мох. Путь, что указал ты, – это путь к гибели племени!

Но возразил шаман:

– Я попрошу помощи у предков, и они защитят нас от демонов. Зато ни один Белокожий никогда не войдет в Бесконечные пещеры!

И еще сказал, хмуря седые брови:

– А что предлагаешь ты? Какой путь нам выбрать?

Красноглазый Пэла обвел тяжелым взглядом притихшее племя, посмотрел в глаза каждому ребенку, каждой женщине, каждой старухе, каждому старцу и прочитал в этих глазах страх и надежду. И слова, что он приготовил, застряли у него в горле. Пэла отвернулся, зачерпнул горсть снега, жадно схватил ртом, закашлялся… Потом глухо заговорил, не поднимая глаз:

– Уходить дальше в горы всем вместе – верная гибель… Нет еды, нет укрывищ, нет дров… Белокожие, пусть ночные твари выедят им печень, не отстают, и их слишком много… Всем не спастись… Племя погибнет… Я хочу, чтобы в этот гибельный миг мы поступили по Закону предков!

Пэла вскинул голову и вновь посмотрел на сидящих. И люди сжались под взглядом его налитых кровью глаз. Люди зашевелились, послышался ропот, вскрики, быстро слившиеся в тревожный гул многих голосов.

Лишь дети, которые не знали о Законе предков, с надеждой смотрели на старшего воина. И Пэла вновь отвернулся.

Шаман покачал головой:

– Вот, значит, как… Закон предков… Пусть выживет сильный и возьмет себе все по праву силы…

– Да! – Пэла словно обрадовался, что не ему пришлось произнести эти слова, и заговорил уверенно, меча слова, словно стрелы во врага. – Мы, воины, уйдем по Запертой тропе. С нами пойдут самые сильные женщины, те, кто после битвы у Синего перевала стоит с нами плечом к плечу, убивая Белокожих. Мы уйдем в Загорье, куда не дотянутся руки врагов. И вот там, там, а не в гибельных Бесконечных пещерах, женщины родят нам детей, и племя будет жить. А потом мы вернемся и отомстим Белокожим за все! И за всех.

И стало тихо, только ветер сильнее завыл меж камней.

– Даже звери, неразумные звери никогда не бросают детенышей! – наконец тихо проговорил шаман и заковылял по камням к краю пропасти. – Даже птицы, безмозглые птицы до конца защищают своих птенцов!

Шаман обернулся, и голос его вдруг загремел, словно гром, перекрывая свист ветра:

– Даже рыбы в студеных реках, рыбы, чья кровь холодна как лед, охраняют свое потомство, отгоняя чужаков! А что сказал ты, старший воин?! Мы, люди – люди! – бросим детей и женщин, бросим стариков на верную смерть?

– Да кому они нужны? – ощерился Пэла, кивнув на сбившихся в кучу ребятишек постарше, на прижавшихся к матерям сосунков, на качающих головами стариков. – Белокожие не тронут их, они заберут всех к себе, поселят в теплых домах и заставят работать на полях. Это лучше, чем смерть. А потом мы придем и освободим всех!

– Нет! – рявкнул шаман, пристукнув посохом. – Вы никого не освободите, потому что мертвым не нужна свобода! Белокожие убьют всех, всех, ты слышишь! Они зарежут стариков, как овец, они надругаются над женщинами и взденут их на копья, они перестреляют детей, как куропаток, из луков, а младенцев кинут в пропасть, как ненужные отбросы. А потом они пойдут по следу тех, кто ушел. Они достанут вас и в Загорье! Отчаяние помутило твой разум, старший воин. Сядь! Твой путь – путь безумия и смерти!

– Не сяду! – Пэла угрожающе наклонил голову, и копье в его руке тоже наклонилось вперед. Тускло блеснул широкий наконечник.

– Но, может быть, Пэла прав… – робко подала голос целительница Насма, – может быть, Белокожие пощадят нас…

– Не может! – отрезал шаман. – Белокожие ненавидят нас… Они другие. Они поклоняются Рыбьему-Глазу-Дня, а мы – Великой-Матери-Сияющей-В-Ночи. У них белесая кожа, а у нас – темная. Они превратили огонь в раба, а у нас огонь – наш брат. Они едят вареное мясо, а мы – живое, сырое. Никогда никто из Белокожих не пощадит Людей ночи. Они убивали нас всегда, как диких зверей. Поэтому помолчи, Насма, если мысли твои заблудились в тумане.

– А помолчите-ка вы все, – раздался вдруг каркающий голос, и люди вздрогнули, настолько резким и неприятным он был.

Из вороха тряпья и старых облезлых шкур выбралась и на четвереньках переползла на середину, поближе к стоящим друг против друга шаману и Пэлу, сгорбленная косматая старуха, прорицательница Вэжанэ.

Она воззрела единственным горящим глазом в темное мутное небо, воздела костлявые руки вверх и закричала, словно раненая ночная птица:

– Демон ночи и Демон огня говорили со мной словами туманными мрачного смысла. Кто будет бежать – погибнет. Кто будет стоять – погибнет. Кто будет лежать – погибнет. Кто будет спать – тот спасется!

– А ну пошла прочь, старая карга! – вдруг взревел Пэла. – Довольно нам слушать выживших из ума стариков и кликуш! Воины и сильные женщины уйдут по Запертой тропе. Я сказал! Мы уходим! Прямо сейчас!

– Я прокляну тебя! – прошипел шаман.

– Я убью тебя! – ответил старший воин.

– Проклятие страшнее смерти! – возразил шаман.

– А вот посмотрим, – усмехнулся Пэла, перехватывая копье поудобнее. Воины за его спиной тоже подняли оружие.

Шаман сел на камень и горестно опустил руки.

– Идите… Все равно Запертая тропа пропустит лишь самых сильных. Не многие из вас доживут до завтрашней ночи…

– Бесконечные пещеры пожрут вас раньше, – бросил на прощание Пэла и первым шагнул во мрак, спускаясь со скалы, которая приютила племя.

Один за другим воины и женщины, что стали воинами в последние дни, уходили прочь. Кто-то – опустив голову, кто-то – наоборот, высоко подняв ее, но никто не смотрел на оставшихся. Плакали дети, горестно стонали старухи, сжимали бессильные кулаки старики. Пророчица Вэжанэ сидела на холодных камнях и тихонько стонала, словно передразнивая ветер.

– Не надо, старая, – тронул ее за плечо шаман. – Этим уже не поможешь. Мы все погибнем – без заслона нам не успеть к Бесконечным пещерам. Сила победила разум и опыт. Теперь надо встретить смерть достойно…

Рассвет наступил, но мгла вокруг осталась почти такой же непроглядной, как ночью. И все так же выл ветер, и все так же сидели у потухших костров люди. Плакали дети, плакали женщины. У края пропасти лежало тело старого охотника Кууда – в самом конце ночи, в час Нетопыря, он умер от холода, отдав детям всю одежду, и шаман Хань закрыл его невидящие глаза.

Длинноволосая Кэрас, мать двоих черноглазых пареньков, что сумрачно топтались поодаль, подошла к шаману и тронула его за плечо:

– Что нам делать дальше? Белокожие к вечеру будут здесь. Не сидеть же, словно птенцы в гнезде на скале, ожидая, когда снежный барс придет и сожрет всех. Надо прятаться, бежать, укрываться…

– Я думаю над пророчеством… – пробормотал шаман и повернулся к женщине: – Я не понимаю, что оно значит! Я – не понимаю… Видимо, горе помутило мой разум… Что значит: «Кто будет спать – тот спасется»? Как ты думаешь?

Он вдруг вскочил и закричал, обращаясь к остальным:

– Все, все! Думайте, что значит пророчество! Кто будет спать – тот спасется! Спасется! Это наша единственная надежда! Ну?!

Люди ночи загомонили, словно очнувшись от оцепенения, в которое погрузились после ухода воинов. Кажется, вот оно – спасение, надо всего лишь разгадать пророчество! Всего лишь…

– Слышь-ка, Хань, – прошамкал беззубый старик Гырьез, лысый, словно горный утес. – Когда еще дед деда моего был жив, а я только-только выучился ходить, рассказывал он, что есть в здешних горах источник. Если зверь, или птица, или человек, скажем, попьет из него – вмиг все члены его точно каменные станут и заснет он, став словно мертвый. Но это не смерть, это такой особенный сон. И если потом положить спящего на лед, то пролежит он так вечно, и только тепло живого огня способно будет разбудить его.

– Ну и где тот источник искать? – с сомнением перебил старика шаман.

– Не части, торопыга! – сурово нахмурился Гырьез. – Когда я молодым был, ходили мы с Лейкой – помнишь, был такой высокий охотник? – в здешние края. Вот тут, на этой скале, и ночевали тогда, а утром спустились в ущелье, чтобы кабарожек у водопоя подстеречь.

– Постой-ка… – закатил глаза шаман. – Ты еще с той охоты один вернулся, а Лейка Длинный, сказывал ты, с обрыва упал и сломал шею.

– Не сломал он ничего, – улыбнулся Гырьез. – Лежит Лейка в пещерке небольшой, я его льдом да снегом обложил. Попил он, недовера, из источника. Попил – и уснул.

– Чего ж ты людям не рассказал про то? – поинтересовался шаман. – Чего ж не принес тело друга?

– То долгая песня… – набычился старый охотник. – Он, Лейка, жениться хотел на Умме. Ну, и я тоже…

– Вот, стало быть, как… – Хань покачал головой. – Хитер ты, Гырьез, хитер, как каменная куница.

– Дык я вот и говорю – может, про этот источник и говорится в пророчестве-то, а? – виновато пробормотал Гырьез и, пожав плечами, отполз в сторону, мол, я все сказал, а вы уж сами тут решайте…

Шаман посмотрел на обступивших его женщин и стариков:

– Ну, что скажете?

– Выпьем мы из того источника – и уснем. А кто разбудит потом? – покачала головой Арга, нестарая еще, крепкая женщина, прижимая к груди сопящего младенца. – А по-другому как спастись нам? Убьют Белокожие всех, никого не пощадят…

– Они нас и спящих перережут, им, собакам, это легко, – прошамкал седобородый Улл.

– А может, придумать чего? Я вот тут подумал… – встрял в разговор старших черноволосый Джит, сын погибшего Орыга.

– Цыц! Куда лезешь! – разом замахали на дерзкого старики и женщины, но шаман Хань остановил их и кивнул пареньку:

– Говори!

…День спустя в становище Белокожих, потерявших было наш след, вернулись разведчики-следопыты. Сотник княжеской дружины доложил о них своему повелителю, поклонился и отошел, пропуская к сидящему у костра князю двоих закутанных в меха людей.

– Ну! – властно сказал князь, отбросив в сторону ветку, что строгал от безделья.

– Мы нашли их! – выдохнули следопыты разом и в доказательство выложили на камни у ног князя вороненые кинжалы, черные стрелы, кожаные пояса, резные детские игрушки, женские медные ожерелья и браслеты.

– Далеко? – Князь вскочил, размял затекшие ноги, потянул перевязь с мечом из кучи шкур, на которых сидел. – Биться там можно? Да не молчите же!

– Э-э-э… – в нерешительности протянул один следопыт, а второй махнул рукой и выпалил: – Мертвые они, владыка! Мужики ихние баб, стариков и ребятишек порезали всех и бросили валяться на корм зверью всякому, а сами ушли на восход. За горы, думаю, двинулись. Если поспешим мы – завтра их нагоним, там по самой кромке надо пробираться, они быстро идти не могут, стрелами снимем.

Князь хищно оскалился, вскинул рог в серебряной насечке и раскатисто протрубил общий сбор. Воины спешно оружались, хватали гориты со стрелами, вскидывали на плечи мешки с припасами, и уже через час воинство охотников за нелюдью под водительством князя ходко шло по курумнику, огибая величественный пик, вершину которого украшала снежная шапка.

– Вон там они все лежат, княже! – Следопыт указал рукой вниз, на подножие утеса. Князь, ухватившись за камень, свесился вниз, жадно вгляделся – на небольшой каменистой площадке у выбивающегося из скалы источника вповалку лежали темные тела. На одежде ярко алели пятна крови.

– Все мертвы, вы проверяли?

– Ага. Не дышат. И кровь всюду. – Следопыт шмыгнул простуженным носом. – Я старика одного ножом потыкал – мертвее не бывает.

– Собакам собачья смерть! – оскалился князь. – Вперед! Нас ждут еще живые враги!

…Шаман Хань пошевелился и открыл один глаз. Тихо. Никого. Никого, если не считать лежавших повсюду тел соплеменников, обильно политых кровью. Кровью из жил Морьи, самой старой женщины племени. «Я пожила уже, и пусть кровь моя даст жизнь детям нашим!» – просто сказала старуха и сама взрезала себе запястье костяным женским ножом.

Сын Орыга придумал все толково – женщины, дети, старики по одному пили из источника и засыпали, а шаман растаскивал неподвижные тела, рвал одежду и поливал кровью, делая так, словно бы людей убили. Белокожие должны были обмануться. Должны – и обманулись…

Те двое, что пришли проверить мертвых, все же сделали черное дело – ножами истыкали Гырьеза, проверяя, мертв он или нет. И старик умер, умер во сне, так и не пошевелившись. Дух справедливости сказал свое слово – за обман, который сотворил Гырьез много лет назад, поплатился он кровью.

А остальные… Им было суждено жить, и шаман будил Людей ночи, улыбался детям, ободряюще хлопал по плечам стариков и торопил, торопил, торопил соплеменников.

Лейка, тот самый долговязый охотник, что много-много лет назад пришел в это место вместе с Гырьезом, был разбужен вместе с остальными и долго ничего не мог понять, обалдело хлопая глазами, но пророчица Вэжанэ хлопнула его по лбу бараньей лопаткой, что всегда носила с собой, и сказала:

– Ты один мужчина среди нас! Разговоры потом, а сейчас нам нужна твоя сила и смелость!

И Лейка понял – беда. Он поудобнее перехватил копье и полез вверх по скале – в догляд.

Вскоре наше племя уже уходило прочь от источника, уходило в заповедные Бесконечные пещеры, туда, где нас никто никогда не найдет.

Стоя у двух куч камней, высившихся над телами Гырьеза и старой Морьи, что отдала свою кровь, чтобы жило племя, шаман Хань воздел посох и сказал:

– Мы еще вернемся на земли Белокожих! Мы еще отомстим, и да помогут над духи предков!

А дружинники князя и ополчение из свободных людей Пригорья нагнали Пэлу и его охотников к концу второго дня. Все произошло так, как и говорил следопыт, – степняки перебили большую часть одетых в лохмотья и прикрывавшихся изрубленными щитами нелюдей из своих длинных луков, а оставшихся дорубили дружинники во главе с князем, потеряв при этом всего двоих – неслыханная удача в сече с обитателями гор…

Одного нелюдя, израненного, с залитым кровью лицом, удалось взять живым. Дружинники подтащили его и бросили к ногам князя.

– Вот и конец кровавым мрачникам! – удовлетворенно усмехнулся князь, вытаскивая кинжал. И словно в ответ на его слова где-то в вышине, между скал, злобно проклекотал что-то орел.

– Эй! Вы, говорят, понимаете язык птиц и зверей. – Князь пнул пленника носком забрызганного кровью сапога. – Что сказала эта птица?

– Она… сказала… «Конец… И вновь начало!» – прохрипел в ответ Пэла, отворачивая лицо от ненавистных Белокожих.

Князь помрачнел, нагнулся и резким движением перерезал лежавшему горло:

– Не будет никакого начала! И довольно! Хэй, люди! Мы возвращаемся!

Князь не знал, что орлы никогда не лгут…

Я был в числе тех, кто спал колдовским сном у источника и кого шаман Хань увел в Бесконечные пещеры. Там нам пришлось солоно, многие погибли, но большинство все же сумели выжить. В родные горы мы не вернулись. Наша земля стала обиталищем Белокожих, и пришлось уходить на восход, на чужбину. Это было чуть меньше двух десятков веков назад…

Мыря закончил свой рассказ и умолк, покачиваясь и глядя невидящими глазами куда-то в темноту. Тамара тоже молчала, завороженная удивительным повествованием.

…Домовой ушел ранним утром, не попрощавшись. Тамара проснулась от знакомого шуршания под полом. Лампа была потушена, комнату заливал мрак.

– Удачи вам, сержант, – прошептала девушка, и отчего-то ей захотелось вдруг стать маленькой, вернуться в детство, оказаться дома и чтобы было воскресенье и они с отцом и братом пошли в Сокольники кататься на лыжах, а мама испекла к их приходу пирог с капустой и плюшки.

Стук в дверь оторвал Канаева от глубокомысленного созерцания плавающих в аквариуме рыб. Огромный сом с белым брюхом, беспощадный ночной хищник, лежал на дне, неподвижно глядя на человека за стеклом. Угольно-черные, жутковатые создания с вытянутыми рылами, похожие на обитателей другой планеты, неспешно скользили в толще воды, шевеля плавниками. Струйки пузырьков поднимались к поверхности, еле заметно колыхались растения. Аквариум установили в кабинете Канаева неделю назад. Леонид Дмитриевич наблюдал за его жителями, твердо зная, что однажды он возьмет в руки что-нибудь тяжелое, пресс-папье или статуэтку с полки, – и уничтожит этот чуждый человеку мирок.

Пока же аквариум отвлекал от тяжелых мыслей, и Канаев, недовольный тем, что его оторвали от этой своеобразной медитации, поморщился, повернувшись к дверям.

– Ну что еще там? – хрипло спросил он.

В кабинет вошла жена со скорбным выражением на поблекшем лице. Состояние, в котором в последнее время пребывал супруг, тревожило ее, главным образом потому, что в этом странном уединении она чувствовала грядущие изменения собственной судьбы.

– Ленечка, там к тебе пожилой мужчина. Я знаю-знаю – ты просил никого не пускать, но он говорит, что ты будешь рад. Вот его карточка…

Канаев быстрее, чем обычно, шагнул вперед, буквально вырвав визитку из полной руки жены. На золотом прямоугольнике чернели два слова: «Хорст Убель». «Началось!» – понял Леонид Дмитриевич и улыбнулся, напугав женщину еще больше.

– Проси!

Немец не стал раздеваться, сразу пройдя в кабинет. Канаев заметил тревогу на лице своего компаньона.

– Здравствуйте! Что случилось? Мы же договаривались…

– На моих гвардов совершено нападение! – дергая щекой, ответил Убель. – Наши планы меняются. Собирайтесь – нам надо ехать.

– Кто напал? – удивленно спросил Канаев.

– Сотрудники вашего ФСБ из числа обитателей Темного мира. Скорее всего они производили разведку, были обнаружены – и, обороняясь, уничтожили семерых летающих собак и четырех ёни, потеряв двух своих.

– Сотрудники? Вы хотите сказать, что в Федеральной службе безопасности служит нечисть?

– Не просто нечисть, а накачанные энергией бойцы, способные за один миг истребить четырех сильнейших демонов. Да собирайтесь же, Леонид Дмитриевич! Время не ждет! Я перевожу операцию на резервный план. Ваша задача – сидеть в поселке и тянуть время. Кстати, сколько у вас там людей?

– Тридцать пять человек, – растерянно ответил Канаев. – Двенадцать охранников и прислуга. Но я не собираюсь вступать в конфликт с ФСБ…

– Никакого конфликта не будет! – Немец снова дернул щекой. – Ваша задача – не пускать их на территорию «Кошкиного дома». Сыграйте роль этакого самодура. Побольше разговоров о неприкосновенности частной собственности и надувания щек. Ну, Леонид Дмитриевич! Мне нужны сутки, всего лишь сутки! Вам лично ничего не грозит. Навигаторы уже уничтожены, следов никаких. Как только вы прибудете на место, мои слуги уйдут из «Кошкиного дома». Вы всего лишь отвлекающий маневр, понимаете? Кроме того, я тут связался со старым приятелем, у него в Москве прибыльный бизнес. В общем, он тоже поможет нам, причем совершенно, как это говорится, втемную. Пока ФСБ будет пытаться легально проникнуть на вашу территорию, уверенное, что это и есть главный плацдарм атаки на архив, мы добудем артефакт. Там, правда, возникли дополнительные трудности, но это решаемо. Ну же!

– Едем, – решился наконец Канаев.

Он не любил неожиданностей, но уже сориентировался в ситуации. В конце концов, Леонид Дмитриевич твердо знал – кто не рискует, тот не то чтобы не пьет шампанского, но и вообще не пьет. И не ест. Трусы, как правило, тихо гниют на кладбище. Живут и побеждают только отчаянные и уверенные в себе люди. И себя Канаев всю жизнь причислял именно к ним.

Глава шестнадцатая

В железной печке щелкали еловые поленья. Дед Пыхто, сгорбленный старичонка, хлебнувший полной мерой все лихо, что выпало в нелегком двадцатом веке на долю русского человека, сидел на низенькой скамеечке перед открытой дверцей и шуровал в топке кривой кочергой.

Довелось деду и в лагере посидеть как сыну раскулаченного, и на фронте побывать, о чем осталась долгая память – осколок в ноге и медаль «За отвагу». Зрелые годы нынешний сторож базы отдыха «Спасское» провел далеко от родных мест, на великих стройках социализма. Когда подкатилась старость, а с ней и болезни, вернулся дед в те края, где вырос. Здесь на его глазах прахом пошло все то, заради чего он кайлил вечную мерзлоту в лагерях, погибал на Зееловских высотах и гробил здоровье на строительстве Братской ГЭС. Семьи он не завел, дома и хозяйства не нажил. Коротал дед дни, охраняя чужое добро на выкупленной новыми хозяевами бывшей базе отдыха завода «Салют». База широко раскинулась по берегу Спасского озера – домики, пристань с лодочной станцией, банька, сторожка над замерзшей водой. По зимнему времени все завалено снегом, мертво, тихо.

Сюда Петр дотащил обеспамятевшего брата только к вечеру. Пришлось бросить и рыбацкий ящик, и ледобур. Только котомка с харчами чудом не слетела с плеча Павла, и теперь дед, кряхтя, то и дело подливал себе в эмалированную кружку дареную водку, со вкусом заедая каждый глоток кусочком сала.

– Вот ведь какая штука человек, – рассуждал сторож, поглядывая в сторону лежащего на топчане Павла. – Столько всего ему в голову понапихано, и разобраться, что там и как – жизнь на это положишь, а и то не хватит. Мы вот Павла твоего за больного считаем, а он, может, как раз и есть нормальный, во всю ширь извилин живет, больше всех в мире видит и знает. Ему наши заботы – что нам воробьиные. Понимаешь?

Петр смолчал, вяло жуя холодную картошку. Он устал, все тело ныло – тяжел, ох и тяжел Павлушка, пока донес, семь потов сошло. Да и чего отвечать? Дед выпил, ему поговорить охота, а о чем, на какую тему – это под водку все равно. Петра же другое мучило – брат опять в приступе, рыбалка сорвалась, и виной всему эти гады из буржуйского поселка. Эх, подобраться бы ночью да подпалить этот «Кошкин дом»…

Не подберешься. Охрана, камеры натыканы, забор высоченный. Знают гады, что не по-человечески живут, оттого и хоронятся. И деньги у них нахапанные, чужие, и отношение к людям – как к скотине. Оттого и боятся, оттого и ведут себя точно захватчики в своей же стране.

– Ты зря в церковь не сводишь его, – продолжал рассуждать дед Пыхто. – Он ведь по-церковному-то кто? Юродивый. Богом отмеченный, значит. Может, даже и святой человек. Пророк. Такое было, я слыхал. Василия Блаженного знаешь? Он Ивану Грозному смерть предсказал, а был-то вроде твоего – за дурачка считали.

– Богом Павел, может, и отмечен, – через силу проговорил Петр, – да только больше от отца-алкаша это подарочек. «Ребенок воскресенья». А Бог твой, если он такой правильный, мог бы и не мучить человека, нормальным сделать. Или к себе прибрать…

– Ты, Петька, ерунду сейчас городишь! – вскинулся старик, сдвинув крохотные седые бровки. – Не тебе и не мне Божьи дела обсуждать. А в церковь Пашку своди. Батюшка у нас хоть и молодой, а с пониманием. Может, присоветует чего путного.

– Свожу, свожу, – устало согласился Петр – лишь бы дед отстал со своими разговорами. – Ложиться я буду, сил нет. Завтра поутряни, если с Пашкой ничего плохого не будет, сбегаю я на то место, где ящик и бур остались, может, и половим еще…

Павел проснулся после полуночи. В сторожке было тепло и сумеречно. Потрескивала остывающая печка. Храпел на лежанке у окна дед Пыхто. Петр спал на раскладушке, накрывшись тулупом. В окно смотрела большая круглая луна.

– Бесы пришли, – отчетливо выговорил Павел. – Косами машут. Беда.

– А? – спросонья вскинулся Петр. – Ты чего? Полегче стало? Пить хочешь? Может, пожевать?

– Брат, – неожиданно тихо, незнакомо, нормально сказал Павел. – Пойдем домой.

Вскочив со скрипучей раскладушки, Петр босиком прошлепал по грязным половицам, схватил брата за плечи.

– Пашка! Что сказал? Повтори?

– Домой. Хочу домой, – ответил Павел. Слово «хочу» он произнес первый раз в жизни…

Утром Тамара, как и было договорено с домовым, доложила Чеканину о звонке от «спецов». Полковник озабоченно выслушал ее и засобирался на пост слежения в автомастерские.

– Чувствую я – грядут события! Вот только как, где? С чего они начнут? – застегивая молнию климатического костюма, рассуждал Чеканин сам с собой.

В этот момент раздался рингтон сетевого вызова. Тамара нажала кнопку соединения, и на экране появился мрачный Логунов.

– Датчики засекли в катакомбах движущиеся объекты. Судя по уровню возмущения, это люди, двое. Но также зафиксировано усиление биоэнергетической активности, причем в той же точке.

– Где это? Координаты? – нагнулся к монитору Чеканин.

– Сейчас покажу, товарищ полковник. – Лицо Логунова исчезло, вместо него возникла интерактивная карта Разлогинских пещер. В западной части, в одном из подземных коридоров, мигала красная точка. Несколько секунд спустя Логунов совместил план катакомб с обычной картой.

– Это недалеко от складских подвалов, – определила Тамара.

– Товарищ полковник! – На экране снова появилось встревоженное лицо технаря. – В полутора километрах от складов произошла просадка грунта, видимо, обвал в катакомбах.

– Понял тебя, – кивнул Чеканин. – Вот и началось… Довбунь! Собирайтесь, поедете со мной. Возьмите три человека охраны. – И, обратившись к Тамаре, он кивнул на дверь: – Проводи-ка меня, душа моя.

Накинув куртку, Тамара следом за полковником вышла на улицу.

– Сообщи всем группам – переходим на боевой режим. Усилить внимание, связь через каждые пять минут. График составь сама, так, чтобы они не перекрывали друг друга. Обо всех возникающих ситуациях сообщай мне немедленно. Все поняла?

– Поняла, Терентий Северьянович.

– Старшим по штабу остаешься ты. У тебя двое бойцов – на всякий пожарный случай. Посади одного в дежурке, пусть следит за обстановкой.

– А что, они могут… – начала было говорить Тамара, но Чеканин перебил ее:

– Они все могут. В общем, бдительность и еще раз бдительность.

Из дверей вышли люди из группы Филимонова и на ходу запихивающий в сумку ноутбук Довбунь. Подъехал микроавтобус. Бойцы полезли внутрь, Чеканин открыл переднюю дверцу.

– Здравствуйте, товарищ полковник! – раздался вдруг знакомый голос.

Тамара, задержавшись на крыльце, обернулась и увидела майора Вершинина. Он, по обыкновению слегка усмехаясь, подошел к Чеканину, протянул руку.

– Только что прибыл. Прямо с самолета.

– Здравствуй, Виктор Семенович. Ты б хоть позвонил, встретили бы. – Чеканин удивленно посмотрел на вернувшегося из командировки майора.

– Я с дежурным по управлению связался – и сразу из аэропорта сюда, только чемоданчик по дороге домой закинул, – ответил Вершинин. – Разрешите доложить о результатах?

– Некогда, тут у нас такое… – Полковник сел в микроавтобус и закончил: – Ты пока возглавишь штаб, стажер тебя введет в курс. Ну и как свободная минутка выпадет, я с тобой свяжусь – доложишься. Все, пока!

В дежурке, отказавшись от чая и кофе, Вершинин уселся перед главным монитором и весело посмотрел на Тамару.

– Ну, Тамара Павловна, давай, рассказывай, что тут у вас без меня творилось.

– Одну минутку, товарищ майор, я только группы оповещу о переходе на боевое и графике связи. Разрешите?

Вершинин развел руками, уступил девушке стул и прошелся по дежурке. За то время, пока девушка выполняла задание Чеканина, он успел переговорить с охранником, полистать журнал, а когда Тамара проинструктировала последнюю группу и отключилась, майор листал Гофориуса, улыбаясь неизвестно чему.

– Хочу вас поблагодарить, Виктор Семенович. – Тамара тоже улыбнулась.

– За что это?

– За книгу. Очень интересно. Я еще не дочитала, правда.

– А-а-а… Ну, не стоит. У меня большая библиотека. – Вершинин отложил серый томик, зевнул, извинился – мол, в самолете поспать не удалось, нетрезвые соотечественники донимали разговорами – и снова занял место перед главным монитором, вопросительно посмотрев на Тамару.

Девушка бросила несколько растерянный взгляд на Гофориуса, решила про себя, что майор и в самом деле несколько переутомился, раз забыл про такую книгу, и принялась «вводить в курс»…

– Ну, все ясно. – Вершинин с хрустом потянулся, вывел на экран карту окрестностей Зареченска и принялся изучать ее, делая время от времени пометки в блокноте. Тамара неожиданно оказалась не у дел. Охранник камуфлированным манекеном застыл в кресле, за окном капало – по-мартовски теплое солнце внесло коррективы в январскую погоду.

Впрочем, вынужденное безделье продолжалось недолго. Из Москвы приехала бронированная спецмашина, замаскированная под фургон грузоперевозок, – прибыло дополнительное оборудование, заказанное накануне Довбунем. Въедливый усатый прапорщик из отдела снабжения потребовал принять все по описи, и Тамаре пришлось, то и дело отвлекаясь на звонки, пересчитывать датчики, хабы, провода, блоки управления и прочую хитроумную машинерию. Отдельно упакованные «Недреманные очи» в количестве одиннадцати штук прапорщик по очереди вытаскивал из контейнеров, демонстрировал девушке – и она ставила в акте приемки, в графе «Внешний вид» свою подпись.

Честно говоря, до этого момента Тамара думала, что «Недреманные очи» – некий эвфемизм, сленговое название какого-то следящего прибора, но когда на стол из контейнера был выложен выбеленный коровий череп, опутанный проводами, она вздрогнула от неожиданности.

Вершинин, отвлекшись от карты, со своей всегдашней полуулыбочкой посмотрел на девушку, подписал общую накладную и пожелал прапорщику счастливого пути.

Упаковав черепа, Тамара доложила Чеканину о прибытии груза.

– Я вышлю машину, – озабоченным голосом произнес полковник. – Душа моя, свяжи-ка меня с Вершининым, у нас тут вроде затишье.

Переведя вызов на майора, Тамара приняла очередные доклады от групп, краем уха слушая, как Вершинин рассказывает полковнику о своей поездке.

– Я, как и планировалось, вышел на центральный офис «Шварцен Форричтанг», назвался представителем шведской сети техномаркетов и завел разговор о поставках крупной партии бытовой техники. Они пригласили меня на переговоры, далее я потребовал встречи с Убелем – и тут началась волокита. То он был на совещании, то срочно покинул офис по неотложным делам, то еще что-то. Я просидел там до вечера, литров пять кофе выпил. В общем, когда стало окончательно ясно, что Убеля нет, пришлось подключать наше представительство при посольстве. Выяснилось, что немец пределов страны не покидал, однако уже несколько дней не появляется ни на работе, ни дома. Причем домашние уверены, что он в командировке, в Китае. Мы с коллегами пробили его контакты, пошарили по знакомым и партнерам – пусто. Что? Да, Терентий Северьянович, именно так. Очень даже может. Шенген. Хоть во Францию, хоть в Австрию, хоть в Испанию. А вот в Россию он, естественно, не въезжал. Хорошо. Да, более-менее… Спасибо стажеру. Мой свежий взгляд, товарищ полковник, видит следующее: надо прочесывать Разлогинские катакомбы, а на остальных подземных объектах оставить только наблюдателей. Вряд ли наш противник рискнет прятать гвардов высшей категории в поселке, а вот в пещерах им самое место, тем паче там что-то происходит. Да, я понимаю, «спецы» столкнулись с японскими демонами именно возле поселка. Но теперь «Кошкин дом» обложен, как волчье логово, и никаких аномалий там не выявлено. Мое мнение – только катакомбы. Да. Хорошо, я на связи. Всего доброго.

Отключившись, Вершинин задумчиво повертел в пальцах карандаш, поднялся, кивнул Тамаре на стул:

– Занимайте ваше законное, стажер. А я все же кофейку сварю, а то засыпаю на ходу.

– Ой, так давайте я! – спохватилась Тамара. Она сбегала на кухню, поставила чайник и вернулась в дежурку с чашками и плетеной корзинкой, полной печенья. – Вот, угощайтесь пока, а как закипит, я вам налью.

Вершинин смотрел в окно, заложив руки за спину. Тамара почувствовала себя неловко. Ей вдруг показалось, что майор очень напряжен и к чему-то готовится, дожидаясь удобного случая.

Хлопнула дверь, в штаб ворвался запыхавшийся Джимморрисон. Вершинин недовольно оглянулся:

– Что такое?

– Да забыли! – скривился лейтенант, на ходу досадливо отмахнувшись от Тамары. – Распечатать тут для шефа надо… И датчики забрать. Я быстро!

Он плюхнулся перед компьютером и быстро заклекал по клавиатуре, недовольно бормоча что-то себе под нос. Тамара снова посмотрела на Вершинина и опять ощутила неловкость. Чтобы скрыть это, она задала майору давно вертевшийся на языке вопрос:

– Виктор Семенович, вот Гофориус пишет про гвардов. Мне не очень понятно – любой незнать может стать гвардом, а потом, когда захочет, опять уйти и жить по своему разумению?

– Что? – Отвлекшись от своих мыслей, майор удивленно посмотрел на Тамару. – Какой Гофориус? А-а-а, этот… Что касается гвардов, Тамара Павловна, то с ними не все так просто и понятно. Сведения отрывочны, источники ненадежны. Известно только, что первые творцы и изобретатели машин и механизмов были не только учеными, но и сильными чародеями, магами и алхимиками. Кто-то из них – например, некоторые архивные документы указывают на Леонардо Да Винчи, хотя есть сведения, что подобными изысканиями занимались еще пифагорейцы, – придумал помещать в созданную машину охранителя-гварда – какого-нибудь кобольда, домового, вилину или полуденницу. Чем сильнее был маг, чем правильнее он мог заговорить нечисть, тем лучше работала машина. С точки зрения обывателя, научно-техническая революция – это постоянное совершенствование технологий, а с точки зрения магов-изобретателей – усложнение колдовских приемов и использование все более сильных и могучих гвардов.

– Да, но вот у Гофориуса написано про Арнальдо де Виланову, что именно он был первым. Там еще упоминается незнать по имени Фингер, и про быструю энергию, – удивленно посмотрела на Вершинина Тамара. – А Терентий Северьянович говорил, что Гофориус изложил историю гвардмейстерства наиболее полно.

– Гофориус, Гофориус… – раздраженно сказал Вершинин. – Мало ли что он там написал! Да и когда это было?

– Но вы же сами мне рекомендовали… – пролепетала девушка, удивленная сменой настроения майора.

– Сам? Ах да, конечно. Ты извини меня еще раз, Тамара Павловна, это все недосып… Что же касается истории, то изволь, я озвучу свою позицию: нечисти нужна была не столько энергия, сколько легитимизация, понимаешь? Их травили и уничтожали несколько тысячелетий. Ко временам Ренессанса многие виды выбили подчистую, от некогда сильных родов остались группки бродяг, полудикие, озлобленные… Служение или гвардинг, стало для нечисти возможностью выжить в обмен на выполнение пунктов контракта. Ну и потом, нечисть охотно идет на сотрудничество с людьми, потому что имеет прямую выгоду от служения. Бездомный домовой или оказавшаяся в результате ирригации без своего ручья нимфа в скором времени может одичать, а потом и погибнуть, развоплотиться, тогда как, став гвардом, получает новый смысл своего существования.

Гвардинг очень важен и для нас, людей. Известен случай, когда к гвардмейстерам… скажем так, некой страны попал хронометр, подаренный еще в начале девятнадцатого века вашему… ммм… в общем, великому поэту Пушкину. Так вот, в хронометре жил гвард. Он практически развоплотился – часы к тому времени лет пятьдесят как не заводили и ему неоткуда было черпать энергию. Но из памяти гварда удалось извлечь два неясных изображения – женское плечо с кружевной бретелькой, испитое лицо с перебитым носом и сердитыми глазами – и несколько строк, прокарканных сквозь туман столетий: «И к ним заехав на минутку, не прочь был приложиться к кубку. Любил девиц и милых дам. И кровью харкал по утрам». Легко представить, что значили эти сведения для историков!

Конечно, не раз бывало, что гварды выходили из-под контроля, ломали машины и губили людей. Например, гвард «Титаника» по имени Грендель, тот самый монстр из «Беовульфа», избавившись от охранительных чар, наложенных на него первым лордом-магом Адмиралтейства Великобритании, вырвался на свободу и прогрыз в корпусе лайнера здоровенную дыру. Корабль затонул, а сам Грендель благополучно спасся на льдине и несколько лет наводил ужас на исландских рыбаков, пока специальная экспедиция флота ее величества во главе с новым первым лордом-магом Адмиралтейства не пресекла его пиратскую деятельность. Именно взбесившиеся гварды, кстати, породили легенды о гремлинах, но в общем и целом они исправно несли и несут свою службу, обитая в двигателях внутреннего сгорания, сотовых телефонах, компьютерах, самолетных турбинах и даже ядерных реакторах.

– И в этих компьютерах тоже? – Тамара ткнула пальцем в ближайший системный блок, стоявший под столом.

– Нет, это «чистая машина», «пурус манганум». Мы не используем для работы приборы и оборудование, стоящие на гвардинге.

– Почему же? Я так поняла, что гвард следит за своим обиталищем и не допускает поломок и сбоев.

– Тут важнее другое: у гвардов имеются национальность и представления о патриотизме – это раз, но они – разумные существа со всеми вытекающими – это два. А разумным, к сожалению, присущи алчность, страх, хитрость и прочие малоприятные качества. Поэтому, кстати говоря, когда начинались войны, всю технику и приборы, изготовленные во вражеском государстве, приходится перечаровывать, заменяя вражеских гвардов, а со своими заключать новые, «военные» контракты. Для того чтобы провести массовую перечаровку, нужно иметь структуры по подготовке нечисти и сильных магов. Позволить себе такое может далеко не каждое государство. Неудивительно, что после Октябрьской революции у молодой Советской республики не оказалось ни первого, ни второго. Наверстывать пришлось в ускоренном темпе. Наспех обученные маги из ЧК устраивали облавы на нечисть, массово загоняя вчерашних домовых, банников, русалок и кикимор в трудовые лагеря, где прошедшие под руководством Глеба Бокия и Якова Блюмкина краткие курсы гвардмейстеров работники Наркомата тяжелой промышленности помещали их в шведские паровые котлы и французские авиамоторы, ставя на службу делу революции. Вот так все и было.

– А Терентий Северьянович рассказывал, что у нас гвардмейстерская служба только после «Корнуолла» и «дома Некрасова» началась, – не утерпев, влезла Тамара.

– Видишь ли, наш полковник – ученик Некрасова, и такая версия происхождения нашей службы ему ближе. На самом же деле гвардмейстеров первой волны, назовем ее так, выбили в тридцать седьмом и последующих годах. Тогда среди власть имущих, включая самого, была популярна такая точка зрения – нечисти не место в государстве рабочих и крестьян, а гвардинг – пережиток, с которым надо покончить.

Все изменила война. «Голые» танки и «чистые» самолеты не выдержали удара немецкой техники, в которой сидели великолепно зачарованные, могучие гварды. Ты знаешь, сколько у нас было в июне сорок первого года танков на западном рубеже? Больше двенадцати тысяч! А у немцев – три с половиной тысячи. И тем не менее через четыре месяца они подошли к Москве. Вот что такое грамотный гвардинг.

На начальном этапе войны немецкие гвардмейстеры оказались на голову выше всех своих коллег из стран антигитлеровской коалиции, а это, кстати, позволило вермахту иметь на вооружении сотни трофейных танков, пушек, автомобилей и прочего. Однако после сорок третьего года ситуация изменилась. В результате ряда спецопераций советской разведки лучшие гвардмейстеры рейха были уничтожены, тогда как СССР по договоренности с союзниками получал лендлизовскую технику «голой», и советская нечисть под чуткой опекой гвардмейстеров в погонах «садилась» в «аэрокобры» и «шерманы» как в родной дом.

Не следует забывать, что и отечественная техника нуждалась в гвардах, а поскольку выпуск ее был налажен в огромных количествах, требовались десятки тысяч неофитов, которые в массе своей шли на службу добровольно – воевать с иноземным врагом среди нечисти всегда было почетным делом.

– Подумать только… – прошептала Тамара. – Ой, там чайник закипел, Виктор Семенович! Я сейчас.

– Все, я закончил! – объявил Джимморрисон, выдергивая из лотка принтера пачку еще горячих листков. – Товарищ майор…

– До свидания, Игорь, – кивнул Вершинин.

– Я Женя, – растерянно улыбнулся лейтенант.

– Да, извини. Устал. Шефу привет.

Джимморрисон уехал. Тамара принесла с кухни чашки, разлила ароматный кофе.

– В пятидесятые годы, в связи с начавшейся глобализацией, было заключено несколько закрытых международных соглашений, пакт «Тысяча товаров» например, – продолжил Вершинин, сделав глоток. – Хороший кофе, спасибо. Согласно этим документам, продукция бытового назначения не должна содержать в себе гвардов, а уж военная – тем более. Конечно, это существенно – в разы – сокращало ее срок службы, но такое положение дел как раз устраивало производителей. Впрочем, есть сведения, что практически во всех крупных международных компаниях имеются отделы гвардинга и никто не застрахован от того, что в его телевизоре не обитает какой-нибудь брауни или цверг, которые ведут сбор сведений о хозяине прибора. Чтобы этого не происходило, на пограничных пунктах и таможнях стоят контролирующие биоэнергетическую активность системы.

По нашим данным, а также информации коллег, контролирующих нечисть и занимающихся гвардингом, например английской MИ-13, существуют группы нечисти, ведущие партизанскую борьбу с гвардингом. Кроме того, есть немало нелегальных, черных гвардмейстеров, работающих на международный криминал. Вот так обстоят у нас дела, стажер. Кстати, наш нынешний противник явно из черных и работает скорее всего по частному заказу. Не исключено, впрочем, что за ним стоят спецслужбы. Ну да хватит дозволенных речей, пора за работу. Крайний комп у нас чем занимается?

– На нем база данных, – принимая у майора пустую чашку, ответила Тамара.

– Отлично, я займу его – надо отчет набить и составить план действий на ближайшие дни. – И Вершинин, шутливо поклонившись, оставил девушку в одиночестве.

Олег считал шаги. Это было единственным его занятием, единственным делом, позволявшим отвлечься от того кошмара, в котором он оказался – и жил.

С момента, как по приказу женщины-птицы существа убили своего собрата в шляпе, прошло уже очень много времени. С калейдоскопической скоростью мелькали перед глазами образы, люди и нелюди. Олег оказывался то на заснеженных улицах Москвы, то в квартире какой-то серой женщины, квартире нехорошей, жуткой. Там он расстался с существами и стал свидетелем непонятной ссоры, каким-то образом связанной с ним, Олегом. Потом была другая женщина, старая и грозная, от нее веяло жаром, а глаза горели, точно в них жил обжигающий огонь. Машина, запах духов и дорогого табака, ночной город, знакомый дом…

Когда во сне вдруг появилась Соня, ему стало совсем плохо. Олег представил, что сейчас снова появятся его мучители или какие-нибудь твари похуже и Соня станет их жертвой. Так и вышло, но не сразу. Сначала женщины и Соня с Олегом сели в машину и долго куда-то ехали, пока не очутились в лесу. Кругом лежал снег, было холодно и страшно. Но этот страх, страх ожидания, оказался ничтожным по сравнению с настоящим ужасом, который испытал Олег, увидев человека с большой головой. Он походил на сгусток мрака, а в раскосых глазах его плескалась сама смерть.

Большеголовый убил огненную старуху, а мог убить и Соню, и его самого, и ту серую женщину, что привезла их сюда. Но что-то случилось, случилось где-то вне понимания и сознания Олега. Во сне всегда так бывает, там нет прямой, логичной связи между событиями. Просто что-то меняется – и ты вынужден принимать это как данность.

Такой данностью стала Соня, новая, преобразившаяся Соня. Она подошла к Олегу, и ее прикосновение обожгло его. Взглянув в глаза девушки, он увидел там огонь, то же самое пламя, что жило в убитой старухе. И еще он почувствовал с и л у, удивительную, необоримую силу, обладательницей которой теперь являлась Соня.

И были мрак подземелий, и стоны за спиной, и тьма впереди. Они шли и шли по гротам и штольням, и Олегу, впервые за все время, как он оказался в этом вывернутом мире, стало спокойно и тепло. Соня несла его на руках, прижимая к груди, и, понимая это, Олег тем не менее не мог отделаться от мысли, что парит высоко-высоко над землей, у самого солнца и нежится под его жаркими лучами.

Тем ужаснее оказалось потерять это тепло, этот обретенный вдруг покой, когда они встретили или нашли – Олег так и не понял тогда, зачем Соня полезла в катакомбы, – большеголового человека. Оказавшись на холодных, сырых камнях, он забился в какую-то впадину и видел, как сила того огня, что жил теперь в Соне, слилась с исконной мощью земных толщ, с пламенем застывшим, умиротворенным – но страшным, если суметь разбудить его.

Соня – сумела и обернула это пламя против злого человека и того чудовищно непонятного для Олега безглазого червя, что вломился в пещеру, пытаясь сокрушить девушку. И пока Соня билась, серая женщина попыталась разбудить Олега. То, что она хочет прервать его сон, он понял хорошо – и потянулся навстречу, стараясь по мере своих возможностей помочь…

Наверное, в какой-то краткий миг он или действительно проснулся, или на самом деле потерял сознание, утратил способность мыслить. Дымная тьма, прорезанная вспышками огня, грохот и запах горелой плоти – вот все, что запомнилось Олегу, а потом он вновь оказался в темноте, вместе с Соней, усталой и плачущей, и не было уже ни большеголового человека, ни червя, ни серой женщины. Лишь тьма, камень и теплые слезы, падающие на лицо…

Глава семнадцатая

Усталость – это когда кончаются телесные силы. Когда ноги отказываются служить, руки не поднимаются, а глаза застилает туманом. Но такую усталость, как выяснилось, все же можно побороть, превозмочь напряжением воли, заставляя себя продолжать делать то, что должно. Гораздо хуже, если устал разум, обессилела душа. В этом случае человеку необходим отдых, иначе он просто упадет там, где застала его мучительная немочь, а то и решится прервать свои страдания, лишив себя жизни…

С Соней произошло именно это – она вдруг ясно поняла, что не может больше сделать ни шагу. Изматывающий путь по подземелью, битва с каппа и посланным его хозяином исполинским червем, усилия по сдерживанию «мощи пещеры», смерть сильвереи – все это опустошило девушку, спалило ее дотла. С трудом доковыляла она до кучи щебня, последним усилием опустила на землю шипуляка – и со стоном рухнула, сразу же погрузившись в тяжелый, обморочный сон…

В вечной тьме, царящей в катакомбах, слышались лишь прерывистое дыхание спящей да легкий шорох движений ее зачарованного спутника. Шипуляк, поблескивая глазами, осторожно переполз на большой обломок известняка, рухнувший со свода пещеры, и огляделся.

Он видел мир совсем не таким, каким он представлялся Соне. Буйство красок, природная энергетика во всем ее многообразии были недоступны ему. Для полуверка подземелья представлялись затканными мглистым буроватым туманом лабиринтом, по которому бродили во множестве призрачные тени. Изредка сквозь пелену просвечивали тусклые огни. Они перемещались, вспыхивали и гасли. Олег не знал, что или кто это – животные, нашедшие в катакомбах кров и убежище, духи, коротающие свой бесконечный век среди холодных камней, или просто неизвестные людям естественные явления вроде кладбищенских огней или «свечей святого Эльма».

Он боялся далеко отходить от Сони. Девушка, в которой жило теперь неукротимое пламя, была его единственным спасением, его защитой и надеждой на то, что когда-нибудь весь этот затянувшийся кошмар закончится. Глубокий сон, овладевший ею, пугал Олега. Он очень хотел разбудить Соню и даже попытался сделать это, ухватившись немощными руками за отвороты пальто, но девушка продолжала пребывать в забытьи.

Неожиданно в пещере появился еще кто-то. Олег почувствовал это, как пловец, находясь в воде, чувствует рядом присутствие крупного животного – дельфина или большой рыбы. Обернувшись, он огляделся и заметил у стены, среди растрескавшихся глыб камня, неясный силуэт, тоненькую фигурку, испускающую мертвенный свет, похожий на свет дневных ламп.

Мысленно потянувшись к непрошеному гостю (или гостье?), чтобы попытаться понять, кто перед ним, Олег вскоре получил в ответ такое же робкое ментальное прикосновение. Серебристый призрак замер, покачиваясь. Теперь его можно было рассмотреть во всех подробностях. Это был мальчик, худой и угловатый ребенок в клетчатой рубашке и мешковатых штанах на помочах. Черты лица Олег не увидел – мешало жемчужное сияние, саваном окутывающее мальчика.

«Кто ты?» – без слов спросил Олег. Призрак заколыхался, взмахнул рукой и прислал ответ, больше похожий на кусочек из старого черно-белого кинофильма: берег реки, костер, несколько загорелых пацанов, артиллерийский снаряд, уложенный прямо на пламенеющие головни, напряженное ожидание за бугром, самый смелый, в выгоревшей отцовской пилотке, идущий к вроде бы потухшему костру, – и взрыв.

«Он мертвый, – понял Олег, – Его нет. Это только тень, неприкаянная душа». Призрак мальчика медленно двинулся вперед, приближаясь к Соне. Что ему было нужно от девушки, Олег не знал, но на всякий случай преградил колышущейся тени дорогу. В голове немедленно возникла новая картинка: пьющий из лужицы щенок, с каждым глотком набирающий вес и стать взрослой собаки.

Олег понял, что хочет призрак, и отрицательно покачал головой. И тогда казавшийся медлительным и таким робким серебряный мальчик рывком бросился вперед, протянув мгновенно удлинившиеся руки к девушке. «Нельзя, чтобы он коснулся ее!» – подумал Олег и кинулся наперерез. В самый последний момент он успел закрыть собой спящую и грозно нахмурился, готовый ко всему.

Призрак не принял боя, да и как бестелесное существо, дух, сгусток некротической даже не материи – субстанции мог биться с живым? Горестно прошелестел в пещере еле слышный стон. Повернувшись, мальчик поплыл прочь, и вскоре неяркое сияние померкло и подземелье вновь затопил мрак…

Вершинин напряженно вглядывался в экран, следя за перемещением красных огоньков по карте. Он словно играл в какую-то компьютерную игру, играл увлеченно, как подросток. Из-за его плеча Тамаре было видно, как красные метки групп передвигались от станции, поселка и архивного комплекса к заброшенным складским подвалам, чтобы спуститься вниз. Когда спустя полчаса все они собрались там, майор удовлетворенно откинулся на спинку кресла и тихо рассмеялся странным, зловещим смехом. От этого смеха девушку вдруг пробрало холодом, как будто в дежурке распахнулись все окна. Чтобы избавиться от неприятного ощущения, она сделала первое, что пришло на ум:

– Виктор Семенович, обедать будете? Там борщ и второе – котлеты с картошкой. Я разогрею?

– Что? – Он повернулся, но посмотрел не на Тамару, а на охранника. Тот спокойно сидел на своем месте – автомат на коленях, руки свободно лежат сверху.

– Обедать? – повторила она.

– Обедать? – эхом откликнулся Вершинин. – Да, пожалуй, пора… Пора!

И тут он неожиданно вытащил маленький блестящий пистолет с толстым стволом, ненастоящий, игрушечный, не похожий на оружие. Выстрел был тихим, просто хлопок – и охранник сполз со стула, скребя ботинками по полу. Его автомат упал, голова запрокинулась, а вместо левого глаза возникло темное пятно.

– Сесть! – негромко приказал майор, направив ствол пистолета на Тамару. Она ничего не поняла и автоматически проговорила:

– Но обед же… – и спохватилась: – Зачем? Зачем вы это?

– С-сесть! – жутковато присвистнув, повторил Вершинин, указав пистолетом на свободный стул у двери. – Будешь вести себя как послушная девочка – ос-станешься живой…

Он быстро, очень быстро поднялся, одним длинным, стелющимся шагом пересек комнату, поднял автомат, закинул на плечо и, стоя боком к парализованной страхом девушке, одной рукой ловко обшарил тело охранника. Забрав рацию, пистолет и нож, Вершинин вдруг довольно улыбнулся, и эта улыбка точно вернула Тамару в реальность. Она поняла, что происходит что-то ужасное, что жизнь ее отныне разделилась на «до» и «после». И еще – что теперь она заложница, пленница вот этого, видимо, сошедшего с ума человека…

«Точно – он просто рехнулся. Помешался, сдвинулся – как там еще говорится? Не выдержал напряжения последних дней. Или… его перевербовали?» Мысли птичьей стаей кружились в голове Тамары, и ни одна не задерживалась надолго. Она была слишком испугана. «Кажется, это называется шок. Или шок – это когда теряют сознание? Господи, мамочки, Иисус Христос – помогите!»

Наверное, если бы она в тот момент закричала – все пошло бы по-другому. Второй охранник, дежуривший в коридоре у входной двери, услышал бы крик, нажал на кнопку «Пост оставлен» и бросился узнавать, в чем дело. Наверное, Вершинин бы его тоже убил. Наверное, он убил бы и Тамару. Но сигнал «Пост оставлен» получил бы Филимонов, и он связался бы с охранником, а не получив ответа, доложил бы Чеканину, и они запросили бы дежурку и заподозрили бы неладное.

Но ничего этого не произошло. Тамара испугалась. Крик умер у нее на губах, когда Вершинин подошел к девушке, держа пистолет напротив лица, скотчем примотал ее к стулу и, галантно извинившись, заклеил рот. Потом он вышел из комнаты, и Тамара вся сжалась, ожидая неминуемого – и в душе веря, что все обойдется.

Не обошлось. Из коридора донеслись приглушенный хлопок, грохот упавшего тела и металлическое позвякивание. Почти одновременно прозвучал сигнал вызова от Логунова – плановый сеанс связи с постом наблюдения в автомастерской. Этот ставший привычным и даже осточертевший ей за последние дни звук лишний раз подтвердил реальность происходящего – и тогда Тамара впервые за последние десять лет заплакала…

Вернувшись, майор положил все оружие на стол, уселся в кресло так, чтобы боковым зрением видеть пленницу, достал из кармана плоский мобильник и набрал номер.

Говорил он на «быстром немецком». Тамара разобрала только три слова: «rasch», «Manuskriptensammlung» и «beseitigen».[19] Закончив разговор, Вершинин ответил на вызов Логунова. Выслушав доклад капитана – тот сообщил, что обстановка спокойная, – он приказал свернуть наблюдение и всей группе перебазироваться на железнодорожную станцию.

– Это распоряжение Терентия Северьяновича, – спокойным голосом произнес Вершинин, искоса поглядывая на девушку.

– Нам понадобится два часа, чтобы собрать оборудование, – несколько растерянно ответил Логунов.

– Нет необходимости, мы заберем его позже. Просто обесточьте приборы и выдвигайтесь. – И Вершинин отключился. Он был спокоен, так спокоен, что Тамара поняла – никакой это не сумасшедший. Все гораздо серьезнее…

Некоторое время ничего не происходило – майор задумчиво разглядывал карту. Неожиданно в коридоре послышались осторожные шаги. Вершинин их слышать не мог – мешало гудение компьютеров. Тамара замерла, прислушиваясь к скрипу половиц и гадая – кто мог оказаться в запертом помещении штаба? Неужели в «общаге» был кто-то из людей Филимонова? Этот кто-то спал, а теперь вот проснулся, заметил труп охранника у двери и теперь крадется сюда? Если это так, то первое, что он увидит, заглянув в приоткрытую дверь, – спокойно сидящий в кресле Вершинин. И конечно же, вместо того чтобы немедленно стрелять, начнет разговор…

«Ты должна его предупредить!» – сказала Тамара себе и забилась, пытаясь если не крикнуть, то хотя бы какими-то звуками дать понять, что в дежурке опасно. Вершинин заметил ее попытки, встал, не переставая улыбаться, подошел и коротко ударил открытой ладонью по лицу. Левую щеку обожгло болью. И тут в комнате появился тот, кого ждала Тамара. Но это был вовсе не проснувшийся охранник. Хотя слезы и застилали глаза, она разглядела невысокого человека, а точнее – нечеловека, сплошь, от макушки до пят, заросшего жесткой курчавой шерстью рыжего цвета. За спиной угадывались черные сложенные крылья. Он стоял в профиль к Тамаре, и лица она не видела, но, судя по очень сильно выдававшемуся вперед подбородку и кривым рогам над низким лбом, вряд ли это было лицо, скорее уж морда.

Крылатое существо церемонно, по-восточному поклонилось Вершинину. Тот в ответ коротко кивнул, указал на девушку. Перед лицом Тамары мелькнула оскаленная клыкастая пасть, полные злобы темные глаза и приплюснутый нос с вывернутыми ноздрями. Сильная когтистая рука, а точнее, лапа, опустилась на ее голову – и девушка потеряла сознание…

Соня проснулась (или очнулась?) резко, рывком, будто вынырнула с большой глубины на поверхность. Ее забытье, в сущности, не было похоже на сон, скорее все же это был обморок, тяжелый, темный, без сновидений. Но он принес долгожданное облегчение, стало легче дышать, думать, двигаться. Девушка почувствовала себя отдохнувшей, и многомерный, разноцветный мир энергетических полей уже не пугал и не угнетал ее.

Приподнявшись на локте, Соня огляделась. Ей не понадобилось напрягать внутреннее зрение, чтобы разом увидеть все окрестные полости, гроты и каверны, окружающие небольшую пещерку, в которой ее застигло беспамятство. Новое умение далось органично, оно стало частью Сони, и девушка поняла, что теперь это будет с ней всегда, как навык езды на велосипеде, как способность писать и читать.

Жуткий червь не оставил черного следа, подобного следу демона каппа, но Соня почему-то совершенно точно знала, куда он уполз. И там, в сумрачной багровой дали, ей виделась злая, могучая сила, готовая обрушиться на каждого, кто к ней приблизится.

– Я все равно дойду! – упрямо сказала недоброй мгле Соня.

Она покосилась на шипуляка. Тот сидел на корточках, вцепившись когтистыми пальцами ног в край большого камня. Глаза полуверка горели в темноте, как два фонарика. Вздохнув, Соня поднялась на ноги, отряхнула кожаное пальто от каменной крошки. Протянув руки, она как можно приветливее улыбнулась шипуляку, и он доверчиво, точно одинокая бородатая обезьянка, вскарабкался к девушке на плечо.

И вновь Соня шла по мрачным катакомбам, вновь тени давно умерших людей тянули к ней из-за камней свои бесплотные руки, вновь свивались в удивительные узоры цветные линии и ленты энергетических полей. Зорко следя за ними, Соня тем не менее прислушивалась к себе. То ли под воздействием всей этой энергетики, то ли как следствие перестройки организма, но настроение у девушки менялось постоянно – от эйфории до безнадежной депрессии. В какой-то момент ей стало страшно. Некстати вспомнилась песня, слышанная несколько лет назад. У Сониного отца была большая коллекция записей того, что называется русским роком – в молодости он увлекался музыкой, – и лет в четырнадцать Соня решила ознакомиться с родительским собранием.

Русский рок напугал Соню. Злые, тревожные, красивые и пугающие одновременно песни открыли перед ней какую-то новую реальность. В этой реальности люди мучились и страдали, размышляли, задавали вопросы – и не находили ответов.

На одном из дисков отцовской коллекции была записана группа со странным названием, связанным с косметикой. Эта композиция не относилась ни к одному из известных Соне музыкальных течений. Что-то неуловимо-безумное ощущалось в печальной, тоскливой мелодии. Слова же она запомнила так:

Сквозь метели снежный рой

Сзади тащится за мной

Оборотень-лис с рыжей головой.

Это ведьмы злой каприз.

Догоняет меня лис.

Глотку хрипом дерет:

«Эй, остановись!»

О… оборотень-лис.

У меня ядовитый язык, ты поберегись.

У него ядовитый язык, ты поберегись…

Как смешно шинель трещит,

Под когтями трепещит

Жалкое тело мое.

Не плачь, Лилит.

Угасает жизни свет,

Близость тел теперь как бред.

Ветер, Лилит передай мой последний привет…

О… оборотень-лис.

У меня ядовитый язык, ты поберегись.

У него ядовитый язык, ты поберегись…

Зубоскалит череп мой

Над злодейкою судьбой.

Лис сожрал мой язык

И в мир ушел иной.

Превратившись в смрадный гной,

Разлагается со мной

Оборотень-лис с рыжей головой.

О… оборотень-лис.

Земляникой ты цвети для моей Лилит…

Земляникой ты цвети для его Лилит…[20]

Соню передернуло. Ей вдруг очень захотелось обернуться и удостовериться, что за спиной никого нет, что никакой оборотень-лис не тащится следом за ней. Конечно, она знала, что там никого нет, но одно дело – знать и совсем другое – когда знание это подкрепили самые весомые свидетели в мире – собственные глаза.

Людей она заметила едва ли не случайно. Девушка, стараясь отделаться от навязчивых страхов и образа оборотня-лиса, все время смотрела вперед, туда, где ее ждал – она не сомневалась в этом ни на секунду – хозяин умерщвленного каппа и черного червя. Поэтому, когда совсем рядом, буквально в соседней выработке, явственно проступили сквозь мерцающую каменную стену три человеческие фигуры, охристые, покрытые множеством разноцветных огоньков, Соня едва не вскрикнула от неожиданности.

Вжавшись в скалу, она мгновенно повлажневшей ладонью закрыла ворчащему шипуляку рот и прислушалась, стараясь не терять из виду огнистые силуэты. В пещере наступила тишина, лишь где-то еле слышно падали капли воды.

Голоса Соня различила спустя какое-то время. Глухие, едва слышные, они доносились как сквозь вату. Прижав ухо к сырому известняку, девушка вслушалась, но не смогла разобрать, о чем говорят неизвестные ей люди.

«Кто они? Откуда? Враги или друзья? – размышляла Соня. – Хотя откуда тут друзья… Да и вообще, есть ли у меня друзья?» Впрочем, одна верная подруга у нее все же была, и звали ее – память. Она и подсказала девушке, как нужно поступить. Соня вспомнила – точно наяву увидела сильверею, попыхивающую трубочкой, и услышала ее слова: «Просто захоти стать сильной. Очень-очень пожелай этого…»

– Очень-очень пожелай… – прошептала девушка и представила, что она слышит, о чем говорят незнакомцы.

– …дить хоть до утра! – оглушительно рявкнул низкий бас прямо в Сонино ухо.

От неожиданности она дернулась и еле успела поймать сорвавшегося с плеча шипуляка.

– Но датчик ясно показал – было двое людей плюс биоэнерги, – рассудительно возразил басу хрипловатый баритон.

Соня судорожно сглотнула. Понять, как такое может быть – люди далеко, за стеной известняка, а голоса их звучат так, словно они совсем рядом, – она не могла, да и не пыталась. Но новые, удивительные возможности, легко открывшиеся перед нею, уже не пугали девушку. Успокоившись, она начала слушать.

Очень скоро стало ясно, что в Разлогах идет поисковая операция. Баритон так и сказал:

– Очевидно, что наша поисковая операция может затянуться надолго.

При этом он постоянно говорил о необходимости действовать тщательно и проверять каждый уголок катакомб. Обладатель густого баса возражал баритону. По его мнению, они здесь понапрасну теряют время, ища иголку в стоге сена, нужно заканчивать заниматься ерундой и сосредоточиться на засаде, чтобы наверняка дождаться противника у архива. В разговоре оба постоянно упоминали какого-то полковника или шефа и оба надеялись, что он примет решение в пользу отстаиваемой позиции.

Третий мужчина в прениях не участвовал. Судя по неподвижной позе и отрывистым металлическим звукам, он то ли чинил, то ли настраивал какой-то прибор. Соне это почему-то не понравилось, и, как выяснилось через несколько минут, не зря. Она увидела, как человек разогнулся, поднял на вытянутой руке некий предмет, энергетика которого была очень сильной – он сверкал подобно маленькому солнцу, – и начал водить им из стороны в сторону.

– Есть! Биоэнерг! Вон там, за скалой! – резко выкрикнул человек возбужденным голосом, указывая – Соня похолодела – прямо на нее и шипуляка.

Спор баса с баритоном тут же прекратился. Все трое мужчин сгрудились вместе, видимо, изучая показания чудодейственного прибора.

– Незнать, – уверенно сказал наконец бас. – Заморыш. Из диких, видимо.

– Угу, – согласился с оппонентом баритон. – Наши не такие должны быть. Шеф сказал, что «спецы» о высших докладывали. Демоны, должно быть. А это мелочевка…

– Может, разведчик? – предположил третий. Голос его Соня классифицировала как тенор, только тенор хриплый, прокуренный.

– На кой ляд демонам разведка? – устало спросил бас и тут же сам ответил: – Нет, Женя, это пустышка. Конечно, надо проверить, но даю сто процентов – пустышка.

Человеческие фигуры за стеной двинулись к круглому пролому в стене пещеры. Через него можно было попасть в небольшой грот, сообщающийся с каверной, в которой находилась Соня с шипуляком. «Надо уходить!» – решила девушка и, стараясь производить как можно меньше шума, покинула свое убежище.

Пробираясь через осыпи, протискиваясь в узкие щели, временами опускаясь на четвереньки, чтобы пролезть под нависающими глыбами, Соня все дальше и дальше уходила от своих преследователей. Способность видеть сквозь камень помогала ей, наглядно показывая, где можно пройти, а где тупик. Вскоре трое мужчин остались в сотнях метров за спиной, но их голоса Соня слышала все так же отчетливо.

– Он уходит! Свечение метки совсем ослабело, – это тенор.

– Я ж говорю – дикарь. Учуял нас, напугался и теперь бежит без оглядки, – бас.

– Надо бы все же проверить. И шефу доложить, – а это, конечно же, баритон.

«Ох, ну ты и зануда!» – Соня даже улыбнулась, представив себе обладателя баритона. Наверняка это такой рыхловатый дядечка в очках, лысый, тонкогубый, с узкими плечами. У них в школе был учитель физики, страшный педант, помешанный на пунктуальности и законопослушании. Любимая его фраза была: «Если есть правило, оно должно стать законом». Очень неизвестный баритон походил на того физика.

Пока тенор непонятным Соне способом (ну какая связь может быть в пещере?) пытался связаться с шефом, девушка обнаружила еще две группы людей. Одна, также состоящая из трех человек, находилась неподалеку, но на нижнем ярусе катакомб, двигаясь на восток, а другая, в которой она насчитала восьмерых, была достаточно далеко, в приречном, хорошо изученном морионцами секторе Разлогов.

Они еще не перекрыли путь на север, туда, где затаился убивший сильверею враг, и Соня со всей поспешностью, на какую была способна, бросилась вперед, рискуя повредить ноги. Одновременно она постаралась сделать так, чтобы слышать все происходящее в пещере. Вначале на нее обрушилось многоголосье, и Соня ничего не смогла разобрать в этом диссонансном хоре. Но постепенно у нее получилось вычленить несколько голосов и понять главное: люди не собираются покидать Разлоги, пока не обыщут тут каждый камень.

«Интересно, – подумала в тот момент Соня, – а если бы мне вздумалось выбраться наверх, смогла бы я пройти сквозь землю?» Однако произвести такой эксперимент ей помешал тот самый обладатель прокуренного тенора, который после разговора со своим шефом все больше молчал.

Некто вызвал тенора на связь и сообщил что-то такое, что заставило человека остановиться и тут же вновь соединиться с начальством. Срывающимся голосом тенор проговорил в микрофон:

– Товарищ полковник! Терентий Северьянович! На меня вышел дежурный по управлению. Говорит – у нас в штабе никто не отвечает. Он сказал… В общем, в Германии в окрестностях Щецина на автомобильном кладбище обнаружен обгорелый труп. Голова отсутствует, кожа с пальцев срезана. Но по вживленному чипу тело удалось опознать. Товарищ полковник, это Вершинин!

Ветер гнул торчащие из снега сухие бодыли бурьяна. По небу летели рваные клочья облаков. Чеканин сидел на складном стуле и грел руки о чашку с горячим кофе. В стороне урчал мотором микроавтобус. Полковник закрыл глаза. Стойкое ощущение беды не отпускало его.

Операция сорвана. Противник первым нанес удар. Вершинин, человек, с которым он проработал без малого десять лет, – мертв. Под его личиной в штаб проник враг. Что стало с охраной и Тамарой Поливановой – неизвестно. На звонки она не отвечает, и у Чеканина были все основания предполагать самое худшее. Пятнадцать минут назад в Зареченск умчались Карпухин и пятеро филимоновских бойцов. Остальные, а это два десятка опытных спецназовцев, по приказу полковника двинулись через заснеженные перелески к поселку «Кошкин дом». Время не ждет. Сейчас на счету каждая секунда. Лжевершинин настаивал на поиске в катакомбах, стало быть, делать там нечего. Это был отвлекающий маневр, и врагу он удался.

Сразу же после сообщения о смерти Вершинина Чеканин связался с начальником управления «Т» генералом Богдановым. Разговор получился коротким, но трудным. Фактически генерал обвинил Чеканина в срыве операции и гибели командированного в Германию майора.

– Ты почему не доложил обо всех обстоятельствах?! – гремел в трубке голос Богданова. – Если это правда и на территории России действует большая группа гвардов высшего уровня во главе с сильным чаровником – это провал. Теперь у них в заложниках наши люди. Если они погибнут – ответишь погонами, понял? Ты кто? Гвардмейстер? Так какого хрена ты затеял игрища в сыщиков? Канаев, Убель, архив – слепому ясно, что это звенья одной цепи. К чему были все прощупывания? Преступника надо брать – и колоть! В общем, к пятнадцати ноль-ноль прибуду лично. Пока отправь Филимонова занять поселок, задержать всех находящихся на территории. В архив мы сообщили – там объявлена тревога. Наших ооновцев[21] я уже отправил, с ними вылетел Майлунович. По его прибытии передашь руководство – и молись! Молись, Терентий Северьянович, чтобы все закончилось без крови…

Чеканин не просто чувствовал, твердо знал – без крови не обойдется. Они проиграли. Уже проиграли. Поселок, тревога в архиве, действия особого отряда – все это враг просчитал и учел. Он хитер, быстр и ловок. Он – профессионал. Пока его гвардов будут бить в одном месте, он доберется до «спецблока 500», возьмет то, что ему нужно – и уйдет. Все пропало. Они проиграли, даже не начав эндшпиля.

Чеканин решительно поднялся, допил кофе и двинулся к микроавтобусу. Легкий складной стульчик упал в снег, но полковник не обернулся. Он мучительно искал выход из сложившейся ситуации. Искал – и не мог найти.

«Надо успокоиться. Надо еще раз все взвесить. И начать с конца. Как он будет уходить? Допустим, у него три десятка высших гвардов, демонов. Филимоновцы ввяжутся в бой, тут подоспеют ооновцы Майлуновича. Полчаса – и с гвардами покончено. За это время он проникнет в архив. Как? Постучится в ворота – мол, впустите дорогого гостя? Незнатям на территорию гособъекта хода нет, там блокирующее поле. Чары в архивном комплексе тоже не действуют, так что силой он ничего не сделает. Все же остается только одно – подземные коммуникации! Мы что-то проглядели или чего-то не знаем».

Дверца микроавтобуса отъехала в сторону, Джимморрисон озабоченно глянул в лицо шефа и молча освободил место за монитором. Чеканин, вызвав карту, несколько минут разглядывал ее, потом бросил водителю:

– Поехали. Быстро. В архив, – и не глядя на лейтенанта, добавил еле слышно: – ООН прилетит через полчаса. Филимонов доберется до поселка на десять минут раньше. Но я знаю – нашего клиента там нет. Все решится в «спецблоке 500». Там мы его и возьмем…

Глава восемнадцатая

К утру второго дня, когда от черной свечи остался лишь небольшой огарочек, грязнюха привела ватажников к небольшой рощице на склоне приречного холма. Привела – и вдруг сгинула, растекшись лужицей мутной водицы напополам с комьями глины.

– Дурное место, ох и дурное, – вертя сморщенным личиком, пропищала Алконостиха. Матуха цыкнула на обдериху, тревожно оглядываясь. Место и впрямь было недобрым, даже туповатого Давло проняло – торопень втянул ушастую голову в плечи, маленькие глазки испуганно забегали.

– Тама вон град Зареченский. – Неугомонная Алконостиха не смолчала, снова зашамкала, размахивая костистыми сухими ручонками. – Тута, у реченьки, дорога. По ней до старого тракта на Калугу добраться можно. Вона, видите, домики? Это личени недавно выселки возвели. А на полуночь станция будет, где поезда ходят…

Матуха зло зыркнула на старуху, но осекать ее не стала, наоборот, спросила, указывая на рощу:

– Здесь-то что? Пошто грязнюха сюда нас привела?

Алконостиха развела руками.

– Не ведаю, матушка. Сказывали незнати, подземелья тут в округе имеются…

Договорить она не успела – из-за деревьев показался силуэт человека, призывно поманил незнатей. Черная свеча вспыхнула – и погасла.

– Все, мил-ватажники, служба наша началась. – Матуха нахохлилась и первой пошла к роще, неловко ступая по глубокому снегу.

То, что встретивший их – незнать, причем из могущественных, демон и повелитель демонов, они почувствовали еще на подходе. Но, когда ватажники предстали перед стариком с черной как ночь кожей и злыми волчьими глазами, их буквально пригнула к земле исходящая от него сила. Первой старику низко поклонилась матуха, а следом и остальные опустились на колени, опасаясь даже взглянуть на демона.

Он молча оглядел новых слуг и властным жестом короткой когтистой руки указал на заваленное снегом низкое сооружение, скрытое сухими стеблями бурьяна. Незнати гуськом двинулись туда и обнаружили потрескавшийся бетонный колпак с амбразурами, слепо глядящими на приречную долину. Старик, шагая следом, все так же молча ткнул когтем вниз.

– Кабы в Ныево пекло не пришлось лезть, – пробурчал Два Вершка.

– Не зови беду по имени, – хмуро ответил ему Горох и первым нырнул в темную амбразуру.

Внутри все оказалось по самый потолок завалено щебнем, лишь по краю шел тесный ход, по которому незнати добрались до лестницы. Здесь щебня было меньше, а на нижней площадке он лежал уже в полстены.

– Куда ж идем-то? – тревожным голосом спросил Давло.

– Твое дело какое? – зло прошипела матуха. – Лезь давай, морда любопытная.

С трудом, навалившись всей силой, ватажники приоткрыли крепко приржавевшую дверь и оказались в просторном круглом подземелье, освещенном живым светом факелов. Чернокожий старик внезапно вырос прямо из пола у них на пути, бессловно произнес, указав вниз: «Там пленник. Охраняйте. Если что с ним случится – вас ждет смерть!» – и так же беззвучно исчез, оставив ошарашенных незнатей одних…

После сообщения об обнаружении в далекой Германии какого-то мертвеца люди ушли из Разлогов в великой спешке. Соня хорошо видела, как все группы покинули катакомбы и фигуры их сияли, буквально слепя глаза яростным оранжевым светом. «Наверное, так выглядят сильные эмоции», – подумала девушка. Ее мало заботили дела и проблемы неизвестных ей поисковиков. Враг, убийца ждал Соню в конце пути, и она старалась как можно быстрее до него добраться.

Неровный, бугристый камень стен неожиданно сменился кирпичной кладкой. Пол выровнялся, идти стало намного легче. «Это уже не Разлоги, – поняла Соня. – Но кто, зачем построил тут тоннель и куда он ведет?» Впереди колыхалась мгла, сквозняк холодил лицо и руки. Шипуляк беспокойно завозился на плече, нетерпеливо постукивая девушку. Он явно пытался привлечь ее внимание.

– Что? Что случилось? – недоуменно спросила Соня, спуская человечка на пол. – Ну? Чего ты испугался?

Шипуляк – у Сони язык не поворачивался называть его Олегом, – подпрыгивая на месте, махал руками. Девушка растерялась. Действуя скорее по наитию, она обшарила карманы пальто сильвереи и обнаружила узкий блокнот в серебристой обложке и перьевую ручку, тоненькую, словно трубочка для коктейля. Похоже, покойная колдунья любила изящные, нерядовые вещи.

Открыв блокнот, Соня выдрала листок, нарисовала вопросительный знак и показала шипуляку. Тот перестал суетиться, всмотрелся и жестом потребовал ручку. Неловко зажав ее слабыми пальцами, он положил бумагу на каменный пол и принялся выписывать кривые пляшущие буквы. «Он помнит! – радостно поняла Соня. – Помнит, как писать! Мы сможем общаться!»

Буквы на листке сложились в слова: «Там, сзади. Обернись!» Едва ли не раньше того, как смысл написанного дошел до девушки, она резко – длинные полы пальто взметнулись, как крылья, – повернулась, тревожно всматриваясь в разноцветную темень подземелья.

Ничего. Ничего и никого. Но шипуляк аж подпрыгивал от нетерпения, тыча рукой куда-то в сторону. Соня нахмурилась. Она напрягала все силы, пытаясь понять, на что указывает ее спутник.

– Уймись, чаровница, – проворчал низкий голос совсем рядом.

Соня подавила невольный вскрик, шагнув назад и выставив ладони. Шипуляк, взвизгнув, выронил ручку и проворно вскарабкался на плечо девушки.

– Не боись, не враг я, – все так же ворчливо произнес незнакомец. – Наоборот даже. Погодь, чаровница, покажусь я, а то пришибешь ненароком…

Что-то захрустело, скрипнуло, будто примороженная дверь в деревенском доме, и прямо перед Соней из ничего возник невысокий бородатый крепыш, запихивающий в котомку облезлый рыжий треух. Энергетика его была сильной, ровной, точно пламя газовой горелки, и свет от бородача шел такой же синевато-красный, с переливами. Внимательные глаза из-под кустистых бровей оглядели девушку и трясущегося у нее на плече шипуляка.

– Не боись, – повторил бородач. – По одни грибы идем, чаровница. Мыря я. Незнать прикаянный. Виру за кровь получить мне надобно…

Соня выдохнула, опустила руки. Она как-то сразу поверила, что этот коренастый чудной мужичок действительно не враг.

– Ты далеко глядишь, – сказал между тем Мыря, – скажи, чего там? Личеней не видать?

– Кого? – не поняла Соня.

– Ну, человеков. Шастали тут во множестве, а мне ни к чему с ними переведываться.

– Нет, ушли. Что-то у них произошло. Убили кого-то, – несколько растерявшись от уверенного тона Мыри, ответила Соня.

– Ну и ладно, что ушли, – кивнул незнать и снова спросил: – Полуверка расчаровывать идешь? Суженик? Ясно…

– Нет, – замотала головой девушка. – То есть расчаровывать – это да, конечно, только этот… который там… Он тетю Клаву и Ольгу Ивановну убил…

– Угу, – бородач блеснул глазами. – И ты, выходит, кровница. Что ж, оно и ладно, вдвоем сподручнее. А с кем ратиться будем – знаешь?

Ответить Соня не успела – краем глаза заметила, как из неприметных нор, что дырявили камень пола, поползло вдруг что-то темное, тяжелое и вязкое, словно переварившаяся каша.

Шипуляк завизжал, вцепившись в воротник и прихватив в горсти Сонины волосы. Мыря, проворно присев, сунулся в котомку, зыркая глазами по сторонам.

– Что это?! – крикнула девушка, морщась от боли и выдирая пряди волос из пальцев шипуляка.

– Кощеники! – непонятно ответил бородач, а в сильных руках его появился большой плоский пистолет с тонким стволом. Соня вспомнила, что подобное оружие часто показывали в старых советских фильмах про гражданскую войну.

Темная бесформенная муть залила собой весь тоннель. Соня именно так и видела ее – будто ровное коричневато-серое свечение камня заляпали черным гудроном. А потом началось ужасное: из бугристой, шевелящейся массы начали, подобно кошмарным росткам, подниматься узкие, вытянутые побеги, в которых уже угадывались злобные личины неизвестных тварей. Вот целый лес колышущихся отростков, более похожих на мерзкие, ожившие грибы, полыхнул десятками горящих ненавистью глаз, вот распахнулись полные острых зубов пасти, вот полезли в стороны жадные гибкие руки с множеством пальцев…

Выстрел оглушил Соню. Шипуляк по-заячьи взблеял и затих. Мыря, выставив руку с «маузером», на выбор, как в тире, бил по черным глазастым грибам, в брызги разнося одну зубастую голову за другой. После каждого попадания он похохатывал, радостно приговаривая:

– Не любишь, а? Помнишь Красную печать, а? Н-на! Н-на!

Многоголовая, рукастая масса яростно заорала множеством глоток и рванулась вперед, стремясь дотянуться до бородача, схватить, смять, вырвать из рук грозное оружие. «Маузер» грохнул еще несколько раз, в сплошном вязком киселе возникли прорехи, но они не остановили нападающую тварь. Мыря пригнулся, стараясь не даться жадно шарящим рукам, лихорадочно перезаряжая пистолет. И тут Соня, словно ее кто-то толкнул в спину, привычным уже жестом ухватилась за чуть подрагивающее энергетическое поле подземелья. Резко дернув, она выдрала из него сразу заклокотавший багровый ком и бросила в самую гущу нависшего над Мырей жуткого создания.

Вспышка резанула по глазам, звучавший в тоннеле ор перешел в визг – и стих, лишь гудело пожиравшее шевелящуюся черную дрянь пламя да клубился под полукруглым сводом темный, жирный дым.

– Уф! – Вытирая вспотевший лоб, из огня на четвереньках выполз Мыря. Зажатый в руке «маузер» лязгал по камням. – Благодарствую, чаровница. Не рассчитал я силы кощениковой. За мной должок, ежели че…

– А что это за кощеники такие? – Соня глянула на корчащуюся в пламени массу, и ее передернуло от отвращения.

– Эти-то? – Мыря сплюнул в огонь. – Догляды. Из мощевиков. Ну, те, что дохлятиной кормятся. В засидке тут были. Я так понимаю, Кощ свой интерес в здешних местах имеет. Они б так и сидели, кабы не я. Чуют твари Красную печать.

– Кощ? – Девушка припомнила, что мистресса что-то говорила о каком-то Коще, но кто он и какое отношение имел к многоголовому чудовищу – не знала.

– Ты чего, вчера народилась? – неподдельно изумился Мыря. – Коща не знаешь?

– Нет. Слыхала только, – растерялась Соня.

– Кощ, он после войны в наших палестинах объявился, – весело поблескивая глазами, охотно начал говорить Мыря. Усевшись прямо на пол, бородач стянул сапог, перематывая портянку. – Откуда взялся – никто толком не ведает, хотя поговаривали незнати, что с закатных земель пришел. Личеней, что могучими чарами владеют, по шуйским перстам перечесть можно. Кощ как раз из таковских. Морочник сильный, хитер к тому ж. Мне один колдобенник баял, что Кощ Черного ведьмака в свое время примял и гнездовище его разорил, а незнатей заклятых по миру пустил.

В Москву Кощ заявился аккурат в год, когда хозяин преставился. Думаю, раньше сюда ему хода не было, уж больно сильна была Красная печать. А как не стало хозяина, набольшие его власть делить кинулись – тут всякая темноть и полезла в Первопрестольную.

Незнати столичные в ту пору под списком ходили, а диких да пришлых ловили и за сто первую версту отсылали, гнить безвестными. Кощ огляделся первые деньки да сразу к Юшке Кровянику, к наказному атаману незнатей, явился. Встал и враз силу свою объявил, а потом говорит: «Хочу я всех вас, незнати, под собой видеть, а ты, атаман, от Красной печати отступись – и по правую руку мою тогда сядешь».

Юшка глядит – сильный чаровник перед ним, да только один-одинешенек. Вроде можно и псов спустить, кровью личеньей полакомиться невозбранно, да только не дурак же пришленец, чтобы вот так оголтело под клык соваться. И одолело атамана великое сомнение. Ничего сразу не ответил он Кощу, а созвал шептунов, незнатей бывалых да верных и стал совет держать – как быть? Три дня и три ночи толковище это длилось, а Кощ ждал, за часами следя.

И на третью ночь присудили шептуны да бывальцы – взять личеня Коща, хучь он и чаровник, в оборот до полной его, Коща, смерти и изничтожения. И спустили со сворок псов, и отрастили псы зубы в локоть, а лихие незнати из охочих да ярых следом кинулись – чужинца добивать. А сам Юшка встал над ночной Москвой, и в правой его руке горела Красная печать, готовая пасть на каждого, кто против уклада, хозяином заведенного, выступить посмел, а левой он черного котенка гладил, котенка не простого – чаровного, с мертвым глазом.

Не знал Юшка, что со смертью хозяина кончилась большая сила Красной печати. Кощ псов огнем встретил, охотчиков в камень заклятиями своими обернул – и пошел к атаманову обиталищу. Там разбил он печать и посохом железным ударил Юшку трижды, приговаривая: «Кланяйся, неразумный, батька пришел!» Испугался черный котенок и бежать бросился. А Юшка ум потерял и не стал кланяться, а встал и пошел, и лишь одно говорил: «Кыс-кыс-кыс!», котенка своего мертвоглазого подзывая. Так, говорят, по сей день и ходит по граду Москову, ищет пропажу да дурнопьяных личеней давит по темным дворам.

Кощ с той поры стал над всем московским Темным миром заглавлеником. Свой уклад поставил, свою дружину завел – и всех незнатей в щучий хвост смял. Теперь кто под выкупом ходит, кто в подручниках, а кто и безумным живет, трижды посохом по лбу получив, как Юшка Кровяник.

– Но мы-то ему что сделали? – содрогнувшись, поинтересовалась Соня.

– Ты-то – не знаю, а я-то давно с ним бодаюсь, – подмигнув девушке, ответил Мыря, закончил переобуваться и поднялся на ноги. – А чтоб понять, что тут у Коща за интерес, поведай-ка мне, чаровница, про себя да про полуверка твоего. Блазнится мне – еще вчера ты личенихой бегала и сила твоя негаданной пришла, а?

Соня вздохнула и кратко рассказала бородатому незнатю все, что случилось с ней за последний месяц…

Серый бетон над головой. Бетонные стены. Бетонный пол. Пыль, мох, паутина. Слабый желтоватый свет. Запах прели, сырость. Трудно дышать. Болят мышцы, но боль какая-то вялая, тягучая. Она сидит в теле, как огромная заноза…

«Я вижу! – вдруг поняла Тамара. – Я дышу! Я жива!» Девушка, с трудом ворочая затекшей шеей, огляделась. «Где я? Что со мной?» Помещение, где она находилась, напоминало большой подвал. Несколько факелов освещали круговую галерею, огражденную ржавыми поручнями. Метрах в пяти вверху угадывался потолок, с которого свисали клочья плесени. Выше была еще одна галерея, а внизу, в большой земляной яме, Тамара увидела странное устройство – огромную, всю в заклепках железную бочку, к которой зачем-то был присоединен исполинский шнек от мясорубки. Ребра шнека блестели, словно начищенные, а на торце грозно торчали стальные зубья.

На изогнутой арматурине, торчащей из стены, она заметила помаргивающий красным огоньком датчик движения – такие имелись в хозяйстве Довбуня и Логунова. Вот только этот датчик явно не мог послать никакого сигнала – стараниями ее похитителей он был окутан переливающейся всеми цветами радуги полупрозрачной сферой, покоящейся на растопыренных пальцах отрубленной человеческой руки.

Пошевелившись, Тамара поняла, что она связана, а рот ее заклеен чем-то липким. И тут воспоминания лавиной обрушились на девушку. Штаб. Вершинин. Отъезд Чеканина. Убийство охранников. Жуткая тварь с крыльями.

«Я заложница. Я в плену». От этой мысли Тамаре стало так плохо, что она едва удержалась на краю сознания. Отчаяние, охватившее ее, казалось темной водой, захлестнувшей, накрывшей девушку с головой. Она принялась биться в путах, как муха в паутине; задыхалась, тщетно пытаясь кричать и звать на помощь. Так продолжалось несколько минут – или часов?

Обессилев, Тамара наконец сдалась. Слезы потекли из ее глаз, очки запотели. И тут она услышала шорох сыплющейся сверху земли. На верхней галерее что-то происходило. Вот раздались голоса, зазвучали шаги, оглушительно заскрипели ржавые петли двери. А потом возле девушки возникли такие кошмарные существа, что ей снова захотелось потерять сознание.

Их было пятеро. Низенькая, похожая на карлика женщина с уродливым лицом, напоминающая злую птицу. Коренастый монстр с кабаньим рылом. Заросший сивым волосом длинноусый гном в грязном овчинном тулупе. Смуглый человечек в линялой вязаной шапочке. И призрачное, зыбкое пятно, из колышущихся недр которого вдруг выдвинулась костяная старушечья мордочка. Выдвинулась – и с любопытством принялась разглядывать Тамару.

«Незнати, – поняла девушка. – Чужие незнати. Стража – или убийцы? А вдруг они захотят «пивнуть» меня?» Почему-то это казалось Тамаре страшнее, чем смерть.

– Личениха, – прокаркала женщина-птица. Переваливаясь на когтистых лапах, она кругом обошла привязанную к стулу Тамару, довольно осклабилась: – Вот, значит, какая служба. Сторожить будем. Ну и ладно…

Усевшись кружком, незнати порылись в своем тряпье, извлекли куски хлеба, огрызки яблок, картошку, бутыль с пивом и принялись трапезничать, не обращая на Тамару никакого внимания. Время, сжавшееся было в тугой комок, вновь потекло медленно, как масло. Потрескивали факелы, чавкали незнати. Покончив с едой, они расположились на отдых.

– Два Вершка! – сыто отрыгивая, распорядилась женщина-птица. Тамара поняла, что она верховодит в этой странной компании. – Первым сторожить будешь. Гляди в оба да уши востро держи! Если заснешь…

Не договорив, атаманша незнатей растянулась прямо на холодном бетоне и захрапела. Следом за ней улеглись и остальные. Только призрачная старуха, чем-то напомнившая Тамаре спутницу Мыри Мочану, подплыла к смуглому человечку в шапочке и пристроилась рядышком, позыркивая острыми глазками.

Измученная, Тамара закрыла глаза, тем более что созерцание уродливых существ не приносило никакого удовольствия. Некоторое время девушка слышала только густой храп незнатей. Потом между Двумя Вершками и старухой завязался тихий, сторожкий разговор.

– Куда ж нас занесло-то, старая?

– Куды-куды… Крепость это личенья. Для войны строилась. Смекаешь – это главная фатера, тута бонбы хранились да патроны.

– Это я знаю, – отозвался Два Вершка. – И не фатера, а каземат называется.

– Во-во, – шепеляво согласилась старуха. – А с гульбищ коридорчики подземные отходят, и ведут оне к подвальчикам с дырками.

– К дотам, огневым точкам, – усмехнулся Два Вершка. – Понял я, понял. Доты эти завалили, чтобы личеньи дети не лазили, а каземат в целости остался. Вот тут мы теперя и кукуем. Ты лучше вот чего скажи, старая, – чего чуешь, чего видишь? Говорят, вы, обдерихи, хорошо про то, что еще не случилось, ведаете.

Тамара услышала, как старуха забормотала что-то себе под нос, присвистывая и шлепая губами. Наконец она страшным шепотом произнесла:

– Беда будет. Ух, большая беда! Огонь будет, и земля дыбом встанет. Все, все в огне! Ух, ух, какая беда!

– Да ты толком, толком объясни – что за беда, с кем? – нетерпеливо вскрикнул Два Вершка.

– Ишь ты, прыткий какой, – неожиданно спокойно, сварливым голосом прошамкала старуха. – Я ж тебе не птица гамаюн и не златейское блюдо. Что сказано, то сказано. А другого я сказать и не умею…

Армейская служба – не сахар и не мед. И главное тут вовсе не пресловутые «тяготы и лишения», прописанные в уставе, и даже не ночной кошмар любящих матерей – дедовщина. Самое ужасное в армии – осознание того, что, пока твои более удачливые, хитрые или попросту богатые ровесники весело и интересно проводят время с ровесницами, ты гробишь лучшие годы, торча в нелепой форме на каком-нибудь посту под аляповатым плакатом «Слава Российской армии!».

Так или примерно так размышлял ефрейтор Никодимов, дежурящий в стеклянной будке, расположенной на выезде с территории архивного комплекса Министерства обороны. В наряд он заступил утром, сейчас же время приближалось к обеду, и за все это время через КПП не проехало ни одной машины.

Архивный комплекс располагался в стороне от Калужского шоссе, посреди поросшей купами ив равнины, с севера и запада окаймленной лесом и речкой Камаринкой. В нескольких километрах к югу, между холмов, лежал сонный городок Зареченск, а на востоке заснеженные поля уходили к далекому темному горизонту.

Серый бетонный забор комплекса огораживал приличный кусок земли, «главное здание» и три двухэтажных архивных блока, соединенных между собой крытыми переходами. Оранжевая вышка спецсвязи, кривая могучая сосна перед крыльцом «главного здания» и крашенная в зеленый цвет гаубица ЗИС-3М у ворот – вот и все достопримечательности в/ч 82736, как именовался архивный комплекс в официальных документах.

После неожиданной и трагической гибели генерала Гонсовского, третий год временно исполнявшего обязанности начальника архива, «папы Ганса», как за глаза называли его солдаты, в части царила гнетущая атмосфера. Офицеры и гражданский персонал с тревогой ожидали назначения нового начальника, солдаты взводов обеспечения и охраны также готовились к переменам в своей «нелегкой» армейской судьбе.

Дело в том, что положа руку на сердце служба в в/ч 82736 была настоящей синекурой. Здесь по большей части хранились документы, относящиеся к деятельности службы тыла армии Российской империи девятнадцатого столетия, а также Красной армии за период с конца двадцатых и до шестидесятых годов прошлого века. Интересовали они лишь профессиональных историков, так что жаждущие припасть к источнику уникальной информации появлялись на КПП не чаще одного раза в неделю. Кроме того, в «главном здании» постоянно работал научный коллектив, готовящий многотомное фундаментальное издание «Интендантское обеспечение Русской армии».

Существовал еще загадочный «спецблок 500», названный, по слухам, за марку бетона, из которого был возведен. Никто не знал, что там хранится, никто на памяти ефрейтора Никодимова, а также знакомых солдат и офицеров туда не входил. Расположенный под землей, спецблок имел единственный вход через одноэтажное беленое строение, «предбанник», где находился круглосуточный пост. Солдаты взвода охраны, несущие там бессменное дежурство, рассказывали, что в лунные ночи за опечатанными стальными дверями слышны стоны и завывания, но, поскольку все эти истории обычно шли в комплекте с легендами о «черном дембеле» и проститутке-вампире, слушатели только посмеивались. Тем не менее «спецблок 500» был единственным «проблемным местом» архива. Его поминали на каждом собрании офицеров, о нем говорили бойцам отцы-командиры, требуя усиления бдительности, его мрачная тень висла над частью, словно дамоклов меч, и каждый солдат знал, армейским обостренным нюхом чуял – когда-нибудь нить, что удерживает этот меч, оборвется. И каждый же втайне был уверен, что случится это не во время его службы.

Когда включился ревун тревоги, Никодимов дремал и видел в сонной обморочи родную Тулу, пятиэтажку, откуда его провожали в армию, друзей и подруг, а среди них – ту единственную, что не дождалась, вышла замуж за соседа-программиста и уехала с ним в Москву.

Пронзительные звуки ревуна вырвали капэпэшника из нежных объятий Морфея. Уронив шапку, он вскочил, ошарашенно озираясь. Мигала красная лампочка над столом, от «главного здания» к корпусам уже бежали, на ходу застегивая каски, «курки» из взвода охраны. В ефрейторе пробудились вбитые за полтора года службы рефлексы – он схватил телефонную трубку и набрал дежурного по части. Тот недовольным голосом приказал:

– Ворота на замок, никого не впускать, никого не выпускать. Часть на военном положении. Сейчас к тебе прибудут Коростылев и двое бойцов. Оставишь за себя – и бегом в роту за оружием. Коростылева потом отправишь ко мне, бойцы останутся под твоим началом. И смотри, Никодимов! В оба смотри! От твоего поведения на посту зависит, в какой партии ты поедешь на дембель, понял?

– Так точно! – рявкнул в трубку ефрейтор, а в дверях КПП уже грохотали сапогами сержант Коростылев и испуганные «духи», неловко сжимающие в цыпкастых руках автоматы.

Глава девятнадцатая

– Вы, русские, очень правильно говорите: хуже нет ждать и догонять. – Убель усмехнулся, подошел к окну гостиной, из которого открывался прекрасный вид на окрестности поселка «Кошкин дом». – В жизни бывают моменты, когда от тебя ничего не зависит. Нужно просто ждать. Ждать, собрав в кулак всю волю, и быть готовым. Сейчас именно такой момент. Герр Канаев, я вижу, вы нервничаете?

– С чего вы взяли? – несколько резковато ответил Леонид Дмитриевич.

Философствования немца казались ему пустой трепотней. И хуже всего было, что он и впрямь чувствовал себя очень взволнованным. Опасная игра, в которую Канаев ввязался месяц назад, подходила к концу. На кону была не просто крупная ставка, а фактически вся жизнь. Но самое ужасное, что играть приходилось втемную, не глядя в карты. Тут и мраморная статуя разволнуется.

– Как выглядит Рог Одина? Он действительно рог? Турий? Или чьи там еще использовали для питья ваши асы? – спросил Канаев. Это был не самый важный из вопросов, имевшихся у него, но почему-то Леонид Дмитриевич начал с него.

– Нет, это скорее чаша, а точнее – ритон. Серебряный. Почти килограмм чистого серебра. Сделан грубовато, в «зверином стиле», на боку вмятины от пальцев. Человеческих пальцев.

– Человеческих? – удивленно переспросил Канаев.

– Да, и судя по размерам, ладонь у этого человека была не больше вашей. А вот сила – чудовищная. Серебро там довольно толстое, его можно деформировать только молотком.

– Есть предположения – кто мог это сделать?

Убель кивнул:

– Есть, и не предположения. Я уверен – это сделал он.

– Один?

– Да. Своею собственной рукой.

Разговор прервался. Канаев задумался о том, что скоро ему предстоит вложить в свою ладонь ритон, хранящий отпечаток руки одного из самых могучих древних богов, немец же продолжит созерцать окрестности.

– Жаль, я лишен художественного дара, – проговорил он наконец. – Посмотрите, какой пейзаж! Снежная равнина, деревья, небо, облака. Мягкие тона, множество оттенков цвета, плавность линий. Видя все это, нетрудно понять, почему ваши художники…

Неожиданно Убель осекся и замер, прислушиваясь к чему-то. «Он похож на борзую, учуявшую добычу», – с неприязнью подумал Канаев, глядя на поджарую фигуру собеседника.

– Вы слышите? – Немец указал на далекий горизонт, туда, где за лесом лежал Зареченск. – Это сигнал! Все готово.

Леонид Дмитриевич вздрогнул. Он и действительно у с – л ы ш а л. Так бывает, когда стоишь на склоне сопки, внизу лежит сокрытый туманом океан и сквозь мглу вдруг доносится одинокий крик теплохода, спешащего в гавань. Вот и сейчас через расстояния, через пелену того, что древние звали «волнующимся эфиром», до него долетел тревожный и пронзительный вопль, ввинтившийся в голову, точно бурав.

– Мне пора! – Немец посуровел, пружинисто шагнул к двери. – Надеюсь, вы в полной мере выполните свою часть работы. Помните, от вас зависит очень многое. На всякий случай прощайте…

Он уже взялся за дверную ручку, но неожиданно развернулся, прошел к бару и вытащил бутылку «Хеннесси».

– Леонид Дмитриевич, предлагаю выпить за удачу. Она нам очень понадобится в ближайшие несколько часов.

Все еще находясь под впечатлением от пришедшего из-за горизонта сигнала, Канаев поднялся со стула, открыл дверцу резного шкафчика, механическим движением выставил на столешницу фужеры.

– Бокалов нет, рюмок тоже. Я тут не живу, бываю наездами. Но, если вашему утонченному вкусу претит пить из фужеров, могу распорядиться…

– Не стоит. – Убель разлил коньяк, улыбнулся, но в глазах его жила тревога.

– Glьck zu![22]

Канаев кивнул, молча выпил. Немец тоже влил в себя коньяк, со стуком поставил фужер.

– Да, вот еще что. Я видел в гараже снегоходы. Распорядитесь выделить мне один. Напрямик, через поле и лес, я доберусь до города быстрее, чем на машине.

– Вы едете в Зареченск? – удивился Канаев.

– Да. – Убель нетерпеливо прошелся по персидскому ковру, устилавшему пол. – И прошу вас, Леонид Дмитриевич, побыстрее!

Послушно взяв трубку, Канаев соединился с начальником охраны, отставным подполковником десантных войск Хамбаевым, и коротко распорядился насчет снегохода. Он не видел, как за его спиной немец, вновь разливший коньяк, неуловимо быстрым движением сдул с ладони в его фужер черную крупинку.

– Все готово, герр Убель. Снегоход вас ждет.

– Тогда на посошок! – Немец торжественно вручил фужер Канаеву. – Мне очень нравятся ваши алкогольные традиции, так что не будем их нарушать. Ну, вот и все. Я поехал.

– Но почему в Зареченск? – отставив опустевший фужер, вместо слов прощания спросил Канаев.

– Так надо. В архив я пойду после. Сейчас нужно произвести определенные подготовительные действия. Мои слуги уже покинули поселок и работают, теперь пришел черед их господина. Еще раз прошу, Леонид Дмитриевич, держитесь до последнего.

– Как в окопе под Курской дугой… – пробормотал Канаев. Коньяк неожиданно ударил ему в голову.

– Что-что?

– Ничего. Прощайте.

Немец вышел. Спустя несколько минут коротко рявкнул двигатель снегохода, распахнулись ворота, и Хорст Убель, низко пригибаясь к рулю, умчался в снежном вихре прочь. Если бы Канаев видел, что за ближайшим пригорком немец изменил направление движения, он немало бы удивился – Зареченск находился совсем в другой стороне. Но Леонид Дмитриевич, конечно же, видеть этого не мог. Его вдруг охватила волна бесшабашного веселья. Налив себе полный фужер благородно светящегося янтарем «Хеннесси», Леонид Дмитриевич залпом осушил его и потянулся к телефону.

– Алло, Асланбек? Зайди-ка, разговор есть. И закуску захвати…

Микроавтобус споро подкатил к украшенным традиционными красными звездами воротам архивного комплекса. Чеканин выбрался из машины, нажал кнопку звонка. Искаженный динамиком спикерфона голос представился сержантом Коростылевым и сообщил полковнику, что у него приказ никого не впускать.

– Доложи старшему, что прибыли полковник ФСБ Чеканин и лейтенант Стеклов. У нас допуск на территорию. И шевелись, сержант, шевелись!

Ждать пришлось недолго, Джимморрисон едва успел выкурить сигарету, как спикерфон ожил. Представившийся старшим лейтенантом Закряжным голос предложил продемонстрировать в глазок камеры удостоверение, после чего ворота открылись и микроавтобус въехал внутрь.

– Как обстановка? – деловито спросил у бледного старлея с повязкой дежурного по части Чеканин.

– Все тихо.

– Кто сейчас за Гонсовского?

– Временно майор Левачов, но он в Москве.

– В части есть старшие офицеры?

– Так точно. – Старлей кивнул на «главное здание». – Генерал Новиков.

– Проводите.

– Но… – Дежурный по части замялся. – Ему восемьдесят два года, он руководит научной группой…

– Тьфу ты! – рассердился Чеканин. – Вот что, старший лейтенант! Мне необходимо проверить «спецблок 500». Куда идти?

– Туда. – Офицер растерянно махнул рукой в сторону белой будки в глубине архивного комплекса.

К КПП подбежал ефрейтор с одутловатым сонным лицом. Старлей крикнул:

– Никодимов! Проводи товарища полковника и товарища лейтенанта. Начкару я сейчас сообщу. Поступаешь в их распоряжение!

– А как же наряд? – с ленцой в голосе поинтересовался ефрейтор.

– От-ставить! Коростылев за тебя подежурит. Выполнять!

– Есть! – вяло козырнул ефрейтор и, покосившись на Чеканина, а более всего – на длинноволосого Джимморрисона, двинулся вперед, указывая дорогу.

Начальник караула, улыбчивый лейтенант с мотострелковыми эмблемами в петлицах, ждал их у входа на объект. Рядом застыл часовой с автоматом наизготовку. Начкар представился, потребовал документы, затем приоткрыл дверь.

– Прошу. Я три года тут. На моей памяти вы первые, кто интересуется объектом. Что-то случилось?

– Все в порядке, лейтенант. Просто нужно кое в чем удостовериться, – буркнул Чеканин и шагнул в караульное помещение.

Двое солдат, уже предупрежденные по телефону, поднявшись, отдали честь. Чеканин кивнул, стремительно прошел через небольшую караулку к огромным, занимающим всю стену стальным дверям. «А ведь уже поздно, – неожиданно подумал полковник. – Мы опоздали». Мысль эта, возникнув, уже не отпускала его, толклась в голове, как назойливая муха, заставляя нервничать.

– Вот, товарищ полковник, все в порядке. – Начкар указал на печать, скреплявшую приваренные к дверям проушины. – Утром сегодня проверяли, да и после тревоги тоже.

– Да-да, конечно. – Чеканин стиснул зубы, быстрым движением сорвал печать – и сразу успокоился. Назойливая муха исчезла, голова стала ясной. Протянув руку, он отрывисто бросил: – Ключи!

– Но, товарищ полковник… – Улыбка сползла с лица лейтенанта. – Ваш допуск… Я обязан доложить…

– Молчать! – Резко повернувшись, Чеканин выпучил глаза и закричал, чеканя слова: – Это дело государственной важности! Вы что, забыли, из какого я ведомства? Извольте выполнять! Или вам надоело служить, лейтенант? Только намекните – и я в два счета отправлю вас на гражданку. Одним безработным больше, одним меньше. Ключи!

Начкар застыл, его глаза перебегали с протянутой руки полковника на дверь спецблока и обратно. За спиной командира караульные потянули с плеч автоматы, у дверей хлопал глазами ефрейтор Никодимов, с лица которого слетело равнодушное выражение. Джимморрисон сместился к стене, сунул руку за пазуху.

«Нам тут только стрельбы не хватало. Если этот лейтенантик сейчас произнесет положенную уставом фразу «Нападение на пост!», нам каюк, – спокойно глядя в глаза начкару, размышлял Чеканин. – Самое смешное, что ему за это ничего не будет. Формально он прав. У нас есть допуск на территорию архива, но нет разрешения на вход в «спецблок 500». Проклятие, неужели придется задействовать…»

Начкар сжал губы, протянул связку ключей. Джимморрисон шумно выдохнул.

– Вы приняли правильное решение. И я обязательно это запомню, – кивнул Чеканин, передавая ключи напарнику. – Женя, открой, пожалуйста, дверь.

Когда толстенные, словно в бункере или бомбоубежище, стальные створки разъехались в стороны, за ними обнаружилась уводящая вниз крутая лестница. Здесь царил полумрак, горело только аварийное освещение, и тусклые лампочки в решетчатых колпаках черными квадратами разграфили красноватые стены. Было очень пыльно, перила обросли пушистой бахромой, на ступенях лежал настоящий ковер, шевелящийся от малейшего движения.

– Солдаты пусть останутся здесь, а вы, лейтенант, спуститесь с нами, – распорядился Чеканин. – Да, и ты, ефрейтор… Никодимов? Тоже иди сюда, можешь пригодиться.

Лестница оказалась короткой, всего три пролета. На нижней площадке они остановились перед небольшой овальной дверью, похожей на корабельный люк. На двери не было замка, только запорное колесо, украшенное тремя печатями.

Нижняя, свинцовая, соединяла металлический тросик. Средняя, сургучная, – обычный шпагат. Верхняя же была изготовлена из красного воска и висела на зеленом шелковом шнурке, перевитом золотой нитью.

– Вот, значит, как… Никодимов! Штык-нож и ножны! – не глядя, протянул руку Чеканин. – И отвернись. Женя, займись нижними печатями…

Джимморрисон, соорудив из штык-ножа кусачки, срезал свинцовую блямбу, оборвал сургуч и отошел в сторону, освобождая место Чеканину. Тот глубоко вдохнул, поднял руку и приложил свой перстень к последней печати. Начкар удивленно посмотрел на полковника, но Джимморрисон сделал страшные глаза и отрицательно покачал головой из-за плеча Чеканина.

Несколько секунд ничего не происходило, потом камень в перстне зажегся алым – и тут же засветилась печать, словно признав знакомую силу. Воск задымился, на пол упали красные, похожие на кровь капли. Пораженный всем увиденным начкар громко сглотнул. Чеканин вытянул освобожденный шнурок, бережно спрятал в карман.

Повернув запорное колесо, Джимморрисон толкнул дверь – и она легко открылась, словно на недавно смазанных петлях. За дверью Чеканин увидел длинный зал с полукруглым потолком, освещенный двумя неяркими лампами. Ламп должно было гореть больше, но, видимо, за долгие годы большая их часть пришла в негодность, и помещение «спецблока 500» заливала полумгла.

Вдоль стен шли ряды высоких сейфов, так же как и дверь, опечатанных тремя печатями. Но не они привлекли внимание Чеканина. Вдалеке, почти что у самой торцевой стены спецблока, он увидел темное пятно на выложенном бетонными плитами полу.

– Никодимов, останься здесь! Женя, лейтенант, за мной! – распорядился Чеканин и шагнул через высокий комингс.

Они шли по гулкому залу, мимо проплывали стоявшие вплотную сейфы. На них не было ни табличек, ни номеров – только гладкий металл, украшенный печатями. Дышалось тяжело, воздух казался мертвым, лишенным кислорода. Темное пятно приближалось. Дурное предчувствие вновь ожило в душе Чеканина, и последние шаги он проделал почти бегом.

Дыра. Черный провал, проломленные бетонные плиты. И аккуратное отверстие, выжженное в дверце ближайшего сейфа. Они все-таки опоздали. Враг был здесь, враг пришел и взял то, что ему было нужно. У Чеканина заныло сердце, перед глазами все поплыло. Он вполголоса выругался, тяжело привалился плечом к холодному металлу сейфа.

Начкар и Джимморрисон склонились над отверстием в полу. Оттуда шел еле уловимый запах сырой земли. Тусклый свет уцелевших ламп позволял увидеть лишь небольшой отрезок подземного хода. Он имел почти идеальную круглую форму примерно двух метров в диаметре.

– Подкоп совсем свежий, Терентий Северьянович! Его как будто проходческий комбайн прорыл, только маленький. – Голос Стеклова прозвучал глухо, безжизненно.

– Я знаю, Женя…

– Товарищ полковник. – Начкар присел на корточки, уперся рукой в пол и свесил голову в дыру. – Там кто-то есть! Глаза! Я вижу глаза!

– Назад! Все назад! – крикнул Чеканин, сорвался с места, но было уже поздно – из подкопа ударил взрыв, оглушительно грохнуло, эхо туго ударило по ушам.

Спецблок заполнился пылью. Джимморрисон, очумело тряся головой, стоял на четвереньках, а рядом с ним, неловко подогнув ноги, лежал начкар. Направленный взрыв разворотил ему лицо и грудь, темная кровь заливала бетон. И тут заверещал коммуникатор Чеканина.

Откинув крышку, полковник глянул на экран – и похолодел. Ему звонили с мобильного телефона погибшего Вершинина.

– Да, – коротко бросил Чеканин в микрофон.

Холодный голос тихо и отчетливо произнес:

– Ваша сотрудница у меня. Если хотите, чтобы она была жива, не отвлекайтесь от поселка «Кошкин дом». Вы меня поняли?

– Да, – односложно ответил Чеканин, и неизвестный отключился.

Несколько секунд в «спецблоке 500» стояла тревожная тишина. Джимморрисон молча смотрел на изувеченное тело начкара. У него дергался глаз, из рассеченной бетонным осколком щеки сочилась кровь. Чеканин тоже молчал, прикрыв глаза. Наконец полковник тяжело поднялся на ноги и проговорил совершенно лишенным интонаций голосом:

– Женя, не ходи за мной. Возьми людей, вынесите тело и опечатайте двери. Дальше этим хранилищем займутся другие. Прощай.

И прежде чем Стеклов успел что-то ответить, Чеканин подошел к дыре и спрыгнул вниз. Некоторое время его шаги были слышны, а потом вновь наступила тишина.

– Наливай! Как говаривал Беня Крик, снимая серьги с ушей одесской полицмейстерши, между первой и второй перерывчик… Ёптыть, ты кому столько налил? Охренел?! Полную лей! Во-от так, да. Ну, Асланбек, давай – за удачу!

Канаев, округлив глаза, молодецким жестом махнул фужер коньяка, покраснел и впился зубами в целый лимон. Начальник охраны поселка «Кошкин дом» Асланбек Хамбаев, мрачный носатый мужчина сорока лет, выцедил свою порцию «Хеннесси» и зажевал ломтиком копченой осетрины.

«Перерывчик» между первой и второй бутылками коньяка оказался действительно небольшим – не более пяти минут. Леонид Дмитриевич, развалясь на диване, блаженно улыбался. С момента отъезда Убеля прошло не более получаса, а никаких непрошеных гостей у ворот поселка не было и в помине. Скоро, скоро вожделенный Рог Одина будет в его руках, и тогда… О, тогда Канаев всем покажет, кто в этой стране хозяин!

В дверях возникла тщедушная фигура референта.

– Леонид Дмитриевич, извините, но звонят из администрации президента.

– Да пошли они на хрен! – оглушительно рявкнул Канаев и запустил в стену пустой бутылкой.

Референт мужественно не шелохнулся, лишь страдальчески поморщился. Его босс пил редко, но, как говорится, метко, и во хмелю делался буйным. Иногда эти пьянки заканчивались побитыми лицами прислуги, чаще – официантов и охраны ресторанов. Скандалы заминались с помощью щедрых подношений, но слухи о Канаеве ползли самые нехорошие, и частенько менеджеры дорогих кабаков еще в дверях шепотом интересовались: «Как он? Не на стакане сегодня?» – и, если получали утвердительный ответ, уносили из отдельного кабинета, предназначенного для Канаева, хрусталь и картины.

Сегодня явно был «стаканный» день, причем босс еще не набрал нужный алкогольный «вес». Референта радовало только одно – Канаев пил с начальником охраны и тот, случись что, сможет аккуратно скрутить разгулявшегося босса.

– Ну, чего стоишь? – снова заорал Канаев. – Иди сюда, доходяга! На, выпей с нами! Я те дам – «не могу»! Можешь! Я сказал – значит, пей. Или ты что? Не уважаешь? Меня-я-я?! А-а, то-то. До дна, до дна!

С трудом проглотив коньяк и утирая выступившие слезы, референт попятился к двери, но его вновь настиг мощный рык Канаева:

– Куда? Я тебя не отпускал! Хотя… Скучно сидим, мужики. Женщин не хватает. Дамское общество, оно облагора… облагора… облагораживает! Давай, Коля, организуй-ка нам дамов. И мадмуазелев, ха-ха-ха!

– Но, Леонид Дмитриевич, у нас тут только горничные, а они… Ну, в возрасте, в общем.

Канаев немедленно взбесился.

– Я тебя учить должен?! На хрен ты такой нужен, если простейшую… э-ле-мен-тар-ну-ю просьбу начальника выполнить не можешь! Все! Уволен! В жопу! Асланбек, наливай!

Позеленевший референт схватился за узел галстука, вскочил.

– Леонид Дмитриевич, я бы попросил вас не забываться! Я, в конце концов, имею строго очерченные должностные обязанности, и поездки за девочками в них не входят…

– Ах ты ка-азел! Заговорил, тварь! Да я тебе всю морду расковыряю! Асланбек, держи его! С-сука какая! Убью!

Зайцем сиганув из гостиной, референт скатился по лестнице. За ним с ревом несся Канаев, размахивающий початой бутылкой «Хеннесси». Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы в этот момент не ожила рация на поясе поспешившего за разошедшимся боссом Хамбаева. Сквозь треск и шорохи помех охранник, дежурящий у ворот, пролаял: «У нас гости! Маски-шоу! Ломятся. Какие будут указания?»

Застыв на нижней площадке лестницы, Канаев мгновенно забыл про строптивого референта и медленно обернулся к начальнику охраны:

– Ага, вот и гости. Асланбек! Передай – стоять насмерть, никого не впускать! Это… это моя частная собственность, едрена мать! Без санкций прокурора… Генерального прокурора! Нет, президента! Никого! Я сам возглавлю оборону! Хрена им лысого, а не Канаева! Асланбек! Скажи бойцам – всем премия! Всем! Где мой тапок? Вперед, я сам…

Запнувшись, Канаев скатился с лестницы, опрокинул стоявший внизу, в холле, журнальный столик и плетеное кресло. Пьяных, как известно, Бог за плечи держит. Нормальный человек после такого падения сломал бы себе шею, Леонид Дмитриевич же лишь покорябал лоб и немного протрезвел.

– Ой, блин горелый, как я… Так, Асланбек. Все нормально. Сейчас мы с тобой пойдем… пойдем отражать штурм! Все к воротам! Коня мне! Полцарства… Тьфу ты, пропасть… О! Вот это мне надо!

Последнее восклицание относилось к коллекции северокавказских кинжалов, развешенных на тигровой шкуре. Коллекция была гордостью Канаева и не зря украшала холл его загородной резиденции. Почти три десятка разнообразных обнаженных клинков – аварских, даргинских, лакских, чеченских, ингушских, черкесских, кабардинских, лезгинских, осетинских, адыгских – производили неизгладимое впечатление на гостей Леонида Дмитриевича, среди которых было немало выходцев с Кавказа. В коллекцию входили только старинные экземпляры, с богатой историей и не менее богатой отделкой.

Ухватившись за край шкуры, Канаев рванул ее на себя. Оружие смертоносным дождем посыпалось на пол, калеча палисандровый паркет. Завернувшись в тигровый мех и потрясая длинным кривым кинжалом саш-хе, Леонид Дмитриевич бросился к дверям, увлекая за собой Хамбаева. Начальник охраны, железной рукой придерживая шатающегося босса, одновременно торопливо раздавал в рацию приказы – судя по всему, в «Кошкин дом» прибыли более чем серьезные гости.

У ворот толпились встревоженные охранники. Увидев пьяного Канаева в тигровой шкуре, потрясающего саш-хе, и своего начальника, они возбужденно загомонили.

– Тихо! – рявкнул владелец «Кошкиного дома». – Что за херня?! Кого там принесло? Всех порву на немецкий крест! Асланбек, разберись!

Хамбаев кивнул, нырнул в караулку. Дежурный растерянно развел руками.

– Асланбек Мовсурович, там какой-то капитан Филимонов. Говорит, что из ФСБ…

На обзорном экране Хамбаев увидел рослого мужчину в камуфляже, стоящего у ворот. Поодаль, присев, цепью расположились бойцы в спецназовских касках-сферах, держащие автоматы наизготовку. Поморщившись, Хамбаев наклонился к переговорному устройству:

– Начальник охраны поселка слушает.

– Повторяю в последний раз: я капитан Федеральной службы безопасности Филимонов, – спокойно произнес человек у ворот. – Требую немедленно открыть ворота и впустить нас. У меня приказ осмотреть поселок на предмет скрывающихся террористов. В случае неповиновения буду вынужден применить силу.

– Капитан, не горячитесь. – Хамбаев старался говорить медленно, поглядывая через окно на босса, что-то оживленно выкрикивающего охранникам. – Поселок «Кошкин дом» является собственностью члена Совета Федерации Леонида Дмитриевича Канаева. Мы не имеем права впустить вас без соответствующих санкций прокуратуры…

Договорить он не успел – опрометью бросился на улицу, где Канаев, отобрав у одного из охранников помповое ружье, полез по лесенке на досмотровую площадку, возвышающуюся над воротами.

– Это моя… Брестская крепость! – ревел Леонид Дмитриевич.

Взобравшись наверх, он закинул край полосатой шкуры на плечо и без лишних слов выстрелил через забор в изумленного Филимонова. Хамбаев успел схватить босса за ногу и сдернуть вниз. За забором немедленно загрохотали автоматы – фээсбэшники начали штурм…

Глава двадцатая

Возвращаясь утром той же дорогой, Петр тайком поглядывал на брата и крутил головой – надо же! Бывает же! То, что с Павлом произошла перемена, не заметил бы только слепой. Прояснел взгляд, перестали слюнявиться губы, походка сделалась тверже, уверенней, в движениях исчезли суетность и дергающаяся нелепость.

Дед Пыхто, проснувшись, маялся похмельем и все намекал, что неплохо бы подлечить его старый организм. Но Петр, у которого не было водки, но имелись заначенные на черный день полторы тысячи рублей, только молча разводил руками – нету, мол, дед, извини.

Не до страдающего сторожа было в это утро Петру Возжаеву. На его глазах случилось настоящее чудо, второе в его жизни. Первое произошло в колонии, когда почти угробивший уже Петра туберкулез вдруг отступил. И теперь вот Пашка неожиданно пришел в себя. Точнее, не в себя, не было «его» никогда, был деревенский дурачок, мычащий идиот, что ложку с трудом в руке держал. Стал Павел другим. Прояснилось что-то в его голове. Это радовало Петра и одновременно пугало, потому как назвать брата нормальным все равно было нельзя, и что теперь будет, куда повернет жизнь, оставалось только гадать.

Обычно после приступа несколько дней лежал Павел пластом. Этим же удивительным утром поднялся он, попил воды и, когда Петр начал затапливать печку, молча отобрал у брата спички, сам разжег дрова и долго сидел на корточках у открытой дверцы, глядя на огонь. Такого с ним не случалось никогда, и Петр справедливо подозревал, что моментов этих – которые «никогда» – теперь будет много…

Ящик со снастями и ледобур лежали там, где их оставил Петр. Никто не проходил здесь за минувшую ночь, только любопытная лиса натоптала вокруг людского имущества петли следов. Дальняя опушка леса, над которой вчера вспыхнуло на краткий миг второе солнце, чернела теперь свежей гарью. Снег не дал разгореться пожару, и черные сучья торчали в голубое небо, будто ржавая арматура.

– Еще рано. Может, к речке спустимся, пробурим пару лунок? – спросил Петр.

– Нет, – спокойно ответил Павел, указал на холмик, за которым скрывался поселок «Кошкин дом». – Туда пойдем. Надо.

И, не дожидаясь ответа, он двинулся по хрусткому насту, ровно ставя в снег тяжелые валенки.

Петр поспешил за братом, на ходу уговаривая того вернуться. Павел лишь досадливо дернул плечом, вновь сделав это настолько нормально, что Петру сделалось жарко, несмотря на морозец.

Солнце выглянуло из-за длинного, точно лента, мглистого облака, и снега вокруг заблистали множеством синих слепящих звездочек. Поселок «Кошкин дом» лежал в полукилометре от холма, на котором сейчас стояли братья. И, едва бросив на него взгляд, Петр сразу понял – тут дело нечисто.

Автоматчики в круглых касках, держащие на прицеле запертые ворота, человек в камуфляже по эту сторону ворот, кучка охранников в черном с той стороны и общее напряжение, разлитое в воздухе, заставили бывшего зека Возжаева напрячься. Он уже было собрался силой увести застывшего, словно изваяние, Павла, но тут над забором сбоку от ворот появился толстый человек, почему-то одетый в оранжевое, как показалось Петру, тряпье с черными полосками. Он что-то крикнул камуфляжнику, а затем вскинул ружье и выстрелил!

– Пашка! Валить надо! – Испуганно присев, Петр дернул брата за рукав.

Тот даже не пошевелился, завороженно глядя, как упал стоявший у ворот, как исчез стрелок в полосатом и как автоматчики бросились вперед, на бегу решеча зеленый забор поселка.

Ответной стрельбы не было. Охрана, утаскивая с собой упирающегося толстяка в полосатом, стремительно отхлынула от ворот, исчезнув между домами. Петр немного успокоился – все же братья находились далеко от «Кошкиного дома», да к тому же в стороне. Но он все равно хотел как можно скорее уйти с опасного места и утащить брата. А Павел, словно ребенок, глазеющий на драку взрослых пацанов, смотрел на разворачивающийся штурм.

Двое нападавших, закинув автоматы за спину, унесли в сторонку лежащего у ворот человека и вернулись к остальным. Бойцы рассыпались полукругом, чего-то ожидая. Стрельба стихла. И тут, коротко рявкнув, ворота окутались дымом, блеснуло пламя и железные створки обрушились внутрь, открывая автоматчикам путь.

Штурмующие были, судя по всему, опытными бойцами. Они не стали дуриком, «на арапа» кидаться вперед, а, разделившись на пары и прикрывая друг друга, двигались короткими перебежками. Втянувшись внутрь, весь невеликий числом отряд автоматчиков принялся дом за домом, участок за участком обыскивать поселок, и вскоре Петр увидел, как у штакетника, огораживающего караулку, начали появляться фигуры людей в черной форме с поднятыми руками – плененные или сдавшиеся охранники. Их стерег один из штурмующих.

– Все, теперь идти надо, – снова дернул он брата за рукав. – Сейчас они черных повяжут и как бы за нас не принялись. Пойдем, ну!

– Не все, – ровным голосом ответил Павел. – Сейчас бесы придут…

Договорить он не успел – за домами раздались звуки автоматных очередей, хлопнул взрыв, потом другой. На центральную дорожку, ту самую, что довелось мести братьям осенью, выкатились пятеро бойцов в касках, отчаянно отстреливающихся от кого-то. Они опрометью бежали к воротам, и даже здесь, на холме, были слышны их громкие крики.

Пленные охранники не стали ждать – разбежались кто куда. Их сторож, вскинув автомат, присоединился к отступающим.

– А где ж остальные? – увлеченный небывалым зрелищем, забывшись, пробормотал Петр.

– Бесы покосили, – неожиданно ответил Павел. – Сейчас этих косить будут.

И тут на дорожке между домами появились те, от кого убегали автоматчики. Петр вздрогнул и почувствовал, как спина покрылась противным ледяным потом, – это были не люди. Точнее, один человек там был – давешний толстяк. Он бежал впереди, размахивая не то короткой саблей, не то кривым кинжалом, и теперь Петр разглядел, что его плечи укрывает тигриная шкура. А вокруг мчались, летели над брусчаткой, оскалив пасти, огромные серые псы с перепончатыми крыльями. Позади грузно топали с громадными дубинами в руках две высоченные человекоподобные фигуры, красные, словно с них содрали кожу. И, судя по всему, автоматные пули не причиняли этому немыслимому, вышедшему из ада воинству никакого вреда.

Псы налетели на людей у ворот, будто серый вихрь на палую листву, и в мгновение ока разметали их строй, оставив четверых лежать на розовой плитке. Двое уцелевших, уже не помышляя о сопротивлении, выбежали из ворот, и тут их настигли красные великаны. Снова затрещали автоматы, взметнулись дубины – и еще один человек упал, а последний боец, выхватив гранату, швырнул ее под ноги гигантам. Взрыв отбросил его на снег, но не причинил великанам никакого вреда.

– Что… это? – прошептал Петр, чувствуя, что ноги не слушаются его. Надо было бежать, бежать что есть мочи, но страх сковал тело крепче цепей и не давал пошевелиться.

– Бесы, – уверенно произнес Павел. – Всех убьют.

Толстяк в тигриной шкуре тем временем, не переставая орать, подбежал к одному из убитых автоматчиков и начал рубить мертвое тело своим кинжалом, неловко подпрыгивая при каждом ударе. Крылатые псы замерли у ворот, настороженно поводя узкими мордами.

– Они же нас… сейчас… – охрипшим голосом выдавил Петр. – Павлуша…

– Всех убьют, – спокойно подтвердил брат. – Бесы.

Вертолеты появились неожиданно. Две темно-зеленые гигантские стрекозы вынеслись из-за леса, а следом пришел и заполнил все вокруг рокочущий грохот винтов. Взявшие было вразбег псы остановились, сбившись в кучу. Великаны, опустив дубины, задрали рогатые головы. Петр был готов поклясться, что их изумил вид винтокрылых машин. А те, разделившись, стремительно облетели поселок и вновь встретились над воротами. Один вертолет плюнул огнем, но это был не выстрел, не ракета, не пулеметная очередь – из широкого раструба, выдвинувшегося под брюхом вертушки, вылетел голубовато-зеленый пламенеющий шар и накрыл крылатых псов, разом покончив с ними. Второй вертолет тем временем опустился совсем низко, и из него на снег горохом посыпались люди в странных серебристых комбинезонах, сжимающие в руках короткие трубки с раструбами на концах. Они одним броском преодолели расстояние, отделяющее их от ворот, и окружили красных великанов. Последовало несколько знакомых вспышек – и гиганты повалились на снег. Человек в шкуре, остолбенело застывший в воротах, побежал на них, размахивая своим оружием, но его быстро скрутили и поволокли к вертолету.

– Бесов одолели, – громко, перекрикивая шум вертолетных винтов, сказал Павел. – Пойдем рыбку ловить, Петя. Теперь можно…

Они снова пробирались по бесконечным темным пещерам и гротам. Олег потерял счет часам. Соня и ее бородатый низкорослый спутник, что помог справиться с многоголовой тварью, упорно стремились куда-то, и Олег, сидя на плече у девушки, временами засыпал, а когда открывал глаза, то вновь видел лишь камень и тьму вокруг.

Дорогой Соня и бородач вели нескончаемый разговор, но смысл его ускользал от Олега. Кажется, незваный и нежданный товарищ объяснял девушке, как нужно использовать колдовскую силу, а может, просто рассказывал ей о чем-то, что было выше понимания того существа, в которое превратился Олег…

Потом дорогу им преградил завал. Низкий коридор с неровными стенами перегораживала груда камней и земли. Завал был совсем свежим, сырость не успела еще покрыть куски известняка волглой пленкой. Некоторое время путники совещались. Затем Соня ссадила Олега и написала ему на листке из блокнота: «Держись подальше от нас, может быть опасно. Ты понял?»

Олег взял карандаш из рук девушки в свои корявые пальцы и кое-как вывел: «Да, понял».

А дальше началось что-то невообразимое. Встав рядом, Соня и бородач принялись колдовать. Мир вокруг поплыл, озаряясь приглушенными вспышками сокрытого пламени, все стало зыбким, словно твердые камни превратились в глину, в грязь, в болотную топь. Олег испугался и отполз подальше от завала и своих спутников. Спрятавшись за большой осколок, он затаился там, а когда осмелел и высунулся из-за глыбы, никакого завала впереди уже не было.

Соня, измученно улыбаясь, поманила Олега, и они снова двинулись вперед. Идти стало, с одной стороны, легче – после завала подземелье стало суше, превратившись в бетонный тоннель, сработанный человеческими руками, но зато навалилась невесть откуда взявшаяся тяжесть. Воздух сгустился, сделался плотным, и через него приходилось уже не идти, а пробиваться, как сквозь густые заросли.

Бородач встревожился. Он что-то говорил Соне, иногда останавливал ее и в одиночку убредал в темноту. А когда перед ними появилась косо висящая на ржавых петлях железная дверь, украшенная еле заметными буквами, набитыми по трафарету красной краской: «Обр пункт-14», бородач вдруг махнул рукой – и обернулся тощим полосатым котом. Сверкнув зелеными глазами, он припал к полу и шмыгнул в треугольную дыру между дверью и чугунным косяком. Соня села на пол, погладила Олега по голове и написала: «Будем ждать».

Тамаре хотелось умереть. Боль, тупая, ноющая боль, разлитая по всему телу, измучила девушку. Временами ей казалось, что в руках и ногах, в груди, в спине, в шее – словом, везде внутри ее поселились крохотные злобные создания с острейшими зубами. И они терзали этими своими зубами каждую мышцу, каждое сухожилие, вены, кости, суставы – все!

Плакать она уже не могла. Дышать становилось труднее и труднее. Перед глазами плыли очертания предметов, на стеклах очков дрожали капельки влаги, искажающие все вокруг. В довершение всех бед Тамара сильно замерзла, и в перетянутых скотчем конечностях появились неприятные ощущения, как от покалывания множества иголочек, – первые признаки онемения.

Факелы давно догорели, и теперь мрак в бетонном бункере разгонял лишь крохотный огонек коптилки, зажженный Тамариными тюремщиками. Они дежурили по очереди, и, судя по тому, что сменился уже третий страж, девушка провела в подземелье весь день.

Четвертым в дозор заступил самый мерзкий из незнатей – кабаньерылый уродец с маленькими злобными глазками. Он оказался никудышным сторожем. Минут пятнадцать поскакав на толстой волосатой ноге вдоль перил, незнать приблизился к Тамаре, зачем-то облизал ее колено горячим, пупырчатым языком, а потом безмятежно завалился спать.

Девушка попыталась было воспользоваться представившейся возможностью и освободиться, но из этого ничего не вышло – ее спеленали слишком профессионально. И вот, когда отчаяние и боль заставили Тамару думать о смерти как об избавлении от мук, она увидела… кота.

Облезлый, худой, с разорванным ухом, он выскочил на мягких лапах из какой-то щели и припал брюхом к холодному бетону, настороженно поводя хитрой усатой мордой, покрытой старыми шрамами. В сущности, Тамаре от появления кота было ни жарко ни холодно – ну прибежал по своим делам с ближайшей помойки безродный Васька, полюбопытствует тут, как это принято у кошек, да и побежит дальше.

Но кот повел себя более чем странно. Осторожно обойдя стул с привязанной Тамарой, он внимательно осмотрел спящих незнатей, касаясь каждого лапой, потом легонько фыркнул, словно бы с отвращением, уселся перед девушкой и когтями попробовал разодрать скотч на ногах. Пластиковая липкая лента отвратительно и очень громко затрещала. Кот испуганно отпрыгнул в сторону, демонстративно развел лапами – мол, извини, тихо не получается, а громко нельзя. Наконец, подмигнув Тамаре лихим желтым глазом, кот развернулся и исчез в темноте.

Прошло буквально несколько минут – и из ямы, на дне которой находился землеройный механизм, послышался шорох осыпающейся земли. По лезвиям шнека пробежали отблески света. Тамара судорожно вздохнула, готовясь к худшему. Первым в поле ее зрения появился уже знакомый крылатый монстр. Он бережно прижимал к груди крашенный зеленой краской ящичек. Следом из подкопа выбрался сухощавый мужчина с фонарем в руке, лысый, загорелый, с костистым лицом и неприятным взглядом глубоко посаженных глаз. Он что-то негромко сказал крылатому и двинулся к лестнице, ведущей наверх. Спящие незнати зашевелились. И тут же в бункере возник седой старик в халате, чернокожий и быстрый как ртуть. Он немедленно закричал высоким, гневным, визгливым голосом, и сторожа Тамары мгновенно повыскакивали, униженно кланяясь и украдкой продирая глаза.

Старик выхватил плеть и принялся хлестать женщину-птицу, выкрикивая на незнакомом языке короткие злые фразы. Экзекуцию остановил поднявшийся на галерею мужчина. Видимо, он был главным во всей этой жуткой компании. Властным жестом отправив незнатей вниз, он приблизился к Тамаре, и девушка затрепетала под его тяжелым, недобрым взглядом.

– Если твои сослуживцы будут благоразумны, ты умрешь быстро и без мучений, – раздельно выговаривая слова, произнес мужчина. – Потерпи. Скоро все закончится.

Крылатый демон тем временем, утвердив ящик на груде земли, легко, словно детскую игрушку, поднял землеройную машину, развернул ее и вновь опустил в яму. Тамара увидела на боку удивительного аппарата крышку люка и выдавленную в металле надпись: «ПМ-1». Откинув люк, крылатый скрылся внутри – и машина загрохотала, плюясь сизым солярным выхлопом. Ножи шнека пришли в движение, оглушительно визжа на холостом ходу.

– Карета подана, – неприятно улыбнулся хозяин демонов. – Нам пора…

Женщина-птица и ее незнати сгрудились у подножия лестницы, со страхом глядя на все эти приготовления. Мужчина спустился вниз, сухо бросил на ходу:

– Через пятнадцать минут убейте ее и уходите тем же путем, что пришли. Ваша служба зачтена.

Затем он, остановившись у грохочущего аппарата, вытащил из кармана два GPS-навигатора. Девушка поняла – сейчас он спрячет крылатого демона и черного старика в приборах, сядет в землеройную машину, исчезнет, а спустя всего каких-то пятнадцать минут закончится и ее, Тамары Поливановой, жизнь…

Бородач в образе кота вернулся быстро – Олег собрался было задремать, но не успел. Соня выслушала разведчика, согласно кивнула, ссадила Олега на пол и написала в блокноте: «Жди здесь!»

Ржавая дверь представляла серьезное препятствие – от малейшего прикосновения она начинала скрипеть, угрожая обрушиться со страшным грохотом. Тогда Соня, раскинув руки, зашевелила пальцами, словно собирая в них невидимую ткань. Бородач опасливо отошел в сторонку, заткнул уши и широко открыл рот. И тут девушка, резко сжав кулаки, выбросила их вперед. Дверь тут же раскалилась добела и мягко осела, растекаясь лужицей расплавленного металла. Все произошло бесшумно и очень быстро.

Встряхивая пальцами, Соня устремилась в открывшийся проход. В ее сузившихся глазах полыхало яростное золотое пламя, не сулившее врагам ничего хорошего. Бородач шел позади, выдерживая дистанцию в десяток шагов. Когда они скрылись в дверном проеме, Олег опасливо приблизился к темно-вишневому пятну остывающего металла на полу, принюхался – пахло разогретой духовкой – и осторожно, по краешку юркнул следом за своими спутниками.

Прокравшись по закруглявшемуся коридору, он добрался еще до одного дверного проема, возле которого дышала жаром вторая металлическая лужа. За ней Олег увидел большое помещение, скупо освещенное и наполненное непонятными, пугающими звуками – рокотом какого-то механизма, криками, свистом и шипением. Вдруг грохнуло, и пол зашатался. Тугая волна горячего воздуха сбила Олега с ног. Следом повалил дым, подсвеченный зеленоватыми вспышками. Испугавшись, Олег метнулся было обратно по коридору, но тут сквозь гулкое эхо взрыва прорезался голос Сони: девушка выкрикивала размытые общим шумом слова, и в голосе ее чувствовался гнев.

Собравшись с духом, Олег вернулся к двери и бросился в клубы дыма – как в омут.

Рыжую девушку в черном кожаном не то плаще, не то пальто Тамара увидела первой. Та ворвалась в бункер и сразу же нанесла удар, целя в мужчину с навигаторами. Это выглядело как если бы стеклянный таран пронесся по подземелью, сметая все на своем пути. Разлетелись на части, на мелкие детальки навигаторы. Ломая крылья, покатился по земле и затих у грохочущей машины крылатый демон. Черный старик удержался на ногах и, пронзительно крича, бросился на девушку, отчаянно махая руками. Их хозяина отбросило в сторону, и теперь он с трудом поднимался, дрожа всем телом. Незнати под водительством женщины-птицы порскнули в разные стороны, даже не помыслив о сопротивлении.

«Я не умру, – отрешенно подумала Тамара. – Меня спасут. Вот эта рыжая. Наверное, это тоже какой-то «спец» из наших. Боевой маг Федеральной службы безопасности России…»

Но все оказалось не так просто. Поднявшись, хозяин демонов сунул руку под куртку и вынул предмет, висевший на цепочке. Мгновенно вся его фигура окуталась холодным, льдистым пламенем – и из него выступил уже не пожилой, согбенный прожитыми годами человек, а могучий воин в вороненой кольчуге с длинным, в рост человека, мечом. Голову венчал глухой шлем с прорезями для глаз, латные перчатки скрывали руки. Меч со свистом рассек воздух – и между воином и девушкой повисла пламенеющая полоса, огненный росчерк, стремительно расширяющийся, словно горящая язва.

Черный старик тоже не терял времени даром. Он присел и начал метать в девушку комья чего-то темного, похожего на сгустки мрака. Рыжая спасительница Тамары завизжала, голыми руками отбивая эти удары. Воин в кольчуге, воспользовавшись тем, что его противница отвлеклась, тягучим, плавным движением оказался вдруг совсем рядом с ней и обрушил свой чудовищный меч на девушку. Тамара зажмурилась на секунду – казалось, от грозного оружия не может быть спасения.

Рыжая уклонилась в самый последний момент. Клинок просвистел мимо, грянул в пол – и там тоже вспыхнула огненная язва. По бункеру прокатилась волна сухого жара. Повалил дым, все затряслось, сверху посыпались песок и осколки бетона. И тут один из темных комков, что без устали метал и метал черный старик, достиг цели. Девушка переломилась пополам, схватившись за живот. Тамара услышала ее стон. Последним судорожным движением, уже в падении, девушка выкинула правую руку – и в старика ударила струя чистого, ослепительного пламени. Он вспыхнул, точно облитый бензином, и с криком заметался по подземелью живым факелом.

Но это было последнее, что сумела сделать рыжая чаровница. Вонзив меч прямо в бетон, воин схватил ее облитой сталью рукой и поднял высоко над полом, встряхнув, словно безжизненную куклу.

– Все ко мне! – прозвучал из-под шлема глухой, властный голос. И полезли из неприметных щелей, из дыр и нор разбежавшиеся незнати. Они окружили своего господина, горящими от ненависти глазами глядя на дергающуюся в воздухе девушку.

Свободной рукой воин снял шлем, не глядя надел его на крестовину меча. Жутко было видеть преобразившееся лицо хозяина демонов – теперь это был молодой суровый мужчина с белокурыми волосами, усами и бородой. Из глаз его лилось голубоватое сияние, и Тамара видела, как сникла, обмякла под этим взглядом рыжая.

Ярко вспыхнув напоследок, кучей горящего тряпья рухнул в яму, прямо под вращающийся шнек машины, черный старик. Загомонили незнати. А воин снова заговорил, и каждое его слово приносило Тамаре невыносимые муки:

– Вы, люди, вызвавшие мой гнев, умрете страшной смертью. Ярость моя падет на вас. Я пришел – и сейчас я буду карать!

Последняя фраза плетью ударила Тамару, и она провалилась в спасительное забытье…

Глава двадцать первая

Олег ничего не понимал. Вокруг выло и грохотало. Сверкали вспышки огня, пол ходил ходуном. В дыму метались какие-то тени, слышались крики и стоны. Выставив руки, он на ощупь двигался вперед, судорожно размышляя: «Где Соня? Где бородач? Что здесь происходит?»

Неожиданно под босыми ступнями вместо шершавого бетона оказалась влажная холодная земля. Олег не столько увидел, сколько осознал, что стоит на краю большой ямы, а на дне ее, дергаясь, плюясь сизым выхлопом и скрежеща долотами и роторами, стоит «ПМ-1», старая проходческая машина, какие использовали для прокладки подземных коммуникаций при строительстве долговременных укреплений в тридцатые годы. Олег видел черно-белые фотографии и описание такого агрегата в Интернете, когда собирал информацию по подземным объектам «линии Молотова».

И вдруг разом грохот стих. Мимо пронеслось и рухнуло прямо под сверкающие круги вращающихся роторов что-то, объятое пламенем. А потом Олег увидел Соню. Она висела в полуметре над землей, и здоровенный мужик в кольчуге держал ее на вытянутой руке за шею, громовым голосом выкрикивая какие-то слова. Соня задыхалась, глаза ее закатились, руки повисли – она уже не пыталась сопротивляться.

Устремившись к девушке с отчаянным желанием хоть как-то облегчить ее страдания, Олег неожиданно упал. Это случилось от того, что ноги перестали его слушаться. То же произошло с руками. Ему стало больно, что-то с треском рвалось на плечах, ныли все кости, все мышцы… И тут он увидел свою руку. Человеческую руку. Нормальные пальцы. Ногти. Царапину на запястье, оставленную вчера (вчера? или в другой жизни?) котом Архимедом. Почему-то именно эта царапина и подсказала Олегу, что морок кончился, он больше не безгласый волосатый уродец, он снова человек, хомо сапиенс по имени Олег Марьин. А раз так, значит…

Выпрямившись, он на одеревеневших ногах подошел к держащему Соню воину, у ног которого копошились странно знакомые отвратительные существа. И сделал то, что должен сделать каждый нормальный парень в ситуации, когда кто-то угрожает его – е г о! – девушке.

Олег вложил в удар всю свою ярость, всю пережитую боль и ненависть. Он бил сбоку в челюсть, как учил отец, бил со всей силы, почти с наслаждением ожидая вспышки острой боли в руке. «Если тебе больно – значит, ты ударил правильно, сильно и твоему противнику больнее втройне» – так говорил отец, а уж он, бывший в молодые годы чемпионом Забайкальского военного округа по боксу, в вопросах мордобоя разбирался профессионально.

Человек в кольчуге заметил Олега слишком поздно. Он попытался уклониться, закрыться рукой, но не успел – и с грохотом растянулся на полу, выпустив Соню.

– Нокаут, – механически пробормотал Олег, бросаясь к девушке.

Он не видел, как откуда-то появился бородатый крепыш в линялой гимнастерке и принялся деловито бить разбегающихся незнатей короткими красными молниями. Он не видел, что на круговом балкончике, опоясывающем подземелье, без сил обвисла примотанная к офисному креслу незнакомая девушка в очках. Он не видел, как из ямы, где по-прежнему громыхала проходческая машина, появился седой мужчина в измазанном землей пуховике и высоко воздел руку с горящим алым перстнем на пальце.

– Соня, – прошептал Олег, сжимая девушку в объятиях.

Опушенные длинными ресницами веки дрогнули – и открылись.

– Живой…

– И ты…

– Все… все закончилось?

– Да.

– Мне… нам удалось?

– Да.

– Молодые люди! Я полковник ФСБ Чеканин, – неожиданно вмешался в разговор седой человек с алым перстнем. – Надо уходить. Помогите мне вытащить… Быстрее! Сейчас тут…

Чеканин не успел договорить – распростертый на полу Убель зашевелился. На этот раз немец не стал тратить время на разглагольствования. Он скороговоркой пробормотал заклинание, и воздух в бункере задрожал, на глазах сгущаясь, становясь плотным, вязким, тягучим.

– Быстрее! – заорал Чеканин, волоком стаскивая с галереи Тамару Поливанову.

Олег и Соня, бросившись ему на помощь, в шесть рук спустили бесчувственную девушку вниз.

– Туда, скорее, – кивнул на темный проход Чеканин. – Мыря! Брось этих крыс, уходим!

– Счас, начальник, счас! – азартно откликнулся незнать, метнув еще одну молнию.

Он уже размазал по стене Давло, сжег, обратив в пепел, Гороха и теперь выцеливал матуху, заполошно метавшуюся по подземелью. Вспышка, короткий крик – и в воздухе закружились черные перья. От Вошицы остались только куски обгорелых крыльев да когтистые лапы, в посмертных судорогах скребущие запятнанный кровью бетон.

Убель выкрикнул несколько слов, и вязкий воздух мгновенно обрел плотность песка, сделавшись непрозрачным, мутным, словно закопченное стекло. С огромным трудом Чеканин, Олег и Соня втолкнули Тамару вместе с креслом в дверной проем, и полковник поднял руку с перстнем.

– Уносите ее подальше! – крикнул он.

Камень в перстне вспыхнул, стирая воздушную муть.

– А как же вы? – спросил Олег, с трудом продавливая последние сантиметры плотной мути.

– Я справлюсь. Уходите!

Уже перешагнув порог, Олег обернулся и увидел своего недавнего противника, залитого алым светом перстня, точно кровью. Он уже оправился от удара и вновь сжимал в руках меч.

Оттащив девушку подальше, за изгиб коридора, Соня и Олег освободили ее от пут, прислушиваясь к происходящему в бункере. Там завывало, как будто в сильную метель. И вдруг раздался низкий, тяжелый гул. Подземелье устало вздохнуло, содрогнулись стены – и все стихло.

Чеканин появился спустя минуту. Он был очень бледен, по безжизненно повисшей руке стекала кровь.

– Пришлось обрушить своды. Все кончено, – прохрипел полковник и уселся на пол у стены. – Что с Тамарой? Жива?

– В обмороке, – тихо ответила Соня. – Но я вижу, знаю – с ней все будет в порядке.

…Потом, спустя несколько часов, в течение которых они выбирались из подземелий, перекусив и напившись горячего чая с коньяком, Соня и Олег стояли у вертолета, ожидая, когда медики загрузят в его чрево носилки с так и не пришедшей в себя освобожденной девушкой. Вокруг суетились люди, бегали какие-то парни в серебристых комбинезонах с диковинными приборами в руках, поодаль, накрытые брезентом, лежали погибшие. Второй вертолет, крутя винтом, готовился взлететь.

– А американку-то я все-таки выиграл, – неожиданно улыбнулся Олег.

– И я даже знаю, какое желание ты загадал. – Соня посмотрела ему в глаза. Олег ожидал увидеть в этом взгляде привычную насмешку, но ошибся. Соня Разумовская говорила серьезно, и помимо воли Олег густо покраснел – он понял, что вот эта, новая, знакомая и незнакомая одновременно Соня и вправду теперь знает о нем все…

Эпилог

– Поливанова! К вам посетитель. – Голос медсестры разбудил Тамару, вырвал ее из спасительных, нежных объятий сна. – Товарищ полковник, только недолго. Юлий Казимирович сказал, что она еще очень слаба.

– Не волнуйтесь, – раздался в палате знакомый говорок Чеканина. – Я всего на минуточку.

Тамара с трудом приподняла голову, через силу улыбнулась. Без очков она видела лицо Чеканина расплывчатым, смазанным.

– Ну как ты, душа моя? – дрогнувшим голосом спросил полковник, присаживаясь на стул около кровати.

– Потихонечку, – прошептала Тамара.

– Наши все приветы передают. Вот тут фрукты, орехи, сок. – Чеканин поставил зашуршавший пакет на тумбочку. – Тебе сейчас витамины нужны.

– Все живы? Вы… расскажите… – Каждое слово давалось через силу, у Тамары закружилась голова, и она откинулась на подушку.

– Все нормально, – бодро сказал Чеканин, но Тамара только скривила губы – слова полковника прозвучали слишком бодро.

– Кто был тот высокий… хозяин незнатей?

– Это вопрос вопросов, душа моя. Сейчас половина управления работает над этим вопросом. Пока выяснили только, что документами на имя Хорста Убеля он обзавелся где-то в конце шестидесятых годов.

– А в штабе… – Тамара судорожно сглотнула. – Он заколдовал Вершинина?

– Видимо, – неопределенно ответил Чеканин. Он решил не говорить девушке о смерти майора и об убитых демонами при штурме поселка «Кошкин дом» бойцах из группы Филимонова. Сам прооперированный Филимонов – хирурги извлекли из капитана горсть волчьей картечи – лежал в Центральном военном госпитале, и за его жизнь можно было не опасаться.

– Терентий Северьянович, дайте, пожалуйста, очки. Они там, на тумбочке, – неожиданно попросила Тамара.

Правую руку девушки сковывал гипс, поэтому она несколько замешкалась. Наконец, водрузив на нос свои очки с поцарапанными стеклами, которые чудом не слетели с нее во время боя в обрпункте-14, Тамара посмотрела на Чеканина «вооруженным взглядом» и сразу отметила, как постарел, осунулся полковник.

«Он похож теперь на уставшего Санта-Клауса, – подумала девушка. – Наверное, у нас тяжелые потери, а он не хочет говорить, бережет меня. И прямо не спросишь – нельзя заставлять человека врать…»

– Но операция закончена? – вслух поинтересовалась она, подобрав наиболее нейтральные слова.

– Сложно сказать, – пожал плечами Чеканин. – У нас, душа моя, ничто никогда не заканчивается совсем. Мы – стража последнего рубежа нашего мира. У пограничников за спиной армия, авиация, флот страны. Солдаты на поле боя надеются на Бога и медицину. Пилот истребителя – на катапульту и парашют. Разведчик знает – в случае чего его прикроют дипломаты и политики. И только нам отступать некуда. Работать становится все сложнее – заклятия Красной печати ослабели, старая сила уходит, а новая… Впрочем, не будем о грустном.

– Та рыжая девушка… – охотно сменила тему Тамара.

– Софья Разумовская, – кивнул Чеканин, оживляясь. – Страннейший случай! Я б даже сказал – загадочный. Простая девочка, студентка в одночасье стала сильной чаровницей и оказала нам неоценимую помощь. Аналитики считают, что при инициации сработал дополнительный эмоциональный фактор.

– Какой?

– Любовь, душа моя. Просто любовь. Она же парня своего спасала. Этакие Иван-царевич и Василиса Премудрая получились. Но сила у этой Разумовской невероятная. Мыря говорит…

– Мыря? Жив? – радостно перебила полковника Тамара.

– Ну да. Они ж вместе… Хотя ты не видела уже. Погоди, а ты вроде с ним не очень ладила?

– Ну, так… – Тамара закусила губу, чтобы скрыть улыбку.

В дверь заглянула медсестра, сухо кашлянула в кулачок, намекая, что гостю пора уходить.

– Все, все! – Чеканин улыбнулся, поднимаясь. – Давай, последний вопрос, душа моя.

– Что было нужно этому Убелю в архиве? – выпалила Тамара.

Полковник помрачнел, снова сел и негромко ответил:

– А вот это так и осталось тайной. Под завалами обнаружен только раздавленный ящик, вынесенный из «спецблока 500». Но он пуст. Канаев, хозяин «Кошкиного дома», ничего рассказать не в состоянии – он до сих пор находится под воздействием какого-то необыкновенно сильного психотропного препарата, считает, что он на войне, в плену у врагов. Медики говорят, что прогноз весьма серьезный. Возможно, наш олигарх станет пожизненным пациентом «желтого домика».

– А сам Убель?

– Тело ищут. Обрпункт после того, как мне пришлось обрушить перекрытия, представляет собой слоеный пирог из бетона, земли и арматуры. Там сейчас работают эксперты. Они уже откопали останки незнатей из наших, местных разбойничков и проходческую машину, которой пользовался Убель. Представляешь, душа моя, с сороковых годов стояла на консервации и до сих пор в рабочем состоянии! Впрочем, это детали. Так или иначе, но дело о скрытном проникновении на территорию России под видом гвардов группы демонов закрыто. Противник уничтожен.

Уже в дверях Чеканин, пропустив в палату медсестру со шприцем в руке, попрощался:

– Выздоравливай! Работы невпроворот, а людей в отделе не хватает.

Тамара помахала полковнику здоровой рукой и тяжело вздохнула – она понимала, почему у Чеканина не хватает сотрудников.

– До Можая дойдем, там торжище кажный четверг, – прошамкала Алконостиха. – Добычу нашу с большой выгодой продать можно. Незнати, что из лесов приходят, хорошую цену за такие интересины дают.

– Добыча эта не наша, а моя, – отрезал Два Вершка. – И продавать ее я не собираюсь. Самому сгодится. Да и какое у диких может быть торжище? Обман один да смертоубийство.

– Э-э, не скажи, милок! – рассмеялась надтреснутым голосом Алконостиха. – Это в столице у вас такое представление, дескать, за сто первой верстой дичь да разор. А на деле не так все. Даже больше тебе скажу – за Кругами охранными самая жизнь и есть. Настоящая, вольная. Ни тебе Красной печати, ни Кощевых молодцов, ни личеней-чаровников. Незнати своим укладом живут, как встарь. Это раньше, при прежнем личеньем государстве, тяжко было, а теперь никому дела до нас нет. Ну, коли Ный проспит – сам все увидишь.

Два Вершка промолчал, угрюмо шагая по тайной тропе, вьющейся по-над берегом реки мимо спящих голых рощиц. Тропа эта вела из Зареченска на полночь и закат. Проложена она была незнатями в незапамятные времена, но в последние годы пришла в запустение. Однако древние чары еще жили в ней, ограждая всякого, кто ступил на давний путь, от врагов и дурного глаза. Временами ныряя под корни деревьев, петляя меж замшелых стволов, иной раз уходя в барсучью нору, чтобы потом выбежать из неприметной земляной дыры под обрывистым склоном приречного холма, тропа надежно укрывала двух беглецов от всякой погони.

Опасаться ее Два Вершка и Алконостиха имели все основания. После побоища в старой личеньей подземной крепости лишь им двоим из всей ватаги матухи Вошицы удалось ускользнуть невредимыми. И сама матуха, и торопень Давло, и овинник Горох – все они остались под завалом вместе с пришлым чаровником и его слугами.

Когда стало ясно, что дело дрянь и надо уносить ноги, Два Вершка бросился к давно примеченному крысиному ходу, на бегу готовясь перекинуться в свое звериное обличье – крохотную собачку-пустолайку. Неожиданно ему на глаза попался зеленый ящик, что вынес из земляной дыры их новый хозяин. Приподнять крышку и сунуть в заплечную котомку что-то, завернутое в белую полотняную ткань, было делом пары секунд. Выбравшись наружу, Два Вершка кинулся бежать и бежал долго, пару часов, пока не унюхал тайную тропу. Тут его и нагнала Алконостиха. Старуха видела, как росстаник уворовал хозяйский трофей, и теперь постоянно намекала, что она тоже в доле.

Остановившись передохнуть в темном ложке, заросшем мусорной ольхой и бересклетом, Два Вершка не утерпел – достал из мешка добычу, развернул полотно и с удивлением увидел серебряную чашу на короткой ножке, выполненную в виде птичьей головы, увенчанной зубчатым венцом. Чаша хранила на себе отпечаток личеньей руки, и веяло от нее чарами древними и могучими.

«Эдакая вещь, если ею с умом распорядиться, озолотить может, – прикинул палец к носу Два Вершка. – Но вылежаться ей надо до поры…»

Потому и согласился росстаник идти к городу Можаю, где у Алконостихи, по ее словам, жила «кума большого ума», такая же обдериха, только помоложе.

Незнати мчались по тропе, не тревожа снега. Ветви деревьев качались над ними, ветер дул в спины, подгоняя и без того спешащих путников. По сторонам они не глядели, потому и не заметили двух рыбаков, сидящих над лунками на изгибе замерзшей реки.

Рыбалка неожиданно удалась, несмотря на то что Петр решил не возвращаться на Спасское озеро – далеко, а сесть на Камаринке, у излучины, где в реку впадал Талый ручей.

Уже через час у ног рыбаков лежали, примороженные, с десяток крупных подлещиков, пяток окуней, дуром попавшийся на мормышку язь и штук тридцать ершей.

– На ушицу все сгодится, – улыбался Петр, более всего довольный даже не рыбалкой, а тем, что все обошлось и с братом, и с поселком.

Павел ловил молча, сосредоточенно, но всякий раз, когда ему удавалось вымайнать из-подо льда добычу, вскидывался и произносил со значением:

– Поймал!

Собачку, отчаянно бегущую по берегу, Петр заметил случайно – оторвал взгляд от кивка на конце короткой зимней удочки, вытер лицо, занемевшее на знобком ветру, и увидел серую шавчонку, куда-то спешащую на коротких лапах. По сугробам следом за собачкой плыла неясная тень, и Петр удивился – вроде солнце сбоку светит, а тень в другую сторону ложится.

– Гляди, брат, псина! И как тут оказалась?

Павел поглядел туда, куда указывал брат, сморщился и уверенно сказал:

– Бесы. Прочь бегут. Великую тайну несут. Чур нас всех, чур!

Приложение

Управление «Т» ФСБРФ,

гвардмейстерский отдел

Гриф: Для служебного пользования

Категория: Личные документы

Файл: 737-12.doc

Краткий глоссарий существ Темного мира

Составитель: ст. л-нт Т.П. Поливанова

Альвы — незнати Северо-Западной Европы, относятся к стихийным духам. Согласно автору «Младшей Эдды» Снорри Стурулсону, альвы делятся на светлых и темных. Светлые обитают в Альвхейме. «А темные альвы живут в земле, у них иной облик и совсем иная природа. Светлые альвы обликом своим прекраснее солнца, а темные – чернее смолы». Правит альвами чудесный кузнец Велунд. В английском графстве Беркшир есть местечко под названием Вейленд-Смити, то бишь «кузница Велунда». Если, приехав туда, оставить коня и плату за работу, а самому уйти, некоторое время спустя конь окажется подкованным. Утверждают, что подковывает лошадей сам Велунд.

Асраи — незнати, обитавшие на побережьях Европы. Мимикризанты, вели земноводный образ жизни. Людям являлись в виде обнаженных мужчин и женщин с зелеными волосами и перепончатыми пальцами рук и ног. Искусно маскировались под водную растительность, коряги и камни на дне водоемов. Ныне считаются полностью вымершими.

Балор – повелитель форморов (см. форморы). По представлениям древних кельтов, был богом смерти. Имел один глаз, взгляд которого убивал каждого осмелившегося приблизиться к нему. Смертоносную силу глаз получил после того, как в него попали пары ядовитого зелья, сваренного для отца Балора Дота. Убил Балора собственный внук Луг, бог солнечного света, родившийся от союза дочери предводителя форморов Этлинн и сына бога врачевателей Диан Кехта Киана. Произошло это во время второй битвы форморов с племенами богини Дану. Примечание: по всей видимости, в мифе о Балоре и его смерти нашли отражение реальные события, происходившие в эпоху войн между расами незнатей и людьми.

Банники – род незнатей, относящихся к мимикризантам. Показывается в виде человека с длинными волосами, голого старика, покрытого грязью и листьями от веников, собаки, кошки, белого зайца, хорька и др. Нейтрализуется вербальным воздействием: «Крещеный на полок, некрещеный с полка». Активен в ночное время. Может задушить, содрать кожу, подменить оставленного в бане ребенка. Подменыши бывают уродливыми: головастыми, пузатыми, не растут, не ходят, не говорят, живут так несколько лет, а потом умирают или превращаются в головешку, в банный веник. Банники находятся в конфликте с представителями других родов незнатей – овинниками, полуденницами и т. д.

Баньши – незнати Северной Европы, относятся к стихийным духам. Отличаются распущенными волосами, красными глазами, одеты в серые плащи. Способны к левитации. Паразитируют на некротическом излучении, предчувствуя человеческую смерть. Когда несколько баньши собираются вместе, это предвещает гибель кого-либо из великих людей. Увидеть баньши – к скорой смерти. Плач баньши обессиливает, вселяет страх.

Биоэнергетические существа, биоэнерги – то же, что и незнати.

Боггарты – незнати из мимикризантов. Туповаты, злобны, паразитируют на энергетических выбросах спящих. Имеют вид покрытых длинными волосами карликов с желтыми зубами.

Боглы – род незнатей из выродившихся демонов. Родственны гоблинам. Отличаются покладистым нравом, но безжалостно карают клятвопреступников и тех, кто обижает слабых и убогих. Ныне практически не встречаются.

Брауни – английский домовой.

Брисинги – род мелких метаморфантов. Перекидываются в крыс. Выглядят как сморщенные карлики. Отличаются коварством и алчностью. Одни из немногих незнатей, способных поглощать энергию драгоценных металлов. Примечание: активно используются в гвардинге.

Бродни – так называются незнати из стихийных духов, оказавшиеся без местопристанища и вынужденные скитаться, иногда до полного одичания.

Валькирии – род высших незнатей из расы мимикризантов. Безжалостны, отважны, злобны. Питаются энергией, возникающей в момент убийства личеней, поэтому их можно часто видеть над полями сражений. По поветриям древних обитателей Северной Европы, валькирии якобы уносят души наиболее яростных и смелых воинов в «чертог убитых» – Вальгаллу. В «Старшей Эдде» упоминаются имена наиболее сильных валькирий – Гёндуль, Гунн, Рота, Скёгуль, Сигрдрива, Сигрун, Свава, Скульд и другие. Ныне род считается вымершим.

Вервольфы – род незнатей, относящихся к расе метаморфантов. В зверином обличье представляет собой огромного черного волка. Вервольфы могучи и неистовы в битве. Примечание: с охотой идут на контакт с гвардмейстерами.

Вилины – стихийные духи, симбионты водных источников. Имеют козьи, ослиные или лошадиные ноги, скрываемые платьем, выше пояса выглядят как молодые, привлекательные женщины. Способны питаться сексуальной энергией личеней. Если избранник отвергает вилину, она в гневе может убить даже взглядом.

Вырь-патяй – божества финно-угорского народа меря, отождествляются с незнатями из расы стихийных духов.

Гвард – незнать, заключивший договор с гвардмейстером и вселившийся в прибор или механизм, созданный умом и руками личеней. Если в договоре нет специальных пунктов, следит за работой машины и питается «быстрой энергией». Часто гвардов используют в качестве наемных убийц, шпионов и диверсантов.

Гвардмейстер – личень, специалист по чаровке и перечаровке гвардов. В работе использует техномагическую машинерию. Чаровников среди гвардмейстеров практически нет, хотя известны исключения.

Гофориус Артемиус Ифранус (1634–1745) – ученый, исследователь Темного мира, автор ряда монографий. Последний раз его «Сочинения» издавались еще в XIX веке.

Грендель – незнать из расы демонов. Заговоренное от ударов железного оружия существо чудовищной силы. Очень опасен. Примечание: истреблен первым лордом-магом Адмиралтейства Великобритании.

«Демоникон» («Книга трех проклятых», «Сожженная книга») – мифический труд древних чаровников из числа личеней, посвященный классификации существ Темного мира.

Демоны – раса незнатей, наиболее сильных в биоэнергетическом плане. Многих демонов люди древности почитали богами.

Дриада (она же мавка) – стихийные духи, симбионты деревьев, растений и даже грибов. Вид дриад, гибнущих вместе с деревом, именовался гамадриадами. Ныне дриады – один из самых редко встречающихся родов стихийных духов.

Ёни – японские демоны, кровожадные слуги повелителя царства смерти Эмма-о.

Заводник — незнать, стихийный дух, обитатель лесов и перелесков Восточной Европы. В отличие от леших не управляет лесом и его обитателями, живя сам по себе. Попавшихся на глаза людей начинает «водить» – сбивать с пути, запутывать. Когда путники обнаруживают, что ходят кругами, заводник обычно исчезает, чтобы вскоре появиться вновь.

Задушники — метаморфанты, ареал расселения неизвестен. Оборачиваются змеями, часто ядовитыми. Отличаются верностью в служении и беспощадностью к врагам. Ненавидят личеней.

Заложные покойники – вид незнатей из расы стихийных духов. Способны питаться некротическим излучением личеней и животных. В древности считались ожившими людьми, умершими без погребения. В этой связи широко преследовались и вынуждены были бежать в малонаселенные области, где одичали и сейчас практически не встречаются.

Златея (золотея, золотуха) – женщина, обладающая чаровной силой и не использующая ее во вред другим людям. Этим отличается от сильвереи.

Зусан-оо – легендарный чаровник древнего мира, повелитель демонов и духов.

Каппа – незнать, демон, обладатель невероятной силы. Способен двигаться так быстро, что «время от удивления останавливается». На голове каппа имеется углубление, а в нем – заговоренная вода. Если поклониться демону, он поклонится в ответ, вода выльется, и каппа на несколько минут потеряет часть силы.

Келу-озск – на языке племени меря «дух березы», дриада, живущая в симбиозе с березой.

Клабаутерманн – незнать из стихийных духов, паразитирует на эмоциях моряков. Живет в носовой части корабля, внешне напоминает старика с длинной седой бородой. Перед кораблекрушением показывается личеням. Примечание: скорее всего Клабаутерманн – имя собственное, которое давалось различным незнатям, приспособившимся к жизни на судах. Судя по описаниям очевидцев, это были и домовые, и заложные покойники, и даже асраи.

Коблинаи – род миммкризантов, обитатели подземелий, пещер и подвалов. Предпочитают в одежде красно-желтые цвета, дружелюбны к личеням, часто живут невдалеке от их жилищ.

Кобольды – близкий к коблинаям род мимикризантов. В отличие от коблинаев злобны и безжалостны. Обитают в шахтах и штольнях, часто устраивают завалы и обрушения сводов, после чего пируют на трупах горняков.

Колдобенник – незнать, мимикризант. Вредоносное существо, стремящееся заставить человека споткнуться, упасть, повредить ноги, чтобы получить энергетический всплеск. От действий колдобенника также страдают транспорт и скот.

Кони с волчьими зубами – в преданиях многих народов сохранилась память о конях-оборотнях, плотоядных существах, на которых разъезжали демоны.

Кощ – чаровник, неформальный лидер Темного мира Москвы. Все незнати столицы живут по его «укладу», ослушников безжалостно изгоняет. Примечание: хитер, изворотлив, жесток, находится в розыске. Очень опасен.

Красная печать – совокупность артефактов и магических сил, на протяжении нескольких веков сконцентрированная вокруг первых лиц Российского государства. Сила Красной печати позволяет сдерживать давление Темного мира. Красной печати служат и личени, и чаровники, и незнати.

Личень (личениха, личени) – так незнати именуют всех людей, за исключением чаровников, обладающих магическими способностями.

Метаморфанты (они же перевертыши) – раса незнатей, оборотни, в случае опасности превращающиеся в животных.

Мимикризанты (они же прикиды) – раса незнатей, обладающих способностью маскироваться под животных, камни, растения и предметы.

Мощеники – стихийные духи, родственны заложным покойникам.

Недреманные очи – техномагический прибор, позволяющий отслеживать биоэнергетическую активность. Используется для обнаружения незнатей. Основой прибора служат черепа животных и людей.

Незнати – обитатели Темного мира, представители четырех рас, древнейшее разумное население Земли.

Ныева падь – обиталище Ныя и его слуг.

Ный – пожалуй, самый беспощадный и жестокосердный демон, повелитель нижних ярусов Темного мира, владыка смерти. Один из немногих почитаемых всеми незнатями существ. По непроверенным данным, выглядит как великан, восседающий на черном троне из полированного базальта. Главу Ныя венчает свинцовая корона, в руках он держит лавовый меч. Относится к категории очень опасных незнатей. Примечание: в конце тридцатых годов в СССР предпринимались попытки уничтожить Ныя, но экспедиция Красной печати закончилась трагически.

Обдерихи – незнать расы мимикризантов. Выглядят как лохматые, страшные старухи, иногда голые; показываются также под личиной ящериц. Считаются женской разновидностью банников. Существует легенда, что обдериха может принимать образ знакомой и зовет с собой париться на полок, где может запарить до смерти. Могут служить более сильным незнатям – демонам, стихиям, оборотням. Главная особенность обдерих – особый взгляд, проникающий глубоко в суть окружающего мира, и непревзойденное чутье. Родственны шишигам и кикиморам.

Овинник – незнать из стихийных духов, обитатель овинов, амбаров и прочих хозяйственных построек. Безобиден, но тяжелого нрава, легко впадает в гнев и способен на убийство.

Отпоры (ничегошний отпор) – ключи от жилищ личеней, носящие энергетический отпечаток владельца. Отпоры являются большой ценностью и ходовой валютой Темного мира. Ничегошним отпором называется утерянный ключ, не имеющий никакой цены.

Полуверок – личень, с помощью чар превращенный (сниженный) в незнатя. Не обладает никакими магическими способностями. Без надлежащей помощи быстро дичает и развоплощается. Расчарованный личень обычно ничего не помнит о своей жизни в образе полуверка, а то и вовсе теряет память.

Полуденницы – незнати расы стихийных духов. Имеют вид зрелой женщины в длинном белом платье с распущенными волосами. Живут в полях, степях, пустынях. Оказавшегося без спутников человека полуденница лишает сознания и питается его энергетикой.

Псы ку ши – в мифологии древних шотландцев чудовищные собаки с хвостами, заплетенными в косички, желтыми глазами и медвежьими лапами. Ку ши убивали мужчин и похищали женщин личеней.

Росстаник – незнать, стихийный дух, обитающий на перекрестках дорог. Способен заморочить человека, сбить с пути, наслать болезни, попортить скот. Чтобы избежать злого нрава росстаника, нужно как можно скорее проезжать или проходить перекрестки, никогда не останавливаясь на них. Примечание: один из немногих родов незнатей, использующих геопатогенную энергию.

Сидхе — общее название для незнатей, обитавших в холмистых равнинах Северо-Западной Европы. Древние кельты обожествляли сидхе, поклоняясь им и совершая жертвоприношения. Ныне термин является архаизмом.

Сильверея – женщина, обладающая чаровной силой и способная использовать ее во вред другим людям. Этим отличается от златеи.

Стихийные духи – самая многочисленная раса незнатей. Имеют возможность питаться тонкой энергетикой всех четырех стихий нашего мира. Большинство гвардов – выходцы из стихийных духов.

Темный мир – общность биоэнергетических существ, среда их обитания и деятельности. В древнерусских источниках можно встретить термин «Навь» в противопоставлении «Прави» – миру горнему и «Яви» – миру тварному, т. е. нашему, человеческому миру. Однако не следует считать, что Темный мир дистанцирован от нас. Каждый человек ежедневно входит в Темный мир и выходит из него, что же касается последствий, их нужно рассматривать в каждом конкретном случае отдельно.

Тервинги – стихийные духи европейских лесов, с середины прошлого тысячелетия считаются утратившими силу. По большей части вымерли, некоторым удалось стать гвардами, остальные одичали.

Торопень – незнать-метаморфант, кабан-оборотень. Злобное, агрессивное и безжалостное существо.

Тролли – самые крупные и сильные незнати из расы мимикризантов. Были выведены в эпоху войн с личенями как ударная сила. Свирепы, впадают в боевое безумие. К XIX веку уничтожены как вид.

Уриски – метаморфанты, перекидываются в коз. С точки зрения личеней, самые уродливые существа Темного мира. Гофориус предполагал, что образ колзоподобного дьявола сложился в Европе именно под влиянием внешнего вида урисков.

Фейери – кельты и германцы древности именовали так всех обитателей Темного мира.

Форморы – род демонов, повелители зверей и растений. Наделенные созидательной силой, форморы изначально не были агрессивными. Со временем в мифологии личеней трансформировались в ужасную свиту владыки мертвых Балора. Примечание: на примере форморов можно проследить, как по мере развития противостояния между человечеством и Темным миром менялась репутация даже комплиментарно настроенных к людям незнатей.

Цверги – стихийные духи, один из древнейших родов этой расы. «Старшая Эдда» называет их червями, жившими в теле великана Имира, из плоти которого был сотворен мир. Отличаются светобоязнью, при развоплощении превращаются в камень. Наиболее искусные из всех незнатей в работе с веществами и предметами. Обитают в нижних ярусах Темного мира.

Чаровная сила – способность людей управлять энергетикой Темного мира. Чаровник или чаровница не считаются личенями.

Черный ведьмак – легендарный чаровник, обитавший в Карпатах и подчинивший себе всех окрестных незнатей. Погиб во время Второй мировой войны.

Шипуляки – у финно-угорских народов общее название для всех мелких стихийных духов, как правило, слабых и одичавших.

Эйнхерии – мимикризанты, отождествляемые личенями с душами павших воинов. В «Младшей Эдде» сказано: «Всякий день, лишь встанут, облекаются они в доспехи и, выйдя из палат, бьются и поражают друг друга насмерть… А как подходит время к завтраку, они едут обратно в Вальхаллу и садятся пировать».

Эмма-о – могучий демон, владыка называемого посмертным обиталищем душ яруса Темного мира Дзигоку. Свиту Эмма-о составляют демоны ёни, крылатые собаки газаку, стражники с лошадиными головами и тысячи бестелесных духов. Согласно японской мифологии, Дзигоку разделен на восемь огненных и восемь ледяных адов. У входа течет река с тремя бродами. Первый предназначался для совершивших малые грехи, второй – для преступников, не совершивших убийства, а тем, кто отнял жизнь у человека, предстояло преодолеть поток, кишащий чудовищами. На другом берегу их поджидает крылатый демон, покрытый шерстью. Он обнажает покойных, и в таком виде они предстают перед Эмма-о.

Примечания

1

См. приложение

2

ЕКЛМН – еда – кружка – ложка – миска – нож (спелеологический сленг).

3

Хелависа – творческий псевдоним Натальи О’Шей, лидера культовой фолькгруппы «Мельница».

4

Аристарх – неполный человеческий скелет, находящийся в подмосковных Сьянских пещерах, «подземный страж» (спелеологический фольклор).

5

Самоспас – набор предметов, необходимых для выживания в пещере в случае нештатной ситуации. Обычно содержит кусок фольгированного полиэтилена («космическое» одеяло), шоколад, бутылку воды, свечи, зажигалку и т. д.

6

«С нами Бог» (нем.).

7

ГБР – группа быстрого реагирования.

8

«Белый лебедь» – неофициальное название колонии особого режима в городе Соликамске. Отличается одними из самых жестких условий содержания среди всех исправительных учреждений России. Помимо прочих в «Белом лебеде» отбывают наказание осужденные на пожизненное заключение.

9

«Der Grobe Krieg» – Большая война (нем.).

10

http://svolkov.livejournal.com/110683.html.

11

ОПГ – организованная преступная группировка.

12

БУР – барак усиленного режима.

13

Ямадо Тамасии – обычно переводится как Великая Японская империя.

14

Дот-миллионник – миллионниками называли долговременные огневые точки финской линии Маннергейма, на строительство которых пошло не менее миллиона кубометров бетона.

15

Валдайское оледенение – покровное позднеплейстоценовое оледенение Восточно-Европейской равнины, закончилось 11 тысяч лет назад.

16

«Гранд-Арми» – Великая армия (la Grande Armеe (фр.)), так в Европе называли соединенные войска завоеванных Наполеоном государств, участвовавшие в походе на Россию.

17

Инвалидами в то время именовались солдаты, отслужившие положенный срок в строевых частях, но остающиеся на государственной службе, в основном в тыловых гарнизонах.

18

Ава Гарднер – американская киноактриса, исполнительница главной роли в фильме «Обнаженная маха».

19

«Rasch», «Manuskriptensammlung» и «beseitigen» – «немедленно», «хранилище рукописей» и «уничтожить» (нем.).

20

Группа «НИИ косметики», песня «Оборотень-лис», альбом «История болезни», 1986 год.

21

ООН – отряд особого назначения.

22

Gluck zu – желаю удачи (нем.).

Content

Сергей Волков
Стража последнего рубежа

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Эпилог

Приложение

Примечания